Book: Девочка, которая пила лунный свет



Девочка, которая пила лунный свет

Келли Барнхилл

Девочка, которая пила лунный свет

Теду, с любовью

The Girl Who Drank the Moon Kelly Barnhill

Algonquin Young Reader, New York, 2016

Copyright © Kelly Barnhill, 2016

© 2018, «Карьера Пресс», перевод и издание на русском языке All right reserved

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Глава 1, в которой звучит сказка

Да.

В лесу живет ведьма. Она там с незапамятных времен живет.

Перестань вертеться! Звезды всемогущие, что за ребенок! И вертится, и вертится!

Нет, детка, сама я ведьму никогда не видела. И никто не видел. Никто и никогда. Уж мы постарались, чтоб она к нам не являлась.

Страшно подумать, чего нам это стоит.

Ну что ты спрашиваешь? Сама ведь все знаешь. Не хочу говорить.

Ох, милая, не знаю. Никто не знает, зачем ей дети. И почему она всегда хочет самого младшего из всех. Кто ж ее спросит-то? Ее и не видел никто. Уж мы об этом позаботились.

Как это — «а если ведьмы вовсе нет»? Ну что ты такое говоришь! Ты посмотри, какой вокруг лес! Сколько в нем всего опасного! Ядовитый туман, и ямы под землей, и кипящие источники, и погибель на каждом шагу. Думаешь, это само так вышло? Как бы не так! Это все ведьма устроила, и, если мы не сделаем то, что она велит, знаешь, что с нами будет?

Что, в самом деле хочешь знать?

Нет. Не скажу.

Ну тише, тише, милая, не плачь. Не бойся, за тобой старейшины не придут. Ты ведь уже большая девочка.

У нас в семье?

Да, детка. Но очень давно. Ты тогда еще не родилась. Он был такой славный мальчик.

А теперь доедай и берись за дела. Завтра рано вставать. День Жертвы ждать не станет. Все должны прийти и сказать спасибо ребенку, который еще на год избавит нас от ведьмы.

Ты про своего брата? Да как же я могла его не отдать? Ведь ведьма бы нас всех убила, и что тогда? Тут уж или одного отдать, или всех. Так устроен мир. И ничего ты с этим не поделаешь, даже если очень захочешь.

Ну все, хватит. Иди займись делом. Глупая девчонка.

Глава 2, в которой одна несчастная женщина сходит с ума

Этим утром Герланд, глава Совета старейшин, одевался особенно тщательно. В конце концов, День Жертвы бывает лишь раз в году, и Герланду хотелось выглядеть солидно и внушительно. Скоро скорбная процессия отправится в дом, на который пало проклятие, а затем в печали покинет проклятый кров. Герланд и другим старейшинам велел приодеться. Пусть чернь надолго запомнит это зрелище.

Герланд аккуратно подрумянил обвисшие щеки и жирно подвел сурьмой глаза. Внимательно осмотрел в зеркале зубы – не застряли ли между ними кусочки пищи, не прилипло ли что. Герланд очень любил свое зеркало. Единственное зеркало на весь Протекторат. А что может быть приятнее, чем владеть вещью, какой больше ни у кого нет? Герланд был избранным, не таким, как все, и это ему очень нравилось.

Он был главой Совета старейшин и владел множеством вещей, о каких в Протекторате никто и мечтать не мог. Что ж, его положение несло с собой немало выгод.

Протекторат – который одни называли Камышовым королевством, а другие городом Печалей, – ютился на клочке земли между полным опасностей лесом с одной стороны и бескрайней Топью – с другой. Жители Протектората по большей части кормились с Топи. Учись хорошо, болотником будешь, твердили матери своим детям. Богатства, правда, не наживешь, но все лучше, чем ничего. По весне Топь прорастала побегами циринника, летом покрывалась цветами циринника, а осенью в ней созревали клубни циринника, и это не считая изобилия целебных и почти волшебных растений, которые можно было собирать, и готовить из них снадобья, и лечить этими снадобьями людей, и продавать настои торговцам с другого края леса, а торговцы эти увозили дары Топи далеко-далеко, в самые Вольные города. Но лес таил в себе множество опасностей, и пересечь его можно было лишь по Дороге.

А Дорога принадлежала старейшинам.

Правильнее было бы сказать, что Дорога принадлежала Герланду, главе Совета, а остальные старейшины имели в ней свою долю. Топь тоже принадлежала старейшинам. И фруктовые сады. И дома. И рыночные площади. И даже палисадники перед домами.

Вот почему семьи хозяев Протектората носили туфли, искусно сплетенные из тростника. Вот почему в голодное время их дети ели густой вкусный суп из даров Топи, а родители говорили им, что Топь сделает их сильными и здоровыми.

Вот почему старейшины, их жены и дети ели мясо, масло, пили пиво и были высокими, сильными, полнокровными.

В дверь постучали.

– Войдите, – буркнул Герланд, глава Совета старейшин, укладывая плащ красивыми складками.

Вошел Антейн. Его племянник. Он числился старейшиной-учеником, но лишь потому, что Герланд однажды поддался слабости и взял этого несуразного мальчишку под свое крыло, уступив требованиям его еще более несуразной матери. Впрочем, бранить мальчика было бы несправедливо. Он был неплохим парнем неполных тринадцати лет, старательно работал и быстро схватывал новое. Он ловко управлялся с цифрами, имел золотые руки и мог во мгновение ока соорудить удобную скамью для усталого старейшины. Против своей воли Герланд даже привязался к мальчику, почти полюбил его.

Но.

Антейн вечно что-то придумывал. Болтал о каких-то странных вещах. И все время задавал вопросы. Герланд насупился. Антейн был… как бы это выразиться… чересчур шустрым. Если он не исправится, с ним придется что-то делать. С кровью или нет, это уж как получится. Мысли об этом камнем лежали на сердце у Герланда.

– ДЯДЯ ГЕРЛАНД! – закричал Антейн. Неудержимый энтузиазм хлестал из мальчишки с такой силой, что Герланд едва не захлебнулся.

– Возьми себя в руки! – строго велел старейшина. – Сегодня у нас печальный день!

Мальчик вроде бы успокоился и опустил голову. Лицо у него было живое, взгляд по-собачьи преданный. Герланду даже захотелось потрепать племянника по голове.

– Меня послали, – сказал Антейн так тихо, как только мог, – сообщить, что остальные старейшины уже готовы. Чернь ждет на улицах. Все до единого.

– Все? Никто не прячется по домам?

– Кто ж осмелится – после того, что было в прошлом году, – пожал плечами Антейн.

– Жаль.

Герланд еще раз поглядел в зеркало, подправил краску на щеках. Он любил преподать урок жителям Протектората. Просто чтобы они не забывали, кто они такие. Он потеребил дряблую кожу на подбородке и нахмурился.

– Что ж, племянник, – сказал он, изящно взмахнув плащом (он отрабатывал этот взмах больше десяти лет и наконец достиг совершенства), – идем. Ребенок сам себя в жертву не принесет.

И он величаво выплыл из дверей. Следом за ним, спотыкаясь, шел Антейн.

* * *

ОБЫЧНО ДЕНЬ ЖЕРТВЫ проходил со всей подобающей случаю торжественностью и серьезностью. Ребенка покорно отдавали старейшинам. Несчастная семья горевала молча, покуда на кухню сносили горшки с жарким и прочей пищей, призванной подкрепить силы, а соседи приходили утешить родителей в их утрате и заключить их в свои объятия.

Таковы были правила, и обычно их соблюдали.

Но в тот день все было иначе.

Герланд, глава Совета старейшин, неодобрительно поджал губы. Крики матери стали слышны еще прежде, чем процессия повернула на улицу, где жила семья. Горожане смущенно переминались с ноги на ногу.

В доме семьи, которая должна была лишиться ребенка, членам Совета старейшин предстало поразительное зрелище. У дверей их встретил мужчина с расцарапанным лицом, разбитой в кровь губой и проплешинами на месте вырванных тут и там волос. Он силился улыбнуться, однако то и дело ощупывал языком место, где еще недавно был зуб. Закусив губу, мужчина поклонился.

– Прошу прощения, почтенные господа, – сказал мужчина – видимо, отец ребенка. – Не знаю, что на нее нашло. Она словно обезумела.

Старейшины вошли в дом. Сверху, со стропил раздался яростный крик женщины. Ее блестящие черные волосы были вздыблены, словно клубок длинных извивающихся змей. Она шипела и плевалась, как загнанное в угол животное. Одной рукой и одной ногой она цеплялась за опоры крыши, а другой рукой крепко прижимала к груди ребенка.

– УБИРАЙТЕСЬ! – завопила она. – Я вам ее не отдам! Я плюю вам в лицо, я проклинаю ваши имена! Убирайтесь из моего дома, не то я выцарапаю вам глаза и брошу их воронам!

Старейшины уставились на нее разинув рты. Они не могли поверить своим глазам. Они много раз приходили за детьми, и родители никогда не сопротивлялись. Это было не принято, и все тут.

(Антейн, единственный из всех, заплакал, стараясь, чтобы взрослые этого не заметили.)

Герланд быстро сориентировался и нацепил на грубоватое лицо маску сочувствия. Протянул руки ладонями вверх, чтобы показать, что пришел с миром. Сохраняя на лице улыбку, он скрипнул зубами. Он терпеть не мог эти игры в доброту.

– Бедная моя запутавшаяся девочка, – сказал он самым заботливым голосом, какой только мог изобразить. – Это ведь не мы забираем твое дитя. Это ведьма его забирает. А мы лишь повинуемся ее приказу.

Мать издала утробное рычание. В этот миг она походила на разъяренную медведицу.

Герланд положил руку на плечо растерянному мужу и сочувственно пожал его.

– Что ж, малый, боюсь, ты прав: жена твоя и впрямь обезумела, – произнес он, стараясь скрыть овладевшую им злость под маской озабоченности. – Такое редко, но все же случается. Мы должны проявить сострадание. Не вини бедную женщину; ей нужна помощь.

– ЛЖЕЦ! – выплюнула женщина. Ребенок заплакал; женщина залезла по стропилам еще выше, прижалась спиной к скату крыши, устроилась так, что ее было не достать, и дала ребенку грудь. Ребенок тотчас успокоился.

– Если вы заберете мою дочь, – сказала женщина низким страшным голосом, – я ее все равно найду. Найду и заберу обратно. Только попробуйте – увидите.

– Неужели ты собираешься биться с ведьмой? – рассмеялся Герланд. – В одиночку? Ах, бедная заблудшая душа.

Голос его истекал медом, однако лицо понемногу наливалось огнем.

– Горе совсем лишило тебя разума. Твой бедный рассудок не выдержал потрясения. Но ничего. Мы исцелим тебя, мы сделаем все возможное. Стража!

Он щелкнул пальцами, и в комнату ворвались вооруженные стражницы, особый отряд, посланный, как всегда, Звездными сестрами. За спиной у каждой стражницы висел лук и колчан, на поясе покоился короткий острый меч. По спине сбегала длинная коса, знак того, что ее владелица долгие годы провела на вершине Башни, предаваясь созерцанию и упражняясь в боевых искусствах. Лица стражниц были неподвижны, как камень, и старейшины, при всей их власти, отступили назад. Сестры были силой, и сила эта пугала. Шутить с ними не осмеливался никто.

– Заберите у этой безумицы дитя, а саму несчастную отведите в Башню, – приказал Герланд. Он вперил взгляд в женщину под крышей; та разом побледнела. – Звездные сестры умеют обращаться с душевнобольными, моя милая. Я уверен, это почти не больно.

Стражницы сработали чисто, быстро и без лишних сантиментов. У матери не было ни единого шанса. Через несколько мгновений она была скручена, связана и уведена прочь. Ее крики эхом отдавались на улицах притихшего города, а потом разом замолкли, когда за ней захлопнулись высокие деревянные двери Башни.

Ребенок – это была девочка, – в тот же миг переданный главе Совета старейшин, коротко всхлипнул, а потом внимательно уставился на маячившее над ним обвисшее лицо, сплошь в складках и морщинах. Девочка смотрела очень серьезно – спокойно, испытующе, в упор, – и Герланд никак не мог отвести от нее взгляд. У нее были черные волосы и черные глаза. Гладкая кожа ребенка светилась как янтарь. На лбу, точно посередине, у девочки была родинка, формой напоминавшая полумесяц. Такая же родинка была и у ее матери. Поговаривали, что люди с такой отметиной не простые. Герланд не одобрял россказни такого рода и уж точно не любил, когда жители Протектората вбивали себе в голову, что они лучше, чем есть на самом деле. Он еще сильнее нахмурился, наклонился к ребенку и сурово на него взглянул. Девочка показала ему язык.

«Отвратительный ребенок», – подумал Герланд.

– Господа, – сказал он со всей доступной ему торжественностью, – час настал.

И в этот самый миг ребенок, как нарочно, обмочил Герланда, оставив на самом видном месте его плаща большое мокрое пятно. Старейшина сделал вид, что ничего не заметил, но в душе кипел.

Девчонка сделала это нарочно. Да-да, нарочно! Он не сомневался. Мерзкое дитя!

Печальная процессия, как всегда, текла скорбно, сдержанно и невыносимо медленно. Герланд чувствовал, что терпение вот-вот его оставит. Однако, когда ворота Протектората закрылись за спинами идущих, а горожане вместе с притихшими выводками детей разошлись по своим ветхим домишкам, старейшины ускорили шаг.

– Почему мы бежим, дядя? – спросил Антейн.

– Помолчи, – шикнул Герланд. – Не отставай!

В лесу вне Дороги страшно было всем. Даже старейшинам. Даже Герланду. Конечно, у самых стен Протектората было более-менее безопасно… в теории. Но любой мог поведать историю о том, как один его знакомец как-то раз ушел слишком далеко и не вернулся. Потому что земля провалилась у него под ногами. Или он угодил в кипящий грязевой котел и разом лишился почти всей кожи. Или забрел в низину с дурным воздухом и не смог выбраться. Уж чего-чего, а опасностей в лесу хватало.

Петляющая тропинка привела старейшин к небольшой поляне в окружении пяти старых-престарых деревьев, прозванных Ведьмиными служанками. Пяти… или шести? «Кажется, их все-таки было пять», – подумал Герланд, вперил взгляд в деревья, пересчитал еще раз и покачал головой. Деревьев было шесть. А, ладно. В лесу и не такое привидится. Эти деревья стары как мир – что с ними сделается?

Поляна между деревьев поросла мягким мхом. Стараясь не смотреть на девочку, старейшины положили ее на мох. Потом повернулись к ней спиной и бросились прочь, но тут подал голос самый юный из них.

– Мы что же, вот так ее и оставим? – спросил Антейн. – Это и есть жертва?

– Да, племянник, – сказал Герланд. – Именно так.

Невероятная усталость вдруг легла ему на плечи, словно ярмо, возлагаемое на вола. Он пошатнулся.

Антейн пощипывал шею – дурная привычка, с которой он все никак не мог совладать.

– А разве не надо подождать, пока явится ведьма?

Старейшины остановились. Повисло неловкое молчание.

– Повтори-ка, – велел старейшина Распин, самый старый из всех.

– Ну, понимаете… – Голос Антейна становился все тише. – Ведь надо же дождаться. А вдруг дикие звери придут раньше и утащат ребенка? Что тогда будет?

Старейшины сжали губы и как по команде повернулись к своему предводителю.

– Видишь ли, племянник, – сказал тот, поскорей уводя Антейна, – по счастью, ничего подобного до сих пор не случалось.

– Но… – И Антейн ущипнул себя за шею так сильно, что осталось красное пятно.

– Никаких «но», – отрезал Герланд и твердой рукой подтолкнул мальчика в спину, на исхоженную тропку.

Старейшины потянулись за ними и один за другим оставили поляну с покинутым ребенком.

Все они – все, кроме Антейна, – знали, что не стоит беспокоиться, как бы ребенок не достался зверям. Потому что именно зверям он и достанется.

Они оставили девочку на поляне и ушли, зная, что никакой ведьмы не существует. И никогда не существовало. Был только полный опасностей лес, и единственная Дорога, и жизнь в роскоши, которую вели старейшины и которой так легко было лишиться. Ведьма – точнее, вера в ее существование, – была пугалом для забитых, вечно покорных, порой недовольных горожан, взгляд которых был неизменно затуманен дымкой печали, а чувства и разум притуплены горем. Такие люди не осмеливались оспаривать безраздельную власть старейшин. И это было чрезвычайно удобно. Приходилось, правда, исполнять кое-какие неприятные обязанности, но тут уж ничего не поделаешь.

Спеша назад, они слышали, как ребенок плакал, но вскоре плач остался позади и на смену ему пришли вздохи болота, птичьи песни и поскрипывание деревьев в лесу. Старейшины знали твердо: девочка не доживет до следующего утра. Больше они о ней никогда не услышат, не увидят ее и не вспомнят о ней.

Они думали, что она никогда не вернется в их жизнь. И разумеется, ошибались.



Глава 3, в которой ведьма случайно дарит девочке волшебную силу

В самом сердце леса притаилось небольшое болото.

Оно пузырилось, источало серный запах, испускало зловредные миазмы. Подогревал его беспокойно спящий под землей вулкан, а покрыто оно было слоем слизи, которая меняла цвет от ядовито-зеленого и голубого до кроваво-красного, смотря по времени года. В тот день – незадолго до дня, который в Протекторате называли Днем Жертвы, а в остальных городах – Днем Звездного ребенка, – зеленая слизь успела лишь слегка подернуться голубым.

На краю болота, в зарослях рогоза, покачивавшего длинными коричневыми головками, стояла очень старая женщина, опиравшаяся на узловатую палку. Старуха была невысокой, плотно сбитой, но с брюшком. Курчавые седые волосы были убраны в толстый узел на затылке, и между прядей тут и там прорастали листья и цветы. Вид она имела сердитый, но в старых глазах светилась сила, а в углах широкого губастого рта притаилась улыбка. Под определенным углом ее можно было принять за большую добродушную жабу.

Старуху звали Сян. Она была ведьмой.

– Спрятаться от меня решил, чучело ты эдакое? – кричала она в сторону болота. – Даже не думай! Я знаю, где ты засел! Сию секунду вылезай и извинись! – Тут она постаралась нахмуриться и изобразила нечто напоминающее грозный взгляд. – А не вылезешь – я сама тебя вытащу.

На самом деле она не имела настоящей власти над болотным кошмаром – он был по-настоящему древним, – однако ей по силам было сделать так, чтобы болото исторгло его вон, как кашель исторгает засевшую в горле слизь. Для этого ведьме достаточно было махнуть левой рукой и согнуть правое колено.

Она снова попыталась принять грозный вид.

– Долго мне ждать?! – закричала она.

Болотная жижа забурлила, пошла рябью, и над зеленовато-голубой поверхностью показалась голова болотного кошмара. Он моргнул одним круглым глазом, потом другим, а после возвел оба глаза к небу.

– А ну, хватит мне рожи строить, молодой человек! – фыркнула ведьма.

– Ведьма, – негромко произнес кошмар, все еще наполовину погруженный в болото, – я старше тебя на много сот лет.

В широкой пасти лопнул зеленый пузырь с водорослями. «На самом деле на много тысяч, – подумал кошмар. – А впрочем, какая разница?»

– Мне не нравится твой тон, – заявила Сян, сжав морщинистые губы в тугой узелок.

Кошмар прочистил горло.

– Дорогая моя госпожа, великий Поэт некогда сказал: «За эти глупости не дам я и крысиного…»

– ГЛЕРК! – возмущенно вскричала ведьма. – Следи за своим языком!

– Прошу прощения, – сухо ответил Глерк, давая понять, что виноватым себя совершенно не чувствует. Подняв из воды обе пары рук, по семь пальцев на каждой руке, он оперся на покрытый скользкой грязью берег и со стоном выволок свое тело на траву. «Раньше было легче», – подумал кошмар, хотя и под страхом смерти не смог бы вспомнить это «раньше».

– Бедный Фириан уже все глаза выплакал, летает вон над трясиной, – сварливо сообщила Сян. Глерк издал тяжелый вздох. Сян ударила посохом о землю, и от места удара, к удивлению обоих собеседников, брызнул рой искр. Сян сердито посмотрела на болотного кошмара. – А ты просто вредничаешь. – Она покачала головой. – Он же еще маленький.

– Дорогая моя Сян, – начал Глерк; в груди у него что-то похрипывало, и оставалось только надеяться, что голос его будет звучать солидно и внушительно, а не так, словно его обладатель подцепил простуду. – Он тоже старше тебя. Давно пора…

– Ой, да ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. В конце концов, я же дала обещание его матери.

– И вот уже пятьсот лет, плюс-минус десяток-другой, этот дракончик пребывает в плену иллюзий – которые, между прочим, подпитываешь и поддерживаешь ты, моя дорогая. И что ему с того пользы? Он так и не стал Большущим-Пребольшущим Драконом. И, насколько я понимаю, вряд ли когда-нибудь станет. А что, спрашивается, плохого в том, чтобы оставаться славным маленьким дракончиком? Размер, знаешь ли, не такая уж важная штука. Фириан происходит из древнего и уважаемого рода, к которому принадлежали некоторые из величайших мыслителей Семи веков. Ему и без того есть чем гордиться.

– Его мать высказалась совершенно ясно, – начала Сян, но кошмар ее перебил:

– Так или иначе, ему давно пора познакомиться со своим наследием и занять свое место в мире. Я и без того дольше, чем следовало бы, играл в эти игры. Но теперь… – Глерк оперся на четыре руки, выпростал заднюю часть тела и уложил тяжелый хвост вокруг себя так, что теперь тот походил на исполинскую блестящую ракушку. На скрещенные ноги кошмара опустилось его обвисшее брюхо. – Не понимаю я, что происходит, дорогая моя. Что-то пошло не так.

На лицо его набежала тень, но Сян решительно мотнула головой.

– Не начинай, – отрезала она.

– Как сказал Поэт, «земля изменчива вовеки…».

– Да ну его, твоего поэта. Иди и извинись. Прямо сейчас. Он тебя ждет. – Сян посмотрела на небо. – Мне давно пора лететь, дорогуша. Я и так уже опоздала. Ну, пожалуйста. Я на тебя надеюсь.

Ведьма положила ладонь на широченную щеку кошмара, а Глерк тяжело потянулся ей навстречу. Он умел ходить по-человечески, однако предпочитал передвигаться на шестереньках, или на семереньках, когда помогал себе хвостом, или на пятереньках, если свободная рука нужна была ему для того, чтобы сорвать и поднести к лицу какой-нибудь особенно душистый цветок, или подобрать камень, или сыграть нечто невыразимое на флейте, которую он сам же и вырезал. Массивный лоб Глерка коснулся узкого лба Сян.

– Будь осторожна, – рокочущим голосом попросил кошмар. – В последнее время мне снятся тревожные сны. Я волнуюсь за тебя, когда ты уходишь.

Сян подняла брови, и Глерк с негромким ворчанием отодвинулся.

– Ладно, ладно, – сказал он. – Почитаю я твоему ненаглядному Фириану, так уж и быть. «Путь к истине открыт лишь тем, в чьем сердце есть мечты», говорит нам Поэт.

– Вот и умничка! – сказала Сян, прищелкнула языком и послала кошмару воздушный поцелуй. Потом оттолкнулась посохом, двинулась вперед и вверх и исчезла в зарослях.

Во что бы там ни верили в Протекторате, лес вовсе не был ни проклят, ни заколдован, но действительно чрезвычайно опасен. Под лесом залегал огромный пологий вулкан с дурным характером. Он ворочался во сне и подогревал гейзеры, заставляя их выстреливать на поверхность сквозь малейшие дыры, которые росли и росли до тех пор, когда в них уже невозможно было различить дно. Он заставлял воду в ручьях кипеть, грязь – спекаться в корку, водопады – рушиться в бездонные ямы и возникать вновь в нескольких милях от изначального места. Плюющиеся дыры в земле исторгали мерзкий запах, или пепел, или вроде бы вовсе ничего не исторгали, но так казалось лишь до тех пор, покуда у отравленного дурным воздухом человека не начинали синеть ногти и губы, а мир вокруг пускался в пляс.

Простой человек мог без опаски пересечь лес только по Дороге, которая пролегала по выглаженной временем каменистой гряде. Дорога всегда оставалась на одном месте и ни разу даже не шелохнулась. К сожалению, Дорога принадлежала шайке наглых головорезов из Протектората, которые тщательно стерегли свое достояние. Сян никогда не ходила по Дороге. Она терпеть не могла наглецов. И головорезов тоже. К тому же за пользование Дорогой они драли три шкуры. Хотя, может быть, тут что-то успело измениться – Сян давно не проверяла. В последний раз она видела Дорогу много веков назад, после чего, используя магию, обширные познания и здравый смысл, проложила собственный путь через лес.

Пройти по ее тропам было нелегко, однако без этого не обойтись. Ведь там, за стенами Протектората, ее ждал ребенок. Ребенок, чья жизнь зависела от того, придет ли Сян ему на помощь. Опаздывать было нельзя.

Сколько Сян себя помнила, каждый год примерно в один и тот же день какая-нибудь мать из Протектората оставляла в лесу ребенка – скорее всего, рассчитывая, что он умрет. Сян понятия не имела зачем. Она не хотела никого судить. Она просто не могла бросить младенца на верную смерть. Поэтому ведьма каждый год отправлялась к кольцу платанов, брала оставленного там ребенка на руки и уносила на другой край леса, в Вольные города, где кончалась Дорога. В Вольных городах жили хорошие люди. Они любили детей.

За поворотом тропы стали видны стены Протектората. Быстрый шаг Сян сменился тяжелой поступью. Очень уж мрачным местом был этот самый Протекторат – дурной воздух, дурная вода, тучей нависающая над крышами печаль. Сян нутром почуяла, как на плечи ей камнем ложится чужое горе.

– Надо забрать ребенка и убираться, – напомнила себе Сян, как напоминала каждый раз.

Сян давно уже стала запасаться всем необходимым заранее – одеяльце из мягчайшей овечьей шерсти, чтобы ребенок не замерз, стопка тряпок, чтобы малыш оставался сухим, бутылочка-другая козьего молока, чтоб наполнить пустой животик. Когда же молоко кончалось (а оно почти всегда кончалось – дорога была далека, а молоко штука тяжелая), Сян делала то, что сделала бы на ее месте любая здравомыслящая ведьма: когда становилось темно и на небе проступали звезды, она протягивала руку, пальцами собирала звездный свет, будто шелковую паутинку, и клала его в ротик ребенка. Всякой ведьме известно, что звездный свет – самая подходящая пища для растущего организма. Конечно, для сбора потребуется определенная ловкость и даже талант (проще говоря, магия), зато дети едят звездный свет с удовольствием, становятся пухленькие, сытые и прямо светятся.

Очень скоро ежегодное появление ведьмы стало в Вольных городах чем-то вроде праздника. Она приносила детей, кожа и глаза которых светились звездным светом, и детей этих считали благословенными. Сян тщательно подбирала каждому ребенку семью, стараясь, чтобы характер, наклонности и чувство юмора приемных родителей были под стать маленькой жизни, которую она с такой заботой и любовью пронесла сквозь лес. Звездные дети, как их называли, всегда были веселы и вырастали сначала в славных подростков, а потом в великодушных взрослых. Жили они долго и умирали в достатке.

Когда Сян пришла, на поляне было пусто, но день еще только начинался. А Сян устала. Она подошла к кругу узловатых деревьев и прижалась к одному из них, втягивая крючковатым носом горьковатый запах коры.

– Вздремну-ка я, пожалуй, – произнесла она вслух. Она и впрямь устала. Путь ее был долгим и нелегким, а ведь ей предстояло пройти еще больше. И этот путь будет тяжелее. Уж лучше отдохнуть, покуда можно. И ведьма Сян поступила так, как поступала всякий раз, когда ей хотелось побыть в тишине и покое вдали от дома: превратилась в дерево, узловатое дерево в листве и лишайниках, дерево с глубоко потрескавшейся корой, с виду и на ощупь неотличимое от древних платанов, что стерегли поляну. И, приняв образ дерева, она уснула.

Она не слышала, как пришли старейшины.

Она не слышала, как спорил Антейн, как онемели от ужаса старейшины, как сердито отчитывал племянника Герланд.

Она даже не слышала, как ребенок начал гулить. Потом похныкивать. Потом плакать.

Но стоило ребенку открыть рот и издать настоящий оглушительный крик, как Сян разом проснулась.

– Ах, звезды небесные! – сказала она лиственным, древесинным, узловатым голосом дерева, которым все еще оставалась. – А я-то тебя и не заметила!

Говорящее дерево не произвело на ребенка никакого впечатления. Девочка сучила ножками, махала ручками, кричала и плакала. Лицо у нее было красное и сердитое, а крошечные ладошки сжались в кулачки. Родинка на лбу опасно потемнела.

– Ну погоди, погоди минутку, милая. Тетушка Сян постарается побыстрее.

И она постаралась. Превращение – дело сложное, даже для такой опытной ведьмы, какой была Сян. Ветви одна за другой втянулись в ее спину, трещины на коре мало-помалу сменились морщинами.

Опираясь на посох, Сян покрутила плечами, чтобы размять шею, – сначала в одну сторону, потом в другую. Она посмотрела на ребенка, который вдруг притих и рассматривал ведьму так же пристально, как до того рассматривал главу Совета старейшин, – спокойным, испытующим взглядом, от которого становилось не по себе. Этот взгляд достигал самых потаенных струн души и касался их, как рука музыканта касается струн арфы. От этого взгляда у Сян перехватило дыхание.

– Бутылочка, – сказала Сян, стараясь не обращать внимания на то подобие музыки, что звенело в ее костях. – Тебе нужна бутылочка.

И она зашарила по карманам в поисках бутылочки козьего молока, которую специально прихватила с собой, чтобы накормить голодного младенца.

Крутанув ступней, Сян заставила растущий рядом гриб увеличиться до размера табуретки, положила теплую крепенькую девочку себе на колени, прижала ее к мягкому животу. Полумесяц на лбу ребенка побледнел и стал розоватого цвета, а темные кудри красиво вились, оттеняя еще более темные глаза. Личико ребенка светилось словно драгоценный камень. Девочка успокоилась и сосредоточенно взялась за молоко, но взгляд ее по-прежнему не отпускал Сян, словно корни дерева, глубоко проросшие в землю. Сян вздохнула.

– Ну-ну, – сказала она, – нечего на меня так смотреть. Все равно я не могу вернуть тебя обратно. Назад дороги нет, забудь. Только не плачь, – добавила она, потому что девочка всхлипнула. – Ну, не плачь. Я заберу тебя в одно замечательное место, тебе там понравится. Я еще не решила, в какой город мы с тобой пойдем, но там везде хорошо. И свою новую семью ты обязательно полюбишь. Уж я об этом позабочусь.

Отчего-то эти слова отзывались болью в старом сердце Сян. Разом накатила необъяснимая печаль. Девочка оторвалась от бутылочки и посмотрела на ведьму с любопытством. Ведьма пожала плечами.

– А я откуда знаю? – сказала она. – Понятия не имею, зачем тебя бросили в лесу. Из того, что делают люди, я не понимаю и половины, а от второй половины впору разве что руками развести. Но ты не бойся, на поживу лесным тварям я тебя не брошу. У тебя впереди долгая счастливая жизнь, моя радость.

Слово «радость» застряло у Сян в горле. Почему – она сама не знала. Она по-старушечьи откашлялась и улыбнулась девочке. Наклонилась к ней и запечатлела на лбу поцелуй. Сян всегда целовала своих найденышей. То есть она была почти уверена, что всегда. От девочки пахло тестом из квашни и кислым молоком. Сян закрыла глаза, всего на мгновение, и покачала головой.

– Пойдем, – с тяжелым вздохом сказала она. – Пойдем посмотрим мир, детка.

И, надежно привязав к себе ребенка, Сян, посвистывая, зашагала по лесу.

Она намеревалась идти прямиком в Вольные города. Она твердо собиралась сделать именно это.

Но она решила показать девочке водопад – ей наверняка понравится. И красивый вид, открывавшийся там, где из земли выступал каменный пласт. Ведьма поймала себя на том, что ей хочется рассказывать девочке потешки. И петь песни. За песнями и потешками Сян шла все медленнее и медленнее. Она говорила себе, что всему виной возраст, и боль в пояснице, и вертлявый младенец, но на самом деле правда заключалась в ином.

Сян обнаружила, что все чаще останавливается, вытаскивает девочку из перевязи и вглядывается в ее бездонные черные глаза.

С каждым днем Сян все больше отклонялась от привычного курса. Ее следы петляли, извивались, проходили по одному и тому же месту дважды. Обычно путь ее через лес прямизной мог соперничать с Дорогой, однако на сей раз он вилял, поворачивая то в одну сторону, то в другую. По ночам, когда козье молоко закончилось, Сян собирала тончайшие нити звездного света, и девочка с удовольствием ела. С каждым глотком звездного света ее взгляд становился все темнее. Мириады галактик, целые вселенные горели в глазах ребенка.

На десятую ночь путь, который Сян обычно преодолевала за три с половиной дня, был пройден меньше чем на четверть. Той ночью поднялась полная луна, однако Сян не обратила на это внимания. Она протягивала руки, собирая звездный свет, и совсем позабыла о том, что при луне надо соблюдать осторожность.

В звездном свете есть магия. Это всем известно. Однако этот свет летит издалека, и магия, вплетенная в его тончайшие нити, успевает ослабнуть и рассеяться. Ее достаточно для того, чтобы насытить младенца и утешить его голодный животик, а если ребенок выпьет звездного света побольше, тот пробудит все самое лучшее в его сердце, душе и разуме. Звездный свет несет с собой благословение, но одарить человека магией он не в силах.

А вот лунный свет – совсем другое дело.

Лунный свет сам по себе – магия. Это все знают.

Сян не отводила взгляда от глаз девочки. Солнца, звезды, метеоры. Пыль звездных туманностей. Большие взрывы, и черные дыры, и бесконечное, бесконечное пространство. А между тем над лесом вставала луна – круглая, зрелая, сияющая.

Сян протянула руку вверх. Она не глядела на небо. Она не заметила луну.

(Неужели она не заметила, как тяжело лег свет в ее пальцы? Неужели не заметила, какой он был тягучий? И какой сладкий?)



Она повела пальцами над головой. Когда рука наполнилась и потяжелела, Сян опустила ее.

(Неужели она не заметила магии, которая стекала с ее ладоней? Она сказала себе, что не заметила. Она повторяла это снова и снова, пока сама не поверила.)

Девочка на руках у Сян ела. Ела. Ела. Вдруг она вздрогнула и выгнулась. Вскрикнула – всего один раз, но очень громко. А потом издала счастливый вздох и мгновенно заснула, прижавшись к мягкому животу ведьмы.

Сян запрокинула голову, и на лицо ей лег луч лунного света.

– Ах, – прошептала она. Как она не заметила, что луна успела округлиться? И налиться могущественной магией? Ребенку хватило бы и одного глотка, а ведь девочка выпила… ну, девочка выпила гораздо больше.

Наверное, она была очень голодна.

Так или иначе, случившееся было так же ясно, как луна, торжественно сиявшая над лесом. Девочка обрела магию. В этом не могло быть сомнений. И теперь все стало гораздо сложнее.

Сян села на землю, скрестив ноги и положив ребенка себе на колени. Она не станет будить девочку. Пусть спит долго-долго, много часов подряд. Сян провела пальцами по черным кудряшкам младенца. Уже сейчас под кожей ребенка явственно пульсировала магия, наполняя собой пространство между клетками, наполняя ткани тела, кости. Какое-то время с девочкой будет тяжело, но, впрочем, это пройдет. Правда, Сян хорошо помнила, что учившие ее колдуны говорили, будто воспитывать наделенного магией ребенка не так-то просто. Уж об этом ее учителя твердили не переставая. Колдун Зосимос, который опекал Сян, не уставал повторять: «Подарить ребенку магию – все равно что вложить меч в руки трехлетке, – огромная мощь при спящем разуме. Разве ты не видишь, как ты меня состарила?»

И это была правда. Дети, наделенные магией, несли в себе опасность. Кому попало такого ребенка не доверишь.

– Что ж, милая, – сказала Сян, – значит, хлопот от тебя теперь будет в полтора раза больше.

Девочка спала, тихо посапывая. На губах, похожих на лепесток розы, трепетала легкая улыбка. Сян почувствовала, как что-то пронзило ее сердце, и крепче прижала к себе ребенка.

– Луна, – сказала она. – Я назову тебя Луна. Я буду твоей бабушкой. А ты – моей внучкой.

Едва произнеся это, Сян поняла, что так все и будет. Слова, прозвеневшие в воздухе, соединили их судьбы прочнее всякой магии.

Сян встала, привязала к себе ребенка и пустилась в долгий путь домой, про себя гадая, каким образом она объяснит все Глерку.

Глава 4, в которой есть всего лишь сон

Ну что ты все время пристаешь со своими вопросами!

Никто не знает, что делает с детьми ведьма. Никто об этом не спрашивает. Ты что, не понимаешь? От таких вопросов только хуже.

Ну ладно, ладно. Она их ест. Хватит с тебя?

Нет, я в это не верю.

Мама рассказывала мне, что ведьма съедает души детей, а их лишенные душ тела вечно бродят по земле. Ни живые, ни мертвые. Пустоглазые, пустолицые, бредут и бредут сами не знают куда. Но я в это не верю. Ведь тогда мы бы их увидели, правда? Хоть одного да увидели бы, за все-то годы.

Бабушка рассказывала, что ведьма заставляет детей работать на нее. В лесу у нее есть замок, а под замком – пещеры, и дети день и ночь копают для нее уголь, и кипятят для нее огромные котлы, и делают все, что она им прикажет. Но в это я тоже не верю. Хоть один да сбежал бы. За все эти годы хоть один ребенок сумел бы убежать и вернулся бы домой. Нет, не верю. Не работают они на ведьму.

Я вообще не знаю, как оно на самом деле. Лучше об этом не думать.

Иногда мне снятся сны. Мне снится твой брат. Сейчас ему было бы уже восемнадцать. Нет, девятнадцать. Мне снится, что у него темные волосы, кожа светится, а в глазах звезды. Мне снится, что, когда он улыбается, его улыбка сияет как солнце. Прошлой ночью мне снилось, что он ждал под деревом какую-то девушку. Когда она прошла мимо, он назвал ее по имени, взял за руку и поцеловал. А сердце у него так и прыгало.

Что? Нет, я не плачу. С чего бы мне плакать? Вот еще глупости.

Все равно это был просто сон.

Глава 5, в которой болотный кошмар оказывается влюблен

Глерку все случившееся не понравилось, о чем он и заявил в первый же день.

И повторил на второй.

И на третий.

И на четвертый.

Сян его не слушала.

– Детки, детки, детки, – пел Фириан. Уж он-то был рад до умопомрачения. Дракончик устроился на ветке над дверью дома Сян, широко открывал разноцветные крылышки, изгибал длинную шею и запрокидывал голову. Пел он громко, с чувством, и вдобавок ужасно фальшивил. Глерк зажал уши.

– Детки, детки, детки, ДЕТКИ! – пел Фириан. – Ах, как я люблю деток!

На самом деле он никогда не видел маленьких детей (или, по крайней мере, не помнил, чтобы видел), однако это вовсе не мешало ему любить их всем сердцем.

Фириан с утра до ночи пел, Сян суетилась, и никто, никто не желал внимать доводам рассудка. Глерк отлично это видел. К концу второй недели жилище ведьмы полностью преобразилось: на специально для этого натянутых веревках сушились подгузники, чепчики и распашонки; рядом с новехонькой раковиной на особых решетках сушились специально изготовленные стеклянные бутылочки; откуда-то (Глерк так и не понял откуда) появилась коза, и Сян завела отдельные крынки для молока, творога и масла; а пол как-то вдруг оказался усыпан бесчисленными игрушками. Сколько раз под ногу Глерку подворачивалась какая-нибудь деревянная погремушка с острыми углами, сколько раз он выл от боли! Но на него тут же шикали и выставляли вон, чтобы он не разбудил девочку, не напугал девочку или не заморил девочку скукой, читая ей стихи.

К концу третьей недели Глерк понял, что с него хватит.

– Сян, – сказал он, – не вздумай полюбить этого ребенка.

Старая ведьма фыркнула, но ничего не ответила.

Глерк нахмурился.

– Ты меня слышала? Я тебе запрещаю.

Ведьма только рассмеялась. Девочка рассмеялась вместе с ней. Они всегда были вдвоем, в своем маленьком мирке, куда Глерку путь был заказан.

– Луна! – запел Фириан, влетая в распахнутую дверь. Дракончик порхал по комнате и пел, словно напрочь лишенная музыкального слуха птица: – Луна, Луна, Луна, ЛУНА!

– Хватить петь! – рявкнул Глерк.

– Не слушай его, Фириан, – встряла Сян. – Дети любят, когда им поют. Это все знают.

Девочка засучила ножками и загулила. Фириан сел на плечо Сян и замурлыкал без слов. Стало лучше, но ненамного.

От отчаяния Глерк застонал.

– Знаешь, что сказал Поэт о ведьмах, которые растят детей? – спросил он.

– Я понятия не имею, что там говорят поэты о детях и ведьмах, но уж конечно, это что-то умное. – Сян огляделась. – Передай мне вон ту бутылочку, будь добр.

Скрестив ноги, Сян села на дощатый пол, а девочку уютно примостила у себя в юбках.

Глерк подошел ближе, наклонился к ребенку и испытующе его осмотрел. Девочка сунула в рот кулачок, по пальцам потекли слюни. Другой рукой она замахала на кошмара. Розовые губки, между которых скрывались обслюненные пальчики, сложились в широкую улыбку.

«Это хитроумная уловка, – сказал себе Глерк, изо всех сил стараясь удержать улыбку, которая неудержимо раздвигала его широкую мокрую пасть. – Она специально старается выглядеть славной, чтобы затянуть меня в свои сети. Какое коварство!»

Луна взвизгнула, засмеялась и брыкнула воздух крошечной ножкой. Глаза ее встретились с глазами болотного кошмара и засияли как звезды.

«Не вздумай полюбить этого ребенка», – как можно строже сказал себе Глерк.

Он откашлялся.

– Поэт, – сообщил он, особо выделив это слово, и посмотрел на ребенка, сузив глаза, – ничего не говорит о ведьмах и детях.

– Ну и ладно, – бросила Сян и коснулась носом носа девочки, заставив ту рассмеяться. И еще раз. И еще. – На нет и суда нет. Нет, и нет, и вовсе нет!

Она уже пела. Глерк закатил глазищи.

– Дорогая моя Сян, ты упускаешь главное.

– А ты, пока ворчишь и пыхтишь, упускаешь время ее младенчества. Слушай внимательно: Луна уже здесь, и здесь она и останется. У человеческих детей младенчество пролетает так быстро! Не успеешь глазом моргнуть, как они уже выросли. Так наслаждайся этими мгновениями, Глерк! Или наслаждайся, или поди отсюда.

При этих словах ведьма не смотрела на Глерка, но тот ощутил исходящий от нее колючий холод, и это едва не разбило ему сердце.

– Ух ты! – сказал Фириан. Он сидел на плече у Сян и с интересом смотрел, как малышка сучит ножками и гулит. – А мне она нравится.

Фириану не разрешалось подходить к девочке. Сян объяснила, что так надо для безопасности обоих. Брызжущая магией девочка была подобна спящему вулкану, мощь, жар и сила которого со временем станут расти и однажды могут прорваться наружу в самый неподходящий момент. Сян и Глерк, в общем, не боялись магических всплесков (Сян – потому что была искусной ведьмой, а Глерк – потому что он был старше магии и не занимался такими глупостями), так что им беспокоиться не приходилось. А вот Фириан никакой защиты не имел. Кроме того, с ним часто приключалась икота. И икал он обычно огнем.

– Не подходи к ней близко, Фириан, милый. Встань за спиной у тетушки Сян.

Спрятавшись за занавесом из вьющихся седых волос ведьмы, Фириан рассматривал девочку со смесью испуга, зависти и тоски.

– Хочу с ней поиграть, – заныл он.

– Поиграешь еще, – успокаивающе сказала Сян, взяла девочку на руки и дала ей бутылочку. – Просто я не хочу, чтоб вы сделали друг другу больно.

– Я не буду делать больно! – возмутился Фириан. Потом чихнул. – Кажется, у меня аллергия на этого ребенка, – сказал он.

– Нет у тебя никакой аллергии, – пророкотал Глерк, и тут Фириан чихнул, и на затылке у Сян расцвел язык яркого пламени. Ведьма даже не вздрогнула. Одно движение век, и огонь превратился в пар, унося с собой заодно несколько пятен от срыгнутого молока, которые она до сих пор не удосужилась отстирать.

– Будь здоров, милый, – сказала Сян. – Глерк, не мог бы ты сводить Фириана погулять?

– Я не люблю гулять, – сказал Глерк, но Фириана забрал.

Глерк шел не спеша, а Фириан носился у него за спиной туда-сюда, вверх-вниз, словно обезумевшая бабочка-переросток. Первым делом Фириан решил собрать букет цветов для малышки, однако, поскольку он то и дело икал и чихал, всякий раз выпуская при этом пламя, цветы превратились в угольки. Впрочем, Фириан этого даже не заметил. Он засыпал Глерка вопросами.

– А когда малышка вырастет, то станет такой же великаншей, как ты и Сян? – спрашивал он. – Ну, должны же быть на свете еще великаны. В смысле в мире. Не здесь, а где-то еще. Ой, Глерк, как я хочу увидеть мир где-то еще! И всех великанов в мире, и всех-всех, кто больше меня!

Как ни возмущался Глерк, ведьма не спешила развеять странные представления Фириана, касавшиеся мироустройства. Дракончик был размером с голубя, однако упорно считал, что многократно превосходит ростом обычного человека и что поэтому ему нельзя приближаться к людям, ведь если они его увидят, то мир охватит паника.

– Сын мой, – сказала его исполинская мать в последний миг, прежде чем закрыть своим телом жерло извергающегося вулкана и навсегда покинуть этот мир, – ты узнаешь свое предназначение, когда настанет час. Ты великан и будешь великаном на сей земле. Всегда помни об этом.

Фириан решил, что все понял правильно. Вне всякого сомнения, он – Большущий-Пребольшущий. Об этом Фириан напоминал себе каждый день.

Это продолжалось пятьсот лет, и все пятьсот лет Глерк тихо кипел.

– Этот ребенок вырастет таким же, как и все остальные люди, – уклончиво заметил Глерк. Когда же Фириан вцепился в него с расспросами, Глерк залег в болотце, где росли большие белые цветы, закрыл глаза и сделал вид, что спит, а там и вправду уснул.

* * *

РАСТИТЬ РЕБЕНКА – с магией или без – всегда непросто: плач, колики, непрестанные сопли да навязчивое стремление сунуть в слюнявый ротик какую-нибудь мелкую гадость.

А еще шум.

– Ну пожалуйста, ну наколдуй, чтоб она замолчала! – упрашивал Фириан, когда новизна впечатлений прошла и к ребенку все привыкли. Сян, конечно, колдовать отказывалась.

– Нельзя использовать магию для подавления чужой воли, Фириан, – неустанно повторяла Сян. – Как же я тогда смогу запретить ей подавлять чужую волю с помощью магии, когда придет время? Это, знаешь ли, лицемерие.

Луна не молчала никогда, даже если у нее все было хорошо. Она что-то бормотала; она гулила; она пускала пузыри; она верещала; она хохотала в голос; она фыркала; она визжала. Это был водопад звуков, и он не умолкал ни на секунду. Ни на мгновение. Даже во сне Луна что-то мычала себе под нос.

Глерк сшил специальную перевязь, которая висела на всех его четырех плечах разом. Теперь он мог прогуливаться на шестереньках и брать с собой Луну. Он ходил с ней размеренным шагом между болотом, мастерской и развалинами замка, а на ходу читал девочке стихи.

Он вовсе не собирался любить этого ребенка.

Однако…

Из крупицы песка… (читал кошмар).

Рождается свет,

Пространство рождается,

Бесконечность времен.

И вновь возвращается

В крупицу песка.

Это было одно из его любимых стихотворений. Он шагал, а девочка рассматривала его выпуклые глаза, острые уши, толстые губы и мощные челюсти. Она рассматривала каждую бородавку, каждую впадину, каждую склизкую шишку на его огромной плоской морде, и в глазах ребенка светилось ощущение чуда. Она вытянула палец и сунула его в ноздрю кошмару – посмотреть, что будет. Глерк чихнул. Девочка рассмеялась.

– Глерк, – сказала девочка, хотя, возможно, на самом деле просто икнула или срыгнула воздух. Но это было не важно. Она произнесла его имя. По-настоящему произнесла. Сердце чуть не вырвалось у него из груди.

Сян не стала ему пенять «вот видишь, а я говорила». Ну, разве что пару раз – не смогла удержаться.

* * *

ВЕСЬ ПЕРВЫЙ ГОД Сян и Глерк внимательно следили за девочкой, стараясь не пропустить признаков выброса магии. Оба видели (и чувствовали, когда брали ребенка на руки), что под кожей у Луны перекатываются целые океаны магии, однако сила никак себя не проявляла и таилась внутри детского тельца, словно могучая неодолимая волна.

По ночам колыбельку девочки наполнял льющийся из окна лунный и звездный свет. Сян завешивала окно толстыми занавесками, но они неизменно оказывались открыты, а девочка, не просыпаясь, пила лунный свет.

– Ох уж эта луна, – говорила себе Сян. – Чего она только не выкинет.

И все же в сердце у Сян жила тревога. А магия все прибывала.

На второй год магия, наполнявшая девочку, стала чуть ли не вдвое плотнее и сильнее. Глерк это чувствовал. И Сян чувствовала. Но магия так и оставалась заперта внутри.

«С волшебными детьми жди беды», – пытался внушить себе Глерк изо дня в день. Правда, в основном он был занят тем, что качал Луну. Или пел Луне. Или нашептывал ей, спящей, на ушко стихи. Вскоре к исходящему от девочки звону магии все привыкли. Она была энергичным ребенком. Любопытным. Непоседливым. Одного этого уже хватало, чтобы занять ее опекунов с головой.

А луна каждую ночь наполняла колыбель своим светом. Но Сян решила не волноваться по этому поводу.

На третий год магия Луны снова удвоилась. Сян и Глерк едва обратили на это внимание. Очень уж они были заняты девочкой, которая всюду совала свой нос, лезла куда не надо, рисовала в книгах, бросалась яйцами в коз и однажды прыгнула с забора, рассчитывая взлететь, но вместо этого заработала две ссадины на коленках и отколола кусочек зуба. Девочка лазала по деревьям, пыталась ловить птиц и порой разыгрывала Фириана, так что тот даже плакал.

– Призовем на помощь поэзию, – сказал Глерк. – Изучение языка облагораживает самую дикую душу.

– Надо учить ее наукам, – сказала Сян. – Науки упорядочат ее разум. Разве можно шалить, когда смотришь на звезды?

– Я буду учить ее математике, – сказал Фириан. – Пусть считает до миллиона, уж тогда-то ей будет не до меня.

Так началась учеба.

– «Так в каждом вздохе обещание весны…» – шептал Глерк на ухо спящей Луне зимой.

Деревья спят,

Им грезится величье,

И пробуждается гора

В венце из трав.

Под кожей у Луны перекатывались волны магии. Они не бились о берег. Пока – нет.

Глава 6, в которой Антейн попадает в беду

Первые пять лет в роли старейшины-ученика Антейн изо всех сил убеждал себя, что дальше будет легче. Он ошибался. Легче не становилось.

На встречах Совета, на собраниях общины, во время бесед старейшины не говорили с ним, а лишь отрывисто отдавали приказания. При встрече на улице они бранили мальчика. Не жалели они обидных слов и тогда, когда он сидел с ними во время очередного пышного (и ненавистного) ужина, устроенного его матерью. Они наставляли его, устраивая ему неожиданные проверки.

Антейн старался держаться в тени. Брови у него были вечно сведены в напряжении.

Что бы он ни сделал, старейшины тотчас багровели и принимались кричать, брызжа слюной.

– Антейн! – кричали они на него. – Не сутулься!

– Антейн, куда ты дел объявления?

– Антейн, что ты опять стоишь с этим своим видом!

– Антейн, ты что, забыл про закуски?

– Антейн, почему у тебя вся мантия в каких-то пятнах?

Антейну казалось, будто он ничего на свете не в силах сделать как надо.

Да и дома было не лучше.

– Почему ты до сих пор ходишь в учениках? – каждый вечер сердито спрашивала за ужином мать. Иногда она стучала при этом по столу ложкой, так громко, что слуги подпрыгивали от неожиданности. – Брат мне обещал, что к этому времени ты уже будешь старейшиной. Он обещал!

И так она кипела и бранилась до тех пор, пока не начинал плакать Вин, самый младший из Антейновых братьев. В семье было шестеро детей, все – мальчики, и Антейн – старший. По меркам Протектората семья у них была маленькая, и с тех пор, как умер отец, мать думала лишь о том, как добиться для сыновей всего самого лучшего, что только мог предложить Протекторат.

Ведь неужели же сама она не заслуживает самых лучших сыновей?

– Дядя говорил, что такие вещи быстро не делаются, – тихо ответил Антейн, посадил братишку на колени и стал покачивать, пока малыш не успокоился. Антейн достал из кармана собственноручно вырезанную из дерева игрушку – маленькую ворону с выпученными глазами и хитроумно спрятанной внутри погремушкой. Братишка обрадовался и тут же сунул ворону себе в рот.

– Пусть твой дядя говорит что хочет, – распалялась мать. – Мы заслужили эту честь! То есть ты заслужил, сын мой.

Антейн в этом сомневался.

Он извинился и встал из-за стола, пробормотав что-то насчет работы, которую надо сделать по заданию Совета, хотя на самом деле хотел потихоньку уйти на кухню и помочь кухарке. А потом – в сад, помочь садовнику, пока будет светло. Вечером он ушел в сарай, где резал по дереву. Антейн любил работать с деревом. Ему нравилось все: надежность древесины, неброская красота спилов, приятный запах опилок и масла. Мало что в жизни он любил больше. Он взялся за работу и работал до глубокой ночи, стараясь отвлечься от мыслей о своей жизни. Приближался очередной День Жертвы. Надо будет снова придумать повод улизнуть с церемонии.

На следующее утро Антейн встал до рассвета, надел свежевыстиранную мантию и отправился в Дом Совета. Первой его ежеутренней обязанностью было прочесть жалобы и просьбы, которые жители города царапали кусочками мела на сланцевой стене, и решить, какие из них заслуживают внимания, а какие можно просто стереть или смыть.

(– А вдруг они все заслуживают внимания, дядя? – спросил как-то раз Антейн главу Совета старейшин.

– Так не бывает. И потом, отказывая этим людям, мы делаем им добро. Они учатся принимать свою долю. Узнают, что на их просьбу могут и не ответить. И живут в смирении и печали, как им и подобает. Так, ладно, где мой чай из циринника?)

Потом Антейн проветривал комнату, составлял список дел, взбивал подушки, предназначенные для костлявых седалищ старейшин, опрыскивал приемную какой-то душистой жидкостью, которую изготавливали в лабораториях Звездные сестры, – вероятно, аромат должен был заставить посетителей оробеть, онеметь, испугаться и преисполниться благодарности одновременно, – а затем стоя следил за входящими в здание слугами, окидывая каждого царственным взглядом. Потом Антейн вешал мантию в шкаф и шел в школу.

(– А если я не умею смотреть царственным взглядом, дядя? – спрашивал мальчик снова и снова.

– Тренируйся. Тренируйся, и научишься.)

Антейн брел по направлению к школе, с удовольствием ловя проблески солнца. Через час небо затянет облаками. В Протекторате вечно стояла пасмурная погода. По стенам и вымощенным булыжником улицам расплывался туман, вездесущий, как мох. В этот ранний час людей на улице почти не было. «Жаль, – подумал Антейн. – Так и не увидят солнца». Он поднял лицо и на миг ощутил пробудившуюся надежду и уверенность в будущем.

Он перевел взгляд на Башню – черное, дьявольски сложное сооружение из камня, в котором воплотились спирали галактик и траектории звезд; маленькие круглые окошки смотрели прищурившись, будто глаза. Та мать – та самая, безумная, – все еще была в Башне. Безумицу держали под замком. Ее лечили и не отпускали уже целых пять лет, но так до сих пор и не вылечили. Память Антейна сохранила безумное лицо, черные глаза, родинку на лбу – мертвенно-багровую, пылающую. Мальчик помнил, как женщина отбивалась и забиралась под крышу, кричала и защищалась. Воспоминания не оставляли его.

Он не мог простить себе того случая.

Антейн зажмурился и попытался отогнать завладевший им образ.

«Ну почему все так? – Боль в сердце не проходила. – Неужели нельзя как-нибудь по-другому?»

Как всегда, в школу он пришел раньше всех. Даже раньше учителя. Антейн сел на крыльце и достал дневник. Домашние задания он сделал еще раньше – впрочем, с него их не спрашивали. Учитель упорно звал мальчика «старейшина Антейн», произнося эти слова с придыханием, хотя старейшиной Антейн еще не был, и ставил ему отличные отметки за любую работу. Сдай Антейн чистый лист, учитель все равно поставил бы ему высший балл. И все же, несмотря на это, Антейн учился с прилежанием. Он понимал, что учитель просто надеется завоевать благосклонность будущего старейшины. А в дневнике Антейн чертил наброски придуманных им самим вещей – например, хитроумного хранилища для садовых инструментов, которое можно поставить на колеса, а в получившуюся тележку запрячь козочку. Это был подарок для старшего садовника, который всегда был добр к Антейну.

На страницы легла тень.

– Племянник, – произнес глава Совета старейшин.

Вздрогнув, Антейн поднял голову.

– Дядя! – воскликнул он, вскочил на ноги и уронил бумаги, которые тут же рассыпались. Антейн стал поспешно их собирать. Герланд, глава Совета старейшин, страдальчески закатил глаза.

– Пойдем со мной, племянник, – велел он и подкрепил свои слова взмахом мантии. – Нам нужно поговорить.

– А как же школа?

– Сколько раз тебе говорить: школа – не для тебя. Задача этого учреждения – держать под присмотром и занимать чем-нибудь тех, у кого нет будущего. Когда они вырастут, то будут работать на благо Протектората. А у людей твоего положения должны быть личные наставники. Я до сих пор не понимаю, почему ты отказался от этого. Твоя мать уже плешь мне проела. Впрочем, не думаю, что здесь по тебе будут скучать.

Он был прав. Скучать по Антейну никто не будет. В классе он всегда сидел на задней парте и молча выполнял задания. Он почти никогда не задавал вопросов. Почти никогда не говорил. Особенно теперь, когда некая особа, с которой он бы и хотел поговорить – и даже осмеливался мечтать, что она скажет что-нибудь в ответ, – эта особа покинула школу и ушла в послушницы к Звездным сестрам. Звали ее Этина, и, хотя Антейн и парой слов с ней не обмолвился, он очень по ней скучал, и ходил теперь в школу лишь потому, что лелеял безумную надежду, будто однажды она передумает и вернется.

Она оставила школу год назад. От Звездных сестер никто еще не уходил. Так просто не было принято. И все же Антейн ждал. И надеялся.

Он побежал вслед за дядей.

В Доме Совета старейшин не было, они появлялись лишь в полдень или даже позже. Герланд велел Антейну сесть.

Глава Совета долго разглядывал племянника. А у Антейна никак не шла из мыслей Башня. И безумная женщина. И ребенок, которого оставили в лесу, а он плакал, когда они уходили. «Как кричала та женщина! Как она билась! И кто же мы после этого?»

Мысли эти терзали Антейна изо дня в день, словно засевшая в душе заноза.

– Значит, так, – сказал в конце концов глава Совета. Сложил ладони, поднес их ко рту. Глубоко вздохнул. Антейн вдруг понял, что дядя побледнел. – Скоро День Жертвы.

– Знаю, дядя, – сказал Антейн тонким голосом. – Через пять дней. – Он вздохнул. – День Жертвы ждать не станет.

– В прошлом году ты не присутствовал на церемонии. Тебя не было рядом с остальными старейшинами. Кажется, у тебя загноилась рана на ноге. Я не ошибаюсь?

Антейн уперся взглядом в пол.

– Да, дядя. И еще у меня началась лихорадка.

– А на следующий день все прошло?

– Хвала Топи, – без особого восторга откликнулся Антейн. – Это было чудо.

– А еще за год до того, – произнес Герланд, – с тобой приключилось воспаление легких, так, кажется?

Антейн кивнул. Он знал, к чему клонит дядя.

– А до того что было? Пожар в сарае? Я правильно запомнил? Хорошо, что никто не пострадал. А ты был на месте, очень удачно. И сам тушил пожар.

– Все остальные ушли на церемонию Жертвы, – сказал Антейн. – Никто не отлынивал. Вот я и остался один.

– Ну разумеется. – Прищурившись, Герланд смерил Антейна взглядом. – Послушай, юноша, кого ты хочешь обмануть?

В комнате воцарилась тишина.

Антейн вспомнил маленькие черные кудряшки, падавшие на круглые черные глаза. Вспомнил крики девочки, когда ее оставили в лесу. Вспомнил стук дверей Башни, закрывшихся за спиной безумицы. Он вздрогнул.

– Дядя… – начал Антейн, но Герланд взмахом руки велел ему замолчать.

– Ну вот что, племянник. Я не хотел брать тебя на эту должность. Но взял, и не потому, что сестра измучила меня своим нытьем, а в память о твоем отце, которого я любил и люблю, да будет ему земля пухом. Перед смертью он хотел обеспечить твое будущее, и я не мог ему отказать. Твое присутствие, – тут морщины на лице Герланда слегка смягчились, – утешило мою собственную скорбь. Я благодарен тебе за это. Ты хороший человек, Антейн. Твой отец гордился бы тобой.

Антейн слегка расслабился. Но лишь на мгновение. Широкий взмах плаща, и глава Совета старейшин встал на ноги.

– Но, – произнес он, и голос его странно прозвучал в этой небольшой комнате, – даже моя привязанность к тебе не бесконечна.

Голос его надломился. Глаза расширились, словно от боли. Кажется, они блестели от слез. «Неужели дядя так за меня боится? – подумал Антейн. – Нет, конечно же нет».

– Послушай меня, – говорил дядя. – Больше так продолжаться не может. Старейшины ропщут. Они… – Он осекся. Слова комом стали у него в горле. Щеки вспыхнули. – Они недовольны. До сих пор мое покровительство служило тебе защитой. Но оно не продлится вечно.

«От кого меня защищать?» – подумал Антейн, глядя дяде в лицо. Лицо было искажено от боли.

Глава Совета старейшин закрыл глаза и выровнял дыхание. Жестом он велел мальчику встать. На лицо Герланда вернулось привычное царственное выражение.

– Идем, племянник. Тебе пора возвращаться в школу. После полудня, как обычно, придешь сюда. Надеюсь, сегодня ты хотя бы одному человеку сумеешь внушить страх и почтение. Это успокоит других старейшин, ведь они уже волнуются. Пообещай мне, что постараешься, Антейн. Пожалуйста.

Волоча ноги, Антейн побрел к двери. Глава Совета старейшин плыл следом. Старик поднял руку, хотел было положить ее на плечо Антейна, но задержал в воздухе и после секундного раздумья убрал.

– Я буду стараться изо всех сил, дядя, – сказал Антейн, выходя за дверь. – Честное слово.

– Надеюсь, – хриплым шепотом ответил глава Совета старейшин.

* * *

ПЯТЬ ДНЕЙ СПУСТЯ, когда старейшины прошествовали по городу и вошли в дом, на который пало проклятие, Антейн лежал в постели, держась за живот и извергая все съеденное утром. По крайней мере, так он сказал. Старейшины ворчали не переставая. Ворчали, забирая ребенка у покорных родителей. Ворчали, торопливо шагая к кольцу платанов.

– С ним придется разобраться, – тихо говорили они друг другу. И все прекрасно понимали, что это значит.

«Ах, Антейн, мальчик мой, мальчик мой! – думал, шагая, Герланд, и тревога обуревала его сердце, стягивая его в тугой узел. – Что ты натворил, глупый мальчишка! Что же ты натворил!»

Глава 7, в которой волшебный ребенок оказывается просто невыносим

К пяти годам жившая в теле Луны магия удваивалась уже пять раз подряд, но по-прежнему никак не проявляла себя и тихо покоилась в ее костях, мышцах и крови. В каждой клеточке ее тела. Невидимая, неиспользуемая – сила, но спящая до поры до времени.

– Так не может продолжаться вечно, – ворчал Глерк. – Чем больше у нее будет магии, тем сильнее будет выплеск. – И он скорчил девочке смешную рожицу, хотя вовсе не собирался этого делать. Луна захохотала во весь голос. – Попомнишь мои слова, – сказал он, безуспешно стараясь, чтобы это прозвучало серьезно.

– Мы же не знаем наверняка, – сказала Сян. – Возможно, магия никогда не прорвется. Возможно, обойдется без трудностей.

Несмотря на то что Сян постоянно искала дома для брошенных детей, трудности она не любила. И грустное тоже не любила. И неприятное. Если она не могла ничего исправить, то старалась хотя бы не думать о грустном. Она сидела рядом с девочкой и пускала пузыри – красивые, светящиеся, по большей части магические пузыри, и на тугих выпуклых боках завивались вихри цвета. Девочка ловила пузыри руками и заключала в них цветы, бабочек или листья. В самый большой пузырь она влезла сама и поплыла над травой.

– Посмотри, как красиво, Глерк, – сказала Сян. – Ну неужели нельзя думать о чем-нибудь другом?

Глерк покачал головой.

– Сколько это еще продлится, Сян? – спросил он. Ведьма не ответила.

Позже кошмар взял девочку на руки и пел ей песенки, пока она не уснула. Он чувствовал у себя в руках тяжесть магии. Ощущал, как катятся могучие волны волшебства, как ворочаются они в детском теле, не находя выхода на берег.

Ведьма сказала, что он все придумывает.

Она твердо потребовала, чтобы все занялись воспитанием маленькой девочки, которая от природы была шаловлива, подвижна и любопытна. Каждый день Луна по-новому (и весьма изобретательно) нарушала правила, которым ее учили, и всякий раз поражала своих учителей до глубины души. То она седлала козу, то скатывала с горы к сараю валуны (для красоты, как она потом объяснила), учила кур летать, а однажды чуть было не утонула в болоте. (К счастью, Глерк ее вытащил.) Она напоила гусей пивом, чтобы посмотреть, будут ли они после этого выделывать смешные коленца (оказалось – да), и сунула козам в кормушку черный перец, потому что хотела узнать, начнут ли они прыгать, когда попробуют (нет, козы просто проломили забор и сбежали). Каждый день она подбивала Фириана на возмутительные проказы, а нет, так устраивала ему розыгрыши, от которых бедный дракончик нередко плакал. Она лазала, пряталась, строила, ломала, писала на стенах и рвала только что сшитые платья. Волосы у нее всегда были спутаны, нос – испачкан, а ладошки до того грязны, что от них повсюду оставались отпечатки.

– Что же будет, когда в ней проснется магия? – снова и снова спрашивал Глерк. – Что тогда?

Сян старалась об этом не думать.

* * *

СЯН НАВЕЩАЛА ВОЛЬНЫЕ ГОРОДА дважды в год, один раз с Луной, второй – без. Она не объясняла девочке, почему уходит одна, и никогда не рассказывала про окутанный печалью городок по ту сторону леса или о детях, которых оставляли на поляне за его стенами и, по-видимому, бросали на смерть. Конечно, когда-нибудь придется рассказать Луне всю правду. Когда-нибудь потом, говорила себе Сян. Не сейчас. Слишком это грустно. Да и Луна еще маленькая, она не поймет.

В пять лет Луна совершила еще одно путешествие в самый далекий из Вольных городов, который назывался Обсидиан. Тут-то Сян и обнаружила, что бранится на девочку, которая не может ни минуты посидеть спокойно. Не может – и все.

– Так, юная особа, будьте-ка любезны сию секунду выйти отсюда и отправляйтесь поиграть с друзьями.

– Смотри, бабушка! У меня шляпка! – С этими словами Луна запустила руку в миску, где подходило тесто, оторвала кусок и водрузила себе на голову. – Смотри, какая шляпка! Красивая!

– Никакая это не шляпка, – отрезала Сян. – Это тесто.

Колдунья была очень занята: она творила сложное заклинание. На столе перед ней лежала директриса местной школы, погруженная в глубокий сон, а Сян сжимала ее голову в ладонях и сосредоточенно колдовала. Директриса страдала от невыносимых головных болей, которые, как обнаружила Сян, были порождены небольшим наростом у нее в мозгу. Сян могла удалить нарост с помощью магии, по кусочкам, но дело это было непростое. И опасное. Такое было под силу только очень умной колдунье, а Сян была умней всех.

И все-таки на сей раз исцеление давалось ей тяжело – тяжелее, чем она ожидала. Оно высасывало из Сян все силы. Впрочем, в последнее время она не раз ловила себя на этом ощущении. Сян полагала, что всему виной возраст. Магия ее стала иссякать очень уж быстро. А восстанавливалась чрезвычайно медленно. И Сян очень устала.

– Молодой человек, – обратилась Сян к сыну директрисы – славному мальчику лет пятнадцати, кожа которого испускала сияние. Это был один из Звездных детей. – Не могли вы вывести эту несносную особу на улицу и поиграть с ней? Тогда я смогу сосредоточиться и вылечить вашу маму, а не убить. – Мальчик побледнел. – Нет-нет, я шучу. Вашей матери ничего не угрожает.

Сян надеялась, что так оно и есть.

Луна сунула ладонь в руку мальчика. Ее темные глаза блестели, словно драгоценные камни.

– Пойдем играть, – сказала она, и мальчик улыбнулся ей в ответ. Он любил Луну – ее все любили. Дети со смехом выбежали за дверь и убежали в подступавший к домику лес.

Когда нарост был удален, мозг исцелен, а директриса спала сном здорового человека, Сян наконец-то разрешила себе расслабиться. Взгляд ее упал на стоящую на столе миску. Миску с тестом.

Но теста не было. Вместо него в миске лежала шляпка – причудливо украшенная шляпка с широкими полями. Никогда еще Сян не видела такой красивой шляпки.

– Ох, нет, – прошептала Сян, взяла в руки шляпку и ощутила заключенную в ней магию. Голубоватого цвета, с легким серебряным сиянием по краям. Магию Луны. – Ох, нет, нет.

В следующие два дня Сян постаралась как можно скорее покончить со всеми делами, которые были у нее в Вольных городах. Луна ей не помогала. Она носилась по улицам с другими детьми, бегала с ними наперегонки, лазала через заборы. Она залезала на самые высокие деревья и подбивала детей лезть следом. Покоряла крыши сараев. И коньки соседских крыш. Дети лезли за ней все выше и выше, но забраться так же высоко не могли. Луна поднималась легко, будто воздушный шарик, и делала пируэт на самом верху.

– Слезай сейчас же, юная особа! – кричала ведьма.

Девочка смеялась и спускалась вниз вприпрыжку, показывая другим детям безопасный путь. Сян видела, что за спиной у нее лентами развевается магия. Голубая с серебром, серебряная с голубым. Ленты магии летели за девочкой, закручивались и раскручивались, бились на ветру. На земле от них оставались следы. Сян побежала за девочкой, на ходу исправляя все, что та успела натворить.

Ослик превратился в игрушку.

Дом стал птицей.

Амбар остался амбаром, но сделан теперь был из пряников и сахарной ваты.

«Она не понимает, что творит, – подумала Сян. Магия изливалась из девочки мощным потоком. За всю свою жизнь Сян не видела столько магии разом. – Луна может навредить себе, – подумала Сян. – Или кому-нибудь другому. Или всему городу».

Сян бежала, старые кости ныли, но она не обращала внимания и отменяла одно заклятие за другим, пока наконец не схватила девочку.

– Пора спать, – сказала ведьма, взмахнула обеими руками, и Луна повалилась на землю. Никогда еще Сян не совершала насилия над чужой волей. Никогда. Давным-давно – почти пятьсот лет назад, – она пообещала это Зосимосу, своему опекуну. И вот теперь… «Что я натворила? – спросила себя Сян. – Не заболела ли я?»

Дети выпучили глаза. Луна посапывала во сне. Изо рта у нее тянулась ниточка слюны.

– Она живая? – спросил какой-то мальчик.

Сян подняла Луну, почувствовала, как та уткнулась носом ей в плечо. Колдунья прижалась морщинистой щекой к волосам девочки.

– С ней все хорошо, милый, – сказала ведьма. – Она просто захотела спать. Очень сильно захотела. А тебе и так есть чем заняться, я уверена.

И Сян понесла Луну в домик, который предоставил им мэр на время визита.

Луна крепко спала. Дыхание ее было ровным и спокойным. Лунная родинка на лбу светилась неярким светом. Родинка была розовой. Сян отвела от лица девочки черные волосы, провела пальцами по блестящим локонам.

– Что я сделала не так? – спросила она сама себя вслух. Ей казалось, что она чего-то не заметила – чего-то важного. Она старалась не вспоминать собственное детство. Слишком уж оно было печальное. А печалиться было опасно – вот только Сян не помнила, отчего так.

Память ненадежна, словно скользкий мох, растущий на крутом склоне, – так легко потерять равновесие и упасть. Да и за пятьсот лет случилось немало всякого, что затмило старые воспоминания. И все же на Сян нахлынули картины детства – добрый старик, обветшалый замок, кучка зарывшихся в книги ученых мужей, скорбное прощание матери-драконицы… И что-то еще. Что-то страшное. Сян пыталась выхватить из потока самое важное, но воспоминания были словно лавина из ярких камушков: покатились, блеснули на свету и канули в небытие.

И все-таки Сян должна была что-то вспомнить. Она точно это знала. Но что именно – понятия не имела.

Глава 8, в которой сказка содержит крупицу правды

Хочешь сказку? Ладно, будет тебе сказка. Но тебе она не понравится. Ты будешь плакать.

Давным-давно жили на свете добрые колдуны и ведьмы. Жили они в замке, в самой чаще леса.

Тогда лес, конечно, был еще не таким опасным. Мы-то знаем, кто его проклял – та самая ведьма, которая крадет наших детей и отравляет воду. Но в те дни Протекторат процветал, и жили в нем одни мудрецы. Дороги через лес не было, потому что в ней никто не нуждался. Лес был нашим другом. И всякий, кому нужно было лекарство, или совет, или просто поболтать, мог явиться в Замок Чародеев просто так.

Но однажды по небу пронесся дракон, и на спине у него сидела злобная ведьма. У нее были черные башмаки, черная шляпа и платье цвета крови. И небеса вторили ее злобному крику.

Да, детка. Это все чистая правда. Разве сказки лгут?

Там, где она пролетала на своем проклятом драконе, земля начинала ворочаться и извергала из себя огонь. Закипала вода в реках, кипела грязь, над озерами вставали столбы пара. Топь – наша благословенная Топь – исторгала из себя ядовитые пары и зловоние, и люди погибали, потому что им не хватало воздуха. Земля под замком набухла, словно нарыв, – она росла, росла, росла, и огромные языки огня, дым и пепел били из ее зева.

– Настал конец света! – кричали люди. Так бы оно, наверное, и случилось, если бы некий отважный человек не осмелился встать на пути ведьмы.

Один добрый волшебник из замка – никто не помнит его имени, – увидел, как ведьма пронеслась на своем ужасном драконе над истерзанной землей. Он понял, что ведьма хочет вытянуть огонь из земного нарыва и накрыть этим огнем всю землю, как стол накрывают скатертью. Она хотела, чтобы нас поглотило пламя, дым и пепел.

Ну конечно, а чего еще? Зачем ей это было нужно, никто не знает. Откуда нам знать? Она же ведьма. Зачем ей причины?

Да, да, чистая правда. Чем ты слушала?

И тогда храбрый маленький волшебник отважно бросился в дым и пламя. Он подпрыгнул и сдернул ведьму со спины дракона. А самого дракона бросил в пышущую пламенем дыру в земле, и дракон заткнул ее, словно пробка – бутылку.

Но ведьма осталась жива. И убила волшебника.

Вот почему храбрым быть невыгодно. Храбрость не приносит плодов, ничего не защищает, ничего не дает. Храбрый – значит мертвый. Вот поэтому мы и не восстаем против ведьмы. С ней ведь даже старый мудрый волшебник и тот не справился.

Чистая правда, я тебе уже говорила. В моих сказках все правда. Иди-ка займись лучше делом, да смотри не отлынивай. Не то отдам тебя ведьме, и пусть делает с тобой что захочет.

Глава 9, в которой почти все идет не так

Путь домой превратился в сущий кошмар.

– Бабушка, смотри! – кричала Луна. – Птичка! – И торчащий из земли пень тут же превращался в птицу, очень крупную, очень розовую, очень недоумевающую. Неумело растопырив крылья, птица грузно сидела на земле и явно была удивлена фактом своего существования.

Сян разделяла ее недоумение. Как только девочка отвернулась, ведьма превратила птицу обратно в пень, и даже с расстояния почувствовала прокатившуюся от него волну облегчения.

– Бабушка, смотри! – заверещала где-то впереди Луна. – Тортик! – И вода в ручье разом перестала течь, превратившись в один большой и длинный торт. – Ням-ням! – закричала Луна, подцепила рукой кусок торта и тут же вымазалась в цветной глазури.

Сян обхватила девочку за талию, оттолкнулась посохом, перепрыгнула через торт-ручей и подтолкнула Луну вперед по извилистой тропе, которая поднималась в гору. Заклятие отмены ведьма бросила через плечо.

– Бабушка, смотри! Бабочки!

– Бабушка, смотри! Пони!

– Бабушка, смотри! Ягодки!

С рук и ног, с ушей и глаз Луны срывались все новые заклинания. Ее магия пульсировала и изливалась без преград. Сян с трудом поспевала за девочкой.

Ночью, когда Сян без сил упала наземь, ей приснился колдун Зосимос, который умер пятьсот лет назад. Во сне он ей что-то объяснял – что-то важное, – но его было не слышно за рокотом вулкана. Все, что смогла увидеть ведьма, – это старческое лицо, которое пошло волнами, стало таять и в конце концов исчезло, унесенное ветром, словно лепестки, роняемые лилиями на исходе дня.

* * *

И ВОТ ПЕРЕД НИМИ был их дом, приютившийся под горными пиками и кратерами спящего вулкана, окутанный густыми болотными запахами. Глерк уже ждал их, выпрямившись во весь рост.

– Сян, – сказал он под крики Фириана, который кружился и танцевал в воздухе, распевая новую песню о том, как он любит всех на свете. – Кажется, теперь с нашей девочкой будет сложнее.

Глерк уже заметил магию, которая растекалась во все стороны, закручивалась длинными прядями на верхушках деревьев. Он еще издалека понял, что это не магия Сян, потому что у ведьмы магия была зеленой, мягкой, цепкой, цветом и рисунком похожей на лишайник, укрывающий кору дуба. Но магия, которую он видел, была голубой с серебром, серебряной с голубым. Это была магия Луны.

Сян отмахнулась от его слов.

– Ты и половины не знаешь, – вздохнула она.

Тем временем Луна побежала к болоту набрать ирисов, чтобы вдохнуть их аромат. Девочка бежала, и там, где ступала ее нога, распускались яркие цветы. Когда она вошла в болото, камыши сами собой сплелись в лодочку. Луна села в нее и поплыла по воде, на которой колыхался винно-красный покров из водорослей. На носу лодочки устроился Фириан. Он явно не замечал ничего необычного.

Сян положила руку на спину Глерку и прислонилась головой к его плечу. Она устала так, как не уставала никогда в жизни.

– С ней придется потрудиться, – сказала она.

И, опираясь на посох, Сян побрела в мастерскую – подготовить все для обучения Луны.

Оказалось, однако, что учить Луну было невозможно.

Сян обрела магию в десять лет. До тех пор она была одиноким испуганным ребенком. Волшебники, которые ее изучали, были не слишком добры. Один из них буквально упивался ее печалью и тоской. И когда Зосимос спас Сян и взял под свою опеку и защиту, она была так благодарна старику, что слушалась его беспрекословно.

С Луной все обстояло иначе. Ей было всего пять лет. И она была невероятно упряма.

– Сиди смирно, милая, – снова, снова и снова повторяла Сян, пытаясь помочь девочке направить всю магию на одну-единственную свечу. – Загляни внутрь пламени. Только тогда ты поймешь… Так! Это еще что такое! На уроке летать нельзя!

– Смотри, бабушка, я ворона! – кричала Луна. Впрочем, до вороны она не дотягивала. Девочка просто отрастила черные крылья и, хлопая ими, металась по комнате. – Кар-р, кар-р! – кричала она.

Сян выхватила девочку из воздуха и расколдовала. Отмена относилась к числу простых заклинаний, но Сян швырнуло на колени. Руки у нее тряслись, все вокруг расплывалось.

«Что со мной?» – спрашивала себя Сян. Но ответа найти не могла.

Луна ничего не заметила. Она превратила учебник в голубку и оживила карандаши и писчие перья, заставив их встать и закружиться в сложном танце.

– Хватит, Луна! – сказала Сян и наложила на девочку простенькое блокирующее заклятие. Которое обычно почти не стоило ей сил. И держалось по меньшей мере час или два. Но на этот раз заклятие чуть не вывернуло Сян наизнанку, заставив ахнуть от неожиданности, а потом попросту не сработало. Луна сбросила его с себя, словно бы не заметив. Сян упала на стул.

– Иди поиграй на улице, милая, – сказала старая ведьма. Ее била дрожь. – Только ничего не трогай, никому не делай больно и не призывай магию.

– А что такое магия, бабушка? – спросила Луна и выскочила за дверь. Ее ждали деревья, на которые нужно было влезть, и лодки, которые нужно было построить. И еще Сян показалось, что девочка заговорила с журавлем.

Шли дни, и обуздать магию девочки становилось все труднее. Случайно ударившись локтем о край стола, Луна ненароком превращала стол в воду. Когда она спала, простыни становились лебедями (ох, сколько грязи от лебедей в доме!). По ее воле камни лопались, как мыльные пузыри. Кожа ее то раскалялась до того, что у Сян от прикосновения к ней вскакивал волдырь, то становилась такой холодной, что после объятий с Глерком на груди у кошмара оставался заиндевевший детский силуэт. А однажды она сделала так, что у Фириана на лету исчезли крылья, и дракончик упал. А Луна ускакала, даже не подозревая о том, что натворила.

Чтобы сдержать рвущуюся из девочки силу, Сян предложила Луне новую веселую игру – заключила ее в прозрачный защитный пузырь. В такие же пузыри она поместила Фириана, и коз, и каждую курицу, и даже вокруг дома возник огромный пузырь, на случай, если дом вздумает загореться. Пузыри не спешили лопаться – это была сильная магия, – но в конце концов все-таки не выдержали.

– Сделай еще, бабушка! – кричала Луна, бегая по кругам из камня; из следов ее тут же вырастала зелень и цветы самых невероятных расцветок. – Сделай еще пузыри!

Сян чувствовала, что смертельно устала. Устала, как никогда еще не уставала.

– Забери Фириана в южный кратер, – велела Сян Глерку; она целую неделю трудилась без роздыха и почти не спала. Под глазами у нее залегли темные круги. Кожа стала белой, как бумага.

Глерк покачал массивной головой.

– Я не могу оставить тебя в таком состоянии, Сян, – сказал он.

Луна тем временем нашла сверчка и заставила его стать размером с козу. Сунула ему кусок сахара, который вдруг появился у нее в руке, и влезла сверчку на спину, чтобы покататься. Глерк покачал головой.

– Нет, и не проси.

– Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось, – сказала Сян.

Болотный кошмар пожал плечами.

– Магия не имеет надо мной власти, – сказал он. – Я появился на свет гораздо раньше.

Сян нахмурилась.

– Может, и так. Но я вот не уверена. У Луны… очень сильная магия. И девочка сама не знает, что творит.

Колдунье показалось, что кости у нее стали тонкие, вот-вот сломаются. Воздух заклокотал в груди. Она постаралась, чтобы Глерк ничего не заметил.

* * *

СЯН БЕГАЛА за Луной по пятам, отменяя одно заклинание за другим. Убрала крылья у коз. Превратила кексы обратно в яйца. Вернула на место поднявшийся в воздух дом-дерево. Луна была в восторге. Ей нравилось происходящее. Целыми днями она смеялась, пела, тыкала пальцем туда и сюда – что еще интересного произойдет? А когда она танцевала, там, где ступила ее нога, из земли били фонтаны.

А Сян все слабела.

Наконец Глерк не выдержал. Оставив Фириана на краю кратера, кошмар тяжело зашагал к своему любимому болоту, быстро окунулся, умылся мутной водой и пошел искать Луну. Та в одиночестве стояла на дворе.

– Ой, Глерк! – воскликнула она. – Как хорошо, что ты пришел! Ты такой хороший, прямо как кролик!

И Глерк превратился в кролика. В белого, пушистого красноглазого кролика с хвостом-пуховкой. У кролика были длинные белые ресницы, уши с розовой ложбинкой, а посреди мордочки подрагивал розовый нос.

Увидев, что произошло, Луна зарыдала.

Сян выскочила из дома. Луна кинулась к ней и сквозь слезы принялась рассказывать о случившемся. Стали искать Глерка, но он пропал. Он ускакал, понятия не имея, кто он такой и кем был прежде. Он стал кроликом, и все тут. Прошел не час и не два, пока его нашли.

Сян велела девочке сесть. Луна посмотрела на нее.

– Бабушка, ты стала какая-то не такая.

Она была права. Узловатые руки ведьмы покрылись темными пятнами. Морщинистая кожа обвисла. Сян и сама чувствовала, как западают глаза и рот, как ее лицо стареет с каждым мигом. Сидя на солнышке вместе с Луной и кроликом-который-раньше-был-Глерком (кролик устроился между ними и дрожал), Сян остро ощущала, как ее собственная магия тянется к Луне, в точности так же, как тянулись когда-то к лежащей в колыбели девочке лунные лучи. Магия перетекала от Сян к Луне, и ведьма чувствовала, что стареет с каждым вздохом.

– Луна, – сказала Сян, погладив кролика по ушам, – ты знаешь, кто это?

– Это Глерк, – сказала Луна, посадила кролика к себе на колени и ласково потрепала его по ушам.

Сян кивнула.

– А откуда ты знаешь, что это Глерк?

Луна пожала плечами:

– Я увидела Глерка. А потом он стал кроликом.

– Ага, – сказала Сян. – А почему он стал кроликом, как ты думаешь?

Луна улыбнулась.

– Потому что кролики такие хорошенькие! Он просто хотел меня посмешить. Глерк умница!

Сян помолчала.

– Но как это получилось, Луна? Как он стал кроликом?

Сян задержала дыхание. День был теплым, влажный воздух нес цветочные ароматы. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было негромкое булькающее дыхание болота. Даже птицы в лесу замолкли, словно прислушиваясь.

Луна нахмурилась.

– Не знаю. Просто взял и стал.

Сян сплела узловатые пальцы и прижала руки ко рту.

– Понятно, – сказала она.

Старая ведьма вгляделась в себя, туда, где хранилась ее магия, и с грустью отметила, как обмелел ее запас. Конечно, она могла бы восстановить его звездным и лунным светом, впитать любую магию, которая ей попадется, однако что-то подсказывало, что это поможет ненадолго.

Она посмотрела на Луну и прижала губы к детскому лобику.

– Поспи, милая моя. Бабушке нужно кое-что выяснить. Спи, спи, спи, спи, спи…

Девочка заснула, но Сян пришлось отдать столько сил, что ведьма едва не рухнула. Сейчас не время для слабости, сказала она себе, повернулась к Глерку и стала ниточку за ниточкой распутывать заклинание, превратившее его в кролика.

– Почему мне так хочется морковку? – спросил Глерк. Ведьма рассказала ему о случившемся. Глерк ни капельки не удивился.

– Даже не начинай, – предупредила Сян.

– Да что тут скажешь? – вздохнул Глерк. – Мы ее любим. Она нам как родная. Но что же теперь делать?

Сян с усилием поднялась. Суставы у нее заскрипели и затрещали, словно ржавые шестеренки.

– Я знаю, что надо делать. Не хочу этого, но иначе нельзя. Она опасна для самой себя. И для нас всех тоже. Она понятия не имеет, что делает, а как ее учить, я не знаю. По крайней мере, пока она еще маленькая. Вот когда она подрастет, станет не такой импульсивной, не такой… Луной…

Сян размяла плечи и собралась. Вокруг девочки возник пузырь, который постепенно твердел, превращаясь в кокон. По стенкам пузыря бежали яркие нити, и их становилось все больше.

– Ей будет нечем дышать! – встревожился Глерк.

– И не нужно, – сказала Сян. – Она в стазисе. А кокон не дает магии выплеснуться наружу. – Ведьма закрыла глаза. – Так делал Зосимос. Со мной. Когда я была ребенком. Должно быть, я тоже его изрядно утомляла.

На лицо Глерка набежала тень. Кошмар тяжело опустился на землю, подоткнув под себя толстый хвост как подушку.

– Я вспомнил, – сказал он. – А раньше не помнил. Почему я об этом позабыл?

Сян скривила морщинистые губы.

– Печаль опасна. Ну, или была опасна. Только я не помню, почему так. Должно быть, мы оба решили кое-чего не помнить. Просто… позволили чему-то затянуться туманом.

Глерк подумал, что все может быть гораздо сложнее, но не стал развивать тему.

– Скоро прилетит Фириан, – сказала Сян. – Он ведь не любит оставаться один. Следи, чтобы он не прикасался к Луне. Не то чтобы это было опасно, просто на всякий случай.

Глерк вытянул массивную руку и положил ее на плечо Сян.

– Ты уходишь? Куда?

– В старый замок, – сказала Сян.

– Но… – Глерк уставился на нее. – Там ничего нет. Старые камни, и только.

– Знаю, – ответила Сян. – Но мне нужно там побывать. Именно там, где я в последний раз видела Зосимоса, и мать Фириана, и остальных. Мне даже от одной мысли о них становится грустно.

И Сян заковыляла прочь, тяжело опираясь на посох.

– Мне столько всего нужно вспомнить, – бормотала она себе под нос. – Буквально все. И сразу.

Глава 10, в которой ведьма находит дверь и память

Оставив болото за спиной, Сян пошла по тропе, которая вела вверх, к кратеру, туда, где много веков назад разверзлось жерло вулкана. Тропа была выложена крупными плоскими камнями, они были вдавлены в землю так тесно, что между ними невозможно было бы втиснуть даже лист бумаги.

В последний раз Сян шла по этой тропе много лет назад. Точнее, много столетий назад. Ведьма задрожала. Все вокруг так изменилось. И все же… все же она узнавала знакомые приметы.

Давным-давно во дворе замка был выложен круг из камней. Камни как сторожа окружали самую старую, центральную башню, а замковые стены замыкали их в себе, словно змея, пожирающая собственный хвост. Однако башни больше не было (хотя Сян не помнила, куда она делась), замок лежал в руинах, а камни были залиты лавой, или проглочены землетрясением, или искрошились от огня, воды и времени. Из всех камней остался один, да и его оказалось непросто отыскать. Высокие травы скрывали его от постороннего глаза, серую поверхность заплел плющ. Сян искала камень больше половины дня, а найдя, еще целый час трудилась не покладая рук, покуда не очистила от тугих переплетений упрямого плюща.

Когда наконец показался камень, Сян ощутила укол разочарования. На гладкой серой поверхности были вырезаны слова. Короткая надпись с одной стороны, и еще одна – с другой. Эти буквы вырезал сам Зосимос много лет назад. Вырезал для нее, Сян, когда она была еще ребенком.

«Не забывай», – гласила надпись на одном боку камня.

«Смотри же», – на другом боку.

«Что “не забывай”? – подумала Сян. – Что – “смотри же”, Зосимос?»

Она могла лишь строить догадки. При всей прерывистости воспоминаний Сян все же помнила, что Зосимос любил напустить туману. И был уверен, что если его загадочные высказывания и рассуждения понятны ему самому, значит, и остальные легко их поймут.

Прошли годы, но Сян помнила, как ее раздражала эта манера.

– Вечно он все запутывает, – сказала она.

Ведьма подошла к камню и прижалась лбом к глубоко вырезанным буквам, словно на месте камня был ее учитель.

– Ах, Зосимос, – сказала она, ощутив прилив чувств, которых не испытывала вот уже пятьсот лет. – Прости меня. Я забыла. Я не хотела забывать, но…

Магия обрушилась на нее, словно утес, отшвырнула назад. С гулким хлопком Сян шлепнулась наземь. У нее затрещали кости. Она разинула рот и уставилась на камень.

«Камень зачарован! – поняла она. – Ну конечно!»

У нее на глазах сверху вниз через камень прошла трещина. Обе половины камня развернулись внутрь. Они были похожи на огромные каменные двери.

«Они не “похожи” на двери, – подумала Сян. – Это и есть двери».

Контур камня в форме арки по-прежнему был виден на фоне голубого неба, однако открывшийся вход вел в сумрачный коридор с каменными ступенями, которые уходили в темноту.

И Сян вдруг вспомнила тот день. Ей было тринадцать лет. Она была очень высокого мнения о своих ведьмовских способностях. А ее учитель – некогда сильный и могучий – день ото дня слабел и увядал.

– Не давай воли печали, – говорил он. Он был такой старый. Невообразимо старый. Высохший, костлявый, с тонкой, словно бумажной кожей, он походил на сверчка. – Тебе опасно печалиться. Помни: печаль всегда рядом.

И Сян привыкла проглатывать печаль. И вместе с ней воспоминания. Она похоронила их так глубоко, что никогда-никогда их не нашла бы. По крайней мере, так ей казалось.

Но теперь она вспомнила замок – вспомнила! Вспомнила причудливость его крошащихся стен. Головокружительные извивы коридоров. Жителей замка – не только волшебников и ученых, но и кухарок, писцов, помощников. Она вспомнила, как они бежали в лес, когда проснулся вулкан. Вспомнила, как налагала защитные чары на каждого – на всех, кроме одного, – и молилась звездам, чтобы чары выдержали и уберегли людей. Вспомнила, как Зосимос спрятал замок в каждом камне круга. Каждый камень стал дверью. «Замок тот же, только двери другие. Не забывай об этом. Смотри же».

– Я не забуду, – сказала Сян, тогда тринадцатилетняя.

– Забудешь, Сян. Или ты себя не знаешь? – Он был таким старым. Когда он успел постареть? Казалось, он вот-вот рассыплется в пыль. – Но не волнуйся. Я встроил это в заклинание. А теперь послушай меня. Каждый день, который мы провели вместе, я бесконечно дорожил твоим присутствием и бранил судьбу за то, что мы встретились, но всякий раз смеялся, даже когда не хотел этого. Но это все в прошлом. Сейчас нам пришла пора расстаться. Этот проклятый вулкан может погубить тысячи людей, а этого я допустить не могу. Позаботься, чтобы они обо всем узнали и хранили благодарность в своих сердцах, ладно? – Он печально покачал головой. – А впрочем, что я такое говорю… Ты ведь никому не расскажешь.

И они с Большущим-Пребольшущим Драконом исчезли в дыму, бросились в сердце горы, остановили извержение и погрузили вулкан в беспокойный сон.

И больше их никто не видел.

Сян так ничего и не сделала, чтобы почтить память Зосимоса или рассказать людям о том, что он совершил.

Всего через год она уже почти не помнила его. И это вовсе не казалось ей странным, ведь та часть души, которая могла бы удивиться забывчивости, сама осталась по ту сторону завесы. И канула в туман.

Сян заглянула в темный коридор спрятанного замка. Ее старые кости заныли, а ум заработал с небывалой скоростью.

Почему ее собственные воспоминания ускользали от нее? И зачем Зосимос спрятал замок?

Она не знала ответа, зато твердо знала, где его искать. Она трижды ударила посохом о землю. Посох засветился, разгоняя тьму. Ведьма вошла в каменные врата.

Глава 11, в которой ведьма принимает решение

Сян набирала столько книг, сколько могла унести, и перетаскивала их из разрушенного замка к себе в мастерскую. Книги, карты, бумаги, дневники. Чертежи. Рецепты. Картины. Девять дней и девять ночей ведьма не спала и не ела. Луна покоилась в коконе, в который поместила ее Сян. И в том времени, в котором оставила ее Сян. Девочка не дышала. Не думала. Жизнь для нее на время остановилась. Глядя на нее, Глерк всякий раз ощущал укол тревоги. Он опасался, как бы случившееся не оставило на девочке свой отпечаток.

Он опасался не напрасно. Такие вещи бесследно не проходят.

– Сюда нельзя, – отрезала Сян из-за запертой двери. – Мне надо сосредоточиться.

Изнутри доносилось ее сосредоточенное бормотание.

Ночь за ночью Глерк украдкой заглядывал в окно мастерской и видел, как Сян в окружении сотен открытых книг и манускриптов зажигает свечу, перелистывает страницы, делает пометки в свитке, который с каждым часом становился все длиннее, и не переставая бормочет себе под нос. Сян качала головой. Сян открывала свинцовый ящик и шептала в него заклинание, а едва произнеся последний звук, захлопывала крышку и сама плюхалась сверху, чтобы удержать заклинание внутри. Спустя некоторое время она осторожно открывала ящик и заглядывала внутрь, глубоко втягивая носом воздух.

– Корица, – говорила она. – И соль. В заклинании слишком много ветра.

И делала очередную пометку.

Или:

– Метан. Плохо. Эдак она и вовсе улетит. И к тому же будет легко воспламеняться. Люди и так-то существа горючие.

Или:

– Это что, сера? Звезды небесные. Ты что творишь, женщина? Хочешь убить невинное дитя?

И Сян вычеркивала из списка очередной пункт.

– Кажется, тетушка Сян сошла с ума, – сказал Фириан.

– Нет, друг мой, – ответил Глерк. – Она лишь обнаружила, что во́ды здесь глубже, чем она ожидала. Она привыкла знать, что делать, а сейчас не знает. И это ее пугает. Как сказал Поэт:

Глупец, лишившись земли под ногами,

Прыгает, прыгает

С горной вершины

К звездам горящим,

Прочь в черноту небес.

Мудрец, лишившийся свитка,

Пера

И книги,

Падает.

И пропадает навек.

– Это настоящие стихи? – спросил Фириан.

– Ну конечно, настоящие, – ответил Глерк.

– А кто их написал?

Глерк прикрыл глаза.

– Поэт. Топь. Мир. И я. Это ведь, в сущности, одно и то же.

Но он так и не объяснил, что хотел этим сказать.

* * *

НО ВОТ НАКОНЕЦ Сян распахнула двери мастерской. Взгляд ведьмы был исполнен мрачного удовлетворения.

– Вот смотри, – объясняла она весьма скептически настроенному Глерку, рисуя на земле большой незамкнутый круг. Вдоль границ круга она через равные промежутки поставила тринадцать точек и соединила их линиями, получив таким образом звезду о тринадцати концах. – По сути, нам надо просто завести часы. Налаживаем механизм, и каждый день станет щелчком хорошо смазанной шестеренки, понимаешь?

Глерк покачал головой. Он не понимал.

Сян проставила в незамкнутом круге цифры – очень аккуратные, от одного до тринадцати.

– Цикл продлится тринадцать лет. Это максимум, на который способно заклинание. Причем в нашем случае, боюсь, будет и того меньше – механизм синхронизируется с истинным возрастом девочки. С этим я ничего поделать не могу. Ей пять лет, поэтому часы начнут отсчет с пяти и будут работать до тех пор, пока ей не исполнится тринадцать.

Глерк неприязненно посмотрел на часы. Он не понимал таких вещей. Магия всегда казалась болотному кошмару ужасной глупостью. В песне, из которой родился мир, о магии ничего не говорилось; она проникла в мир гораздо позже, в лучах звездного и лунного света. Магия казалась Глерку чем-то вроде захватчика, незваного гостя. То ли дело поэзия!

– Принцип тот же, что и у ее защитного кокона. Вся магия остается внутри. В данном случае – внутри девочки. И концентрируется у нее в голове, примерно посередине лба. Я сделаю так, что магия сильно ужмется и станет совсем маленькой. Словно песчинка. Вся эта мощь – в одной-единственной песчинке. Представляешь?

Глерк промолчал. Он смотрел на лежащего у него на руках ребенка. Девочка не шевелилась.

– Это же не… – начал он. Говорить ему было трудно. Он откашлялся и попробовал еще раз. – Это ничего не… сломает? Понимаешь, у нее хорошие мозги. Я бы не хотел, чтобы они пострадали.

– Пф-ф! – отмахнулась Сян. – Мозг не пострадает, не бойся. По крайней мере, я в этом почти совсем уверена.

– Сян!

– Ладно тебе. Я шучу. С ней все будет хорошо. Просто у нас будет больше времени, чтобы образумить ее и объяснить, что делать с магией, когда та выйдет на свободу. Девочку надо учить. Она прочтет все эти книги. Поймет, как движутся звезды, как возникла вселенная, что такое доброта. Будет изучать математику и поэзию. Задавать вопросы. И искать на них ответы. Она поймет законы причины и следствия, будет знать о случайных последствиях. Научится состраданию, любознательности, благоговению. Все это она должна узнать, Глерк. Мы будем ее учить. Мы, все трое. Это очень большая ответственность.

Воздух в комнате внезапно стал густым. Застонав от усилия, Сян дочертила звезду о тринадцати лучах. Даже Глерк вспотел и чувствовал, что его мутит, а ведь обычно он был неподвластен магии.

– А как же ты? – спросил Глерк. – У тебя больше не будет протекать магия?

Сян пожала плечами.

– Наверное, будет, но медленнее. – Она сжала губы. – По капельке. А потом ей станет тринадцать, и все хлынет наружу. Я останусь без магии. Буду пуста, словно бурдюк, не смогу пошевелить и пальцем. И тогда я умру. – Голос Сян был тих и спокоен, как поверхность болота, – и так же прекрасен, потому что болото тоже прекрасно. Глерк ощутил укол боли в груди. Сян попыталась улыбнуться. – Эх, если бы все было по-моему, я дотянула бы до того момента, когда смогу хоть немного обучить ее магии. Постарайтесь уж воспитать ее как следует. Подготовьте ее. Что до меня, то лучше помереть разом, чем иссыхать, как бедняга Зосимос.

– Смерть всегда приходит нежданно, – сказал Глерк. Глаза у него жгло. – Даже когда ее уже ждут.

Ему хотелось обнять Сян всеми четырьмя руками, но он знал, что ведьма этого не потерпит, и потому лишь чуть сильнее прижал к себе Луну. Сян начала разматывать волшебный кокон. Девочка несколько раз причмокнула губами во сне и уютно устроилась на влажной груди монстра, согревая его своим теплом. Черные волосы Луны сияли, словно ночное небо. Она глубоко спала. Глерк посмотрел на начерченный на земле рисунок. Круг по-прежнему был незамкнут – специально чтобы кошмар мог войти в него с девочкой. Когда Луна будет внутри, а Глерк выйдет за пределы границы, Сян замкнет круг, и заклятие вступит в силу.

Глерк помедлил.

– Ты точно знаешь, что так и нужно, Сян? – спросил он. – Ты уверена?

– Да. Если я все сделала как надо, зерно магии прорастет в тринадцатый день рождения Луны. Правда, мы не знаем, когда именно она родилась, но примерно посчитать сумеем. В этот день магия вернется к ней. А я умру. И будет об этом. Я уже прожила на этой земле дольше, чем можно было ожидать в самых смелых мечтах. И мне очень любопытно знать, что же будет после жизни. Ну, вперед. Пора начинать.

Воздух наполнился запахом молока, пота и свежего хлеба. Потом – острые пряности, ободранные коленки, влажные волосы. Еще – натруженные мышцы, кожа в мыльной пене, чистые горные озера. И еще один запах. Влажный, чужой, землистый.

Луна вскрикнула. Всего один раз.

В сердце у Глерка что-то надломилось, оставив тонкую, как карандашная линия, трещину. Он прижал к груди все четыре руки – удержать сердце, покуда оно не распалось на части.

Глава 12, в которой ребенок узнает, что такое Топь

Нет, детка. Ведьма в Топи не живет. Ну что ты выдумываешь! Все, что у нас есть, дарит нам Топь. Где бы мы иначе собирали стрелки циринника, цветы циринника и луковицы циринника? Где бы я собирала водяной шпинат и рыбу-грязеедку тебе на ужин и утиные яйца и лягушачью икру на завтрак? Если бы не Топь, твои папа с мамой остались бы без работы, и ты бы голодала.

Если бы в Топи жила ведьма, я бы ее увидела.

Нет, что ты. В Топи много мест, где я не бывала. И никто не бывал. Топь покрывает половину мира, а вторая половина заросла лесом. Это все знают.

Но если бы в Топи жила ведьма, я бы заметила, как расступается вода под ее проклятыми ногами. Я услышала бы, как шепчут ее имя камыши. Если бы ведьма явилась в Топь, Топь исторгла бы ее вон, как исторгается душа из умирающего тела.

Нет, Топь нас любит. Люди – ее любимые создания. Весь мир возник из Топи. Все горы, все деревья, все камни, все животные, все насекомые. Даже ветер и тот пришел из снов Топи.

Ты прекрасно знаешь эту легенду. Ее все знают.

Ну ладно. Расскажу еще разок, так уж и быть.

Вначале не было ничего, только Топь, Топь, Топь без края. Ни людей, ни рыб, ни птиц, ни зверей, ни гор, ни леса, ни неба – ничего не было.

На всем белом свете была только Топь, и весь белый свет был Топью.

Трясина Топи простиралась от одного края света до другого. Она изгибалась и журчала сквозь время. Не было еще слов; не было знания; не было ни музыки, ни стихов, ни мысли. Только вздохи Топи, и содрогания Топи, да неумолчное шуршание тростников.

Но Топи было грустно и одиноко. Она хотела иметь глаза, чтобы видеть мир вокруг. Хотела иметь сильную спину, чтобы переносить себя с места на место. Хотела ноги, чтобы ходить, руки, чтобы трогать, рот, чтобы петь.

И Топь создала тело: огромное Чудище, которое вышло из Топи и встало на сильные толстые ноги. Чудище было Топью, и Топь была Чудищем. Чудище полюбило Топь, а Топь полюбила Чудище, как человек, с нежностью глядящий в тихие озерные воды, может полюбить собственное отражение. Грудь Чудища была полна тепла и сострадания. Свет его любви так и рвался наружу. И Чудище пожелало обрести слова, чтобы рассказать о своей любви.

И появились слова.

И Чудище пожелало, чтобы эти слова сочетались и значили то, что ему хотелось сказать. Чудище открыло рот, и родились стихи.

«Круглое и желтое, желтое и круглое», – произнесло Чудище – и родилось солнце, и повисло у него над головой.

«Синее и белое, черное и серое, и разноцветье на заре», – произнесло Чудище. И родилось небо.

«Скрип деревьев, и мягкость мха, шорох и шелест листвы без конца и края», – спело Чудище. И появились леса.

Все, что ты видишь, все, что ты знаешь, было вызвано к жизни Топью. Топь любит нас, а мы любим Топь.

Ведьма? В Топи? Опять ты за свое? В жизни не слыхивала таких глупостей.

Глава 13, в которой Антейн наносит визит

У Звездных сестер всегда был собственный подмастерье. Ну, не совсем подмастерье, конечно, а скорее мальчик на побегушках. Его принимали на службу в девять лет и держали до тех пор, покуда не отправляли домой с одной-единственной запиской.

В записке всегда было одно и то же. У всех мальчиков.

«Мы возлагали на этого мальчика большие надежды, – говорилось в ней, – но он их не оправдал».

Кто-то служил у Звездных сестер неделю или две. В школе Антейн видел мальчика, которого отослали через день. Но обычно мальчиков выставляли за дверь в двенадцать лет, едва они привыкали к жизни у Звездных сестер. Как только они узнавали, сколько знаний хранится в библиотеках Башни, как только начинали жаждать этого знания – их отсылали прочь.

Антейн получил свою записку в двенадцать лет, на следующий день после того, как ему (после многолетних просьб) было даровано разрешение посещать библиотеку. Это был сокрушительный удар.

Звездные сестры жили в Башне, такой высокой, что один взгляд на нее смущал ум и взор. Башня стояла в самом центре Протектората, и все прочее существовало под ее сенью.

Кладовые, библиотечные хранилища и оружейные сестер располагались на подземных этажах, коих было бесконечное множество. Были там мастерские, в которых переплетали книги и смешивали травы, и залы для тренировок с мечом и учебных рукопашных боев. Сестры говорили на множестве языков, знали астрономию, им подвластно было составление ядов, танцы, обработка металла, бой один на один, создание бумажных украшений и изысканнейшие способы убийства. В надземных этажах располагались простые кельи (сестры жили в них по трое), комнаты для бесед и размышлений, тюремные камеры, из которых невозможно было бежать, камера пыток и обсерватория для наблюдения за небом. Помещения соединялись сложной сетью коридоров, которые изгибались под самыми странными углами, и пересекающимися лестницами, пронзавшими здание от темных глубин его подбрюшья до смотровой площадки на самом верху. Тот, кто осмелился бы явиться в Башню без приглашения, не один день блуждал бы в поисках выхода.

Когда Антейн жил в Башне, то не раз слышал, как кряхтят от усилия сестры в тренировочных залах, слышал плач, доносившийся порой из тюремных застенков и пыточной камеры, мог подслушать горячий спор сестер о науке звезд, алхимических способах использования луковиц циринника или о смысле особенно сложных строк в стихотворении. Он слышал, как поют сестры, когда мелют муку, варят травяные настои, точат ножи. Он научился писать под диктовку, чистить отхожие места, накрывать на стол и подавать идеальный обед, а также овладел тонким искусством нарезания хлеба. Он узнал, чем идеально заваренный чай отличается от обычного, постиг таинство приготовления бутербродов и научился без единого движения стоять в углу комнаты, слушая разговор, запоминая все сказанное и ни одним жестом не выдавая свое присутствие. Сестры часто хвалили его в те годы, говоря, что он ловко обращается с пером, легок на ногу и вежлив в обращении. Но этого было мало. Слишком мало. Чем больше он узнавал, тем больше видел того, что ему только предстояло узнать. На библиотечных полках ожидали своего часа пыльные тома, хранившие в себе океаны познания, и Антейн страстно мечтал прочесть их все. Но ему не позволялось отхлебнуть из этого источника. Он трудился в поте лица. Он старался изо всех сил. Он делал все, что угодно, лишь бы не думать о книгах.

И все-таки однажды он пришел к себе в комнату и обнаружил, что его вещи уложены в котомку. Сестры прикололи ему к рубашке записку и отослали мальчика домой, к матери. «Мы возлагали на этого мальчика большие надежды, – говорилось в записке, – но он их не оправдал».

Антейн навсегда запомнил этот момент.

Будучи старейшиной-учеником, он должен был идти в Дом Совета и готовиться к слушанию дел, однако так и не смог себя заставить. В очередной раз выдумав массу причин для отсутствия в День Жертвы и изложив их старейшинам, Антейн заметил, что их отношение к нему сильно переменилось. Их ворчание ожесточилось. Они бросали друг на друга многозначительные взгляды. И что хуже всего, дядя и вовсе не смотрел в сторону племянника.

После окончания своего незадавшегося ученичества у сестер Антейн ни разу не бывал в Башне, однако теперь решил навестить сестер, которые некогда практически заменили ему семью – хотя, конечно, родственницы из них получились престранные, недружелюбные и со склонностью к убийству. И все же… Семья есть семья, сказал себе Антейн, подошел к древней дубовой двери и постучал.

(Честно говоря, у него была еще одна причина для визита. Но Антейн не осмеливался признаться в этом даже себе. При мысли об этой причине его начинало трясти.)

Дверь открыл его младший брат Рук. Нос у него, как всегда, был сопливый, а волосы стали гораздо длиннее, чем помнил Антейн, – в последний раз они виделись с братом больше года назад.

– Ты пришел забрать меня домой? – спросил Рук со смесью надежды и стыда. – Я их тоже разочаровал, да?

– Рад тебя видеть, Рук, – сказал Антейн и потрепал братца по голове, словно собаку, которая обычно ведет себя хорошо, но с ней никогда не угадаешь. – Нет, я не за этим. Ты ведь здесь всего год. У тебя еще будет куча времени, чтобы разочаровать сестер. Скажи, сестра Игнация у себя? Я бы хотел поговорить с ней.

Рук вздрогнул, и Антейн не мог его в этом винить. Сестра Игнация была женщиной внушительной. В том смысле, что внушала ужас. Но Антейн всегда с ней ладил, да и она, похоже, привязалась к мальчику. Остальные сестры без обиняков дали ему понять, что это случается весьма редко. Рук повел брата в кабинет Старшей сестры, но Антейн нашел бы дорогу даже с завязанными глазами. Он знал каждую ступеньку, каждую нишу в каменных стенах, каждую скрипучую доску пола. Прошло столько лет, а ему все еще снилось, что он вернулся в Башню.

– Антейн! – воскликнула сидевшая за столом сестра Игнация. Судя по всему, она была занята переводом каких-то текстов о растениях. Ботаника была ее страстью.

Ее кабинет был полон самых причудливых растений – по большей части они происходили из отдаленных уголков леса или болота, но были и другие, со всего мира, выписанные через специальных торговцев в городах на другом конце Дороги.

– Ах, мой мальчик, – сказала сестра Игнация, вставая из-за стола и идя навстречу Антейну, чтобы заключить его лицо в свои крепкие жилистые ладони. В комнате густо пахло духами. Сестра Игнация ласково похлопала Антейна по щекам, но застарелой боли это не облегчило. – Какой ты стал симпатичный! Гораздо симпатичнее, чем был, когда мы отослали тебя домой.

– Спасибо, сестра, – сказал Антейн, привычно ощутив укол стыда при воспоминании о том ужасном дне, когда ему вручили записку и выставили вон из Башни.

– Ну, садись, – с этими словами сестра Игнация повернулась к двери и очень громко позвала, обращаясь к Руку: – Мальчик! Мальчик, ты меня слышишь?

– Да, сестра Игнация, – пискнул Рук на бегу, влетел в дверь и споткнулся на пороге.

На сестру Игнацию это не произвело никакого впечатления.

– Принеси нам лавандового чаю и печенья с цветами циринника.

Она вперила в мальчика суровый взгляд, и Рук бросился прочь с такой скоростью, словно за ним гнался тигр.

Сестра Игнация вздохнула.

– Боюсь, твоему брату не хватает твоих талантов, – сказала она. – Какая жалость. Мы возлагали на него такие надежды.

Она жестом пригласила Антейна садиться. На стуле, на который она указала, лежала колючая лоза, однако Антейн не осмелился отказаться и постарался не замечать, как лоза колет ему ноги. Сестра Игнация села напротив и наклонилась, испытующе глядя ему в лицо.

– Скажи, ты уже женился?

– Нет, мэм, – сказал Антейн и покраснел. – Я еще недостаточно взрослый.

Сестра Игнация прищелкнула языком.

– Но тебе кто-то нравится, я же вижу. Тебе от меня ничего не утаить, мальчик мой. Даже не пытайся.

Антейн постарался не думать о той девочке из школы, Этине. Она была где-то в этой Башне. Но она была утрачена для него навсегда, и с этим он ничего не мог поделать.

– Я почти все время работаю в Совете, – уклончиво сказал он. И не солгал.

– Разумеется, разумеется, – махнула рукой сестра Игнация. – В Совете.

Антейну показалось, что последнее слово она произнесла немного презрительно. Но тут сестра Игнация чихнула, и Антейн решил, что ему просто показалось.

– Я всего пять лет как старейшина-ученик, но я уже узнал… – Он на мгновение умолк. – Очень много, – докончил Антейн глухим голосом.

Дитя на земле.

Кричащая женщина на стропилах.

Как бы ни старался он забыть, эти две картины всегда стояли перед его внутренним взором. Вдобавок в Совете очень неохотно отвечали на его вопросы. Откуда взялась эта пренебрежительность? Антейн не знал.

Сестра Игнация наклонила голову набок и испытующе поглядела на Антейна.

– Милый, милый мой мальчик, честно говоря, я была чрезвычайно удивлена, когда узнала, что ты вступил в Совет. Признаюсь, я пришла к выводу, что это было не твое решение, а желание твоей… милой мамы.

При этих словах она чуть скривила губы, словно во рту у нее стало кисло.

Она была права. Права целиком и полностью. Антейн вовсе не собирался становиться старейшиной. Он хотел стать столяром. Он говорил об этом матери – часто и подолгу, – но она не желала слушать.

– Работа с деревом, – продолжала сестра Игнация, не замечая удивления, проступившего на лице Антейна, который решил, что она может читать мысли. – Я полагала, ты пожелаешь работать с деревом. У тебя всегда была к этому склонность.

– Вы…

Она улыбнулась, прикрыв глаза.

– Да, юноша, я тоже кое-что знаю. – Она расширила ноздри и подмигнула. – Ты бы удивился, если бы знал, сколько мне известно.

Рук неуклюже внес чай и печенье и тут же пролил чай на колени брату. За чаем последовало печенье. Сестра Игнация бросила на него взгляд, который резал не хуже ножа, и Рук в страхе выскочил вон, словно боясь истечь кровью.

– Что ж, – сказала сестра Игнация, отпивая чаю и не переставая улыбаться, – чем я могу тебе помочь?

– Ну, – сказал Антейн с набитым печеньем ртом. – Я просто хотел вас навестить. Я вас давно не видел. Ну, понимаете, хотел посмотреть, как тут и что. Как вы.

Дитя на земле.

Кричащая женщина.

О боги, а если дикие звери добрались до младенца первыми? Что тогда?

О звезды, почему это происходит снова и снова? Почему никто не прервет эту цепь?

Сестра Игнация улыбнулась.

– Врунишка, – сказала она, и Антейн опустил голову. Сестра Игнация ласково похлопала его по колену. – Не смущайся, малыш, – сказала она. – Ты не единственный, кому хочется посмотреть на нашу львицу в клетке и всласть побояться. Я уже собираюсь брать деньги за вход.

– Нет, – запротестовал Антейн, – нет, я…

Она жестом прервала его:

– Не стоит. Я все понимаю. Это редкая пташка. И загадка не из легких. И источник печали.

Сестра Игнация негромко вздохнула, и уголки ее рта дрогнули, как кончик змеиного языка. Антейн свел брови.

– А ее можно вылечить? – спросил он.

Сестра Игнация рассмеялась.

– Ах, Антейн, милый мой мальчик! От печали лекарства не существует.

Ее губы растянулись в широкую улыбку, словно сказанное было для нее самой лучшей новостью.

– Нет, правда, – гнул свое Антейн. – Не может же она печалиться вечно. Детей теряют многие. Но никто так долго не горюет.

Сестра Игнация сжала губы.

– Нет. Никто. Но безумие сделало ее горе сильнее. Или, быть может, безумие есть следствие горя. Или нет. Так или иначе, ее интересно изучать. Я всячески одобряю присутствие этой женщины в нашей дорогой Башне. Из наблюдения за ее разумом мы извлекаем ценную информацию, которую сумеем употребить с толком. Знание – ценнейшая вещь в мире.

Антейн заметил, что со времени его последнего визита щеки Старшей сестры стали гораздо румянее, чем были.

– Однако, честно говоря, мой милый мальчик, как ни приятно старухе присутствие такого симпатичного юноши, разводить церемонии тебе незачем. Ведь ты когда-нибудь будешь членом Совета. Прикажи мальчику у двери, и он отведет тебя к любому узнику на твой выбор. Таков закон. – В ее глазах Антейн на миг увидел лед. Но она тут же улыбнулась теплой улыбкой. – Идем, мой маленький старейшина.

Она встала и бесшумно шагнула к двери. Антейн пошел следом. Его башмаки гулко стучали по деревянному полу.

Камеры узников были всего одним этажом выше, однако для того, чтобы до них добраться, пришлось одолеть целых четыре лестницы. Антейн украдкой оглядывал все вокруг, надеясь увидеть Этину, ту самую девочку из школы. Послушниц им встретилось немало, но Этины среди них не было. Антейн постарался не слишком расстраиваться.

Лестница свернула налево, потом направо, закрутилась винтом и вывела их в центральное помещение тюремного этажа. Это был круглый, лишенный окон зал. Посередине спиной друг к другу тесным треугольником сидели три сестры. У каждой на коленях лежало по арбалету.

Сестра Игнация величественно взглянула на ближайшую к ней сестру и указала подбородком на одну из дверей:

– Пропустите его к номеру пять. Когда он будет уходить, то постучит. Постарайтесь не застрелить его ненароком.

Улыбнувшись, сестра Игнация вновь посмотрела на Антейна и обняла его.

– Что ж, я пойду, – жизнерадостно сказала она и стала подниматься по винтовой лестнице. Ближайшая сестра встала и открыла ключом дверь под номером пять.

– Она ничего тебе не сделает. Нам приходится давать ей особые успокоительные настои. И пришлось обрезать волосы, хоть они и были красивые, потому что она постоянно их рвала. – Сестра смерила Антейна взглядом. – У тебя есть с собой бумага?

Антейн нахмурился:

– Бумага? Нет. А почему вы спрашиваете?

Сестра сжала губы в тонкую линию.

– Ей не разрешается иметь бумагу, – сказала она.

– Но почему?

Лицо сестры ничего не выражало. Как рука в перчатке.

– Сам увидишь, – сказала она.

И распахнула дверь.

В камере владычествовала бумага. Сложенная, надорванная, перекрученная, примятая руками узницы бумага превратилась в многотысячную стаю птиц всех форм и размеров. Из угла глядели бумажные лебеди, на стуле восседали бумажные цапли, с потолка свисали крошечные бумажные колибри. Бумажные утки, бумажные малиновки, бумажные ласточки, бумажные голуби…

Первым чувством Антейна был шок пополам с возмущением. Бумага стоила дорого. Неправдоподобно дорого. В городе имелись собственные бумажных дел мастера, которые варили гладкую писчую бумагу из древесной массы, рогоза, дикого льна и цветов циринника, однако большую часть этой бумаги продавали торговцам, которые увозили ее на другой край леса. А жители Протектората подолгу думали, прикидывали и решались, прежде чем написать на бумаге хоть строчку.

А эта безумная… Эта безумная портила бумагу. Антейна это так потрясло, что он едва сдержался.

Однако…

Птицы были выполнены необычайно тонко, во всех подробностях. Они теснились на полу, покрывали кровать, выглядывали из двух маленьких выдвижных ящиков тумбочки. И были – он не мог этого отрицать, – такие красивые. Антейн прижал руку к сердцу.

– Вот это да, – прошептал он.

Узница лежала на кровати, забывшись беспокойным сном, однако при звуке его голоса заворочалась и потянулась, очень медленно. Все так же медленно она подтянула локти, оперлась на них и с трудом, по миллиметру приподняла верхнюю часть тела.

Антейн едва мог ее узнать. Не было больше прекрасных черных волос – узницу обрили наголо, – не было ни огня в глазах, ни краски на щеках. Губы стали узкими и оплыли, словно узница не могла выдержать их тяжесть, увядшие щеки запали. Даже родинка в форме луны на лбу была тенью прежней отметины и походила на случайный мазок углем. Ловкие маленькие руки были покрыты мелкими порезами – наверное, от бумаги, подумал Антейн, – а на кончиках пальцев темнели чернильные пятна.

Взгляд ее достиг Антейна, ушел вбок, вернулся, двинулся вверх, потом вниз, не останавливаясь. Она не могла сосредоточиться.

– Я тебя знаю? – медленно спросила она.

– Нет, мэм, – ответил Антейн.

– Но я откуда-то, – она сглотнула, – тебя знаю.

Казалось, что за каждым словом ей приходится нырять в бездонный колодец.

Антейн огляделся. Неподалеку стоял небольшой столик, тоже с бумагой, но на сей раз покрытой рисунками. Это были ни на что не похожие карты, подробнейшие, испещренные надписями, которые Антейн не в состоянии был прочесть, и пометками, смысла которых он не понимал. В правом нижнем углу каждой карты были написаны одни и те же слова: «Она здесь; она здесь; она здесь».

«Кто – она?» – подумал Антейн.

– Я член Совета старейшин, мэм. Ну, то есть будущий старейшина. Пока еще ученик.

– А, – сказала она и снова упала на спину, уставившись пустым взглядом в потолок. – Вот ты кто. Я тебя помню. Ты тоже пришел посмеяться надо мной?

Она закрыла глаза и рассмеялась.

Антейн попятился. При звуке ее смеха по спине у него побежали мурашки, словно за шиворот ему плеснули холодной водой. Он перевел взгляд на висевших под потолком птиц. Как ни странно, удерживавшие их нити больше всего походили на пряди длинных и черных волнистых волос. Что еще удивительнее, все птицы были повернуты головами к Антейну. Развернулись ли они сами или висели так с самого его прихода?

У Антейна вспотели ладони.

– Скажи своему дяде, – сказала узница медленно-медленно, выкладывая одно слово за другим, словно тяжелый округлый камень в ровной череде таких же камней, – что он ошибся. Она здесь. И она несет с собой ужас.

Она здесь, говорили карты.

Она здесь.

Она здесь.

Она здесь.

Но что это значило?

– Кто – она? – вырвалось у Антейна. Зачем он вообще заговорил с узницей? «С сумасшедшими не спорят, – вспомнил он. – Это бесполезно».

Бумажные птицы у него над головой зашуршали.

«Это сквозняк», – сказал себе Антейн.

– Мое дитя, которое вы отобрали. Моя дочь! – Узница рассмеялась сухим горлом. – Она жива. Твой дядя думает, что она умерла. Но он ошибается.

– Почему вы решили, что он так думает? Никто же не знает, что ведьма делает с детьми.

Антейн снова вздрогнул. Слева послышалось негромкое потрескивание и шорох, словно кто-то распахнул бумажные крылья. Антейн обернулся, но птицы сидели неподвижно. Справа послышался тот же звук. Антейн обернулся, но опять ничего не заметил.

– Я знаю только это, – сказала мать и тяжело поднялась, пошатываясь. Бумажные птицы поднялись над полом и закрутились.

«Это сквозняк», – сказал себе Антейн.

– Я знаю, где она.

«Мне это снится».

– Я знаю, что вы с ней сделали.

«У меня что-то ползет по шее. Не может быть! Это колибри. И… ай!»

Бумажный ворон вихрем пронесся по комнате. Край его крыла рассек щеку Антейна. Хлынула кровь.

Антейн был так потрясен, что не смог даже вскрикнуть.

– Но это не важно. Потому что грядет возмездие. Грядет. Грядет. И скоро оно явится сюда.

Узница снова закрыла глаза и осталась стоять покачиваясь. Было совершенно очевидно, что она безумна. Безумие окутывало ее словно облако, и Антейн понял, что заразится им сам, если сейчас же не покинет камеру. Он заколотил в дверь, но не услышал звука ударов.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! – закричал он сестрам, но голос его таял, не успев родиться, а слова тяжело падали наземь у его ног. Неужели он тоже обезумел? Можно ли заразиться безумием?

Бумажные птицы зашевелились, зашуршали, стали сбиваться в стаю. Стая поднялась в воздух бумажной волной.

– НЕ НАДО! – закричал Антейн, когда бумажная ласточка бросилась ему в глаза, а двое бумажных лебедей принялись щипать за ноги. Он отбивался ногами и руками, но птицы прибывали.

– Кажется, ты неплохой человек, – сказала мать. – Вот тебе мой совет: найди себе другое занятие.

С этими словами она поплелась обратно в кровать.

Антейн вновь забарабанил в дверь. И вновь не услышал ни звука.

Птицы пронзительно верещали, клекотали, издавали хриплые крики. Они затачивали кромки бумажных крыльев, как точильщик точит нож. Они сбивались в огромные стаи, которые разбухали, сжимались и опять разбухали. Готовясь к атаке, стаи откатились чуть назад. Антейн закрыл лицо руками.

И птицы бросились на него.

Глава 14, в которой наступают последствия

Проснувшись, Луна почувствовала себя как-то непривычно. Она не знала, в чем дело. Она долго не вставала и лежала, слушая пение птиц. Она не понимала ни единого слова их песен. Девочка покачала головой. А почему, спрашивается, она должна что-то понимать? Это всего лишь птицы. Она закрыла лицо руками и снова стала слушать.

– Птицы не умеют говорить, – сказала она вслух. И это была правда. Почему же ей казалось, что на самом деле все не так? На подоконник сел ярко раскрашенный зимородок и запел так красиво, что у Луны чуть не разорвалось сердце. Нет, не разорвалось, а лишь надорвалось, хоть она ничего и не понимала. Она провела руками по глазам и поняла, что плачет, хотя понятия не имела почему.

– Глупая, – сказала она и заметила, что голос ее немного дрожит. – Глупая Луна.

Глупая, глупая девчонка. Все так говорили.

Она огляделась. В ногах у нее спал Фириан. Это было дело обычное. Он очень любил спать в кровати у Луны, хотя бабушка ему это строго-настрого запрещала. Почему – Луна не знала.

То есть она думала, что не знает. Но глубоко внутри, в глубине души ей казалось, что когда-то она знала. Но когда – не могла вспомнить.

Бабушка спала в кровати у противоположной стены. Бабушкин болотный кошмар разлегся на полу и громко храпел.

«Как странно», – подумала Луна. Она не помнила, чтобы Глерк хоть когда-нибудь спал на полу. И вообще в доме. Чтобы отдохнуть, он погружался в болото. Луна покачала головой. Подтянула к уху одно плечо, другое. Мир сидел как-то неловко, давил, словно плащ, который вдруг стал мал. И вдобавок у Луны ужасно болела голова. Болела где-то изнутри. Девочка несколько раз шлепнула себя по лбу основанием ладони, но это не помогло.

Луна выскользнула из кровати и из ночной рубашки и натянула платье с пришитыми по всему подолу карманами – их пришила бабушка, потому что Луна так попросила. В один из карманов девочка осторожно, стараясь не разбудить, уложила спящего Фириана. Кровать Луны была прикреплена к пропущенным сквозь блок веревкам, которые крепились под потолком, на день кровать подтягивали наверх, чтобы в домишке было посвободнее, – но девочка была еще слишком мала и сама убрать кровать под потолок не могла. Поэтому Луна оставила все как есть и вышла за дверь.

Стояло раннее утро. Даже солнце не успело еще вый ти из-за горного кряжа. От горы веяло прохладой, влагой и жизнью. Из трех вулканических кратеров поднимались ленивые ленточки дыма и, свиваясь, уходили в небо. Луна медленно пошла по краю болота. Ее босые ноги утопали в зарослях мха, оставляя после себя следы. Но там, где она ступала, не выросло ни одного цветка.

Ну что за глупости, в самом деле! Почему это там, где она прошла, должны расти цветы?

– Глупая, глупая, – вслух сказала Луна. У нее закружилась голова. Девочка села на землю и бездумно уставилась на горный кряж.

* * *

КОГДА СЯН НАШЛА Луну, девочка сидела в одиночестве и смотрела в небо. Это было странно. Обычно Луна просыпалась, как ураган, и тотчас же будила всех вокруг. Но сегодня было иначе.

«Что ж, – подумала Сян, – теперь все будет иначе. – Она покачала головой. – Хотя нет, не все», – решила она.

Какая бы магия ни таилась в девочке, плененная, обузданная до поры до времени, Луна оставалась Луной. Просто теперь не надо будет бояться постоянных магических прорывов. Девочку можно будет учить постепенно. И начинать можно прямо сегодня.

– Доброе утро, милая, – сказала Сян, погладила девочку по голове и пропустила сквозь пальцы длинные черные кудри. Луна не ответила. Она была словно в трансе. Сян постаралась не волноваться.

– Доброе утро, тетушка Сян, – сказал Фириан, высунувшись из кармана. Дракончик зевал и потягивался, растопыривая лапки. Оглядевшись, он удивился: – А почему мы на улице?

Луна разом вернулась к реальности. Увидев бабушку, она улыбнулась.

– Бабушка! – воскликнула девочка, вскакивая на ноги. – У меня такое чувство, будто я тебя столько дней не видела!

– Так ведь это потому, что… – начал Фириан, но Сян его перебила.

– Помолчи, малыш, – велела она.

– Ну тетушка Сян, – не сдавался возбужденный Фириан, – я просто хотел объяснить, что…

– Хватит болтать, дурачок! Помолчи! Поищи лучше нашего кошмара.

Сян протянула Луне руку, помогла девочке встать и потащила ее прочь.

– Куда мы идем, бабушка? – спросила Луна.

– В мастерскую, милая, – ответила Сян и бросила колючий взгляд в сторону Фириана. – А ты иди помоги Глерку приготовить завтрак.

– Хорошо, тетушка Сян. Я просто хотел рассказать Луне, что…

– А ну, быстро! – прикрикнула на него Сян и быстро зашагала прочь, таща Луну за собой.

* * *

ЛУНА ЛЮБИЛА бывать в бабушкиной мастерской и уже начала изучать основы механики – рычаги, клинья, блоки и шестеренки. Несмотря на юный возраст, девочка обладала инженерным складом ума и умела собирать небольшие механизмы, которые жужжали и тикали. Ей очень нравилось подбирать деревяшки, которые потом можно было обстрогать, соединить с другими деревяшками и превратить в нечто новое.

Но сейчас Сян убрала все поделки Луны в угол и разделила мастерскую на несколько секций, каждая – с отдельными книжными шкафами, стеллажами и инструментами и материалами. Одна секция предназначалась для изобретательства, вторая – для сбора механизмов, третья – для научных исследований, четвертая – для изучения ботаники, а пятая – для изучения магии. На полу ведьма начертила мелом множество разных рисунков.

– Что здесь произошло, бабушка? – спросила Луна.

– Ничего, милая, – ответила Сян, но, подумав, решила пояснить: – То есть случилось много всего, но сначала нам нужно заняться самым важным.

Ведьма села на пол напротив девочки и собрала всю свою магию в ладонь. Сияющий шар магии повис перед нею, едва касаясь ее пальцев.

– Знай, милая, – начала Сян, – магия течет от земли до неба сквозь меня и копится во мне. Внутри. Как статическое электричество. От магии кости у меня гудят и потрескивают. Когда мне нужно немного света, я потираю руки, вот так, и позволяю свету возникнуть между ладоней. Он растет, растет, и наконец его становится достаточно, и он плывет туда, куда мне нужно. Ты тысячу раз видела, как я это делаю, но я никогда не рассказывала тебе, как это получается. Правда, интересно?

Но Луна ничего не видела. Взгляд ее был пуст. Лицо – тоже. Казалось, будто ее душа погрузилась в спячку, заснула, как засыпает под снегом дерево. Сян ахнула.

– Луна! – позвала она. – Ты здорова? Ты хочешь есть? Луна!

Молчание. Пустые глаза. Пустое лицо. Не девочка, а имеющая форму девочки дырка в ткани мироздания. Сян ощутила прилив ужаса.

В глазах ребенка вновь блеснула искра, и девочка посмотрела на ведьму так, словно и не было этой пугающей пустоты.

– Бабушка, можно мне что-нибудь сладкое? – попросила она.

– Что? – переспросила Сян, которую эта просьба напугала еще больше, несмотря на то что взгляд девочки снова стал осмысленным. Она пригляделась к Луне.

Девочка потрясла головой, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей.

– Сладкое, – медленно сказала она. – Мне хочется сладкого. – Она умоляюще приподняла брови. – Пожалуйста.

Ведьма покорно полезла в карман и достала горсть сушеных ягод. Девочка задумчиво их съела и огляделась.

– А почему мы здесь, бабушка?

– Мы здесь были все время, – ответила Сян, пристально вглядываясь в лицо девочки. «Что происходит?» – гадала ведьма.

– Но как же… – Луна огляделась. – Мы же были на улице. – Она сжала губы. – Я не… – начала она, но осеклась. – Я не помню…

– Я собиралась дать тебе первый урок, милая.

На лицо Луны набежало облачно, и Сян умолкла и коснулась детской щеки. Волны магии больше не перекатывались у Луны под кожей. Очень сильно сосредоточившись, Сян ощутила лишь слабое притяжение, исходившее от гладкого твердого сгустка силы, туго свернутого и запечатанного в самом себе, словно орех. Или яйцо.

Сян решила попробовать еще раз.

– Послушай меня, милая. Ты знаешь, что такое магия?

Взгляд Луны опять опустел. Девочка не шевелилась. Почти не дышала. Казалось, будто все, что составляло ее сущность, – весь свет, движение, ум – куда-то исчезло.

Сян застыла. На этот раз возвращения жизни в глаза девочки пришлось ждать дольше. Наконец Луна очнулась. Она с любопытством посмотрела на бабушку, поглядела направо, налево и нахмурилась.

– Как это мы вдруг здесь оказались? – спросила она. – Бабушка, я заснула, да?

Сян с трудом поднялась на ноги и стала ходить туда-обратно по мастерской. Она остановилась у стола для изобретений, внимательно изучила шестеренки, провода, деревяшки, кусочки стекла, книги со сложными чертежами и инструкциями. Ведьма подобрала маленькую шестеренку, а в другую руку взяла крохотную пружинку, такую острую, что от укола на ее большом пальце выступила капля крови. Оглянувшись на Луну, Сян вообразила механизм, который скрывался в девочке и размеренно тикал, прокладывая путь к ее тринадцатому дню рождения, как хорошо отлаженные часы.

По крайней мере, именно так должно было работать заклятие. Сян совершенно точно не вкладывала в свое творение ничего такого, чем можно было бы объяснить эту внезапную… пустоту. Или она где-то ошиблась?

Ведьма решила зайти с другой стороны.

– А что ты делаешь? – спросила Луна.

– Ничего, милая, – с этими словами Сян поспешно шагнула к столу для занятий магией и собрала магоскоп: дерево из земли, стекло из расплавленного метеорита, капля воды и маленькое отверстие для воздуха по центру. Никогда еще у Сян не получался такой замечательный магоскоп. Но Луна его словно бы не замечала. Ее взгляд скользил мимо, не задерживаясь. Сян поставила магоскоп между собой и девочкой и посмотрела на Луну сквозь отверстие.

– Я хочу рассказать тебе сказку, – сказала ведьма.

– Обожаю сказки! – обрадовалась Луна.

– Давным-давно жила-была ведьма, которая нашла в лесу младенца, – начала Сян. Не отрывая взгляд от магоскопа, она смотрела, как ее невесомые слова проникают в уши девочки. Видела, как в голове Луны слова разлетаются в разные стороны – слово «младенец» на мгновение задержалось в центрах памяти, потом перескочило в структуры, отвечающие за воображение, а оттуда – в те уголки, где наш мозг любит повертеть приятно звучащее словцо. Младенец, младенец, мла-аде-ене-ец, и так по кругу. Глаза Луны затуманились. – Давным-давно, когда ты была совсем крошкой, я вынесла тебя под открытое небо посмотреть на звезды.

– Но мы всегда ходим смотреть на звезды, – сказала Луна. – Каждую ночь.

– Да, да, – сказала Сян. – Подожди, не перебивай. Однажды ночью, давным-давно, мы смотрели на звезды, и тогда я собрала немного звездного света и накормила тебя им, словно медом из пчелиных сот.

Взгляд Луны опустел. Она потрясла головой, словно пытаясь стряхнуть с волос паутину.

– Медом, – повторила она медленно, как будто слово далось ей с величайшим трудом.

Сян заставила себя не отвлекаться.

– А потом, – с нажимом сказала она, – однажды ночью бабушка не заметила, что в небе взошла луна, большая и круглая, и висела низко-низко. Бабушка потянулась за звездным светом, но по ошибке накормила тебя светом луны. Так ты обрела магию, моя милая. Вот откуда она у тебя взялась. Ты пила и пила лунный свет, и теперь в тебе живет сама луна.

На полу перед ведьмой сидела не девочка, а рисунок девочки. Луна не моргала. Лицо ее застыло словно камень. Сян помахала рукой у нее перед носом, но ничего не произошло. Вообще ничего.

– Ой, – сказала Сян. – Ой-ой-ой!

Подхватив девочку на руки, ведьма, всхлипывая, бросилась наружу в поисках Глерка.

Девочка пробыла без памяти почти до вечера.

– М-да, – сказал Глерк. – Затруднительное положение.

– Ничего подобного! – отрезала Сян. – Это наверняка скоро пройдет, – добавила она, как будто слова могли что-то изменить.

Но это не прошло. Таковы были последствия заклинания, наложенного Сян: отныне девочка не воспринимала ничего, связанного с магией. Она не слышала рассказов о магии и сама не могла о ней говорить, не могла даже запомнить слово «магия». Всякий раз, когда ее слуха достигало что-то связанное с магией, ее сознание, искра, самая суть ее души просто уносилась далеко-далеко. А Сян даже не знала, задерживаются ли полученные знания где-то в голове у Луны, или улетучиваются прочь.

– Что же мы будем делать, когда ей исполнится тринадцать? – спросил Глерк. – Как ее тогда учить?

«Ты ведь к тому времени уже умрешь, – подумал про себя кошмар. – Ее магия сломает замки, а твоя иссякнет, а тебе, дорогая моя Сян, уже пятьсот лет, и без магии жизнь твою питать будет нечему». Трещина на сердце у него стала шире.

– Может быть, она не вырастет, – в отчаянии сказала Сян. – Может быть, она навсегда останется такой, и нам не придется прощаться. Может быть, я ошиблась, когда составляла заклинание, и ее магия никогда не найдет выхода. Да что там – может быть, у нее и вовсе не было магии.

– Ты же знаешь, что это не так, – сказал Глерк.

– А вдруг так? – возразила Сян. – Тебе откуда знать? – Она помолчала. – Иначе все получится так печально, что я и думать об этом не хочу.

– Сян… – начал Глерк.

– Печалиться опасно, – отрезала Сян и, резко развернувшись, удалилась.

Эти разговоры повторялись снова и снова, но ни к какому решению они не пришли. В конце концов Сян просто отказалась говорить на эту тему.

«У девочки нет магии и никогда не было», – говорила себе Сян. И чем чаще она твердила себе, что это могло бы быть правдой, тем сильнее верила в то, что это и есть правда. И что, даже если Луна когда-то и имела магию, ее волшебные силы надежно перекрыты и не доставят никаких хлопот. Они запечатаны и, наверное, навсегда. А Луна теперь самая обычная девочка. «Обычная девочка», – снова и снова повторяла про себя Сян. Она сказала эти слова столько раз, что они просто не могли не быть правдой. Именно так она отвечала жителям Вольных городов, когда бывала у них с визитом. «Обычная девочка», – говорила Сян. И еще говорила, что у Луны аллергия на магию. «Крапивница, – говорила Сян. – Судороги. Глаза начинают слезиться. Желудок расстраивается». Она просила, чтобы магию при девочке даже не упоминали.

И ее послушались. Советы Сян люди исполняли всегда, и исполняли в точности.

Ну а пока в распоряжении Луны будет целый мир – естественные науки, математика, поэзия, философия, искусство. Этого ей будет достаточно. Она вырастет как все девочки, а Сян так и будет жить со своей магией, не поддаваясь возрасту и не умирая. Да, будет, и миг прощания так и не наступит.

– Так нельзя, – снова и снова твердил Глерк. – Луна должна знать, что в ней дремлет. Она должна знать, как работает магия. Она должна знать, что такое смерть. Ее надо подготовить.

– Понятия не имею, о чем ты, – отвечала Сян. – Луна обычная девочка. Что было, то прошло. Моя магия ко мне вернулась – да я и не пользуюсь ей особо. Ну зачем расстраивать малышку? Зачем твердить ей о неминуемой потере? Зачем рассказывать ей о горе и печали? Это опасно, Глерк. Неужели ты забыл?

Глерк нахмурился:

– Но почему? Откуда у нас это знание?

Сян покачала головой:

– Даже не представляю.

И она в самом деле не представляла. Когда-то она знала, но знание давно выветрилось у нее из памяти.

Забыть оказалось проще.

Так Луна и росла.

Она ничего не знала о звездном свете, о лунном свете, о тугом узелке, притаившемся чуть повыше переносицы. Она не помнила, как превратила Глерка в кролика, как вырастали под ее ногою цветы, не помнила о силе, которая и сейчас крутила пощелкивающие шестеренки, неустанно приближая, приближая, приближая миг своего конца. Не знала о твердом и плотном семени магии, которое готовилось прорасти у нее в голове.

Обо всем этом она ничего не знала.

Глава 15, в которой Антейн произносит ложь

Нанесенные бумагой раны так и не затянулись как следует. На их месте остались страшные шрамы.

– Это же просто бумага! – рыдала мать Антейна. – Разве бумага способна оставлять такие раны?

Но ранами дело не ограничилось. В порезы проникла инфекция. А уж сколько Антейн потерял крови, об этом и говорить было страшно. Он долго лежал на полу, а безумная узница пыталась – не особенно успешно, – остановить кровь кусочками бумаги. Женщина была одурманена лекарствами, которыми пичкали ее сестры, и очень слаба. Она то теряла сознание, то вновь приходила в себя. Когда стражницы наконец заглянули в камеру, Антейн и безумица лежали в такой большой луже крови, что сестры не сразу поняли, чья то была кровь.

– А почему, спрашивается, – кипела мать, – почему они не прибежали, когда ты звал? Почему бросили тебя одного?

Никто не знал, почему так получилось. Сестры утверждали, что сами не понимают. Они ничего не слышали. Одного взгляда на их побелевшие лица и налитые кровью глаза было достаточно, чтобы поверить: они говорили правду.

Пошли слухи о том, что Антейн порезал себя сам.

Шептались, что рассказанная им история о бумажных птицах – выдумка. Разве кто-то видел этих птиц? В камере нашли лишь окровавленные клочки бумаги. Да и потом, где это видано, чтобы бумажная птица напала на человека?

Шептались, что такому мальчику не место в Совете старейшин, даже в учениках. С этим Антейн был согласен целиком и полностью. Когда его раны затянулись, он объявил Совету о том, что намерен из него выйти. Прямо сейчас. Обретя свободу от школы, от Совета, от постоянных укоров матери, Антейн стал столяром. И очень хорошим столяром.

Уступая просьбам старейшин, которым вид покрытого шрамами лица бедняги причинял неимоверные страдания, – а также уступая настойчивым требованиям матери Антейна, – Совет выдал мальчику кругленькую сумму, которая была истрачена на приобретение дерева редких пород и хороших инструментов у торговцев с Дороги. (Ах, какие шрамы! Ох, а такой был красавчик! Ах, загубил свою жизнь! Какая жалость. Как это невыразимо печально.)

Антейн засел за работу.

Очень скоро слух о его талантах и искусной работе пронесся по всей Дороге. Антейн неплохо зарабатывал, его мать и братья не знали нужды и жили в довольстве. Он выстроил для себя отдельный домик – совсем небольшой, незамысловатый и очень скромный, однако там ему было удобно.

И все же мать не одобряла его уход из Совета, о чем и говорила без конца. Брат Рук тоже не понимал его решения, хотя с его мнением они ознакомились позже, когда мальчика выгнали из Башни и с позором отправили домой. (В записке, которую принес Рук, не было фразы «Мы возлагали на этого мальчика большие надежды», как у брата, и просто говорилось: «Он нас разочаровал». Мать заявила, что и в этом тоже виноват Антейн.)

Антейн пропускал это мимо ушей. Он проводил дни в одиночестве, работая с деревом, металлом и маслом. Мягкая щекотка древесной пыли. Твердые жилки древесных волокон. Под его руками рождалось нечто прекрасное, цельное, настоящее, а все остальное было неважно. Шли месяцы. Годы. А мать все бранилась.

– Уйти из Совета! Ну что ты за человек такой? – закричала она однажды после того, как заставила Антейна сопровождать ее на рынок. Перемежая жалобы язвительными комментариями, она переходила от прилавка к прилавку, разглядывая цветы для изготовления лекарств и косметических снадобий, циринниковый мед, варенье из циринника и сушеные лепестки циринника, которые полагалось размачивать в молоке и прикладывать к лицу, чтобы избежать морщин. Далеко не все могли позволить себе делать покупки на рынке; большинство жителей Протектората выменивали необходимое у соседей и так пополняли свои скудные запасы. Но даже те, у кого водилось достаточно денег, не могли тягаться с матерью Антейна, которая набивала корзинку все новыми покупками. Удобно все-таки быть единственной сестрой главы Совета старейшин.

Сузив глаза, мать рассматривала сушеные лепестки циринника. Затем она перевела тяжелый взгляд на женщину за прилавком.

– Это у тебя старый сбор или новый? И не смей мне лгать!

Продавщица побледнела.

– Не знаю, мадам, – тихо сказала она.

Мать Антейна приняла величественный вид.

– Не знаешь, значит, не заработаешь.

И перешла к следующему прилавку.

Антейн не вмешивался. Его рассеянный взгляд упал на Башню, пальцы касались глубоких оврагов, расщелин и впадин, испещрявших лицо, и блуждали по рекам шрамов как по карте.

– Что ж, – заметила мать, перерыв свертки тканей, доставленных с того конца Дороги, – надеюсь, что, когда этой ребяческой игре в столяра придет конец – а он придет! – твой почтенный дядюшка примет тебя обратно, если не членом Совета, то хотя бы в секретари. А потом на его место придет твой младший брат, и ты будешь служить уже ему. Он, по крайней мере, слушает, что говорит мама!

Антейн со стоном кивнул, но ничего не сказал. Он обнаружил, что стоит перед прилавком торговца бумагой. С того самого раза он не прикасался к бумаге. По крайней мере, по доброй воле. И все же… Бумага, которую делали из циринника, получалась очень красивой. Антейн позволил пальцам скользнуть по краю стопки, и в памяти его возник шуршащий звук бумажных крыльев, которые в стремительном полете миновали утес и растаяли вдали.

* * *

МАТЬ АНТЕЙНА заблуждалась, когда говорила о неминуемом крахе его предприятия. Вещи, которые делал в своей мастерской Антейн, пользовались неизменным успехом – и не только среди немногочисленной богатой верхушки Протектората да знаменитой своей прижимистостью Гильдии торговцев. Резные безделицы, мебель, хитроумные механизмы пользовались большим спросом и на другом конце Дороги. Каждый месяц торговцы привозили с собой список заказов, и каждый месяц Антейн вынужден был отказываться по крайней мере от части из них, мягко объясняя, что у него всего две руки, да и в сутках столько же часов, сколько и у всех.

А когда торговцы встречали отказ, они начинали предлагать Антейну за работу все больше и больше.

Мастерство Антейна росло, наметанный глаз вкупе с опытом рождал все более сложные и красивые узоры и механизмы, и слава мастера продолжала расти. Спустя пять лет имя его знали даже в тех местах, о которых он сам никогда не слышал и где, уж конечно, никогда не бывал. Бургомистры дальних городов просили его почтить их своим визитом. Антейн думал над их предложениями; в самом деле, думал. Но он никогда не покидал Протекторат. Он ни разу не видел человека, который осмелился бы уехать, хотя, конечно, деньги на это у его семьи нашлись бы. Но его угнетала сама мысль о чем-либо помимо работы, сна да изредка чтения у камина. Порой ему чудилось, что мир всем весом ложится ему на плечи, а подернутый печалью воздух, словно туман, застилает взор и окутывает все его тело.

И все же Антейну невыразимо приятно было знать, что его изделия попадают в хорошие руки. Как хорошо уметь хоть что-то! И во сне Антейну тоже было хорошо и спокойно.

Мать твердила, что всегда знала: ее сын добьется огромного успеха. Ах, как ему повезло, повторяла она, что он вовремя сбежал от этих замшелых старых олухов, от их скучной жизни, ведь гораздо лучше следовать своему таланту, и дару, и всему такому прочему, она всегда так говорила, говорила ведь?

– Да, матушка, – отвечал Антейн, пряча улыбку. – Ты всегда это говорила.

Так шли годы: одинокая работа в мастерской; красивые добротные изделия; заказчики, которые восхваляли его талант, но тушевались при виде его лица. Не самая худшая жизнь, как ни посмотри.

* * *

ОДНАЖДЫ УТРОМ в дверях мастерской появилась мать Антейна. Ноздри ее раздувались от запаха древесной пыли и острого аромата масла из ягод циринника, от которого дерево приобретало неповторимое мягкое сияние. Антейн только что закончил последнюю резную деталь изголовья колыбельки. Изголовье изображало небо, полное ярких звезд. Антейну не впервой было делать такие колыбели, и он не раз уже слышал о неких «Звездных детях», хотя знать не знал, кто это такие. На том конце Дороги жили странные люди – все это знали, хотя никто их не видел.

– Тебе нужен подмастерье, – сказала мать, окинув взглядом мастерскую.

Мастерская содержалась в порядке, все здесь было устроено с умом и для удобства мастера. По крайней мере, нынешнего мастера. Антейну, например, здесь было очень удобно.

– Мне не нужен подмастерье, – сказал Антейн, втирая масло в резной узор. Дерево под его рукой приобретало золотистый оттенок.

– Лишняя пара рук будет очень кстати – дела пойдут лучше. Вот, например, твои братья…

– Понятия не имеют, как работать с деревом, – сухо ответил Антейн. И это была чистая правда.

– Пф-ф! – фыркнула мать. – Вообрази только, если бы…

– Меня все устраивает, – сказал Антейн. И это тоже была правда.

– Как скажешь, – ответила мать. Переступила с ноги на ногу. Поправила складку плаща. У нее одной было больше плащей, чем в большинстве семей вокруг, даже считая самую дальнюю родню. – А что с твоей жизнью, сын? Ты делаешь колыбели для чужих внуков, а где же мои? Могу ли я и дальше нести бремя позора матери, сын которой не стал старейшиной, если меня не утешит в моем горе очаровательное дитя, которое я смогу качать на своих благословенных коленях?

Голос матери надломился. Антейн помнил то время, когда мог бы еще прогуляться по рынку с девчонкой под руку. Но в те годы он был слишком застенчив, и так ни разу и не осмелился на это. Задним числом Антейн понимал, что если бы он захотел, то добился бы своего без особого труда. Он помнил рисунки и портреты, которые заказывала некогда мать, и знал, что в прошлом был хорош собой.

Но какая теперь разница? Он хороший столяр, и он любит свою работу. Разве нужно ему от жизни что-то еще?

– Мама, Рук когда-нибудь женится. И Вин. И все остальные. Не тревожься. Когда придет время, я смастерю для каждого конторку, и свадебное ложе, и колыбель. Подвесим колыбели на стропила, и очень скоро у тебя будет столько внуков, что и не сосчитать.

Мать на стропилах. Ребенок у нее в руках. О, как она кричала. Антейн зажмурил глаза и отогнал видение.

– Я тут поговорила со знакомыми, у которых есть дочери. Их матерям очень нравится, как ты здесь устроился. Они хотели бы познакомить тебя со своими дочерьми. Ну, разумеется, не с самыми красивыми, но все-таки…

Антейн вздохнул, встал и ополоснул руки.

– Спасибо, мама, не надо.

Он пересек комнату, наклонился к матери и поцеловал ее в щеку, заметив, как она вздрогнула, когда его изрезанное шрамами лицо оказалось слишком близко. Он постарался не заметить боль, которая резанула его по сердцу.

– Послушай, Антейн…

– Мне надо идти.

– Куда?

– По делам, – это была ложь. Чем больше он лгал, тем легче было солгать в следующий раз. – Я не забыл про ужин через два дня. Я приду.

Это тоже была ложь. Он не собирался ужинать в материнском доме и уже подготовил несколько предлогов, чтобы в нужный момент оказаться подальше.

– Может быть, мне пойти с тобой? – предложила мама. – За компанию.

Она по-своему любила сына. И Антейн знал это.

– Я лучше пойду один, – сказал он, закутался в плащ и ушел, оставив мать позади, в полутьме.

Шагая по Протекторату, Антейн выбирал самые безлюдные улочки и переулки. День стоял ясный и теплый, однако юноша натянул капюшон поглубже, чтобы скрыть лицо. Антейн давно уже заметил, что чем лучше он прячет свои шрамы, тем спокойнее людям вокруг, тем меньше они глазеют на него. Иногда совсем маленькие дети застенчиво просили разрешения потрогать его шрамы. Родители, если они были рядом, сгорали от стыда и одергивали своих отпрысков, на чем все и кончалось. Если же родителей не было, Антейн спокойно садился на корточки и заглядывал ребенку в глаза. Если тот не бросался бежать, Антейн откидывал капюшон и говорил:

– Потрогай, если хочешь.

– А это больно? – спрашивал тогда ребенок.

– Уже нет, – отвечал Антейн. И это опять была ложь. Боль так и не прошла. Конечно, болело не так сильно, как в первый день или даже в первую неделю. И все же боль не отступала никогда – тупая боль утраты.

От прикосновения детских пальцев, пробегавших по загрубелым краям и впадинам шрамов, сердце Антейна сжималось, но лишь слегка.

– Спасибо, – всякий раз говорил Антейн. Совершенно искренне.

– Спасибо, – повторял ребенок. И они расходились в разные стороны. Ребенок уходил к родным, а Антейн шел дальше один.

Бесцельная прогулка неизменно приводила его к стенам Башни. Так случилось и в этот раз. Несколько кратких волшебных лет его детства это место было его домом. И когда жизнь его изменилась навсегда, произошло это тоже тут. Он глубоко засунул руки в карманы и поднял лицо к небу.

– Ах, – сказал чей-то голос, – это же Антейн! Пришел нас навестить! Наконец-то!

Голос звучал тепло, но Антейн уловил в нем нечто вроде рычания, такого тихого, что почти и не расслышать.

– Здравствуйте, сестра Игнация. – Он низко поклонился. – Как странно видеть вас за пределами кабинета. Неужели ваши невероятные диковины наконец ослабили свою хватку?

Это был первый их разговор лицом к лицу за много лет. В последний раз они беседовали в тот день, когда Антейн едва не погиб. Позже они переписывались, но письма были краткими – скорее всего, их писали другие сестры, а сестра Игнация лишь подписывалась. Она ни разу – ни разу – не проведала Антейна после той истории. Юноша ощутил горечь во рту и сглотнул, чтобы не поморщиться.

– О нет, – безмятежно отозвалась сестра Игнация. – Любопытство – это проклятие наделенных разумом. Или наоборот – разум есть проклятие для любопытных. Так или иначе, ни от того, ни от другого мне не избавиться, а потому хлопот у меня предостаточно. Однако я нахожу, что уход за травами в саду полезен для души. – Она подняла руку. – Осторожнее, не трогай листья. И цветы тоже. Даже землю не трогай, по крайней мере без перчаток. Многие из этих трав смертельно ядовиты. Красивые, правда?

– Да, – сказал Антейн. Но мысли его были далеки от сада с травами.

– Что привело тебя сюда? – спросила сестра Игнация, сузив глаза. Взгляд Антейна пополз вверх и уткнулся в окно, за которым скрывалась камера безумицы.

Антейн вздохнул. Он перевел взгляд на сестру Игнацию. Перчатки, в которых она работала, были покрыты толстым слоем грязи. Лицо блестело от пота и солнца. Она лоснилась от довольства, словно только что съела лучший в мире обед и была теперь сыта и спокойна. Но как так могло быть? Она ведь уже долго работала в саду. Антейн откашлялся.

– Я хотел лично сообщить вам, что стол, который вы заказали, не может быть готов раньше чем через шесть месяцев, а может быть, и через год, – сказал Антейн.

Это была ложь. Стол не отличался замысловатостью конструкции, а всю необходимую древесину легко было привезти с лесных делянок к западу от Протектората.

– Глупости, – отрезала сестра Игнация. – Передвинь кого-нибудь из заказчиков подальше в очереди. Мы, сестры, – мы практически твоя семья.

Антейн покачал головой. Взгляд его снова устремился к окну. Он не видел безумицу – по крайней мере, вблизи – с того самого дня, когда на него напали птицы. Однако во снах она приходила к нему каждую ночь. Иногда она снилась ему на стропилах. Иногда – в камере. А иногда стая птиц уносила ее в ночь на своих спинах.

Антейн сдержанно улыбнулся сестре Игнации.

– Семья? – сказал он. – Мадам, неужели вы не знакомы с моей семьей?

Сестра Игнация отмахнулась, но ей пришлось сжать губы, чтобы не улыбнуться.

Антейн вновь посмотрел в окно. В узком проеме стояла безумица. Она была худой и прозрачной, словно тень. Ее рука скользнула между прутьев, и на ладони забила крыльями птица. Птица была сделана из бумаги. До Антейна донеслось сухое шуршание крыльев.

Антейн вздрогнул.

– Что ты там увидел? – спросила сестра Игнация.

– Ничего, – солгал Антейн. – Ничего.

– Милый мой, что с тобой?

Он уставился в землю.

– Удачи вам с садиком.

– Погоди, Антейн. Окажи нам одну услугу. Раз уж ты, несмотря на все наши уговоры, не желаешь приложить свои золотые руки к делу и создать нечто прекрасное…

– Мадам, я…

– Эй, ты там! – позвала сестра Игнация. Голос ее вдруг стал гораздо строже. – Ты уже все свое собрала?

– Да, сестра, – донеслось из сарайчика в саду. Голос был чистый, звонкий, как колокольчик. У Антейна защемило сердце. «Этот голос, – подумал он. – Я помню этот голос». В последний раз он слышал его еще в школе, много лет назад.

– Вот и хорошо. – Сестра Игнация повернулась к Антейну, и голос ее вновь засочился медом. – Одна из наших послушниц решила отказаться от высокого призвания, от изучения и созерцания и пожелала вернуться в большой мир. Как глупо!

Антейн был потрясен.

– Но ведь… – Он замялся. – Но ведь так никто никогда не делал.

– Вот именно. Никто и никогда. И больше такого не произойдет. Я должна была быть прозорливее, еще когда она пришла к нам впервые и заявила о желании вступить в орден. Теперь я буду строже набирать послушниц.

Из сарайчика вышла девушка. На ней было простое рабочее платье, которое, верно, было ей по размеру в тринадцать лет, когда она впервые ступила под своды Башни, однако с тех пор она выросла, и теперь подол едва прикрывал ей колени. На ногах у нее была пара мужских башмаков, бесформенных, порыжевших, в заплатах – должно быть, она позаимствовала их у кого-то из садовников. Она улыбнулась, и от улыбки засияли даже веснушки у нее на щеках.

– Здравствуй, Антейн, – приветливо сказала Этина. – Давно мы не виделись.

Земля пошатнулась у него под ногами.

Этина повернулась к сестре Игнации:

– Мы вместе учились в школе.

– Она со мной никогда не говорила, – хриплым шепотом выговорил Антейн, не поднимая головы. Шрамы его пылали. – Девочки вообще со мной не разговаривали.

Ее глаза заискрились, а на губах появилась улыбка.

– Да неужели? А я помню совсем другое.

Она смотрела на него. На его шрамы. Прямо ему в лицо. Не отводила взгляда. Не отшатывалась. А ведь даже его мать отшатнулась. Даже мать.

– Ну, – сказал он, – честно говоря, я сам не очень-то говорил с девчонками. Я и сейчас такой. Спросите хотя бы мою матушку, уж она вам порасскажет.

Этина рассмеялась. Антейну показалось, что он сейчас лишится чувств.

– Будь любезен, помоги этой никчемной девице, донеси ее вещи. Ее братья больны, а родители давно умерли. И пусть это напоминание о нашем фиаско поскорее уберется с глаз долой.

Если эти слова и обидели Этину, она ничем себя не выдала.

– Спасибо за все, сестра, – сказала она голосом нежным и воздушным, словно взбитые сливки. – Я пришла к вам юной глупышкой и столькому научилась в этих стенах.

– И научилась бы еще большему, если бы не сбежала, – отрезала сестра Игнация. – Ох уж эта молодежь! – Она воздела руки к небу. – Уж если мы их не выносим, как они сами себя выносят? – с этими словами она повернулась к Антейну: – Так ты проводишь ее? У этой девицы не хватает деликатности хотя бы притвориться, что ее печалит расставание с орденом.

Глаза Старшей сестры на миг потемнели, словно от невыносимого голода. Она сощурилась, намурилась, и темнота растаяла. Наверное, Антейну она просто почудилась.

– Я ни секунды больше не потерплю ее общество.

– Конечно, сестра, – тихо сказал Антейн и сглотнул. В рот словно песка набили. Он постарался взять себя в руки. – Я всегда к вашим услугам. Всегда.

Сестра Игнация развернулась и зашагала прочь, бормоча что-то себе под нос.

– На твоем месте я бы остерегалась таких обещаний, – негромко сказала Антейну Этина. Он повернулся, и девушка снова широко улыбнулась ему. – Спасибо за помощь. Ты всегда был самым добрым из всех мальчиков. Пойдем. Хочу уйти отсюда побыстрее. Столько лет здесь прожила, а от сестер до сих пор мурашки бегут.

Она положила руку на локоть Антейну и повела его к сарайчику, туда, где лежали свертки с ее вещами. Пальцы у нее были в мозолях, руки – сильные. И Антейн почувствовал, как что-то шевельнулось в его груди – задрожало, расправилось, ударило, как птица ударяет крыльями воздух, поднимается над верхушками деревьев и взмывает высоко в небо.

Глава 16, в которой бумаги становится еще больше

Заключенная в Башне безумица не помнила своего имени.

Она вообще не помнила имен.

Да и что такое имя? Его не удержишь. Не почуешь. Не укачаешь перед сном. Не шепнешь ему на ушко слова любви много-много раз подряд. Да, было когда-то имя, которое стало для нее дороже всех прочих имен. Но оно улетело словно птица – не вернешь.

Как много всего от нее улетело. Имена. Воспоминания. Все то, что она знала о себе. Когда-то она была умной. Ловкой. Доброй. Она любила и была любима. Ноги ее ловко ступали по горбатой земле, мысли укладывались в аккуратные стопки – одна в другую, словно тарелки в буфете. Но вот уже много лет ее нога не касалась земли, а вихри и бури распахнули дверцы и разметали с полок буфета все содержимое. И должно быть, навсегда.

Она помнила лишь прикосновение бумаги. Она испытывала голод, утолить который могла только бумага. По ночам ей снилась сухая гладкая бумажная поверхность, боль плоти, рассекаемой острым краем. Снился росчерк пера по бездонной белизне. Снились бумажные птицы, бумажные звезды, бумажные небеса. Снилась бумажная луна, нависшая над бумажными городами, бумажными лесами и бумажными людьми. Бумажный мир. Бумажная вселенная. Снились океаны чернил, леса писчих перьев, бескрайние болота слов. И всего этого было в ее снах в изобилии.

Бумага появлялась у нее не только во снах, но и наяву. Никто не знал, откуда она берется. Звездные сестры изо дня в день входили к ней в камеру и выбрасывали карты, которые она чертила, и слова, которые писала, не давая себе труда прочесть написанное. Ворча и бранясь, сестры выметали бумагу вон. И все же узница каждый день обретала в изобилии и бумагу, и перья, и чернила. Все то, в чем она нуждалась.

Карта. Она рисовала карту, которую ясно видела своим внутренним взором. «Она здесь, – писала узница. – Она здесь, она здесь, она здесь».

– Кто – она? – снова и снова спрашивал тот человек. Лицо у него поначалу было юное, славное, чистое, а потом – красное, яростное, окровавленное. Когда нанесенные бумагой раны зажили, они превратились в шрамы – сначала багровые, затем розовые и, наконец, белые. Шрамы складывались в карту. Понимает ли он, что носит на себе карту, думала безумица. Понимает ли, на что она указывает? Она не знала, способен ли хоть кто-то понять это, или же знание принадлежит ей одной и не может быть разделено. Была ли она одинока в своем безумии, или же весь мир обезумел вместе с ней? Она не могла знать. Ей хотелось схватить юношу и написать «Она здесь» в месте, где кость скулы встречалась с мочкой уха. Ей хотелось, чтобы он понял.

«Кто – она?» – думал он, глядя на Башню снизу, с земли, и безумица слышала его вопрос.

«Ты что, не видишь?» – хотелось закричать ей в ответ. Но она молчала. Слова не слушались ее. Она не знала, есть ли смысл в звуках, которые издает ее рот.

Каждый день она выпускала за окно бумажных птиц. Иногда одну. Иногда десять. И каждая птица несла в сердце карту.

«Она здесь» – в сердце малиновки.

«Она здесь» – в сердце журавля.

«Она здесь, она здесь, она здесь» – в сердце сокола, зимородка, лебедя.

Ее птицы улетали недалеко. Поначалу. Из своего окна она видела, как люди наклонялись и поднимали их с земли рядом с Башней. Видела, как люди поднимали глаза. Видела, как качали головами. Слышала, как они вздыхали: «Бедняжка», – и покрепче прижимали к себе любимых, словно боясь, как бы те не заразились безумием. И возможно, были правы. Возможно, безумие заразно.

Никто не обращал внимания на слова, написанные на картах. Люди комкали бумагу и уносили с собой – должно быть, чтобы сделать из нее новую бумагу. Безумица не могла их за это винить. Бумага стоила дорого. Для большинства людей. Сама безумица добывала ее без особого труда. Она попросту запускала руку в трещины мироздания и вытаскивала оттуда лист за листом. Каждый лист был картой. Каждый лист был птицей. Каждый лист улетал из ее рук в небо.

Она села на пол. Пальцы нашли бумагу. Пальцы нашли перо и чернила. Она не спрашивала, как это случилось. Она просто рисовала карту. Иногда она рисовала карты во сне. Юноша подходил все ближе. Она слышала его шаги. Вскоре он остановится неподалеку от Башни и поднимет глаза, а в сердце у него изогнется вопросительный знак. Она наблюдала за тем, как юноша рос, превращаясь в искусного ремесленника, владельца мастерской, влюбленного. Но в его сердце был все тот же вопрос.

Она сложила из бумаги сокола. Ненадолго задержала его на ладони. Дождалась, пока он начал подергиваться и вздрагивать. Отпустила сокола в небо.

Встав у окна, она смотрела ему вслед. Бумажный сокол был кривобок. Она слишком торопилась и плохо загладила сгибы. Бедняге не выжить. Сокол боролся как мог, но упал на землю прямо перед молодым мужчиной со шрамами на лице. Мужчина помедлил. И наступил башмаком птице на шею. Что это было, сострадание или месть? Впрочем, иногда это одно и то же.

Безумица прижала руку ко рту. Прикосновение пальцев было легким, словно прикосновение бумаги. Она попыталась разглядеть его лицо, но оно было сокрыто в тени. Ах, не важно. Она знала его лицо не хуже, чем свое собственное. Даже с завязанными глазами она безошибочно проследила бы каждый изгиб каждого шрама. Она видела, как мужчина остановился, развернул птицу и всмотрелся в рисунок. Видела, как он поднял глаза, поглядел на башню и медленно очертил взглядом дугу, которая уперлась в лес. И снова вгляделся в карту.

Она прижала руки к груди и ощутила свою печаль – безжалостный плотный ком, черную дыру, поглощающую свет. Наверное, эта печаль была с ней всегда. Узнице казалось, что она жила в Башне всегда. Иногда она чувствовала себя так, словно была заключена в этой камере со дня сотворения мира.

И вдруг в глубине души вспыхнул огонь, преобразив печаль во что-то иное.

«Надежда», – сказало ее сердце.

«Надежда», – сказало небо.

«Надежда», – сказали птица в руке у мужчины и взгляд его глаз.

«Надежда, и свет, и движение, – шептала ее душа. – Надежда, и созидание, и соединение. Надежда, и жар, и рост. Чудо притяжения. Чудо преображения. Все, что драгоценно, будет уничтожено, но все, что драгоценно, будет спасено. Надежда, надежда, надежда».

И печаль исчезла. Осталась лишь надежда. Она разливалась вокруг, затапливая Башню, город, весь мир.

И в этот миг слуха узницы коснулся крик боли. Это кричала Старшая сестра.

Глава 17, в которой что-то дает трещину

Луна считала себя самой обычной девочкой. Она считала, что ее любят. Она была права ровно наполовину.

Ей было пять лет; потом – семь; а потом исполнилось целых одиннадцать.

Хорошо, когда тебе одиннадцать лет, думала Луна. Ей нравилось это число, такое симметричное с виду и несимметричное на самом деле. С виду четное, а на самом деле – нет; притворяется одним, а ведет себя как другое. Так ведут себя все дети в одиннадцать лет, думала – или, точнее, подозревала – Луна. Все свои познания о других детях она почерпнула из походов в Вольные города вместе с бабушкой, причем та брала ее с собой не всегда. Иногда бабушка уходила одна. И каждый год это сердило Луну все больше и больше.

Ей было целых одиннадцать лет – число четное и нечетное, гладкое и колючее одновременно. Она хотела быть всем сразу – ребенком, взрослым, поэтом, инженером, ботаником, драконом. И так далее. Сама мысль о том, что иногда бабушка берет ее с собой, а иногда – нет, ужасно ее возмущала. И Луна сообщала о своем возмущении. Часто. И громко.

Когда бабушка уходила, Луна большую часть времени проводила в мастерской. Там было множество книг о металлах, камнях и воде, о цветах, мхах и съедобных растениях, о строении животных, поведении животных и разведении животных, о теории и практических принципах механики. Но больше всего Луна любила книги по астрономии, особенно – те, в которых рассказывалось о луне. Она так любила луну, что, если бы только могла, обняла бы ее изо всех сил и пела бы ей песни. Она мечтала собрать лунный свет, весь, до капли, в огромную чашу и выпить ее досуха. Жадный ум, необоримое любопытство и страсть к рисованию, изобретательству и прихорашиванию – вот какова была эта девочка.

Пальцы ее словно обладали собственным разумом.

– Смотри, Глерк! – говорила Луна и показывала механического сверчка, которого собрала из ошкуренного дерева, снабдила стеклянными глазами и тоненькими металлическими ножками на пружинках. Сверчок умел прыгать, скакать, вытягивать лапки и хватать мелкие предметы. Он даже умел петь. Сейчас Луна настроила сверчка так, чтобы он переворачивал страницы книги. При виде этого зрелища Глерк наморщил большой мокрый нос.

– Видишь, он переворачивает страницы, – сказала Луна. – В настоящей книге. Это самый умный сверчок на свете!

– Он листает бездумно, – возразил Глерк. – Он даже не читает. А если бы и читал, то наверняка медленнее тебя. Как бы ты тогда узнала, когда переворачивать страницу?

Конечно, Глерк просто поддразнивал Луну. По правде говоря, сверчок произвел на него большое впечатление. Однако, как он уже тысячу раз говорил девочке, не мог он поражаться всем тем поразительным вещам, которые она делала. Вдруг от изумления сердце у него разорвется и он покинет этот мир?

Луна топнула ногой.

– Он умеет читать! А страницы переворачивает по моей команде!

Она сложила руки на груди и посмотрела на болотного кошмара самым грозным взглядом, на какой была способна.

– А по-моему, вы оба правы, – сказал Фириан, которому хотелось всех помирить. – Я люблю глупые штуки. И умные штуки тоже. Я вообще люблю все штуки на свете.

– Отстань, Фириан! – хором возмутились девочка и болотный кошмар.

– Перевернуть страницу самой будет быстрее, чем устанавливать сверчка. Ну вот почему ты не хочешь перевернуть ее рукой?

Испугавшись, что шутка зашла слишком далеко, Глерк поднял Луну всеми четырьмя руками и посадил на верхнее правое плечо. Девочка возмущенно закатила глаза и слезла.

– Потому что тогда не нужен будет сверчок.

В груди у Луны поселилось что-то колючее. Кололо все тело. И сама она весь день была колючая.

– Куда ушла бабушка? – спросила Луна.

– Сама знаешь, – ответил Глерк. – Но на следующей неделе она вернется.

– Терпеть не могу ждать! Вот бы она пришла сейчас.

– Поэт говорил, что нетерпение пристало малым существам – блохам, головастикам да фруктовым мушкам. А ты, моя дорогая, во много раз больше фруктовой мушки.

– Терпеть не могу твоего Поэта! Пусть утопится в болоте.

Эти слова потрясли Глерка до глубины души. Он прижал к сердцу все четыре руки и грузно осел назад, огородившись хвостом, словно для защиты.

– Как ты можешь так говорить?

– Я серьезно! Ну, почти, – сказала Луна.

Фириан летал от девочки к кошмару, от кошмара к девочке и не знал, где сесть.

– Иди сюда, Фириан, – позвала Луна, открыв карман на боку платья. – Можешь пока поспать здесь. Сходим на утес, посмотрим, может быть, бабушку уже можно разглядеть. С утеса видно очень далеко.

– Рано еще, – сказал Глерк. – Раньше чем через несколько дней твою бабушку разглядеть будет невозможно. – Глерк внимательно присмотрелся к девочке. Сегодня с ней было что-то… что-то не то. Но что именно – он понять не мог.

– А может, возможно, – возразила Луна, развернулась и пошла прочь по тропинке.

– Терпение бескрыло и бездвижно, – прочел ей вслед Глерк.

Терпение не бегает вприпрыжку,

Не скачет, не гарцует, спотыкаясь.

Терпение – в покое океана,

Терпение – в дыханье горных склонов,

Терпение – в тяжелом сне болота,

И в песне звезд, единой и могучей,

Которой нет конца.

– Я тебя все равно не слушаю! – крикнула, не оборачиваясь, Луна. Но она слушала. Глерк это точно знал.

* * *

КОГДА ЛУНА добралась до подножия утеса, Фириан уже спал. Этот дракончик мог спать где угодно и когда угодно. По части сна он был мастер. Луна сунула руку в карман и ласково погладила его по голове. Фириан не проснулся.

– Уж такие они, драконы, – проворчала Луна. Именно эти слова она не раз слышала в ответ на свои вопросы, хотя смысл ответа от нее ускользал. Когда Луна была маленькой, Фириан был старше ее – это было сразу ясно. Он учил ее считать, учил складывать и вычитать, умножать и делить. От него она узнала, как числа превращаются в нечто большее, как через них можно выразить движение и силу, пространство и время, кривую и круг, натяжение пружины.

Но потом все изменилось. Фириан с каждым днем казался девочке все младше. Иногда ей чудилось, что, пока сама она стоит на месте, он движется назад, а иногда наоборот – что это Фириан стоит на месте, а сама Луна торопится вперед. Почему так, спрашивала Луна.

– Уж такие они, драконы, – отвечал Глерк.

– Уж такие они, драконы, – соглашалась с ним Сян. И оба пожимали плечами. Драконы, и все тут. Ничего ты с ними не поделаешь.

Однако этот ответ не мог удовлетворить Луну. По крайней мере, Фириан никогда не пытался уйти от многочисленных вопросов, которые задавала Луна, и никогда не напускал туману. Во-первых, потому, что не знал, что значит «напускать туман». А во-вторых, обычно он просто не знал ответа. Если, конечно, речь шла не о математике. Уж тогда ответы было не остановить. Ну а во всем остальном он был просто Фириан, и только.

Луна добралась до верхушки утеса незадолго до полудня. Она заслонила глаза от солнца и вгляделась в даль. Так высоко она еще никогда не поднималась. И была рада, что Глерк не стал ее останавливать.

Города лежали по ту сторону леса, где пологий южный склон горы переходил в плоскую надежную равнину. Там земля не пыталась убить человека. А дальше, как знала Луна, были фермы, и другие леса, и горы, а в конце – океан. Но так далеко Луна никогда не бывала. По другую же сторону горы – на севере, – не было ничего, кроме леса, а за лесом – болото, которое покрывало собой половину мира.

Глерк рассказывал, что из этого болота родился весь мир.

– Как? – тысячу раз спрашивала его Луна.

– В стихах, – отвечал иногда Глерк.

– В песне, – говорил он иногда. Но больше ничего не объяснял и говорил только, что когда-нибудь она сама все поймет.

Какой противный этот Глерк, подумала Луна. Все они противные. А противней всего была головная боль, которая усиливалась день ото дня. Луна села на землю и закрыла глаза. В опустившейся темноте она разглядела голубизну с серебристым краем и что-то еще. Что-то твердое и крепкое, как орешек.

Мало того – эта штука мерно стучала, словно в нее был встроен крошечный часовой механизм. Щелк, щелк, щелк.

«Каждый щелчок – это шаг к концу», – подумала Луна. Она потрясла головой. Что за странная мысль? Непонятно.

«К концу чего?» – задумалась она. Но ответа не знала.

И вдруг откуда-то пришло видение дома со стульями, покрытыми лоскутными накидками, с рисунками на стенах, яркими глиняными мисками, которые торжественно и празднично выстроились на полках. Женщина с черными волосами и родинкой в форме полумесяца на лбу. Ласковый мужской голос приговаривает: «А где наша мама? Вот наша мама, да, детка?» Слово это эхом отозвалось у нее в голове, прокатилось от края до края – «мама, мама, мама», снова и снова, снова и снова, словно далекий птичий крик.

– Луна, – спросил Фириан, – а почему ты плачешь?

– Я не плачу, – сказала Луна, вытирая глаза. – И вообще, я просто соскучилась по бабушке, понял?

Это была правда. Луна скучала по бабушке. Но сколько ни стой тут, сколько ни вглядывайся, бабушка все равно придет не раньше, чем одолеет весь путь от Вольных городов до своего дома на верхушке спящего вулкана. Луна знала это точно. Но тот, другой дом, и лоскутные накидки, и женщина с черными волосами – Луна уже видела все это, видела, но не знала когда.

Она посмотрела вниз, на болото и сарай, мастерскую и дом-дерево, круглые окошки которого удивленными немигающими глазами выпучились по бокам толстого ствола. «Был другой дом. И другая семья. Еще до этого дома. И до этой семьи». Глубоко внутри Луна знала, что это правда.

– Что с тобой, Луна? – с ноткой боли в голосе спросил дракончик.

– Ничего, Фириан, – ответила Луна, обхватила его обеими руками за живот и подняла. Девочка поцеловала дракончика в макушку. – Ничего, правда. Просто я подумала, что очень вас всех люблю.

Это была первая ложь, которую она произнесла в своей жизни. Ложь, в которой каждое слово было правдой.

Глава 18, в которой ведьма попадает впросак

Сян не помнила, чтобы когда-нибудь преодолевала этот путь так медленно. Магия ее с годами иссякала, но в последние годы как-то чересчур быстро. То, что осталось, превратилось в тонкую струйку, которая по капельке сочилась в старческих пористых костях. Взгляд Сян утратил былую остроту; слух ослаб; болело бедро (а также левая ступня, поясница, плечи, запястья и, как ни странно, нос). И лучше ей уже не будет, будет только хуже. Очень скоро она в последний раз возьмет за руку Луну, в последний раз коснется ее лица, хриплым, очень хриплым шепотом скажет, как она дорога ей. Сознавать это было почти невыносимо.

Честно говоря, Сян не боялась смерти. А чего бояться? Сотни, тысячи раз она утишала боль тех, кому предстоял путь в неизвестное. Столько раз видела, как в последний миг на лице вдруг расцветает изумление – и невероятная, неудержимая радость. Сян была уверена, что не стоит бояться смерти. И все же… Покуда были силы, она не тревожилась. Но последние месяцы перед кончиной будут далеки от безмятежности. Когда Сян удавалось вспомнить Зосимоса (а вспоминать было трудно, как бы она ни старалась), на ум ей приходила внезапная гримаса боли, трясущиеся руки, пугающая худоба. Сян вспомнила, как он страдал от болей. Перспектива повторить его судьбу ведьму не радовала.

«Это ради Луны, – сказала она себе. – Все, все ради Луны». И это была правда. В каждом приступе боли в спине, в каждом приступе кашля, в каждом оханье при неожиданном простреле, в каждом неловком движении закостенелых суставов таилась ее любовь к девочке. Ради Луны Сян вынесла бы любые муки.

Надо ей рассказать. Обязательно надо.

«Чуть позже, – сказала она себе. – Сейчас еще рано».

* * *

ПРОТЕКТОРАТ ЛЕЖАЛ у подножия длинного пологого склона, за которым начиналась поросшая циринником Топь. Прежде чем спускаться, Сян выбралась на каменный язык и посмотрела на город.

Чем-то этот город отличался от всех прочих. Должно быть, дело было в печали, которая висела над ним подобно вековечному туману. Глядя сверху на густое облако, Сян, которой никогда не изменяло здравомыслие, честила себя на все лады.

– Старая дура, – бормотала она себе под нос. – Уж скольких ты спасла, сколько ран залечила, сколько сердец исцелила! Сколько душ проводила по дальнему пути! А этим бедолагам – что мужчинам, что женщинам, что детям – ни в какую помогать не желаешь. Ну, что молчишь, дурища?

Ответить ей было нечего.

Она и сама не знала, в чем тут дело.

Она помнила лишь, что чем ближе она всякий раз подходила к городу, тем сильнее ей хотелось бежать оттуда.

Покачав головой, Сян стряхнула с юбки дорожную пыль и листья и стала спускаться вниз, в город. По дороге к ней пришло воспоминание. Она вспомнила комнату старого замка, в которой жила, – свою любимую комнату с драконами, вырезанными в камне по обе стороны камина, дырой в потолке, сквозь которую было видно небо, однако дождь в нее не проникал, ибо его удерживали чары. Сян помнила, как забиралась в самодельную кровать, прижимала руки к груди и молилась, чтобы звезды послали ей сон без кошмаров. Молитвы ее так и не были услышаны. Она помнила, как рыдала в матрас, который промокал от ее слез. И помнила голос по ту сторону двери. Тихий, сухой, шелестящий голос, который шептал: «Еще. Еще. Еще».

Сян поплотнее завернулась в плащ. Ей не хотелось замерзнуть. И вспоминать ей тоже не хотелось. Она потрясла головой, изгоняя из нее мысли, и стала спускаться по склону горы. Прямо в облако.

* * *

ИЗ ОКНА БАШНИ безумица видела, как ведьма бредет меж деревьев. Ведьма была далеко – очень далеко, – однако взгляд безумицы, если дать ему волю, проникал до самого края мира.

Умела ли она так видеть до того, как обезумела? Да, пожалуй. Просто не замечала этого своего умения. Когда-то она была преданной дочерью. Потом – влюбленной девушкой. Матерью в ожидании первенца, считающей дни до его появления на свет. А потом все рухнуло.

Безумица обнаружила, что знает очень многое. То, чего никак не могла знать. В ее безумии мир представлялся ей усеянным блестящими осколками и маленькими драгоценностями. Человек роняет монетку и не может найти, но ворона без труда выхватит ее из пыли. Знание по сути своей было блестящей драгоценностью – ну а безумица была вороной. Она пробивалась, дотягивалась, собирала и копила. Она знала так много. Знала, например, где живет ведьма. Если бы безумице удалось надолго уйти из Башни, она бы с закрытыми глазами нашла путь в ее дом. Она знала, куда ведьма уносит детей. Знала, как живут люди в тех городах.

– Как поживает наша пациентка? – каждое утро на рассвете спрашивала Старшая сестра. – Какие печали гнетут ее бедную душеньку?

Старшая сестра была голодна. Безумица чувствовала ее голод.

«Никакие», – могла бы ответить она, если бы пожелала. Но она не хотела говорить.

Печали безумицы много лет служили пищей Старшей сестре. Много лет узницу глодал хищный зверь. (Пожирательница Печали – это знание однажды пришло к безумице невесть откуда. Она никогда не слышала этого названия прежде. Она добыла его так же, как добывала все остальное, – потянулась сквозь трещину мира и выудила эти два слова.) Много лет она молча лежала в своей камере, покуда Старшая сестра упивалась ее печалью.

Но однажды печаль ушла. Безумица научилась запирать ее, запечатывать другим чувством. Надеждой. И сестра Игнация ушла голодной.

– Умно придумала, – прошипела сестра, стиснув серые губы в узкую линию. – Заперлась, значит. Смотри, это ведь не навсегда…

«Это ты меня заперла, – подумала безумица, ощутив, как разгорается в душе искорка надежды. – И это не навсегда…»

Безумица прижалась лицом к толстым железным прутьям на узком окне. Ведьма вышла из лесу и, хромая, брела к городской стене, а члены Совета в то же самое время несли к воротам младенца.

Ни материнского плача. Ни отцовского крика. Никто не вступился за обреченное дитя. Люди тупо смотрели, как младенца несут в исполненный ужасов лес, и верили, что теперь эти ужасы обойдут их стороной. Они смотрели, и на лицах их был страх.

«Глупцы, – хотела бы сказать им безумная. – Не туда смотрите».

Узница сложила из карты сокола. Она умела делать так, чтобы нечто произошло, – но как, объяснить не могла. Так оно было и до того, как пришли за ее ребенком, до Башни – одна мера пшеницы превращалась в две, истончившаяся до дыр ткань в ее руках обретала плотность и красоту. Но за долгие годы, проведенные в Башне, безумица отточила свой талант и придала ему остроту клинка. В трещинах мира она находила частицы магии и тащила их к себе, как белка тащит в дупло запасы на зиму.

Безумица видела цель. Ведьма шла к поляне. Старейшины шли туда же. А сокол летел прямо туда, где находился ребенок. Безумица чувствовала это всем своим существом.

* * *

ГЕРЛАНД, глава Совета старейшин, изрядно постарел. Еженедельно доставляемые от Звездных сестер эликсиры поддерживали его, однако в последнее время уже не так хорошо, как прежде. Это раздражало.

Раздражала его и вся эта возня с младенцами – нет-нет, не смысл действа и не результаты, тут его все устраивало. Он просто не любил прикасаться к младенцам. Они все время кричали, вели себя крайне невоспитанно и, честно говоря, не думали ни о ком, кроме себя самих.

Да к тому же еще от них дурно пахло. По крайней мере, от того, которого держал сейчас на руках Герланд, – пахло, да еще как.

Авторитет – это, конечно, хорошая вещь, его надо поддерживать, но – Герланд переложил ребенка из одной руки в другую – для таких церемоний он, Герланд, уже староват.

Ему не хватало Антейна. Он знал, что это глупо. Это даже лучше, что мальчик ушел сам. Казнь – дело хлопотное. Особенно казнь родственников. И все же. Как бы бесконечно ни злила Герланда бессмысленная нелюбовь Антейна к Дню Жертвы, когда мальчик ушел, старейшина ощутил утрату, хотя и не понимал толком, что утратил. Без Антейна и Совет был не Совет. Герланд твердил себе, что ему попросту не хватает еще одной пары рук, чтобы сгрузить на них этого писклявого безобразника-младенца, но в глубине души он понимал, что грусть его иной природы.

При приближении старейшин люди, стоявшие вдоль дороги, наклоняли головы, и это было хорошо и правильно. Ребенок вертелся и крутился. Обслюнявил Герланду весь плащ. Герланд глубоко вздохнул. Он удержит себя в руках. Да, неприятно, но ради всех этих людей он выдержит.

Ах, как трудно – никто и представить себе не мог бы, как это трудно! – быть всеми любимым, всеми почитаемым и все время жертвовать собой. Проходя в окружении старейшин по улице к воротам, Герланд не преминул похвалить себя за доброту и жертвенность.

Плач ребенка перешел в отвратительную икоту.

– Неблагодарный паршивец, – пробормотал себе под нос Герланд.

* * *

АНТЕЙН ВМЕСТЕ с другими стоял у края дороги и был уверен, что старейшины его заметили. Он встретился глазами с дядюшкой Герландом – страшный человек, с состраданием подумал Антейн, – а затем выскользнул из толпы и тайком, пока никто не видит, выскочил за ворота. Оказавшись под прикрытием деревьев, он побежал к поляне.

Этина осталась стоять у края дороги. В руках у нее была корзинка со снедью для горюющей семьи. Она была ангелом, сокровищем и, как ни невозможно в это поверить, женой Антейна – они поженились через месяц после того, как Этина покинула Башню. Они очень любили друг друга. Они хотели детей. Но…

Женщина на стропилах под крышей.

Детский плач.

Облако печали, туманом окутывающее весь Протекторат.

Антейн видел, как происходил этот ужас, видел и ничего не сделал, чтобы ему помешать. Он стоял и смотрел, как относят в лес все новых младенцев. «Этого не прекратить, как ни пытайся», – говорил он себе. Так все себе говорили. Так до сих пор считал и сам Антейн.

Но ведь он считал еще, что на всю жизнь останется одинок и будет жить один. Пришла любовь, и оказалось, что он ошибался. Мир стал таким ярким, каким никогда еще не был. Но если Антейн ошибся в одном, быть может, он ошибался в чем-то еще?

«Что, если мы не знаем всей правды о ведьме? Что, если не знаем всей правды о Жертве? – спрашивал себя Антейн. Эти вопросы потрясали основы всего, во что он верил. От них кружилась голова. – Что, если бы мы попытались прекратить жертвоприношения?»

Почему он никогда прежде об этом не думал? Не лучше ли сделать мир, в который придет ребенок, лучше, добрее, справедливее?

Пытался ли кто-либо когда-либо поговорить с ведьмой? Откуда все знают, что с ней невозможно договориться? В конце концов, взрослый человек должен думать своей головой.

Любовь кружила ему голову. Любовь придавала ему отваги. Любовь делала смутное ясным. Антейн хотел получить ответы.

Он торопливо обогнул древние платаны и спрятался в кустах, дожидаясь, пока старейшины уйдут.

С куста тиса, словно праздничное украшение, свисала фигурка бумажного сокола. Антейн схватил ее и прижал к сердцу.

* * *

КОГДА НАКОНЕЦ показалась поляна, Сян уже знала, что опоздала. Крики ребенка были слышны за пол-лиги.

– Тетушка Сян уже здесь, мой зайчик! – закричала она. – Не бойся!

Она не могла поверить в случившееся. Она никогда еще не опаздывала, ни разу за все эти годы. Ни разу. Бедный малыш! Сян зажмурилась и направила поток магии себе в ноги, чтобы они шли чуть быстрее. Правда, вместо потока магия текла жалкой струйкой, но все равно стало немного лучше. Сян побежала вперед, отталкиваясь палкой как пружиной.

– Хвала звездам! – выдохнула она, увидев младенца – красного, заплаканного, но целого и невредимого. – Я так за тебя боялась, я…

И тут между ней и ребенком встал какой-то человек.

– СТОЙ! – крикнул он. Лицо у него было изрезано шрамами, в руках – оружие.

Страх, удивление и тревога за ребенка, который оказался теперь за спиной у этого человека, подстегнули магию, и струйка превратилась в исполинскую волну. Волна прокатилась по костям Сян, налила силой ее мышцы, напитала ткани и кожу. Даже волосы у нее зашипели и заискрились.

– ПРОЧЬ С ДОРОГИ! – закричала Сян, и голос ее эхом отозвался среди скал. Она чувствовала, как магия рвется из центра земли, проникает сквозь стопы и бьет из макушки в небо, туда и обратно, туда и обратно, словно могучая волна, которая то покрывает собой берег, то отступает вновь. Сян бросилась вперед и вцепилась в мужчину обеими руками. Магия ударила его в солнечное сплетение, он вскрикнул и стал хватать ртом воздух. Сян отшвырнула его, словно тряпичную куклу. В один миг превратившись в огромного сокола, она нырнула вниз, к ребенку, сомкнула когти на пеленках и взмыла со своим грузом в небо.

Долго оставаться в облике сокола Сян не могла – ей просто не хватило бы магии, – но два горных кряжа она преодолеть сумеет. Потом она накормит и утешит дитя – если, конечно, не рухнет без сил. Ребенок разинул рот и заревел.

* * *

БЕЗУМИЦА В БАШНЕ видела, как ведьма обернулась соколом. Безумица равнодушно смотрела, как морщинистый нос превратился в клюв. Равнодушно смотрела, как из кожи лезут перья, удлиняются руки, укорачивается туловище под издаваемый старой ведьмой крик силы и боли.

Безумица вспомнила тяжесть детского тельца на руках. Запах детской макушки. Как весело брыкались не ступавшие еще по земле маленькие ноги. Как изумленно взлетали крошечные ладошки.

Она вспомнила балки крыши у себя за спиной.

Вспомнила стропила под ногами. Вспомнила, как ей хотелось взлететь.

– Птицы, – пробормотала она, когда ведьма взмыла в воздух. – Птицы, птицы, птицы.

В Башне не было времени. Только утраты.

«Но это не навсегда», – подумала безумица.

Она видела молодого мужчину – того самого, со шрамами на лице. Жаль, что так вышло. Она не хотела его уродовать. Но он был славным мальчиком – умным, любопытным, с добрым сердцем. Доброта была самым дорогим его достоянием. А шрамы – что ж, шрамы уберегут его от глупых девчонок. Пусть его сможет полюбить только самая лучшая женщина на свете.

Безумица смотрела, как он разглядывает бумажного сокола. Как бережно разворачивает каждую складку и расправляет бумагу на камне. На листе не было карты. Лишь несколько слов.

«Не забывай» – на одной стороне.

«Смотри же» – на другой.

И в душе у безумицы тысячи птиц – из бумаги, из перьев, из чувства и мысли, из плоти и крови, – взмыли в небо и понеслись вперед над верхушками спящего леса.

Глава 19, в которой совершается путешествие в город Света

Для тех, кто любил Луну, время неслось быстро. Самой же Луне начинало казаться, что ее двенадцатый день рождения не наступит никогда. Каждый день был как тяжелый камень, который приходится катить в высокую гору до самой вершины.

И вместе с тем каждый день нес с собой новые знания. Каждый день мир одновременно становился шире и сжимался; чем больше Луна знала, тем больше огорчалась, понимая, сколь многого она еще не знает. Она легко училась, легко собирала любые механизмы, легко бегала весь день туда-сюда, а порой и легко вспыхивала. Она ухаживала за козами, ухаживала за курами, ухаживала за бабушкой, драконом и болотным кошмаром. Она могла подоить самую упрямую козу, собрать яйца, испечь хлеб, придумать новый механизм, собрать хитроумное устройство, вырастить овощи, сделать сыр и потушить мясо с кореньями так, чтобы оно услаждало разум и сердце. Она умела (но не любила) поддерживать чистоту в доме и вышивать на кромке платья птиц, чтобы было красиво.

Она была умной, умелой девочкой, она любила своих близких, а те любили ее.

И все же…

Чего-то в ее жизни не хватало. Как будто все время оставалась дыра в знании. Дыра в жизни. Это чувство не оставляло Луну. Она надеялась, что, когда ей исполнится двенадцать, это пройдет и дыра закроется. Но нет.

Став двенадцатилетней, Луна обнаружила, что с ней стали происходить другие изменения, и не всегда приятные. Теперь она была выше бабушки. Легко отвлекалась. Стала нетерпелива. Все ее раздражало. Она огрызалась на бабушку. Огрызалась на болотного кошмара. Огрызалась даже на дракона, который был ей все равно что двоюродный брат. Конечно, потом она извинялась, но что было – то было, и это ее тоже злило. Почему все вокруг такие противные, думала Луна.

Было и еще кое-что. Когда Луна решила было, что прочла все без исключения книги, имевшиеся в мастерской, то вдруг начала сознавать, что на полках стояли и другие, которые она ни разу не брала в руки. Она знала, какие у них обложки. Она знала, где эти книги стоят. Но как ни старалась, не могла вспомнить ни их названий, ни, хотя бы приблизительно, содержания.

Мало того – оказалось, что она не в состоянии даже прочесть то, что написано на некоторых корешках. Как странно! Ведь написано было на ее родном языке, и буквы шли в самом что ни на есть обычном порядке, какой она видела тысячи раз.

И все же…

Всякий раз, когда она смотрела на эти корешки, взгляд ее начинал блуждать туда-сюда, словно вместо кожаного переплета ей подсунули скользкое маслянистое стекло. Если перед глазами у нее оказывалась «Жизнь звезд» или любимая «Механика», ничего такого не происходило. А вот другие книги становились скользкими, словно стеклянный шарик в масле. Стоило Луне взять такую книгу в руки, как она вдруг вспоминала о чем-нибудь или уплывала в мечты. Глаза у нее разъезжались, в голове начинало шуметь, а губы сами собой шептали стихотворение или какую-нибудь историю. Иногда Луна приходила в себя несколько минут, или часов, или полдня, трясла головой, чтобы мозги вернулись на место, и гадала, что с ней случилось и как долго это продолжалось.

Она никому не рассказывала об этих чарах. Ни бабушке. Ни Глерку. Ни, конечно же, Фириану. Она не хотела, чтобы те за нее волновались. Слишком уж пугали Луну происходящие перемены. Слишком все это было странно. Так что она хранила свой секрет. И даже тогда близкие порой бросали на нее странные взгляды. Или отвечали на вопросы как-то странно, словно заранее зная, что с ней что-то не так. И это «не так» волочилось за ней, словно головная боль, от которой никак не удается избавиться.

В двенадцать лет с Луной произошла еще одна вещь: девочка начала рисовать. Она рисовала не переставая, то сознательно, то словно бы в полусне. Она рисовала лица, пейзажи, кусочки растений и животных – тычинку, лапу, гнилой зуб, выпавший у старой козы. Она рисовала звездные карты, карты Вольных городов и карты миров, существовавших лишь в ее воображении. Она рисовала башню со странным узором из камней, и пересекавшиеся в ее чреве коридоры, и разбросанные между ними лестницы, которыми кишела утопающая в тумане башня. Она рисовала женщину с длинными черными волосами. И мужчину в плаще.

Бабушка ничего с этим поделать не могла – разве что снабжать Луну бумагой и перьями. Фириан с Глерком делали для нее карандаши из угля и тростника. Луна хватала их с жадностью, и ей вечно нужно было еще.

* * *

ПОЗЖЕ В ТОТ ЖЕ ГОД Луна с бабушкой снова побывали в Вольных городах. Бабушку там всегда ждали. Она навещала беременных женщин, давала советы повитухам, целителям и аптекарям. Но, хотя Луна любила бывать в городах по ту сторону леса, на сей раз путешествие показалось ей невыносимым.

Бабушка – бабушка, которая всю жизнь была незыблемым оплотом, – слабела. Луна все больше тревожилась о ее здоровье, и тревога покалывала кожу, словно платье, сплетенное из терновника.

Всю дорогу Сян хромала. И чем дальше, тем сильнее.

– Бабушка, – сказала Луна, увидев, как та вздрагивает от каждого шага, – тебе бы отдохнуть. Правда, присядь. Вот прямо сейчас. Ой, смотри, какое бревно! Как раз можно посидеть.

– Что за глупости, – отмахнулась бабушка, тяжело опираясь на палку и снова вздрагивая от боли. – Чем дольше я просижу, тем дольше мы не доберемся.

– А чем больше ты будешь ходить, тем хуже будешь себя чувствовать, – возразила Луна.

Сян казалось, что каждое утро у нее начинает болеть что-то еще. То пелена встанет в глазах, то в плече прострел. Луна была вне себя.

– Ну что мне, сесть тебе на ноги? – воскликнула она. – Хочешь, ты посидишь, а я расскажу тебе сказку или спою песню?

– Да что с тобой, дитя? – вздохнула бабушка.

– Ты бы съела что-нибудь. Или попила. Хочешь чаю? Я тебе сделаю. Ну сядь, пожалуйста. Выпьем чаю.

– Да все со мной хорошо! Я ходила по этому пути столько раз, что и сама не вспомню, и ничего со мной не случилось. Ну что ты шумишь на ровном месте?

Но Луна видела, что бабушка становится другой. Голос у нее дрожал, дрожали и руки. А как она исхудала! Прежде бабушка была кругленькой, пухлой – словно мягкая подушка, которую так приятно обнимать и в которой хочется утонуть. А стала тонкой, хрупкой, невесомой, как сухая трава, завернутая в клочок мятой бумаги, которая того и гляди не выдержит первого же порыва ветра.

* * *

КОГДА ОНИ ДОСТИГЛИ города Света, Луна побежала вперед и постучалась в дом вдовы, стоявший на самой окраине.

– Бабушка плохо себя чувствует, – сообщила Луна вдове. – Только не говорите ей, что я вам рассказала.

Вдова позвала своего почти совсем взрослого сына (Звездного ребенка, каких в городе было множество) и послала его к целителю, а тот сбегал к аптекарю, а тот сбегал к мэру, а тот предупредил Дамское общество, а дамы предупредили Общество джентльменов, гильдию часовщиков, швейную гильдию, гильдию жестянщиков и учителей в школе. И к тому времени, как Сян тяжелым шагом вошла в сад вдовы, там ее поджидала добрая половина города – люди накрывали столы, натягивали тенты, и все были очень заняты и изо всех сил старались позаботиться о старой ведьме.

– Глупости какие, – фыркнула Сян, но с явным удовольствием опустилась в кресло, которое какая-то молодая женщина поставила для нее рядом с грядками пряных трав.

– Мы решили, что так будет лучше всего, – сказала вдова.

– Я решила, – поправила Луна, и тут же сотни рук потрепали ее по щекам, погладили по голове и похлопали по плечу.

– Какая славная девочка, – переговаривались между собой горожане. – Мы знали, что она будет самой лучшей девочкой из всех лучших, и самым лучшим ребенком из всех лучших, а когда-нибудь станет лучшей из лучших женщин. Какие мы молодцы, что сразу это поняли!

Луне было не привыкать к чужому вниманию. В Вольных городах ее всегда ждал радушный прием и ласка. Она не знала, за что ее так любят и почему ловят каждое ее слово, но быть предметом всеобщего обожания ей нравилось.

Горожане говорили, какие у нее красивые глаза – черные и блестящие, словно ночное небо, – что в волосах у нее золотые нити, что родинка у нее на лбу точь-в-точь как месяц на небе. Говорили, что у нее ловкие пальцы, сильные руки, быстрые ноги. Восторгались тем, как она говорит, как изящно движется в танце, как красиво поет.

– Так, наверное, звучала бы сама магия, – вздыхали городские матроны, но Сян бросила в их сторону ядовитый взгляд, и они тут же залопотали что-то о погоде.

Луна нахмурилась. В миг, когда прозвучало слово, она поняла, что уже слышала его раньше – наверняка слышала. Но мгновение спустя слово исчезло из ее памяти, брызнуло прочь, как маленькая птичка. И исчезло. На его месте осталась пустота, какую оставляет последнее мимолетное видение сна, когда пытаешься вспомнить его по пробуждении.

Луна уселась вместе со Звездными детьми. Все они были разного возраста: один младенец, несколько малышей постарше, и так далее, вплоть до самого старшего, почтенного седобородого старца.

(– Почему их называют Звездными детьми? – тысячу раз спрашивала Луна.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – уклончиво отвечала Сян.

И тут же меняла тему. А Луна забывала об этом. До следующего раза.

Она только недавно вспомнила о том, что позабыла.)

Звездные дети говорили о самых ранних своих воспоминаниях. Они часто об этом говорили, потому что хотели как можно ближе подобраться к тому моменту, когда старая Сян принесла их родителям и пометила как избранных. Этот момент никто, конечно, помнить не мог – дети были тогда слишком малы, – но они погружались в глубины воспоминаний и старались выудить из них самое раннее.

– Я помню зуб. Он шатался-шатался, а потом выпал. Все, что было прежде, словно в тумане, – сказал старик, самый старый из Звездных детей.

– А я помню песенку, которую пела мне мама. Но она ее и сейчас поет, так что, может, это и не воспоминание вовсе, – подхватила девочка.

– Я помню козу. Козу с курчавой шерстью, – сказал мальчик.

– А вдруг это была просто старая Сян? – хихикнув, спросила его девочка, из младших Звездных детей.

– Ой, – сказал мальчик, – а вдруг и правда?

Луна нахмурилась. В глубине памяти мелькали какие-то образы. Были то воспоминания или сны? Или воспоминания о снах, в которых приходят воспоминания? Или она просто все выдумала? Как тут узнаешь?

Она откашлялась.

– Там был старик, – сказала она, – в темном плаще, и плащ шелестел, как ветер. У старика была дряблая шея и нос как клюв у грифа, и я ему очень не понравилась.

Звездные дети наклонили головы.

– Правда? – сказал один мальчик. – Ты точно помнишь?

Дети смотрели на нее пристально, закусив губу.

Сян замахала руками. Щеки ее из розовых стали красными.

– Не слушайте ее. – Сян покачала головой. – Она сама не знает, о чем говорит. Какой еще старик? Мало ли какие глупости приснятся?

Луна закрыла глаза.

– А еще там была женщина, которая жила на потолке, и волосы у нее метались, как ветви платана в бурю.

– Ерунда! – фыркнула бабушка. – Всех, кого ты знаешь, я знала еще до тебя. Ты всю жизнь прожила со мною рядом. – И она посмотрела на Луну, сузив глаза.

– Еще мальчик, от которого пахло опилками. А почему опилками?

– Мало ли от кого пахнет опилками, – сказала бабушка. – От резчиков, от плотников, от мастерицы, которая режет ложки. Да от кого угодно!

Это была правда, но Луна покачала головой. Всплывшее воспоминание было старым, далеким и в то же самое время виделось необычайно ясно. Мало было воспоминаний, которые ее память хранила бы так же цепко, – память у Луны вообще была своенравная, ее трудно было зацепить, – и потому девочка дорожила сохранившейся картинкой. В этом воспоминании был какой-то смысл. Она это точно знала.

И только теперь она поняла, что бабушка никогда не делилась с ней своими воспоминаниями. Никогда в жизни.

* * *

ОНИ СПАЛИ в комнате, которую отвела им вдова. Наутро Сян пошла в город – проверить, как поживают беременные женщины, посоветовать им, чего делать, а чего не делать, что есть, а чего не есть, послушать их животы.

Луна тащилась следом.

– Ничего, зато научишься полезному, – сказала бабушка. Но голос ее звучал неискренне.

– Я и так полезная, – буркнула Луна, спотыкаясь о камни на пути к дому первой пациентки, которая жила на другом краю города.

Живот у женщины был такой большой, что казалось, в любой момент мог лопнуть. Она спокойно и устало приветствовала бабушку и внучку:

– Я бы встала, да боюсь упасть.

По обычаю, Луна поцеловала женщину в щеку и быстро коснулась ее живота, ощутив движение ребенка. Внезапно в горле у нее встал комок.

– А давайте я сделаю чай, – быстро сказала она и отвернулась.

«Когда-то у меня тоже была мама, – подумала Луна. – Иначе ведь не бывает». Она нахмурилась. Неужели она не спрашивала бабушку о матери? А если спрашивала, то почему не помнит об этом?

Луна перечислила про себя все, что знала:

«Печаль опасна.

Воспоминания обманчивы.

Бабушка не всегда говорит мне правду.

И я ей – тоже».

Мысли об этом кружились у нее в голове, как заварка в чайнике, который девочка держала в руках.

– Можно девочка немного подержит руку у меня на животе? – попросила беременная женщина. – Или споет ребеночку. Я была бы рада, если бы она его благословила, ведь она всю жизнь живет рядом с магией.

Луна не поняла, почему женщина хочет, чтобы она благословила ребенка, – не поняла даже, что значит «благословить». А последнее слово… показалось ей знакомым. Но Луна никак не могла его вспомнить. А потом она почти забыла и само слово, и осталось только чувство мерной пульсации в голове, будто там, внутри, тикали часы. Впрочем, бабушка тут же выставила Луну за дверь, в голове у девочки помутилось, а когда она снова пришла в себя, то опять была в доме и разливала по чашкам чай. Но чай уже остыл. Сколько же времени она пробыла на улице? Чтобы мозги встали на место, она несколько раз стукнула себя по голове основанием ладони. Но это не помогло.

В следующем доме Луна разложила по порядку травы, которые помогают родившим женщинам, выложив сначала самые полезные. Она переставила мебель, чтобы женщине с растущим животом было удобнее, и переложила кухонные принадлежности так, чтобы той не приходилось тянуться слишком высоко.

– Ах, какая молодчина, – сказала будущая мать. – Такая помощница!

– Спасибо, – смутилась Луна.

– Да еще и умница-разумница, – добавила женщина.

– Само собой, – согласилась Сян. – Это же моя внучка.

Луну окатило холодом. Вновь вернулось воспоминание – летящие черные волосы, сильные руки, запах молока, тмина и черного перца, женский голос, кричащий: «Она моя, она моя, она моя!»

Сцена эта предстала ей четко, как наяву, и у Луны перехватило дыхание. Сердце стучало как барабан. Беременная женщина ничего не заметила. Сян тоже. В ушах у Луны стоял крик той женщины. Кончиками пальцев девочка ощущала шелковистость черных волос. Она подняла взгляд к стропилам, но там никого не было.

До самого их ухода из городка не произошло больше никаких неожиданностей. По пути домой Луна и Сян ни слова не сказали о человеке в мантии из воспоминаний девочки. Они вообще не говорили о воспоминаниях. Ни о печали, ни о тревогах, ни о женщине с черными волосами, которая подпирала плечами крышу.

И мало-помалу вещей, о которых они молчали, становилось больше, чем вещей, о которых они говорили. Каждый секрет, каждое непроизнесенное слово становилось круглым и твердым, тяжелым и холодным и камнем повисало на шее бабушки и ее внучки.

И спины их под тяжестью секретов сгибались все ниже.

Глава 20, в которой Луна рассказывает сказку

Ну вот что, глупый ты дракон! Сию секунду прекрати ерзать, не то я тебе больше никогда не расскажу ни единой сказки.

Нет, ты ерзаешь.

А, обнимаешься? Тогда ладно, это можно. Жила-была девочка без памяти.

Жил-был дракон, который никак не мог вырасти.

Жила-была бабушка, которая не хотела говорить правду.

Жил-был болотный кошмар, который был старше мира и любил мир и людей, но вечно говорил невпопад.

Жила-была девочка без памяти. Стоп. Кажется, это уже было.

Жила-была девочка, которая не помнила, как потеряла память.

Жила-была девочка, за которой воспоминания ходили как тени. Они шептались, как привидения. И не давали взглянуть себе в глаза.

Жил-был человек в плаще, с лицом как у грифа-падальщика.

Жила-была женщина на потолке.

Жили-были черные волосы, черные глаза и яростный крик. Жила-была женщина с волосами как змеи, и она сказала: «Она моя!» – и повторяла это снова и снова. А потом ее забрали.

Давным-давно стояла где-то темная башня, которая пронзала небо и красила все в серый цвет.

Да. Это вся сказка. Это моя сказка. Я же не знаю, чем она закончится.

Жило-было что-то страшное в лесу. Или это лес был такой страшный. А может, весь мир был отравлен злобой и ложью, и чем раньше об этом узнаешь, тем будет лучше.

Нет, Фириан, конечно нет. Про злобу и ложь я тоже не верю.

Глава 21, в которой Фириан делает открытие

Луна, Луна, Луна, Луна, – пел Фириан, кружась и выделывая пируэты на лету.

Луна не выходила из дому две недели. Фириан был очень рад.

– Луна, Луна, Луна, Луна!

Танец завершился лихим пике, и дракончик опустился на ладонь Луны, балансируя на кончике когтя. Он низко поклонился. Луна улыбнулась, хотя на душе у нее было тяжело. Бабушка была больна и не вставала с постели. С того самого дня, как вернулась домой.

Когда пришла пора ложиться спать, Луна поцеловала Глерка, пожелала ему спокойной ночи и пошла в дом, прихватив с собой Фириана, которому, правда, запрещалось спать в постели у Луны, но он все равно спал.

– Спокойной ночи, бабуля, – сказала Луна, нагнувшись над спящей бабушкой и поцеловав сухую, словно бумажную щеку. – Приятных сновидений, – пожелала она, сама заметив, как напряжен ее голос.

Сян не шелохнулась. Она спала, приоткрыв рот. Даже веки не шелохнулись.

Ну а поскольку Сян была не в том состоянии, чтобы возражать, Луна разрешила Фириану лечь у себя в ногах, как в старое доброе время.

– Ой, как здорово-прездорово, – вздохнул Фириан, прижав передние лапки к груди и едва не лишившись чувств от счастья.

– Смотри, если будешь храпеть – спихну. Ты мне в прошлый раз чуть подушку не поджег.

– Ни за что не буду храпеть, – пообещал Фириан. – Драконы не храпят. Это я точно знаю. Или, может, маленькие дракончики не храпят. В общем, даю тебе слово Большущего-Пребольшущего Дракона. Мы – древний и славный народ, и наше слово нерушимо.

– Все ты опять выдумываешь, – сказала Луна, заплетая волосы в длинную черную косу и ныряя за занавеску, чтобы переодеться в ночную рубашку.

– А вот и нет! – запальчиво возразил Фириан, но потом вздохнул. – А может, да. Иногда мне так хочется, чтобы здесь была моя мама. Как было бы хорошо поговорить с таким же драконом. – Тут он спохватился и округлил глаза. – То есть с тобой мне, конечно, тоже хорошо, Луна-моя-Луна. И Глерк мне столько всего рассказывает. А тетушка Сян любит прямо как мать. Только все равно…

Он вздохнул и умолк. Кувырком занырнул в карман ночной рубашки Луны и свернулся там тугим горячим клубочком. Про себя Луна думала, что это все равно что сунуть в карман камень из очага – так же неудобно и так же успокаивающе.

– Ты настоящая загадка, Фириан, – тихо сказала Луна, кладя руку на чешуйчатую спинку и согревая пальцы ее теплом. – Ты моя любимая загадка.

Фириан хотя бы помнил свою маму. А у Луны были только сны. Да и могла ли она поручиться за их точность? Да, Фириан видел, как погибла его мать, но он хотя бы знал ее. А главное – мог любить свою новую семью всем сердцем, не задаваясь ненужными вопросами.

Луна тоже любила своих близких. Честно, любила.

Но ей столько всего хотелось узнать.

Вопросы роились у нее в голове. Она свернулась калачиком под одеялом и уснула.

Когда нарождающаяся луна вышла из-за оконной рамы и заглянула в комнату, Фириан уже храпел. Месяц лил в комнату свой свет, а ночная рубашка Луны начала обугливаться по краю. Когда же серпик луны коснулся противоположного края оконной рамы, дыхание Фириана язычком алого пламени лизнуло ногу Луны, оставив на ней ожог.

Девочка выдернула дракона из кармана и оттолкнула на край кровати.

– Фириан! – невнятно, полупроснувшись, пробормотала она. – Пошел ВОН!

И Фиран исчез.

Луна огляделась.

– Ой, – прошептала она. – Может, он вылетел в окно? – Она не знала. – Надо же, как он быстро.

Она прижала ладонь к ожогу и попыталась вообразить кусочек льда, который тает и уносит с собой боль. Очень скоро боль действительно прошла, и Луна уснула.

* * *

ФИРИАН ДАЖЕ НЕ ПРОСНУЛСЯ. Ему снова снился тот самый сон. Мать пыталась что-то ему сказать, но она была очень далеко, воздух грохотал и дымился, и Фириан не мог расслышать ее слов. Но прищурившись, мог разглядеть мать – она стояла вместе с другими магами из замка, и вокруг них рушились стены.

– Мама! – позвал Фириан во сне, но его слова поглотил дым.

Мать подставила блестящую спину, какой-то старик взобрался и сел на нее верхом, и они вместе камнем упали в жерло вулкана. Вулкан яростно, оглушительно застонал, заворчал и принялся плеваться, пытаясь избавиться от незваных гостей.

– МАМА! – закричал Фириан и проснулся в слезах.

Он помнил, что заснул рядом с Луной, но Луны рядом не было. Не было и уютного гамачка, который специально для него подвесили над болотом, чтобы дракончик мог снова и снова шептать Глерку пожелания спокойной ночи. Фириан вообще не понимал, где он. Он лишь ощущал, что тело его стало странным, как подошедший на дрожжах ком теста перед тем, как его обомнет рука кухарки. Даже глаза надулись.

– Что случилось? – вслух спросил Фириан. – Где Глерк? ГЛЕРК! ЛУНА! ТЕТУШКА СЯН!

Ему никто не ответил. Фириан находился в одиночестве. В лесу.

Наверное, он прилетел сюда во сне, подумал Фириан, хотя прежде никогда во сне не летал. И сейчас взлететь почему-то не мог. Он захлопал крылышками, но тщетно. Он махал крыльями так, что росшие рядом деревья накренились и лишились листьев («Неужели я всегда так мог? Да, наверное», – решил он), а сухая земля взлетела смерчем. Крылья его отяжелели, тело – тоже, и взлететь он не мог.

– Так всегда бывает, когда я устану, – твердо сказал себе Фириан, хотя и это была неправда. Крылья никогда не отказывали, как не отказывали глаза и лапы, и он всегда способен был ходить, ползать, чистить от кожуры спелые плоды гуйи и лазать по деревьям. Тело его работало исправно, как всегда. Почему же крылья отказали?

Сон оставил по себе ноющую боль в сердце. Мать была такой красивой. Невероятно красивой. Веки у нее были выложены крошечными драгоценными камнями, каждый – другого цвета. Брюхо ее оттенком в точности повторяло только что снесенное яйцо. Когда Фириан закрывал глаза, ему казалось, что он может коснуться каждой маслянисто блестящей чешуйки ее брони, каждого острого как бритва шипа. Он почти наяву ощущал ее сладкое дыхание, напоенное ароматом серы.

Сколько прошло лет? Наверняка немного. Он ведь до сих пор оставался детенышем. (Всякий раз, когда он об этом думал, у него болела голова.)

– Эй, – позвал он. – Есть здесь кто-нибудь?

Дракончик покачал головой. Никого не было. Да и откуда бы здесь кому-то взяться? Он стоял посреди темного бескрайнего леса (куда ему запрещалось ходить). Наверное, здесь он и умрет, и сам будет в этом виноват, хотя, честно говоря, он не вполне понимал, как все это проделал. Наверное, летал во сне. Правда, он подозревал, что это могли быть его выдумки.

– Если чего-то боишься, – говорила мама много лет назад, – спой, и страх уйдет. Драконы поют лучше всех на свете. Это все знают.

И хотя Глерк неоднократно убеждал его в том, что это неправда и что драконы лучше всех на свете умеют не замечать очевидного, Фириан при любой возможности начинал петь. И ему в самом деле становилось лучше.

– Я оказался здесь, – громко запел он, – посреди страшного темного леса, тра-ля-ля!

Бух, бух, бух, отозвались его отяжелевшие ноги. Неужели они всегда были такие тяжелые? Наверное, да.

– И я не боюсь, – снова запел он, – ни капельки не боюсь, тра-ля-ля!

Это была правда. Он не боялся, он был в ужасе.

– Где я? – вслух спросил Фириан. Вместо ответа из тумана выступила темная фигура. «Чудовище», – подумал Фириан. Он не очень-то боялся чудовищ. Глерк ведь тоже был чудовищем, а Глерка Фириан любил. Вот только это чудовище было гораздо выше Глерка. И стояло в тени. Фириан сделал шаг вперед. Его огромные лапы глубоко уходили в землю. Он попытался взмахнуть крыльями, но так и не сумел взлететь. Чудовище стояло неподвижно. Фириан сделал еще шаг вперед. Деревья зашелестели и застонали, толстые ветви согнулись под напором ветра. Фириан прищурился.

– Какое же ты чудовище? Ты просто печная труба. Труба есть, а дома нет.

И действительно, на краю поляны высилась печная труба. Сам дом, по всей видимости, сгорел много лет назад. Фириан внимательно рассмотрел то, что от него осталось. В камне над очагом были вырезаны звезды, на месте огня – копоть. Фирин заглянул в трубу сверху и обнаружил там разъяренную соколицу, накрывшую собой гнездо с перепуганными птенцами.

– Ой, извините, – пискнул Фириан, и тут соколица до крови клюнула его в нос. Фириан отдернул голову. – Какая маленькая птица, – подивился он. Тут он понял, что земля великанов осталась далеко и что в этих землях все имеет обычный размер. В самом деле, ведь для того, чтобы заглянуть в трубу, ему только и пришлось, что привстать на задние лапы да вытянуть шею.

Он огляделся. Вокруг простиралась разрушенная деревня – развалины домов, башня посередине и стена, которая, видимо, служила местом поклонения. На стене он разглядел изображения драконов, вулкана и даже маленькой девочки с волосами подобными звездному свету.

– Это Сян, – сказала ему однажды мать. – Она будет о тебе заботиться, когда я уйду.

Он полюбил Сян с первого взгляда. У нее был веснушчатый нос, щербинка на переднем зубе, а похожие на звездный свет волосы были заплетены в длинные косы с лентами на концах. Но этого не может быть. Сян старая женщина, а он – еще детеныш, так как же он мог знать ее девочкой? Не может такого быть.

Сян взяла его на руки. Щека у нее была грязная. Незадолго до того они вдвоем таскали сласти из замковой кладовки.

– Я не умею заботиться о драконах! – сказала она и заплакала, шмыгая носом. Совсем как маленькая девочка.

Но не могла же она быть маленькой девочкой?

– Ты научишься. У тебя все получится, – произнес мягкий драконий голос. Это говорила мать Фириана. – Я в тебя верю.

В горле у Фириана встал комок. Две исполинских слезы выкатились из его глаз, устремились вниз и разбились о землю, разметав мох. Как давно это было? Откуда ему знать? Время – скользкая вещь, скользкая, как грязь под дождем.

Сян велела ему не думать о печальном.

– Печалиться опасно, – говорила она ему снова и снова, вот только он не мог припомнить, объясняла ли она, почему так.

Центральная башня опасно покосилась на один бок. Несколько камней фундамента с подветренной стороны раскрошились и выпали, и Фириан сумел, нагнувшись, заглянуть внутрь. Там лежал какой-то предмет. Даже два – он видел, как поблескивают края. Он подцепил спрятанное и вытащил наружу. Взял в лапы. Предметы были крошечными – оба разом уместились между подушечками когтей.

– Башмаки, – сказал он. Черные башмаки с серебряными пряжками. Должно быть, очень старые. Но сверкали они при этом так, словно их начистили.

– В точности как башмаки из старого замка, – сказал Фириан. – Но это не они, нет, конечно нет. Эти слишком маленькие. А те были огромные. Их носили великаны.

Давным-давно волшебники долго изучали точно такую же пару башмаков. Они ставили башмаки на стол, доставали специальные инструменты, и стекла, и порошки, и ткани, и разные приспособления. Каждый день они делали эксперименты, наблюдали, записывали. «Семимильные башмаки», вот как их называли. Ни Фириану, ни Сян не позволялось даже прикасаться к ним.

– Ты слишком маленькая, – сказал один маг девочке, когда та попыталась коснуться башмаков.

Фириан покачал головой. Это какая-то ошибка. Не может быть, чтобы Сян была маленькой. Тем более что это было давным-давно.

Что-то заворчало в лесу. Фириан вскочил на ноги.

– Я не боюсь, – запел он, хотя коленки у него стучали друг о друга, а дыхание вырывалось из груди урывками. Мягкие, чуть слышные шаги приближались. Он вспомнил, что в лесах водились тигры. Или это было только в давние времена?

– Я очень злой дракон! – крикнул он тонким голосом. Темнота отозвалась рычанием. – Пожалуйста, не делайте мне больно, – попросил дракончик.

Он вспомнил. Вскоре после того, как мама бросилась в вулкан и пропала, Сян сказала ему:

– Я буду заботиться о тебе, Фириан. Всегда-всегда. Мы теперь семья. Чтобы с тобой ничего не случилось, я наложу на тебя заклятие. Никогда не уходи от меня далеко, но, если вдруг уйдешь и испугаешься, быстро-быстро скажи три раза подряд «тетушка Сян», и не успеешь моргнуть, как окажешься со мной рядом.

– Как это у тебя получится? – спросил Фириан.

– Я привяжу тебя волшебной веревкой.

– Но я ее не вижу.

– Если ты чего-то не видишь, это еще не значит, что его нет. Самые лучшие вещи на свете всегда невидимы. Просто надо в них верить, и тогда они обретают могущество и величие. Вот увидишь.

Фириан так ни разу и не испробовал это заклинание.

Рычание становилось все ближе.

– Т-тетушка-Сян-тетушка-Сян-тетушка-Сян! – закричал Фириан. Закрыл глаза. Открыл. Ничего не произошло. От ужаса у него перехватило горло. – Тетушка-Сян-тетушка-Сян-тетушка-Сян!

Ничего. Рычание стало громче. В темноте зажглись два желтых глаза. Огромная тень присела на задние лапы, готовясь к прыжку.

Фириан громко сглотнул. Попытался взлететь. Но тело его было слишком велико, а крылья – слишком малы. Все было не так. Почему все не так? Где его великаны, его Сян, его Глерк, его Луна?

– Луна! – закричал он, когда чудовище взвилось в воздух. – Луна-Луна-Луна!

И ощутил рывок.

– Луна-моя-Луна! – заверещал Фириан.

– Ну что ты кричишь? – спросила Луна, открыла карман и извлекла оттуда Фириана, свернувшегося тугим мячиком.

Фириана била дрожь. Он спасен. Он чуть не плакал от облегчения.

– Я испугался, – сказал он, не имея желания объяснять, отчего это его зубы впились в ткань ночной рубашки.

– Ну-ну, – протянула девочка. – Между прочим, ты храпел, а потом обжег меня.

– Правда? – спросил неподдельно потрясенный Фириан. – Где?

– Вот здесь, – сказала она. – Стой, погоди.

Луна села и присмотрелась. Ожог исчез, не было ни дыры в рубашке, ни волдыря на ноге.

– Но он был здесь, – медленно сказала девочка.

– А я был в каком-то странном месте. Там было чудовище. Со мной что-то случилось, и я не мог взлететь. А еще я нашел башмаки. А потом раз, и я уже здесь. Это ты меня спасла. – Он нахмурился. – Только я не понимаю как.

Луна покачала головой:

– Как это я могла тебя спасти? Наверное, нам обоим просто снились кошмары. Ожога нет, с тобой никогда ничего не случается, так что давай спать дальше.

Девочка и ее дракон свернулись клубочком под одеялом и почти сразу же заснули. Фириан не видел снов и не храпел, а Луна даже ни разу не пошевелилась.

Когда Луна проснулась снова, Фириан все еще спал, положив голову на сгиб ее руки. Из ноздрей поднимались струйки дыма, на ящеричьих губах играла сонная улыбка.

«Никогда, – подумала Луна, – никогда в мире не было еще такого довольного дракона».

Она вытянула руку из-под его головы и села. Фириан не шелохнулся.

– Пс-с-ст, – шепнула она. – Соня! Просыпайся!

Фириан не шевелился. Луна зевнула, потянулась и легонько чмокнула Фириана в теплый маленький нос. От дыма девочка чихнула. Фириан и ухом не повел. Луна закатила глаза.

– Лентяй, – укоризненно сказала она, соскользнула с кровати на прохладный пол и огляделась в поисках тапочек и шали. Утро выдалось зябкое, но вскоре должно было потеплеть. Да и прогуляться никогда не повредит. Девочка потянулась к веревке, чтобы поднять кровать под потолок. Фириану все равно, где просыпаться, сверху или снизу, а утром приятнее, когда кровать убрана. Так всегда говорила бабушка.

Но когда кровать взмыла под потолок и была закреплена, Луна увидела на полу нечто неожиданное.

Это была пара больших башмаков.

Они были черные, кожаные, даже с виду тяжелые, а на деле так и еще тяжелее. Луна едва сумела их поднять. От них исходил странный запах – странный, но чем-то знакомый, хотя Луна никак не могла его вспомнить. Толстые подошвы были сделаны из неизвестного ей материала. Что еще удивительнее, на обоих каблуках имелось по надписи.

«Не надевай нас», – говорилось на левом каблуке.

«Или пеняй на себя», – говорилось на правом.

– Ну и что это такое? – спросила Луна вслух. С трудом подняв один башмак, она хотела рассмотреть его поближе, но тут лоб рассекла резкая боль. Луна упала на колени, прижала ладони к голове и сдавила, словно боясь, что ее череп разлетится на куски.

Фириан безмятежно спал.

Девочка скорчилась на полу. Наконец боль ослабла.

Луна лежала, глядя на днище кровати.

– Ну вы даете, – фыркнула она. Заставив себя подняться, девочка шагнула к стоящему под окном деревянному сундучку и открыла его ногой. В сундучке она держала то, что было дорого ей как память, – старые игрушки, некогда любимые одеяла, интересные камушки, засушенные цветы, альбомы в кожаных переплетах, плотно исписанные ее мыслями и вопросами вперемежку с рисунками и набросками.

Теперь в сундучок легли башмаки. Большие черные башмаки. Со странными надписями и странным запахом, от которого болела голова. Луна захлопнула крышку и вздохнула от облегчения. Когда крышка закрылась, головная боль прошла. Собственно говоря, Луна едва помнила, что у нее что-то болело. Надо поговорить с Глерком.

Фириан преспокойно посапывал.

Луне хотелось пить. И есть. И она волновалась за бабушку. И хотела повидаться с Глерком. Кроме того, у нее была куча обязанностей. Надо было подоить коз. Собрать яйца. И еще кое-что.

На пути к ягодной поляне она остановилась.

Она хотела о чем-то спросить. Но о чем?

Она не помнила и не могла вспомнить. Даже если бы от этого зависела ее жизнь.

Глава 22, в которой звучит еще одна сказка

Я тебе сто раз рассказывала про эти башмаки.

Ну ладно, ладно. У ведьмы много всяких волшебных вещей, но самая страшная и самая отвратительная из них – это семимильные башмаки. Сами по себе они как всякая магия – не хорошие и не плохие. Тот, кто их наденет, сможет одолевать огромные расстояния во мгновение ока, и с каждым шагом будет оказываться вдвое дальше, чем с предыдущим.

А ведьма надевает башмаки, когда идет воровать детей.

Вот почему она может появиться где угодно, сея горе и беду. Вот почему ее нельзя поймать. И мы ничего не можем с этим поделать. Печаль нашу ничем не исцелить.

Понимаешь, давным-давно, когда лес еще не был таким опасным, ведьма была совсем крошечной. Меньше муравья. Сил у нее почти не было. Знаний – тоже. И сеять боль она не умела. Как ребенок, заблудившийся в лесу, – вот какой она была.

Но однажды она нашла пару башмаков.

Не успела она надеть башмаки, как они в тот же миг перенесли ее на другой конец мира. Она стала искать магию. Она крала ее у других волшебников. Выбирала ее из земли. Вытягивала из воздуха, деревьев, цветущих полей. Говорят, она даже из луны выпила магию. И тогда она наложила на нас заклятие, и мир окутало облако печали.

Ну да, оно и сейчас никуда не делось. Вот почему мир вокруг такой серый и унылый. Вот почему надежда – удел несмышленышей. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

Глава 23, в которой Луна рисует карту

Луна оставила бабушке записку, в которой написала, что ушла собрать ягод и порисовать восход. Впрочем, Луна понимала, что, когда она вернется, бабушка, скорее всего, еще будет спать – в последнее время она спала очень много. И хотя старая ведьма уверяла, будто всегда столько спала и ничего не изменилось и не изменится, Луна знала, что это неправда.

«Мы все время врем друг другу, – подумала она и ощутила укол в сердце. – И никак не можем остановиться». Девочка положила записку на дощатый стол и тихо закрыла дверь.

Перебросив через плечо торбу, Луна натянула свои походные сапоги, обошла болото по большой дуге и зашагала вверх по тропинке, которая вела меж двух дымящихся груд золы к южной стороне кратера. День был жаркий и влажный, и Луна с отвращением поняла, что от нее начинает пахнуть потом. В последнее время с ней то и дело что-то такое происходило – то запах неприятный, то какая-то сыпь на лице. Луне казалось, что ее собственное тело устроило против хозяйки настоящий заговор; голос и тот иногда подводил.

Но это было еще не самое худшее.

Потому что случались и другие… ну, тоже вроде высыпаний. Вещи, которых она не могла объяснить. Впервые она это заметила, когда подпрыгнула, чтобы разглядеть птичье гнездо, но оказалась вдруг на самой верхней ветке дерева, за которую тут же уцепилась, чтобы не упасть.

«Это, наверное, ветер виноват», – сказала она себе, хотя, конечно, это отдавало безумием. Где это слыхано, чтобы порывом ветра человека забрасывало на верхушку дерева? Но другого объяснения Луна придумать не могла. «Это, наверное, ветер виноват» – не лучше и не хуже прочих. Она не рассказывала о случившемся ни бабушке, ни Глерку. Она не хотела их тревожить. Да и потом, она сама изрядно перепугалась: неужели с ней что-то не так?

А впрочем… Ветер, и все тут.

А потом, месяц спустя, когда Луна с бабушкой пошли за грибами, девочка опять заметила, какой у той усталый вид, как она исхудала до прозрачности, с каким трудом дается ей каждый хриплый вдох и выдох.

– Я так за нее волнуюсь, – сказала она, когда бабушка не могла ее слышать. Слова застряли у девочки в горле.

– Я тоже, – ответила бурая белка, цветом в точности как орех. Она сидела на нижней ветке дерева, свесив острую мордочку, и понимающе глядела на Луну.

Луна только через миг вспомнила, что белки не умеют говорить.

А еще через миг она поняла, что звери заговаривают с ней не впервые. Так уже бывало. Она точно это знала. Только не могла вспомнить, когда именно это было.

Позже она попыталась рассказать о случившемся Глерку, но оказалось, что на этом месте в памяти у нее осталась пустота. Даже ради спасения собственной жизни она не смогла бы вспомнить, что с ней произошло. Она знала: что-то было. Но что – не помнила.

Так уже бывало, сказал голос у нее в голове.

Так уже бывало.

Так уже бывало.

Она знала точно, и знание это пульсировало в ней, мерно стуча, словно шестеренки часов.

Тропинка повернула за первый из холмов. Болото осталось позади. Старое фиговое дерево раскинуло ветви над тропой, словно приветствуя путника. На нижней ветке сидел ворон. Красивый, гордый, в блестящих, словно маслом смазанных перьях. Он посмотрел Луне прямо в глаза, словно ждал ее.

«Так уже бывало», – подумала она.

– Привет, – сказала Луна, глядя в его золотистый глаз.

– Кар-р, – ответил ворон. Но Луна была уверена, что это значит «привет».

И тут она вдруг вспомнила.

Накануне она ходила в курятник и принесла оттуда яйцо. Одно-единственное, потому что больше ни в одном гнезде не было. Корзину Луна с собой не брала, поэтому яйцо пришлось нести в руке. Не успела девочка дойти до дома, как почувствовала, что скорлупа яйца задергалась и перестала быть гладкой, ровной и теплой. Теперь яйцо было острым, угловатым и неприятно скреб лось у нее в руке. Это было уже не яйцо. Это был ворон, самый настоящий ворон, который взлетел, сделал круг у нее над головой и стрелой нырнул в крону ближайшего дерева.

– Кар-р, – сказал ворон. Точнее, должен был сказать, как всякий приличный ворон.

Но на самом деле он произнес другое слово.

– Луна, – каркнул он. И не улетел. Устроился на нижней ветке рядом с домом и весь остаток дня следовал за Луной, куда бы она ни пошла.

Девочка не знала, что и думать.

– Кар-р, – снова каркнул ворон. – Луна, Луна, Луна.

– Тихо ты, – шикнула на него Луна. – Я пытаюсь думать.

Оперение у ворона было черное и блестящее, как и положено, однако когда Луна прищурилась и поглядела искоса, то разглядела еще один цвет – голубой с серебристым мерцанием по краям. Но стоило ей широко раскрыть глаза и посмотреть прямо, как ворон снова стал черным.

– Ты кто? – спросила Луна.

– Кар-р, – ответил ворон. Это означало «я самый лучший ворон в мире».

– Ясно. Только не попадайся на глаза бабушке, – сказала Луна. – И болотному кошмару, – подумав, добавила она. – Не надо их расстраивать.

– Кар-р, – сказал ворон. Это значило «ладно».

Луна покачала головой.

Этот ворон появился на свет каким-то необъяснимым образом. Необъяснимого вокруг было просто ужасно много. И все же вот он, ворон. Живой, умный, настоящий.

«Есть какое-то слово, которое все это объяснило бы, – подумала Луна. – Какое-то специальное слово для всего этого, непонятного. Должно быть. Только я никак его не вспомню».

Луна велела ворону не показываться, пока она во всем не разберется, и ворон послушался. Это и впрямь был замечательный ворон.

И вот он появился снова. Сидел на ветке фигового дерева как ни в чем не бывало.

– Кар-р, – должен был сказать ворон. Но сказал другое: – Луна.

– Перестань, – сказала Луна. – Еще услышат.

– Кар-р, – сконфуженным шепотом отозвался ворон.

Луна его, конечно, простила и пошла дальше. Задумавшись о своем, она споткнулась о камень и упала, угодив поверх своей торбы.

– Ай! – сказала торба. – Ты чего!

Луна уставилась на нее не без интереса. После всего случившегося она уже ничему не удивлялась. Даже говорящей торбе.

Из-под завязок высунулся маленький зеленый нос.

– Это ты, Луна? – спросил нос.

Луна возвела глаза к небу.

– Ты зачем залез ко мне в сумку? – спросила она, рывком раздернула завязки и уставилась на дракончика, который смущенно полез наружу.

– Ты все время куда-то уходишь, – заныл он, стыдливо отводя взгляд. – А меня не берешь. Это нечестно! Я хотел с тобой. – Фириан взлетел и завис у нее перед лицом. – Я просто хотел пойти вместе. – Он с надеждой улыбнулся самой что ни на есть драконьей улыбкой. – А давай позовем еще Глерка. И тетушку Сян. Вот будет здорово!

– Нет, – отрезала Луна и вновь зашагала вверх по тропе. Фириан, трепыхая крылышками, летел следом.

– А куда мы идем? А можно я буду помогать? Я знаешь, как умею помогать! Эй, Луна! Ну куда мы идем?

Луна закатила глаза и со стоном развернулась к дракончику.

– Кар-р, – сказал ворон. Он не стал говорить «Луна», но девочка чувствовала, что он подумал об этом слове. Ворон летел вперед, словно заранее зная, куда она идет.

Тропа вывела их на дальний край кратера, к третьей груде золы, а затем на вершину.

– Зачем мы сюда залезли? – пожелал знать Фириан.

– Помолчи, – велела Луна.

– Почему помолчать? – спросил Фириан.

Луна испустила тяжелый вздох.

– Потому что я хочу, чтобы ты сидел очень-очень тихо, Фириан. И не отвлекал меня, пока я рисую.

– Я умею сидеть тихо! – зачирикал Фириан и снова завис перед девочкой. – Я могу очень тихо! Даже тише червяков, хотя они тоже очень тихие, если только не пищат, чтоб их не ели, а когда пищат, тогда уже не очень тихие, и их тогда не хочется есть, но я все равно ем, потому что они вкусные.

– Вот прямо сейчас – тихо! – сказала Луна.

– А я тихо! Я самый-самый тихий…

Луна протянула руку и двумя пальцами сжала дракончику челюсти, а чтобы не ранить его чувства, подхватила его другой рукой и прижала к себе.

– Я тебя очень люблю, – шепнула она ему. – А теперь помолчи.

Девочка потрепала дракона по зеленой головке, и он свернулся и пригрелся сбоку от нее.

Скрестив ноги, Луна сидела на большом камне с плоским верхом. Окинув взглядом землю, сколько ее было видно до края, где земля встречалась с небом, она попыталась вообразить то, что пряталось там, за горизонтом. До горизонта был только лес. Но ведь лес не может быть бесконечным. Когда Луна с бабушкой ходили в противоположную сторону, лес понемногу редел, уступая место фермам, на смену фермам приходили небольшие города, а потом опять фермы. Были там и пустыни, и другие леса, и горные цепи, и даже океан, и все это было соединено огромной сетью дорог, которые разматывались перед путником, словно нити с исполинской катушки. Значит, и с этой стороны должно быть то же самое. Однако точно Луна не знала. В эту сторону она никогда не ходила. Бабушка ей не разрешала.

Но никогда не объясняла почему.

Луна положила альбом на колени и открыла чистый лист. Заглянув в торбу, она извлекла из нее самый острый карандаш и взяла его в левую руку – легко, как бабочку, которая может улететь в любой миг. Она закрыла глаза и вообразила себе, что в голове у нее лишь пустота и синева – огромное безоблачное небо.

– А мне тоже закрыть глаза? – спросил Фириан.

– Тихо, Фириан, – шикнула Луна.

– Кар-р, – сказал ворон.

– Он меня дразнит, – пожаловался Фириан.

– Он не дразнит, он просто каркает, – вздохнула Луна. – Ладно, Фириан, ты прав. Закрывай глаза.

Фириан удовлетворенно заворчал и зарылся в складки юбки девочки. Скоро он уснет. Фириан умел устраиваться уютно быстрее всех на свете.

Луна обратила взгляд туда, где земля встречалась с небом. Как можно четче нарисовала это место у себя в уме, словно ее ум был бумагой, по которой гулял ее осторожный карандаш. Девочка глубоко вздохнула, приказав сердцу замедлиться, а душе оставить все печали, развязать все узелки и разгладить изломы. Когда она это делала, на нее снисходило особое ощущение. Жар в костях. Покалывание в кончиках пальцев. А что самое странное – ей казалось, будто в такие моменты необычная родинка у нее на лбу светится ясным ровным светом, как лампа. А вдруг так оно и есть?

В воображении Луна увидела горизонт. И вот видимая часть земли начала становиться все больше и больше, словно мир оборачивался к ней, с улыбкой показывая свое лицо.

Не открывая глаз, Луна начала рисовать. На нее снизошло такое спокойствие, что она ничего не слышала и не ощущала – ни собственного дыхания, ни жара тельца Фириана у ноги, ни его сопения. Образы нахлынули лавиной, такие ясные, такие многочисленные, что она едва успевала их улавливать, но постепенно и это стало невозможно, и они понеслись, сливаясь в одно большое зеленое пятно.

– Луна! – раздалось издалека.

– Кар! – сказали вблизи.

– ЛУНА! – рявкнули ей в ухо.

– ЧТО? – закричала она в ответ, но увидела мордочку Фириана и устыдилась. – Что… – начала она, и только тут огляделась. Когда девочка ступила на край кратера, солнце еще только робко начинало согревать землю, а сейчас уже стояло в зените. – Сколько мы здесь пробыли?

«Полдня, – ответила она сама себе. – Сейчас полдень».

Фириан подлетел совсем близко и прижался зеленым носом к веснушчатому носу Луны. Мордочка у него была грустная.

– Луна, – выдохнул он, – ты заболела?

– Я? – фыркнула Луна. – Еще чего!

– А по-моему, заболела, – еще тише сказал дракончик. – У тебя сейчас было что-то странное с глазами.

– Не говори глупостей, – отмахнулась Луна, захлопнула альбом и тщательно перевязала мягкую обложку ремешком. Положив альбом в торбу, она встала. Ноги ее почти не слушались. – Все у меня в порядке с глазами.

– Это не глупости, – заявил Фириан и перелетел от левого уха Луны к правому. – У тебя глаза черные и блестящие. Обычно. А сейчас они были светлые, как две луны. Так не бывает. Ну, то есть по-моему не бывает.

– Да нормальные у меня глаза, – сказала Луна, неловко делая первый шаг. Чтобы не упасть, она оперлась рукой на камень. Но от камней толку не было – под ее рукой они становились легче перышка. Один камень и вовсе взлетел. Луна громко вздохнула от огорчения.

– Ну вот, у тебя ноги не идут, – заметил Фириан, стараясь быть полезным. – А почему камень летает?

– Не лезь не в свое дело, – велела Луна, собралась с силами, прыгнула вперед и упала на гладкий гранитный склон восточного края кратера.

– Здорово! – сказал Фириан, который завис, открыв рот, там, где Луна была мгновение назад, а потом перелетел к ней. – Ты никогда так далеко не прыгала. Нет, правда! Это прямо как…

– Кар-р, – сказал ворон. Точнее, должен был сказать. Луна услышала что-то вроде «да заткнись ты». Пожалуй, ворон начинал ей нравиться.

– Ну и пожалуйста, – надулся Фириан. – Можешь меня не слушать. Меня никто никогда не слушает.

И он с гудением полетел вдоль склона вниз – только чешуя блеснула зеленым.

Луна тяжело вздохнула и поплелась домой. Придется теперь мириться с Фирианом. Ничего, он ее простит. Он всегда прощает.

Залитый ярким солнцем склон горы был иссечен тенями. Луна ускорила шаг. Она вспотела и измазалась, но отчего – от быстрой ходьбы или от того, что делала, сама себя не помня, когда вроде бы должна была рисовать? Озеро в кратере было таким горячим, что и не прикоснешься, однако бравшие в нем начало ручьи хоть и были неприятны на вкус, но зато успевали остыть, и водой из них можно было сполоснуть грязное лицо и смыть пот с шеи и под мышками. Луна встала на колени и принялась приводить себя в приличный вид. Бабушка и Глерк ждут не дождутся и наверняка начнут расспрашивать, где она была и чем занималась.

В недрах горы зарокотало. Луна знала, что это содрогается спящий вулкан. Она знала, что в этом нет ничего особенного, сон вулкана всегда тревожен, но обычно это не предвещает ничего дурного. Обычно. Однако в последнее время вулкан ворочался во сне чаще прежнего, и день ото дня все сильнее. Правда, бабушка говорила, что беспокоиться не о чем, но от этого Луна, конечно, беспокоилась только сильнее.

– ЛУНА! – Голос Глерка эхом пронесся над краем кратера и отразился от неба. Луна приставила ладонь ко лбу и поглядела вниз. Глерк был один. Он приветственно махал тремя руками, и Луна помахала в ответ. «Бабушка с ним не пошла, – поняла девочка, и сердце у нее сжалось. – Неужели она все еще спит? – от этой мысли на душе у нее заскребли кошки. – Да нет же, она давно должна была проснуться». Но даже с такого расстояния Луна отчетливо видела тревогу, которая полупрозрачной дымкой окутывала голову Глерка.

Луна со всех ног побежала домой.

Было уже за полдень, но Сян так и не встала. Она спала как мертвая. Луна разбудила ее. Слезы жгли девочке глаза. «Может быть, бабушка больна?» – думала девочка.

– Ах, детка, – проворчала Сян, – ну что тебе неймется? Зачем ты разбудила меня в такую рань? Я спать хочу.

И с этими словами ведьма перевернулась на другой бок и снова уснула.

Она проспала еще целый час. И заверила Луну, что в этом нет ничего особенного.

– Как скажешь, бабушка, – согласилась Луна, не глядя ей в глаза. – Конечно. Ничего особенного.

Бабушка и внучка обменялись одинаковыми улыбками – натужными, напряженными. Они лгали друг другу, и ложь, срываясь с губ, падала и разлеталась на осколки, звеня и мерцая, словно разбитое стекло.

* * *

ПОЗЖЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ бабушка заявила, что хочет побыть одна, и удалилась в мастерскую. Луна достала из торбы альбом и стала листать его, рассматривая рисунки, которые сама же сделала в своем странном сне. Рисунки, которые она делала, не помня себя, неизменно оказывались лучше всех. Это раздражало.

На этот раз она – уже не в первый раз, – изобразила каменную башню с высокими стенами и обсерваторией на крыше. Нарисовала бумажную птицу, вылетающую из самого западного окна. Это она тоже уже рисовала прежде. Нарисовала младенца в окружении старых узловатых деревьев. Полную луну, лучи которой несли неведомые обещания.

А еще она нарисовала карту. Даже две. На двух страницах.

Луна перелистнула страницу, вернулась назад, снова перелистнула. Ей хотелось повнимательнее рассмотреть собственный рисунок.

Обе карты были выписаны в мельчайших подробностях. Холмы и низины, тропы и скрытые опасности – все было тщательно отмечено. Гейзер. Коварная впадина с жидкой грязью. Провал, который мог поглотить стадо коз и не насытиться.

Первая карта представляла собой весьма точное изображение местности и троп, ведущих к Вольным городам. Виден был каждый холмик, каждая впадина, ручей, поляна, водопад. Луна разглядела даже упавшие деревья, которые попадались им с бабушкой во время последнего похода.

На второй карте была изображена совсем другая часть леса. Ведущая туда тропа начиналась в углу рядом с домом-деревом, уходила вверх в гору и дальше на север.

На севере Луна никогда еще не бывала.

Она изобразила тропу во всех подробностях, со всеми поворотами, развилками и приметными местами. Пометила, где можно переночевать. Указала, из каких ручьев можно пить, а от каких следует держаться подальше.

Еще на карте были изображены стоящие кругом деревья. На окруженной ими поляне рукой Луны было написано слово «дитя».

Рядом был город с высокими стенами.

В городе высилась башня.

А рядом с башней было написано: «Она здесь, она здесь, она здесь».

Медленно, очень медленно Луна закрыла альбом и прижала написанные слова к сердцу.

Глава 24, в которой Антейн предлагает решение

Прежде чем набраться духу и постучать, Антейн почти час стоял у дядюшкиного кабинета. Он начинал глубоко дышать, беззвучно репетировал речь перед собственным отражением в оконном стекле, разыгрывал диалог с ложкой. Переминался с ноги на ногу, потел, ругался вполголоса. Вытирал лоб платком, который вышила Этина, изобразив имя мужа в окружении множества аккуратных узелков. С иголкой и ниткой жена Антейна могла творить чудеса. А Антейн так любил ее, что боялся умереть от любви.

– Надежда, – говорила она, легко проводя маленькими умелыми пальцами по рассекавшим его лицо шрамам. – В крохотных почках, которые появляются на ветках в последние дни зимы, прячется надежда. Они такие сухие на вид! Совсем неживые! И такие холодные, если к ним прикоснуться! Но вскоре все меняется. Они растут, одеваются в липкую кожицу, набухают, и вдруг мир вокруг разом становится зеленым.

И, вызвав в памяти образ жены – розовощекой, с рыжими, как маки, волосами, с тяжелым, будто готовым лопнуть животом под собственноручно сшитым платьем, – он наконец постучал в дверь.

– Ага! – откликнулся изнутри громкий голос. – Надоело шаркать под дверью, решил-таки объявиться!

– Простите, дядюшка… – забормотал Антейн.

– ХВАТИТ ИЗВИНЯТЬСЯ, МАЛЬЧИШКА! – рявкнул Герланд, глава Совета старейшин. – Открывай дверь и входи!

Антейну стало неприятно оттого, что его назвали мальчишкой. Он давно уже был не юнец. Он – умелый ремесленник, владелец мастерской, мужчина, женатый на любимой женщине. Он давно уже не мальчишка.

Он неловко ступил внутрь и низко, как всегда, поклонился дяде. Выпрямившись, он заметил, как дядя взглянул ему в лицо и вздрогнул. Обычное дело. Шрамы Антейна по-прежнему пугали людей. Он к этому уже привык.

– Спасибо за позволение прийти, дядюшка, – сказал он.

– Можно подумать, у меня был выбор, племянник, – ответил глава Совета старейшин, глядя в потолок, чтобы не видеть лица гостя. – Мы ведь не чужие.

Антейну подумалось, что дядя недоговаривает, но он решил не обращать на это внимания.

– В любом случае…

Глава Совета старейшин встал.

– Никаких «в любом случае», племянник. Я целую вечность просидел, ожидая твоего прихода, но сейчас мне пора на Совет. Помнишь, что такое Совет?

– О да, дядюшка, – ответил Антейн, внезапно оживившись. – Затем я и пришел. Я хочу обратиться к Совету. Я ведь когда-то тоже был его членом. Можно? Прямо сейчас.

Глава Совета старейшин растерялся.

– Обратиться… – он запнулся, – обратиться к Совету?

Простые горожане никогда не являлись на Совет. Это было не принято.

– Если можно – да.

– Но… – начал было Герланд.

– Я знаю, что обычно так не делают, дядюшка, и понимаю, что это может поставить тебя в неловкое положение. Я… давно не надевал мантию. И хотел бы, пусть с опозданием, извиниться перед Советом и поблагодарить старейшин за то, что они дали мне место за своим столом. Я этого так и не сделал, и мне от этого тяжело.

Это была ложь. Антейн сглотнул. И улыбнулся.

Ему показалось, что дядюшка несколько смягчился. Глава Совета старейшин переплел пальцы и задумчиво коснулся выпяченных губ. Посмотрел Антейну прямо в глаза.

– К псам все традиции, – сказал он. – Совет с радостью тебя выслушает.

С этими словами глава Совета старейшин встал, положил руку на плечо блудному племяннику и, улыбаясь, повел его в зал собраний. Молчаливый прислужник открыл перед ними дверь, и дядя с племянником ступили в тускло освещенный вестибюль.

И в груди у Антейна проклюнулась крохотная липкая почка надежды.

* * *

КАК И ПРЕДСКАЗЫВАЛ Герланд, члены Совета встретили Антейна весьма радостно, воспользовавшись его приходом для того, чтобы поднять стаканы за его непревзойденное мастерство и великолепное ведение дел, а также за необыкновенную удачу, подарившую ему руку самой доброй и умной девушки во всем Протекторате. На свадьбу старейшины приглашены не были – да они и не пришли бы, – однако хлопали Антейна по спине и по плечам с энтузиазмом, достойным целой стаи любящих дядюшек. Они были невероятно горды бывшим воспитанником, о чем не преминули ему сообщить.

– Молодец, парень, молодец, – клекотали, похрюкивали, похохатывали они. Переходили из рук в руки вазы со сластями, о каких в Протекторате почти никто и не слыхивал. Лилось в кубки вино и эль, плюхались на тарелки мясные деликатесы, выдержанные сыры, отяжелевшие от масла и крема рассыпчатые пироги. Антейна угощали тоже, но он то и дело тайком совал что-нибудь в карман – для жены.

Когда слуги принялись уносить со стола блюда, кувшины и кубки, Антейн откашлялся. Старейшины принялись рассаживаться по местам.

– Господа, – сказал Антейн. – Я не назвал вам истинной причины, которая привела меня сюда. Простите меня. И вы, дядюшка, простите. Должен признать, что не открыл вам всей правды относительно своих намерений.

На комнату опустилось молчание, с каждой минутой все более холодное. Старейшины, до сих пор притворявшиеся, будто не замечают шрамов Антейна, принялись сверлить его лицо тяжелыми взглядами, полными отвращения. Антейн собрал в кулак всю свою смелость и не шелохнулся. Он подумал о ребенке, который рос в разбухшем животе его жены. О безумице в Башне. Не обезумеет ли он сам, если его заставят отдать старейшинам его дитя – его собственное дитя? Или лишится разума его возлюбленная Этина? Для него невыносимо было разлучиться с ней даже на час, а между тем безумица провела в Башне много лет. Лет! Этого ему не вынести.

– Так, – сказал глава Совета старейшин, по-змеиному сузив глаза. – Говори, мальчишка.

Это обращение вновь вызвало у Антейна подспудный протест, но все же он заговорил.

– Как вам известно, – начал он, усилием воли стараясь обратить свою спину и дух в самое лучшее, самое твердое дерево. Он пришел сюда не разрушать. Он пришел созидать. – Как вам известно, моя возлюбленная Этина ожидает ребенка.

– Замечательно, – воскликнули старейшины все как один и заулыбались. – Просто замечательно!

– И, – продолжал Антейн, не давая голосу дрожать, – наше дитя появится на свет сразу по окончании этого года. Больше до самого Дня Жертвы детей не будет. Наше дитя – наше любимое дитя, – будет самым младшим ребенком в Протекторате.

И радостные выкрики разом стихли, исчезли, словно пламя задутой свечи. Двое старейшин откашлялись.

– Да, не повезло, – прозвучал пронзительный тонкий голос старейшины Гвинно.

– О да, – согласился Антейн. – Но я не допущу беды. Я нашел способ прекратить наши страдания. Я знаю, как избавить Протекторат от ведьмы раз и навсегда.

Глава Совета старейшин потемнел лицом.

– Не морочь нам головы своими фантазиями, мальчишка, – рыкнул он. – Что за…

– Я видел ведьму, – сказал Антейн. До сих пор он хранил эту встречу в тайне. И вот тайна прорвалась наружу.

– Не может быть! – выкрикнул Герланд, брызгая слюной. Старейшины уставились на Антейна, разинув рты, будто собрание змей.

– Отчего же? Я видел ее своими глазами. Я пошел вслед за вами, когда вы забрали дитя. Знаю, так делать нельзя, и мне очень жаль. Но я все равно пошел. Я остался там, вместе с ребенком, которого принесли в жертву. И я видел ведьму.

– Ничего подобного! – взревел Герланд, вскакивая со стула. Он знал, что ведьмы не существует. И все старейшины это знали. Они вскочили на ноги, и на лицах у них была ярость.

– Я видел, как она затаилась и ждала. Потом наклонилась над ребенком и защелкала зубами от голода. Я видел, как горели ее жадные глаза. Но она заметила меня и обратилась в птицу. И она кричала от боли, когда превращалась. Она кричала от боли, господа.

– Он безумен, – сказал кто-то из старейшин. – Безумен!

– Вовсе нет. Ведьма существует. Впрочем, в этом сомнений и так не было. Это все знают. Но мы не знали, что она так стара. Что она чувствует боль. И не только это. Мы знаем, где она живет.

Антейн достал из сумки карту, нарисованную безумицей, положил лист на стол и провел пальцем по намеченной тропе.

– Конечно, лес полон опасностей…

Старейшины уставились на карту. Краска покидала их лица. Антейн поймал взгляд дяди и не стал отводить глаз.

«Я вижу, чего ты хочешь добиться, мальчишка», – говорил взгляд Герланда.

«Я собираюсь изменить мир, дядюшка, – без слов ответил ему Антейн. – Смотри!»

Вслух он произнес:

– Самый быстрый и безопасный способ пройти через лес – по Дороге. Она широка, хорошо и далеко просматривается. Но есть и другие безопасные тропы, хотя, конечно, они изрядно запутаны и пролегают в самых странных местах.

Палец Антейна миновал несколько трещин с раскаленным воздухом, далеко обошел глубокую впадину, исторгавшую из себя острые как бритва обломки камней всякий раз, когда гора вздыхала, и по никому не ведомой тропе миновал утесы, гейзеры и зыбучие грязевые бассейны. Изображенный на карте лес поднимался по склонам огромной, очень пологой горы. Покрывавшие ее глубокие складки и сглаженные выступы спиралью закручивались вокруг центральной вершины, увенчанной кратером. Вокруг кратера раскинулось плато с обширными лугами и небольшим болотом. У болота было изображено узловатое дерево. На дереве стоял знак – полумесяц.

«Она здесь, – было написано на карте. – Она здесь, она здесь, она здесь».

– Откуда это у тебя? – взвизгнул старейшина Гвинно.

– Не важно, – ответил Антейн. – Я уверен, что карта точна. Я готов поставить на это свою жизнь.

Антейн свернул карту и сунул ее обратно в сумку.

– За этим я и пришел к вам, почтенные отцы.

Герланд хватал ртом воздух. «Что, если это правда? Что тогда?»

– Я не понимаю, – сказал он, призвав на помощь весь свой хищный нрав, – не понимаю, зачем мы слушаем всю эту…

Антейн не дал ему договорить.

– Дядя, я понимаю, что предлагаю довольно необычную вещь. И вы, скорее всего, правы. Это очень глупо. Но я прошу не так уж много – всего лишь ваше благословение. Мне не нужны ни инструменты, ни одежда, ни провизия. Моя жена знает, что я задумал, и она меня поддерживает. В День Жертвы старейшины войдут в наш дом, и она покорно отдаст им наше дитя. Все жители Протектората в горе встанут вдоль вашего пути – целое море горя. Вы пойдете к тем страшным деревьям, к Ведьминым служанкам. Положите дитя на мох и скажете себе, что никогда больше глазам вашим не предстанет его лицо. – Антейн почувствовал, что голос его надломился. Он зажмурился и постарался взять себя в руки. – Скорее всего, так оно и будет. Скорее всего, лес поглотит меня навсегда, и мое дитя достанется ведьме.

В комнате было тихо и холодно. Старейшины не решались издать ни звука. Казалось, будто Антейн вырос и стал выше всех. Лицо его светилось изнутри, словно светильник.

– Но может случиться иначе, – снова заговорил он. – Может быть, за деревьями ее буду ждать я. Может быть, это я подниму дитя и вынесу его из круга платанов. Может быть, это я принесу младенца домой целым и невредимым.

– Но… но как? – продребезжал Гвинно, с трудом обретя голос.

– Очень просто, почтенный отец. Я пойду по пути, который изображен на карте. Я найду ведьму. – Глаза Антейна потемнели, став черными, словно два куска угля. – И убью.

Глава 25, в которой Луна узнает новое слово

Луна проснулась от невыносимой головной боли.

Было темно. Боль исходила из точки посередине лба, и точка эта была не больше песчинки. Но Луне казалось, что в голове у нее взрываются целые вселенные, вспыхивая и угасая, вспыхивая и угасая. Девочка с шумом скатилась с постели и упала на пол. Бабушка спала в подвесной кровати у противоположной стены, дыша так шумно и тяжело, словно нос ей залило болотной жижей.

Луна прижала ладони ко лбу, боясь, что голова вот-вот разлетится на части. Жар – холод, жар – холод. Что это, воображение? Или руки у нее и впрямь начали светиться? И ноги тоже.

– Что со мной? – сдавленным голосом спросила она.

– Кар-р, – должен был каркнуть ворон, устроившийся на насесте у окна. – Луна, – каркнул он вместо этого.

– Все нормально, – шепнула она. Но она знала, что это ложь. Она ощущала свои кости, и все они до единой были сделаны из света. Глаза горели. Кожа стала скользкой и влажной. Луна с трудом встала на ноги и вывалилась за дверь, судорожно глотая ночной воздух.

Растущая луна только-только взобралась на усыпанный звездами небосвод. Бездумно, бестрепетно Луна подняла руку к небу и собрала кончиками пальцев звездный свет, а потом по очереди поднесла пальцы ко рту. Звездный свет скользнул ей в горло. Вроде бы она так уже когда-то делала? Или нет? Она не помнила. Так или иначе, головная боль отступила, и к Луне вернулась способность думать.

– Кар-р, – каркнул ворон.

– Идем, – сказала ему Луна и пошла по тропе.

Девочка вовсе не собиралась идти туда, где в высоких травах дремал стоячий камень. Но именно к нему она и пошла. И встала перед камнем, читая при звездном свете слова, что были на нем высечены.

«Не забывай», – гласила надпись.

– Что не забывать? – вслух спросила Луна, сделала шаг вперед и положила ладонь на камень. Он был теплым, несмотря на ночную прохладу и выпавшую росу. Он гудел и дрожал под рукой девочки. Луна всмотрелась в надпись.

– Что не забывать? – снова спросила она. И камень распахнулся перед ней, будто дверь.

Нет, поняла Луна. Не как дверь. Камень и был дверью. Дверью в воздухе. И дверь эта открылась в каменный коридор, где при свете свечей проступали уходящие во мрак ступени.

– Как… – выдохнула Луна, но ничего больше не смогла сказать.

– Кар-р, – сказал ворон, хотя, похоже, он имел в виду «лучше не ходи туда».

– Тихо ты, – сказала Луна. Она вошла в каменную дверь и стала спускаться вниз.

Лестница привела ее в мастерскую. Пустые столы, много места для работы, кипы и кипы бумаги. Открытые книги. Тетрадь с лежащим поперек страницы пером, глянцево-черная капля чернил свисает с заостренного кончика, словно некто бежал прочь, не успев дописать строку.

– Ау! – крикнула Луна. – Есть тут кто-нибудь?

Ответом была тишина. Тут не было никого. Кроме ворона.

– Кар-р, – сказал ворон. Хотя, похоже, он имел в виду «хочешь кричать – иди на улицу».

Луна присмотрелась к книгам и бумагам. Все они были в каких-то закорючках и кляксах, исписаны непонятными словами и производили впечатление творчества безумца.

– Ну вот зачем человеку писать целую книгу такой чепухи? – вслух спросила девочка.

Ведя рукой по широкому столу и гладким столикам поменьше, Луна обошла комнату по кругу. Пыли нигде не было, отпечатков пальцев – тоже. Воздух был лишен того привкуса, какой появляется в давно заброшенных помещениях, но ни малейшего намека на жизнь в нем тоже не ощущалось.

– Ау! – снова позвала Луна. Голос ее не разнесся по помещению и не был подхвачен эхом. Слова словно бы выпали изо рта и с глухим стуком упали наземь. В стене имелось окно – странно, ведь комната располагалась под землей, так ведь? Лестница вела под землю. Что еще удивительнее, за окном царил полдень. И будто мало того – Луна никак не могла узнать этих мест. Там, где должен был быть кратер, возвышалась вершина. Обычная вершина, только со струйкой дыма, как над чайником, который забыли вовремя снять с огня.

– Кар-р, – снова сказал ворон.

– Что-то тут не так, – прошептала Луна. Волоски на коже рук встали дыбом, а спина вспотела. С одной из стопок спланировал листок бумаги и опустился ей прямо в руки.

Буквы эти Луне были знакомы.

– Не забывай, – прочла она.

– Как можно не забыть то, чего вообще не знаешь? – возмутилась Луна. Но кому был адресован этот вопрос?

– Кар-р, – сказал ворон.

– МНЕ НИКТО НИЧЕГО НЕ РАССКАЗЫВАЕТ! – закричала Луна. Но это была неправда. И она это знала. Бабушка порой рассказывала ей что-то такое, и Глерк тоже, но сказанное влетало Луне в одно ухо и тотчас вылетало из другого. Она и сейчас помнила, как слова рваными бумажными клочками поднимались от сердца, мельтешили перед глазами и уносились прочь, словно подхваченные ветром. А сердце плакало: «Вернитесь!»

Она тряхнула головой.

– Какая я глупая, – сказала девочка вслух. – Все я выдумала.

А голова болела. Боль расходилась от невидимой песчинки – крошечной и одновременно бесконечной, заключенной в границы и растущей. Луне показалось, что голова у нее вот-вот взорвется.

Еще один лист бумаги сорвался со стопки и спланировал ей в руки.

В строке, которая была на нем написана, отсутствовало первое слово – по крайней мере, так показалось Луне. На месте этого слова красовалось неряшливое пятно. Зато все остальное читалось вполне ясно: «…наиболее важная – и наименее понятная нам – составляющая всей известной вселенной».

Луна уставилась на листок.

– Что – наиболее важное? – спросила она, поднося лист бумаги ближе к лицу. – Покажись!

И тут песчинка у нее во лбу размягчилась и боль, пусть ненамного, ослабла. Луна впилась взглядом в пропущенное слово, и на глазах у нее из серой дымки стали проступать буквы. Девочка читала их по одной.

– М, – сказала она, – А, Г, И, Я. – Она покачала головой. – Это еще что такое?

Ей показалось, что грянул гром. Перед глазами замелькали вспышки света. М, А, Г, И, Я. Это слово что-то означало. Совершенно точно означало. Более того, она была уверена, что уже слышала его прежде, хотя даже ради спасения жизни не смогла бы вспомнить, где и когда. Она даже не понимала, как это слово произносится.

– М-м-м, – начала она, но язык не повиновался ей, превратившись в камень.

– Кар-р, – подбодрил ее ворон.

– М-м-м, – попробовала девочка еще раз.

– Кар-р, кар-р, кар-р, – радостно прокричал ворон. – Луна, Луна, Луна.

– М-м-магия, – с кашлем выдавила из себя Луна.

Глава 26, в которой безумица обретает новые способности и находит им применение

В детстве безумица любила рисовать. Мама рассказывала ей сказки о ведьме из леса – сказки, в которые девочка не могла поверить до конца. Мама говорила, что ведьма пожирает печаль, или души, или вулканы, или младенцев, или храбрых маленьких волшебников. Мама говорила, что у ведьмы есть большие черные башмаки, наденешь и побежишь семимильными шагами. Мама говорила, что ведьма ездила на драконе и жила в такой высокой башне, что шпиль этой башни прокалывал небо.

Но мама безумицы давно умерла. А ведьма – нет.

В тиши Башни, вдали от тоскливого городского тумана безумица начинала ощущать присутствие вещей, которые никогда прежде не являлись ей, покуда она не прожила в Башне годы. Все, что она ощущала, она переносила на бумагу. Рисовала, рисовала, рисовала.

Каждый день сестры без стука входили в ее комнату и цокали языками при виде кип бумаги. Птицы из бумаги. Башни из бумаги. Фигурка, похожая на сестру Игнацию, сложенная из бумаги, а затем раздавленная ногой безумицы. Бумага была покрыта неразборчивыми записями. Рисунками. Картами. Изо дня в день сестры выходили из камеры, нагруженные кипами бумаги, и несли ее в подвал, где переплетчики измельчали бумагу, замачивали и изготавливали из нее новые листы.

«Но откуда же берется эта бумага?» – спрашивали себя сестры.

«О, достать ее совсем не трудно, – хотелось ответить безумице. – Просто сойдите с ума. Между безумием и магией существует какая-то связь. По крайней мере, я так думаю. Каждый день мир трещит и меняется. Каждый день я запускаю руку в обломки и нахожу там сияние. Сияние бумаги. Сияние правды. Сияние магии. Сияние, сияние, сияние». Безумица сознавала, что она безумна, и это ее печалило. Должно быть, ей уже не исцелиться.

Как-то раз, когда она сидела, скрестив ноги, на полу посреди камеры, небо послало ей горсть перьев воробья, который решил свить гнездо на узком выступе за окном, за что и поплатился, когда залетный коршун решил этим самым воробьем пообедать. Перья кинуло в окно, и, кружась, они опустились на пол камеры.

Безумица проследила их плавный полет. Перья легли прямо перед ней. Она смотрела и смотрела: стержень, бородки, пух у основания. Потом стали видны детали помельче: пылинки, зазубринки на стержне, клетки. Картина дробилась, становилась все мельче, и вот уже перед глазами безумицы закружились мельчайшие частицы, каждая – будто крошечная галактика. Вероятно, она обезумела окончательно. Она принялась двигать частицы туда-сюда по зияющей пустоте между ними, и они собрались в нечто иное. Перья больше не были перьями. Они стали бумагой.

И пыль стала бумагой.

И дождь.

Иногда даже ее ужин превращался в бумагу.

И всякий раз безумица чертила на этой бумаге карту. «Она здесь», – снова и снова писала безумица, снова и снова.

Ее карты никто не читал. В написанное никто не вглядывался. Да и что, в самом деле, может написать безумица! Карты шли прямиком в чан, и за сделанную из них бумагу на рынке давали хорошие деньги.

Овладев искусством создания бумаги, безумица обнаружила, что без труда может превращать одни вещи в другие. Ее кровать ненадолго становилась лодкой. Прутья на окне – лентами. Единственный стул превратился в шелковый отрез, который безумица накинула на плечи, словно шаль, наслаждаясь прикосновением ткани к коже. В конце концов она обнаружила, что может превратить и себя саму – но только во что-то очень маленькое и очень ненадолго. Собственное превращение отнимало так много сил, что потом она по нескольку дней не могла встать с постели.

Она превращалась в сверчка.

В паука.

В муравья.

Приходилось быть осторожной, чтобы на нее не наступили. Или не прихлопнули.

Клоп.

Таракан.

Пчела.

Когда атомы ее нового тела готовы были разорвать связи, ринуться прочь друг от друга, разлететься, она должна была возвращаться в камеру. Мало-помалу она училась удерживаться в той или иной форме все дольше. Она надеялась, что однажды сможет пробыть птицей достаточно долго, чтобы в этом обличье достичь самого сердца леса.

Однажды.

Но не сейчас.

Она стала жуком с твердой блестящей спинкой. Поднырнула прямо под ноги сестрам, которые сидели с арбалетами наготове, и поползла вниз по лестнице. Вскарабкалась на ногу робкому мальчику – он, бедняжка, прислуживал сестрам и боялся собственной тени.

– Мальчик! – донесся издалека голос Старшей сестры. – Где чай? Долго нам еще ждать?

Мальчик заскулил, с грохотом сгрузил на поднос чашки и булочки и побежал на зов. Безумице ничего не оставалось, как покрепче уцепиться за шнурок его ботинка.

– Ну наконец-то, – сказала Старшая сестра.

Мальчик с оглушительным грохотом и звоном поставил поднос на стол.

– Вон! – гаркнула Старшая сестра. – Пока ты еще что-нибудь не разбил!

Безумица спряталась под стол, где, хвала звездам, царила тень. Сердце ее щемило от жалости к бедному мальчику, который выскочил за дверь, сжимая руки так, словно обжегся. Сестра втянула носом воздух. Прищурилась. Безумица постаралась стать маленькой, как просяное зернышко.

– Вы чувствуете запах? – спросила сестра у того, кто сидел напротив.

Безумица знала этого человека. Сейчас на нем не было плаща. Он был одет в тонкую рубашку хорошей ткани и длинную накидку из легчайшей шерсти. От его одежды исходил запах денег. С прошлой встречи морщин у человека прибавилось. Лицо у него было старое и усталое. Безумица подумала, а не так ли выглядит и она сама? Как давно – как невероятно давно! – она не видела собственного лица.

– Я не чувствую никакого запаха, мадам, – ответил глава Совета старейшин. – Здесь пахнет чаем и булочками. И конечно же, вашими восхитительными духами.

– Не льстите мне, юноша, – отрезала сестра, хотя глава Совета старейшин был много старше ее. Или, по крайней мере, выглядел.

Но, бросив взгляд на сестру Игнацию, безумица вдруг поняла, что за все эти годы Старшая сестра совершенно не постарела.

Ее гость откашлялся.

– И это, дорогая моя госпожа, подводит нас к причине моего визита. Я сделал все, как вы просили, узнал все, что мог, и велел остальным старейшинам сделать то же самое. Я приложил все усилия, чтобы отговорить мальчишку, но ничего не вышло. Антейн по-прежнему намерен выйти на бой с ведьмой.

– Но он хотя бы последовал вашему совету? Он держит свои планы в тайне?

В голосе Старшей сестры безумице послышалась странная нотка – нотка печали. О, печаль она распознала бы где угодно.

– Увы, нет. Все уже знают. Не представляю, кто им рассказал – сам Антейн или его сумасбродная жена. Он убежден, что добьется своего, и она тоже, кажется, в это верит. И все остальные тоже поверили. Они… надеются.

Последнее слово он выплюнул, будто горькую пилюлю. Его передернуло.

Сестра вздохнула. Она встала и принялась расхаживать туда-сюда.

– Вы в самом деле не чувствуете запаха? – Глава Совета пожал плечами, и сестра покачала головой. – Что ж, не важно. Скорее всего, он погибнет в лесу. Он никогда не бывал в тех краях. Он ничего не умеет. Не знает, куда идти. Его гибель позволит избежать целого ряда вопросов – и очень неприятных. Меня беспокоит другое. Он ведь может и вернуться.

Безумица высунулась из спасительной тени так далеко, как только осмеливалась. Движения сестры становились все более резкими и беспорядочными. Глаза набухли слезами и поблескивали.

– Это слишком рискованно. – Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Кроме того, тогда нам могут задать один неприятный вопрос. Если он вернется с пустыми руками, это еще ничего не значит. В лес вместо него пойдет какой-нибудь твердолобый горожанин. Если же и он ничего не найдет, то после него пойдет кто-то еще. Все они ничего не найдут, но это «ничего» обретет силу истины. И тогда могут пойти слухи.

Безумица заметила, что лицо у сестры Игнации стало белое. Белое и костлявое. Как будто Старшая сестра медленно иссыхала от голода.

Одно долгое мгновение старейшина молчал. Потом откашлялся:

– Дорогая моя госпожа, я полагаю, что… – Он осекся и снова замолк. Но продолжил: – Полагаю, что одна из ваших сестер могла бы… Вы меня поняли. По возможности.

Он сглотнул. Голос его стал совсем слабым.

– Нам обоим это решение далось непросто. Я вижу, что мальчик вам небезразличен. Ваша печаль… – Ее голос надломился, язык сестры мелькнул между губ и снова исчез во рту. Она закрыла глаза, щеки ее порозовели. Словно она только что попробовала самое вкусное в мире лакомство. – Ваша печаль вполне понятна. Но мы не можем поступить иначе. Мальчик не должен вернуться. И гибель его должна быть такой, чтобы все поняли: его убила ведьма.

Глава Совета старейшин тяжело откинулся на спинку вышитого дивана и обвел взглядом кабинет Старшей сестры. Лицо у него было бледное и осунувшееся. Он поднял глаза к потолку. Даже из своего укрытия безумица видела, что на глаза у него навернулись слезы.

– Кто? – спросил он хрипло. – Кто это сделает?

– А вам не все равно? – спросила сестра.

– Мне – нет.

Сестра Игнация встала, бесшумно подошла к окну, выглянула наружу. Долгое мгновение молчания. Наконец она заговорила:

– Все наши сестры, конечно, хорошо обучены и выполнят любой приказ, но… Они, как бы это сказать, не привыкли излишне поддаваться чувствам. И все же… Из всех мальчиков, прислуживавших в Башне, Антейна они особенно любили. Будь это не он, а кто-нибудь другой, я послала бы любую из сестер, и дело было бы сделано. Но раз так, – она вздохнула, повернулась к старейшине и посмотрела ему в лицо, – раз так, я сделаю это сама.

Герланд сморгнул слезы и впился взглядом в сестру.

– Вы?

– Я. И можете быть уверены: я все сделаю быстро. Он не почувствует боли. Не узнает, что я иду за ним. И даже не поймет, чем был нанесен удар.

Глава 27, в которой Луна узнает больше, чем ей хотелось бы

Каменные стены были ужасно старые и ужасно сырые. Луну била дрожь. Девочка растопыривала пальцы и сжимала кулаки, снова и снова, заставляя кровь быстрей бежать по жилам. Кончики пальцев были как ледышки. Ей казалось, что она никогда не согреется.

У ее ног кружился бумажный вихрь. Скользили вдоль крошащихся стен тетради. Выведенные чернилами слова спрыгивали со страниц и ползали по полу, будто сороконожки, а потом, ни на мгновение не умолкая, возвращались на свое место. Каждой книге, каждой бумажке хотелось что-то рассказать. Они бормотали и рокотали; они перебивали друг друга; они перекрикивали одна другую.

– Тихо! – закричала Луна, зажав уши.

– Извини, – прошелестела бумага. Листы рассыпались по комнате и снова собирались вместе, кружились огромными вихрями, затапливали комнату волнами.

– Давайте по очереди, – велела Луна.

– Кар-р, – согласился ворон. Это означало: «И без глупостей».

И листы бумаги заговорили по очереди.

Магия, говорили они, интереснейшая наука, которая стоит того, чтобы ее изучать.

Магия – это знание.

Луна узнала, что некогда племя волшебников, ведьм, поэтов и ученых – всех тех, кто посвятил свою жизнь сохранению, приумножению и пониманию магии, – создало место для своих трудов. Так в самой чаще леса появился древний замок с невероятно древней башней.

Луна узнала, что некогда один из ученых – высокая женщина, которая обладала немалой силой (и пользовалась приемами, которые нередко заставляли окружающих с сомнением поднимать брови), – нашла в лесу брошенного ребенка. Это была девочка, совсем маленькая, больная, вся в синяках. Ее родители умерли – так сказала та женщина, а зачем бы она стала лгать? Девочка буквально излучала печаль. Ученые решили наполнить дитя магией до краев. Пусть магия проникнет ей в кожу и в кости, в кровь и даже в волосы. Ученым было интересно – получится ли у них? Взрослый человек может лишь пользоваться магией, однако, как гласила их теория, ребенка можно превратить в саму магию. Однако так никто еще не делал, таких детей никто не видел – по крайней мере, никто из ученых. Никто еще не описал весь процесс и не сделал выводы из своих наблюдений. В распоряжении ученых были только слухи. Ученые жаждали знаний, хотя некоторые из них возражали против эксперимента, говоря, что ребенок может погибнуть. Другие же отвечали им, что, если бы девочку не нашли в лесу, она все равно погибла бы. Так какая разница?

Но девочка не погибла. Магия проникла в каждую клеточку ее существа и принялась расти. Она росла, росла и росла. Чтобы ощутить эту магию, достаточно было прикоснуться к ребенку. Магия звенела у нее под кожей. Магия пропитывала ткани ее тела. Магия помещалась в пустом пространстве между атомами и звенела в унисон с каждой самой крошечной частицей материи. Магия девочки была частицей, волной, движением. Вероятностью и возможностью. Она вилась, размыкалась и обретала новые формы сама по себе. Она заполнила девочку целиком.

Но один из ученых – пожилой чародей по имени Зосимос – с самого начала был категорически против эксперимента, а затем еще тверже выступил против продолжения работы. Его самого в детстве наполнили магией, и он знал, чем это грозит – выплесками магической силы, спутанностью мыслей, невыносимо долгой жизнью. Он слышал, как девочка плачет по ночам, и знал, что иные могут сотворить с ее печалью. Он знал, что не все обитатели замка были чисты и добры.

И он положил этому конец.

Он объявил себя опекуном девочки и связал свою судьбу с ее судьбой. Конечно, за это ему пришлось заплатить.

Зосимос предупреждал других ученых о кознях, которые плела их коллега, Пожирательница Печали. С каждым днем ее сила росла. С каждым днем ее влияние усиливалось. Старого Зосимоса никто не хотел слушать. Когда старик записал ее имя, рука его дрожала от страха.

(Читая эту историю, Луна тоже вздрогнула. Вокруг высились горы бумаг.)

Девочка росла, и сила ее росла вместе с ней. Как все дети, она бывала порывиста, а иногда и эгоистична. Она не замечала, что старый чародей, который ее так любил, – милый старый Зосимос – начал стареть. Дряхлеть. Слабеть. Этого никто не замечал. А потом было уже поздно.

– Мы надеемся на одно, – шептали бумаги на ухо Луне. – Пусть к следующей встрече с Пожирательницей Печали наша девочка подрастет, окрепнет и наберется уверенности в себе. Мы можем лишь надеяться. Пусть наши жертвы не пропадут напрасно, пусть она поймет, что надо делать.

– Но как ее зовут? – спросила тогда Луна. – Как зовут эту девочку? Может быть, я ее предупрежу?

– Ах, – прошелестели, подрагивая, бумаги, – разве мы тебе не сказали? Ее зовут Сян.

Глава 28, в которой сразу несколько человек уходят в лес

Сян сидела у камина и крутила фартук так и сяк, пока он не оказался весь в узлах.

Что-то носилось в воздухе. Она это чувствовала. И под землей тоже было неладно – гудение, рокот, какая-то злоба. Это она тоже чувствовала.

Болела спина. Болели руки. Колени, бедра, локти, щиколотки, каждая косточка в иссохшем теле – все болело и болело без конца. Шестеренки жизни Луны продолжали крутиться, но по мере того как каждый новый щелчок, каждый новый поворот, каждая секунда приближали тот миг, когда стрелки покажут ровно тринадцать, Сян ощущала, как сама она становится все тоньше, блекнет и съеживается. Она чувствовала себя тонкой и хрупкой, словно бумажный лист.

«Бумага, – подумала она. – Вся-то жизнь у меня была бумажная. Бумажные птицы. Бумажные карты. Бумажные книги. Бумажные тетради. Бумажные слова и бумажные мысли. Все выцветает, съеживается, трескается и распадается на части». Она вспоминала, как Зосимос – милый Зосимос! Каким близким он теперь ей казался! – расставив по краям стола шесть ярких свечей, наклонялся над стопкой бумаг и переносил свои знания на шершавый белый лист.

«Моя жизнь записана на бумаге и на бумаге сохранена. Те проклятые ученые только и делали, что строчили свои заметки, выдумки и наблюдения. Если бы я умерла, они сделали бы запись о моей смерти, но не проронили бы ни слезинки. А теперь есть Луна, и она такая же, какой была я. А я цепляюсь за одно-единственное слово, которое все могло бы объяснить, но девочке его ни прочесть, ни понять».

Это было несправедливо. То, что сделали с Сян в замке все эти люди, было несправедливо. То, что сделала с Луной Сян, – несправедливо. То, что творили с собственными детьми жители Протектората, – несправедливо. Несправедливо, и все тут.

Сян привстала и выглянула в окно. Луна не возвращалась. Быть может, оно и к лучшему. Надо будет оставить ей записку. Есть вещи, которые проще доверить бумаге.

Отправляясь за ребенком в Протекторат, Сян обычно выходила позже. Но после того, что случилось в прошлый раз, она боялась опоздать. И боялась, что ее увидят. Превращаться в зверя или птицу ей было тяжело, поэтому пришлось смириться с мыслью о том, что, возможно, она не сумеет вернуть собственное тело. И что тогда?

Сян застегнула дорожный плащ, сунула ноги в пару тяжелых башмаков и уложила в сумку бутылочки с молоком, тряпицы для малыша и еду для себя. Ведьма шепнула заклинание, которое должно было уберечь молоко и не дать ему скиснуть, и постаралась не думать о том, сколько сил отняло у нее это незамысловатое колдовство.

– Птица, птица, – бормотала она себе под нос. – Какую бы выбрать?

Превратиться в ворона, в хитроумного ворона? Или в неукротимого орла? В альбатроса, который умеет парить, не прилагая усилий, – тоже неплохо, вот только здесь не водные просторы, так сможет ли птица взлететь и приземлиться на сушу? В конце концов ведьма решила стать ласточкой – пусть маленькой и хрупкой, но стремительной и зоркой птичкой. К тому же в пути придется отдыхать, а маленькой неприметной ласточке нетрудно стать невидимой для хищников.

Сян закрыла глаза, покрепче уперлась ногами в землю и почувствовала, как по хрупким старческим костям заструилась магия. Ведьма ощутила себя легкой, маленькой, быстрой. Блестящие глазки, ловкие маленькие лапки, острый клювик. Ее невыносимо, до смерти потянуло в небо, и, встряхнув крыльями и издав высокий печальный крик одиночества – где же Луна? – ласточка вспорхнула в воздух и стрелой пронеслась над верхушками деревьев.

Легче листа бумаги.

* * *

АНТЕЙНУ ПОРА БЫЛО отправляться, но он медлил, дожидаясь рождения своего ребенка. До Дня Жертвы оставалось еще несколько недель, однако новорожденных больше не ожидалось. В Протекторате можно было увидеть десятка два беременных, но животы у них еще только начинали округляться. Им ждать еще не один месяц.

К счастью, роды были легкими. По крайней мере, так сказала Этина. Но при каждом ее крике в душе у Антейна что-то умирало. Роды оказались делом шумным, суматошным, страшным, и Антейну показалось, что они длились вечность, хотя на самом деле не прошло и половины дня. Кричащий младенец явился в мир к обеду.

– Какой воспитанный юноша, – заметила повитуха. – В самый подходящий час явился.

Они назвали сына Лукеном и долго любовались крошечными пальчиками ног и ладошками, умилялись, когда мальчик ловил взглядом родителей, целовали маленький крикливый жадный ротик.

Теперь Антейн еще яснее понял, что должен совершить задуманное.

Он ушел на следующее утро, до рассвета, не разбудив жену и сына. Прощание разбило бы ему сердце.

* * *

БЕЗУМИЦА СТОЯЛА у окна, прижавшись лицом к прутьям. Она видела, как молодой мужчина тихо покинул спящий дом. Она ждала этого много часов. Она не знала, откуда ей известно, что он уйдет сегодня, – просто ждала. Солнце еще не встало, и по небу были рассыпаны звезды, острые и яркие, будто осколки стекла. Безумица видела, как мужчина крадучись вышел за порог и бесшумно закрыл за собой дверь. Видела, как он коснулся двери, прижал к ней ладонь. На какое-то мгновение безумице показалось, что он сейчас передумает и вернется – вернется к жене и сыну, которые тихо спали в темной комнате. Но он не вернулся. Он крепко зажмурился, глубоко вздохнул, развернулся на каблуках и быстро зашагал по темному переулку к городской стене, к самому пологому ее участку.

Безумица послала ему вслед воздушный поцелуй и пожелала удачи. Когда поцелуй догнал идущего, тот вздрогнул и на миг остановился, но тут же продолжил путь. Шаг его стал заметно легче. Безумица улыбнулась.

Когда-то и она знала такую жизнь. Знала этот мир. Знала, но больше не помнила. Прошлая жизнь казалась ей эфемерной, словно дым. Теперь миром безумицы была бумага. Бумажные птицы, бумажные карты, бумажные люди, пыль и чернила, бумажная кашица и время.

Мужчина то и дело нырял в тень, проверял направление, поглядывал, не идет ли кто за ним следом. За спиной у него был мешок и скатка из одеяла. На плечах – плащ, слишком толстый для дневных переходов и слишком тонкий, чтобы даровать хотя бы подобие тепла ночью. У бедра покачивался длинный острый нож.

– Не ходи один, – прошептала безумица. – В лесу столько опасностей. И здесь тоже, и эти опасности последуют за тобой. А самый опасный – один человек, ты даже не знаешь, на что он способен.

Девочкой безумица не раз слышала сказки о ведьме. Говорили, что ведьма живет в лесу и что у нее сердце тигра. Но сказки врали, и даже те крупицы правды, что в них были, оказывались перекручены и вывернуты наизнанку. Настоящая ведьма жила здесь, в Башне. И хотя сердце у нее было вовсе не тигриное, она разорвала бы в клочья любого.

Безумица вперила взгляд в решетку на окне и не сводила с нее глаз до тех пор, пока железные прутья не превратились в бумажные. Она изорвала их в клочья. Камни вокруг окна тоже перестали быть камнями – просто комья мокрой бумажной массы. Она без труда вырвала их и отбросила прочь.

Бумажные птицы забормотали, закричали, зачирикали. Они были повсюду. Они распахнули крылья. Глаза их заблестели и заметались в поисках цели. Птицы разом поднялись в воздух, стаей хлынули в окно, унося на своих спинах безумицу, и молча канули в небе.

* * *

СЕСТРЫ УЗНАЛИ о побеге через час после рассвета. Началась суматоха: обвинения, объяснения, поиски, тщательные обыски и расследования. Покатились головы. Долго и тяжело выясняли, кто виноват в случившемся. Наружу, конечно, ничего не вышло. Слухи о побеге ни за что не должны были просочиться в Протекторат. Не хватало еще, чтобы у черни появился повод задуматься. Когда люди задумываются, они становятся опасны.

Незадолго до полудня глава Совета старейшин Герланд потребовал встречи с сестрой Игнацией, отмахнувшись от ее протестов и уверений, что день для совещания выбран самый неподходящий.

– Меня не интересуют эти ваши женские штучки! – взревел Герланд и ворвался к ней в кабинет. Прочие сестры рассыпались прочь, бросая на главу Совета убийственные взгляды, которых тот, по счастью, не заметил.

Сестра Игнация постаралась ни словом, ни жестом не намекнуть на побег. Она велела принести чаю с печеньем, после чего любезно обратилась к кипящему от ярости старейшине.

– Право, дорогой мой, что произошло? – спросила она. – Отчего вы так взволнованы? – И окинула старейшину хищным взглядом из-под полуприкрытых век.

– Это случилось, – устало произнес Герланд.

Взгляд сестры Игнации против ее воли метнулся в сторону опустевшей камеры.

– Что – это? – спросила она.

– Он ушел. Мой племянник ушел. Этим утром. Его жена и ребенок остались в доме моей сестры.

Мысли сестры Игнации понеслись вихрем. Из города одновременно пропали двое. Неужели между ними была какая-то связь? Нет, не может быть. Она, Игнация, знала бы об этом… или нет? Да, исходящая от безумицы печаль в последнее время стала гораздо слабее, но сестра Игнация не обратила на это особого внимания. Ходить голодной в собственном доме было, конечно, неприятно, но уж печали в Протекторате хватало. Печаль висела над городом плотным облаком.

Правда, в последнее время что-то изменилось. Проклятая надежда, разбуженная Антейном, расползалась по городу, и печаль отступала. У сестры Игнации засосало в животе от голода.

Она улыбнулась и встала. Ненавязчиво положила ладонь на руку Герланда и одарила его легким пожатием. Острые ногти тигриными когтями пронзили ткань одежды, и глава Совета вскрикнул от боли. Сестра Игнация улыбнулась и поцеловала его в обе щеки.

– Не бойся, мальчик, – сказала она. – Предоставь Антейна мне. В лесу так опасно.

Набросив на голову капюшон, она шагнула к двери.

– Говорят, в лесу живет ведьма. Ты об этом слышал? И сестра Игнация вышла.

* * *

– НЕТ, – сказала Луна. – Нет-нет-нет-нет-нет!

Едва взяв в руки бабушкину записку, девочка тотчас изорвала бумагу в клочки. Она не дочитала даже первое предложение.

– Нет-нет-нет-нет-нет!

– Кар-р, – сказал ворон. Он имел в виду: «Не делай глупостей».

Ярость пронзила Луну от макушки до пяток. «Должно быть, именно это ощущает дерево, когда в него ударяет молния», – подумала она и в отчаянии посмотрела на изорванную записку, жалея, что та не склеится сама собой, чтобы можно было разодрать ее в клочья еще раз.

(Девочка отвернулась и не заметила, как кусочки бумаги затрепетали и стали сползаться один к другому.)

Луна дерзко посмотрела на ворона.

– Я пойду за ней.

– Кар-р, – сказал ворон, хотя Луна знала, что он имеет в виду: «Это очень глупо. Ты даже не знаешь, куда идти».

– А вот и знаю, – парировала Луна, выпятив подбородок, и извлекла из торбы тетрадь. – Вот, смотри!

– Кар-р, – сказал ворон. Это означало: «Ты сама все выдумала. Мне тоже один раз приснилось, что я могу дышать под водой как рыба. Но я же не лезу в воду!»

– Она такая слабенькая, – произнесла Луна, и голос ее надломился. Вдруг в лесу с бабушкой случится что-то плохое? А если она заболеет? Или заблудится? Вдруг Луна никогда больше ее не увидит? – Я должна ей помочь. Я без нее не могу.

(Клочки бумаги со словами «Дорогая» и «Луна» соприкоснулись краями, разрыв начал таять и таял до тех пор, пока от него не осталось и следа. Точно так же сложились фразы «когда ты это прочтешь» и «хватит времени все объяснить». А в самом низу бумажной кучки сложилось «ты даже не представляешь, на что ты способна».)

Луна сунула ноги в ботинки и уложила в рюкзак все, что, как ей казалось, могло пригодиться в пути. Сыр. Сушеные ягоды. Одеяло. Флягу с водой. Компас с зеркальцем. Бабушкину карту созвездий. Очень острый нож.

– Кар-р, – сказал ворон, имея в виду: «Ты же предупредишь Глерка и Фириана?»

– Ни за что. Они меня не пустят.

Луна вздохнула. (Маленький обрывок бумаги скользнул по полу быстро и тихо, словно мышка. Луна ничего не заметила. Она не видела, как бумажка поднялась у нее по ноге, зацепилась за край плаща и наконец забралась в карман.)

– Нет, – еще раз повторила она. – Они поймут, куда я иду. Что бы я ни сказала, они меня поймут не так. У меня всегда все выходит не так.

– Кар-р, – сказал ворон. – Неправда.

Впрочем, мнение ворона не волновало Луну. Она уже все решила. Она подтянула капюшон и еще раз сверилась с картой, которую сама же и нарисовала. Карта была достаточно подробная. И конечно, ворон был прав, конечно, Луна знала, как опасно бывает в лесу. Но она знала дорогу. Она была в этом уверена.

– Так ты идешь или нет? – спросила она у ворона, прежде чем шагнуть за порог и раствориться в зарослях.

– Кар-р, – ответил ворон. – С тобой, моя Луна, хоть на край света. Хоть на край света.

* * *

– М-ДА, – произнес Глерк, разглядывая царящий в доме беспорядок. – Не к добру это.

– А где тетушка Сян? – заныл Фириан. Он прятал мордочку в носовой платок, но то и дело поджигал его своим дыханием, после чего гасил огонь слезами. – Почему она не попрощалась?

– Сян сама о себе позаботится, – отозвался Глерк. – Меня гораздо больше беспокоит Луна.

Он сказал это потому, что ему казалось – так и должно быть. Но правда была иной. Его снедала тревога за Сян. «О чем она только думала? – стонал про себя Глерк. – Как мне вернуть ее целой и невредимой?»

Обернув хвост вокруг туловища, Глерк тяжело сел на пол и перечитал записку, которую Сян оставила для Луны.

«Дорогая Луна, – гласила записка. – Я буду идти быстро и, когда ты это прочтешь, уйду уже далеко».

– Далеко? Ну-ну, – пробормотал Глерк. – Значит, она превратилась.

Он покачал головой. Глерк очень хорошо знал, что магия почти оставила Сян. Вдруг ведьма не сумеет вернуть свой истинный облик? Что, если она навсегда останется белкой, или птицей, или оленихой? Или – что еще хуже – сумеет довести обратное превращение лишь до половины?

«Милая, ты начала меняться. И изнутри, и снаружи. Я знаю, что ты это чувствуешь, но не можешь выразить словами. Это моя вина. Ты не знаешь, кто ты такая, и в этом тоже виновата я. Я многое скрывала от тебя в силу обстоятельств и многое – потому, что боялась разбить тебе сердце. Но все это не отменяет одного: ты даже не представляешь, на что ты способна».

– Что там написано, Глерк? – встрял Фириан, который, словно приставучий шмель, жужжал то у одного, то у другого уха кошмара.

– Погоди минутку, дружок, будь добр, – попросил Глерк.

Услышав, что Глерк назвал его «дружком», Фириан обезумел от восторга. Язычок у него задрожал, щекоча небо, и дракончик кувыркнулся в воздухе, изобразив двойное сальто, после чего стукнулся головой о потолок.

– Конечно, Глерк, конечно, дружок! – сказал Фириан, потирая шишку. – Я могу ждать сколько угодно.

Он перепорхнул на подлокотник кресла-качалки, принял солидный вид и постарался не двигаться.

Глерк пригляделся к бумаге – не к тому, что было на ней написано, а к самой бумаге. Видно было, что ее порвали, однако потом соединили обрывки так тщательно, что досужий наблюдатель не заметил бы перемены. А вот Сян заметила бы. Глерк присмотрелся еще внимательней, улавливая нити магии, прядь за прядью. Нити были голубые. По краям они переливались серебром. Их были миллионы. И ни одна из этих нитей не принадлежала Сян.

– Луна, – шепотом сказал Глерк. – Ох, Луна…

Она подступила раньше срока. Магия. Сила магии – целый океан силы, – постепенно просачивалась сквозь поставленную ведьмой плотину. Глерк не знал, нарочно ли Луна совершила то, что совершила, или же даже не заметила случившегося. Он помнил: когда Сян была молода, спелые фрукты порой взрывались звездным дождем оттого лишь, что она подходила слишком близко. В те годы она была опасна и для себя, и для других. Как Луна во младенчестве. И вероятно, как Луна сейчас.

«Когда ты была совсем маленькой, я спасла тебя от страшной судьбы. Потом я случайно напоила тебя лунным светом. Ты выпила, и судьба твоя вновь стала страшной. Прости меня. Ты будешь жить долго, многое забудешь, люди, которых ты любишь, будут умирать, а ты станешь жить дальше. Такова была моя судьба. Теперь она твоя. Причина этого проста…»

Глерк знал, что это за причина, но в записке о ней не было ни слова. На месте слова «магия» красовалась аккуратная дыра. Глерк обвел взглядом пол, но клочка бумаги нигде не было. Вот чего он не мог терпеть в магии. Она вечно все запутывала. Творила глупости. И была себе на уме.

«Ты не можешь запомнить это слово, но именно под его сенью прошла вся твоя жизнь. И моя тоже. Я надеюсь только, что мне хватит времени все объяснить прежде, чем я покину тебя снова – в последний раз. Я люблю тебя так сильно, что не сказать словами.

Твоя любящая бабушка».

Глерк сложил письмо и придавил его подсвечником. Со вздохом оглядел комнату. Сян говорила правду: жизнь ее клонилась к закату, но по сравнению с его собственной бесконечной жизнью время, отпущенное ведьме, было не длиннее вздоха, глотка воды, взмаха ресниц. Скоро она уйдет навсегда. Сердце холодным угловатым комком забилось у него в горле.

– Глерк! – подал голос Фириан. Дракончик с жужжанием вился у лица болотного кошмара, заглядывал в огромные влажные глаза. Глерк моргнул и уставился на Фириана. Нельзя было не признать, что дракончик был славным существом. Добросердечным. Юным. Но – неестественно юным. Ему пришло время вырасти.

Давно пора.

Глерк встал на ноги, оперся на нижнюю пару рук, выгнул спину, чтобы размяться. Он любил свое болотце – крепко любил, – ему нравилась тихая мирная жизнь на краю кратера. Он не сожалел о своем выборе. Но и остальной мир он любил тоже. Чтобы жить рядом с Сян, Глерк отдал часть себя, но какую именно – уже не помнил. Знал лишь, что это было нечто драгоценное, дарующее жизнь, огромное. Топь. Мир. Все живущие в этом мире. Он и позабыл, как сильно их любил. Он сделал шаг, и сердце в груди стукнуло в такт.

– Идем, Фириан, – позвал он и протянул верхнюю левую руку. Дракончик сел ему на ладонь. – Мы отправляемся в путешествие.

– В настоящее путешествие? – переспросил Фириан. – Далеко-далеко?

– Ненастоящих путешествий не бывает, малыш. Да, мы пойдем далеко-далеко. Путешествовать так путешествовать.

– Но… – начал Фириан, вспорхнул с ладони и с жужжанием облетел голову кошмара. – Вдруг мы заблудимся?

– Я никогда не заблужусь, – сказал Глерк. Он говорил чистую правду. Давным-давно, много сотен лет назад он обошел мир столько раз, что и не сосчитать. Вдоль и поперек, и вокруг, и со всех сторон. Стихи. Топь. Жгучая жажда. Сейчас, правда, он уже почти ничего этого не помнил – что ж, такова цена долгой жизни.

– Но… – снова начал Фириан, снова облетев голову Глерка, – вдруг меня все будут бояться? Я же ого-го какой. Вдруг они от меня убегут?

Глерк закатил глаза.

– Да, мой юный друг, ты действительно… гм-м… ого-го, однако я полагаю, что сумею успокоить людей и объяснить им, кто ты такой. Тебе ведь известно, что я великолепно умею объяснять.

Фириан сел на спину Глерка.

– Да, – негромко согласился он, – ты объясняешь лучше всех.

И он всем тельцем прижался к обширной влажной спине болотного кошмара и распахнул крылья, словно намереваясь его обнять.

– Ну-ну, – проворчал Глерк, и Фириан снова взлетел и завис над головой друга. – Смотри, – добавил кошмар. – Это след Луны.

И древний болотный кошмар, а с ним маленький-премаленький дракон пошли по следам в лес.

С каждым новым отпечатком Глерк убеждался в том, что заключенная в девочке магия все сильнее истекает в окружающий мир. Сначала магия просто тянулась по земле, затем засияла, стала скапливаться в следах и переполнять их, вытекая наружу. Если так пойдет и дальше, очень скоро магия потечет как вода, как ручей, как река, как океан. Сколько пройдет времени, прежде чем она затопит весь мир?

Сколько?

Глава 29, в которой звучит сказка о вулкане

Это ведь не просто вулкан, сама знаешь. Ему много тысяч лет, а сотворила его ведьма.

Какая ведьма? Ох, не знаю. Но уж точно не наша. Наша, конечно, старая, но все-таки не настолько. Сколько ей лет? Да откуда же мне знать? Этого никто не знает. Ее вообще никто не видел. Говорят, с виду она когда девчонка, когда старуха, а когда – женщина в расцвете лет. Уж как получится.

А в вулкане живут драконы. Или раньше жили. Когда-то драконы обитали по всей земле, но их уж лет сто никто не видел, а то и поболе.

Не знаю я, что с ними стало. Может, достались ведьме. Может, она их съела. Она ведь всегда хочет есть, ну, ведьма-то. Так что смотри, лежи в кроватке тихонько до самого утра.

Вулкан, о котором я тебе рассказываю, не раз просыпался, и чем дальше, тем больше, злее, беспощаднее становился. Когда-то он был не выше муравейника. Потом подрос и стал размером с дом. Сейчас он уже больше леса. А потом еще подрастет и накроет собой весь мир. Вот увидишь.

Когда вулкан просыпался в последний раз, его разбудила ведьма. Не веришь? А ведь это так же верно, как то, что ты здесь передо мной. В те дни лес не убивал людей. Не было ни ям с горячей грязью, ни щелей с ядовитым дымом. И огонь под землей не горел. Отсюда и до леса тянулись деревни. В одних собирали грибы. В других торговали медом. В иных делали из глины красивые фигурки и обжигали в огне. От деревни к деревне бежали тропки и дорожки. Они расходились, сходились и покрывали собой весь лес, будто паутина.

Но ведьма… Она ненавидит радость. Она всех ненавидит. И она привела к подножию горы своих драконов.

– Дышите огнем! – закричала она. И драконы пыхнули огнем в самое сердце вулкана. – Дышите огнем! – снова приказала она.

И драконы испугались. Драконы – запомни это – существа злые и жестокие, лживые и двуличные. Но даже самый лживый дракон стократ лучше коварной ведьмы.

– Не надо! – закричали драконы. – Пожалуйста, не заставляй нас! Ты погубишь весь мир!

– Какое мне дело до мира! – рассмеялась ведьма. – Что я от него видала хорошего? Нет уж, велено – пусть горит.

Драконы ничего не могли поделать. Они дышали огнем до тех пор, пока от них не остались лишь зола, угли и дым. От их огня вулкан проснулся, ударил огнем в небо и уничтожил все леса, фермы и луга вокруг. Высохла даже Топь.

Все вокруг погибло бы, если бы не храбрый маленький волшебник. Он вошел в вулкан и… ну, не знаю, что он там сделал, но вулкан снова заснул, и мир был спасен. А волшебник, бедняга, так и погиб. Жаль, конечно, что он не убил ведьму, но тут уж ничего не попишешь. Спасибо и на том, что он нас всех спас.

Но вулкан не умер, а только уснул. Волшебник прекратил извержение, но весь огонь остался под землей. Он изливает свою ярость в озера, в грязевые ямы, в щели с ядовитым дымом. Он отравляет болото. От него становится ядовитой вода. Из-за него наши дети голодают, старики дряхлеют, а урожаи так часто гибнут. Из-за него мы не можем даже покинуть это место – не стоит и пытаться.

Ну да что уж там. Однажды вулкан проснется вновь. И тогда нашим невзгодам настанет конец.

Глава 30, в которой все сложнее, чем казалось сначала

Луна выступила в путь совсем недавно, но ей уже было очень-очень одиноко и очень-очень страшно. У нее была карта, она держала свой маршрут в голове, но все равно вскоре сбилась с дороги.

Всякая тень казалась ей волком.

Деревья скрипели и скрежетали на ветру. Ветви их, словно острые когти, царапали небо. Тонкими голосами пищали летучие мыши, и совы отвечали им глухим уханьем.

Под ногами перекатывались камушки, дрожала, дрожала, дрожала от напряжения гора. Земля становилась горячей, остывала, раскалялась опять.

В темноте Луна оступилась, упала в грязь и вымазалась с головы до ног.

Она порезала ладонь, подвернула щиколотку, стукнулась головой о нависший над землей сук и обожгла ногу, когда преодолевала кипящий ручей. Она была почти уверена, что в волосах у нее засохла кровь.

– Кар-р, – сказал ворон. – Говорил я тебе – не ходи.

– Помолчи, – отмахнулась Луна. – Ты хуже Фириана.

– Кар-р, – отозвался ворон, однако то, что он имел в виду, в приличном обществе повторять не стоило бы.

– Следи за языком! – возмутилась Луна. – И вообще, мне не нравится твой тон.

А тем временем где-то внутри Луны продолжались непонятные изменения. Щелканье шестеренок, которым сопровождалась вся ее жизнь, теперь больше напоминало звон колокольчика. Есть такое слово – «магия». Теперь Луна это знала. Но значение и смысл этого слова от нее ускользали.

Что-то скреблось у нее в кармане – какая-то мятая непоседливая бумажка, которая изо всех сил старалась обратить на себя внимание. Луна постаралась не думать о ней. Назревали проблемы посерьезнее.

И без того густой лес понизу зарос сплошным кустарником. Там, куда не проникал свет, толпились тени. Перед тем как сделать шаг, Луна останавливалась и осторожно проверяла ногой землю – не провалится ли? Она шла всю ночь, и луна, уже почти зрелая, села за деревья, унося с собой свет.

Вокруг плясали, извиваясь, тени. «Почему тебе не сиделось дома?» – словно бы спрашивали они.

Света было так мало, что девочка не могла даже разглядеть карту. Да и какой мог быть от карты толк, если Луна так далеко отклонилась от намеченного пути?

– Чушь, чепуха, – бормотала Луна, осторожно делая еще один шаг. Этот кусок пути давался ей особенно нелегко – тропа круто поворачивала туда и сюда среди острых как иглы камней, торчащих из земли. Под ногами дрожал вулкан. Он не затихал ни на минуту. «Спи, – взмолилась Луна. – Ты же должен спать». Но вулкан ее не послушал.

– Кар-р, – сказал ворон. – Да что вулкан! Тебе самой нужно поспать, – хотел сказать он. И он был прав. Луна не просто заблудилась, а практически топталась на одном месте. Нужно было остановиться, передохнуть и дождаться утра.

Но где-то впереди была бабушка.

Вдруг она ранена?

Вдруг больна?

Вдруг она не вернется?

Луна знала, что все живое когда-нибудь умрет. Помогая бабушке, она не раз видела смерть своими глазами. Да, люди умирают. Их близкие грустят и плачут, но мертвым, похоже, это безразлично. Они умерли, и все тут. У них теперь другие заботы.

Однажды Луна спросила Глерка: что происходит с человеком после смерти?

Глерк закрыл глаза и ответил:

– Топь, – и мечтательно улыбнулся. – Топь, Топь, Топь.

Он не сказал ни слова о поэзии, и тем поразил Луну до глубины души. Впрочем, на ее вопрос он тоже не ответил.

Бабушка Луны никогда не говорила, что умрет. Но смерть ждала ее, смерть была все ближе, и бабушка худела, слабела, без конца спала. У Луны было множество вопросов, но ответ на них был один, ужасный ответ, который бабушка не желала произносить вслух.

У Луны защемило сердце. Она двинулась дальше.

– Кар-р, – сказал ворон. – Осторожней.

– Я и так осторожно, – огрызнулась Луна.

– Кар-р, – сказал ворон. – Что-то странное творится с деревьями.

– Все ты выдумываешь, – отмахнулась Луна.

– Кар-р! – крикнул ворон. – Смотри, куда идешь!

– Можно подумать, я не…

Больше она ничего не успела сказать. По земле прошла дрожь, камни под ногой у девочки подались, и она кубарем покатилась вниз, в темноту.

Глава 31, в которой безумица находит дом-дерево

Летать на спинах бумажных птиц вовсе не так приятно, как можно было бы подумать. Безумица привыкла к неудобствам и лишениям, однако машущие вверх-вниз бумажные крылья беспрестанно царапали ей кожу до крови.

– Ну еще немного, – попросила безумица. Она словно наяву увидела то место, куда направлялась. Болото. Цепочка кратеров. Огромное дерево с дверью в нем. Небольшая обсерватория, чтобы наблюдать за звездами.

«Она здесь, она здесь, она здесь». Образ этого места складывался у нее в сердце долгие годы. Здесь живет ее дитя – не плод воображения, а настоящее, живое дитя. Это не вымысел. Теперь она знала точно.

Еще до рождения безумицы ее мать отдала ведьме другого ребенка. Мальчика. По крайней мере, так она рассказывала. Но безумица знала, что матери снились сны, в которых ее сын становился все старше. Снились до самой смерти. И к безумице тоже приходила во снах ее дочь, уже почти взрослая. У дочери были черные волосы, черные глаза, кожа цвета шлифованного янтаря. Сокровище. Ловкие руки. Недоверчивый взгляд. Сестры говорили, что это выдумки, порожденные безумием. Однако безумица сумела начертить карту. Карту, которая приведет ее к дочери. Все ее существо до последней косточки гудело знанием: это так.

– Туда, – выдохнула безумица, указывая вниз.

Болото. Совсем как в ее воображении. Только настоящее.

Семь кратеров по его краю. В точности как во снах. Кратеры тоже были настоящие.

Сложенная из камня мастерская с обсерваторией. Настоящая.

Небольшой садик, хлев, пара деревянных стульев под увитой зеленью крышей, а за ними – исполинское дерево. С дверью. И с окнами.

Сердце безумицы перевернулось.

«Она здесь, она здесь, она здесь».

Птицы взмыли вверх, а потом плавно спланировали к земле, бережно опустили безумицу и положили ее наземь нежно, как мать кладет младенца в колыбель.

«Она здесь».

Безумица встала на ноги. Открыла рот. У нее сжалось сердце. Ведь у ее ребенка было имя. Наверняка было.

«Какой такой ребенок? – нашептывали ей сестры. – Нет у тебя никакого ребенка.

Никто его у тебя не отбирал. Ты сама его потеряла. Унесла в лес и потеряла. Глупышка.

Твой ребенок умер. Ты что, забыла?

Ну что ты выдумываешь? Последний разум растеряешь.

Твой ребенок был опасен.

Ты сама опасна.

У тебя никогда не было ребенка.

Все твои воспоминания – не более чем выдумки измученного болезнью разума.

Ты безумна с рождения.

Истинна лишь твоя печаль. Печаль, печаль, печаль».

Она знала, что у нее было дитя. Был дом, в котором она жила, был муж, который ее любил. Но теперь у мужа другая жена и другая семья. И другой ребенок.

«Не было у тебя никакого ребенка.

Никто не знает, где ты сейчас.

Никто тебя не помнит.

Никто по тебе не скучает.

Тебя вообще нет».

Сестры шипели, язвили, истекали ядом. Их голоса мурашками бежали по спине и петлей захлестывали горло. Их ложь коконом окутывала безумицу. Но сестры лишь исполняли чужую волю. Источник лжи во всей Башне был только один, и безумица знала, кто это.

Безумица тряхнула головой.

– Ложь, – сказала она вслух. – Она мне лгала.

Некогда безумица была влюбленной девчонкой. Доброй женой. Матерью, ожидающей ребенка. Матерью в ярости. Матерью в горе. Да, это горе лишило ее рассудка. И горе же помогло ей увидеть правду.

– Сколько же прошло времени? – прошептала она. Ссутулилась, обхватила руками живот, словно пытаясь удержать внутри печаль. Конечно, это не помогло. На то, чтобы научиться по-настоящему противостоять Пожирательнице Печали, у безумицы ушли годы.

Бумажные птицы с тихим шорохом кружились у нее над головой. Они ждали команды. Они могли ждать весь день. Безумица это знала. Не знала только, откуда это знание.

– Есть… – Голос ее надломился. От долгого молчания он стал хриплым и надтреснутым. Она откашлялась. – Есть кто-нибудь дома?

Молчание.

Она попробовала еще раз.

– Я не помню своего имени, – это была правда. Правда – вот единственное, что у нее осталось, решила безумица. – Но когда-то оно у меня было. Давно. Я ищу свою дочь. Я не помню, как ее зовут. Но она настоящая. И мое имя – тоже настоящее. У меня были дочь и муж, а потом случилось что-то страшное. Дочь забрали какие-то плохие люди. Мужчины, женщины. Может быть, ведьма там тоже была. Но про ведьму я точно не знаю.

Молчание.

Безумица огляделась. Стояла тишина, нарушаемая лишь вздохами болота да шелестом бумажных крыльев. Дверь в стволе огромного дерева была приоткрыта. Безумица пошла по двору. Ногам стало больно. Она была босиком, а стопы ее давно лишились привычно загрубевшей кожи. Когда она в последний раз ступала по земле? Безумица не помнила. Камера у нее была совсем маленькой. Каменный пол – гладким. От стены до стены было шесть маленьких шагов. Девчонкой она любила бегать босиком. Но это было тысячу жизней назад. Наверное, даже не с ней, а с кем-то другим.

Заблеяла коза. Потом вторая. Первая коза была цвета поджаренного хлеба, вторая – угольно-черная. Большими влажными глазами козы смотрели на безумицу. Под брюхом у каждой болталось набухшее вымя. Коз пора было доить.

Безумице вдруг вспомнилось, что когда-то она умела доить коз. Давным-давно.

В курятнике кудахтали куры, просовывали клювы сквозь щели в плетеных стенах, в отчаянии хлопали крыльями.

Куры тоже хотели есть.

– Кто за вами ухаживает? – спросила безумица. – И где он сейчас?

Не обращая внимания на жалобное блеянье и кудахтанье, она вошла в дверь.

За дверью оказался дом – уютное, чисто прибранное жилище. Коврики на полу. Лоскутные покрывала на креслах. Под потолком с помощью хитроумной конструкции из шкивов и веревок были подвешены две кровати. На вешалках висели платья, на крючках – плащи. Под одной из кроватей вдоль стены лежала целая груда каких-то вещей. Пучки и вязанки сухих трав и сушеного мяса со специями и толченой каменной солью. На столе – круг недозрелого сыра. По стенам висели картинки – самодельные, нарисованные на дереве, бумаге, плоских кусках коры. Вот старая женщина, а на голове у нее дракон. Вот чудище, каких свет не видывал. Гора, а над ней луна, будто подвеска на цепочке. Башня, черноволосая женщина смотрит из окна, протягивая руку к птице. «Она здесь», – было написано под картинкой.

На каждой картинке имелась подпись, сделанная детским почерком. «Луна», – гласила подпись.

– Луна, – прошептала безумица. – Луна, Луна, Луна.

И каждый раз, когда она произносила это слово, что-то у нее внутри становилось на место. Сердце ударило ровно и сильно. Еще раз. И еще. Безумица глубоко и прерывисто вздохнула.

– Мою дочь зовут Луна, – шепотом произнесла она. И почувствовала сердцем, что это правда.

Кровати давно остыли. Остыл очаг. Не стояли башмаки на коврике у двери. В доме не было ни души. Значит, Луна и тот, кто жил здесь вместе с ней, сейчас где-то далеко. В лесу. В лесу, где живет ведьма.

Глава 32, в которой Луна находит бумажную птицу. И не одну

Когда Луна пришла в себя, солнце стояло уже высоко. Лежать было мягко – так мягко, что поначалу Луне даже показалось, что она перенеслась в собственную постель. Однако, открыв глаза, она увидела небо в переплетении ветвей. Девочка прищурилась, передернула плечами и заставила себя встать. Подобрала с земли свои пожитки.

– Кар-р, – сказал ворон. – Хвала небесам!

Первым делом она прислушалась к себе. У нее была расцарапана щека, но неглубоко, а на голове вздулась и болела шишка. В волосах засохла кровь. Подол платья был разорван, на локтях – дыры. Все остальное, за исключением этого, уцелело, что само по себе было весьма удивительно.

Еще удивительней было то, что ложем Луне служили шляпки огромных грибов, которые украшали собой берег речушки. Таких больших грибов Луна никогда еще не видала. Лежать на них было удобно. Они не просто спасли ее от удара о землю, но и не позволили девочке скатиться в реку и, вероятно, утонуть.

– Кар-р, – сказал ворон. – Пойдем домой.

– Нет уж, подожди, – сварливо отозвалась Луна. Девочка залезла в торбу, достала тетрадь и открыла ее на странице с картой. Вот нарисован ее дом. Вот ручьи, холмы, каменистые косогоры – все здесь. Опасные места. Руины древних городов. Утесы. Расщелины. Водопады. Гейзеры. Непроходимые участки. А внизу, в углу…

«Грибы», – написано было на карте.

– Грибы? – вслух повторила Луна.

– Кар-р, – сказал ворон. – О чем ты?

Рядом с грибами изображена была речушка. Она не могла вывести Луну к назначенному месту, но по ней можно было добраться до наиболее надежного участка и дальше идти по нему. Если получится.

– Кар-р, – взмолился ворон. – Пойдем домой, ну пожалуйста.

Луна покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Я нужна бабушке. Я это чувствую. Я никуда не уйду, пока не найду ее.

Поморщившись, девочка встала, сунула тетрадь обратно в торбу и пошла вперед, стараясь не хромать.

С каждым шагом боль в ранах отступала, а разум становился все яснее. С каждым шагом кости обретали новую крепость и забывали о боли, и даже засохшая в волосах кровь становилась легче, не липла и не крошилась. Спустя несколько минут Луна провела рукой по волосам. Кровь исчезла. Шишки тоже не было. Царапина на лице, дыры на платье – все исчезло само собой.

«Как странно», – подумала Луна. Она не смотрела назад и потому не видела, что там, куда ступала ее нога, распускаются купы цветов, и тяжелые яркие соцветия, покачиваясь на ветру, смотрят ей вслед.

* * *

ЛАСТОЧКА В ПОЛЕТЕ – это стремительность, изящество, целеустремленность. Вот она закладывает вираж, ныряет вниз, скользит над землей, взмывает к солнцу. Она подобна танцору, музыканту, летящей стреле.

Но не всегда.

Эта ласточка с трудом перепархивала с дерева на дерево. Она не танцевала в воздухе. Не мчалась быстрее ветра. На яркой грудке виднелись проплешины. Глаза не блестели. На лету ласточка ударилась о ствол ольхи и запуталась в ветках сосны. Там она замерла, раскинув крылья, на мгновение, восстанавливая дыхание.

Она что-то должна была сделать. Но что?

Ласточка заставила себя встать на лапки и уцепилась коготками за зеленый кончик сосновой ветви. Взъерошив перья, она принялась осматривать лес.

Мир виделся ей как-то смутно. «Или это всегда было так?» Прищурив глазки, ласточка поглядела на свои морщинистые лапки.

«Разве у меня всегда были такие ноги?» Да, наверное. Однако ласточка никак не могла избавиться от смутного воспоминания о том, что когда-то эти ноги были другими. Ей упорно казалось, что она должна куда-то успеть и что-то сделать. Что-то важное. Сердце то быстро билось, то опасно замедляло свой ритм, то вновь ускорялось, словно землетрясение.

«Я умираю, – подумала ласточка. Она знала, что это так. – Прямо сейчас, конечно, не умру, но мне осталось недолго».

Она ощущала внутри себя сосуд с жизненной силой, и знала, что в нем высыхают последние капли. «Что ж, пускай. Я прожила хорошую жизнь. Жаль только, что я не могу ее вспомнить».

Ласточка сжала клюв и потерла голову крылышками, пытаясь пробудить память. «Неужели так трудно вспомнить, кто ты есть на самом деле?» – подумала она. Да на это способен даже самый распоследний глупец! Ласточка вновь попыталась подстегнуть свою память, но тут внизу, на тропе, послышались голоса.

– Дорогой мой Фириан, – говорил один голос. – По моим подсчетам, ты не умолкал вот уже целый час. И это воистину поразительно, ибо ты даже ни разу не остановился, чтобы вдохнуть.

– Я долго могу не дышать, – ответил другой голос. – Все Большущие-Пребольшущие Драконы так умеют!

Первый голос ненадолго умолк.

– Ты уверен?

Снова молчание.

– Видишь ли, в текстах, посвященных драконам, о способностях такого рода ничего не говорится. Возможно, тебя обманули.

– Кто это мог меня обмануть? – чуть дыша от удивления ахнул второй голос. – Мне всегда говорят только правду. Всю жизнь. Разве нет?

Первый голос что-то пробормотал, и вновь наступила тишина.

Голоса показались ласточке знакомыми. Она перепорхнула поближе, чтобы присмотреться.

Обладатель второго голоса улетел, но вернулся и опустился на спину собеседнику. Обладатель первого голоса был многорук, имел длинный хвост и крупную круглую голову. Двигался он медленно, словно старое дерево. Ожившее старое дерево. Ласточка подлетела еще ближе. Многорукое хвостатое существо, похожее на дерево, остановилось. Огляделось. Нахмурилось.

– Сян! – позвало оно.

Ласточка не шелохнулась. Она знала это имя. Знала этот голос. Но откуда? Она не помнила.

Вернулся обладатель второго голоса.

– Ой, Глерк, там в лесу такое! Я нашел трубу. И стену. И еще домик. Только он уже развалился, а внутри выросло дерево.

Первый голос ответил не сразу. Его обладатель медленно водил головой туда-сюда. Не смея дышать, ласточка притаилась в листве.

Помолчав, обладатель первого голоса вздохнул:

– Это, должно быть, заброшенная деревня. Их много по эту сторону леса. Когда вулкан проснулся в прошлый раз, люди бежали. Их приняли в Протекторате. Там были волшебники, они собрали бегущих вместе. Тех, кто выжил. Что было с ними дальше, я не знаю. В лес они, конечно, вернуться уже не смогли – слишком там стало опасно.

Чудовище качнуло исполинской головой туда-сюда.

– Сян была здесь, – сказало оно. – Совсем недавно.

– А Луна тоже с ней? – спросил второй голос. – Лучше бы они были вместе. Так безопасней. Луна ведь не умеет летать, сам знаешь. И боится огня, не то что мы, Большущие-Пребольшущие Драконы. Мы вот не боимся, это все знают.

Обладатель первого голоса застонал.

И тут вдруг Сян осознала себя.

«Это Глерк, – подумала она. – Он пошел в лес. Ушел из болота.

Луна. Она совсем одна.

Младенец. В лесу оставят младенца. Я должна его спасти. А я вместо этого скачу по веткам без дела.

Ах, небеса, что я натворила?»

И Сян в облике ласточки сорвалась с ветки и понеслась над деревьями, изо всех сил работая старыми усталыми крыльями.

* * *

ЛУНА ВИДЕЛА, что ворон вне себя от волнения.

– Кар-р, – сказал ворон. Это означало: «Лучше бы нам вернуться». – Кар-р, – сказал он снова, и Луна поняла: «Будь осторожней. А вон тот камень горит, видишь?»

Он был прав. Каменный пласт далеко вдавался во влажный зеленый лес и светился, словно река из янтаря. Или это и в самом деле был янтарь? Луна сверилась с картой. «Янтарная река», – гласила карта.

– Вот оно что, – сказала Луна и отправилась на поиски обходного пути.

Лес в этих краях был куда мрачнее и опасней, чем там, где обычно ходила Луна.

– Кар-р, – сказал ворон, но Луна не поняла, что он имел в виду.

– Говори так, чтоб я тебя понимала, – велела она.

Но ворон промолчал. Распахнув крылья, он описал несколько стремительных кругов и уселся на верхнюю ветку огромной сосны. Каркнул. Спланировал по спирали вниз. Потом опять вверх и опять вниз. У Луны закружилась голова.

– Что ты там увидел? – спросила она.

Ворон не ответил.

– Кар-р, – просто каркнул ворон и лихо пронесся над верхушками деревьев.

– Да что с тобой? – спросила Луна.

Ворон не ответил.

На карте было написано «деревня», и деревня эта должна была показаться за следующим холмом. Неужели в этом лесу еще кто-то жил?

Сверяясь с картой и внимательно глядя под ноги, Луна преодолела этот холм.

Карта.

Она начертила эту карту сама.

Но как?

Она понятия не имела.

– Кар-р, – сказал ворон. Это значило: «Сюда кто-то приближается». Кто там? Луна вгляделась в зеленое море.

За деревьями скрывалась долина, а в долине стояла деревня. Деревня была разрушена. Руины центрального здания, остатки колодца, искрошившиеся основания пары домов торчали посреди аккуратных пустых квадратиков словно сломанные зубы. Там, где когда-то жили люди, теперь росли деревья и кустарник.

Аккуратно обойдя яму, заполненную грязной жижей, Луна ступила на остатки каменной дороги и направилась к бывшей деревне. Центральное здание представляло собой низкую круглую башню, причудливой формы окна смотрели будто глаза. Задняя стена башни обрушилась, крыша провалилась. Но на камне еще сохранилась резьба. Луна подошла поближе и коснулась ближайшего блока.

Драконы. В камне были вырезаны драконы. И большие, и маленькие, и серединка на половинку. Люди – с перьями в руках, со звездами в ладонях, с родинками в форме полумесяца на лбу. Луна коснулась пальцами собственного лица. У нее была в точности такая же родинка.

Дальше была вырезана гора, и еще одна – без верха, с бьющим наружу дымом, похожим на облако, и снова гора, с кратером, а в кратер ныряет дракон.

Что все это значило?

– Кар-р, – сказал ворон. Это значило: «Они сейчас будут здесь».

– Погоди минутку, – сказала Луна.

И услышала звук, похожий на шорох бумаги.

И тонкий высокий крик, почти плач.

Девочка подняла голову. Ворон ринулся к ней черной стрелой, встопорщив смоляные перья и разинув черный клюв в паническом крике. Он влетел к ней в руки, забился поглубже и спрятал голову Луне под сгиб локтя.

А небо над ними тем временем потемнело от обилия птиц всех размеров и видов. Они сбивались в огромные стаи, и стаи эти то сжимались, то расширялись, будто единый организм, каждую секунду приобретая новые очертания. Птицы клекотали и вскрикивали, тучей кружились над заброшенной деревней, опускались все ниже, верещали и бранились, выписывая круги в воздухе.

Только это были не настоящие птицы. Это были бумажные фигурки. И их лишенные глаз головы одна за другой поворачивались в сторону стоящей на земле девочки.

– Магия, – прошептала Луна. – Это все магия.

И тогда на нее снизошло понимание.

Глава 33, в которой ведьма встречает старого знакомца

Девчонкой Сян жила в лесной деревушке. Ее отец, насколько она помнила, был резчиком по дереву. Чаще всего он резал ложки. А иногда вырезал из дерева зверей. Мама собирала цветы особых ползучих лоз, давила из них сок и смешивала с медом диких пчел, обитавших на вершинах деревьев. Цепкая, как паучок, мама забиралась на самую верхушку и оттуда спускала на веревке корзины с сотами, а Сян принимала их внизу. Пробовать мед не разрешалось. Мама говорила – нельзя. Но Сян все равно пробовала. А потом мама слезала с дерева и целовала измазанную медом детскую щеку.

При воспоминании об этом у Сян щемило сердце. Родители были люди трудолюбивые. Они ничего не боялись. Сян забыла их лица, но отчетливо помнила то чувство, которое охватывало ее, когда они были рядом. Она помнила запах смолы, опилок, пыльцы. Помнила ласковую большую руку у себя на плече и дыхание матери, когда она утыкалась Сян в макушку. А потом они умерли. Или пропали. Или разлюбили ее и бросили. Сян не знала, что произошло на самом деле.

Ученые говорили, что нашли ее в лесу совсем одну.

Точнее, так говорил только один человек. Женщина с голосом, похожим на битое стекло. И с сердцем тигра. Это она давным-давно, сотни лет назад привела Сян в замок.

Завидев высокое дерево с дуплом, Сян устроилась передохнуть. Такими темпами ей никогда не добраться до Протектората. О чем она только думала! Надо было обернуться альбатросом. Раскинешь крылья, и пари себе, а остальное сделает ветер.

– Ах, какая теперь разница, – чирикнула она птичьим голосом. – Доберусь так быстро, как смогу. А потом вернусь к моей Луне. Буду рядом с ней, когда магия сломает преграды. Научу пользоваться силой. Да и потом, кто знает – вдруг я ошиблась? Вдруг ее магия так и не проявится? Может быть, я даже не умру. Все может быть.

Она подкрепилась муравьями, собиравшими сладкую смолу. Не насытилась, но голод немного отступил. Вздыбила перышки, нахохлилась, чтобы не замерзнуть, закрыла глаза и уснула.

Над верхушками деревьев поднялась луна, круглая и тяжелая, словно спелая дыня. Луч лунного света упал на Сян, разбудив ее.

– Спасибо, – шепнула она, чувствуя, как лунный свет проникает в ее кости, омывает суставы и умеряет боль.

– Кто там? – раздался чей-то голос. – Предупреждаю, я вооружен!

И Сян не выдержала. В голосе звучал такой страх, такое одиночество. А ведь она могла помочь. Она была полна лунным светом. Если бы у нее был еще хотя бы миг, она собрала бы лунный свет в крыльях и пила бы до тех пор, пока не насытится. Конечно, удержать в себе свет ей бы не удалось. Слишком уж сильно ее потрепала жизнь. Но сейчас – сейчас ей было так хорошо. А там, внизу она разглядела человеческую фигуру. Человек дергался то в одну сторону, то в другую; он горбился и лихорадочно вертел головой. Человеку было страшно. А Сян была переполнена лунным светом. Ей стало жаль человека. Она выпорхнула из дупла и заложила круг над его головой. Это был молодой мужчина. Он испуганно вскрикнул, зажатый в его руке камень полетел вперед и попал Сян в левое крыло. Она упала, не успев даже пискнуть.

* * *

УВИДЕВ, ЧТО с дерева сорвалась не страшная и ужасная ведьма (на драконе и с огненным шаром в руках), а всего лишь крохотная птичка, которая, видимо, просто добывала себе пропитание, Антейн ощутил прилив стыда. Он пожалел о брошенном камне в тот же миг, когда выпустил его из рук. Ведь как ни хорохорился Антейн перед Советом старейшин, в жизни он не способен был даже свернуть шею курице, предназначенной ему на ужин. Честно говоря, он не слишком верил в то, что сумеет убить ведьму.

(«Ведьма хочет забрать у меня сына», – напомнил он себе. И все же… При мысли о том, что ему придется отобрать чью-то жизнь, его решимость таяла на глазах.)

Птица упала прямо ему под ноги. Она не издала ни единого звука. Она едва дышала. Антейн решил, что она погибла, и подавил рыдание.

И вдруг – чудо! – грудка птички поднялась и опала, снова поднялась и опала. Одно крыло торчало вбок под неестественным углом. Сломано? Да, наверняка.

Антейн опустился на колени.

– Прости меня, – выдохнул он. – Мне так жаль!

Он взял птицу в ладони. Вид у той был больной. И неудивительно, в этих-то проклятых лесах. Даже вода здесь в доброй половине источников ядовита. А все ведьма. Во всем всегда была виновата ведьма, будь она проклята вовек. Антейн поднес птицу к груди, чтобы согреть ее теплом своего тела.

– Прости, – еще раз повторил он.

Птичка открыла глаза. Это была ласточка. Этина любила ласточек. От одной мысли о жене сердце Антейна рвалось на части. Как он по ней скучал! По ней и по сыну! Чего бы не отдал, чтобы увидеть их еще раз!

Птица мрачно поглядела на Антейна и чихнула. Антейн подумал, что трудно винить ее за такую явную неприязнь к нему.

– Прости меня, я не хотел. Послушай, я не знаю, как вылечить тебе крыло, но моя жена… Ее зовут Этина, – когда он произнес имя, голос его надломился. – Она умная и добрая. Ей все время приносят больных кошек и собак. Она и тебя вылечит. Я уверен.

Антейн перетянул плащ поясом; получился карман, в который он аккуратно посадил птичку. Ласточка что-то сердито чирикнула. «Ей не нравится», – подумал Антейн. Ласточка подтвердила его подозрения, клюнув его в указательный палец, когда Антейн поднес его чересчур близко. На кончике пальца выступила капля крови.

В лицо Антейну метнулся ночной мотылек, привлеченный, должно быть, светом луны на белой коже. Не задумываясь, Антейн схватил мотылька и протянул ласточке.

– Вот, бери, – сказал он. – Видишь, я тебя не обижу.

Ласточка одарила его еще одним тяжелым взглядом, неохотно приняла мотылька из его рук и в три приема проглотила добычу.

– Ну вот, видишь. – Антейн поглядел на луну, потом перевел взгляд на карту. – Идем. Будем идти, пока луна не взойдет, а потом передохнем.

И Антейн с ведьмой за пазухой углубился в лес.

* * *

СЕСТРА ИГНАЦИЯ слабела с каждой минутой. Она постаралась как следует наесться, она съела столько печали, сколько могла вместить, – просто удивительно, как много печалей было в этом городишке! Жирные, вкусные облака печали клубились повсюду, словно туман. Никогда еще сестра Игнация не ела так сытно, и никогда вплоть до того дня не заботилась о себе должным образом. Город превратился для нее в бездонный источник печали. Волшебный кубок, наполняющийся сам собой. И все – ей одной. За все Семь Веков не было пожирателя, который питался бы так хорошо и обильно. Да о ней песни сочинять надо! Или как минимум книги.

Но прошло всего два дня без печалей, и сестра Игнация уже чувствовала, как оставляют ее силы. Ее запас магии стремительно таял. Надо найти мальчишку. И поскорее.

Остановившись, сестра опустилась на колени у ручья, высматривая, не покажется ли в лесу что-нибудь живое. В ручье плавали рыбы, но они привыкли к своей доле и не особенно печалились по этому поводу. В ветвях нависавшего над ручьем дерева притаилось гнездо с птенцами, которым было всего два дня от роду. Она могла растоптать их одного за другим и съесть печаль матери – о да, могла. Но птичья печаль не насыщала. То ли дело печаль млекопитающих! Увы, на много миль вокруг не было ни зверя, ни человека. Сестра Игнация вздохнула. Она достала из кармана все необходимое для того, чтобы собрать походную следилку: осколок вулканического стекла, косточки зайца, который еще недавно бегал по лесу, и запасной шнурок от ботинок, потому что лучше всего было собирать устройство из того, что оказывалось под рукой. Да и сколько всего полезного можно сделать со шнурком! Конечно, следилка вышла далеко не такой сложной, как механические следящие устройства в Башне, но сестре Игнации и того хватало.

Вот только она никак не могла увидеть Антейна. Она примерно представляла себе, где он находится. Она была почти уверена в том, что видела нечто смутное там, где он должен был быть, но что-то застилало ей глаза и мешало видеть.

– Неужели маги? – пробормотала она. – Да нет, какое там.

Все волшебники – по крайней мере, те, кто умел обращаться со своим даром, – исчезли с лица земли пятьсот лет назад, когда проснулся вулкан. Правда, проснулся он не до конца. Эти глупцы дали ей семимильные башмаки и отправили собирать и уводить народ из лесных деревень. О, сестра Игнация справилась с этим делом. Она собрала людей и целыми и невредимыми доставила в Протекторат. Людей – а вместе с ними и клубившуюся вокруг них печаль. Все вышло в точности как она запланировала.

Сестра Игнация облизала губы. Как она голодна! Надо посмотреть, что может предложить ей лес.

Старшая сестра поднесла следящее устройство к правому глазу и медленно оглядела лес. Еще одно мутное пятно. Да что же это такое, подумала она и подтянула узлы. Мутное пятно никуда не делось. Это все от голода, решила сестра Игнация. Когда сил остается на донышке, даже простейшее заклятие не сразу сотворишь.

Сестра Игнация задумчиво посмотрела на птичье гнездо.

Потом оглядела гору. И ахнула.

– Нет! – воскликнула она и присмотрелась снова. – Ты что, все еще жив, урод несчастный?

Она потерла глаза и посмотрела в третий раз.

– А я-то думала, что убила тебя, Глерк, – прошептала она. – Что ж, значит, придется повторить попытку. Сколько с тобой хлопот! Однажды ты уже сорвал мои планы, да ничего у тебя не вышло. И в этот раз тоже не выйдет.

«Сначала надо поесть», – подумала сестра Игнация и, сунув следилку в карман, вскарабкалась на ветку, поддерживающую гнездо. Дотянувшись до гнезда, она схватила крошечного птенчика, который забился у нее в руке. На глазах у перепуганной матери сестра Игнация сжала кулак и раздавила птенца. Горе и печаль воробьихи были как легкое облачко, но и этого ей хватило. Сестра Игнация облизала губы и раздавила второго птенца.

«А вот теперь, – подумала она, – надо вспомнить, где же это я оставила семимильные башмаки».

Глава 34, в которой Луна встречает в лесу женщину

Бумажные птицы расселись по ветвям деревьев и камням, по остовам печных труб и развалинам старых стен. Единственным исходившим от них звуком было шуршание бумаги и поскрипывание бумажных складок. Птицы не шевелились. Головы их были повернуты к девочке. Глаз у них не было, но Луна чувствовала, что птицы на нее смотрят.

– Привет, – сказала она просто потому, что не знала, что еще сказать. Бумажные птицы не ответили. А вот ворон молчать не мог. Он взвился в воздух и, не переставая кричать, влетел в стайку бумажных птиц, устроившихся на торчащей ветке старого дуба.

– Кар-р, кар-р, кар-р, кар-р, – кричал ворон.

– Перестань! – рассердилась Луна. Она не сводила глаз с бумажных птиц. Те разом повернули головы – вот их клювы устремлены на девочку, потом поворачиваются вслед за вороном, а затем снова на девочку.

– Кар-р! – сказал ворон. – Мне страшно.

– Мне тоже, – ответила Луна, глядя на птиц. Стая рассыпалась, но птицы тотчас снова сбились вместе, закружились над девочкой огромным живым облаком и снова расселись на ветвях дуба.

«Они меня знают, – подумала Луна.

Но откуда?

Птицы, карты, женщина из моих снов. Она здесь, она здесь, она здесь».

Все это просто не помещалось в голове. В мире было слишком много неизвестного, и в голове у Луны оно больше не помещалось. Над переносицей снова проснулась боль.

Бумажные птицы смотрели на девочку.

– Чего вам от меня надо? – спросила Луна.

Бумажные птицы смирно сидели на своих насестах. Птиц было много – не сосчитаешь. Они чего-то ждали. Но чего?

– Кар-р, – сказал ворон. – Какая тебе разница? Птицы из бумаги – ужас!

Да, бумажные птицы казались страшными. И одновременно с этим – прекрасными, ни на что не похожими. Они что-то искали. Они о чем-то хотели ей сказать.

Луна села наземь. Она не сводила глаз с птиц. Ворон устроился у нее на колене. Девочка закрыла глаза и вытащила тетрадь и карандаш. Она помнила, как это было – когда мысль уносилась далеко-далеко, и в мечтах к ней приходила та самая женщина. Помнила, что однажды нарисовала карту. И карта оказалась точной. Или, по крайней мере, пока была точной. «Она здесь, она здесь, она здесь», – кричала карта, и Луне ничего не оставалось, кроме как поверить. Но сейчас она нуждалась в другом. Она хотела узнать, где бабушка.

– Кар-р, – сказал ворон.

– Помолчи, – шикнула Луна, не открывая глаз. – Я хочу сконцентрироваться.

Бумажные птицы смотрели на девочку. Она чувствовала их взгляды. Чувствовала, как ее рука пошла гулять по странице. Луна постаралась удержать в воображении бабушкино лицо. Прикосновение бабушкиной руки. Запах ее кожи. Тревога стиснула сердце девочки, и две горячих слезы скатились по щекам и звонко шлепнулись на бумажный лист.

– Кар-р, – сказал ворон. Это значило «птица».

Луна открыла глаза. Ворон говорил правду. Она нарисовала вовсе не бабушку. Она нарисовала какую-то дурацкую птицу. Птица сидела на широкой мужской ладони.

– Ну что за ерунда! – рассердилась Луна, хотя сердце у нее ушло в пятки. Как теперь найти бабушку, вот как?

– Кар-р, – сказал ворон. – Тигр.

Луна вскочила на ноги и пригнулась, приготовившись бежать.

– Будь рядом, – шепотом приказала она ворону. И пожалела, что птицы сделаны всего лишь из бумаги, а не из чего-нибудь попрочнее. Камня, например. Или острой стали.

– Ну-ну, – сказал чей-то голос, – что тут у нас?

– Кар-р, – сказал ворон. – Тигр.

Но это был никакой не тигр. Это была женщина.

«Отчего же мне тогда так страшно?»

* * *

ВОШЕЛ ГЛАВА Совета старейшин в сопровождении двух Звездных сестер, вооруженных до зубов. Этина встала. Самый пристрастный наблюдатель не увидел бы в ней страха. Уж если на то пошло, она была зла. Старейшина Герланд нахмурился – как ему казалось, внушительно, – но эффекта это не возымело. Мало того, Этина не просто узнала воительниц, которые его сопровождали, но и была дружна с ними. С их появлением она буквально расцвела, и грозные сестры улыбнулись ей в ответ.

– Лилиенц! – улыбнулась Этина той, что стояла слева. – Маэ, дорогая! – И она поцеловала ту, что справа.

Разве так намеревался явить себя старейшина Герланд? Он откашлялся. Женщины вели себя так, словно его здесь не было. Это злило.

– Добро пожаловать, дядя Герланд, – вежливо поклонилась Этина. – Я как раз вскипятила чайник, а в саду у меня растет мята. Не желаете ли чаю?

Глава Совета старейшин сморщил нос.

– Большинство хозяек, мадам, – едко заметил он, – не растят в саду бессмысленные травы, коли дома у них есть голодные рты, да и соседям помочь не мешало бы. Растила бы что-нибудь полезное!

Этина невозмутимо принялась хлопотать на кухне. Малыш удобно устроился в красивой перевязи с вышивкой, тоже, несомненно, сделанной самой хозяйкой. Все в этом доме было сделано с умом и вкусом. В каждую мелочь было вложено немало труда, заботы и смекалки. Герланду это было знакомо. Ему не понравился этот дом. Этина достала две чашки ручной работы, положила в них мяты, залила кипятком и подсластила медом из собственного улья за окном. Рядом с этим домом всегда жужжали пчелы, росли цветы и даже пели птицы. Герланд недовольно поерзал. Приняв протянутую чашку, он поблагодарил хозяйку, но про себя подумал, что напиток непременно выйдет отвратительный. Он сделал глоток. И с неудовольствием понял, что никогда еще не пил ничего вкуснее.

– Ах, дядя Герланд, – счастливо вздохнула Этина, наклонившись и поцеловав головку спящего в перевязи у нее на груди ребенка, – вам ли не знать, что хороший сад – это сад, который заботится о себе сам. Одни травы тянут из земли соки, другие питают землю сами. Мы и так выращиваем больше, чем можем съесть, и, конечно, много раздаем. Вы ведь знаете, ваш племянник всегда готов был отдать свое тем, кому это нужнее.

Если упоминание о муже и доставило ей боль, она ничем этого не выдала. Могло показаться, что глупая девчонка вовсе не способна печалиться. Герланд был обескуражен, но постарался ничем себя не выдать.

– Дитя мое! Как тебе наверняка известно, до Дня Жертвы осталось совсем немного.

Он ожидал, что при этих словах она хотя бы побледнеет. Он ошибался.

– Известно, дядя, – ответила она и еще раз поцеловала ребенка. Подняв глаза, она встретила его взгляд с такой уверенностью в собственном равенстве самому главе Совета старейшин, что Герланд буквально онемел от столь явной дерзости. – Дорогой дядя, – спокойно продолжала Этина, – позвольте спросить, почему сегодня ко мне пришли вы? О, я всегда счастлива принимать вас у себя в доме, и, разумеется, мы с мужем неизменно рады вас видеть. Однако обычно запугивать семьи обреченных детей приходит Старшая сестра. Я весь день ждала ее.

– Гм, – сказал Герланд. – Старшая сестра не смогла прийти. Сегодня ее заменяю я.

Этина испытующе посмотрела на старика:

– Почему не смогла? Где же сестра Игнация?

Старейшина откашлялся. Обычно никто не задавал ему вопросов. В Протекторате вообще было не принято задавать вопросы. Люди просто покорно принимали свой жребий и жили так, как им было назначено. Но эта женщина… этот ребенок… «Что ж, – подумал Герланд, – остается только надеяться, что она обезумеет так же, как та, другая, много лет назад». Пусть лучше сидит в Башне, чем задает дерзкие вопросы за семейным столом. Он еще раз откашлялся.

– Сестра Игнация находится в отлучке, – медленно произнес он. – У нее дела.

– Какие именно дела? – прищурилась девчонка.

– Личные, – отрезал Герланд.

Этина встала и подошла к Звездным сестрам. Разумеется, их приучали не глядеть в глаза горожанам, а бесстрастно смотреть мимо. Воительницам ордена пристало каменное спокойствие и каменное же равнодушие. Считалось, что такова должна быть настоящая воительница, а все сестры, разумеется, были настоящими. Но при приближении девчонки сестры залились краской и уставились в землю.

– Этина, – прошептала одна, – не надо.

– Маэ, – сказала Этина. – Посмотри мне в глаза. И ты тоже, Лилиенц.

Герланд разинул рот. Он в жизни не видел ничего подобного. Обе воительницы были выше Этины. И тем не менее перед ней они казались очень маленькими.

– Ну вот что, – выплюнул Герланд, – я категорически…

Этина не обратила на него никакого внимания.

– Что тигр – все рыщет?

Воительницы молчали.

– По-моему, мы отвлеклись от темы беседы, – начал Герланд.

Одним движением руки Этина велела мужниному дяде замолчать. И он – невероятно! – замолк, сам тому не веря.

– А по ночам, Маэ? – снова спросила Этина. – Ну, отвечай. Рыщет ли тигр в Башне?

Воительница сжала губы. Казалось, ей стоит большого труда удержать слова, готовые сорваться с языка. Она дрожала.

– Что ты несешь? – возмутился Герланд. – Какой такой тигр? Что за глупые игры?

– Тихо, – приказала Этина, и Герланд вновь необъяснимым образом покорился и умолк, пораженный.

Воительница закусила губу и какое-то время молчала. Потом наклонилась к Этине:

– Я думала об этом другими словами, но – нет. Не слышно больше бесшумной поступи его лап в коридорах Башни. Не слышно рычания. Вот уже много дней как. Мы, – воительница прикрыла глаза, – мы все спим крепко и спокойно. Впервые за много лет.

Обеими руками Этина обняла спящего в перевязи ребенка. Малыш вздохнул во сне.

– Так, значит, сестра Игнация покинула Башню. И Протекторат тоже, не то я ее почувствовала бы. Верно, она пошла в лес. И конечно же, затем, чтобы убить его, – словно бы про себя произнесла Этина.

Она шагнула к Герланду. Тот вздрогнул. Все в этом доме было ярким, светлым. Пусть весь остальной город был погружен в туман – этот дом купался в свете. Солнечный свет струился в окна. В его лучах горели стены и деревянная мебель. И даже Этина горела, сверкала, словно разгневанная звезда.

– Дорогая моя…

– ВЫ, – не то рыкнула, не то прошипела Этина.

– Я хочу сказать… – начал снова Герланд, чувствуя себя беспомощным, маленьким, словно смятая горелая бумажка.

– ВЫ ПОСЛАЛИ МОЕГО МУЖА В ЛЕС НА СМЕРТЬ.

В глазах ее пылало пламя. Волосы горели огнем. Пылала даже кожа. Герланду показалось, что ему опалило ресницы.

– Я? Какие глупости! Я хотел сказать…

– ВЫ ПОСЛАЛИ НА СМЕРТЬ СОБСТВЕННОГО ПЛЕМЯННИКА. – Она сплюнула на пол, и даже эта вульгарность в ее исполнении выглядела изящно. Впервые в жизни Герланду стало стыдно. – ВЫ ПОСЛАЛИ ПО ЕГО СЛЕДУ УБИЙЦУ. УБИЙЦУ – ЗА СТАРШИМ СЫНОМ ВАШЕЙ ЕДИНСТВЕННОЙ СЕСТРЫ, ЗА ВАШИМ ЕДИНСТВЕННЫМ ДРУГОМ. Ах, дядя! Как вы могли?

– Ты все неправильно поняла, дорогая моя. Сядь, пожалуйста. Мы все-таки родственники. Давай поговорим как разумные… – Однако Герланд чувствовал, как что-то внутри у него рассыпается в прах. Душа его лопнула, и тысячи трещин рассекли ее.

Этина уже не слушала его и вновь обратилась к воительницам.

– Дамы! – сказала она. – Во имя той приязни или уважения, что вы, быть может, когда-то ко мне испытывали, я умоляю вас о помощи. Мне нужно успеть сделать кое-какие дела, поскольку скоро наступит День Жертвы, который, – она метнула в сторону Герланда исполненный яда взгляд, – как известно, ждать не станет. – Она на мгновение умолкла, чтобы слова вернее достигли слушателей. – Пожалуй, я навещу своих бывших сестер. Кот из дома – мыши в пляс. А ведь даже одна мышка может натворить немало дел.

– Ах, Этина, – и с этими словами сестра по имени Маэ сжала в ладонях руки молодой матери. – Как я по тебе скучала!

И женщины вышли под руку. Вторая воительница нерешительно постояла, поглядывая на главу Совета старейшин, а потом поспешила вслед за ними.

– Я просто обязан сказать, – начал Герланд, – что это непростительно… – Он огляделся. – Да как же это… Есть правила, их надо соблюдать… – Он встал и изобразил высокомерный взгляд, пропавший втуне, ибо в комнате больше никого не было. – Правила надо соблюдать!

* * *

БУМАЖНЫЕ ПТИЦЫ замерли в неподвижности. Замер ворон. Замерла и сама Луна.

Женщина бесшумно шагнула вперед. Луна поняла, что не может определить ее возраст. Только что женщина казалась очень юной, а в следующее мгновение – невероятно старой.

Луна молчала. Женщина окинула взглядом сидящих на дереве птиц. Глаза ее сузились.

– Я этот фокус уже видела, – сказала она. – Это ты их сделала?

Взгляд ее вновь вернулся к Луне, пронзил ее, ударил в самое сердце. Девочка вскрикнула от боли и упала.

Женщина широко улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Это не твоя магия.

От этого слова, произнесенного вслух, голова Луны едва не развалилась пополам. Девочка прижала руки ко лбу.

– Больно? – спросила женщина. – Как это печально, правда?

В ее голосе звучала какая-то странная надежда. Луна пригнулась к земле.

– Нет, – ответила она голосом твердым и исполненным силы, словно сжатая пружина. – Не печально. Просто противно.

Улыбка женщины увяла, брови сошлись к переносице. Женщина снова поглядела на бумажных птиц.

– Какие красивые птички, – сказала она. – Твои? Или тебе их подарили?

Луна пожала плечами.

Женщина наклонила голову набок.

– Ты только посмотри, как они тебя слушаются. Так и ловят любое слово. И все-таки это не твоя магия.

– Конечно, не моя, – сказала Луна. Птицы у нее за спиной зашуршали крыльями. Луне хотелось повернуться и посмотреть на них, однако для этого ей пришлось бы отвести взгляд от странной женщины, а внутренний голос подсказывал, что этого делать не следует. – У меня вообще нет магии. Откуда ей взяться?

Женщина засмеялась, но от смеха этого по коже бежали мурашки.

– Дурочка ты, дурочка! Неужели ты до сих пор не поняла?

Луна поняла, что терпеть не может эту тетку.

– Есть у тебя магия, и кое-что она уже породила. И если мне не изменяет чутье, она натворит еще больше. Вот только, кажется, кто-то постарался спрятать ее от тебя. – Она наклонилась вперед и прищурилась. – Какое интересное заклинание. Я его уже видела. Но очень, очень давно.

Словно по сигналу бумажные птицы всей стаей снялись с места и с оглушительным шорохом крыльев опустились на землю рядом с девочкой. Их клювы по-прежнему были направлены на женщину, и Луна каким-то образом поняла, что теперь они стали тверже, острее, опаснее, чем были. Едва заметно вздрогнув, женщина отступила на шаг или два.

– Кар-р, – сказал ворон. – Иди себе.

Камни под ногами у Луны затрепетали, заворочались. Зазвенел воздух. По земле прошла волна дрожи.

– На твоем месте я бы им не доверяла. Они уже нападали на людей, – сказала женщина.

Луна ответила ей недоверчивым взглядом.

– Не веришь? Ну, как хочешь. Этих птиц сделала одна дурная особа с надломленной душой. Она горевала так долго, что даже печаль у нее закончилась. И она сошла с ума. – Женщина пожала плечами. – И никакой от нее пользы больше не было.

Луна не знала, почему странная женщина вызывает у нее такую злость, но сдерживалась из последних сил, хотя ее так и подмывало прыгнуть, изо всех сил ударить незваную гостью и повалить ее наземь.

– О, – широко улыбнулась гостья, – ты злишься? Очень хорошо. Проку мне от твоей злости никакого, но за злостью часто приходит печаль, а вот печаль, признаюсь, мне по вкусу. – Она облизала губы. – Очень по вкусу.

– Я с тобой дружить не собираюсь, – процедила сквозь зубы Луна. «Оружие, – думала она. – Мне нужно оружие».

– Да уж наверное, – отозвалась женщина. – Я здесь только для того, чтобы забрать свое. Не стой у меня на пути. Я… – Она внезапно замолкла и подняла руку. – Погоди-ка…

Женщина развернулась и пошла к развалинам деревни. В самом центре развалин высилась башня; впрочем, судя по ее виду, стоять ей оставалось недолго. В ее основании с одной стороны красовался обширный пролом, похожий на разинутый от удивления рот.

– Они были в башне, – бормотала себе под нос женщина. – Я их сама туда поставила.

Она побежала к пролому, упала на четвереньки и заглянула в темноту.

– Где мои башмаки? – прошептала женщина. – Ну, цып-цып-цып, идите ко мне.

Луна следила за ней широко открытыми глазами. Однажды, совсем недавно, ей снился сон про это место. Это ведь был просто сон, верно? Про то, как Фириан влез в пролом и вытащил оттуда пару башмаков. Нет, это действительно был сон, ведь Фириан там был такой большой, просто огромный. Потом он принес башмаки Луне. А Луна положила их в сундук.

В сундук!

И больше о них не вспоминала. До этого самого момента.

Она тряхнула головой, чтобы прогнать эту мысль.

– ГДЕ МОИ БАШМАКИ? – закричала женщина. Луна снова вся сжалась.

Женщина встала. Просторное платье билось на ветру. Она подняла руки над головой и резко, размашисто толкнула ладонями воздух. И башня, словно дожидавшаяся именно этого момента, рухнула. Луна с приглушенным вскриком упала на камни. Перепуганный шумом, пылью и разлетающимися обломками ворон взвился в небо. Он чертил круги в воздухе и бранился не переставая.

– Она бы и так упала, – прошептала Луна, пытаясь как-то объяснить себе увиденное. Перед ней клубилось облако пыли, песка, штукатурки, а за облаком проступала куча камня и стоящая на ней согбенная фигура женщины в плаще. Женщина воздела руки вверх, словно желая уцепиться за небо. «Разве так бывает? – подумала Луна. – Неужели бывают люди, которые способны на такое?»

– НЕТ! – пронзительно закричала женщина. – ИХ ЗДЕСЬ НЕТ!

Она обернулась и крадучись приблизилась к девочке. Взмах левого запястья – и вихрь воздуха ударил Луну, заставив ее встать на ноги. Вытянув левую руку, женщина схватила воздух скрюченными пальцами, и Луна поняла, что не может сдвинуться с места, хотя от женщины ее отделяли несколько метров.

– Это не я! – взвизгнула Луна. Ей было больно. В душе грозовым облаком расползался страх. И чем больше было этого страха, тем шире становилась улыбка женщины. Луна изо всех сил старалась сохранять спокойствие. – Я просто так пришла!

– Ты их трогала, – прошипела женщина. – У тебя на руках остались следы.

– Нет! – упрямо возразила Луна и сунула руки в карманы, стараясь прогнать все до единого воспоминания о том сне.

– Говори, где они! – Женщина подняла правую руку, и, несмотря на разделявшее их расстояние, Луна ощутила на своем горле ее пальцы. Девочка задыхалась. – Говори немедленно! – потребовала женщина.

– Отстань! – из последних сил выдавила Луна.

И вдруг все пришло в движение. Птицы снялись с дерева и сбились в стаю за спиной у Луны.

– Ах ты, глупышка, – рассмеялась женщина. – Думаешь, твои глупые салонные фокусы…

Птицы бросились в атаку. Они кружились, словно вихрь. Они сотрясали воздух. От ударов их крыльев дрожали камни и гнулись деревья.

– УБЕРИ ИХ! – истошно закричала женщина, размахивая руками. Птицы били по рукам и вспарывали плоть. Птичьи крылья рассекли женщине лоб. Птицы не знали жалости.

Луна прижала ворона к груди и со всех ног побежала прочь.

Глава 35, в которой Глерк чует недоброе

– У меня все чешется, – сказал Фириан. – Глерк, у меня все чешется. Ни у кого в мире так больше не чешется!

– Откуда же, – уронил Глерк, – откуда же тебе это известно, мой милый?

Кошмар закрыл глаза и сделал глубокий вдох. «Куда она подевалась? – гадал он. – Где ты, Сян?» Щупальца тревоги сжимали его сердце так, что оно едва могло биться. Фириан устроился между огромных, широко расставленных глаз кошмара и исступленно чесался. Глерк закатил глаза.

– Ты ведь даже не видел весь мир. Вдруг там кто-то тебя переплюнул?

Фириан почесал хвост, брюшко, шею. Поскреб уши, голову, длинную мордочку.

– А драконы меняют кожу? – спросил он вдруг.

– Что?

– Драконы кожу меняют? Ну, как змеи? – И Фириан принялся чесать левый бок.

Глерк задумался. Порылся в памяти. Драконы предпочитали жить поодиночке. Их было немного, и селились они вдали друг от друга. Изучать их было нелегко. Глерку помнилось, что даже сами драконы мало что знали о драконах.

– Не знаю, друг мой, – признался он наконец.

Всякая смертная тварь место свое обретет —

Поле, болото иль лес, зев ли багровый огня, —

так говорит поэт. Может быть, ты все узнаешь, когда обретешь свое место.

– А где мое место? – спросил Фириан и принялся чесаться так, словно хотел содрать с себя шкуру.

– Изначально драконы зародились на звездах. Таким образом, твое место – огонь. Пройди через огонь, и ты узнаешь, кто ты есть.

Фириан задумался.

– Как-то мне эта мысль не очень, – сказал наконец он. – Я не хочу идти через огонь. – Он почесал брюшко. – А твое место где, а, Глерк?

Болотный кошмар вздохнул.

– Мое? – Он вздохнул еще раз. – Мое место – болото, – сказал он. – Топь.

Кошмар прижал верхнюю правую руку к сердцу.

– Топь, Топь, Топь, – тихо повторил он, словно следуя его биению. – Топь – сердце мира и утроба мира. Топь – стихотворение, которое породило мир. Я – это Топь, и Топь – это я.

Фириан нахмурился.

– А вот и нет, – сказал он. – Ты – Глерк. Ты – мой друг.

– Иногда в одном существе живет несколько сущностей. Я – Глерк. Я – твой друг. Я – тот, кто заботится о Луне. Я – поэт. Я – творю. И я – Топь. Но для тебя я просто Глерк. Твой Глерк. И я тебя очень люблю.

И это была правда. Глерк любил Фириана. Любил Сян. Любил Луну. Любил весь мир.

Он снова сделал глубокий вдох. Он был уверен, что ветер принесет весть хотя бы об одном заклинании Сян. Но этого не произошло. Почему?

– Ой, Глерк, осторожнее! – всполошился вдруг Фириан, взлетел и завис перед Глерком, трепеща крылышками. Большим пальцем он показал назад. – Там земля совсем тонкая, слой камня, а под ним огонь. Ты провалишься!

Глерк нахмурился.

– Думаешь? – Прищурившись, он вгляделся в расстилавшуюся перед ним каменистую поверхность. От нее исходили волны жара. – Откуда здесь взяться огню?

Но огонь там был. Прямо под слоем камня. Гора под ногами кошмара гудела. Такое уже бывало – дрожь, гул, и кажется, будто гора вот-вот лопнет, словно перезревший плод циринника.

После извержения – после того, как маг и дракониха заткнули собой огненное жерло, – вулкан погрузился в тревожный сон, но с первого же дня не знал покоя. Он ворчал, ворочался, не утихая ни на миг. Но на сей раз он вел себя по-другому. По-новому. И впервые за пятьсот лет Глерку стало страшно.

– Послушай-ка, Фириан, – сказал кошмар, – давай поторопимся, ладно?

И они зашагали по каменистому гребню, высматривая надежный участок, чтобы перейти опасное место.

Болотный кошмар окинул взглядом лес, вгляделся в поросль подлеска, сузил глаза и постарался посмотреть как можно дальше. Раньше у него это получалось лучше. У него вообще многое получалось лучше. Он сделал глубокий вдох, словно пытаясь вобрать в себя всю гору.

Фириан с любопытством поглядел на болотного кошмара.

– Ты чего, Глерк? – спросил он.

Глерк покачал головой.

– Я знаю этот запах, – сказал он и закрыл глаза.

– Это Сян? – спросил Фириан и шустро перепорхнул кошмару на голову. Подражая другу, дракончик закрыл глаза и втянул носом воздух, но тут же расчихался. – Мне нравится запах Сян. Ужасно нравится!

Глерк покачал головой – медленно, чтобы не уронить Фириана.

– Нет, – пророкотал он грозным голосом. – Это не Сян.

* * *

ПРИ ЖЕЛАНИИ сестра Игнация могла бежать очень быстро. Быстро, как тигр. Быстро, как ветер. Уж точно быстрее, чем теперь. Но с семимильными башмаками было бы еще быстрее.

И куда они только подевались!

Она успела позабыть, как некогда их любила. В дни, когда ее одолевали любопытство и жажда странствий, когда так и подмывало сбегать на другой край света и вернуться обратно еще до ужина. В дни, когда душа ее не была еще пресыщена вкусными обильными печалями из Протектората и не успела еще впасть в праздность, облениться и зарасти жиром. При одном воспоминании о башмаках сестра Игнация вновь чувствовала себя молодой. Они были такие черные, словно лучи солнца избегали их, боясь коснуться. Надевая их по ночам, сестра Игнация чувствовала, как наполняется светом – звездным, а если верно рассчитать время, то и лунным тоже. Башмаки питали ее до самых костей. Их магия была иной, непохожей на ту, которую даровали вкусные печали. (Но – ах, как легко было привыкнуть к этим печалям!)

Но магические колодцы сестры Игнации начали иссякать. Она никогда не откладывала ничего на черный день. В Протекторате не было черных дней – только серые, пронизанные чудесным туманом печали.

«Дура, – ругала она себя. – Лентяйка! А, ладно. Придется припомнить старые уловки».

Но сначала нужно было добыть башмаки.

Она на мгновение остановилась и достала следилку. Поначалу ее взору предстала лишь темнота – плотная бархатистая темнота, прорезанная одной-единственной тонкой светлой линией. Линия медленно росла, становилась все толще, и наконец в ней возникла пара рук.

«Это сундук, – подумала сестра Игнация. – Башмаки лежат в сундуке. Кто-то пытается их украсть. Опять!»

– Это не твое! – крикнула она. И хотя обладатель рук никак не мог слышать ее крик – по крайней мере, без помощи магии не мог, – пальцы на миг замерли. Отпрянули. Даже немного задрожали.

Руки были не детские, сестра Игнация отчетливо это видела. Руки принадлежали взрослому. Но кто он?

Появилась женская нога и скользнула в черный зев башмака. Башмак плотно охватил ступню. Игнация знала, что владелец башмаков может надевать и снимать их по своему желанию, и, покуда он жив, снять с него башмаки против его воли невозможно.

«Ну, это не проблема», – решила она.

Башмаки зашагали к какому-то сараю, в котором, кажется, сидели животные. Тот, кто надел башмаки, явно не умел ими пользоваться. Вообразить только – семимильные башмаки в роли рабочих ботинок! Это же просто безобразие, подумала она. Настоящее преступление.

Владелица башмаков остановилась у хлева, и козы стали обнюхивать ее юбки, тычась в них носом и ласкаясь самым отвратительным, на взгляд сестры Игнации, образом. Затем владелица башмаков пошла дальше.

– Ага! – Сестра Игнация стала смотреть с удвоенным вниманием. – Ну-ка, ну-ка, где ты есть?

Ее взору предстало большое дерево с дверью посередине. Усыпанное цветами болото. Болото было ей знакомо. Вот рядом с ним проступил крутой склон горы с какими-то иззубренными кругами…

Пресветлые звезды! Неужели это кратеры?

Вот тропа. Я знаю эту тропу!

И камни! Я и их знаю!

Неужели башмаки нашли дорогу в старый замок? Точнее, в те края, где этот замок некогда стоял?

Против ее воли в памяти у нее всплыло слово «дом». Это место было ее домом. Даже спустя столько лет. Как ни легко жилось ей в Протекторате, никогда больше она не была так счастлива, как тогда, среди населявших замок волшебников и ученых. Жаль, что им пришлось умереть. Конечно, если бы все вышло, как они задумали, они остались бы живы – ведь у них были семимильные башмаки. Но ни магам, ни ученым не пришло в голову, что в минуту опасности башмаки могут быть украдены ради чьего-то спасения и обитатели замка окажутся в ловушке.

А они-то считали себя такими умниками!

Ни один волшебник не сумел бы перехитрить сестру Игнацию, и доказательством тому – Протекторат. Впрочем, волшебников в живых не осталось, так что доказывать было некому, вот жалость-то. А ей остались башмаки. А теперь и они куда-то подевались.

«Не важно, – сказала себе Игнация. – Что мое, то мое. А мое здесь все. Все».

И она побежала по тропе домой.

Глава 36, в которой карта оказывается решительно бесполезна

Так быстро Луна не бегала никогда в жизни. Ей казалось, что она бежала много часов. Дней. Недель. Всю жизнь. Мелькали валуны, проносились мимо горные хребты. Девочка перепрыгивала через реки и ручьи. Деревья расступались, давая ей дорогу. Она не успевала даже удивиться тому, как легок и длинен каждый ее прыжок. Она могла думать лишь о женщине, которая рычала по-тигриному. Эта женщина была опасна. Только так Луна могла удерживать растущую панику. Ворон вырвался и взлетел, сделав круг у Луны над головой.

– Кар-р, – крикнул ворон. – Кажется, она за нами не гонится.

– Кар-р, – снова каркнул он. – Наверное, я зря так плохо думал о бумажных птицах.

Взбежав по крутому склону холма, Луна остановилась и окинула взглядом окрестности, высматривая преследователя. Вокруг не было ни души. Лес как лес. Девочка села на шершавый камень, открыла тетрадь и уставилась на карту, но поняла, что ее занесло чересчур далеко и место, где она находится, может быть вовсе не изображено на карте. Луна вздохнула.

– Что я наделала, – сказала она. – Как были мы далеко от бабушки, так и остались. Ой, смотри, солнце уже садится. Да еще та странная женщина в лесу… – Она сглотнула. – Какая-то она очень странная. Словами не объяснишь. Только я не хочу, чтобы она повстречалась с бабушкой. Ни за что на свете.

И тут разум Луны вдруг переполнился вещами, которые были ей знакомы, но откуда – она не знала. Сознание ее превратилось в нечто вроде огромного склада с кучей запертых шкафов, которые не просто внезапно оказались отпертыми, но распахнули дверцы и высыпали все свое содержимое на пол. Но Луна совершенно не помнила, чтобы все это кто-нибудь туда клал, вот в чем дело.

Она еще совсем маленькая – непонятно, сколько ей лет, но явно немного. Она стоит посреди поляны. В глазах у нее пустота. Рот приоткрыт. Она не движется.

Воспоминание было таким ярким, что Луна задохнулась от удивления.

– Луна! – закричал Фириан, выбираясь из кармана и зависая перед ее лицом. – Почему ты не двигаешься?

– Послушай, Фириан, – сказала тогда бабушка, – отправляйся к дальнему краю высокого кратера и принеси Луне цветок сердцекровника. Это такая игра, понимаешь? Если ты принесешь цветок, Луна оттает.

– Обожаю игры! – воскликнул Фириан и унесся прочь, насвистывая легкомысленную песенку.

Из подернутого багровыми водорослями болота встал Глерк. Он открыл один глаз, затем другой. Возвел оба к небу.

– Опять лжешь, Сян, – упрекнул он ведьму.

– Это ложь во благо! – возмутилась Сян. – Я просто хочу защитить их обоих! А что еще я могу им сказать? Как объяснить правду так, чтобы они поняли?

Глерк вставал из болота, и по маслянистой темной коже скатывались крупные мутные капли. Кошмар подошел поближе. Луна смотрела перед собой не моргая.

– Мне это не нравится, – сказал кошмар, обхватив двумя руками лицо Луны, а другие две положив ей на плечи. – Сегодня это уже в третий раз. Как это вышло?

Сян застонала.

– Это я виновата. Честное слово, я что-то почувствовала. Как будто тигр шел по лесу, но не тигр, ну, ты понял. Ты же знаешь, о чем я.

– Это была она? Пожирательница Печали? – Голос Глерка стал ниже, и в нем зазвучал опасный рокот.

– Нет. Я боялась ее пятьсот лет. Она приходила в мои сны. Я ни с кем ее не перепутаю. Нет, тут другое. Луна увидела следилку.

Глерк взял Луну на руки. Она безвольно обвисла. Кошмар сел на собственный хвост и опустил девочку на свой толстый живот. Одной рукой он отвел с ее лица волосы.

– Надо все рассказать Фириану, – сказал он.

– Нельзя! – воскликнула Сян. – Сейчас она только краем глаза увидела следилку – и смотри, что с ней стало! Я разобрала следилку, но Луна все равно не ожила. А ведь сколько времени уже прошло. А теперь представь, что будет, если Фириан начнет трещать о том, что ее бабушка – ведьма. Она станет впадать в транс всякий раз, как увидит меня, – всякий раз! И так до тех пор, пока ей не исполнится тринадцать. Тогда она обретет свою магию, а я уйду. Уйду, Глерк! Кто тогда позаботится о моей девочке?

С этими словами Сян приблизилась, прижалась щекой к щеке Луны и обняла болотного кошмара. По крайней мере, насколько дотянулась. Все-таки размеры Глерк имел изрядные.

– Ой, вы обнимаетесь, да? – обрадовался Фириан, который как раз вернулся с цветком. – Я тоже люблю обниматься!

Он мгновенно юркнул под одну из рук Глерка и уютно устроился в толстых складках кожи, всем своим видом давая понять, что свет не видывал дракона счастливее.

Луна сидела, не шелохнувшись, но разум ее метался от одной картины к другой. Картины, открывшейся ее собственной памяти.

Ведьма.

Обретет магию.

Тринадцать лет.

Уйду.

У нее закружилась голова. Луна прижала ладони ко лбу, пытаясь прийти в себя. Сколько раз случалось, что мысль улетала прочь, будто птица? Но вот они, эти птицы, они вернулись и теснятся теперь у нее в душе. До ее тринадцатого дня рождения остались считаные дни. Бабушка больна. И слаба. Скоро она умрет. И Луна останется одна. Одна со своей магией…

Ведьма.

Никогда прежде она не слыхала этого слова. И все же… В ее воспоминаниях оно было на каждом шагу. Оно звучало на рыночных площадях, когда Луна с бабушкой приходили в города по ту сторону леса. Оно звучало в домах, которые они навещали. Звучало тогда, когда бабушку звали на помощь – принять, например, роды или рассудить спорщиков.

– Моя бабушка – ведьма, – вслух сказала Луна. И это была правда. – А теперь и я тоже ведьма.

– Кар-р, – сказал ворон. – Ну и что?

Луна поглядела на него, прищурившись, и плотно сжала губы.

– Так ты знал? – требовательно спросила она.

– Кар-р, – сказал ворон. – Конечно. А ты как думала? Ты что, забыла, откуда я взялся?

Луна поглядела в небо.

– Что ж, – сказала она. – Кажется, я не особенно об этом задумывалась.

– Кар-р, – сказал ворон. – Вот именно. В этом и есть твоя беда.

– Следилка, – пробормотала себе под нос Луна.

И вспомнила. Бабушка не раз делала следилки. Иногда из веревочки. Иногда – из сырого яйца. Иногда – из липких нитей, что можно найти в стручках молочая.

– Главное – твердо видеть цель, – вслух сказала Луна, и сказанное эхом отозвалось у нее в костях. – Настоящая ведьма всегда способна обойтись тем, что под рукой.

Это были не ее слова. Так говорила бабушка. И говорила она это в присутствии Луны. Но слова моментально улетучивались из памяти и уносились прочь. И вот теперь они вернулись. Наклонившись, Луна сплюнула на землю и замесила грязь. Левой рукой она вырвала пучок сухой травы, торчавшей в трещине между камнями, измазала траву в грязи со слюной и сплела сложный узел.

Она не понимала, что делает, – точнее, понимала, но не до конца. Ее вели полузабытые чувства, она словно заново вспоминала песню, однажды слышанную и потом почти позабытую.

– Покажи мне бабушку, – сказала она, сунула большой палец в центр узла и растянула дыру.

Поначалу она ничего не увидела.

Потом ее глазам предстал мужчина с жестоко изрезанным шрамами лицом. Он шел через лес. Он был напуган. Он спотыкался о корни и дважды ударился о дерево. Он шагал быстро, как человек, который точно знает, куда идет. Впрочем, это было не важно, потому что следилка не сработала. Луна не просила показывать этого человека. Она хотела увидеть бабушку.

– Покажи мою бабушку, – еще строже сказала девочка, повысив голос.

На мужчине был плащ. На ремне по бокам висели два ножа. Ворот плаща человек держал приоткрытым и тихо что-то приговаривал, заглядывая внутрь. В кожаных складках мелькнул клювик.

Луна пригляделась. Это была ласточка. Старая, больная ласточка.

– Я тебя нарисовала, – сказала вслух девочка.

Словно услышав ее слова, ласточка высунула головку и огляделась.

– Сказано тебе, покажи бабушку! – почти закричала Луна.

Ласточка забила крылышками, затрепыхалась, закричала, отчаянно пытаясь выбраться наружу.

– Погоди, погоди, глупенькая, – сказал мужчина. – Вот вылечим тебе крыло, и полетишь. На-ка, съешь паучка.

С этими словами мужчина сунул в кричащий разинутый клюв дергающегося паука.

Ласточка проглотила подношение с видом одновременно недовольным и благодарным.

Луна застонала от обиды.

– Ну не получается у меня! Покажи ба-буш-ку! – по слогам произнесла она. Теперь в дыре видна была одна только головка ласточки. Ласточка смотрела прямо в глаза Луне. Она не могла видеть девочку. Никак не могла. И все же Луна готова была поклясться, что птичка медленно качнула головой туда-сюда.

– Бабушка? – прошептала Луна.

Окошко потемнело.

– Не уходи! – воскликнула девочка.

Окошко следилки оставалось темным. Но не потому, что следилка сломалась, поняла вдруг Луна. Кто-то мешал ей исполнять свою работу.

– Ах, бабушка, – прошептала Луна, – что же ты наделала?

Глава 37, в которой ведьма узнает кое-что весьма удивительное

«Это не Луна, – снова и снова твердила Сян. – Моя Луна дома, с ней ничего не может случиться». Она повторила это столько раз, что в конце концов сама поверила. Человек сунул ей в клюв еще одного паука. С точки зрения Сян, паук выглядел премерзко, но нельзя было не признать, что птичьей части ее существа угощение пришлось по вкусу. Она ничего не ела с самого превращения. И впредь не будет. Мир медленно уплывал во тьму, но она не грустила и не жалела ни о нем, ни о себе. Вот только Луна останется одна…

Сян вздрогнула. Птицы не плачут. Будь она человеком, она бы расплакалась. И плакала бы всю ночь.

– Как ты там, дружок? – спросил мужчина, опасливо понизив голос. В человеческом обличье Сян многозначительно закатила бы глаза, но ласточкины черные бусинки не были приспособлены для таких вещей, и человек ничего не заметил.

Впрочем, Сян была несправедлива к нему. Он был довольно славный, хотя, пожалуй, несколько порывистый. Слишком, как бы это сказать, увлекающийся. Она таких повидала.

– Ты, конечно, ничего не понимаешь, ты же птица, но знаешь, я ни разу в жизни не сделал больно ни одному живому существу.

Голос его надломился, в глазах стояли слезы.

«Ого, – подумала Сян. – Плохо тебе, бедняга». И она прижалась к нему покрепче, забормотала и зачирикала, изо всех сил стараясь успокоить его, несмотря даже на птичье обличье. За пятьсот лет Сян отлично научилась успокаивать людей. Утишать их печали. Умерять боль. Сочувственно слушать.

Мужчина развел небольшой костер и принялся жарить извлеченный из заплечного мешка кусок колбасы. Будь Сян в человеческом обличье, запах жареного мяса приятно щекотал бы ей обоняние и пробуждал вкусовые сосочки. В птичьем же обличье она учуяла в колбасе не меньше девяти разных приправ, толику сушеных яблок и немного лепестков циринника. И любовь. Много-много любви. Запах любви достиг ее обоняния еще прежде, чем человек открыл мешок. «Эту еду приготовили чьи-то любящие руки, – подумала Сян. – Кто-то его очень любит. Повезло парню».

Колбаса шипела и истекала жиром.

– Я бы предложил тебе кусочек, но ты же такое, наверное, не ешь?

Сян чирикнула, надеясь, что он поймет. Во-первых, у нее и в мыслях не было объедать человека, который к тому же заблудился в лесу. А во-вторых, ее птичья утроба не принимала мяса. Насекомые – вот лучшая пища для ласточки. От любой другой ее стошнит.

Человек откусил колбасы и улыбнулся, хотя по щекам у него снова потекли слезы. Взгляд его упал на птичку, и человек покраснел от смущения.

– Извини, дружок. Понимаешь, это готовила моя жена, я ее очень люблю. – У него перехватило горло. – Этина. Ее зовут Этина.

Сян чирикнула, надеясь, что он будет говорить дальше. Она видела: в душе у него столько всего накопилось, что одна искра – и она займется пламенем.

Человек откусил еще колбасы. Солнце опустилось за горизонт, и на темнеющем небосводе проступили звезды. Человек закрыл глаза и глубоко вдохнул. Где-то в груди у него Сян расслышала негромкое рокотание – предтечу чувства утраты. Сян звонко пискнула, чирикнула и ободряюще клюнула его в руку. Человек посмотрел на нее и улыбнулся.

– Что ты, дружок? У меня такое чувство, будто ты охотно выслушаешь мой рассказ, – с этими словами он наклонился и подбросил в костер новый пучок хвороста. – Дров у нас нет, ну да этого хватит, чтобы дождаться, пока не взойдет луна. И тогда мы пойдем дальше. День Жертвы ждать не станет. По крайней мере, до сих пор не ждал. Но это мы еще посмотрим. Если у меня получится, он будет ждать вечно.

«День Жертвы? – подумала Сян. – Это еще что?»

Она снова легонько клюнула его в руку. «Рассказывай, рассказывай», – думала она.

Человек рассмеялся.

– Какая ты злюка! Знаешь, если Этина не сумеет вылечить тебе крыло, мы тебя не бросим. Сделаем тебе уютный домик, будешь в нем жить. Этина… – Он вздохнул. – Она чудесная. Когда она рядом, все вокруг становится таким красивым. Даже я, а уж я-то урод каких поискать. Знаешь, я полюбил ее, еще когда мы были детьми. Но я был застенчив, а она ушла к сестрам. Потом я заработал эти шрамы. И обрел покой в одиночестве.

Он откинулся назад и оперся спиной о ствол дерева. Глубокие шрамы горели в свете огня. Он не был уродлив. Но в нем чувствовался какой-то надлом. Не из-за шрамов. Его сломало что-то другое. Сян сосредоточилась и вгляделась ему в сердце. Там она увидела женщину с извивающимися, словно змеи, волосами. Женщина стояла на стропилах, прижимая к груди младенца.

На лбу у младенца была родинка в форме полумесяца.

У Сян похолодело сердце.

– Ты, наверное, не знаешь, но в здешних лесах живет ведьма.

«Нет», – подумала Сян.

– Она забирает наших детей. Каждый год по ребенку. Мы берем самого младшенького в городе, оставляем в кругу платанов и больше никогда о нем не вспоминаем. А если мы не принесем в жертву ребенка, ведьма убьет нас всех.

«Нет, – думала Сян, – нет, нет, нет!»

Вот откуда там брались дети!

Бедные их матери. Бедные отцы.

Сян любила этих детей – любила пуще всего на свете, – и дарила им новую счастливую жизнь, но… ох! Вот откуда взялась печаль, облаком висевшая над Протекторатом. «Почему же я не замечала этого прежде?»

– Я здесь из-за нее. Из-за моей прекрасной Этины. Она полюбила меня и пожелала стать моей женой. Но наш ребенок – самый младший в Протекторате. И я не могу допустить, чтобы мое дитя – дитя Этины – отдали ведьме. Обычно родители смиряются – а что еще они могут поделать? – но некоторые не выдерживают. Бывают люди с хрупкой душой, вот как моя Этина. Они сходят с ума от горя, и их запирают в Башне.

Он помолчал. Тело его содрогалось. А может быть, это дрожала сама Сян.

– У нас родился мальчик. Такой красивый. А если ведьма заберет его… Этина этого не переживет. А я не переживу, если потеряю ее.

Если бы у Сян была хоть капля магии, она не раздумывая обернулась бы человеком. Обнять бедного парня. Рассказать ему, как он ошибался. Рассказать о бесчисленных детях, которых она уносила на ту сторону леса. О том, как счастливо складывалась их жизнь. Как радовались те, в чью семью они приходили.

О, это облако печали над Протекторатом!

О, тяжкий груз горя!

О, крики матери, обезумевшей от печали! Горе и печаль, и он не сделал ничего, чтобы воспрепятствовать, пусть даже сам не знал как. Сян прочла в его сердце воспоминания о том дне. Прочла, как они укоренились там и закрепились навек, подпитываемые горем и стыдом, которые испытывал человек.

«Откуда же все пошло? – спрашивала себя Сян. – С чего началось?»

Но вместо ответа в чертогах ее памяти зазвучали мягкие шаги, тихие и страшные шаги хищника, который подходит все ближе, ближе, ближе.

«Нет, – подумала Сян. – Не может быть!» Но она была осторожна и держала свою печаль под замком. Она как никто знала, сколько бед может принести печаль, если вырвется и попадет не в те руки.

– В общем, дружок, я никогда никого не убивал. Никогда не обижал живого. Но я люблю Этину. И сына люблю. Я готов на все, чтобы их защитить. Понимаешь, ласточка, я не хочу, чтобы ты боялась меня, когда увидишь, как я совершу то, что должен совершить. Я не злой человек. Я просто люблю жену и сына. И из любви к ним я убью ведьму. Да. Убью или погибну сам.

Глава 38, в которой туман начинает рассеиваться

Этина и Маэ пересекли площадь перед Башней.

Люди вокруг заслоняли глаза ладонями, сбрасывали шали и плащи, наслаждаясь теплом солнца на обнаженной коже, нежились в золотых лучах, сменивших собой привычную зябкую сырость, и неумело щурились, ибо туман вдруг куда-то пропал.

– Смотри, какое небо! – сказала Маэ. – Ты такое когда-нибудь видела?

– Нет, – медленно ответила Этина. – Не видела.

Малыш в пестрой перевязи булькал и похныкивал. Этина обхватила теплое тельце одной рукой и поцеловала сына в лоб. Скоро его надо будет кормить. И переодевать. «Подожди еще немного, детка, – подумала она. – Маме надо сделать одно дело – хотя, по-хорошему, его надо было сделать давным-давно».

Когда Этина была маленькой, мать часто рассказывала ей сказки о ведьме, живущей в лесу. Узнав, что в жертву ведьме некогда был принесен ее собственный старший брат, и обладая пытливым умом, Этина забрасывала мать вопросами. Куда унесли брата? А если его поискать, он найдется? Из чего сделана ведьма? Что она ест? У нее есть семья? А она тетя или дядя? С ней нельзя сразиться, потому что никто не знает, что она такое, – а почему нельзя узнать? Ведьма просто плохая или очень-очень плохая? А сколько раз «очень»?

Непрекращающиеся вопросы сделали свое дело. Ужасное дело. Мать Этины – бледная исхудалая женщина, безропотно несущая свое горе, – стала говорить только о ведьме. Она рассказывала сказки, даже когда ее не просили. Она бормотала их себе под нос, пока готовила, мыла полы или вместе с другими сборщиками пускалась в долгий путь к Топи.

– Ведьма ест детей. Или забирает их себе в рабы. Или высасывает досуха, – говорила мать Этины.

– Ведьма ходит по лесу на тигриных лапах. Давным-давно она съела сердце опечаленного тигра, и сердце это теперь бьется в ее груди.

– Иногда ведьма оборачивается птицей. Залетит ночью в окно, да и выклюет тебе глаза!

– Она стара как мир. У нее есть семимильные башмаки, чтобы бегать от одного края света до другого. Веди себя хорошо, не то она украдет тебя прямо из кровати!

Шло время. Сказки становились все длиннее и путаней, обвивались вокруг матери, как тяжелые цепи. Она не смогла снести их тяжести. И умерла.

По крайней мере, так объяснила это себе Этина.

Ей было шестнадцать лет. В Протекторате ее считали чрезвычайно умной девушкой, ловкой, работящей, смекалистой. После похорон матери в дом пришли Звездные сестры и предложили Этине поступить к ним в послушницы. Этина не колебалась ни мгновения. Отец давно умер; мать умерла; старшие братья (все, за исключением отданного ведьме) переженились и редко появлялись в родительском доме. Здесь ее ждала печальная жизнь. Был один мальчик – он сидел в классе на последней парте и почти всегда молчал, – от которого ее сердце замирало, но он происходил из аристократической семьи. Его родня была из тех, кому принадлежало многое. Он даже ни разу не посмотрел в ее сторону. И когда Звездные сестры пришли со своим предложением, Этина уложила вещи и ушла с ними.

Но вскоре она заметила, что в Башне изучают множество наук – астрономию, ботанику, механику, математику и вулканологию, – но никогда, ни словом не упоминают о ведьме. Как будто ее не существует.

Потом она подметила, что сестра Игнация не стареет.

Потом стала слышать по ночам в коридорах Башни мягкие крадущиеся шаги.

А однажды увидела, как плачет, узнав о смерти дедушки, одна послушница, а сестра Игнация смотрит на девочку голодным взглядом, напружинившись, будто приготовившись к прыжку.

Детство Этины прошло под гнетом материнских историй о ведьме. Все, кого она знала, тоже несли этот гнет. Их спины согнулись под тяжестью сказок о ведьме, а иссохшие от горя сердца стали тяжелыми, как камень. Этина ушла к Звездным сестрам, чтобы узнать правду. Но правды о ведьме она так и не узнала.

Она знала, что в каждой сказке есть доля истины, но есть и ложь. Сказка может лгать, перекручивать правду, сбивать с толку. Ложь – это сила, и кому она выгодна? И взгляд Этины все чаще обращался не к лесу, а к Башне, тень которой накрывала собой Протекторат.

И тогда Этина поняла, что узнала у Звездных сестер все, что нужно, а значит, пора уходить. Уходить, покуда ее душа еще при ней.

Она сохранила свою душу и вот теперь под руку с Маэ возвращалась в Башню.

* * *

У ДВЕРЕЙ их встретил Вин, самый младший из братьев Антейна. Из всех братьев мужа Этина больше всего любила Вина. Она крепко обняла его и одновременно сунула ему в ладонь листок бумаги.

– Ты мне поможешь? – почти беззвучно шепнула она ему в ухо. – Поможешь спасти моих близких?

Вин не ответил. Он закрыл глаза. Голос жены брата обвивался вокруг его сердца, словно шелковая лента. В Башне он видел так мало доброты. А Этина была самым добрым человеком из всех, кого он знал. Он обнял ее еще раз, просто чтобы убедиться, что она настоящая.

– Должно быть, сейчас мои бывшие сестры медитируют, да, Вин? – с улыбкой спросила Этина. Когда она произнесла его имя, Вин задрожал. В Башне его звали просто «мальчик». И в этот миг он решил сделать для Этины все, чего она пожелает. – Отведешь меня к ним? И кстати, я хотела попросить тебя еще кое о чем.

* * *

В ЭТО ВРЕМЯ дня сестры обычно медитировали – час сидели молча, потом пели, а заканчивалось все коротким учебным боем. Этина и Маэ вошли в зал в тот самый миг, когда под каменными сводами поплыли первые ноты песнопений. При виде вошедшей в комнату Этины сестры умолкли. Малыш булькал и агукал. Сестры разинули рты. Наконец одна из них заговорила.

– Ты? – сказала она.

– Ты больше не наша, – сказала другая.

– Ты ушла, а отсюда не уходят, – сказала третья.

– Да, – сказала Этина. – «Знание есть великая сила».

Таков был негласный девиз Звездных сестер. Никто на свете не знал столько, сколько знали они. Никто больше не имел доступа к знанию. Но сестры были покорны. Они ни о чем не подозревали. Этина сжала губы. «Что ж, – подумала она. – Сегодня все изменится».

– Да, я ушла. Это было непросто. Мне жаль. Но прежде, чем я уйду снова, дорогие сестры, я хочу вам кое-что рассказать.

Она наклонилась и поцеловала сына в лоб.

– Я расскажу вам одну историю.

* * *

ВИН ВЖАЛСЯ СПИНОЙ в стену у двери, которая вела в зал для медитаций.

В руке у него была цепь. И висячий замок. Ключ от него он должен будет отдать Этине. При одной мысли об этом сердце его забилось как сумасшедшее. Он никогда не нарушал правил. Но Этина была добра к нему. А в Башне… в Башне было так мало доброты.

Он приложил ухо к двери. Голос Этины звенел как колокол.

– Ведьма живет не в лесу, – говорила она. – Ведьма живет среди нас. Много веков назад она основала орден Звездных сестер. Она выдумала истории о ведьме, которая пожирает младенцев. Но ведьма, которая обитает в сердце ордена, питается печалью и горем жителей Протектората. Горем наших семей. Наших друзей. Мы были вечно печальны, и оттого она набрала силу. Я чувствую, что знала это давно, однако мой разум и сердце были окутаны облаком – тем самым облаком, что висит над каждым домом и двором, над каждой живой душой в Протекторате. Долгие годы облако печали затуманивало мои мысли. Но облака разошлись, и засияло солнце. Теперь я вижу все ясно. И вы тоже увидите, если захотите.

На поясе у Вина висела связка ключей. Все было готово.

– Я не стану больше занимать ваше время. Я ухожу, и те, кто желает, могут пойти со мной. А остальных я хочу просто поблагодарить. Времена, когда я была вам сестрой, навсегда останутся в моей памяти.

Широко шагая, Этина вышла из зала. Следом за ней шли девять сестер. На ходу Этина кивнула Вину. Тот быстро захлопнул дверь, туго обмотал цепью ручки и навесил замок. Ключ он сунул в руку Этине. Она обхватила ладонью его кулак и слегка сжала.

– Где послушницы?

– В скриптории. Они будут переписывать книги до самого ужина. Я их запер, но тихо, они ничего не заметили.

Этина кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Не хотелось бы их напугать. Я поговорю с ними, но позже. Сейчас давайте выпустим пленных. Башня должна быть средоточием знания, а не орудием тирании. Сегодня мы откроем все двери.

– Даже в библиотеку? – с надеждой спросил Вин.

– Особенно в библиотеку. Знание – великая сила, но, если силу копить втайне, она становится ядом. Сегодня знание станет открыто для всех.

С этими словами Этина взяла Вина за руку, и они поспешно побежали по коридорам, отпирая двери одну за другой.

* * *

ЖЕНЩИН, которые лишились своих детей, одолевали видения. Много ночей подряд, с того самого дня, когда Старшая сестра тайно ушла в лес (хотя никто об этом не знал). Женщины чувствовали, что туман расступается. В сознании у них рождались странные картины. Невозможные картины.

Вот дитя на руках у старухи.

Вот дитя, и животик его полон звезд.

Вот дитя на руках у женщины, но не у меня. Эта женщина зовет себя мамой.

– Это всего лишь сон, – снова и снова, снова и снова говорили себе матери. Жители Протектората привыкли к снам. Туман делал их сонливыми. Печали одолевали их во сне и оставались с ними наяву. Они привыкли.

Но туман таял, и сны переставали быть обычными снами. В снах приходили видения.

Вот дитя в окружении новых братишек и сестренок. Они любят его. Очень-очень сильно. И дитя светится от их любви.

Вот дитя – это девочка – делает свои первые шаги. Поглядите, как она радуется! Поглядите, как светится ее лицо!

Вот дитя карабкается на дерево.

Вот дитя прыгает со скалы в глубокое озеро, а следом с веселыми криками сыплются его друзья.

Вот дитя учится читать.

Вот дитя строит дом.

Вот дитя берет за руку возлюбленного и говорит – я тоже тебя люблю.

Видения были яркими, как наяву. Чистыми и ясными. Женщинам казалось, что теплый запах детской макушки вот-вот достигнет их обоняния, вот-вот пальцы их коснутся сбитых коленок, а слух поймает далекие голоса. Они плакали, называя имена своих детей, ощущая утрату с такой остротой, словно она случилась только вчера, и не было этих лет и десятилетий.

Но облака таяли, небо очищалось, и в душах матерей рождались новые чувства. Чувства, которых они никогда прежде не знали.

Вот дитя, моя дочь, нянчит собственного любимого ребенка. Моего внука. И знает, что никто и никогда не вырвет этого ребенка у нее из рук.

Надежда. Это была надежда.

Вот дитя в кругу друзей. Мой мальчик смеется. Он так любит жизнь.

Радость. Это была радость.

Вот дитя берет за руку мужа, а другую протягивает своему ребенку, и все вместе они смотрят на звезды. Она не знает, что я ее мать. Она никогда меня не знала.

Матери оставляли свои дела. Они выбегали на улицу. Падали на колени и обращали лицо к небу. Это всего лишь видения, говорили они себе. Пустые сны. Выдумки.

Но…

Они видели все словно наяву.

Когда-то давным-давно жители Протектората покорились старейшинам, покорились Совету и стали отдавать своих детей ведьме. Так было нужно, чтобы спасти Протекторат. Люди знали, что их дети умрут. И дети умирали.

Но что, если дети оставались жить?

И чем чаще звучал этот вопрос, тем чаще люди начинали задумываться. И чем чаще они задумывались, тем сильнее крепла в них надежда. И чем сильнее была надежда, тем быстрее расходились облака печали, поднимались и таяли в жарком пламени солнца на синем небе.

* * *

– НЕ ХОЧУ показаться грубым, уважаемый Герланд, – проскрипел старейшина Распин, дряхлый, древний старик. Герланд удивился уже тому, что этот живой скелет еще держится на ногах. – Но давай посмотрим правде в глаза. Это ты во всем виноват.

Сначала у Башни собрались несколько человек с эмблемами на груди, однако эта кучка людей очень быстро переросла в толпу. Люди размахивали плакатами, пели, говорили речи и вообще вели себя чрезвычайно активно. Увидев это, старейшины ретировались в дом своего гла-вы и заперлись там.

Глава Совета старейшин восседал в своем любимом кресле. Взгляд его был суров.

– Я? – Голос его был негромок. Служанки, повара, поварята и даже особый повар, готовивший сладкое, разбежались, обеда не предвиделось, а желудок Герланда требовал пищи. – Я виноват? – Он позволил этим словам повиснуть в воздухе. – Да неужели? Почему же ты так считаешь?

Распин закашлялся, и кашлял так долго, словно вот-вот должен был расстаться с земной жизнью. Вместо него осмелился заговорить старейшина Гвинно.

– Возмутительница спокойствия – твоя родственница. И она там, вместе со всеми. Возмущает спокойствие.

– Спокойствием там и до ее появления не пахло, – отрезал Герланд. – Я лично ее навестил – ее и этого ее младенца. Когда ребенка оставят в лесу, она погорюет, а потом придет в себя, и все станет как прежде.

– Ты на улицу выглядывал? – спросил старейшина Лейбшиг. – Там это отвратительное… солнце. От него глаза болят. Вот народец и бунтует.

– А эмблемы эти? Кто их понаделал? – проворчал старейшина Урик. – Уж точно не мои работники, уж я-то знаю. Они бы не посмели. И вообще, я заранее спрятал чернила. Должен же хоть кто-то о чем-то подумать заранее.

– Где сестра Игнация? – с надрывом спросила старейшина Доррит. – Исчезнуть в такой час! Почему сестры не подавили бунт в зародыше?

– Все дело в мальчишке. От него одни неприятности. С того самого дня, с первого Дня Жертвы. Надо было его прямо тогда устранить, – встрял старейшина Распин.

– Ну уж извините! – возразил глава Совета.

– Мы все понимали, что рано или поздно этот мальчишка устроит нам крупные неприятности. И вот, пожалуйста. Вот вам неприятности.

– Да вы только послушайте себя! – взорвался глава Совета старейшин. – Вы не старейшины, вы бабы! А ноете почище младенцев! Успокойтесь! Ничего страшного не случилось. Пошумят и разойдутся. Старшая сестра отлучилась, но скоро вернется. Мой племянник, конечно, оказался занозой в боку у нас у всех, но и это ненадолго. Безопасный путь через лес только один, и это Дорога. Мой племянник пошел другим, опасным маршрутом. И он умрет.

Старейшина умолк, закрыл глаза и постарался загнать печаль поглубже. Спрятать так, чтобы никто не мог ее увидеть. Открыл глаза и уставился на старейшин стальным взглядом, исполненным решимости.

– А когда это случится, тогда, дорогие мои братья, порядок вернется и жизнь станет прежней. Потому что порядок незыблем, как земля у нас под ногами.

И тут земля у них под ногами затряслась. Распахнув южное окно, старейшины высунулись наружу. Над самой высокой горой курился дым. Это проснулся вулкан.

Глава 39, в которой Глерк рассказывает Фириану правду

– Идем, – сказала Луна. Ночное светило еще не взошло, но Луна чувствовала, что уже очень скоро оно встанет над деревьями. Ничего особенного – она всегда странным образом ощущала себя сродни луне, но никогда еще это чувство не было таким сильным, как сейчас. Нынешней ночью наступит полнолуние. Будет светло.

– Кар-р, – сказал ворон. – Я так устал! – и добавил: – Кар-р. И вообще сейчас ночь. Вороны по ночам спят.

– Лезь сюда, – сказала Луна, открывая капюшон плаща. – Ну, давай. А я не устала.

Она не лгала. Ее кости словно превратились в свет. Ей казалось, что она навеки лишилась возможности устать. Ворон сел ей на плечо и перебрался в капюшон.

Когда Луна была маленькой, бабушка рассказывала ей про магниты и компасы и показывала, как ведет себя магнитное поле – магнит притягивает предметы тем сильнее, чем ближе к нему они оказываются. Луна узнала, что одни вещества магнит притягивает, а к другим остается равнодушен. Узнала она и то, что мир сам – один большой магнит и что компас с тонкой иголкой в лужице воды поворачивается, повинуясь зову магнитного полюса. Луна знала это и понимала, но сейчас ей казалось, что на свете есть еще одно магнитное поле и еще один компас, о которых бабушка ей никогда не рассказывала.

Сердце Луны и сердце ее бабушки были связаны невидимыми узами. Быть может, любовь – тоже компас?

Разум Луны влекло к разуму ее бабушки. Знание – тоже компас?

И словно мало того… Гудящее напряжение в костях. Щелкающий механизм внутри головы. Чувство, словно внутри у нее спрятаны невидимые шестеренки, которые крутятся, дюйм за дюймом подталкивая ее к… к чему-то неизвестному.

Так было всю жизнь, а она даже не понимала, что ее так притягивает.

Магия, подсказали кости.

* * *

– ГЛЕРК, – сказал Фириан. – Ой, Глерк-Глерк-Глерк! Я не помещаюсь у тебя на спине. Ты что, уменьшаешься?

– Нет, друг мой, – ответил Глерк. – Совсем наоборот. Это ты растешь.

И это была правда. Фириан и в самом деле начал расти. Поначалу Глерк не поверил своим глазам, но с каждым шагом Фириан становился чуть больше. Он рос неравномерно. То раздулся, как арбуз, нос, венчавший собой остренькую мордочку. Один глаз сделался вдвое больше другого. Увеличились в размере крылья. Вытянулись лапы. Потом одна лапа подросла еще немного. Спина, голова, крылья, хвост – все подрастало и замирало, подрастало и замирало.

– Как расту? Я что, буду совсем-совсем громадный? – ужаснулся Фириан. – Я и так Большущий-Пребольшущий Дракон, куда мне больше? Так не бывает!

Глерк помолчал и наконец решился.

– Ты же знаешь тетушку Сян. Она всегда видела в тебе потенциал, даже если ты до него пока не дотягивал. Понимаешь, о чем я?

– Нет, – ответил Фириан.

Глерк вздохнул. Разговор обещал быть непростым.

– Понимаешь, «большущий» – это не всегда про размер.

– Как это? – Фириан задумался, а тем временем его левое ухо принялось расти и увеличиваться в размерах. – Сян мне не говорила.

– Ну, ты же знаешь Сян, – начал Глерк, уже увереннее. – Она очень деликатная. – Глерк помолчал. – Понимаешь, размер – это спектр. Как радуга – спектр цветов. Если взять шкалу большущести, ты будешь, как бы это сказать, на нижнем конце. А это, гм… – Он опять замолчал, пожевывая губу. – Понимаешь, иногда правда искривляется. Как свет.

Глерк совсем запутался.

– Правда?

– У тебя всегда было большое сердце, – сказал Глерк. – Было и будет.

– Глерк, – мрачно сказал Фириан. Губы у него выросли и стали размером с древесные ветви. Один зуб оказался больше остальных. А одна из передних лап пустилась в рост прямо на глазах у Глерка. – Я как-то не так выгляжу, да? Ну скажи честно.

Дракончик был искреннейшим из существ. Конечно, с ним приходилось нелегко. Конечно, он не склонен был задумываться о своем поведении. И все же искренности у него было не отнять. Что ж, искренность так искренность, решил Глерк.

– Послушай, Фириан. Честно говоря, я не до конца понимаю, что с тобой происходит. И кстати, Сян – тоже. Но это не страшно. Ты начал расти. Я думаю, что вскоре ты станешь Большущим-Пребольшущим Драконом, совсем как твоя матушка. Она погибла пятьсот лет назад, Фириан. Обычно драконы взрослеют гораздо быстрее. По крайней мере, я не припомню ни одного, у которого детство так затянулось бы, как у тебя. Но как вышло, так вышло. Может быть, это Сян так устроила. А может быть, ты рос медленно потому, что жил слишком близко от места, где погибла твоя мать. Может быть, ты просто не в силах был расти. Так или иначе, сейчас ты растешь. Я думал, что ты останешься маленьким навсегда. Но я ошибался.

– Но… – Фириан взлетел в воздух, замахал растущими крыльями, его швырнуло вперед и наземь. – Но ты же великан, Глерк.

Глерк покачал головой:

– Нет, друг мой. Я не великан. Я большой и старый, но – не великан.

Пальцы на лапах Фириана разом выросли вдвое.

– А Сян? А Луна?

– И они тоже не великанши. Они люди, самого обычного размера. А ты просто очень маленький, и потому они носили тебя в кармане. Раньше.

– А сейчас я вырос.

– Да, друг мой. Ты вырос.

– Но как же это, Глерк? – на глаза у Фириана навернулись слезы. Падая на землю, они превращались в исходящие паром лужицы кипятка.

– Не знаю, дорогой мой. Я знаю точно одно: я здесь, с тобой. То, чего мы не знаем, скоро откроется нам и дополнит картину мира, и это хорошо. Я знаю, что ты мой друг и что я буду рядом, какие бы невзгоды и испытания нас ни поджидали. Как бы… – Тут задняя часть тела Фириана выросла вдвое, и задние ноги дракончика подломились, не вынеся веса. – Кхм-м… как бы тяжело это ни было, – закончил Глерк.

– Спасибо, Глерк, – шмыгнул носом Фириан.

Глерк поднял все четыре руки, изо всех сил задрал огромную голову, распрямился, встал на ноги, а затем поднялся еще выше, упираясь в землю толстым хвостом. Глаза у него расширились.

– Смотри! – сказал он, указывая на склон горы.

– Что там? – спросил Фириан. Он ничего не видел.

– Видишь, там человек идет по камням? Ах да, ты не видишь. Это Луна. Ее магия начинает пробуждаться. Мне казалось, что она и прежде прорывалась понемногу, но Сян утверждала, что я выдумываю. Бедная Сян. Она так старалась продлить детство Луны! Но теперь ему конец. Девочка растет. Очень скоро она перестанет быть ребенком.

Фириан повернулся к Глерку, разинув рот.

– А кем она тогда будет? Драконом? – спросил он со смесью недоверия и надежды.

– Что? – переспросил Глерк. – Нет, конечно нет! Она станет взрослой. Ведьмой. Взрослой ведьмой. Смотри! Вон она идет. Я вижу ее магию. Жаль, что твои глаза к этому не приспособлены, Фириан. Ее магия такого красивого цвета, голубого с серебряными нитями.

Фириан хотел что-то сказать, но перевел взгляд на землю и зачем-то прижал к ней передние лапы.

– Глерк! – позвал он и приложил к земле ухо.

Глерк не обратил на него внимания.

– Смотри! – сказал Глерк, указывая на следующую гору. – Там Сян! Точнее, ее магия. Ого! Сян ранена. Я это вижу. Сейчас она под заклинанием, в ином облике. Ах, Сян! Зачем ты только перевоплотилась – в твоем-то состоянии! Вдруг ты не сумеешь вернуться в человеческий облик?

– Глерк, – снова позвал Фириан. Его чешуйчатая кожа становилась бледнее с каждой секундой.

– Не мешай, Фириан. Надо помочь Сян. Смотри, Луна идет в точности туда, где сейчас Сян. Если мы поторопимся…

– ГЛЕРК! – крикнул Фириан. – Да послушай же! Гора!

– Говори полными предложениями, – нетерпеливо велел Глерк. – Если мы не поторопимся…

– ГЛЕРК, ГОРА ГОРИТ! – зарычал Фириан.

Глерк закатил глаза.

– Не говори ерунды! Ну… горит, но не сильнее обычного. Это просто лужи с горячей грязью…

– Нет, Глерк, – возразил Фириан, вставая. – Под землей горит огонь. Прямо у нас под ногами. Гора горит. Как раньше. Когда было извержение. Мы с мамой… – Голос его прервался от внезапно нахлынувшей печали. – Мы первыми это почуяли. И тогда она полетела к волшебникам, чтобы предупредить их. Глерк! – Мордочка Фириана была искажена тревогой. – Надо предупредить Сян!

Болотный кошмар кивнул. Сердце у него ушло в самый хвост.

– И поскорее, – согласился он. – Идем, Фириан. Нам нельзя терять ни минуты.

* * *

В птичью головку Сян закрадывались сомнения.

«Это я во всем виновата», – переживала она.

«Нет, – отвечала она сама себе. – Ты защищала! Ты любила! Ты спасала детей от голодной смерти. Ты находила им любящую семью».

«Я должна была раньше догадаться, – сокрушалась она. – Надо было все разузнать самой. Надо было что-то делать».

Ей было очень жаль этого человека. Он так любил свою жену. Так любил свое дитя. Он готов был пожертвовать собой, лишь бы только они были живы и счастливы. Сян хотелось обнять его и утешить. Хотелось обернуться человеком и все ему объяснить. Вот только в человеческом облике он убил бы ее, не дожидаясь объяснений.

– Немного осталось, дружок, – прошептал человек. – Скоро встанет луна, и мы пойдем дальше. Я убью ведьму, и мы вернемся домой. Я познакомлю тебя с моей прекрасной Этиной и с нашим сыном. Ты будешь жить с нами долго и счастливо.

«Вот это вряд ли», – подумала Сян.

Когда взойдет луна, ласточка сможет вобрать ее магию. Хотя бы капельку. Это все равно, что носить воду в решете, но – пускай. Лучше так, чем никак. Что-нибудь да останется. Может быть, Сян даже удастся хотя бы ненадолго погрузить своего бедного спутника в сон. А потом зачаровать его одежду и башмаки, чтобы они отнесли хозяина домой, и тот проснулся в окружении любимых лиц.

Только бы луна взошла поскорее.

– Слышишь? – спросил вдруг человек, вскакивая на ноги. Сян огляделась. Она ничего не слышала.

Но человек был прав.

К ним что-то приближалось.

Или кто-то.

– Неужели это ведьма собственной персоной? – сказал человек. – Неужели мне так повезло?

«Да уж, – подумала Сян чуть более насмешливо, чем следовало, и слегка клюнула человека через рубашку. – Как раз к тебе ведьма и явилась, везунчик». И ласточка насмешливо закатила блестящие бусинки глаз.

– Смотри! – сказал человек, указывая на гребень горы. Сян присмотрелась. Он был прав. На гребне кто-то был. Двое. Второго пришельца Сян разглядеть не могла, поскольку не встречалась с ним прежде, но первую из двух фигур она узнала.

Голубое сияние.

Переливы серебра.

Магия Луны. Ее магия! Магия, которая подступает все ближе и ближе…

– Это ведьма! – сказал человек. – Я знаю!

С этими словами он скользнул за густо растущие кусты подлеска, которые перепутались ветвями, и притаился. Его била дрожь. Он перекладывал нож из руки в руку.

– Не бойся, дружок, – сказал он. – Я все сделаю быстро. Ведьма сейчас придет. Она меня не увидит.

Он сглотнул.

– И тогда я перережу ей горло.

Глава 40, в которой башмаки становятся поводом для взаимного непонимания

Снимай башмаки, милочка, – сказала сестра Игнация. Голос ее сочился медом, и вся она была нежна, как неслышный шаг, как мягкая лапа, в которой прячется острый коготь.

Безумица постучала себя по лбу. До восхода луны оставалось совсем немного. Под ногами гудела земля. Прямо перед безумицей высился огромный камень. «Не забывай», – гласила надпись на одном боку камня. «Смотри же», – было написано на другом.

Безумица скучала по птицам. Они куда-то улетели и не вернулись. Или они были лишь плодом ее воображения? Безумица не знала.

В тот миг она знала точно лишь одно: башмаки ей достались отличные. Она накормила коз и кур, надоила молока, собрала яйца и поблагодарила животных. Но за всеми этими трудами она не могла отделаться от ощущения, что ее подпитывают башмаки. Она не понимала, как такое может быть. Исходившая от башмаков сила вливалась в ее тело, питала мышцы и кости. Женщине казалось, что она стала легче бумажной птицы, что она может пробежать тысячу миль и даже не запыхаться.

Сестра Игнация сделала еще шаг вперед. На ее сжатых губах играла тонкая улыбка. Безумица слышала, как рокочет под землей тигриное рычание. Спина у нее взмокла. Она поспешно отступила назад и уперлась спиной в камень. Опершись на него, она почувствовала себя увереннее. Башмаки у нее на ногах завибрировали.

Это место было пронизано магией, усеяно клочками и осколками заклинаний. Безумица это чувствовала. И знала, что сестра чувствует тоже. Чуткие ловкие пальцы обеих женщин сновали туда-сюда, собирая блестящие крохи, складывая их про запас. Чем больше собирала безумица, тем яснее становился путь, который приведет ее к дочери.

– Бедная потерянная душа, – сказала Старшая сестра. – Как далеко ты ушла! Как, должно быть, испугалась! Хорошо, что тебя нашла я, а не дикие животные или бродячие разбойники. В лесу опасно. Во всем мире нет места опаснее.

Горы застонали. Из дальних кратеров вырвалось облако дыма. Старшая сестра побледнела.

– Надо отсюда уходить, – сказала сестра Игнация. У безумицы задрожали колени. – Смотри! – Сестра показала на кратер. – Я такое уже видела. Много лет назад. Сначала дым, потом начинает дрожать земля, взрыв, другой, и гора разверзает пасть. Это верная смерть. Но если ты отдашь мне башмаки, – она облизала губы, – я вызову заключенную в них силу и перенесу нас обеих домой, в Башню. В уютную Башню, где ты будешь в безопасности.

Сестра Игнация улыбнулась еще раз. Даже улыбка ее была ужасной.

– Ты лжешь, тигриное сердце, – прошептала безумица, и от этого обращения сестра Игнация вздрогнула. – Ты вовсе не собираешься меня спасать.

Рука безумицы лежала на камне. Камень помогал ей видеть невидимое. А может, дело было в башмаках. Она видела стоящих толпой магов, мужчин и женщин, очень старых, – которых предала Старшая сестра. Только тогда она еще не была Старшей сестрой. И Протектората еще не было. Когда началось извержение, Старшая сестра должна была унести магов на себе, но рассудила иначе. И бросила их умирать в дыму.

– Откуда ты знаешь это прозвище? – прошептала сестра Игнация.

– Оно всем известно, – ответила безумица. – О нем говорится в сказке. О ведьме с тигриным сердцем. Ее рассказывают вполголоса в каждом доме Протектората. Но рассказчики ошибаются. У тебя не тигриное сердце. У тебя вообще нет сердца.

– Нет такой сказки! – отрезала сестра Игнация и мягким шагом двинулась вперед. Сгорбила плечи. Заворчала. – Это я сочинила все сказки в Протекторате! Я! Все они пошли от меня! И этой сказки я не рассказывала.

– И что же? Сестры говорят: «Вот шаги тигра». Я сама это слышала. Они поговаривают о тебе много интересного.

Старшая сестра побледнела.

– Не может быть, – прошептала она.

– Не может быть, чтобы брошенный в лесу ребенок выжил, – сказала безумица. – Но моя дочь выжила. Она была здесь. Совсем недавно. Невозможное возможно. – Она огляделась. – А мне здесь нравится, – заметила она.

– Отдай башмаки.

– Кстати, о невозможном. Бумажные птицы не умеют летать и не могут нести человека. И все же они принесли меня сюда. Я не знаю, где они, но они меня найдут. Я не могу знать, куда пошла моя дочь, но я ясно вижу место, где она находится. Прямо сейчас. И я отлично знаю, как туда добраться. И знание это не от головы, а от ног. Мне подсказали башмаки. Они такие умные.

– ОТДАЙ МОИ БАШМАКИ! – взревела Старшая сестра. Она воздела над головой исступленно сжатые кулаки, а когда выбросила их вперед и разжала пальцы, в руках у нее очутились четыре острых ножа. Без малейшего промедления она замахнулась и отправила ножи в полет, прямиком в сердце безумицы. И они попали бы в цель, если бы только безумица не повернулась на каблуке и не сделала три танцующих шага в сторону.

– Это мои башмаки! – закричала сестра Игнация. – Ты даже не знаешь, как ими пользоваться.

Безумица улыбнулась.

– Почему же? – сказала она. – Знаю.

И прямо на глазах у оторопевшей сестры Игнации она несколько раз на пробу шагнула, оставаясь на месте, и исчезла, оставив лишь вспышку. Сестра Игнация осталась одна.

Задымил второй кратер. Земля содрогнулась так сильно, что сестра Игнация упала на четвереньки. Каменистая земля у нее под руками была горячей. Вулкан мог проснуться в любой миг. Огонь рвался наружу.

Она встала. Расправила платье.

– Ну что ж, – сказала она. – Хотите играть – сами виноваты. Я тоже сыграю.

И она побежала по охваченному дрожью лесу, в котором за несколько минут до того исчезла безумица.

Глава 41, в которой пересекаются пути

Луна карабкалась по крутому склону. До хребта оставалось совсем немного. Над горизонтом вставал светлый горб луны. Внутри у Луны что-то гудело, будто туго сжатая пружина, которая вот-вот высвободится. Что-то вздымалось и опадало у нее внутри, волной ударяя то в ноги, то в руки. Она споткнулась и больно ударилась ладонями о каменистую землю. Мелкие камни под ее руками задергались, покатились, поползли прочь, словно насекомые. Нет – они и впрямь стали насекомыми, усатыми, мохноногими, с блестящими крыльями. Стали водой. Стали льдом. Над горизонтом поднималась луна.

Когда Луна была еще маленькой и вечно ходила со сбитыми коленками и спутанными волосами, бабушка рассказывала ей про гусеницу: как она проживает свою недолгую жизнь, растет, толстеет, никого не обижает и наконец превращается в куколку. А внутри куколки гусеница начинает меняться. Ее тело становится другим. Каждая клеточка тает, рассыпается, преображается и собирается заново в нечто совершенно иное.

– А гусенице от этого не больно? – спросила как-то раз Луна.

– Для гусеницы это как магия, – очень медленно ответила бабушка, сощурив глаза.

Тогда в памяти у Луны случился провал. Но сейчас, сейчас она вспомнила, каково это было – как слово «магия» птицей упорхнуло прочь. Она как наяву увидела его полет, каждый звук, каждую букву, которая влетает в одно ухо, вылетает из другого и пропадает вдалеке. Но теперь слово вернулось. Бабушка пыталась объяснить ей, что такое магия. Может быть, пыталась не раз. Но потом она просто привыкла к тому, что Луна не может этого понять. И вот теперь Луна тонула в буре воспоминаний, наперебой вихрившихся у нее в мозгу.

Гусеница становится куколкой, говорила бабушка. А потом она меняется. Меняется кожа, меняются глаза, меняется рот. Исчезают ноги. Все, что в ней было своего – даже сознание себя, – превращается в неопределенное месиво.

– А что такое месиво? – спросила, широко раскрыв глаза, маленькая Луна.

– Ну, – ответила бабушка, – не совсем в месиво. В вещество. В вещество, из которого сделаны звезды. В вещество света. В вещество, каким была планета прежде, чем стать планетой. В то, чем является ребенок, покуда не появится на свет. В вещество семени, из которого потом вырастет платан. Все, что ты видишь вокруг, превращается или развоплощается, умирает или живет. Все в этом мире непрерывно изменяется.

Луна бежала по хребту горы и менялась. Она ощущала эти перемены. Перерождались кости и кожа, глаза и душа. Все механизмы ее тела – каждая шестеренка, каждая пружина, каждый хорошо подогнанный рычаг – менялись, собирались заново и со щелчком становились на свои места. На новые места. И Луна становилась другой.

На хребте был человек. Луна не видела его, но костями чувствовала его присутствие. Еще она знала, что где-то рядом находится бабушка. То есть ей казалось, что это бабушка. Ощущение бабушки поднималось у нее в душе, но стоило попытаться почуять, где бабушка сейчас, как ощущение таяло и ускользало.

– Это ведьма, – сказал человек. У Луны сжалось сердце. Она побежала еще быстрее, хотя путь был крут и долог. С каждым шагом бег ее становился все быстрее.

«Бабушка!» – кричало сердце.

«Уходи!» – Она уловила это не слухом. Приказ звенел в ее костях.

«Иди назад!»

«Что ты творишь, глупая?»

Это все воображение. Ну конечно, просто воображение. И все же… Почему ей казалось, что голос исходит из того самого отпечатка, что оставила бабушка в ее душе? И почему он звучал в точности как голос самой Сян?

– Не бойся, дружок, – сказал мужчина. – Я все сделаю быстро. Ведьма сейчас придет. Она меня не увидит. И тогда я перережу ей горло.

– БАБУШКА! – закричала Луна. – БЕРЕГИСЬ!

И услышала один-единственный звук. Ночь разрезал крик ласточки.

* * *

– ПОЛАГАЮ, нам следует прибавить шаг, мой друг, – сказал Глерк, взял Фириана за крыло и потащил вперед.

– Меня тошнит, – с этими словами Фириан упал на колени. Если бы он упал так еще утром, то наверняка порезался бы. Но теперь его колени – а также задние лапы целиком, и спина, и даже передние лапы, – были покрыты толстой прочной кожей, на которой уже начали проступать крупные яркие чешуи.

– У нас нет времени болеть, – сказал Глерк и оглянулся. Фириан успел изрядно подрасти, и останавливаться не собирался. Но мордочка у него действительно была какая-то зеленая. Впрочем, может быть, так и должно быть? Но как узнать?

Глерк подумал, что невозможно было хуже выбрать время, чтобы подрасти. Он был несправедлив.

– Прости, – сказал Фириан, сунулся в ближайший куст, и его обильно вырвало. – Ой, я там что-то, кажется, поджег.

Глерк покачал головой.

– Затопчи, если сможешь. А впрочем, когда у тебя под боком вулкан, одним пожаром больше, одним меньше – какая разница.

Фириан покачал головой и встопорщил крылья. Он попытался взмахнуть ими, но был еще слаб, и крылья не шелохнулись. Дракон чихнул, и на морде его проступило удивление.

– Я не могу взлететь.

– Полагаю, это временно, – заметил Глерк.

– Откуда ты знаешь? – спросил Фириан, изо всех сил стараясь говорить твердо, но все равно срываясь на хныканье.

Глерк посмотрел на приятеля. Тот рос уже медленнее, но все равно рос. Правда, теперь все части его тела увеличивались более-менее одновременно.

– Не знаю. Я просто надеюсь на лучшее. – И Глерк улыбнулся огромной зубастой пастью. – А ты, дорогой мой Фириан, из числа лучших, кого я знаю. Идем. Надо добраться до хребта. Скорее!

Они бегом миновали подлесок и полезли в гору.

* * *

НИКОГДА в жизни безумице еще не было так хорошо. Солнце село. Луна еще только вставала над горизонтом. А женщина мчалась по лесу. Земля не внушала ей доверия – слишком много там было коварных ям, ловушек с кипящей грязью и бьющих паром провалов, угодив в которые можно было свариться заживо. Поэтому женщина выбрала иной путь и ловко, словно белка, перескакивала с ветки на ветку.

Старшая сестра шла по ее следам. Женщина чувствовала, как сжимаются и разжимаются мышцы преследовательницы. Видела внутренним взором, как мир вокруг Старшей сестры сливается в яркое пятно.

На толстой ветви дерева, названия которого она не знала, женщина на миг остановилась. Кора дерева была изборождена глубокими морщинами – наверное, в дождь по ним текут целые реки. Женщина вгляделась в сгущающуюся тьму и позволила своему взгляду растечься, вобрать в себя горы, ущелья, хребты и заглянуть за самый край света.

Вот! Голубой сполох и переливы серебра.

Вот! Зелень цвета лишайника.

Вот! Молодой мужчина, которому она когда-то причинила боль.

Вот! Какое-то чудище и при нем маленький зверек.

Гора застонала. Каждый новый ее стон становился все громче, все протяжнее. Пять веков назад гора пожрала силу, и теперь эта сила рвалась наружу.

– Мне нужны мои птицы, – сказала безумица, подняв лицо к небу. Сделав шаг, она оказалась на другом дереве. Еще шаг. Еще.

– МНЕ НУЖНЫ МОИ ПТИЦЫ! – выкрикнула она снова, перескакивая с ветки на ветку так легко, будто под ногами у нее расстилался поросший мягкой травой луг. Вот только ни один бегун не угнался бы за ней даже по лугу.

Она чувствовала, как магия башмаков наполняет ее кости. От света встающей луны это чувство становилось только сильнее.

– Я хочу найти дочь, – шепотом сказала она и побежала еще быстрее, не спуская глаз с голубого сполоха.

А за спиной у нее сгущался еще один звук – шорох тысяч бумажных крыльев.

* * *

ВОРОН выбрался из капюшона, уцепился лапами за плечи Луны, раскрыл блестящие черные крылья и взлетел.

– Кар-р, – крикнул ворон. – Луна! – разнесся его крик.

И снова:

– Кар-р! Луна!

– Кар-р, кар-р, кар-р!

– Луна, Луна, Луна!

Подъем стал круче. Девочке приходилось цепляться за тщедушные деревца и свисающие сверху ветви. Если бы не это, она давно покатилась бы вниз. Лицо ее покраснело, она хватала ртом воздух.

– Кар-р, – сказал ворон. – Я поднимусь посмотрю, что вокруг.

Он понесся вперед, пронзая тени, к голой скале на самой вершине утеса, где возвышались, словно стражи горы, исполинские валуны.

Он увидел человека. Человек держал в руках ласточку. Ласточка билась, кричала и клевала человека.

– Тише, дружок! – успокаивающе сказал человек, завернул ласточку в какую-то тряпку и спрятал под плащ.

Затем человек крадучись подобрался к валуну, стоящему на краю утеса, и спрятался за ним.

– Что ж, – сказал он ласточке, которая все билась, пытаясь вырваться на волю, – значит, она приняла образ девочки. Но ведь даже тигр может надеть шкуру ягненка, но тигром от этого быть не перестанет.

И человек достал нож.

– Кар-р! – завопил ворон. – Луна!

– Кар-р!

– Беги!

Глава 42, В которой мир становится голубым с серебром и серебристым с голубым

Луна слышала крик ворона, но замедлить бег уже не могла. Лунный свет вливал в нее новые силы. «Голубое с серебром, серебристый с голубым», – отчего-то крутилось у нее в голове. Лунный свет был таким вкусным. Она собирала его руками и пила, пила, не в силах оторваться.

И с каждым глотком все яснее видела происходящее на вершине горы.

Зеленоватое сияние цвета лишайника.

Это была бабушка.

Перья.

Они тоже имели какое-то отношение к бабушке.

Человек со шрамами на лице. Луна откуда-то его знала, но откуда – не могла вспомнить.

У него были добрые глаза и добрая душа. В сердце он нес любовь. А в руке – нож.

* * *

«ГОЛУБОЙ, – думала безумица, оставляя позади дерево за деревом. С ветки на ветку, с ветки на ветку. – Голубой, голубой, голубой, голубой». С каждым новым шагом магия башмаков пронизывала ее тело, словно молния.

– И серебро, – вслух запела безумица. – Голубое с серебром, серебристый с голубым.

С каждым шагом она становилась все ближе к девочке. Луна уже поднялась над горизонтом. Мир был залит ее светом. Лунный свет достигал каждой косточки и пронизывал тело безумицы от макушки до башмаков и обратно.

Шаг, шаг, шаг; прыжок, прыжок, прыжок; голубой, голубой, голубой. Сполох серебра. Опасное дитя. Пара заботливых рук. Чудище с огромной пастью и добрыми глазами. Крошечный дракончик. Ребенок пьет лунный свет.

Луна. Луна, Луна, Луна, Луна.

Ее дитя.

На вершине утеса возвышалась плоская голая скала. Женщина бежала к ней. Скалу стерегли валуны. За одним из них стоял человек. Сквозь его куртку в одном месте проступало зеленоватое сияние цвета лишайника. Должно быть, какая-нибудь магия, подумала безумица. В руках у человека был нож. А почти уже у вершины утеса, совсем рядом с человеком, полыхало голубое сияние.

Девочка.

Ее дочь.

Луна.

Она жива.

Человек занес нож. Его взгляд был прикован к девочке.

– Ведьма! – закричал он.

– Я не ведьма, – ответила та. – Я девочка. Меня зовут Луна.

– Неправда! – сказал человек. – Ты ведьма. Тебе тысяча лет. Ты убивала наших детей. – Он содрогнулся и сделал глубокий вдох. – И я убью тебя.

Человек прыгнул.

Девочка прыгнула.

Безумица прыгнула.

И мир наполнился шелестом птичьих крыльев.

Глава 43, в которой ведьма впервые творит настоящее заклинание

Вихрь ног и крыльев, локтей и когтей, клювов и бумаги. Бумажные птицы закружились вокруг людей по спирали, сжимая, сжимая, сжимая кольцо.

– Мои глаза! – закричал человек.

– Моя щека! – завизжала Луна.

– Мои башмаки! – застонала женщина. Луна не знала эту женщину.

– Кар-р! – завопил ворон. – Моя девочка! Прочь от моей девочки!

– Птицы! – ахнула Луна.

Она откатилась в сторону и встала на ноги. Бескрайняя стая бумажных птиц взмыла вверх, а потом опустилась на землю огромным кругом. Птицы не нападали – пока не нападали. Но выставленные клювы и угрожающе распахнутые крылья не оставляли сомнений: они готовы к атаке.

Человек закрыл лицо руками.

– Прогоните их, – жалобно попросил он. Он сжался в комок и трясся от ужаса, не отрывая рук от лица. Нож остался лежать на земле. Луна подтолкнула нож ногой, и он исчез за краем утеса.

– Пожалуйста, – прошептал человек. – Я знаю этих птиц. Они страшные. Они изрезали мне лицо.

Луна опустилась на колени рядом с ним.

– Я не дам им тебя обидеть, – прошептала она. – Честное слово. Когда я заблудилась в лесу, они меня нашли и ничего плохого мне не сделали. Они не станут тебя обижать. А если и захотят, я им не позволю. Понимаешь?

Вжавшись лицом в колени, человек кивнул.

Бумажные птицы повернули головы. Они смотрели не на Луну. Они смотрели на распростертую на земле женщину.

Луна тоже посмотрела.

На женщине были черные башмаки и простое серое платье без узора. Голова у нее была обрита наголо. У женщины были большие черные глаза и родинка в форме полумесяца на лбу. Луна коснулась пальцами собственного лба.

«Она здесь, – сказало ее сердце. – Она здесь, она здесь, она здесь».

– Она здесь, – прошептала женщина. – Она здесь, она здесь, она здесь.

В памяти у Луны всплыл образ женщины с длинными черными волосами, которые извивались как змеи. Она посмотрела на лежащую женщину и попыталась вообразить ее с волосами.

– Я вас знаю? – спросила Луна.

– Меня никто не знает, – сказала женщина. – У меня нет имени.

Луна нахмурилась.

– А раньше было? – спросила она.

Женщина встала на четвереньки, потом села, обнимая колени. Взгляд ее перебегал с одного предмета на другой, не в силах остановиться. Она была ранена, но не телесно. Луна присмотрелась. Ранен был разум женщины.

– Когда-то было, – сказала женщина. – Но я не помню своего имени. Был человек, который звал меня «жена», был ребенок, который должен был назвать меня «мама». Но это было давно. Я даже не помню когда. Сейчас меня называют «заключенная».

– Башня, – прошептала Луна, делая шаг к женщине. На глазах у той показались слезы. Она посмотрела на Луну, а потом ее взгляд опять заметался туда-сюда, словно женщина боялась смотреть на девочку слишком долго.

Мужчина поднял голову. Встал на колени и уставился на безумицу.

– Это вы, – сказал он. – Вы сбежали.

– Это я, – согласилась безумица, поползла по камням и села на корточки рядом с мужчиной. Ее руки пробежали по его лицу. – Это я виновата, – сказала она, ведя пальцем по шрамам. – Прости меня. Но ведь жизнь… жизнь твоя стала счастливее, не правда ли?

На глазах у мужчины выступили слезы.

– Нет, – сказал он. – То есть да. Стала. Но – нет. У нас родился ребенок. Наш сын. Он чудесный. Но он – самый младший в Протекторате. И я должен отдать его ведьме. Как ты когда-то.

Он посмотрел на родинку на лбу у безумицы.

Затем его взгляд переместился на Луну. Он заметил такую же родинку. Такие же большие черные глаза. Под курткой у него что-то билось и клекотало. Из-под ворота высунулся черный клювик и еще раз клюнул мужчину в шею.

– Ой, – сказал мужчина.

– Я не ведьма, – заявила Луна, задрав подбородок. – Ну, то есть сейчас, может, и ведьма, а раньше – нет. И никаких детей я не убивала.

Ворон проскакал по скале и прыгнул на валун. Теперь он выглядывал из-за плеча девочки.

– Ну конечно, – сказала женщина. Она по-прежнему не могла долго смотреть на Луну. Ей приходилось отводить взгляд, как будто Луна излучала яркий свет. – Ты не ведьма. Ты – из тех детей.

– Каких детей?

Птичка билась под курткой мужчины. Зеленоватое сияние цвета лишайника. Птица стрекотала, кричала, клевалась.

– Не надо, дружок, ну не надо, – уговаривал ее мужчина. – Тихо! Сиди тихо. Не бойся.

– Бабушка! – прошептала Луна.

– А? Это ласточка, я случайно сломал ей крыло, – сказал мужчина.

Луна его не слушала.

– БАБУШКА!

Ласточка замерла. Блестящий черный глаз уставился на девочку. Так смотрела бабушка. Это была она.

В голове щелкнуло в последний раз. По коже побежали мурашки. Напряжение зазвенело в костях. Воспоминания хлынули метеоритным дождем, вспыхивая одно за другим.

Кричащая женщина на потолке.

Очень старый человек с очень большим носом.

Круг платанов.

Платан оборачивается старой женщиной.

Женщина со звездным светом в пальцах. А потом – что-то сладкое, еще слаще, чем свет звезд.

Глерк, который почему-то превратился в кролика.

Бабушка учила ее, рассказывала о заклинаниях. О том, как они устроены. Как их составлять. Говорила о поэзии, искусстве, архитектуре заклинания. Луна слушала, что ей говорят, и забывала, но теперь все вспомнила и поняла.

Она посмотрела на птичку. Птичка смотрела на Луну. Бумажные птицы притихли и ждали, сложив крылья.

– Бабушка, – сказала Луна и протянула к ней руки. Вся ее любовь, все вопросы, вся нежность, все тревоги, все обиды, все печали потекли к сидящей на земле ласточке. Эта женщина ее кормила. Эта женщина учила ее созидать, мечтать и творить. Эта женщина не отвечала на ее вопросы – потому что не могла. Она хотела, чтобы эта женщина встала перед ней. Кости ног загудели от нахлынувшей силы. Магия Луны, мысль Луны, стремление Луны, надежда Луны. Все они стали единым целым. Сила поднималась от земли, наполняла собой ноги, бедра, руки, пальцы.

– Явись в своем обличье! – приказала Луна.

Вихрь крыльев и когтей, рук и ног – и перед ней встала бабушка. Она смотрела на Луну. Глаза у нее были больные и влажные. В них стояли слезы.

– Девочка моя, – прошептала бабушка.

И с этими словами Сян дернулась, согнулась и упала на землю.

Глава 44, в которой сердце оказывается не сердцем

Упав на колени, Луна подхватила бабушку.

Ах, какой легкой, какой невесомой она была! Словно кукла из палочек, бумаги да холодного ветра. Бабушка, сила превыше всех сил, столп, на котором покоилось небо! И вот теперь Луна могла бы поднять ее на руки и отнести домой бегом, не нуждаясь в передышках.

– Бабушка, – всхлипнула она, прижавшись щекой к бабушкиной щеке. – Бабушка, проснись! Ну пожалуйста!

Бабушка издала дрожащий вздох.

– Магия, – сказала она. – Твоя магия вырвалась на свободу, да?

– Не надо об этом, – попросила Луна, зарывшись лицом в короткие седые волосы, чем-то напоминавшие лишайник. – Ты заболела?

– Нет, – выдохнула бабушка. – Просто я умираю. Мой час настал давным-давно, а я все тянула.

Она закашлялась, содрогнулась, снова закашлялась.

Из груди Луны вырвалось рыдание:

– Не умирай! Ты не можешь умереть! Я научилась говорить с вороном. И бумажным птицам я нравлюсь. А еще я нашла… ну, я не знаю, кто эта женщина, но я ее помню. Еще с самого детства. А в лесу еще одна женщина, и она… по-моему, она плохая.

– Я не умру сию секунду, не бойся. Но смерть моя уже близится, и ждать ее осталось недолго. А теперь насчет твоей магии. Вот я говорю это слово, и ты его слышишь, да? – Луна кивнула. – Я заперла твою магию в тебе, чтобы ты не причинила вреда ни себе, ни другим – ты ведь творила опасные вещи, детка, уж поверь, – но за все надо платить. Дай угадаю: магия перекатывается в тебе волнами, вверх, вниз, в стороны, так?

Сян закрыла глаза. Лицо ее исказилось от боли.

– Бабушка, ну не надо об этом. Если только тебе от этого лучше… – Девочка вдруг села прямо. – А я могу тебя вылечить?

Старая ведьма дрожала.

– Мне холодно, – проговорила она. – Мне так холодно! Что луна, уже взошла?

– Взошла, бабушка.

– Подними руку. Пальцами собери лунный свет и накорми меня. Ведь и я кормила им тебя много-много лет назад, когда ты была совсем крошкой. Тебя бросили в лесу, и я унесла тебя, чтобы спасти.

Осекшись, Сян посмотрела на женщину с обритой головой. Женщина, скорчившись, сидела на земле.

– Я думала, что мать тебя бросила. – Сян зажала рот рукой и покачала головой. – У тебя такая же родинка. – Голос ведьмы дрогнул. – И ее глаза.

Скорчившаяся на земле женщина кивнула.

– Я ее не бросала, – прошептала она. – У меня ее забрали. Забрали мое дитя.

Безумица спрятала лицо в коленях и обеими руками обхватила свою обритую голову. Больше она не произнесла ни слова.

Лицо Сян исказилось.

– Да. Теперь я вижу. – Она повернулась к Луне. – Каждый год горожане оставляют в лесу дитя. Оставляют на одном и том же месте на верную смерть. И я каждый год приходила и уносила ребенка за лес и находила ему новых родителей, которые станут любить и беречь его. Я не думала о том, почему дети оказываются в лесу, – а зря. Ох, ну почему я об этом не думала! Но над городом плотной пеленой висела печаль. И я старалась поскорее оттуда выбраться.

Сян содрогнулась, встала на четвереньки и переползла к женщине. Женщина не подняла головы. Сян робко коснулась ее плеча:

– Простишь ли ты меня?

Безумица молчала.

– А те, другие дети из леса – это Звездные дети, да? – шепотом спросила Луна.

– Да. – Бабушка закашлялась. – Все они родом из того же города, что и ты. Но в тебе поселилась магия. Я не хотела этого, моя девочка, это вышло случайно, но отменить ничего уже было нельзя. И я любила тебя. Я так тебя любила. И этого тоже не отменить. Я назвала тебя своей любимой внучкой. И начала умирать. И этого тоже ничем не отменить. За все надо платить. За все. А я совершила столько ошибок. – Ее снова трясло. – Мне холодно. Прошу тебя, дай мне немного лунного света, девочка моя.

Луна подняла руку. На кончики пальцев лег лунный свет – тягучий, сладкий. Он падал с пальцев бабушке в рот и пронизывал ее тело. Щеки старой ведьмы порозовели. Лунный свет проник сквозь кожу девочки, и кости ее тоже налились светом.

– Надолго этого не хватит, – проговорила бабушка. – Я нынче как старое дырявое ведро, магия во мне не задерживается. Она тянется к тебе. Все, что я имею, все, чем я была, тянется к тебе, моя Луна. И так оно и должно быть.

Она повернулась и положила руку на щеку Луны. Луна переплела пальцы с бабушкиными пальцами и в отчаянии сжала.

– Пятьсот лет – долгий срок. Чересчур долгий. А у тебя есть мать, и она тебя любит. И любила все эти годы.

– Дружок, – сказал мужчина. Он плакал, и некрасивые крупные слезы катились по изрезанному шрамами лицу. Ножа у него больше не было, и опасности он не представлял, но Луна поглядывала на него с опаской. Мужчина приблизился и протянул левую руку.

– Стой где стоишь, – холодно сказала Луна.

Он кивнул.

– Дружок, – повторил он. – Друг мой, которого я знал в птичьем обличье. Я… – Он сглотнул, вытер слезы и высморкался, вытерев нос рукавом. – Прости, если это звучит грубо, но… эх!

Голос его умолк. Луна подумала, что могла бы остановить его, преградив путь камнем, однако быстро отбросила эту мысль, потому что лежавший поблизости валун тут же стронулся с места и угрожающе приподнялся над землей.

«Не тронь», – подумала она, оттолкнув камень взглядом. Камень с недовольным стуком упал на землю и послушно укатился прочь.

«Надо быть осторожней», – подумала Луна.

– Значит, это ты – ведьма? – снова заговорил мужчина, не сводя глаз с Сян. – Ты – ведьма из леса? Это ты каждый год требуешь в жертву младенца и грозишь разрушить город?

Луна одарила его холодным взглядом.

– Моя бабушка никогда ничего не разрушала. Она хорошая и добрая и обо всех заботится. Спроси в Вольных городах, уж там-то все это знают.

– Но кто-то же требовал жертвы, – возразил мужчина. – Не она. – Он показал на женщину с бритой головой. На плечах у женщины сидели бумажные птицы. – Это я точно знаю. Я сам видел, как у нее забрали ребенка.

– Помнится мне, – зло проворчала женщина, – что ты сам его и забрал.

Мужчина повесил голову.

– Это были вы, – прошептала Луна. – Я вспомнила. Вы были еще мальчик. От вас пахло опилками. И вы не хотели… – Она умолкла. Нахмурилась. – Старик на вас страшно рассердился.

– Да, – сдавленным голосом подтвердил мужчина.

Бабушка попыталась подняться, и Луна бросилась к ней, чтобы помочь. Сян жестом отослала ее прочь.

– Хватит, детка. Я еще могу держаться на ногах. Не такая уж я старая.

Но она была старая, и прямо на глазах Луны становилась еще старее. Конечно, в глазах девочки Сян всегда была старой, но теперь… Теперь это была какая-то другая старость. Казалось, что Сян в любой миг может рассыпаться в прах. Ввалившиеся глаза были окружены темными кругами. Кожа приобрела цвет пыли. Луна снова собрала на пальцы лунный свет и дала бабушке выпить.

Сян смотрела на мужчину.

– Надо идти, и как можно быстрее. Я шла спасать очередного брошенного ребенка. Я спасаю их из года в год, одно небо знает, сколько лет. – Задрожав, она шагнула на неверных ногах, и Луна подумала, что, может быть, все еще обойдется. – На болтовню времени нет.

Луна обняла бабушку за талию. Ворон на плече захлопал крыльями. Луна повернулась к сидящей на земле женщине и протянула ей руку.

– Ты пойдешь с нами? – спросила она и затаила дыхание. Сердце в груди Луны бешено забилось.

Женщина на потолке.

Бумажные птицы в окне башни.

Она здесь, она здесь, она здесь.

Женщина подняла взгляд и посмотрела Луне прямо в глаза. Приняла протянутую руку и встала на ноги. Сердце Луны взлетело, как на крыльях. Бумажные птицы зашелестели, загомонили и поднялись в воздух.

Сначала Луна услышала звук шагов у дальнего края скалы, и только потом заметила пару горящих глаз. Пружинистый тигриный шаг. Но это был не тигр. Это была женщина – высокая, сильная, явно наделенная магией женщина. Магия ее была острой, твердой и безжалостной, точно изогнутый клинок. Это была женщина, которая хотела заполучить башмаки. Она пришла.

– Здравствуй, Пожирательница Печали, – сказала Сян.

Глава 45, в которой Большущий Дракон принимает решение большущей важности

– Глерк!

– Тихо, Фириан! – отмахнулся Глерк. – Я слушаю!

Они видели, как Пожирательница Печали поднималась к скале, и от этого зрелища у Глерка кровь застыла в жилах.

«Пожирательница Печали! А ведь столько лет прошло!»

Она ничуть не изменилась. Что за дьявольский замысел гнал ее вперед?

– Ну Глерк!

– Никаких «ну»! Она не знает, что мы здесь. Устроим ей сюрприз!

Минуло много лет с тех пор, как Глерк в последний раз выходил на бой с врагом. Или устраивал сюрприз негодяю. Когда-то он отлично справлялся. Он мог биться пятью мечами одновременно – по одному в каждой руке, а пятый держал цепким кончиком хвоста, – и выглядел так грозно и непобедимо, что противники нередко сами бросали оружие и молили о перемирии. Это вполне устраивало Глерка, ибо он считал, что насилие, пусть оно порой и необходимо, не достойно цивилизованного существа. Он предпочитал улаживать ссоры с помощью доводов разума, с помощью красоты, поэзии и убеждения. Дух Глерка был сродни Топи – он стремился творить и сохранять жизнь. При мысли об этом он ощутил такой прилив тоски по Топи, что зашатался и едва не упал.

«Я спал. Я был убаюкан любовью к Сян. Я должен жить в мире, а я устранился. Я просидел в болоте сотни лет. Какой позор».

– ГЛЕРК!

Болотный кошмар поднял глаза. Фириан все-таки взлетел. Он все еще продолжал расти и за то время, что Глерк на него не смотрел, успел стать еще немного больше. И все-таки, несмотря на непрекращающийся рост, Фириан как-то исхитрился совладать с собственными крыльями и поднялся выше верхушек деревьев, намереваясь разведать обстановку.

– Там Луна, – крикнул он. – С ней какой-то дурацкий ворон. Ненавижу воронов. Все равно меня Луна любит больше.

– Ты не умеешь ненавидеть, Фириан, – поправил его Глерк. – Это не в твоей природе.

– А еще там Сян. Тетушка Сян! Ей плохо!

Глерк кивнул. Этого он и боялся. Что ж, она, по крайней мере, вернулась в человеческое обличье. Было бы куда хуже, если бы Сян так и осталась преображенной, не сумев произнести слова прощания.

– Что еще ты видишь, друг мой?

– Там какая-то тетя. Даже две. Одна ходит как тигр, а другая совсем не такая. У нее нет волос. И она любит Луну. Я отсюда вижу. А почему это она любит Луну? Это наша Луна!

– Действительно, почему? Но ты же помнишь, в Луне есть какая-то тайна. И в Сян была… прежде.

– Еще там дядя. И много птиц, они сидят на земле. По-моему, они тоже любят Луну. Прямо глаз с нее не сводят. А у Луны такое лицо, как будто она сейчас заругается.

Глерк кивнул массивной головой. Он закрыл один глаз, другой и обхватил себя всеми четырьмя могучими руками.

– Что ж, Фириан, – сказал он, – пора и нам кое с кем заругаться. Я беру на себя землю, ты – воздух, идет?

– А что мы будем делать?

– Ты был совсем маленький и ничего не запомнил, но все, что тогда случилось и отчего твоя мать бросилась в вулкан, произошло по вине той женщины, которая сейчас голодна и ищет добычу. Эта женщина – Пожирательница Печали. Она распространяет вокруг себя горе и сеет печаль; это наихудший из всех сортов магии. Это из-за нее ты лишился матери, а многие другие матери потеряли детей. Давай остановим ее. Пусть больше не сеет печаль.

Не дожидаясь окончания его речи, Фириан взмыл в ночное небо и помчался вперед, страшно крича и испуская языки пламени.

* * *

– СЕСТРА Игнация? – растерянно произнес Антейн. – Вы? Здесь?

– Она нашла нас, – прошептала женщина с бумажными птицами.

«Нет, – подумала Луна, – не просто женщина. Моя мать. Эта женщина – моя мама». Поверить в это было невозможно, но в глубине души Луна знала: так оно и есть.

Сян повернулась к мужчине:

– Ты искал ведьму? Вот она, твоя ведьма, дружок. Как ты ее зовешь – сестра Игнация? – Сян скептически присмотрелась к пришелице. – Забавно. Я знала ее под другим именем. А когда была еще ребенком, звала ее просто Чудищем. Так она питалась печалью и горем Протектората вот уже… сколько? Лет пятьсот. Пресветлые звезды! Это пора внести в учебник истории. Ты, наверное, очень гордишься собой, да?

Пришелица оглядела присутствующих. На сжатых губах играла легкая улыбка. «Пожирательница Печали, – подумала Луна. – Какая гадость. И какая гадкая женщина».

– Так-так-так, – произнесла Пожирательница Печали. – Ба, да это малышка Сян! Подумать только, сколько прошло времени. Я гляжу, годы тебя не пощадили. Так ты по достоинству оценила мою маленькую ферму для выращивания печали? Отрадно слышать. В печали сокрыто столько силы. Жаль, твой драгоценный Зосимос никогда этого не понимал. Вот глупец. Глупость-то его, беднягу, и сгубила. И тебя сгубит, Сян. И очень скоро. Раз уж ты не захотела умереть сама много лет назад.

Вокруг пришелицы вихрем кружилась магия, но даже со своего места Луна видела, что в центре вихря царит пустота. Пожирательница была так же обессилена, как Сян. Ей негде было подкормиться печалью и восстановить силы.

Отпустив бабушкину руку, Луна шагнула вперед. Окутывавшие пришелицу пряди магии развернулись и, трепеща, поплыли к Луне, к ее толстому магическому кокону. Пришелица ничего не заметила.

– Зачем же ты, глупый мальчишка, устроил столько шума из-за какого-то младенца? – спросила пришелица.

Антейн попытался встать, но безумица положила руку ему на плечо и заставила сесть.

– Она хочет напитаться твоей печалью, – тихо произнесла безумица и закрыла глаза. – Гони печаль. Вместо того чтобы грустить, надейся. Не переставай надеяться.

Луна сделала еще шаг вперед. Еще толика магии высокой пришелицы покинула хозяйку и перетекла к девочке.

– Какая любопытная, – заметила Пожирательница Печали. – Знавала я когда-то одну такую любопытную девчонку. Давным-давно. Вопросы, вопросы без конца… Когда ее проглотил вулкан, я даже не пожалела.

– А он не проглотил, – хрипло выдохнула Сян.

– Да какая теперь разница, – фыркнула пришелица. – Ты на себя-то погляди. Старая развалина! Что ты такого совершила? Ровным счетом ничего! А про тебя рассказывают такие вещи! У тебя волосы дыбом встали бы, – она прищурилась, – если бы могли.

Безумица отодвинулась от Антейна и стала перемещаться поближе к Луне. Двигалась она неуверенно, медленно, словно во сне.

– Сестра Игнация! – сказал Антейн. – Как вы могли! Ведь в Протекторате вас считают гласом разума и оплотом учености! – Голос его упал. – Моего ребенка должны забрать старейшины. Моего сына. Моего и Этины – а ведь она была для вас как дочь! Если она лишится ребенка, то умрет.

Сестра Игнация раздувала ноздри. Лицо ее потемнело.

– Не смей произносить при мне это имя. После всего, что я для нее сделала!

– Какой-то уголок ее души остался человеческим, – прошептала безумица на ухо Луне и положила девочке руку на плечо. Луна заставила себя врасти ногами в землю. Иначе она могла бы взлететь. – Я слышала об этом в Башне. Она ходит во сне и горюет о какой-то утрате. Она плачет, рыдает, рычит. Проснувшись, она об этом не помнит. Эта часть ее души огорожена высокими стенами.

Ну, об этом-то Луна знала не понаслышке. Она собралась и проникла в воспоминания, надежно скрытые в душе Пожирательницы Печали.

Припадая на одну ногу, Сян шагнула вперед.

– А ведь все эти дети так и не погибли, – сказала она, и большой ее рот искривился в шальной ухмылке.

Пришелица отмахнулась.

– Не говори глупостей. Можно подумать, у них был выбор. Они умирали либо от голода, либо от жажды. Рано или поздно их съедали хищники. Как я и хотела.

Сян сделала еще шаг вперед и вгляделась в глаза высокой женщины, словно в длинный темный коридор в толще камня. Прищурилась.

– А вот и нет. Ты покрыла город туманом печали, но и тебя этот туман тоже ослепил. Мне было трудно заглянуть внутрь, но тебе не удавалось выглянуть наружу. Все эти годы я являлась прямо к тебе под дверь, а ты и не знала. Смешно, правда?

– Чушь, – бросила пришелица с низким горловым рычанием. – Чушь, ерунда. Если бы ты была рядом, я бы узнала.

– Нет, милая моя, ничего ты не узнала. И ты знать не знала, что случалось с детьми. Я каждый год приходила в вашу обитель печали, на самый краешек. Каждый год забирала ребенка и уносила на другой край леса, в Вольные города, и там находила ему любящих родителей. Кровные родители младенца горевали без нужды, и мне за это стыдно. А ты кормилась этой печалью. Но печали Антейна или Этины тебе не видать. Их ребенок останется жить с родителями, и будет расти, и вырастет отличным мальчишкой. Пока ты бегала по лесу, туман печали растаял. Жители Протектората познали свободу.

Сестра Игнация побледнела.

– Ты лжешь, – сказала она, но запнулась, почувствовав неладное. – Что со мной? – задыхаясь, выдавила она.

Луна сузила глаза. У пришелицы почти не оставалось магии – так, жалкие обрывки. Луна вгляделась глубже. И там, на месте сердца (если бы у Пожирательницы Печали могло быть сердце) таился крохотный шарик, твердый, блестящий, холодный. Это была жемчужина. Год за годом Пожирательница Печали окружала свое сердце высокими стенами, и сердце отвердевало, сияло холодным блеском и лишалось способности чувствовать. Вместе с ним Пожирательница огораживала и все прочее – воспоминания, надежду, любовь, бремя человеческих чувств. Луна сосредоточилась, и взгляд ее ринулся вперед, пронзая жемчужный блеск.

Пожирательница Печали обхватила голову.

– Кто-то тянет из меня магию. Это ты, старуха?

– Какую магию? – спросила безумица, становясь рядом с Сян и беря ее под руку, чтобы поддержать. Сестру Игнацию она одарила тяжелым взглядом. – Нет у тебя никакой магии. – Безумица обернулась к Сян: – Вечно она что-нибудь выдумает.

– Молчать, идиотка! Ты сама не знаешь, о чем говоришь!

Пришелица пошатнулась. Казалось, ноги ее вдруг стали сделаны из сырого теста.

– Когда я жила в замке, – сказала Сян, – ты каждую ночь приходила и кормилась печалью, которая сочилась из моей комнаты.

– Когда меня заперли в Башне, – сказала безумица, – ты ходила от камеры к камере в поисках печали. А когда я научилась запирать свою печаль внутри, прятать ее от тебя, ты рычала и выла.

– Ты лжешь, – рявкнула Пожирательница Печали. Но это была правда. Луна видела, какой нестерпимый голод снедал Пожирательницу Печали. Даже сейчас – даже сейчас! – она исступленно пыталась нащупать хотя бы кроху печали, чтобы заполнить бездонную пустоту в душе. – Ты ничего обо мне не знаешь!

Но Луна знала. Оком разума она видела, как в воздухе между ней и Пожирательницей Печали повисло сердце-жемчужина. Оно было сокрыто так долго, что, наверное, Пожирательница Печали сама позабыла о его существовании. Луна поворачивала жемчужину так и сяк, разглядывая покрывавшие ее щербинки и трещинки. Воспоминание. Любимый человек. Потеря. Прилив надежды. Пропасть отчаяния. Сколько чувств может вместить в себя одно-единственное сердце? Луна посмотрела на бабушку. На маму. На человека, который вышел на бой за жену и сына. «Бесконечное множество чувств, – подумала Луна. – Бесконечное, как вселенная». Весь свет, вся тьма, все бесконечное движение; все пространство и время, и пространство в пространстве, и время во времени. И она поняла: нет границ для сердца, и вместить оно может в себя все на свете.

«Как страшно, когда твои собственные воспоминания тебе неподвластны, – подумала Луна. – Уж это-то я знаю. Теперь знаю. Хочешь, я помогу тебе?»

Луна сконцентрировалась. Жемчужина треснула. Пожирательница Печали вытаращила глаза.

– Некоторые, – сказала Сян, – предпочитают власти любовь. Даже не некоторые, а почти все.

Луна сосредоточилась на трещине и взмахом левой руки вскрыла ее. И наружу хлынула печаль.

– Ах! – воскликнула Пожирательница Печали, прижимая руки к груди.

– А НУ СТОЙ! – раздался голос с небес.

Луна подняла голову, и крик ужаса застрял у нее в горле. Прямо над ней распахнул свои крылья огромный дракон. Он облетел стоящих еще и еще раз, сужая круги. Он дышал пламенем. И при этом выглядел странно знакомым.

– Фириан?

Сестра Игнация вцепилась ногтями в грудь. Ее печаль потекла на землю.

– Нет! Нет, нет, нет!

В глазах набухали тяжелые слезы. От рыданий прерывалось дыхание.

– Помнишь мою мать? – закричал дракон, похожий на Фириана. – Она погибла из-за тебя!

С этими словами дракон вошел в пике и с грохотом опустился на землю. В стороны брызнули фонтанчики камня.

– Моя мать, – бормотала Пожирательница Печали, не замечая нацелившегося на нее исполинского дракона. – Мать, отец, сестры и братья. Деревня, друзья. Их больше нет. Осталась только печаль. Печаль и память, память и печаль.

Дракон, похожий на Фириана, обхватил Пожирательницу Печали за пояс и приподнял над землей. Та повисла безвольно, как кукла.

– Я сожгу тебя заживо! – загрохотал дракон.

– ФИРИАН!

Это был Глерк. Он бежал вверх по склону, бежал так быстро, что Луна не поверила своим глазам.

– Фириан, отпусти ее сейчас же! Ты сам не знаешь, что творишь!

– Нет, знаю, – ответил Фириан. – Она плохая.

– Фириан, не надо! – закричала Луна, вцепившись в лапу дракона.

– Я скучаю по маме, – всхлипнул Фириан. – Знаешь, как мне ее не хватает? Пусть ведьма за все заплатит.

Глерк остановился и оказался высоким, как гора. Невозмутимым, как Топь. Он смотрел на Фириана, и в глазах его была вся любовь мира.

– Нет, Фириан. Это слишком простое решение. Посмотри глубже.

Фириан закрыл глаза, но Пожирательницу Печали не отпустил. Из-под опущенных век дракона текли огромные слезы. Падая, они оставляли на земле дымящиеся кляксы.

Луна вгляделась еще внимательнее, отбросив слои памяти, окутывавшие бывшее сердце, а ныне жемчужину. Увиденное поразило ее до глубины души.

– Она отгородилась от своей печали, – прошептала Луна. – Она спрятала ее и сдавила, и сдавливала все сильнее и сильнее. И печаль стала такой твердой, тяжелой и плотной, что даже свет норовил ее обогнуть. Она затянула в себя все. Печаль высасывала печаль. Она хотела новой и новой печали. И чем больше получала, тем больше хотела. А потом оказалось, что печаль можно превратить в магию. И она научилась создавать вокруг себя новую печаль. Она растила печаль, как крестьянин растит пшеницу и скот. И обжиралась чужим горем.

Пожирательница Печали всхлипнула. Из глаз, изо рта и ушей у нее истекала печаль. Женщина лишилась магии. Печаль, которую она скопила в себе, тоже оставляла ее. Вскоре у нее не останется ничего.

Земля содрогнулась. Из кратера ударили в небо столбы дыма. Фириана трясло.

– Бросить бы тебя в вулкан за все, что ты сделала, – сказал он сдавленным голосом. – Или проглотить и больше никогда о тебе не думать. Ты ведь не подумала о моей маме.

– Фириан, – позвала Сян, протягивая руки. – Ненаглядный мой Фириан. Большущий-пребольшущий мой мальчик.

Фириан снова заплакал. Пожирательницу Печали он выпустил, и та кулем упала на землю.

– Тетушка Сян! – тоненько сказал он. – Знаешь, сколько я всего чувствую!

– Знаю, милый, – ответила Сян и поманила его к себе. Обняла руками изрядно подросшую голову и поцеловала в огромный нос. – У тебя большущее-пребольшущее сердце. Оно таким было всегда. Да, с нашей Пожирательницей Печали надо что-то делать, но в вулкан ее бросать не надо. А если ты ее съешь, у тебя заболит живот. Так что…

Луна наклонила голову и пригляделась. Сердце Пожирательницы Печали было разбито на кусочки. Без магии хищнице его не починить, а магии-то у нее больше и не было. И Пожирательница Печали разом начала стареть.

Земля опять затряслась. Фириан огляделся.

– Тут все трясется, не только наша скала. В земле открылись щели, из них идет ядовитый воздух. Для Луны это плохо. И для всех остальных, наверное, тоже.

Безволосая женщина – безумица («Нет, – подумала Луна, – не безумица, а моя мама. Она – моя мама». От этого слова она задрожала) опустила взгляд на свои башмаки и улыбнулась.

– Мои башмаки в считаные мгновения доставят вас куда угодно. Пусть дракон унесет сестру Игнацию и Чудище. Остальные пусть забираются ко мне на спину. Побежим в Протекторат. Надо предупредить людей о вулкане.

Не было больше видно луны. Не было видно звезд. Плотная пелена дыма застилала небо.

«Мама, – думала Луна. – Это – моя мама. Женщина на потолке. Руки в окне Башни. Она здесь, она здесь, она здесь». В этот миг сердце Луны могло вместить в себя весь мир. Она влезла к маме на спину, покрепче прижалась щекой к ее шее и крепко закрыла глаза. Старую Сян мать Луны очень бережно взяла на руки, а Антейну и Луне велела покрепче ухватиться за ее плечи. Ворон вцепился в Луну.

– Осторожнее с Глерком, – крикнула Луна Фириану. Дракон нес Пожирательницу Печали в лапах, но держал ее на отлете, словно она была ядовитой. Болотный кошмар распластался у него на спине в той самой позе, в какой сам Фириан столько лет ездил на спине у Глерка.

– Я всегда осторожен с Глерком, – серьезно сообщил Фириан. – Он такой хрупкий.

Земля затряслась. Пора было уходить.

Глава 46, в которой воссоединяются семьи

Жители Протектората увидели облако дыма и пыли, быстро продвигавшееся к городским стенам.

– Это вулкан! – закричал какой-то человек. – У него выросли ноги! Он идет к нам!

– Не говори глупостей, – возразила женщина. – Откуда у вулкана ноги? Это ведьма. Все-таки явилась. Ну да кто бы сомневался, что она придет.

– А вон там большая птица, видите? Похожа на дракона и летит сюда. Птица, птица как есть. Драконов-то больше не бывает, верно?

Безумица остановилась у самой стены, и Антейн с Луной кубарем скатились с ее спины. Не теряя ни минуты, Антейн бросился вперед, в ворота Протектората. Луна осталась. Безумица бережно опустила Сян на землю и помогла ей встать на ноги.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила безумица. Глаза ее метались туда-сюда, ни на чем надолго не задерживаясь. На лице сменяли друг друга мириады выражений, одно за другим, одно за другим. Она и впрямь безумна, поняла Луна. Или не безумна, а просто сломлена. А сломанное порой можно и починить. Она взяла мать за руку и преисполнилась надежды.

– Мне нужно подняться повыше, – сказала Луна. – Надо как-то защитить город и людей, когда будет взрыв.

Подбородком она указала на дымящуюся вершину вулкана. Сердце у нее сжалось. Дом-дерево. Сад. Куры и козы. Уютное Глерково болото. Все это сейчас испарится – если уже не испарилось. Это плата. За все надо платить.

Безумица провела Луну и Сян в ворота и показала им, как подняться на стену.

Луна ощущала в матери магию, но иную, не схожую со своей собственной. Магия Луны обитала в каждой косточке, каждой клеточке тела. Магия матери была больше похожа на безделушки, которые положили в корзину, а потом долго несли, не заботясь о сохранности, и в корзине остались одни лишь обломки и осколки. И все-таки Луна кожей ощущала материнскую магию – а вместе с ней тоску и любовь своей мамы. Под их влиянием сила самой Луны нарастала и упорядочивалась. Луна чуть крепче сжала материнскую руку.

Рядом приземлились Фириан, Глерк и Пожирательница Печали, пребывающая почти в беспамятстве.

Жители Протектората с криками ужаса разбежались от стены, как ни кричал им Антейн, что бояться им нечего. Сян посмотрела на курящуюся дымом вершину.

– Есть им чего бояться, ох есть, – мрачно сказала она. – Да не того они боятся.

Земля содрогнулась.

Антейн звал Этину.

Фириан звал Сян.

– Кар-р, кар-р, кар-р, – закричал ворон. Это значило: «Луна, Луна, Луна».

Глерк прикрикнул, чтобы все замолчали и дали ему подумать.

Вулкан изверг столб дыма и пламени. Сила, которую он некогда пожрал, теперь рвалась наружу.

– А это можно остановить? – шепотом спросила Луна.

– Нет, – ответила Сян. – Один раз, давным-давно, уже останавливали, но это было ошибкой. Один хороший человек впустую отдал тогда свою жизнь. И один хороший дракон тоже. Вулкан должен извергаться, мир – меняться. Таков уж порядок вещей. В наших силах – защищать и оберегать. Я одна с этим не справлюсь – уже не справлюсь, – и, подозреваю, что и ты тоже. Но вместе… – Она посмотрела на мать Луны. – Вместе мы, пожалуй, справимся.

– Я не знаю, что делать, бабушка, – призналась Луна, изо всех сил стараясь не плакать. Слишком многое нужно было узнать, и слишком мало времени на это было отведено.

Сян взяла Луну за другую руку.

– Помнишь, когда ты была маленькой, я учила тебя делать пузыри и заключать в них цветы?

Луна кивнула.

Сян улыбнулась.

– Ну вот. Знания ведь хранятся не только в мозгу. Тебе поможет тело, сердце, интуиция. Иногда у воспоминаний бывает собственный разум. Цветок в пузыре был защищен от внешнего мира, помнишь? Делай пузыри. Пузыри в пузырях. Пузыри из магии. Пузыри изо льда. Пузыри из стекла, стали и лунного света. Пузыри из болота. Не важно, из чего будет преграда, главное – твое стремление защищать. Вообрази пузыри во всех деталях. Пусть каждый дом, каждый сад, каждое дерево, каждая ферма окажутся в пузыре. Накрой пузырем весь город. Все Вольные города. Сделай много-много пузырей. Пусть они укроют все вокруг. Пусть защитят. Мы будем работать втроем, но использовать станем твою магию. Закрой глаза, и я покажу тебе, что надо делать.

Сжав ладони матери и бабушки, Луна почувствовала в костях незнакомое ощущение: биение тепла и света, которое исходило из самого сердца земли и волна за волной омывало небосвод. Магия. Звездный свет. Лунный свет. Воспоминания. Сколько любви было у нее в сердце! И эта любовь хлынула наружу. Неудержимо, как лава.

Гора задрожала. С неба упал огненный дождь. Тучи пепла заслонили солнце. Посреди огненного моря светились пузыри. Порывы ветра, огненные шквалы, пыльные вихри сотрясали их поверхность, но они держались. Луна стояла насмерть.

* * *

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ Антейн едва узнавал свой дом. Все вокруг было покрыто толстым слоем пепла. Улицы Протектората были усеяны обломками камня и упавшими деревьями. Ветер, прилетавший с гор, нес с собой вулканический пепел, и пепел лесного пожара, и пепел, происхождением которого никому не хотелось интересоваться, нес и разбрасывал свою ношу по улицам. Днем сквозь дымную пелену едва виднелся мутный круг солнца, а звезд и луны по ночам не было видно. Луна призвала дожди, которые омыли Протекторат, и лес, и то, что осталось от горы, и воздух немного очистился. И все же работы оставалось еще очень много.

Но какой бы беспорядок ни царил в городе, люди улыбались, и в глазах их была надежда. Совет старейшин в полном составе отправился в тюрьму, а новый Совет был избран общим голосованием. Имя Герланда стало ругательством. Вин взял на себя заботы о библиотеке Башни, и теперь туда мог прийти каждый. И наконец открылась Дорога, и жители Протектората впервые в жизни получили возможность отправиться в дальние страны. Впрочем, конечно, воспользовались этой возможностью немногие. По крайней мере, поначалу.

Центром этого вихря перемен была Этина – воплощенный разум и решимость с чашкой чаю в руках и с младенцем в перевязи. Антейн не отходил от жены и сына. «Я больше никогда вас не оставлю, – повторял он так тихо, что слышал только он сам. – Никогда, никогда, никогда».

* * *

СЯН И ПОЖИРАТЕЛЬНИЦУ Печали поместили в больничное крыло Башни. Узнав, что творила сестра Игнация, люди потребовали было ее ареста, однако жизнь, которая и так оказалась удивительно долгой, покидала обеих женщин капля за каплей.

«Теперь – в любой день, – думала Сян. – В любой миг». Она не испытывала страха. Только любопытство. Что думала Пожирательница Печали – Сян не знала.

* * *

ЭТИНА И АНТЕЙН поселили Луну и ее мать в детской комнате, заверив их, что Лукену она не нужна, да и они сами не готовы расстаться с сыном ни на миг.

Под рукой Этины комната превратилась в место исцеления и для матери, и для дочери. Мягкие покрывала. Плотные занавески, которые закрывались, когда солнечный свет становился нестерпимым. Красивые цветы в горшках. И бумага. Много бумаги (хотя можно было поклясться, что ее становилось все больше). Безумица полюбила рисовать. Иногда Луна ей помогала. Этина прописала обеим суп и целебные травы. И покой. И много-много любви. Всего этого у нее было в избытке.

Тем временем Луна решила узнать имя своей матери. Она ходила из дома в дом, расспрашивая тех, кто соглашался с ней поговорить, – правда, поначалу таких было немного. Жители Протектората не испытывали к ней той безусловной любви, к которой она так привыкла в Вольных городах. Честно говоря, поначалу это ее неприятно удивило.

«Наверное, придется привыкать», – сказала себе Луна.

Но однажды, после долгих дней поисков и расспросов она вернулась домой к ужину и опустилась на колени подле матери.

– Адара, – сказала Луна. Достав альбом, она показала матери рисунки, которые сделала еще до встречи с ней. Женщина на потолке. Ребенок у нее на руках. Башня и рука в окне. Ребенок в кругу деревьев. – Тебя зовут Адара. Если ты не можешь запомнить, это ничего. Я буду повторять это имя, и в конце концов ты его запомнишь. Твой разум метался во все концы света, чтобы отыскать меня, а мое сердце точно так же искало тебя. Смотри. Я даже нарисовала карту. «Она здесь, она здесь, она здесь». – Луна закрыла альбом и посмотрела в глаза Адаре. – Ты здесь, ты здесь, ты здесь. И я тоже здесь.

Адара ничего не сказала. Только положила ладонь в руку Луны. И несмело сжала пальцы.

* * *

ЛУНА, ЭТИНА И АДАРА посетили бывшего главу Совета старейшин, ныне пребывавшего в заключении. У Адары начали отрастать волосы. Они вились вокруг лица крупными черными кольцами и оттеняли большие черные глаза.

При их появлении Герланд нахмурился.

– Надо было утопить тебя в реке, – скривившись, бросил он Луне. – Не думай, что я тебя не узнал. Ха! Вы, невыносимые дети, все время лезли в мои сны. Я знал, что ты погибла, но мне все снилось, что ты растешь.

– Мы все остались живы, – сказала Луна. – Никто не погиб. Наверное, об этом и были твои сны. Наверное, надо было тебе к ним прислушаться.

– Я тебя не слушаю, – был ответ.

Адара опустилась на пол подле старика и положила руку ему на колено.

– Новый Совет заявил, что ты будешь помилован, если принесешь свои извинения.

– Значит, сгнию здесь заживо, – огрызнулся бывший глава Совета. – Извиняться? Еще чего!

– Да ведь не важно, извинитесь вы или нет, – мягко произнесла Этина. – Я прощаю вас, дядя. Всем сердцем прощаю. И мой муж прощает. Если вы извинитесь, то, может быть, ступите на путь исцеления. Это не нам нужно. Это нужно вам. И я очень советую вам подумать об этом.

– Я хочу видеть племянника, – сказал Герланд, и в его повелительном тоне послышалась нотка горечи. – Передайте ему, пожалуйста, чтобы он пришел. Я хочу увидеть его славное лицо.

– Вы извинитесь? – спросила Этина.

– Никогда, – выплюнул Герланд.

– Очень жаль, – сказала Этина. – До свидания, дядя.

И они вышли, не сказав больше ни слова.

Глава Совета старейшин так и не изменил своего решения. Он просидел в тюрьме до самой своей смерти. Постепенно скудный поток посетителей иссяк, и Герланда перестали поминать – даже в насмешках. А потом и вовсе о нем позабыли.

* * *

ФИРИАН ПРОДОЛЖАЛ расти. Каждый день он летал над лесом, а потом докладывал об увиденном.

– Озера больше нет. Теперь там яма с пеплом и золой. Мастерской тоже нет. И домика Сян. И болота. А Вольные города стоят. С ними ничего не случилось.

Оседлав Фириана, Луна посетила каждый из Вольных городов. Тамошние жители были ей рады, однако отсутствие Сян удивило их, а известие о ее болезни заставило горевать. К дракону они поначалу отнеслись настороженно, но несколько успокоились, увидев, как бережно он обращается с детьми.

Луна рассказала им о городе, который находился под властью злой ведьмы, породившей облако печали и заключившей людей в свои владения. Рассказала о детях. О страшном Дне Жертвы. И о другой ведьме, которая находила детей в лесу и уносила в безопасное место, знать не зная о тех ужасах, что породили этот бесчеловечный обычай.

– Ах! – ахали жители Вольных городов. – Ах, ах, ах!

И родители, в семьях которых росли Звездные дети, крепче сжимали руки своих сыновей и дочерей.

– Меня тоже забрали у мамы, – объясняла Луна. – И я, как вы, очутилась в другой семье, где меня любили и где я тоже всех любила. Я не могу и не хочу перестать любить своих родных. Но теперь моей любви стало больше. – Она улыбнулась. – Я люблю свою бабушку, которая меня вырастила. Я люблю маму, которая меня потеряла. Моя любовь не знает предела. Мое сердце не знает границ. И моя радость растет и растет. Вы это сами поймете.

Она говорила это в каждом городе, а облетев все, вновь оседлала Фириана и вернулась к бабушке.

* * *

ГЛЕРК НЕ ОТХОДИЛ от Сян. Без ежедневных погружений в любимое болото кожа его покрылась трещинами и чесалась. Каждый день он с тоской глядел в сторону Топи. Луна попросила бывших сестер – подруг Этины – держать наготове ведра воды, чтобы при необходимости поливать кошмара, но колодезная вода не была похожа на болотную. В конце концов Сян велела Глерку не глупить и раз в день ходить к Топи, чтобы окунуться.

– Я не могу вынести мысли о том, что ты страдаешь, мой дорогой, – прошептала Сян, обхватив ладонями обширную голову кошмара. – А кроме того – только не обижайся, пожалуйста, – от тебя уже попахивает. – Она сделала хриплый вдох. – Я люблю тебя.

Глерк положил ладони на лицо Сян.

– Милая, милая Сян, когда ты будешь готова, мы пойдем вместе. В Топь.

* * *

СЯН УГАСАЛА все быстрее, поэтому Луна заявила маме и приютившим их Этине с Антейном, что будет ночевать в Башне.

– Я нужна бабушке, – сказала она. – И мне нужно быть рядом с ней.

При этих словах глаза Адары наполнились слезами. Луна взяла мать за руку.

– Я не делю свою любовь на кусочки, – сказала она. – Я ее приумножаю.

Она поцеловала мать и ушла к бабушке, и ночь за ночью спала рядом с ней, свернувшись калачиком.

* * *

В ДЕНЬ, когда в Протекторат прибыли первые Звездные дети, бывшие сестры распахнули больничные окна.

К этому времени Пожирательница Печали выглядела древней, как пыль. Кожа обвисала на костях, будто старая бумага. Глаза были пусты и смотрели в никуда.

– Закройте окно, – проскрежетала она. – Я не могу этого слышать.

– Не закрывайте, – прошептала Сян. – Я не могу это пропустить.

Сян тоже иссохла и истончилась. Она едва дышала. «Это может случиться в любой миг», – подумала Луна и села рядом с Сян, взяв ее за руку, легкую, будто перышко.

Сестры оставили окна нараспашку. С улицы донеслись крики радости. Пожирательница печали закричала от боли. Сян счастливо вздохнула. Луна осторожно сжала ее руку.

– Я люблю тебя, бабушка.

– Знаю, детка, – чуть слышно ответила Сян. – Я тоже люблю…

И душа ее уплыла прочь, полная любви ко всему сущему.

Глава 47, в которой Глерк отправляется в путь и оставляет стихотворение

Позже тем же вечером в комнате наступила тишина и безмолвие. Фириан, рыдавший у подножия Башни, затих и заснул в саду; Луна вернулась в объятия матери, Антейна и Этины – еще одна странная, но любящая семья для странной, но любящей девочки. Может быть, она ляжет спать в одной комнате с мамой. Может быть, устроится снаружи, вместе со своим драконом и своим вороном. Может быть, мир раздвинул свои границы, как то бывает, когда ребенок оставляет детство позади. Все так, как и должно быть, подумал Глерк. Он на мгновение прижал все четыре руки к сердцу, а потом нырнул в тень и вернулся к Сян.

Пора было уходить. Он был готов.

Ее глаза были закрыты. Рот – приоткрыт. Она не дышала. Она была – пыль, безмолвие, покой. Тело Сян осталось на месте, но искра, делавшая его живым, упорхнула прочь.

На небе не было луны, но звезды светили ярко. Ярче обычного. Глерк вытянул руки и принялся собирать звездный свет. Переплетая его волокна, он соткал сверкающее переливчатое одеяло, завернул в него Сян и прижал к груди.

Она открыла глаза.

– Глерк, это ты? – спросила она и огляделась. В комнате было тихо, но издалека доносилось лягушачье кваканье. Было холодно, но от земли исходило явственное тепло. Было темно, но блестел на свету камыш и переливались воды Топи под небом. – Где мы? – спросила Сян.

Она была старухой. Была девочкой. Была женщиной. Всеми сразу.

Глерк улыбнулся.

– В начале была Топь. Топь покрывала весь мир, и Топь была миром, а мир был Топью.

Сян вздохнула.

– Да знаю я эту сказку.

– Но Топи было грустно и одиноко. Она хотела иметь глаза, чтобы видеть мир вокруг. Хотела иметь сильную спину, чтобы переносить себя с места на место. Хотела ноги, чтобы ходить, руки, чтобы трогать, рот, чтобы петь. И Топь стала Чудищем, и Чудище стало Топью. Чудище запело, и от песни его родился мир. И мир, и Чудище, и Топь были единым целым, и соединяла их бесконечная любовь.

– Ты ведешь меня в Топь, Глерк? – спросила Сян, выпросталась из его объятий и встала на ноги.

– Да ведь это все одно и то же, разве ты не поняла? Чудище, Топь, Песня, Поэт, мир. Все они тебя любят. И всегда любили. Так ты пойдешь со мной?

Сян взяла Глерка за руку, они повернулись к бескрайней Топи и пустились в путь. И ни разу не оглянулись.

* * *

НА СЛЕДУЮЩИЙ день Луна с матерью отправились в Башню, долго шли по улицам, поднимались по лестницам и наконец очутились в небольшой больничной палате. Они намеревались собрать вещи, которые остались от Сян, и подготовить ее тело в последний путь. Адара обняла Луну за плечи, пытаясь поддержать в печали. Луна разомкнула защитное материнское объятие и вместо этого взяла Адару за руку. Дверь они открыли вместе.

В пустой комнате их ждали бывшие сестры.

– Мы не понимаем, что произошло, – заговорили они, и в глазах их блестели слезы. Постель Сян была пуста и холодна. Самой Сян нигде не было.

Сердце Луны окаменело от горя. Она посмотрела на мать, у которой были ее глаза. И ее родинка на лбу. «Не бывает любви без утраты, – подумала она. – Мама это знает. А теперь и я знаю». Мать нежно сжала руку дочери и коснулась губами ее черных волос. Луна села на кровать, но плакать не стала. Пошарив по постели, она нашла под подушкой листок бумаги.

«Соткано сердце из звездного света

И времени.

Мимолетные страсти канут во тьму.

Неразрывной струной бесконечность поет бесконечности.

В сердце моем желание для тебя. Оно сбудется,

А пока

Пусть вращается мир,

Пусть растет, расширяясь, вселенная,

Пусть тайна любви

Открывается снова и снова

В тайне жизни твоей.

Я ушел.

Я вернусь.

Глерк».

Вытерев глаза, Луна сложила из листка со стихами воробушка. Птичка неподвижно покоилась у нее на ладони. Оставив мать в Башне, Луна вышла наружу. Из-за горизонта поднималось солнце. Небо было розовым, оранжевым, темно-синим. Где-то там шли по миру болотный кошмар и ведьма. И это хорошо, решила Луна. Это очень, очень хорошо.

По крыльям бумажного воробья прошла дрожь. Они распахнулись. Ударили о воздух. Воробей наклонил головку и посмотрел на Луну.

– Не бойся, – сказала она. В горле у нее саднило. В сердце саднило. Любить было больно. Почему же тогда она была так счастлива? – Это добрый мир. Лети, и увидишь сам.

И воробей оттолкнулся от ее ладони и взмыл в небо.

Глава 48, в которой звучит последняя сказка

Да.

В лесу живет ведьма.

Да-да, живет. Она ведь только вчера проходила мимо нашего дома. Ты ее видела, я ее видела, мы все видели.

Ну, она, конечно, не твердит направо и налево, что она ведьма. Это было бы невежливо. Такие вещи вслух не говорят.

Она обрела магию еще совсем крошкой. Другая ведьма, очень старая, наполнила ее силой, но дала слишком много, так что наша ведьма не могла совладать с собственной магией. Магия старой ведьмы текла к молодой, текла, текла, как вода в ручье течет вниз по склону. Так всегда бывает, когда ведьма называет человека своим – называет и встает на его защиту. Магия течет и течет, пока не перетечет вся до капли.

Наша ведьма заявила, что мы – ее. Весь Протекторат. Мы – ее, а она – наша. Ее магия осеняет и нас, и все, что вокруг нас. Под ее сенью живут фермы и сады. Под ее сенью – Топь, лес и даже вулкан. Все мы равно несем на себе частицу ее сени. Вот почему в Протекторате никто не болеет, и люди такие крепкие, и глаза у них сияют. Вот почему у нас такие розовощекие и смышленые дети. Вот почему мы счастливы, и счастье наше не заканчивается.

Когда-то давно Чудище из Топи прислало нашей ведьме стихи. Наверное, это были те самые стихи, из которых родился мир. Или те самые стихи, которыми мир закончится. А может быть, вообще какие-нибудь другие стихи. Я знаю точно одно: ведьма носит их в медальоне под плащом. Она – наша ведьма, но однажды магия оставит ее, и она уйдет обратно в Топь, и мы останемся без ведьмы. И тогда мы станем рассказывать о ней сказки. Наверное, она отыщет Чудище. Или сама станет Чудищем. Или Топью. Или Песней. Или всем миром. Это ведь все одно и то же, в конце-то концов.

Благодарности

Писатель всегда работает в одиночку, но никогда не бывает одинок. Парадокс? Вовсе нет. Каждый день я в одиночестве садилась за стол и вступала в борьбу с покойными волшебниками, пожирателями печали, разрушенными замками, дерзкими одиннадцатилетними девицами и болотными кошмарами, которых следовало бы узнать получше. Иногда работа шла легко, но чаще – трудно. Я билась в одиночку, но ко мне всегда подоспевала подмога. Вот кого я хочу за это поблагодарить:

• Анне Урсу – повитуху идей, успокоительницу сердец, мирру и елей души моей.

• «Черного Барашка» – Брайана Блисса, Стива Брезеноффа, Джоди Кроми, Карлин Колман, Кристофера Линкольна и Кертиса Скалетта. Спасибо вам. Вы знаете за что.

• Фонд McKnight, который несколько упростил задачу.

• Общество детской литературы штата Миннесота. Нет, серьезно. Членов этого общества хватило бы, чтобы заселить несколько небольших городов.

• Элизу Ховард, милого гения и редактора, о каком я не могла и мечтать; это она настояла на том, чтобы книга появилась на свет раньше, а не позже; и она всегда была права.

• Стивена Малка – чрезвычайно загадочную личность. Стивен – один из моих любимых землян. Я совершенно уверена, что у любого литературного агента есть суперсила. И мне очень повезло, что он – глазами, ушами, мозгами и неудержимым энтузиазмом, – подталкивал меня вперед в работе над этой книгой.


home | my bookshelf | | Девочка, которая пила лунный свет |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу