Book: Когда мы верили в русалок



Когда мы верили в русалок

О’Нил Барбара

Когда мы верили в русалок

«Эмоциональная, трагичная и бесконечно личная история взросления, падения и исправления ошибок двух сестер. Ведь все мы заслуживаем второй шанс. Шанс на прощение. Шанс на счастье и возможность начать все заново. С чистого листа».

@lesenka1806

«История, которую сестры собирают по кусочкам, чтобы наконец начать жить и любить. Книга наполнена шумом океана и слезами боли, жарким солнцем и темными тайнами, красивыми видами и обретением себя».

@books_holy_anna

«Маленький роман с большой географией, где герои обретают себя и друг друга. Начинаешь читать и испытываешь волнение за судьбы двух сестер как в их настоящем, так и в прошлом … И все равно надеешься на хорошее. И оно наступит, должно наступить! Обязательно к прочтению!».

@bookinessa

«Эта история о прощении, о возможности обрести семью и исправить ошибки прошлого, даже когда кажется, что уже поздно».

@skiter_rita

Посвящается Нилу, сохраняющему стойкость духа при любых невзгодах.


Глава 1

Кит

Моя сестра почти пятнадцать лет считалась умершей, и вдруг я увидела ее в теленовостях.

В тот день я шесть часов кряду работала в отделении неотложной помощи, сортируя раненую молодежь, что пострадала в драке на пляжной вечеринке. Два огнестрельных ранения, в одном случае пуля задела почку; сломанная скула, перелом запястья; множественные лицевые травмы разной степени тяжести.

И это только у девушек.

К тому времени, когда мы со всеми разобрались, я «заштопала» и утешила тех, кому более или менее повезло; неудачливых бедолаг отправили на операционные столы или поместили в палаты. После я удалилась в комнату отдыха, где достала из холодильника напиток «Маунтин дью» – мой любимый источник сахара и кофеина.

По телевизору, что висел на стене, передавали репортаж о каком-то трагическом происшествии. Я с жадностью пила приторную газировку, рассеянно глядя на экран. Ночь. На заднем плане бушует огонь. Бегут, кричат люди. Взлохмаченный телерепортер в старомодной кожаной куртке что-то вещает надлежаще серьезным тоном.

И слева у него за спиной стоит моя сестра.

Джози.

Долгое мгновение она смотрит в камеру. За эту продолжительную секунду я успеваю понять, что зрение меня не обманывает. Те же прямые светлые волосы, только теперь подстриженные до плеч – в стиле «гладкий боб». Те же раскосые темные глаза и резко очерченные скулы. Те же полные губы, как у Анджелины Джоли. Ее красота – сочетание контрастов: темного и светлого, резких и плавных линий – всегда вызывала всеобщий восторг. В ней соединились в строгой пропорции черты наших родителей.

Джози.

Мне кажется, она глядит с экрана прямо на меня.

В следующую секунду она исчезает, а бедствие продолжается. Раскрыв рот, я таращусь на пустое место, где она только что была. Держу перед собой на вытянутой руке «Маунтин дью», словно предлагаю тост.

За тебя, Джози, моя любимая сестренка.

Потом встряхиваюсь. Типичный случай. Такое бывает со всеми, кто потерял близких. Лицо в толпе на оживленной улице; девушка с походкой, как у нее. Обрадовавшись, что она все-таки жива, кидаешься за ней вдогонку…

Девушка оборачивается, и ты раздавлена. Не то лицо. Не те глаза. Не те губы.

Не Джози.

В тот первый год после ее смерти со мной это происходило сотни раз, наверно, еще и потому, что тело так не нашли. Это было невозможно, принимая во внимание обстоятельства ее гибели. Но и выжить она тоже никак бы не могла. Ее постигла не обычная смерть: она не погибла в огне во время автомобильной аварии, не спрыгнула с моста, хотя довольно часто грозилась покончить с собой.

Нет, Джози испарилась в поезде где-то в Европе, который взорвали террористы. Растворилась, исчезла, сгинула.

Для этого и устраивают похороны. Нам отчаянно нужно знать правду. Мы должны собственными глазами увидеть лица тех, кого мы любили, даже если они обезображены. Иначе в их смерть слишком трудно поверить.

Я подношу к губам «Маунтин дью» и отпиваю большой глоток. Мы обе любили эту газировку, и она напоминает мне о том, что мы значили друг для друга. Я пью, убеждая себя, что принимаю желаемое за действительное.

* * *

В предрассветной тишине покидаю больницу. Состояние у меня нервозное: я одновременно изнурена и взвинчена. Если хочу немного поспать перед следующей сменой, нужно выветрить из головы эту тяжелую ночь.

Живу я в маленьком коттедже на окраине не самого благополучного района Санта-Круза. Ненадолго заезжаю домой, где переодеваюсь в гидрокостюм и кормлю кота – худшего кота на свете. Вываливаю ему в миску полбанки влажного корма, пальцами разминаю крупные кусочки. Он мурлыканьем выражает благодарность, и я осторожно тяну его за хвост.

– Постарайся не описать ничего важного, ладно?

Бродяга моргает.

Я кладу в джип серфборд и еду на юг, не сознавая, что направляюсь к нашей бухте. Понимаю это лишь тогда, когда добираюсь до места. Я заезжаю за обочину, вдоль которой тянется расчищенная полоса, паркуюсь и смотрю на море. На рассвете там народу немного – всего несколько человек. В первых числах марта море на севере Калифорнии холодное – градусов двенадцать, но волны ровным строем бегут до самого горизонта. Идеально.

Тропинка берет начало там, где некогда шла дорожка, ведущая к ресторану. Вырубленная в нескольких футах от скалы, где прежде находилась лестница, она зигзагом вьется вниз по крутому склону. Обычно по ней мы всегда спускались в уединенную укромную бухту. Кроме нас, этим спуском никто не пользовался. Сам склон постоянно осыпается: по поверьям местных жителей, он населен призраками. Сейчас спуск в полном моем распоряжении. Впрочем, с этими призраками я хорошо знакома.

На середине склона я останавливаюсь и, обернувшись, смотрю туда, где стояли наш дом, ресторан и знаменитая терраса, с которой открывался самый прекрасный вид на свете. Теперь оба здания лежат в руинах гниющих досок и обломков, рассеянных по холму. Большинство из них за долгие годы смыли штормы. Те, что остались, почернели от времени и морской воды.

В моем воображении эти здания высятся в своей призрачной красе: раскинувшийся «Эдем» с грандиозной террасой и над ним – наш маленький домик. С появлением Дилана мы с Джози стали жить в одной комнате, но ни она, ни я не возражали. Я вижу призраки нас всех из той поры, когда мы были счастливы: безумно влюбленные друг в друга родители; яркая, неутомимо энергичная сестра; Дилан с хвостиком на затылке, затянутым кожаным ремешком. Он все требовал, чтобы мы скорее спустились на берег и разложили там костер, на котором мы обычно жарили маршмэллоу и делали «сморы»[1], а потом пели. Дилан любил петь, у него был хороший голос. Мы всегда думали, что он станет рок-звездой. А он заявлял, что ему нужны только «Эдем», мы и наша бухта.

Себя я тоже представляю: семилетний сорванец на берегу под бело-голубым небом, ветер рвет во все стороны мои распущенные густые волосы.

Миллион лет назад.

Ресторан, которым владела наша семья, назывался «Эдем». Одновременно эксклюзивное и демократичное заведение, куда частенько захаживали кинозвезды-хиппи и наркоторговцы, снабжавшие их дурью. Наши родители тоже принадлежали к тому миру – знаменитости каждый в своей сфере, обладавшие властью на своих собственных условиях. Отец – общительный приветливый шеф-повар с заразительным раскатистым смехом и склонностью к излишествам. Мама – его вторая половинка, пленительная кокетка.

Мы с Джози носились, как собачата. Когда уставали, засыпали на берегу бухты, прямо на голой земле, и никому до нас не было дела. Согласно семейному преданию, мама, ослепительная красавица, однажды отправилась в ресторан на ужин с каким-то мужчиной и там с первого взгляда влюбилась в нашего отца. И вы, если б знали его, в том бы не усомнились. Отец, обаятельный шеф-повар из Италии, человек исполинского телосложения, был колоссальной личностью. В ту пору людей его профессии называли просто поварами. Или рестораторами. Собственно, он и был ресторатором. Мама любила его до самозабвения, гораздо больше, чем нас. Он испытывал к ней пылкое сексуальное влечение, относился как к своей собственности, но любовь ли это? Не знаю.

Зато я знаю, как трудно быть детьми родителей, которые одержимы друг другом.

Как и мама с папой, Джози любила драматические эффекты. От отца ей досталась его харизма, от матери красота, хотя в ней это сочетание проявилось как нечто экстраординарное. Уникальное. Не счесть сколько людей, мужчин и женщин, ее рисовали, фотографировали, писали. Не счесть сколько людей в нее влюблялись. Я всегда думала, что она станет кинозвездой.

А она, подобно нашим родителям, превратила свою жизнь в одну сплошную губительную драму с таким же катастрофическим концом.

Бухта, разумеется, никуда не делась, а вот лестницы больше нет. Я натягиваю гидроботы, свои густые волосы заплетаю в толстую косу. Небо на горизонте розовеет. Огибая камни, я гребу на лайн-ап[2]. Кроме меня здесь всего три человека. После нападения акул, случившегося несколько недель назад, ряды охотников до волн, даже самых мощных, существенно поредели.

А волны здесь огромные. Добрых девять футов высотой, с роскошными глянцевыми завитками – явление куда более редкое, чем многие думают. Я выплываю на позицию и жду своей очереди. Поймав волну, вскакиваю на ноги и еду прямо по гребню. Ради этого мгновения я живу. Ради мгновения, стирающего из сознания все остальное. В голове ни единой мысли. Только я, вода, небо, шум пенящихся бурунов. Шум моего собственного дыхания. Край доски скользит по воде. Лодыжки, даже в гидроботах, сковывает холод. Ледяной холод. Идеальный баланс. Меня пробирает дрожь, волосы хлещут по щеке.

С час, может, больше, я с самозабвением покоряю волны, забыв про все на свете. Небо, море, рассвет. Я растворяюсь. Нет ни меня, ни моего тела, ни времени, ни истории. Только доска под ногами, воздух, вода. Зависание на гребне волны…

И вдруг все меняется.

Волна обрушивается так внезапно, так стремительно, так мощно. Меня швыряет в толщу воды и крутит, как в стиральной машине. Ревущие буруны мотают во все стороны тело, голову и доску, которая болтается слишком близко – того и гляди размозжит череп.

Я обмякаю и, задерживая дыхание, отдаюсь на волю пенящейся воды. Будешь сопротивляться – покалечишься. Погибнешь. Единственный способ выжить – вести себя пассивно. Несколько бесконечных мгновений мир бурлит, вращается, подпрыгивая вверх-вниз.

На этот раз я утону. Доска дергает за лодыжку, тащит меня в сторону. Водоросли оплетают руки, обвивают шею…

Передо мной всплывает лицо Джози. Каким оно было пятнадцать лет назад. Каким я увидела его на экране телевизора накануне вечером.

Она жива.

Не знаю, как ей удалось выжить. Знаю только, что она жива.

Океан выплевывает меня на поверхность, и я втягиваю воздух в изголодавшиеся по кислороду легкие. Обессиленная, я возвращаюсь в бухту, ничком падаю на песок и с минуту отдыхаю. Со всех сторон звучат голоса моего детства. Мой собственный, Джози и Дилана. Вокруг нас носится, мокрый, вонючий и счастливый, нечистопородный черный ретривер – наш пес Уголек. Воздух полнится дымом, выплывающим из ресторана, где жарят и парят. Это дарит умиротворяющее ощущение того, что все возможно. Я слышу тихую музыку, пробивающуюся сквозь давно позабытый смех.

Я сажусь на песке, и звуки прошлого тотчас же умирают. Есть только обломки того, что было когда-то.

* * *

Одно из моих ранних воспоминаний – родители, слившиеся в страстных объятиях. Мне тогда было не больше трех-четырех лет. Где они находились, не скажу, но помню, что мама прижималась к стене, блузка на ней была задрана, и руки отца мяли ее груди. Я видела ее кожу. Они целовались так жадно, что чем-то были похожи на животных. Я зачарованно смотрела на них секунду, две, три, пока мама не издала резкий звук. И тогда я закричала:

– Прекратите!

Эта картина всплывает в памяти часом позже, когда я сижу во дворике своего дома. После душа волосы у меня мокрые. Потягивая горячий ароматный кофе, я просматриваю заголовки на своем айпаде. Бродяга сидит рядом на столе, сверкая желтыми глазами и размахивая черным хвостом. Ему семь лет. Кот он дикий. Я нашла его на заднем крыльце своего дома, когда ему было пять-шесть месяцев. Весь побитый, он умирал с голоду, едва дышал. Теперь он выходит из дому, только если я с ним, и съедает все, что бы я ему ни положила. Я рассеянно глажу его по спинке, а он не сводит глаз с кустарников вдоль забора. Черная шерстка у него длинная и шелковистая. Он скрашивает мое одиночество.

Трагическое происшествие, о котором сообщалось в теленовостях, произошло в Окленде. В ночном клубе случился пожар, унесший жизни нескольких десятков людей: одни были расплющены обрушившимся потолком, кто-то погиб в давке, пытаясь выбраться из горящего здания. Других подробностей нет. Я вывожу на экран разные фотографии с места трагедии, ища репортера, которого видела по телевизору минувшим вечером. Безрезультатно. Меня не покидает ощущение, что на меня мчится грохочущий поезд.

Откидываюсь в кресле, потягиваю кофе. Сквозь листву эвкалиптов пробиваются лучи яркого солнца Санта-Круза, расчерчивая узоры на моих ногах. Кожа у меня незагорелая, потому что я всегда либо в больнице, либо в гидрокостюме.

Это не Джози, убеждает меня голос разума.

Я выдвигаю клавиатуру, собираясь задать поиск по другому критерию… и останавливаю себя. После смерти сестры я месяцами прочесывала Интернет, ища подтверждение тому, что она выжила в катастрофе. И, как это часто бывает, статьи в большинстве своем пестрели домыслами, хоть ликвидаторы аварии и органы правопорядка этого не признают. Взрыв оказался таким мощным, что останки пассажиров поезда невозможно было идентифицировать. Дорогой тебе человек был там, но нигде не объявился. Все указывает на то, что она погибла.

За год не дававшая мне покоя потребность отыскать сестру постепенно ослабла, но у меня перехватывало в горле каждый раз, когда мне чудилось, что я увидела ее в толпе. Спустя два года я окончила ординатуру в городской больнице Сан-Франциско и вернулась в родной Санта-Круз. Устроилась на работу в отделение неотложной помощи и купила себе этот дом неподалеку от пляжа, что давало мне возможность присматривать за мамой и вести обыденное скромное существование. Мне всегда хотелось одного – мира, покоя, предсказуемости. Драмы в детстве мне хватило на всю жизнь.

У меня заурчало в животе.

– Пойдем, малыш, – говорю я Бродяге, – приготовим что-нибудь на завтрак.

Дом у меня маленький, в испанском стиле, в нем всего две комнаты. Стоит в местечке на окраине района, в который по ночам лучше не соваться. Но он мой, и до пляжа от него семь минут ходу. При заселении я заменила старые шкафы и бытовую технику, отремонтировала изумительное плиточное покрытие.

Я подумываю о том, чтобы напечь на завтрак блинов, и вдруг на рабочем столе звонит мой телефон.

– Привет, мама. – Я открываю холодильник. Хмм. Яиц нет. – Что стряслось?

– Кит, – произносит она и на секунду умолкает. Я тут же настораживаюсь. – Ты случайно не видела репортаж о пожаре в ночном клубе в Новой Зеландии?

У меня екает в животе, что-то ухает, опускается до самой земли.

– А что?

– Понимаю, это глупо, но, клянусь, там промелькнула твоя сестра.

Прижимая телефон к уху, я смотрю в окно кухни на колышущиеся кроны эвкалиптов, на цветы, что я старательно высадила вдоль забора. Мой оазис.

Если б это была не мама, а кто-то другой, я не стала бы заморачиваться. Просто сбежала бы, отказываясь открывать эту особую дверь. Но ведь она так старалась. Шаг за шагом снова и снова проходила все ступени реабилитационной программы в группе анонимных алкоголиков. Она здесь, рядом – настоящая и печальная. Ради нее я делаю вдох и говорю:

– Я тоже видела.

– Неужели она жива?

– Мама, скорее всего, это была не она. Давай не будем терять головы, не будем обольщаться, хорошо? – В животе снова урчит. – У тебя есть что-нибудь перекусить? Я до четырех была в больнице, и дома у меня шаром покати.

– Еще бы, – со свойственной ей насмешливостью в голосе отзывается она.

– Ха-ха. Если готова поджарить мне яичницу, я приду и обсужу это с тобой лично.

– В два мне нужно быть на работе, так что поторопись.

– Еще нет одиннадцати.

– Мм-хмм.

– Я без макияжа, – предупреждаю я. Мама всегда обращает на это внимание. Даже теперь.

– Да ради бога, – отвечает она, но я знаю, что ей не все равно.

* * *

До мамы от моего дома вполне можно дойти пешком. Собственно, потому я и приобрела для нее жилье в своем районе, но, чтобы она не волновалась, я еду к ней на машине. Квартиру маме я купила пару лет назад. Она немного обшарпанная, комнаты маленькие, но из окон гостиной открывается широкий обзор на Тихий океан. Шум водной стихии маму успокаивает. Мы с ней обе любим океан всей душой. Эта страсть глубоко укоренилась в нас. Голод, который ничем иным не утолить.

Взбираясь по наружной лестнице к ее квартире на втором этаже, я машинально бросаю взгляд на водную ширь, проверяю, есть ли волны. Сейчас океан спокоен. Серферов не видно, зато берег у кромки едва заметно колышущейся воды усеян ребятишками и их родителями.



Мама, углядев мой автомобиль, выходит встречать меня на террасу, украшенную горшечными растениями. На ней свежие хлопчатобумажные желтые капри и белый топ в полоску такого же солнечного цвета. Волосы – по-прежнему густые и здоровые, белокурые с проседью, как будто мелированные – собраны на голове в высокий пучок, как у молодой мамочки. Эта прическа ей идет, хотя на лице лежит печать жизненных невзгод и поклонения солнцу. Это неважно. Она стройна, длиннонога, с пышной грудью, а поразительные глаза не утратили лучистого блеска. Ей шестьдесят три, но в рассеянном свете своей простенькой террасы на верхнем этаже она выглядит не старше сорока.

– Вид у тебя усталый, – отмечает она, взмахом руки предлагая мне войти.

Всюду в комнатах уверенно цветут и зеленеют разнообразные домашние растения. Мамин конек – орхидеи. Из всех, кого я знаю, только у нее они цветут снова и снова. Дайте ей полсекунды, и она с ходу перечислит множество видов этого семейства, употребляя их латинские названия: Cattleya; ее любимый Phalaenopsis; нежная изящная Laelia.

– Ночь выдалась долгой. – Только я переступаю порог, в нос мне бьет аромат кофе, и я прямой наводкой иду к кофейнику. Наливаю кофе в кружку, что уже стоит под носиком, в ту самую, что мама приберегает для меня, – тяжелую зеленую кружку, с видом Гавайских островов. На столе уже лежат наготове яйца и измельченный перец.

– Садись, – живо говорит мама, надевая фартук. – Омлет устроит?

– Вполне. Спасибо.

– Открой мой ноутбук, – велит она, бросая кусок сливочного масла в тяжелую глубокую чугунную сковороду. – Я сохранила тот ролик.

Я выполняю указание, и вот он, репортаж, что я видела накануне вечером. Сумятица, крики, шум. Телерепортер в кожаной куртке. Лицо у него за плечом, глядящее прямо в камеру – целых три секунды. Одна… две… три. Я смотрю ролик, перематываю назад и снова смотрю, ведя отсчет. Три секунды. Если остановлю ролик на кадре с ее лицом, лишний раз удостоверюсь, что ошибки быть не может.

– Так не бывает, чтобы какой-то другой человек был ее точной копией, до мелочей, – говорит мама, подходя ко мне и глядя на экран через мое плечо. – И имел точно такой шрам.

Я зажмуриваюсь, словно силясь избавиться от этой проблемы. Когда снова открываю глаза, она по-прежнему на экране, застыла во времени. От линии волос через бровь к виску тянется до боли знакомый неровный шрам. Просто чудо, что она не потеряла глаз.

– Не бывает, – соглашаюсь я. – Ты права.

– Ты должна найти ее, Кит.

– Полнейший абсурд, – возражаю я, хотя сама думаю о том же. – Как ты себе это представляешь? В Окленде миллионы людей.

– Ты сумеешь ее отыскать. Ты ее знаешь.

– И ты ее знаешь.

Качая головой, мама выпрямляет спину.

– Я никуда не езжу, как тебе хорошо известно.

– Ты не пьешь пятнадцать лет, – хмурюсь я. – Ты бы справилась.

– Нет, не могу. Придется тебе.

– Я не могу просто так взять и отправиться в Новую Зеландию. У меня работа, в больнице на меня рассчитывают, я не вправе их бросить. – Я убираю с лица волосы. – И как быть с Бродягой? – У меня щемит сердце. На работе-то я договорюсь, ведь я не была в отпуске три года. А вот кот без меня сдохнет от тоски.

– Я поживу у тебя.

Я смотрю на маму.

– Переедешь ко мне или будешь приходить утром и вечером, чтобы его покормить?

– Перееду. – Мама ставит на стол тарелку с восхитительно горячим перченым омлетом. – Иди ешь.

Я встаю.

– Он наверняка будет все время прятаться.

– Ну и что? Зато будет знать, что он не один. А через пару деньков, глядишь, возьмет в привычку спать вместе со мной.

Запах лука и перца еще больше разжигает аппетит, и я набрасываюсь на омлет подобно шестнадцатилетнему мальчишке, а в памяти мелькают картины прошлого. Мы с Джози маленькие, она склоняется надо мной, проверяя, не сплю ли я; ее длинные волосы щекочут мне шею. Я слышу ее заливистый смех, представляю, как она играет с Угольком, швыряет палку, а он ее снова приносит. Сердце начинает ныть, и это не метафора: оно болит по-настоящему. Груз воспоминаний, тоски и гнева настолько тяжел, что я прекращаю жевать и, положив вилку, протяжно вздыхаю.

Мама сидит рядом, молчит. Я вспоминаю, какой у нее был голос, когда она сообщила мне о смерти Джози. Сейчас ее рука легонько дрожит. Видимо, стараясь это скрыть, она якобы как ни в чем не бывало – словно это самое обычное утро и жизнь течет как обычно – подносит ко рту чашку.

– Серфингом занималась?

Я киваю. Мы обе знаем, что именно так я снимаю напряжение. Примиряюсь с собой. С жизнью.

– Да. И это было здорово.

Мама сидит на втором из двух стульев, что стоят у стола. Взгляд ее прикован к океану. На ее серьезных губах играет солнечный блик, и мне вдруг вспоминается, как она смеялась с моим отцом, широко открывая алый рот, как они кружились в танце на террасе «Эдема». Трезвая Сюзанна куда более приятное существо, чем Сюзанна пьяная, но порой я скучаю и по той – по ее неукротимой пылкости, экспансивности.

– Ладно, пойду, – говорю я, может быть, надеясь увидеть хотя бы тень той молодой женщины.

И на мгновение глаза ее загораются. Она берет меня за руку, и в кои-то веки я не отдергиваю ее, а, напротив, сжимаю ладонь матери в приступе великодушия.

– Обещаешь, что будешь жить у меня? – спрашиваю я.

Свободной рукой она чертит «Х» на левой стороне груди и затем вскидывает ее, давая клятву:

– Обещаю.

– Тогда ладно. Улажу все формальности и сразу в путь. – Волна предвкушения и ужаса поднимается в груди, плещется в животе. – Матерь Божья! Вдруг она и вправду жива?

– Тогда я придушу ее собственными руками, – говорит Сюзанна.

Глава 2

Мари

– Куда ты меня везешь? – спрашиваю я, пальцем пытаясь сдвинуть с глаз повязку.

Саймон, мой муж, шлепает меня по руке.

– Не тронь.

– Мы едем уже целую вечность.

– Это приключение.

– Займемся извращенческим сексом, когда прибудем на место?

– Изначально я это не планировал, но раз ты сказала… – Его ладонь опускается на мою руку и ползет к груди. Я смахиваю ее. – А что, отличная идея. Ты – обнаженная, с завязанными глазами, под открытым небом.

– Под открытым небом? В Окленде? М-м, нет.

Я пытаюсь понять, куда мы направляемся. Несколько минут назад мы съехали с автострады, но на слух я по-прежнему не могу определить, в каком мы районе. Можно было бы сориентироваться по преодоленному расстоянию, но это если бы мы жили не в Девонпорте, откуда долго добираться до многих других районов города. Подняв голову, я принюхиваюсь и улавливаю запах хлеба.

– Уф, пекарней пахнет.

– Одна подсказка есть, – хмыкает Саймон.

Какое-то время мы едем в молчании. Потягивая кофе из бумажного стаканчика, я в волнении думаю о своей дочери Саре. За завтраком она закатила истерику, заявила, что не пойдет в школу. Пряча лицо в растрепанных темных волосах, которые словно накидкой укрывали ей плечи и руки, причину она назвать отказывалась, и только твердила, что школу она ненавидит, что там ужасно и она хочет учиться дома, как ее (странная и жеманная) подруга Надин, живущая с нами по соседству. Самый настоящий бунт со стороны семилетней девочки, которая слыла лучшей ученицей в классе.

– Как по-твоему, что с Сарой?

– Наверняка просто с кем-то поссорилась, хотя надо бы заехать в школу, поговорить с учителями.

– Да, пожалуй.

Сара ни в какую не соглашалась идти в школу, хотя старший брат вызвался приглядеть за ней. Лео в девять лет был копией своего отца: те же густые блестящие темные волосы и бездонные глаза, как глубь океана, та же долговязая фигура. Уже сейчас видно, что он будет таким же атлетичным, как его отец: Лео с полугода плавает как рыба. И подобно отцу, он не поддается плохому настроению и не теряет уверенности в себе, в отличие от меня и Сары.

Для себя я даже не мыслю жизнь без забот и тревог, но их оптимистичный настрой мне импонирует.

– К сожалению, она пошла в мать.

– В детстве ты была подвержена приступам уныния?

– Это еще мягко сказано, – смеюсь я. Треплю мужа по руке, даже с завязанными глазами безошибочно определив, где она лежит на сиденье. – И теперь подвержена, как заметили бы некоторые.

– Я их мнения не разделяю. Ты – само совершенство. – Саймон стискивает мою ладонь, и в этот момент мы резко поворачиваем, – вероятно, на подъездную аллею, предполагаю я. Небольшое расстояние автомобиль преодолевает, двигаясь под наклоном вверх, и затем останавливается.

– Повязку можешь снять, – объявляет Саймон.

– Слава богу. – Я срываю с глаз повязку и, тряхнув головой, ладонью приглаживаю волосы по всей длине.

Но открывшийся моему взору вид мне мало о чем говорит. Мы находимся в туннеле, образуемом древовидными папоротниками и лианами. В одном месте дорога усыпана темно-зелеными плодами, нападавшими с ветвей фейхоа.

– Где мы, черт возьми?

Саймон вскидывает одну густую темную бровь; его большой рот кривится в усмешке.

– Готова?

Сердце в груди подпрыгивает.

– Да.

Пару минут он едет вперед по разбитой ухабистой дороге, которая идет вверх, а потом мы неожиданно выкатываем из густых зарослей на широкую круговую подъездную аллею перед красивым домом 1930-х годов, который стоит отдельно на фоне необъятного голубого неба и безбрежного синего моря.

У меня перехватывает дух. Саймон еще не заглушил мотор, а я, с раскрытым ртом, уже выскакиваю из машины.

Сапфировый Дом.

Двухэтажный особняк в стиле ар-деко высится над гаванью и чередой островов, что тянутся вдалеке. Я резко поворачиваюсь, и передо мной, сверкая и переливаясь в лучах яркого утреннего солнца, простирается внизу город. Отсюда мне видны три из семи его вулканов. Я снова обращаю лицо к дому, и у меня сдавливает грудь. Этот особняк завораживает меня с тех самых пор, как я сюда приехала, отчасти из-за трагической истории, что связана с ним, но главным образом потому, что он стоит на этом холме. Элегантный и горделивый. Недоступный, как Вероника Паркер, кинозвезда, построившая для себя этот дом в 1930-х и впоследствии погибшая от рук убийцы.

– А войти можно?

Саймон протягивает ключ.

Я хватаю его и бросаюсь мужу на шею.

– Ты самый замечательный на свете!

Его ладони опускаются на мои ягодицы.

– Знаю. – Саймон берет меня за руку, переплетает свои пальцы с моими. – Пойдем посмотрим?

– Она умерла?

– В прошлом месяце. Ну что, приглашай в дом? – Он останавливается у входной двери. – Ты же теперь здесь хозяйка.

У меня холодеет кровь.

– В каком смысле?

Саймон запрокидывает назад голову, оценивающе глядя на контуры крыши со стороны фасада.

– Я купил его. – Он опускает подбородок. – Для тебя.

Глаза у него насыщенного серого цвета, как штормящий Тихий океан. В эту минуту они лучатся радостью оттого, что ему удалось удивить меня, и откровенной неподдельной любовью ко мне. На ум приходят строки из Шекспира, засевшие в памяти еще со школьных лет, с уроков литературы – только эти занятия я и посещала регулярно в старших классах: «Не верь, что солнце ясно, что звезды – рой огней, что правда лгать не властна, но верь любви моей»[3].

Я приникаю к мужу. Лбом упираюсь ему в грудь, руками обвиваю за пояс.

– Боже, Саймон.

– Эй, ну ты что? – Он гладит меня по волосам. – Ведь все хорошо.

От него пахнет стиральным порошком, нашей постелью и – едва уловимо – осенними листьями. Он мускулист и широкоплеч – твердыня, о которую разбиваются все лиходеи мира.

– Спасибо.

– Тут есть один махонький подвох.

Я отнимаю голову от груди мужа и смотрю ему в лицо.

– Что за подвох?

– Хелен, сестра Вероники, держала двух собак. Она выдвинула одно требование: дом покупается вместе с ее питомцами, и какое-то общество будет осуществлять надзор за условиями их содержания.

– За это я ее обожаю, – смеюсь я. – Что за собаки?

– Точно не знаю. Одна большая, одна маленькая – это все, что сказал агент.

Собаки не проблема. Мы с мужем оба их любим, и наш золотистый ретривер будет только рад тому, что у него появилась компания.

– Ну же… давай войдем. – Саймон слегка подталкивает меня локтем.

Чувствуя, как гулко стучит в груди сердце, я отпираю входную дверь.

Мы ступаем в холл высотой в два этажа, окруженный грациозной галереей. Он весь залит солнечным светом: сегодня ясный день. Комнаты расположены по кругу, в распахнутые двери видны окна и то, что за ними. Стену одной, похожей на длинную гостиную, занимает ряд стеклянных дверей от пола до потолка, из которых открывается изумительная панорама искрящегося волнующегося моря. Вдалеке на воде покачивается парусник.

Интерьер еще больше ошеломляет. Картины, мебель, ковры, убранство – все сплошь антиквариат, главным образом в стиле ар-деко с его ясными отточенными линиями. Среди них затесались несколько изделий мастеров художественного движения «Искусства и ремесла». Изысканный черно-красный лакированный шкаф-кабинет, на котором стоит резная ваза с засушенными стеблями; рядом – круглый стул, на который, я почти уверена, никто никогда не присаживался. Ковер в красно-золотистых тонах с узором из вьющихся растений.

– И что – весь дом такой? – сипло спрашиваю я. – Такой… нетронутый?

– Не знаю. Я внутри не был.

– Ты купил его, даже не осмотрев?

Саймон берет меня за руку.

– Пойдем, осмотрим.

Экскурсия по дому из разряда чудес. Мы как будто перенеслись в 1932 год. Здесь все того периода: мебель, постель, стены, произведения искусства. Три ванные с плиточным покрытием. Одна из них, самая большая, – просто жемчужина. Не удержавшись от восторга, я кружусь в танце посреди комнаты. Пальцами веду по изразцам приглушенных зеленых и синих тонов, которыми облицованы стены, потолок и ниша для ванны.

Дом считался бы редкой находкой, даже если бы он был оформлен просто в классическом ар-деко, но в нем, ко всему прочему, ощущается горделивый дух Океании. Лестницы из полированной древесины каури, перила из австралийского черного дерева. В отделке, творениях краснодеревщиков и плиточников преобладают мотивы папоротников и киви. Мы идем по коридорам, переходим из помещения в помещение, а я кончиками пальцев веду по инкрустированным и резным поверхностям, восхищаясь мастерством человека, создавшего всю эту красоту. Стеклянные двери с рисунком ведут из комнаты в комнату и на широкую террасу с видом на море.

Только три из двадцати двух комнат претерпели ремонт: спальня и гостиная в глубине особняка – ода безликости семидесятых; и часть кухни с плитой и холодильником десятилетней давности. Бытовая техника из нержавейки выбивается из общего интерьера просторного кухонного помещения, рассчитанного на многочисленную прислугу. Кафельное покрытие здесь не столь эффектное, но плита стоит в нише, облицованной изразцами, и я подозреваю, что под губительным слоем краски тоже похоронены изразцы.

Мы с Саймоном идем через буфетную, которой заведовал дворецкий. Она и теперь забита всяческими столовыми приборами и посудой – от рыбных ножей до супниц и фарфора. Я открываю одну из стеклянных дверец и беру одну из белых фарфоровых бутербродных тарелок, украшенных темно-синей окаемкой и исполненным золотом рисунком в виде двухголовых львиц и традиционных цветов по краю.

– Не… невероятно. Не дом, а настоящий музей. – Я осторожно возвращаю тарелку на свое место. – Может, это и должен быть музей. Может, мы будем эгоистами, если станем здесь жить.

– Глупости, дорогая. – Мой муж тянет меня за собой, и мы из узкой кладовой выходим в столовую, а оттуда, через одну из стеклянных дверей, что образуют стену, – на улицу. – Взмахом руки Саймон показывает на горизонт, словно собственноручно написал этот вид. – Представь, что наши дети растут в окружении всего этого великолепия. Что дом наконец-то наполнился жизнью.

Ветер ерошит его волосы, и я, как всегда, проникаюсь его заразительным оптимизмом.

– Ты прав.

– Конечно. – Он треплет меня по плечу и прячет глаза на загорелом лице под солнцезащитные очки. – Пойду взгляну на эллинг, а ты погуляй пока по дому. Пообедаем «У Маргариты», не возражаешь?

– Нисколько. С большим удовольствием, – отвечаю я, спеша возвратиться в дом. Мне не терпится все потрогать и пощупать собственными руками, лишний раз убедиться, что это не сон.

Обходя комнаты, я осторожно касаюсь дверных косяков, стен, предметов искусства и ваз, а сама прислушиваюсь: не раздастся ли где призрачное эхо печальных отголосков. Но в доме царит безмолвие, некая напряженная тишина, словно он затаился в ожидании чего-то. Обследовав почти весь особняк, я наконец молча поднимаюсь по винтовой лестнице в большую спальню, которую оставила напоследок. Она занимает добрую треть второго этажа. Стеклянные двери ведут на балкон во всю длину комнаты. Напротив вздымаются до потолка гладкие лакированные двери стенного шкафа, по краю ненавязчиво инкрустированные орнаментом «шеврон».

С содроганием я смотрю на паркетный пол, застеленный коврами в розово-серых тонах. Именно здесь нашли мертвой первую владелицу дома, скончавшуюся от ножевых ранений в молодом возрасте двадцати восьми лет.

В середине 1920-х Вероника Паркер, роскошная темноволосая красавица из Новой Зеландии, стала знаменитой голливудской актрисой. В 1932 году на Олимпийских играх в Лос-Анджелесе она входила в состав комитета, который занимался организацией приема спортсменов из ее родной страны. Тогда-то она и познакомилась с уроженцем Окленда Джорджем Брауном, принимавшим участие в Олимпийских играх в качестве пловца. У них закрутился головокружительный роман. Вероника уже построила Сапфировый Дом, но Джордж был женат на своей школьной пассии, и та отказывалась дать ему развод.



По общему мнению, эта страсть Веронику и погубила.

Их бурный роман длился шесть лет. 9 апреля 1938 года после приема, что она дала в своем доме на холме, ее нашли мертвой. Были допрошены десятки подозреваемых, но все утверждали, что актрису убил Джордж. Мир его рухнул, и последние три года своей жизни он прожил затворником. Одни говорили, что он умер от горя. Другие – от чувства вины.

Размышляя, я носком постукиваю по полу, но следов преступления не вижу. Разумеется, их выскребли еще восемьдесят лет назад. И все же меня удивляет, что сестра Вероники жила в этом доме все минувшие годы и никогда не спала здесь.

А впрочем… Кто решился бы ночевать в той комнате, где была убита его или ее сестра? Почему Хелен жила здесь одна так долго? Настолько сильно была убита горем, что могла найти покой только в том доме, который построила ее сестра? Или просто считала, что это выгодно?

Да нет. Она могла бы распорядиться домом сотней разных способов. Например, продать или переделать его под свой вкус. А она жила в тех трех непритязательных комнатах, все остальные оставив практически такими, какими они были при жизни сестры.

Все, кроме этой комнаты.

Двигаясь по периметру, я открываю выдвижные ящики. В них пусто. И в шкафах тоже. Только письменный стол в углу содержит кое-какие артефакты. В одном из ящиков лежат пожелтевшая бумага и затвердевший сургуч. В другом я нахожу бутылочку с засохшими чернилами и авторучку.

Мои пальцы обхватывают ее, и в горле вдруг першит от воспоминания о давнишней утрате. Ручка солидная, с инкрустацией из зелено-желтых геометрических узоров. Я снимаю колпачок, обнажая резное серебряное перо.

Время отступает.

Мне десять лет, я пишу перьевой ручкой, отрабатывая каллиграфический почерк. За окнами комнаты, которую я делю вместе с сестрой, бушует шторм. Склонив голову, так что волнистые волосы падают ей на лицо, она старательно выводит «Л» – свою любимую букву. У нее она получается красивее, чем у меня. У нее вообще почерк лучше.

Я роняю авторучку в ящик стола и вытираю о себя ладони.

В этом доме, может, призраки и не водятся, но меня они преследуют.

Глава 3

Кит

Пару дней спустя я уже иду на посадку в широкофюзеляжный самолет новозеландской авиакомпании. Почему-то нервничаю. Вообще-то я редко путешествую, если не считать нескольких поездок в Мексику во время весенних каникул, так что я забронировала место в бизнес-классе, у иллюминатора. Крупных покупок для себя не совершаю, только доски для серфинга и авторучки, и в этот раз решила: «гулять так гулять». В фирме «Airbnb» заказала первоклассный номер с видом на океан в небоскребе, что находится в центре города. Если поездка окажется тщетной, хоть отдохну как человек.

Убаюканная мерным гулом двигателей и невнятным бормотанием пассажиров, я почти сразу задремала. И, конечно, увидела сон. Тот же, что и всегда.

Я сижу на камне в небольшой бухточке, рядом со мной Уголек. Я обнимаю его, он льнет ко мне. Мы смотрим вдаль на бушующий океан, наблюдаем, как огромные волны несутся к берегу и разбиваются об острые скалы. Нас обдает брызгами, но мы не отодвигаемся. Далеко в океане Дилан мчится по волнам на серфборде. Гидрокостюма на нем нет – одни только красно-желтые шорты. В такую погоду, я знаю, серфить опасно, но просто наблюдаю за ним. Волны слишком высокие, однако он седлает одну и скользит по гребню, расставив руки. Дилан доволен, по-настоящему счастлив, и поэтому я не предупреждаю его, что волна вот-вот обрушится.

А потом она швыряет его, и он исчезает в океане. Уголек заходится лаем, но Дилан так и не выныривает. Волны стихают, а на поверхности воды ничего – только серебристая гладь океана до самого горизонта.

Я вздрагиваю и просыпаюсь, во рту пересохло. Я поднимаю шторку иллюминатора, смотрю на бесконечную тьму океана. Светит полная луна, от нее далеко-далеко внизу – лунная дорожка. Блеск звезд немного смягчает непроглядный мрак черного неба.

В груди у меня что-то пульсирует, словно некая пробоина, но, если посидеть смирно, думая о чем-то вне себя самой, обычно это проходит.

Как мне удалось пережить те утраты, которыми была отмечена моя юность? Я самостоятельно овладела навыками психологической фрагментации, хотя мама советовала мне обратиться к психотерапевту. Я неплохо себя чувствую, почти все время. Но сейчас недавний сон ясно стоит перед глазами, навевая разные воспоминания. Вот мы с Джози рано-рано утром проникли в ресторан, чтобы насыпать в сахарницы соль – это же так смешно, – а папа разозлился и отшлепал нас обеих. Вот мы обе танцуем на террасе нашего ресторана в старых маминых ночнушках. Играем в русалок на пляже или в фей на отвесных утесах. Позже мы все трое – Джози, Дилан и я – плещемся, словно рыбки, купаемся в бухте, разжигаем костер или осваиваем искусство каллиграфии, выводя буквы авторучками, что мама привезла из какой-то поездки, которую она совершила вместе с отцом в один из счастливых периодов их жизни. Увлечение каллиграфическим письмом подкреплялось страстью Дилана ко всему китайскому. Как многие мальчишки тех лет, он просто боготворил Квай Чан Кейна из телесериала «Кунг-фу».

Я обожала их обоих, но в первую очередь сестру. Я боготворила даже воздух, которым она дышала. Готова была исполнить все, что она прикажет, – гнаться за бандитами, строить лестницу до луны. А она приносила мне морских ежей, из кладовой таскала для меня печенье «Поп-Тартс» и по ночам не выпускала меня из своих объятий.

Первым серфингом увлекся Дилан. Он и научил нас покорять волны, когда мне было семь лет, а Джози девять. Серфинг наполнял нас осознанием собственной силы, приносил облегчение, позволяя отрешиться от неблагополучной жизни нашей семьи и исследовать море. Серфинг роднил нас с самим Диланом.

Джози. Я вспоминаю ее в ту пору, когда она еще не изменилась, не замкнулась в себе, став распущенной наркоманкой. И меня захлестывает неизбывная тоска, я ее физически ощущаю. Все мое существо, каждая молекула скорбит, скучает по моей сестре.

В тринадцать-четырнадцать лет в ней произошла резкая перемена. Она постоянно ругалась с отцом, восставала против малейших правил. Даже Дилан не мог на нее повлиять, а он пытался. С нами он держался как взрослый, как дядя или отец, но все же он сам был подростком. Джози начала тусоваться с более взрослыми ребятами, пропадала с ними на побережье где-то севернее нашего пляжа. Они называли ее Сексуальной Малышкой или Сексуальной Серфисточкой. К тому времени она еще больше похорошела. Миниатюрная девушка с кофейным загаром и длинными светлыми волосами, прореженными выгоревшими на солнце прядями.

Джози, Джози, Джози.

Наконец я снова погружаюсь в дрему, проваливаюсь в глубокий сон, и пробуждаюсь только тогда, когда на мои веки падает луч солнца.

Внизу лежит Новая Зеландия – изогнутые участки суши синего цвета среди огромного океана. Вокруг большого острова – множество маленьких, и я с изумлением отмечаю, что из поднебесья моему взору открываются и Тихий океан, и Тасманово море. Тасманово море синее.

Самолет выполняет разворот и начинает снижаться, теперь я вижу бухты и скалы вдоль побережья. У меня громче бьется сердце. Найду ли я Джози, или эта поездка изначально бессмысленна?

Я прижимаюсь лбом к иллюминатору, не хочу отводить глаз от раскинувшейся внизу красоты. На волнах блестит солнце, и я вспоминаю, как мы с сестрой думали, что в океане полно драгоценных камней, они танцуют на гребне каждой волны.

В нашем далеком детстве однажды утром мама шепотом разбудила нас, заглянув в палатку, в которой мы спали – мы с Джози в обнимку с Угольком.

– Девочки, – напевно произнесла мама, обхватив меня за лодыжку, – просыпайтесь! Посмотрите, что я нашла!

Стоял густой туман, схлынувшая в океан вода обнажила идеально ровное песчаное дно. Мама повела нас по тропинке к маленькой пещере, в которую можно было попасть только во время отлива.

– Смотрите! – воскликнула она, рукой указывая на что-то.

В пещере находилось нечто похожее на сундучок. Джози наклонилась, чтобы получше разглядеть его впотьмах.

– Что это?

– Наверное, клад, – ответила Сюзанна. – Иди посмотри.

Джози выпрямилась, сложила руки на груди.

– Не полезу.

– А я полезу. – Хотя Джози была на два года старше меня – ей было семь лет, а мне пять, – я всегда была смелее. Снедаемая любопытством, не страшась всяких ползучих тварей, я храбро шагнула в пещеру. Пригибаясь, чтобы не удариться головой, я даже в темноте разглядела, что из шкатулки вываливаются блестящие вещицы – прямо как на рисунках с изображением награбленных трофеев.

– Сокровища! – воскликнула я и потащила сундучок из пещеры.

Сюзанна опустилась на колени.

– В самом деле. Думаешь, пираты спрятали?

– Или русалки, – кивнула я, погружая руки в жемчуга, кольца с драгоценными камнями, браслеты, потемневшие монеты.

Мама распутала колье из сапфиров и повесила мне на шею.

– Может, и русалки, – согласилась она. – А теперь их драгоценности украшают тебя.

Я надела ей на руку браслеты. Джози нанизала кольца на пальцы ее ног. Увешанные найденными сокровищами, мы сели на берегу и стали пить горячий шоколад. Две русалочки и мама-русалка.

Подошедшая стюардесса заставила меня очнуться от грез.

– Мисс, мы заходим на посадку.

– Спасибо.

Я моргаю, пытаясь вернуться в настоящее, в котором та же самая мама ждет известий о том, что мне удалось узнать об ее утраченной дочери. Уже в миллионный раз я пытаюсь понять, как совместить хорошее и плохое в Сюзанне, но это невозможно. Самая ужасная мать на свете. И самая лучшая.

Внизу уже виден город. Раскинувшийся на обширной гористой территории, он весь утыкан крышами домов и улицами. Я вдруг чувствую себя полной идиоткой: эта поездка – совершенно дурацкая затея. Как я собираюсь найти человека в таком большом городе? Даже если это действительно моя сестра?

Полнейший абсурд.

Да нет, почему же? В репортаже определенно была она, моя сестра Джози, это точно. И если она там, в городе, что простирается внизу, я ее непременно найду.

* * *

Добравшись до центра Окленда, я чувствую, что из-за смены часовых поясов просто валюсь с ног, словно меня околдовали. Смутно помню, как втащила чемодан в вестибюль многоэтажного апарт-отеля; в убранстве интерьера я отметила некоторые намеки на «прошлое» в стиле ар-деко, которого у этого дома никогда не было. Мой чемодан с тихим шумом катит по мраморному полу, и молодая женщина-маори в форменной одежде приветствует меня, вручает мне ключ, указывает направление к лифту. Мимо проходят две элегантно одетые девушки-азиатки, идеальные до невозможности, рядом с ними я – великанша под 180 сантиметров с кудрявыми волосами, ужасно растрепанными после долгой дороги. Макияж, что я наложила в Калифорнии, давно исчез. Жаль, что я не в белом халате, который показал бы окружающим, что я врач, а к медикам отношение другое.

Кошмар.

Лифт открывается, из кабинки выходят мужчина и женщина средних лет, у обоих в руках фотоаппараты; мужчина приятной наружности придерживает для меня дверь. Я киваю ему.

– De nada[4], – чарующе произносит он. Я слабо улыбаюсь, лифт закрывается, и я прислоняюсь головой к стене кабинки, не сразу сообразив, что надо нажать кнопку этажа.

Восемнадцатый.

Я поднимаюсь одна, выхожу на своем этаже, отыскиваю свой номер, открываю дверь. Сначала немного поражена. Номер просторный, красивый. Справа кухня, слева ванная, есть гостиная с диваном и столиком, спальня с балконом, откуда открывается вид на другие здания и бухту.

Но даже все это я фактически не воспринимаю. Телефон мой почти совсем разрядился, надо бы где-то найти зарядку, но я просто сбрасываю одежду, задвигаю шторы и падаю в постель.

* * *

Пробудившись от крепкого сна, я не сразу понимаю, где нахожусь. Лежу, свернувшись калачиком под одеялом, замерзла, а постель не моя.

Постепенно начинаю вспоминать. Новая Зеландия. Сестра. Мама и несчастный Бродяга. Беру телефон, вспоминаю, что он разрядился, а зарядки нет, и я даже не знаю, который час. Не вылезая из постели, дотягиваюсь до занавески, отдергиваю ее.

За окном – словно сверкающая ткань из драгоценных камней – бухта. Ее освещает, должно быть, предвечернее солнце в своем мягком великолепии, по воде скользит парусное судно. В другом направлении быстро и плавно движется паром, вдали длинный мост. Со всех сторон многоэтажные офисные здания. В окнах я вижу людей: они куда-то спешат по коридорам, собираются в конференц-зале, стоят вокруг стола, беседуют. Почему-то эти сцены действуют на меня успокаивающе, я долго лежу в той же позе, наблюдая за незнакомыми людьми.

В животе урчит от голода, придется вставать. Потягиваюсь, разминая занемевшие в полете мышцы, плетусь в кухню. Там стоит ваза с фруктами, есть еще поршневой заварной чайник и пакетик кофе. В холодильнике, просто громадном для такой маленькой кухни, молоко, и на столике пакетики с сахаром. Есть и электрочайник, ярко-красный. Наливаю воды, ставлю кипятиться, сама иду в душ. Душевая великолепна, вся из стекла, на полочке душистые пузырьки с шампунем и мылом. Вода лучше всего возвращает меня к жизни. После душа я готова ко всему, что мне предстоит сделать. Заварочный чайник по конструкции немного сложнее, чем нужно, но кофе получился божественный. Я полностью отдергиваю занавески и, наслаждаясь видом на залив, поедаю два банана, два яблока, пью кофе. Этого мне должно хватить на время, а потом где-нибудь сяду поем.

Сейчас самое главное – найти зарядное устройство для телефона. Перед отъездом я пыталась его купить, но времени было мало, а в магазине оказались зарядки только для европейских, британских и японских розеток. На стойке администратора стоит стройный молодой человек. Я спрашиваю его, где купить зарядное устройство, и он показывает на один из выходов, что ведет на главную улицу.

Выхожу, и меня сразу поглощает жара. Ощущение такое, словно я запечатана в толстом влажном конверте. С минуту просто стою на месте и вдруг остро сознаю, что я одна в чужом городе с многомиллионным населением за многие тысячи миль от дома и своих знакомых. Меня охватывает паника, ведь у меня нет телефона с GPS, как же я буду ориентироваться? В голове сразу возникают всякие ужасы: меня сбивает машина, потому что, переходя улицу, я посмотрела не в ту сторону; забредаю в опасный район; случайно оказываюсь в эпицентре какой-нибудь драки.

Так не бывает, чтобы каждое событие оборачивалось катастрофой, убеждаю себя. Но вообще-то, строго говоря, бывает.

Нет, не позволю этой мысли повелевать собой. Когда-то я, не раздумывая, уехала в университет за много миль от дома, а ведь тогда телефонов с навигаторами не было. Я бросаю взгляд вокруг, смотрю, где нахожусь, отмечаю основные ориентиры: большая площадь с лестницей заполнена нарядно одетыми молодыми азиатами и потными туристами из Европы. До меня доносятся китайская и корейская речь, обрывки фраз на немецком языке, а также на английском с разными акцентами.

Такое попурри успокаивает нервы, напоминает о Сан-Франциско, где я прожила почти десять лет – учеба в институте, затем ординатура. Окленд во многом похож на Сан-Франциско – такой же сверкающий, окружен водой, многолюдный и дорогой, чрезвычайно привлекательный.

Я оборачиваюсь, обращая внимание на то, что здание отеля, в котором я остановилась, это, по крайней мере, частично, многоквартирный жилой дом, и от других оно отличается элементами стиля ар-деко. Его будет видно издалека. Но я все же запоминаю адрес и название улицы, по которой иду.

Дежурный в отеле направил меня в торговый комплекс. Я прохожу мимо множества магазинчиков на подземном этаже и неожиданно оказываюсь на оживленной главной улице. Квин-стрит. Здесь тротуар укрыт навесами магазинов, под которыми толпится народ, и я рада, что могу спрятаться от солнцепека.

Магазин электроники – точно такой же, как любой другой: гаджеты, коробки, провода. За прилавками – молодые ребята и одна девушка. Она подходит ко мне.

– Добрый день, мадам. – От такого обращения я сразу чувствую себя старушкой. – Вам помочь?

Акцент у нее совсем не австралийский, как можно было бы ожидать; манера произношения более отрывистая и ритмичная.

– Да. – Я вытаскиваю телефон. – Мне нужна зарядка.

– Вы из Америки, да?

– Да, но вроде бы это не имеет значения. Здешняя зарядка должна подойти к американскому телефону.

– Не беспокойтесь, – улыбается девушка. У нее круглое белое лицо. – Я просто отметила. Мне бы так хотелось побывать в Америке. – Она манит меня пальцем. – Пойдемте.

– А где именно в Америке? – спрашиваю я, просто из вежливости.

– В Нью-Йорке, – отвечает она. – Вы там бывали?

– Один раз, участвовала в конференции. – Та поездка почти не отложилась в памяти. – Правда, мне запомнилось только, что я ходила смотреть картину, которую всегда любила.

– Так. – Девушка снимает с полки коробку, берет у меня телефон, проверяет. – Да, это подходит. Что-нибудь еще?

– Да нет. – Но потом, взглянув на провода, понимаю, что мне нужен провод для лэптопа. Называю ей фирму и модель. Затем мы идем к кассе, я протягиваю ей кредитку.

– А что за картина? – спрашивает она.

– Что?

Девушка возвращает мне кредитку.

– На какую картину вы ходили смотреть в Нью-Йорке?

Я улыбаюсь, качая головой. Мне не хочется признаваться, что это картина одного из прерафаэлитов, на которой изображена русалка.

– Кисти Уотерхауса[5]. Знаете его работы?

– К сожалению, нет. – Она вручает мне пакет с покупками. – Желаю вам хорошо провести здесь время.

Разговор с продавщицей, точнее, воспоминания о той картине, навевают мысли о сестре, хотя, конечно, я только о ней и думаю с тех пор, как увидела ее в выпуске новостей.

– Вообще-то, я приехала по невеселым делам. Вы случаем не знаете, где тот ночной клуб, в котором случился пожар? Там в то время находилась одна моя знакомая.

– Ой! – Девушка закрывает ладонью рот. – Мне очень жаль. Это недалеко. Если идти прямо в сторону набережной, увидите слева, перед выходом на главную улицу. – У нее покраснели щеки. – Мимо не пройдете. Там мемориал.

Я киваю в ответ. Можно начать и оттуда.

* * *

Девушка оказалась права. Сгоревший клуб трудно не заметить. Угловое здание. С трех сторон полицейское ограждение. На стенах до самой крыши – зловещие черные пятна копоти.

На мгновение я останавливаюсь, беру себя в руки, затем сворачиваю за угол. Передо мной мемориал: гора мягких игрушек, свечи, цветы, некоторые свежие, другие уже завяли. В воздухе витает запах, который у меня ассоциируется с ожогами, сгоревшей одеждой, палеными волосами, волдырями на коже. Жуть.

Перед поездкой я почитала кое-что об этом пожаре – ничего особенного. Это был не теракт, в Новой Зеландии нет такой проблемы, хотя в это трудно поверить, просто трагический несчастный случай. Переполненный клуб, заблокированный выход, неисправная система пожаротушения. Стечение чудовищных обстоятельств. В США об этом сообщили в новостях только из-за трагических последствий.

Катастрофы всегда производят более тяжелое впечатление, если пострадало много молодых людей, а в том клубе собралась молодежь. Я медленно иду вдоль фотографий, приклеенных, привязанных, пришпиленных к ограждению, за которое запрещено заходить. В основном азиаты и азиатки, ни одного человека старше тридцати, глаза сияют, у них все впереди, в прошлом – ничего ужасного. Теперь они застыли здесь навеки.

Я с болью думаю о погибших. Каково сейчас их родителям, потерявшим любимых чад?! Каково друзьям, братьям и сестрам, продавцам магазинов, которые смеялись их шуткам?! Эта мысль всегда посещает меня в отделении неотложной помощи, когда доставляют жертв особенно чудовищных происшествий – нелепых автокатастроф, случаев домашнего насилия, драк и перестрелок в барах. Искореженные жизни. Оборванные. И уже ничего нельзя исправить.

С некоторых пор мне все труднее с этим мириться. Конечно, я всегда ненавидела терять пациентов, но мне нравилось их спасать, быть рядом с ними в тот момент, когда они испытывали эмоциональный шок и ужас, и делать все, чтобы отвратить от них смерть. Как, например, в случае с одной девушкой, которую доставили в больницу с пулей в животе в тот вечер, когда я увидела по телевизору Джози. Девушку принес ее парень. Его руки были в крови, потому что он все время зажимал рану. Это ее и спасло.

Но в последнее время мне все чаще вспоминаются погибшие. Мать, врезавшаяся на машине в дерево; парень, которого искусала собака; красивый мальчуган, выстреливший в себя из маминого пистолета.

Я пытаюсь отрешиться от их лиц и сосредоточиться на фотографиях, что вижу перед собой. Внимательно всматриваюсь в каждый снимок. Вот девушка с лиловыми прядями волос, у нее один передний зуб – кривой. Вот дива с алыми губами и всепонимающим взглядом. Вот смеющийся мальчик рядом с собакой.

Многим ли из родственников погибших посчастливится опознать останки близких? В данном случае это будет непросто: большое количество жертв, уйма обгоревших тел.

Вагон поезда, на который пришелся основной взрыв, якобы уничтоживший Джози, разорвало на кусочки. Он весь расплавился, частично испарился, как и находившиеся в нем люди. Обнаружили рюкзак моей сестры и останки одного из ее спутников – парня, о котором она упоминала раза два в электронных сообщениях, что отправляла нам из каких-то интернет-кафе. И мы знали, что Джози путешествовала с той компанией.

О ее гибели я узнала по телефону, когда шла домой, чтобы немного поспать после изнурительной смены в акушерском отделении центральной больницы Сан-Франциско, где я провела 36 часов. Жила я на съемной квартире с четырьмя другими девушками, которые, как и я, оканчивали ординатуру. Тесноты мы не замечали, поскольку дома почти не бывали. Квартира была та еще дыра, но на это мы тоже не обращали внимания. Еду покупали навынос, на экологию нам было плевать, кофеином заправлялись в кафе, что находилось на первом этаже здания. Я плелась в горку, мечтая, что сейчас залезу под горячий душ и буду долго там отмокать, помою голову, потом посплю несколько часов в пустой квартире, поскольку все мои соседки остались в больнице.

Зазвонил телефон, я ответила и услышала в трубке причитания мамы. На моей памяти голосила она так только один раз, после землетрясения, и с тех пор тот ее вой застыл у меня в костях.

– Мама. Что стряслось?

И она сказала. Джози больше нет, погибла при взрыве бомбы, разметавшем поезд во Франции несколько дней назад.

Последовавшие недели прошли как в тумане. Я продолжала работать, а все остальное время не отнимала от уха телефон, разговаривая с мамой, с похоронным бюро, с представителями органов власти. Нередко принимала звонки в перерывах между приемом пациентов, укрывшись от посторонних в подсобном помещении. Плакать я не могла: была слишком утомлена и эмоционально раздавлена. Слезы полились позже.

Здесь, на улице Окленда, рядом со мной стоит и плачет молодая женщина. Я иду прочь, чтобы не мешать ей. От всего сердца желаю, чтобы ей стало легче, но по своему опыту знаю, что этот путь можно пройти только шаг за шагом, и шаги эти будут тяжелы.

И вдруг меня охватывает безудержный неукротимый гнев, аж руки трясутся. Я вынуждена остановиться и сделать глубокий вдох, глядя на верхние этажи здания, где находился сгоревший ночной клуб.

– Черт возьми, Джози! – говорю я вслух. – Как же тебе не стыдно? Как ты могла?!

Такого трудно было ожидать даже от моей эгоистичной непутевой сестры-серфистки.

Вот ведь совпало, что я в Окленде, в стране вулканов. Все мое существо внутри бурлит, словно кипящая магма, которую остудить невозможно.

Я не знаю, что сделаю, когда найду ее. Залеплю ей пощечину? Плюну в лицо? Обниму?

Не знаю.

Глава 4

Мари

Мы с Саймоном договорились, что встретимся с учительницей Сары перед уроками. В школу мы добираемся каждый на своем автомобиле, потому что потом нам предстоит разъехаться в разные стороны: я отправлюсь в Сапфировый Дом, чтобы сделать там кое-какие записи относительно обустройства; Саймон – в свою империю спортзалов.

Настроение у меня великолепное: на рассвете мы с моим атлетичным энергичным мужем занимались сексом. Плотские утехи меня так здорово взбодрили, что я сподвиглась на завтрак испечь черничные маффины, которые даже Сара поела с аппетитом, хотя последние дни она лишь клевала, как птичка. Я поглядываю на дочь в зеркало заднего обзора, а она смотрит в окно. Лицо у нее в веснушках, темные волосы сейчас зачесаны назад. Внешне она ни капельки на меня не похожа, и это немного странно. Казалось бы, твой собственный ребенок должен иметь хоть какое-то сходство с тобой. Но нет, в ней соединились черты моего отца и моей сестры.

Возможно, в наказание за мои грехи, хотя я стараюсь не думать об этом. Стараюсь примириться с тем, что изменить нельзя.

Одно я знаю точно: Сара будет сильно переживать, когда заметит, что остальные девочки перестали расти, а она – нет. Руки и ноги у моей дочери уже сейчас больше, чем у ее сверстниц, и тело сбитое, хотя она вовсе не упитанная. Но Сара будет считать себя толстушкой, если мы не станем разубеждать ее, опровергая ерунду, что она будет слышать изо дня в день.

– Сегодня у тебя плавательный клуб, да, милая?

– Да. – У нее отчетливый новозеландский акцент. – Вчера я Мару опередила.

Мара – ее вечная соперница.

– Потрясающе. Ты гораздо сильнее, чем она.

Пожимая плечами, Сара встречает мой взгляд в зеркале.

– Вообще-то, тебе не обязательно заходить в школу.

– Не обязательно, – мягко соглашаюсь я. – Но в последнее время ты несчастна, и мы с папой хотим убедиться, что все хорошо.

– Учителя ничего не знают, – констатирует она, вовсе не презрительным тоном.

Вокруг много машин, и несколько минут я внимательно смотрю на дорогу, но у следующего светофора спрашиваю:

– Чего они не знают?

Ее широкий рот сжимается, выражая смирение. В ответ она просто качает головой.

– Сара, нам будет гораздо легче тебе помочь, если ты объяснишь, что происходит.

Она молчит. Я въезжаю на школьную автостоянку. «Инфинити» Саймона еще нет. Я глушу мотор, отстегиваю ремень безопасности и поворачиваюсь к дочери, выбирая из десяти тысяч возможных вопросов тот, что заставит ее выдать свой секрет.

– Поссорилась с подружкой?

– Нет.

– Не понимаю, почему ты упираешься? Ты ведь знаешь, что мне можно доверять.

– Я тебе доверяю. Но если расскажу, станет еще хуже, от меня вообще все отвернутся.

– Что станет хуже?

– Как ты не понимаешь?! – кричит Сара. – Я не хочу ничего рассказывать!

Я просовываю руку между сиденьями, ладонью обхватываю ее лодыжку и держу, убеждая себя, что ее секрет не столь ужасный, какой таила я сама, когда была чуть старше дочери. Сара – домашний ребенок, о ней хорошо заботятся, не оставляют без присмотра.

– Что ж, ладно. А вон и папа твой. Я только в школу забегу на минутку.

С Саймоном мы встречаемся у входа, он берет меня за руку: теперь мы выступаем единым фронтом.

Молодая миленькая учительница краснеет, обмениваясь с Саймоном рукопожатием.

– Доброе утро, мисс Канава.

– Доброе утро, мистер Эдвардс. Миссис Эдвардс. Садитесь, прошу вас. – Она складывает на столе руки. – Чем могу служить?

Мы излагаем свою проблему: Сара ни с того ни с сего изъявила желание перейти на домашнее обучение; по-видимому, что-то у нее не клеится в школе.

– Знаете, – говорит мисс Канава, поразмыслив немного, – возможно, ее задирают. Одна из девочек претендует на лидерство, и все остальные ей в рот заглядывают.

– Это Эмма Рид, что ли? – догадываюсь я. Эмма – ребенок с румяным личиком, золотистыми волосами и огромными голубыми глазами. Ангелочек с инстинктами барракуды.

– Они с Сарой никогда не ладили, – кивает мисс Канава.

– Почему? – спрашивает Саймон.

– Они обе… – учительница медлит, тщательно подбирая слова, – девочки с характером. И у обеих, по общепринятому мнению, популярные родители.

– Популярные? – недоуменно повторяю я.

– Известные. Мама Эммы – диктор на Новозеландском телевидении, а вы, мистер Эдвардс, на виду благодаря своим клубам. – Саймон сам представляет свои тренажерные залы. Радушный хозяин, он всех приглашает посетить его заведения и получить заряд здоровья. Также ежегодно он проводит благотворительные мероприятия с целью сбора средств для поддержания программы «Учитесь плавать в Окленде». Саймон стремится всем детям в городе привить любовь к плаванию.

– Понятно. – Я смотрю на мужа. На лице его застыло непроницаемо-приветливое выражение, но жесткая складка губ выдает его недовольство.

– Мисс Канава, вы замечали, что ее обижают? – спрашивает он.

– Слышала, как обзывали. Девочкам было сделано замечание.

– Как обзывали? – уточняю я.

– Не думаю, что…

– Как обзывали? – перебиваю я ее, повторяя свой вопрос.

Учительница вздыхает.

– Сара Шрек. Из-за ее высокого роста.

Саймон хранит мертвое молчание.

– И еще… – мисс Канава искоса бросает взгляд на моего мужа, – Ботанка.

– А это оскорбление?

Учительница пожимает плечами.

– Я побеседую с мамой Эммы, – говорю я. – А вы, будьте любезны, сообщайте мне, если опять что-то будет не так.

– Непременно.

У Саймона чуть подергивается подбородок.

– Что вы сказали тем девочкам?

– О, я не… я не помню.

– Думаю, вы лжете, мисс Канава, а лжи я не выношу.

– Нет, я… то есть… – начинает возражать она, краснея.

Саймон встает, выпрямляясь во весь свой огромный рост – шесть футов четыре дюйма[6].

– Издевательства над любым ребенком должны немедленно пресекаться. Это вам не игрушки, и допускать этого нельзя.

– Да, да. Конечно, вы правы. – Щеки у мисс Канавы пылают, как фуксия.

– И больше никогда мне не лгите.

Саймон берет меня за руку, и мы уходим. Шагает он быстро, так что мне приходится чуть ли не вприпрыжку бежать за ним. Наконец он это замечает и останавливается.

– Извини. Просто я терпеть не могу мерзавцев, которые унижают других.

– Знаю. – До знакомства с ним рослые спортивные мужчины меня никогда особо не привлекали, но в Саймоне сильно развиты чувство справедливости и благородство, и эта особенность выгодно отличает его от остальных. – За это я и люблю тебя.

Напряжение уходит из его плеч. Он наклоняется и носом трется о мой нос.

– Только за это?

– Ну, есть еще одна маленькая штучка.

– Она не маленькая.

– Конечно, дорогой. Совсем не маленькая.

* * *

Из школы я сразу отправляюсь в Сапфировый Дом. Хочу в одиночку пройтись по особняку, ощутить его энергетику, так сказать, и решить, что там нужно сделать и кого нанять для выполнения необходимых работ.

Я еду по ухабистой дороге, что тянется под сводом переплетенных ветвей разросшихся кустарников, и уже строю планы о том, как использовать каждую комнату и как лучше каталогизировать грандиозное количество антиквариата, что хранится в них. Сучья фейхоа царапают бок автомобиля, и я морщусь, представляя, как сдирается серебряная краска. Должно быть, колесами я раздавила ее плоды, потому что в открытое окно пахнуло душистым ароматом. Поддавшись порыву, я останавливаю машину и вылезаю, прихватив с заднего сиденья холщовую сумку.

До приезда в Новую Зеландию о фейхоа я слыхом не слыхивала. Это маленькие плоды, внешне нечто среднее между авокадо и лаймом, но под кожурой душистая желтая мякоть, по консистенции похожая на спелую грушу. Вкус и аромат у фейхоа сложный, напоминает с десяток других фруктов и ягод, но для меня это просто фейхоа, которую ни с чем не сравнить.

С ликованием в душе я собираю ее плоды в сумку, думая, на что я пущу мякоть. Представив лицо Саймона – в отличие от меня, он не большой любитель фейхоа, – я довольно посмеиваюсь и аккуратно кладу сумку под пассажирское кресло, затем, напевая себе под нос, снова сажусь за руль и еду дальше вверх по холму.

Наконец выезжаю из-под растительного свода на солнце, и у меня опять захватывает дух от открывшегося зрелища. Небо, море, особняк на холме, словно король, с вершины обозревающий свое королевство. Сапфировый Дом – подходящее название: особняк обрамляет вся синева природы. Я ежусь от удовольствия. Оно столь глубоко, что сродни сексуальному наслаждению. Поразительно, что жизнь привела меня сюда, в этот дом, где я буду жить со своими детьми и их отцом – человеком, состоящим из одних достоинств, во что я до сих пор не могу поверить.

Пока я стою и восхищаюсь видом, облако заслоняет солнце, внезапно накрывая тенью всю округу. У меня по спине пробегает холодок, словно это предзнаменование: я долго живу в счастье. Может быть, слишком долго?

Но облако проплывает, снова светит солнце, и я отмахиваюсь от предостережения.

Из пакета с фейхоа я черпаю горсть плодов и затем беру свою парусиновую рабочую сумку с блокнотами, ручками, рулетками и айпадом. Солнце печет голову, и я подумываю: не надеть ли шляпу? Серфистка из Калифорнии, я думала, что все знаю про солнце, но стоило один раз сгореть в Новой Зеландии, и я поняла, что здесь оно куда более жгучее. Местные жители, выходя на улицу, с ног до головы обмазываются солнцезащитными кремами.

Однако сегодня я не намерена долго торчать под открытым небом. Оставив свою белую хлопчатобумажную шляпу на переднем сиденье, я иду к дому. Влажность, как ни странно, высокая, и у меня возникает ощущение, будто я плыву в воздухе. Если ветер не поднимется, после обеда с ума сойдешь от духоты. Сейчас пока ни ветерка. У меня от пота взмокли волосы, шея, уши.

В самом доме прохладнее, хотя кондиционеры здесь вряд ли где-то есть. Они большая редкость даже в таких элитарных особняках, как этот. Бросив сумку на буфетную стойку у входа, я прямиком направляюсь к длинной череде дверей в гостиной с видом на море. Открываю их одну за одной, и из комнаты постепенно выветривается затхлый дух плесени. Штор нет вообще, что меня немного смущает, хотя за окнами только океан. Впрочем, я понимаю, что такие красивые стекла грех чем-то занавешивать. Между каждой парой дверных створок декоративные стеклянные панели с орнаментом «шеврон». Я провожу ладонью по одному из узоров. Изумительная работа.

И так в каждой комнате, до мельчайших деталей. Еще раз обхожу основной этаж, осматривая все более внимательно. Решаю, что стоит оставить, а что убрать. Предметы обстановки в большинстве своем потускнели и износились, но сохранились гораздо лучше, чем я ожидала. Видать, сестра Вероники, Хелен, все минувшие годы хорошо следила за домом.

В желтом блокноте я отмечаю, что все диваны и кресла нужно как минимум заново перетянуть обивкой, а то и вовсе выбросить. Некоторые вещи по стилю неудобны для использования в быту, а жить в музее я не хочу, так что они будут выставлены на аукцион. В углу стоят два вытершихся величественных кресла со спинками, похожими на лестницу – одно отражение другого. Шкатулки, обеденный стол, буфеты и потрясающий массивный ламповый радиоприемник – все инкрустированы ракушками и пластинками из тикового дерева. Большинство картин – это обыкновенные репродукции с изображением видов природы и традиционной классики, но есть и серьезные полотна в стиле модернизма, а также характерные новозеландские пейзажи. Я узнаю вид приморья, запечатленного в упрощенной манере. По стилю – Колин Маккахон[7], но картина написана гораздо раньше. Не исключено, что Вероника поддерживала местных художников.

Я перехожу из комнаты в комнату и, делая записи, отмечаю, что в доме действительно много предметов искусства – произведений живописи и керамических изделий. Некоторые втиснуты в небольшие пространства, как, например, марина в зелено-бирюзовых тонах, украшающая узкую стенку над столиком, на котором стоит классический черный телефон с дисковым номеронабирателем. Из любопытства я снимаю трубку и слышу в ней длинный гудок. Ошеломленная, я снова кладу ее на рычаг, но руку с телефона не снимаю. Надо бы его детям показать. Они, поди, и не знают, что это такое.

На мгновение я переношусь в прошлое. Мне тринадцать лет, я дома мою посуду, плечом прижимая к уху трубку телефона. Шнур покачивается в такт моим движениям. В кухню, стуча каблуками, входит мама. «Хватит висеть на телефоне, иди работай. В ресторане без тебя зашиваются».

На меня накатывает ностальгия, я с тоской вспоминаю тот день, когда еще ничто не предвещало беды. В униформе официантки я шла в «Эдем» и обслуживала посетителей, приходивших отведать сицилийские блюда, что готовил мой отец: роллы из меч-рыбы, фаршированные артишоки, аранчини[8]. Отменные блюда. Сегодня отец участвовал бы в конкурсах на звание лучшего шеф-повара. Но он и тогда был король в своей вотчине, стержень «Эдема». Энергичный харизматичный человек, он всех и каждого знал по именам; приветствуя кого-то, всегда хлопал его по спине и душил в объятиях. Отца все обожали, в том числе и я, во всяком случае, в детстве.

Погружаясь в воспоминания, я забываюсь и не замечаю, что телефонная трубка под моей ладонью теплеет. Меня захлестывает калейдоскоп ожидаемых эмоций: тоска, сожаление, стыд, любовь. Мне их всех так не хватает: Дилана, отца, матери и особенно Кит.

Я беру свою сумку, что оставила у входа, и несу ее на кухню. Здесь спокойно, дизайн рациональный, но чувствуется, что помещение это использовали редко. Из выдвижного ящика я достаю острый нож и ложку и принимаюсь разрезать пополам плоды фейхоа. В каждом желеобразная мякоть с кружевом из семян посередине; их узор напоминает мне средневековый крест. Парочка ягод перезрела, но остальные – душистые, прохладные и приятные на вкус. Я с наслаждением поглощаю их, отчего губы и руки у меня становятся липкими.

Какое счастье!

Я также прихватила с собой коробочку с обедом – то же самое, что положила детям: помидоры черри, зеленый виноград, рулетики с ветчиной и сыром на шпажках, кусочек шоколадного пирожного с орехами и клементин. Им нравятся такие коробочки, нравится по очереди придумывать, что в них положить. Мне это обычно напоминает маленькие бутерброды и рулетики, что я помогала готовить отцу на часы скидок в «Эдеме», давным-давно.

Меня окружает тишина огромного просторного дома. В нем, наверно, и призраки водятся, и их можно увидеть, если дать волю воображению. Я представляю, как по комнатам скользит тень Вероники, ищущей своего потерянного возлюбленного.

Где-то наверху хлопает дверь, и у меня душа уходит в пятки.

Возьми себя в руки.

Если б призраки существовали, наверно, какого-нибудь я давно бы уже встретила. Видит Бог, я их часто высматриваю. Чтобы объяснить. Исправить положение.

С нарочитой неторопливостью я кладу в рот одну маленькую помидорку и, навалившись на стол, размышляю, как использовать это пространство. Кухня довольно большая, и мы почти наверняка будем здесь завтракать. Правда, света, на мой вкус, маловато, да и вида никакого – одни лишь стены. Может, стоит на задней стене прорубить окна? Надо посоветоваться с Саймоном.

Открыв дверь черного хода, швыряю птицам кожуру клементина и перезрелые ягоды. Они падают в кусты, что растут вдоль разбитой дорожки, которая вьется, как мне кажется, вокруг дома. Я иду по ней, но упираюсь в непролазные заросли, образованные кустами роз и метросидероса. Над этим буйством высится циатея. А ведь тут могут быть крысы, вдруг спохватываюсь я. Зря бросила туда эти чертовы ягоды.

Ладно.

Вымыв руки, возвращаюсь в основные жилые помещения на нижнем этаже – длинную широкую комнату, которую можно разделить раздвижными дверями или эффектными мозаичными перегородками. Нам понадобится гостиная, здесь, в углу, может быть, мы поставим пианино, и вечерами, когда двери будут распахнуты навстречу морю, тут будет потрясающе здорово. Подбоченившись, я стою посреди комнаты и предаюсь фантазиям, воображая гостиную в бирюзовых, оранжевых и серебристых тонах. Зеркала здесь изумительные, с рельефными ступенчатыми факелами по бокам, и я велю их заново посеребрить.

Многие из предметов мебели и убранства – вещи посредственные. Есть целый ряд копий и подделок, что довольно странно, учитывая проработанность каждой детали интерьера. Беру в руку одну зеленую чашу с индейскими мотивами. На вид это подлинная руквудская керамика. Разглядывая ее, я думаю, что, возможно, Вероника не сама занималась обустройством дома. Она была востребованной актрисой, много снималась, и хотя, влюбившись в Джорджа, стала чаще бывать в Новой Зеландии, свободным временем особо не располагала.

А может, у нее и вкуса не было? От стыда у меня запылали уши. Кто я такая, чтобы судить? У меня нет специального образования – я самоучка. Может, и она тоже. Может, у нее просто не нашлось времени на то, чтобы все одобрить.

Теперь меня раздирает любопытство. Я хочу знать о ней больше, хочу понять, что с ней случилось и почему. Нужно будет покопаться, поискать о ней дополнительный материал. Пока мне известно только то, что лежит на поверхности: несчастный роман, дом, убийство. Но что за женщина была Вероника Паркер? Откуда она родом? Как она стала знаменитостью?

А ее возлюбленный, Джордж?

Я должна выяснить все, что можно. О чем мечтала Вероника, к чему стремилась? Мне кажется, это крайне важно. Сапфировый Дом был ее надежным пристанищем, воплощал ее грезы о роскоши, а теперь он принадлежит мне. На меня возложена священная обязанность почтить память Вероники. Если пойму ее, мне будет легче вернуть дому то великолепие, какого он заслуживает.

На сегодня мой визит сюда почти окончен, но я еще успею осмотреть хотя бы кабинет – богато убранную комнату с длинными окнами, из которых открывается вид на изгиб гавани. Вдалеке, вздымаясь из воды, перекатываются синие холмы, по вершинам которых скользят облака. Саймону было бы удобно работать здесь – если бы не шум. В принципе, он непритязателен, но, когда занимается счетами, клиентской базой и всем прочим, что связано с его бизнесом, он любит – ему это необходимо, – чтобы его окружала полная тишина. Он предпочтет устроить себе кабинет на верхнем этаже, подальше от суеты. Может быть, в тех комнатах, в которых жила сестра Вероники.

Значит, этот кабинет будет мой. Я делаю глубокий вдох и протяжно выдыхаю, впитывая атмосферу. Письменный стол из древесины вишневого дерева, книжные полки, стеклянные светильники с плавными геометрическими узорами. Мне не нравится, что стол стоит посреди комнаты, но это легко изменить.

Памятуя о том, что моя задача – побольше узнать о Веронике, я один за другим выдвигаю из стола ящики. Они все пусты. Причем не то чтобы их освободили – на вид они нетронутые, будто в них никогда ничего не лежало. У меня сжимается сердце. Это значит, что и наполнением библиотеки, возможно, занимался декоратор. Книжные полки полностью занимают одну стену, и на некоторых книги подобраны, как на заказ, – все в кожаных переплетах, сплошь классика.

Другие полки не столь безлики. Олдос Хаксли, Перл Бак, горячо любимая Кэтрин Мэнсфилд – гордость Новой Зеландии. Сборники поэзии, издания по культуре и истории маори, масса других книг с интригующими заглавиями, с которыми мне было бы интересно ознакомиться. Я трогаю каждую, запоминая названия.

В конце третьей полки – собрание книг с яркими, зачастую потрепанными корешками. Я вытаскиваю одну. На обложке – русалка с волосами, благочинно перекинутыми через плечо. Я поспешно ставлю книгу на место. Следующая тоже про русалок, и я опять запихиваю ее назад, но недостаточно быстро.

Мне было восемь лет, Кит – шесть, и мы хотели на Хэллоуин быть русалками. Только русалками и больше никем. Хоть мама сто раз нам говорила, что с хвостами мы не сможем ходить по Санта-Крузу, выпрашивая угощение. Она нашла юбки из бирюзовой тафты, раскрасила нам лица и – в довершение – аккуратно нарисовала русалочью чешую на наших руках и ногах.

Спустя годы мы с Кит сидели бок о бок в салоне тату, подставляя свои левые руки художникам, которые старательно наносили на их внутренней стороне русалочьи чешуйки.

Я вытягиваю руку, пальцами провожу по татуировке. Она и теперь еще, по прошествии стольких лет, яркая и красивая – свидетельство высокой квалификации мастера. На моей руке над чешуйками выколото «Старшая сестра», на ее – «Младшая сестра», хотя тогда по этому поводу мы громко смеялись, потому что Кит на голову выше меня: почти метр восемьдесят против моих ста шестидесяти сантиметров.

Нет. Боль, что я прячу глубоко в себе, начинает сочиться.

Нет, нет и еще раз нет.

За десять с лишним лет я научилась давить в себе воспоминания. До возвращения из школы сына и дочери переделываю миллион дел, и, в отличие от моей мамы, я люблю заниматься своими детьми. Как сегодня дела у Сары в школе? – беспокоюсь я. Собираясь уходить, замечаю ряд детективов Агаты Кристи и, широко улыбаясь, наугад хватаю один и уношу с собой. С Кристи никогда не ошибешься.

Сигналит таймер на моем телефоне, и я вздрагиваю. Уже три часа я брожу по своему прошлому. Я собираю свои вещи, проверяю, все ли замки заперты, всюду ли выключен свет.

Уже на выходе передумываю и зажигаю свет в кабинете – маяк в темноте. Признак того, что дом не заброшен. Всем известно, что Хелен умерла и в доме никто не живет. Меня это тревожит. Мы с Саймоном немало удивились, обнаружив, что в особняке не проведена сигнализация. На следующей неделе эту оплошность придется исправить.

Я выхожу на беспощадный послеполуденный зной. Палящее солнце обрушивает на мою голову всю мощь своих жгучих лучей, я глубоко вдыхаю пропитанный влагой воздух. Запирая за собой дверь, чувствую, как шея холодеет от страха.

Русалки и авторучки. В памяти всплывает еще одна картина из прошлого. Кит и Дилан сидят за изрубцованным крепким столом, что занимал один угол домашней кухни. Склонив головы над линованной бумагой, они выводят письменные буквы – g, p, q. Я пишу строчку Z, заглавную и маленькую, как знак Зорро.

По мне прокатывается рябь предостережения. Я поднимаю голову, бросаю взгляд вокруг, чувствуя, как мои призраки собираются и что-то шепчут, шепчут. Отец, мать, Дилан. Сестра.

Я думала, что сумею убежать от прошлого. Что привыкну жить в разлуке с ней. Не получается.

Катя вниз по холму, я пытаюсь представить, что произойдет, если правда откроется. Мысль о том, что́ я могу потерять, выбивает из меня дух. Чтобы не удариться в панику, я включаю радио и начинаю петь.

– Не теряй головы, – вслух говорю я себе.

Джози Бьянки умерла. И я не допущу, чтобы она воскресла.

Глава 5

Кит

Я отхожу от пепелища сгоревшего ночного клуба и оглядываюсь вокруг. Сразу видно, что место это популярное: магазинчики, торгующие футболками и сэндвичами, перемежаются ресторанами и отелями. Может быть, Джози была в одном из этих заведений. Может быть, кто-то ее вспомнит.

Я иду на другую сторону улицы и всматриваюсь в каждое окно, что встречается мне на пути, но ничего особенного в глаза не бросается. Она могла быть где угодно, делать что угодно.

Бесцельно шагая, миную один квартал, неспешно иду по следующему, надеясь увидеть хоть что-нибудь, любую малость, что подсказало бы мне, где искать сестру. Здесь есть буквально все: эксклюзивный ювелирный магазин, бутик с модными «маленькими» платьями, двухэтажный книжный магазин, до отказа набитый книгами. У меня чуть сжимается горло при мысли о том, чтобы зайти в них и расспросить про Джози, и ноги сами проносят меня мимо.

Пока взгляд не падает на витрину магазина канцтоваров, в которой выставлены на вид драгоценные флаконы с чернилами. Они манят меня, приглашая войти внутрь, и я невольно останавливаюсь. Дома ручек и чернил у меня уйма, на три жизни хватит, но дело не в этом. В магазине продаются разноцветные переливчатые мерцающие чернила «Кришна», выпускаемые небольшими партиями. Я питаю слабость к переливчатым чернилам, хотя с некоторых пор рецепты выписываю другими – быстросохнущими черными, марки «Very Serious».

В остальных случаях я предпочитаю писать яркими разнотонными чернилами. Эту марку я прежде не встречала, и сейчас стою и какое-то время рассматриваю цвета. «Золотая рыбка» – изумительный тон, но оранжевые и желтые чернила я вроде как не использую. Мне нравится оттенок под названием «Море и шторм», а еще непереливчатый, но оттого не менее роскошный бирюзовый – «Муссонное небо». Он напоминает мне о других бирюзовых чернилах, которыми я писала в десять-одиннадцать лет, когда мы все – Дилан, Джози и я – страстно увлеклись искусством каллиграфии. Кто был первым? Теперь трудно сказать, где и как это началось. Помню только, что мы влюбились в это дело, элегантным почерком писали вежливые записки родителям и друг другу. Дилан обожал китайскую каллиграфию и все выводил иероглифы, обозначающие «кризис», «любовь» и «океан», которые он нашел в одной библиотечной книжке.

Я несу чернила к прилавку, намереваясь затем посмотреть авторучки, но живот урчит, напоминая, что я съела всего два банана и два яблока.

– Вы давно здесь работаете? – заставляю я себя поинтересоваться у продавщицы.

– С год примерно. – Улыбаясь, она упаковывает чернила в папиросную бумагу.

Я хочу спросить, не помнит ли она случайно одну женщину – мою сестру, то есть – с характерным шрамом, но уже от одной этой мысли лицо мое начинает гореть. Поэтому я просто расплачиваюсь и, костеря себя на чем свет, вместе со своей покупкой иду на улицу.

Как же я найду сестру, если не ищу ее?

Ноги несут меня назад на холм и заводят в гастроном, разместившийся на цокольном этаже одного из зданий. Покупаю бутылку вина, свежий хлеб, фрукты, с полдесятка яиц и кусок сыра. Все это складываю в рюкзак. Готовить для себя я не собираюсь, здесь полно ресторанов, которые стоит посетить, но хорошо иметь под рукой кое-какие продукты.

Вечереет. Я забредаю в небольшой переулок, где расположились в ряд кафе, выставившие на улицу свои столики со стульями. Примечаю итальянское заведение.

– Столик на одного, пожалуйста, – говорю встречающему меня официанту. – Можно я сяду на улице?

– Конечно, конечно. Сюда, пожалуйста.

Он усаживает меня между молодой парочкой (он и она упитанные) и одетым с иголочки бизнесменом. Тот встает в ту же минуту, как я занимаю столик, и, что-то говоря по телефону раздраженным тоном, спешит прочь. Официант цокает языком и качает головой, убирая со стола.

– Народ теперь пошел такой занятой, – отмечает он, и внезапно его голос живо напоминает мне отца, у которого до самой смерти в низком голосе слышался итальянский акцент. – Вина желаете? – спрашивает официант. – Мне кажется, вы любите красное. Я прав?

– Да, угадали. Принесите чего-нибудь на ваш вкус.

– С удовольствием.

У меня ведь нет с собой телефона, который составил бы мне компанию, спохватываюсь я. Непривычно. Даже не помню, когда последний раз такое было. О-очень давно, пожалуй. Я внимательно читаю меню, хотя почти сразу решила, что закажу ньокки[9]. Откинувшись на стуле, думаю о том, что отцу очень понравилось бы это заведение с опрятными белыми скатертями и синими вазочками с цветами. Я трогаю гвоздики. Живые, не искусственные. Подношу к лицу цветы, вдыхая их насыщенный перечный аромат.

Официант возвращается с вином, которое со всей церемонностью ставит на стол. У него густые усы и мерцающие глаза.

– Попробуйте. Подойдет вам?

Как и до́лжно, я взбалтываю вино и вдыхаю его букет. Официант подобрал правильный бокал, с широкой чашей, максимально раскрывающий насыщенный аромат напитка. Вкус у этого вина интенсивный, фруктовый, но без терпкости танинов.

– М-м, – одобрительно произношу я. – Да. Спасибо.

Официант сдержанно кланяется. На глаза ему падает прядь волос.

– А на ужин что закажете?

– Мясо-овощную закуску. – Теперь, перестав двигаться, я остро сознаю, что в желудке у меня пусто. – И ньокки.

– Прекрасно, хороший выбор.

Вино на столе, теперь мне есть чем занять руки. Откинувшись на спинку стула, я наблюдаю парад человечества, шествующего перед моими глазами. Многие деловые люди пришли сюда расслабиться после работы. Женщины – на каблуках, мужчины – в стильных костюмах. Толпящиеся у стойки бара молодые дипломированные специалисты разглядывают друг друга. Курящих, вроде бы, нет.

Туристы тоже дефилируют по переулку туда-сюда, знакомятся с меню. Их я определяю по удобной обуви для ходьбы, загару и усталым лицам. Какофония иностранной речи и акцентов, столкновение различных культур.

За освободившийся соседний столик официант усаживает какого-то мужчину. Чтобы сохранить свое личное пространство и не вторгнуться в чужое, я смотрю строго вперед, но слышу в его голосе испанский акцент, когда он заказывает вино.

Официант приносит мне закуску – большое блюдо со свежайшей влажной и блестящей моцареллой, тонкими завитками салями и ветчины, оливками, свежими крошечными томатами и лепешкой.

– Какая красота, – выдыхаю я.

Принимаясь за еду, я переношусь в детство. После обеда в мои обязанности входило нарезать моцареллу и втыкать зубочистки в различные виды мясной закуски, которые подавали посетителям в часы скидок наряду с коктейлями «Харви Волбенгер», «Белый русский» и маминым любимым «Лонг-Айленд», который был особенно в чести.

– Простите за назойливость, – обращается ко мне мужчина, занявший соседний столик. – Вы тоже туристка?

Я как раз положила в рот особенно изумительный ломтик ветчины. С наслаждением прожевав его, я отпиваю из бокала с вином маленький глоток и только затем смотрю на мужчину. Он высок ростом, у него густые темные волосы, на подбородке щетина. На столе под рукой лежит замусоленная книга в бумажном переплете. Когда я перестала носить с собой книги?

– Да. И вы турист?

– Приехал в гости к другу, – кивает мой сосед. – Но сегодня вечером он работает, поэтому я остался один. – Мужчина приподнимает бокал. Рядом с книгой стоит бутылка вина. – Будем здоровы.

– Будем. – Я тоже приподнимаю бокал, но языком тела даю понять, что не намерена продолжать знакомство.

Он игнорирует мои намеки.

– Я собирался вон там сесть, отведать их тапас, но снова увидел вас и решил остановиться здесь.

– Снова?

– Сегодня утром. Вы, кажется, только приехали из аэропорта.

Голос у него звучный, резонирующий – музыкальный инструмент. Я внимательнее всматриваюсь в его лицо. Крупные черты – красивые, но, пожалуй, слишком агрессивные. Римский нос, большие темные глаза.

– Да, – подтверждаю я. – Но вас все равно не помню.

Мужчина прикладывает руку к груди.

– Уже забыли. – Поцокав языков, он с улыбкой склоняет набок голову. – У лифта.

– Ах, да, – мгновенно вспоминаю я. – De nada.

Он смеется. Смех у него раскатистый, жизнерадостный. Я потягиваю вино, оценивающе глядя на него. Пожалуй, не самый ужасный вариант, с ним можно бы и покувыркаться. У меня давно никого не было.

– Меня зовут Кит, – представляюсь я.

– Хавьер.

Я протягиваю ему свою тарелку с закуской.

– Салями превосходна.

Он жестом показывает на стул прямо напротив него.

– Не желаете пересесть за мой столик?

– Нет, спасибо. Оставаясь каждый на своем месте, мы оба имеем возможность смотреть на улицу.

– А-а, ну да. Понимаю. – Хавьер перекладывает на свою тарелку по ломтику моцареллы и салями.

– Да мы и так практически за одним столиком, – замечаю я, показывая на узкое пространство, отделяющее наши стулья. Он находится так близко, что я ощущаю запах его одеколона, в котором присутствуют едва уловимые пряные нотки.

– Что привело вас в Новую Зеландию?

Я пожимаю плечами. Надо бы придумать толковый ответ. Без всякой причины так далеко не летают.

– Самобытная страна, вы не находите?

– Самобытная. – Хавьер потягивает вино. В профиль его лицо очень эффектно. Прекрасно. Кажется, он не соответствует слишком многим из моих критериев при выборе мужчин.

Посмотрим.

– А вас?

Хавьер как-то грустно пожимает плечами. Еще один минус в его копилку. Страдающие мужчины для меня табу. Они вечно нуждаются в спасении, и, поскольку в детстве я видела слишком много истерзанных душ, мне приходится постоянно подавлять этот порыв.

– Старый друг пригласил. Мне захотелось перемен. Возможно, я сюда перееду.

– Вот как? – Я ем сыр, ломаю лепешку, снова протягиваю ему тарелку с закуской. – Откуда?

– Из Мадрида.

– Крутой поворот.

Он кивает, потирает руки, ладонь о ладонь.

– Устал я от политики.

Я фыркаю от смеха, рукой прикрывая рот.

– Да, последние годы жуть что творится.

– Уже десятки лет.

– И то верно.

Мы наблюдаем за прохожими. Время скидок вышло, и влюбленные парочки, немолодые супруги, все идут домой. Впервые за многие годы мне спокойно, тело мое расслаблено. Может быть, мне действительно нужно было сменить обстановку, а я этого просто не понимала. Рука машинально тянется к телефону, которого у меня с собой нет, и в результате я кладу раскрытую ладонь на стол.

– Что читаете?

Хавьер поднимает книгу, показывая обложку. «Сто лет одиночества». Разумеется, на испанском.

– Эту вещь я много раз читал, но мне нравится ее перечитывать.

Я киваю. Книголюб. Что ж, это не входит в мои критерии отказа. Правда, это значит, он умный. А с умниками я не связываюсь.

– Читали этот роман? – спрашивает Хавьер.

– Нет, – отвечаю я и, к своему удивлению, добавляю: – Сестра у меня любила книжки читать.

– А вы не любите?

– Люблю. Просто я не читаю серьезные книги. А вот она обожала творчество великих поэтов, писателей и драматургов.

– Понимаю. – У него чуть дрогнула губа. – Вы не разделяли ее интереса?

Вино развязывает мне язык.

– Нет. У меня научный склад ума. А она была творческая личность.

– Была?

– Она умерла, – говорю я, хотя теперь сама этого точно не знаю.

– Простите.

Официант приносит мои ньокки, изящно уложенные на тарелке и сверху присыпанные петрушкой и пармезаном. Я представляю, как отец садится напротив и складывает на груди руки. Свои волосатые запястья он всегда прятал под манжетами рубашки, и всегда носил запонки. Я пробую блюдо.

– Очень вкусно. – Отец кивает.

– Приятного аппетита, – говорит официант.

– Принесите мне, пожалуйста, еще вина.

– Ой, нет, нет, – протестует Хавьер и взмахивает руками, жестами подкрепляя свои слова. – Позвольте я с вами поделюсь. Один ни за что столько не выпью.

– Ни за что? – спрашиваю я.

– Ну, может, и выпью. Но я предпочел бы поделиться с вами.

Я киваю. Официант улыбается, словно это он все подстроил.

– Сейчас принесу ваш ужин, сэр.

От тарелки поднимается аромат чеснока, и я кладу в рот еще кусочек.

– Это было одно из фирменных блюд моего отца, – объясняю я и, не давая себе отчета, добавляю: – Ньокки с горохом и грибами. Обычно я раскатывала для него тесто.

– Он был итальянец… ваш отец? – Хавьер наполняет вином мой пустой бокал.

– Сицилиец.

– Мама тоже?

– Вы слишком любопытны, – замечаю я, глянув на него.

– Обычно нет.

– А почему же теперь?

Хавьер наклоняется ко мне ближе, и по блеску его глаз я догадываюсь, сейчас он скажет что-то дерзкое.

– Потому что у меня сердце биться перестало, когда я увидел вас здесь.

Я смеюсь, довольная его невоздержанностью.

– Думаете, я шучу? – спрашивает он. – Клянусь, это чистая правда.

– Я не принадлежу к тому типу женщин, которые заставляют замирать мужские сердца, но все равно спасибо.

– Вы встречали не тех мужчин.

Я на время перестаю есть: вилка застыла в руке, локоть – на столе. Его силуэт вырисовывается на фоне почти темного неба, смех вокруг нас звучит громче. Глядя на его рот, я чувствую, как у меня зудит кожа, и что-то неуловимое в его манерах и внешности наводит на мысль, что он будет очень хорош в постели.

– Возможно.

Хавьер широко улыбается, и на его щеке появляется возмутительно обаятельная ямочка. К его столику подходит официант, и ему приходится отклониться назад, чтобы тот поставил перед ним его блюдо – горячее ризотто с креветками и лангустами. Выбор человека с прекрасным аппетитом, как сказал бы мой отец. Он не терпел приверед – вегетарианцев, которые тогда уже активно распространялись, тех, кто не ел рыбу, говядину и отдельные овощи. Ешь, что дают, или не ешь вовсе, сердито фыркал отец. Только Дилану дозволялось быть разборчивым. Он ненавидел каперсы, пикули и оливки, еще больше – авокадо, и предпочел бы умереть с голоду, чем съесть яичные белки или морских моллюсков. В каком-то смысле он заменил отцу сына, о котором тот мечтал. Отец довольно долго души не чаял в Дилане.

Пока не изменил к нему свое отношение.

– Ваш отец часто готовил для вас? – спрашивает мой собеседник.

– Не для меня конкретно. Он готовил для посетителей своего ресторана. Мы росли при ресторане, ели дежурные блюда.

– Интересное у вас было детство. Оно вам нравилось?

– Иногда. – Легко беседовать с незнакомым человеком, который через месяц и не вспомнит, о чем я ему рассказывала. Я допиваю вино и подставляю ему свой бокал. Он снова его наполняет. – Не всегда. Порой бывало тяжеловато, да и родители больше были заняты своим бизнесом, чем родными детьми. – Я стараюсь удержать на вилке одну клецку идеальной формы. – А у вас какое было детство?

Хавьер промокает губы салфеткой.

– Я вырос в городе. Мама преподавала в школе, а отец… – Он хмурится, потирает пальцы, словно вытягивает из воздуха нужное слово, – был служащим, работал в правительстве. – Его лицо просветлело. – Чиновником.

– Вы – единственный ребенок?

– Ой нет. Нас в семье четверо. Три сына и дочь. Я – второй по старшинству.

Второй, которому не хватает внимания, как и мне. Вслух я говорю:

– Старшим всегда достается все самое лучшее.

Хавьер чуть склоняет голову, не соглашаясь со мной.

– Может и так. У нас в семье старшая – сестра, но она без претензий. Очень тихая, внешний мир ее пугает.

Теперь моя очередь проявить настырность. Вино меня раскрепостило; мы с ним – два чужих человека, случайно познакомившихся на отдыхе; с собой у меня нет телефона, который помог бы мне скоротать время.

– Почему?

Его лицо становится непроницаемым, он опускает глаза и качает головой.

– Простите, – извиняюсь я. – Это не моего ума дело.

– Нет, нет. – Он касается моей руки. – В детстве ее похитили. Она тогда была еще очень маленькая, и никто не знает, что с ней случилось. С тех пор прежней она уже не была.

– Бедняжка. – Радужность ночи немного меркнет, и я думаю о Джози.

– Так, все, – говорит Хавьер, разгоняя мои мрачные мысли, и берет свой бокал. – Отпуск дается для того, чтобы забыть о плохом, верно? Salud[10].

– Salud, – улыбаюсь я.

Мы оба принимаемся за еду, молчание нам не в тягость. Аромат чеснока, поднимающийся от моего блюда, смешивается с пикантным чесночным запахом его одеколона. Мимо, плечом к плечу, нога в ногу, идут двое парней: один – маори, второй – европеец. Следом проносится стайка худеньких девочек-подростков. Поглощенные собой, они щебечут на языке, который я не сразу узнаю. По-прежнему влажно и жарко, но не до одурения.

В кои-то веки я абсолютно счастлива, в полном ладу сама с собой – просто сижу и ем.

– Мой друг – музыкант, – произносит Хавьер, – играет в клубе недалеко отсюда. Не хотите пойти со мной его послушать?

У меня мелькает мысль, что, может быть, мне лучше вернуться в свой номер и улечься спать.

– Я одета не для клуба, – отвечаю я. – К тому же, у меня в рюкзаке продукты.

– Гостиница довольно близко. Можно сначала туда зайти, а потом – в клуб.

Пожалуй, так и сделаю.

– Хорошо.

* * *

Горизонт расчерчивают вспышки молний. Мы с Хавьером возвращаемся в гостиницу. Мне особенно приятно, что он выше меня, крепок в плечах и бедрах. Рядом с ним я чувствую себя миниатюрной девчонкой. Не совсем привычное ощущение для женщины под метр восемьдесят ростом.

Он ждет в вестибюле, пока я бегу наверх, где с чувством облегчения подключаю свой мобильник к новому зарядному устройству и переодеваюсь в сарафан, поверх которого накидываю тонкий свитерок. В зеркале во всю стену ванной я смотрю на свое отражение. Из-за высокой влажности волосы на голове превратились в копну спутанных завитков, но тут уж ничего не поделаешь. Чтобы как-то сгладить этот эффект, я выделяю губы помадой. Губы – самое впечатляющее в моей внешности, свидетельство того, что во мне течет итальянская кровь. Матовая красная помада как нельзя лучше подчеркивает их красоту.

Когда я выхожу из лифта, Хавьер красноречиво выражает мне свое восхищение и предлагает взять его под руку. Я принимаю его предложение, и мы снова выходим на улицу, где по-прежнему душно.

– Ты часто путешествуешь? – спрашивает он.

Прямо на меня идут три девушки в своих лучших вечерних нарядах. Чтобы не столкнуться с ними, я встаю по другую сторону от Хавьера и отвечаю:

– Нет, редко. Специфика работы не позволяет. А ты?

– А у меня другая история. Последние годы постоянно в пути.

– Командировки?

В ответ он просто кивает, не вдаваясь в детали. В дружеском молчании мы минуем несколько кварталов. Я впитываю атмосферу вечера: мерцание огней на фоне неба, блеск воды в просветах между высокими зданиями, трели музыки, играющей за окнами. Мы сворачиваем в мощеный кирпичом переулок и вскоре останавливаемся.

– Пришли, – говорит Хавьер, поднимая на меня глаза.

Он открывает дверь, и на улицу выплескивается поток запахов – алкоголя и духов – и шумов: голоса, смех, кто-то настраивает гитару. Я вхожу, Хавьер – следом. На нас многие пялятся, отчего я на мгновение смущаюсь, но потом понимаю, что они, вероятно, смотрят на всех.

А может, на нас обращают внимание еще и потому, что мы – я со своими красными губами и буйными волосами, он – с широченными плечами – очень даже эффектная пара.

Свободных столиков немного. Хавьер ведет меня к одному из них в глубине зала, где нас встречает девушка в облегающих джинсах и крестьянской блузке. Она спрашивает, что нам принести.

– Мне – пиво, – отвечаю я, усаживаясь за столик. – Любой коричневый эль, что у вас есть.

– Мне то же самое, – говорит Хавьер. – И текилу, вашу самую лучшую, куколка.

Столик маленький, мы вынуждены сидеть почти вплотную. Он ногой задевает мое колено, я плечом его руку. От Хавьера исходит какой-то непонятный дурманящий запах, и с минуту я пытаюсь подобрать ему определение, а потом перевожу взгляд на сцену. Все мои чувства обострены. Я ощущаю прикосновение его локтя, замечаю, какие густые у него брови.

– Который из них твой друг?

– Вообще-то, все, но сюда я приехал к Мигелю. Он в красной рубашке. Самый симпатичный.

Я улыбаюсь: Хавьер прав. У Мигеля приветливое лицо, высокие скулы и очень блестящие, очень черные волосы. Это он настраивает инструмент, кивая аккомпанементу.

– Давно вы дружите?

– Нас познакомил один наш общий друг. – Он криво улыбается. – Мигель – брат моей бывшей жены.

Нам приносят напитки. На свету эль имеет красивый светло-коричневый оттенок. Я вдыхаю его запах. Обнадеживает.

– Будем здоровы! – говорю я, поднимая бокал.

Мгновение Хавьер держит бокал на весу, скользя взглядом по моим волосам, по губам.

– За новые приключения.

Я пью. Эль холодный, освежающий, феерический. Вздохнув, я опускаю бокал на стол.

– Обожаю пиво.

Хавьер поднимает стопку с прозрачной текилой.

– Сам я предпочитаю вот это. – Он нюхает напиток и делает маленький глоток, будто пьет вино. – Но только в маленьких дозах.

Я усмехаюсь, как и полагается, но в памяти что-то щелкает, и я вижу парня, поступившего в отделение неотложной помощи в прошлом году. Доказывая свою любовь, он поджег себя после того, как выпил бутылку текилы. История не для светской беседы. Чтобы изгнать ту картину, я спрашиваю:

– Так ты из-за развода приехал сюда?

– Нет, что ты, – машет он рукой. – Мы давно разведены, уже много лет. – Его темные глаза пленяют мой взгляд. – А ты? Ты была замужем?

Я качаю головой, чуть поворачиваю бокал.

– В мои планы это никогда не входило.

– Замужество? – удивляется Хавьер, склоняя набок голову.

– Да. Пример родителей отбил у меня всякую охоту. – В действительности, надолго я не подпускаю к себе мужчин. Мне хватает пятиминутных отношений. Какое там замужество!

– А-а. – Хавьер потягивает текилу крошечными глоточками. Мне кажется, он даже не чувствует ее вкуса, и за это он мне нравится.

Внезапно клуб оглашают вибрирующие переборы гитарных струн, складывающиеся в волнующую мелодию. Красавец Мигель играет в микрофон. Вести беседу становится трудно. Мы с Хавьером глубже садимся на своих стульях, но все равно нет-нет да касаемся друг друга. Атмосфера приятная, я каждой клеточкой ощущаю его близость. Музыка наполняет зал. Чувственная, страстная, с песнями на испанском. Я невольно начинаю раскачиваться под ее ритм, неожиданно вспоминая стройного гитариста, что играл на террасе «Эдема», когда мне было восемь-девять лет. Мама с ним бесстыдно флиртовала. На нас с Джози были бальные платья – две старые сносившиеся ночные сорочки мамы, которые она укоротила, чтобы мы не запутались в подолах. Мы раскачивались и кружились под бескрайним темным небом, а наши сердца переполняли любовь, изумление и еще что-то такое, о чем мы даже не подозревали.

Теперь, умея разбираться в своих желаниях, я смотрю на Хавьера. Почувствовав мой взгляд, он обращает на меня глаза. В них – та же тяга, что владеет мной. Он кладет ладонь на мою ногу, чуть выше колена. Я смотрю ему в глаза, чувствуя, как меня охватывает радость предвкушения. Мы – взрослые люди. Знаем, что делаем. Я разрешаю себе забыть про осторожность, представляя, как целую его в губы, как трогаю его голые плечи, как он…

– А сейчас мы хотели бы пригласить на сцену моего доброго друга Хавьера Велеса.

По толпе прокатывается ропот, посетители начинают хлопать. Хавьер сжимает мое колено.

– Я скоро. Закажи еще пива, если хочешь.

Я киваю, наблюдая, как он лавирует между столиками. Двигается он легко и плавно, будто водный поток, для которого есть только один-единственный путь – через этот проход, через тот. Ни на секунду не останавливается.

Поднявшись на сцену, Хавьер по-мужски обнимает Мигеля и берет гитару. Инструмент льнет к нему, как ребенок. Он принимает расслабленную позу, ставит пальцы на струны.

Мой разгоряченный организм пронзают тревожные импульсы. На его волосы каскадом льется синий свет. Он опускает голову, придвигается к микрофону и, закрыв глаза, ждет некоего внутреннего сигнала. Зал умолкает, затаивает дыхание в ожидании.

Я жду вместе со всеми.

Хавьер обводит взглядом публику, затем неожиданно наклоняет голову и ударяет по струнам, выбивая меланхолический аккорд, за которым быстро следует сложный проигрыш. Мои руки покрываются гусиной кожей.

Он придвигается к микрофону и начинает петь глубоким низким голосом. Слов я не понимаю, но догадываюсь, что это баллада, песня о любви. Его голос ласкает каждый слог, гремит и шепчет; пальцы на струнах выдерживают ритм.

Музыкант. Профессионал, а не любитель. Он пленяет зал, пленяет меня.

Сексуальный.

Высокий.

Образованный.

Насмешливый.

А теперь еще и музыкант.

Хавьер Велес во всех отношениях не мой тип мужчины. Совсем не мой. Абсолютно.

Он все еще поет на сцене, а я беру свою сумочку, свитер и незаметно покидаю клуб, выскальзывая в ночь. Иду быстро, чтобы избавиться от его чар, которым я зачем-то поддалась.

Под темным небом я скорым шагом поднимаюсь на холм, направляясь к своей гостинице. В спине и ладонях ощущается покалывание. Я разочарована. Давненько уже мой последний партнер, с которым у меня была недолгая связь, отправился на поиски более привлекательных волн. Серфер, он был на десять лет моложе меня и не подходил мне по всем статьям. Секс – биологический императив. Регулярный секс улучшает работу всех систем организма. Секс в одиночку – это прекрасно, сжигается масса вредной энергии. Но секс вдвоем доставляет куда большее удовольствие. И укрощает в человеке животное.

Сегодня я рассчитывала именно на такой секс.

Меня перестали спрашивать, когда я остепенюсь, найду мужа. Мне это не интересно, хотя одно время я о том мечтала. Обидно, конечно, что у меня не будет детей, если я быстро не придумаю, как с этим быть: едва мне исполнилось тридцать, я заморозила несколько яйцеклеток, так что один запасной вариант у меня есть, но сама я по жизни столь неугомонна, что непременно должна действовать в соответствии с выработанным планом, прежде чем решиться завести ребенка.

Я не жалею, что у меня ни с кем никогда не было длительных отношений. На удивление легко находить временных партнеров, таких, как серфер Том, который составлял мне компанию почти все прошлое лето и часть осени. Наверно, с возрастом, когда я стану менее сексуально привлекательна, делать это будет сложнее. Что ж, проблемы нужно решать по мере их поступления.

Одного я допустить не могу – вступить в сексуальную связь с человеком, который способен всколыхнуть во мне страсть. Брак родителей, вечно воевавших друг с другом, все, что творила сестра, в том числе пытаясь покончить с собой, научили меня избегать пылких романтических отношений.

Таковы мои правила – правила, что оберегают меня всю мою взрослую жизнь, и я не намерена нарушать их теперь.

Войдя в здание гостиницы, я раздраженно вызываю лифт и жду, глядя на мелькающие цифры.

Проклятье. А как хорошо все начиналось.

Глава 6

Мари

После ужина Сара помогает мне убрать со стола и вымыть посуду. Наш дом – вилла, восседающая на возвышенности, что вздымается строго по диагонали к гавани. Я мою бокалы, передаю их Саре, а сама любуюсь опаловым блеском волн. Смеркается, и вытянутый крутой берег напротив начинает светиться мерцающими огнями.

Волосы Сары заплетены в косу, но, своенравные, они непослушными завитками обрамляют ее лицо и топорщатся надо лбом. На футболке пятна от травы, и даже сквозь аромат жидкости для мытья посуды я улавливаю запахи детского пота и грязи. Моя дочь постоянно с чем-нибудь экспериментирует во дворе: пытается вырастить сельдерей, авокадо, репчатый лук; возится с кормушками для птиц (кормушки трех видов) или с навороченным барометром (Саре его подарил дедушка вместе с портативной метеостанцией, которую он помог ей установить). Мой свекор, Ричард, давно вдовец. Он обожает ходить под парусом и очень любит мир природы, не меньше Сары. Каждый божий день после обеда она выходит во двор и, напевая себе под нос, что-то чинит и пристально изучает буквально все – от перьев до камней.

Абсолютный ботаник, точь-в-точь как моя сестра. Во всем. Сара напоминает ее и своим серьезным отношением к науке, и вниманием к деталям, и стремлением трезво оценивать окружающий мир.

Сегодня она молчалива, но я запрещаю себе снова расспрашивать ее про школу. Может быть, завтра. А сейчас я радуюсь тому, что она дома. Возможно, это заполнит некоторые пустоты, что оставили в ее душе недоброжелательные одноклассницы.

– После прими душ, а потом позволь мне заняться твоими волосами.

Она кивает и, оттопырив пухлую нижнюю губу, вытирает тарелку.

– О чем думаешь?

Сара поднимает голову, моргает.

– Вечером хочу почитать книжку.

– Прямо настоящую историю? Может, про Гарри Поттера?

– Нет, – сердито морщится она. – Выдумки я не люблю, ты ведь знаешь.

Знаю. И для меня это самая непостижимая вещь на свете. Сама я всю жизнь не расстаюсь с книгой, а она, едва подросла и научилась думать, принялась все ставить под сомнение.

Когда ей только-только исполнилось два года, она стала подбирать и рассматривать жуков. Вместе с дедушкой совершала вылазки на природу, во время которых он знакомил ее с разными видами флоры и фауны. Они исходили все тропы вокруг города, потом стали выбираться подальше. Он учит ее наблюдать за небом, определять силу ветра и высоту волны. Они очень близки.

Такого у нее никогда, никогда не будет с моими родными. И это тем более прискорбно, что они с Кит были бы в восторге друг от друга.

– Ладно. Так какую книжку?

– По ботанике. В библиотеке взяла.

Усилием воли сдерживаю улыбку.

– Я бы тоже такую почитала. – Даю дочери последнее блюдце, которое нужно вытереть насухо. – А после, может, «Русалочку»? – Это единственная сказка, что ей нравится. Не диснеевская классика, а более старинная и грустная версия Ганса Христиана Андерсена.

Сказку Андерсена я прочла Саре, когда ей было пять лет, и она влюбилась в Ариэль. Диснеевская история интересна, но печальные сказки тоже нужны. Дети знают, что жизнь состоит не только из светлых радостей. Знают.

– В новом доме, что я купила, есть целая полка с книжками о русалках. Можем вместе их посмотреть.

– Ладно. Хотя русалок не существует.

– Ты в них не веришь, а я верю. – Я думаю о Кит, о маме, о пиратском сундуке с награбленными трофеями. Я думаю о Дилане. Казалось, он вышел к нам из моря и туда же вернулся.

Почему я вспоминаю сейчас об этом?

– Мама, но это же глупо.

Я показываю свою руку, на которой мерцают чешуйки.

– Я всегда была наполовину русалкой.

Сара качает головой.

– Татуировки не превращают людей в русалок.

– Ну, не знаю.

– А я – знаю.

Она берет с сушилки две вилки.

– Папа сказал, мы будем жить в том доме.

– Да. Нужно еще привести его в порядок, но, в принципе, план такой. У тебя будет собственная лаборатория. – Последнее слово я произношу с новозеландским акцентом, делая ударение на «бо». Там есть и оранжерея.

– Честно-честно? Взгляд Сары загорается. У других девочек глаза так сияют при виде новых туфель. – Когда мы его посмотрим?

– Скоро. – Я забираю полотенце у нее из рук. – Иди в душ.

– Голову мне помоешь?

– Конечно. – Сара начала самостоятельно мыть голову всего пару месяцев назад, и у нее это получается с переменным успехом. – Крикни, когда будешь готова.

Я убираю тарелки в буфет. В заднем кармане звонит телефон. На дисплее высвечивается имя моей подруги – Гвенет.

– Привет, что стряслось? Хочешь отменить прогулку? – Мы гуляем вместе по понедельникам, средам и пятницам. Отправляемся сразу, как отводим детей в школу. Гвенет – домохозяйка, активно ведет «мамочкин» блог, так что она, как и я, имеет возможность организовывать свое время по собственному усмотрению.

– Я – нет, а вот Джо-Энн пойти не сможет. Не хочешь подняться на Такарунгу[11]?

У Джо-Энн свободное время выдается реже, чем у нас, поэтому более изнурительные походы мы приберегаем на те дни, когда ей нужно рано быть на работе. Согласовываем это заранее, потому что в такие походы я люблю брать с собой рюкзак «Кэмелбак», который в иных случаях оставляю дома.

– С большим удовольствием.

На другом конце линии где-то в глубине заливается лаем собака.

– Тогда встречаемся в семь тридцать! – восклицает она. – Пока.

– Пока.

В кухню, где я заканчиваю наводить порядок, неслышно входят собаки: двое сирот, доставшихся нам после смерти Хелен, и спасенный мною Тиранозавр Рекс – Ти. Кличку ему придумал Лео, в ту пору увлекавшийся динозаврами. Нечистокровный золотистый ретривер, он безумно рад, что у него теперь есть друзья, с которыми можно играть.

– На улицу хотите, ребятки? – спрашиваю я, и они виляют хвостами. Пэрис и Тоби немного потеряны. Пэрис – черная немецкая овчарка, худющая и с такими печальными глазами, каких я еще не видела. Крупная, с красивой длинной шерстью. Когда она проходит мимо, наклоняюсь и глажу ее. Она не противится, но, думаю, сердце ее сжимает скорбь. Про себя отмечаю, что надо поискать информацию о том, как излечивать от тоски горюющих собак.

Тоби гораздо меньше – помесь ши-тцу или лхасского апсо. Его бы немного прихорошить, а так он вполне уравновешенный песик. По окрасу бело-бурый, с живыми черными глазами. К моему удивлению, Саймон весьма проникся к нему. Тоби уже знает, что он преспокойно может запрыгнуть к Саймону на колени, когда тот сидит в своем большом кресле.

На горизонте сверкает молния. Открыв дверь, я ощущаю запах дождя, надвигающегося от воды, а вместе с ним – запахи океана и неба.

– Лучше поторопиться, ребятки.

Я стою в дверях, вдыхая полной грудью мягкий сгущающийся сумрак и пение парочки новозеландских туи, выводящих трели из двух нот. Над головой в воздушных потоках парит чайка. Вода зыбится, переливаясь зеленым и опаловым цветами, а также фиолетовым на кромках волн. Скоро грянет буря. Я смотрю на барометр в сарайчике Сары, но я не умею читать показания по пузырькам и гирькам.

Пэрис, сделав свое дело, возвращается ко мне и садится рядом, но бдительности не теряет.

– Ты – чудесная собака, да? – Треплю ее по длинным ушам, и она не возражает, но сама рыскает взглядом по периметру, высматривая незваных гостей. Я могла бы сильно привязаться к этой собаке. Она напоминает мне Уголька, нечистокровного ретривера, который был у нас в детстве. Именно Уголек предупредил нас о появлении незнакомца на пороге нашего дома в тот вечер, когда Дилана принесло к «Эдему».

Тогда тоже окна сотрясались от ураганного ветра с ливнем. Из окна гостиной нашего маленького домика, примостившегося на скале, откуда, казалось, его запросто могло сдуть, мы с Кит смотрели на дикое чудовище, в которое превратился вспученный океан. В ясные дни, по словам отца, видно было на сотни миль, и все это был океан. Океан, что преображался каждую минуту, меняя цвет и текстуру, голос и настроение. Можно было тысячу раз на день смотреть на одно и то же место, и оно каждый раз бывало разным.

Но в тот вечер океан бесновался. Мы с Кит рассказывали друг другу истории про кораблекрушения.

– Утром спустимся на берег, проверим, что прибило с кораблей, – предложила я.

– Ура, трофеи! – закричала пятилетняя Кит, маленьким кулачком разрубая воздух.

Уголек у нас за спинами вскочил и издал предупредительный рык. Из кухни, вытирая руки, вышла мама. В этот вечер из-за непогоды посетителей в «Эдеме» было немного, поэтому в кои-то веки мы находились дома, хотя мама ужин не готовила. А зачем, если папа нафаршировал кальмаров? Одна из работниц кухни, девушка по имени Мари, принесла макароны, хлеб и оливковое масло с травами, после чего мы сели есть.

Мама открыла дверь. На пороге стоял мальчик. Насквозь вымокший, он сильно дрожал; его длинные волосы липли к шее и лбу, хлопчатобумажная рубашка и джинсы – к телу. Лицо было в ссадинах и кровоточащих царапинах, словно его смыло с палубы разбившегося корабля, или это был призрак моряка, который утонул, но сам о том не ведал.

Мы с Кит читали множество подобных историй. Я вообще увлекалась книгами, которые были мне далеко не по возрасту, и любила читать сестре потрепанный томик «Большой книги о пиратах» с рассказами о кораблекрушениях, призраках и русалках, соблазняющих моряков и отправляющих их на смерть. Большинство из этих книг были выше нашего разумения, но они годами бередили наше воображение.

Мама завела мальчика в дом, принесла полотенца и кружку чая. Мы с Кит смотрели на гостя во все глаза, плененные его красотой. Он едва достиг подросткового возраста, хотя солгал, что ему пятнадцать лет, посему кожа у него еще была по-детски гладкая, туго обтягивала изящные скулы и подбородок. Глаза цвета раковины галиотиса – серебристо-голубые с лиловым отливом, словно он был рожден в море.

– Может, он водяной, – прошептала я Кит.

Бродяг – будь то кошки, собаки или люди – мама в дом никогда не приводила, но Дилана приняла как родного. Кит она переместила в мою комнату, а ее комнату отдала ему, да еще и на работу в ресторан устроила – мыть посуду.

– Девочки, будьте к нему добры, – предупредила она в тот вечер, укладывая нас спать. – Жизнь сурово с ним обошлась.

– Он что, водяной? – спросила Кит.

– Нет, милая, – ответила мама, погладив ее по голове. – Самый обычный мальчик.

Мальчик, которого она без каких-либо объяснений приютила и с тех пор растила.

Самый обычный мальчик. Стоя под расчерчиваемым молниями небом Окленда, я думаю о том, сколь непритязательна эта ее короткая фраза. Абсолютно точная и в то же время ошибочная.

В груди я ощущаю пульсирующую боль. А если бы мама позвонила в полицию и сообщила о беглеце? Что если бы его отправили в сиротский приют и он не пустил бы корни в нашей семье?

Но нет, мама просто солгала, говоря всем и каждому, что это ее племянник из Лос-Анджелеса. Никто не усомнился в ее словах, а папа в ту пору потакал ей почти во всем.

Собаки, ожидая, когда я кончу витать в облаках, нетерпеливо трутся у моих ног и лижут мои пальцы. Я завожу их в дом, затем иду мыть голову дочери.

* * *

Позже Саймон смотрит фильм, нечто приключенческое про джунгли, грязь, тварей, что режут и кусаются, и про дюжего человека, который идет впереди. Его любимый жанр. Читать Саймон не любит, зато обожает научно-фантастические и приключенческие киноленты, и, пересмотрев из них все что можно, находит на «Ютьюбе» видео на ту же тематику.

Я сижу рядом со своим ноутбуком. К вечеру похолодало, и мои ноги укрыты одеялом. Саймон пьет имбирное пиво, время от времени закидывая в рот арахис, а подле меня стоит чашка зеленого чая, который наверняка уже остыл. Просто стоит, для мебели.

Я разместила на «Пинтерест» свои идеи относительно обустройства Сапфирового Дома, потом нашла рецепты блюд с фейхоа, теперь ищу сведения о Веронике.

Моя подруга Гвен в восторге от нее и часто потчует меня и нашу общую подругу Нэн историями об оклендской легенде. Меня давно интриговали ее взлет и трагический конец. И мне в какой-то мере понятна ее попытка переделать себя, стать другим человеком, в чем она преуспела.

Но подобно Икару, она была наказана за свою дерзость и умерла молодой.

Я загружаю с «Ютьюба» фильм, который прославил Веронику. К тому времени она снималась в Голливуде уже несколько лет и сыграла много ролей, главным образом в амплуа девушки из джунглей. Но с появлением звукового кино ей предложили роль коварной, бесцеремонно амбициозной и прекрасной женщины, и между ней и ее партнером по фильму вспыхнула страсть. Вот он, знаменитый поцелуй, вот оно, знаменитое платье, столь прозрачное и облегающее, что кажется, будто на ней ничего нет.

Меня шокируют либеральный тон сценария и смелая насмешливо-ироничная манера исполнения Вероники. Ее тело, облаченное в то знаменитое платье, – это чистая провокация: лиф из скользящей кружевной ткани создает иллюзию сосков (или это соски создают иллюзию кружева?), округлые бедра, стройные руки, тонкая талия.

И сценарий, и игра актрисы поражают интеллектуальностью, и это стало для меня большим сюрпризом, как и то, что в итоге победа остается за ее персонажем – развязной девицей. Словно кто-то переписал с точностью до наоборот весь этический свод правил киношников.

Просматривая разные сайты, я нахожу новую информацию о той эпохе, очень непродолжительном периоде, получившем название «докодексовый Голливуд». В течение всего пяти лет между появлением звукового кино и введением в 1934 году кодекса Хейса, в киноиндустрии не существовало строгих нравственных принципов, и кинематографисты пользовались этим на полную катушку. Снимались десятки фильмов, в которых открыто эксплуатировались сексуальные темы и зачастую солировали сильные женские образы, которые подчеркивали сексуальность и амбиции женщин.

Меня изумляет, что в ту давнюю эпоху женщины обладали столь широкой свободой самовыражения, что в их руках была сосредоточена столь огромная власть. У меня мелькает мысль, что, наверно, для женщин жизнь сложилась бы иначе, если бы та свобода по-прежнему одобрялась, приветствовалась обществом. Даже восхвалялась.

Грациозная длинноногая Вероника Паркер с изящными руками и сексуальным голосом как актриса прославилась именно в ту пору. За пять лет она снялась в тринадцати кинолентах, делая почти по три фильма в год. И за это ей прилично платили: ее ежегодный доход составлял сто десять тысяч долларов. В начале тридцатых, в период Великой депрессии, это были бешеные деньги – в пересчете на нынешние это полтора миллиона долларов в год, прикидываю я. Вполне достаточно, чтобы построить прекрасный дом, в котором она почти не жила.

После принятия кодекса Хейса в Голливуде Вероника стала менее востребована, и один новозеландский режиссер уговорил ее вернуться на родину, пообещав главную роль в любовной трагедии. К сожалению, фильм так и не вышел на экраны. Согласно «Википедии», Питер Вус был вовлечен в десятки скандалов, связанных с женщинами. На фото запечатлен красивый блондин с высоким лбом. Нигде не указывается, почему фильм так и не был создан: в качестве причины приводится лишь один довод – «творческие разногласия». Вероника с тех пор перебивалась небольшими ролями, и всегда это были образы женщины-вамп или опасной любовницы.

Кутаясь в одеяло, я пытаюсь представить, что она чувствовала: каково это подняться до высот мировой славы, а затем впасть в немилость, когда ты еще молода и способна много дать? Меня охватывает уныние, и я закрываю ноутбук.

– Я спать пошла, – говорю я Саймону, целуя его в лоб. – Не засиживайся допоздна.

– Нет-нет, скоро приду.

Я про себя отмечаю, что надо бы найти еще фильмы с участием Вероники и посмотреть их. Может быть, вместе с Гвенет. Она выпадет в осадок, узнав, что мы купили Сапфировый Дом.

Глава 7

Кит

Из-за смены часовых поясов я пробуждаюсь в четыре часа утра. Какое-то время пытаюсь снова заснуть, но тщетно.

Шторы открыты. Между моим балконом и гаванью высятся офисные здания, но по краю центральной части города темнеет чернильная вода, отделяющая район от какого-то острова. Там сверкают огни, типичные огни ночного города. Лежа на боку, я представляю, как моя сестра крепко спит в одном из домов где-то неподалеку, и на нее светит та же луна, что и на меня. Я воображаю, как она встает и по пути в ванную, притягиваемая моим напряженным взглядом, останавливается у окна и смотрит на центральный деловой район и на мое окно, затерявшееся среди множества других окон. Она чувствует меня. Знает, что я здесь.

В далеком детстве, пока не появился Дилан, у каждого из нас была своя комната. Но с тех пор, как мне исполнилось пять, и до самого окончания колледжа, мы с сестрой всегда жили вместе. Сначала в комнате с видом на океан, где мы засыпали под шум волн, когда было открыто окно; потом в большой спальне нашей квартиры в Салинасе. Я долго привыкала к пустоте комнаты, в которой слышалось только мое дыхание. Теперь у меня есть Бродяга, и по ночам он заполняет эту пустоту, свернувшись клубочком в сгибе моих колен или положив мордочку на подушку у моей головы, словно мы с ним две кошки. За это я особенно его люблю. В такие моменты мне до слез жалко своего питомца, и я невольно задаюсь вопросами: куда подевалась его мать, какие ужасы ему пришлось пережить прежде, чем я принесла его в свой дом и оставила у себя?

Мысль о коте заставляет меня взглянуть на часы. В Санта-Крузе почти восемь утра. Мама уже, должно быть, проснулась. Я звоню ей, а сама, тихо ступая босыми ногами, иду к кухне, занимающей узкую полоску пространства у двери, и наливаю в чайник воду. В трубке гудки, гудки. Я уже отчаиваюсь услышать ответ. Меня охватывает знакомое чувство разочарования и тревоги: все-таки она не сдержала слова, не осталась с Бродягой. Думаю о своем несчастном коте, который доверяет только мне, ведь он столько всего натерпелся до того, как я его приютила. А теперь он в доме один…

В последний момент мама отвечает.

– Кит! Я здесь! – звучит в трубке ее запыхавшийся голос.

– Где? У меня дома?

Секундная пауза. Она знает, что я ей не доверяю.

– У тебя, Кит. Я во дворе была, поливала твои растения, а телефон в доме остался.

– Бродяга выходил с тобой на улицу?

– Ой, нет. Он даже из-под кровати не выползает.

У меня екает в животе. Я живо представляю его черную мордочку, лохматые лапы.

– Ты у меня ночуешь?

– Да, клянусь. Он ест и ходит в туалет, когда я ухожу. По-моему, он написал в твои теннисные туфли. Ты оставила их у входа.

– Наверно, заявляет свои притязания на меня. Свои вещи держи в шкафу.

– Так и делаю. У нас все хорошо, Китти. – Милое имечко. – Честное слово. У меня были кошки, я знаю, как с ними управляться.

– Ну хорошо.

– Всего-то два дня прошло. Привыкнет.

– Ты, главное, следи, чтобы он на улицу не выходил. Не надо, чтобы он меня искал.

– Не пущу, не волнуйся, – обещает мама урезонивающим тоном, и я осознаю, что веду себя как ненормальная, из-за того что не могу контролировать ситуацию.

Кошмар.

Я делаю глубокий вдох, протяжно выдыхаю.

– Ладно. Я тебе верю.

– Спасибо. А теперь рассказывай. Как там? Красиво?

Я возвращаюсь к раздвижным дверям, открываю их, впуская в комнату влажный воздух, и выхожу на бетонный балкон, находящийся на высоте восемнадцатого этажа.

– Потрясающе. Вода, холмы, экзотичные деревья… изумительно. Сегодня попозже пришлю тебе фотографии.

– Ой, было бы здорово. – Мама не спешит засыпать меня вопросами и комментариями, а ждет, когда я продолжу. Этот прием она освоила на встречах группы анонимных алкоголиков. Если б раньше им владела, мое детство было бы в десять тысяч раз лучше.

– Я была на месте пожара, – говорю я. – Вот честно, ума не приложу, что она могла бы там делать. В том ночном клубе, насколько можно судить, обычно тусовались юные азиаты, а не дамы европейского типа средних лет.

– Какая же она тебе дама средних лет?!

Я вскидываю брови.

– Если она действительно жива, ей теперь почти сорок три. А любой человек, перешагнув через сороковник, вынужден признать, что он вступил в фазу среднего возраста.

Мама пренебрежительно фыркает. Я слышу, как она затягивается сигаретой, хотя сама она думает, будто я не знаю, что она курит.

– Ну и какой твой следующий шаг?

– Если честно, понятия не имею.

– Покажи ее фотографию работникам магазинов в округе. Спроси, может быть, кто-то ее знает.

– Неплохая идея.

– Можно обратиться на телевидение.

– Если еще что надумаешь, – смеюсь я, – пиши, не стесняйся. А то это не самая сильная моя сторона.

– Если кто и может ее найти, так это ты, – говорит мама.

– А если не найду?

– Значит, не найдешь, – твердо отвечает она. – Но попытаться надо.

В трубке слышно, как во дворе моего дома в Калифорнии, за многие тысячи миль, поет голубая сойка. Это мне остро напоминает, что я очень и очень далеко от дома и вынуждена довольствоваться только собственным обществом. Как же мне одиноко на чужбине без своего кота и – да, признаю, – без мамы, с которой я привыкла видеться каждый день.

– Сделаю все, что в моих силах, – обещаю я. – А ты постарайся подружиться с Бродягой. Он нуждается в любви.

– Постараюсь. Вчера вечером я купила ему тунца, и он рискнул высунуть нос, чтобы его отведать.

– Это ты умно придумала, – смеюсь я. – Спасибо, мама. Скоро позвоню.

* * *

Я сажусь на кровати, скрестив ноги. Рядом ставлю поднос с чашкой чая. В номере чашки крошечные, так что сегодня надо будет купить где-то кружку. Гуляя по городу, я видела один из «Старбаксов», но как-то смешно и глупо, находясь за семь тысяч миль от дома, посещать кафе хорошо известного мне бренда.

Запустив ноутбук, я вывожу на экран карту квартала, где стоит сгоревший ночной клуб, и просматриваю названия магазинов в соседних зданиях. Я уже и сама видела, что это туристический район, здесь полно кафе, ресторанов и сувенирных лавок, где продают открытки и футболки. Но с одной стороны к нему примыкает Бритомарт, на первый взгляд, более престижный торговый район с более дорогими ресторанами, кофейнями, бутиками и прочими подобными заведениями. Возможно, Джози бывает в таких местах?

Даже вообразить трудно, что она теперь собой представляет? Во мне начинают бурлить эмоции – гнев, страх и некое странное ощущение надежды. Я пытаюсь мыслить аналитически. Как представить нынешний возраст человека, который сымитировал собственную смерть и начал новую жизнь вдали от родины? Почему она так поступила? Как живет теперь? Как жила последние полтора десятка лет?

Потягивая чай, я наблюдаю за командой уборщиков, пылесосящих пол в офисе напротив моих окон. И обдумываю возможные варианты.

Одна из моих последних встреч с Джози состоялась в ее очередной приезд в Сан-Франциско. Я училась в мединституте, занималась сутки напролет, а она, как всегда, принеслась в город, позвонила мне с таксофона рядом с пляжем.

– Может, встретимся?

Я закрываю глаза. До этого она приезжала в Сан-Франциско шесть-восемь месяцев назад, но у меня все равно не было времени. Джози предпочитала веселиться всю ночь, опустошать мою скудную кухню и снова идти за готовыми блюдами, ожидая, что платить буду я, хотя денег у меня было ноль, и питалась я, главным образом, печеным картофелем с некондиционными овощами, которые покупала в супермаркете с большой скидкой, да еще китайской лапшой.

– Джози, у меня дежурство.

– Да просто кофе выпьем или еще что-нибудь? Мы давно не виделись, Кит. Я соскучилась.

– Да, я тоже, – машинально ответила я, солгав. В жизни, бывало, сотни раз мне отчаянно не хватало сестры, но в те долгие одинокие дни в Салинасе после землетрясения, когда Джози с самозабвением предалась двум своим пристрастиям – серфингу и наркотикам, я наконец-то осознала, что по-настоящему она никогда не вернется ко мне. – Только у меня заданий уйма.

– Ладно, забудь, все понимаю. Мединститут – это не шутка. Я так горжусь тобой.

Ее слова затронули струнки в самой глубине души, всколыхнули тысячу воспоминаний о том, как сильно я любила ее.

– Хорошо, давай встретимся, – вздохнула я. – Ты где?

– Не бери в голову, сестренка. Правда. Я же все понимаю. Если времени нет, значит, нет. Просто хотела увидеться.

– Куда ты потом?

– М-м. Пока не знаю. На Бахе хорошие волны, но в Мексику я больше не хочу. Может быть, в Оз[12]. Мы тут компанией подумываем о том, чтобы найти местечко на грузовом судне или еще как.

Чем дольше она верещала своим скрипучим чудесным голосом, тем сильнее я жаждала обнять ее.

– А знаешь что? Я смогу выделить пару часиков.

– Правда? Я не хочу ни от чего тебя отрывать.

– Ты не отрываешь. Одному богу известно, когда ты вернешься в Сан-Франциско. Я сейчас приеду. Ты где?

* * *

Мы встретились в кафе неподалеку от пляжа Оушен-Бич, у которого ее высадил какой-то парень с взлохмаченной белокурой шевелюрой и как минимум тремя кожаными браслетами на руке. Джози соскочила с грузовичка, всем своим видом напоминая существо из книг Чарльза де Линта – городского призрака или эльфа, гуляющего среди смертных. Поскольку она круглый год занималась серфингом, ее тело покрывал густой-прегустой загар; невероятно длинные волосы рассыпались по ее тонким рукам, опускаясь ниже пояса. Одета она была в крестьянскую блузку из индийского хлопка, шорты из джинсовой ткани и сандалии, и все особи мужского пола от шести до девяноста шести лет, завидев ее, в восхищении останавливались как вкопанные. С ее левого плеча свисал затасканный, но вполне крепкий рюкзак.

Заметив меня, Джози раскинула руки и припустила бегом. Я невольно двинулась к ней навстречу, принимая в свои объятия ее гибкое упругое тело. Мы крепко обнялись. Ее волосы источали запах свежего ветра, и меня, когда я ощутила его, обуяла тоска по серфингу, мне захотелось бросить учебу и помчаться с ней на пляж.

– О боже, – выдохнула она мне в ухо, руками обвивая меня за шею. – Как же я по тебе соскучилась!

Мои глаза обожгли слезы. К тому времени я постоянно держалась с ней настороже, но не прошло и двадцати секунд, как она увлекла меня в свой мир.

– Я тоже, – призналась я, на этот раз совершенно искренне. Пару минут я просто обнимала ее. Меня переполняла любовь к сестре, вытеснившая все остальные мысли. Главное – она была рядом, прижималась ко мне своим стройным телом, волосами касалась моего лица. Я отступила на шаг. – Отлично выглядишь.

– Свежий воздух, – усмехнулась Джози, трогая мое лицо. – А у тебя усталый вид.

– Мединститут.

В кафе, где все еще господствовал дух семидесятых – кабинки, обитые красной искусственной кожей, хромовая отделка, – мы сели у окна и заказали чизбургеры.

– Рассказывай. Все рассказывай, – попросила она, потягивая через соломинку кока-колу.

– Ммм… – замычала я, пытаясь придумать, о чем бы поговорить, кроме учебников, дежурств и конспектов. Я училась на третьем курсе и впервые проходила практику в больнице, что меня невероятно воодушевляло, но я ужасно уставала. – Даже не знаю, что сказать. Пашу, как папа Карло.

Джози понимающе кивнула, и я заметила, что глаза у нее красные. Под кайфом, как всегда.

– Ну, что ты делала вчера?

– Вчера… – Я протяжно вздыхаю, пытаясь вспомнить. – Встала в четыре, чтобы успеть в больницу к утреннему обходу. Потом мы делали обход всей нашей командой в хирургическом отделении, я ведь работаю с хирургами и ординаторами. Присутствовала на операциях по удалению желчного пузыря и аппендикса. – Я умолкла, чувствуя, что меня клонит в сон. Казалось, меня укачивает в медленно движущемся поезде. Я на мгновение зажмурилась. Тряхнула головой. – Что еще? Перед ужином посетила семинар, потом поела, потом вернулась домой и стала готовиться к утреннему обходу.

– Ни фига себе. – Джози вскинула брови. – Ты вообще спишь?

– Иногда, – кивнула я.

– Даже не верится, что ты станешь врачом. Я всегда хвастаюсь, какая у меня умница сестра.

– Спасибо. – Нам подали чизбургеры. От их солено-жирного запаха у меня потекли слюнки. Я наклонилась к тарелке, вдыхая этот аромат. – Умираю с голоду.

– И поесть не успеваешь. А серфингом хоть занимаешься?

– Иногда. Не часто, но бывает. Когда-нибудь этот этап будет пройден, и я стану жить как все.

Джози ткнула в меня ломтиком жареного картофеля.

– Только тебя будут величать «доктор Бьянки».

– Звучит как песня, – улыбнулась я, кладя на сыр соленые огурчики и томаты, добавляя горчицу. – Ну а ты как? Чем занималась на прошлой неделе?

Она рассмеялась. Смех у нее низкий, шелестящий, мгновенно приковывает внимание.

– Хороший вопрос. – Джози откусила чизбургер и, пережевывая кусок, кивнула, словно размышляла обо всем том, о чем могла бы рассказать. Салфетку она разложила на коленях, чем сразу напомнила мне маму. – Наверно, ты за один день делаешь больше, чем я за месяц. – Она аккуратно промокнула рот салфеткой, чтобы на губах не осталось кетчупа и жира. – Но вообще-то прошлая неделя была классной: мы гнались за ураганом вдоль всего побережья, от Флориды до самого Лонг-Айленда.

– Ничего себе. – Во мне всколыхнулась зависть. – И где были самые большие волны?

– В Монтоке. Тебе бы там понравилось.

– Ладно, ты меня проняла. Я исхожу завистью.

– То-то. – Она раздвигает губы в проказливой пленительной заразительной улыбке. Зубы у Джози белые, но не очень ровные, потому что ей нужно было носить брекеты, а родители так и не удосужились сводить ее к стоматологу. Первый раз мы попали к зубному врачу, когда уже учились в средней школе, и то лишь потому, что у Джози сильно разболелся моляр и Дилан настоял, чтобы ее показали кому-нибудь.

– Ты не думала профессионально заняться серфингом? – спросила я.

Помешивая соломинкой лед, Джози едва заметно улыбнулась.

– Не-а. Я не настолько хорошо катаюсь.

– Чепуха. Нужно просто сконцентрироваться, сделать это увлечение центром твоей вселенной.

Она лениво передернула плечом, скривила губы в пренебрежительной усмешке.

– Это неинтересно. Во мне нет твоего драйва.

Какое-то время я сосредоточенно жевала чизбургер, наслаждаясь настоящей едой – не из контейнера или коробки.

– Я так горжусь тобой, Кит, – снова сказала Джози.

– Спасибо.

– Как мама?

– Хорошо. Навестила бы ее.

– Может быть. – Она опять пренебрежительно передернула плечом, словно отмахиваясь от моих слов. – Я здесь ненадолго.

Должно быть, во мне заговорила зависть или я слишком соскучилась по ней, а может, я испытывала одновременно и то, и другое, но что-то такое заставило меня спросить:

– Ты намерена всю жизнь так вот скитаться?

Джози встретила мой взгляд.

– А что в этом плохого?

– Ты должна пойти работать, получить профессию, чтобы ты могла содержать себя…

– Когда стану старой и безобразной?

– Нет, – морщусь я.

– Кит, у меня ведь не твои мозги. Я плохо училась в школе, ни один приличный вуз меня не возьмет, так что, по сути, выбор у меня небольшой: либо мучиться в каком-нибудь дрековском местном колледже, либо перебиваться случайными заработками, скользить по волнам и любить свою жизнь.

– И ты ее любишь?

– Конечно. – Но я успела заметить, как взгляд ее вспыхнул, прежде чем она опустила глаза.

Ссориться я не хотела.

– Замечательно. Я тоже горжусь тобой.

– Не говори того, чего не думаешь.

Я быстро склонила голову, и потом уже до самого конца наша беседа носила исключительно учтивый характер. Джози буквально вылизала свою тарелку, съев даже листик салата, а потом вытерла рот. Облачный свет, падая в окно, бликами играл на ее ярких волосах и кончиках ресниц. Я на мгновение перенеслась в детство. Мне три года, я прижимаюсь к ней, слушая, как она читает вслух. Мне пять лет, в спальном мешке я лежу рядом с ней в палатке. Эти картины отозвались болью в душе. Как же мне ее не хватало, когда она меня покинула! До сих пор не хватает. Я отвожу взгляд, думаю о тесте по иммунологии. Факты и цифры, факты и цифры.

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, как могло бы все быть, если б Дилан не появился в нашей жизни? – внезапно спросила Джози. – Или землетрясение не разрушило ресторан?

Ее слова буквально врезались в броню моего сердца.

– Я стараюсь смотреть вперед.

– Ну а все-таки? Что если бы папа по-прежнему был в «Эдеме», радовал всех своей стряпней, и мама, может быть, разобралась бы со своими проблемами, и мы приезжали бы домой на выходные и праздники, и папа рассказывал бы анекдоты, и…

– Прекрати. – Я закрыла глаза, мне больно дышать. – Пожалуйста. Это выше моих сил.

Безысходность в ее лице придавала выразительности линии скул и глубины – темным глазам.

– Что было бы с нами без него? – Качая головой, она обратила на меня затравленный взгляд. – Кит, наши родители были ужасны. Почему они так наплевательски относились к нам?

– Не знаю. – Суровым тоном я воздвигаю стену, отгораживающую меня от прошлого. – Я должна думать о настоящем.

– Почему мы не смогли спасти Дилана? – не унималась Джози, игнорируя мои намеки. Слезы застилают ее глаза, скапливаясь у кромки нижних век, но по лицу не текут. – Ты по нему не скучаешь?

Я стиснула зубы, не давая воли собственной скорби.

– Скучаю, конечно. Постоянно. – Я опустила голову и, помолчав, добавила: – Но его нельзя было спасти. Он уже был сломлен, когда пришел к нам.

– Может быть, – срывающимся сиплым голосом отозвалась она. – А вдруг его что-то толкнуло на этот последний шаг? То есть…

– Что могло его толкнуть, Джози? – с раздражением в усталом голосе перебиваю ее я. Подростками мы миллион раз обсуждали это. – Он был обречен умереть молодым. Ничто не толкало его через край, кроме собственных демонов.

Кивнув, она смахнула со щеки слезинку, которая все же рискнула выкатиться из глаза, и устремила взгляд в окно.

– Он ведь долго был счастлив, да?

Я беру ее за руку.

– Да, пожалуй.

Не поднимая головы, Джози стискивает мою ладонь. Свесившиеся волосы, словно занавес, укрывают ее лицо. Туман захлестывавших меня эмоций рассеялся, и я объективно взглянула на сестру, как на незнакомого пациента, явившегося в пункт первой помощи. Худая молодая женщина с сухой кожей и потрескавшимися губами. Организм обезвожен, отметила я. Возможно, наркоманка. И мною внезапно овладело горячее желание защитить ее.

– Мне ужасно не хватает всех, – невольно промолвила я. – Папы, Дилана, Уголька. – В моем голосе появляется хриплость. – По нашей собаке я тоскую так, будто мне руку отрезали. Богом клянусь.

– Он был самый лучший пес на свете.

– Это уж точно, – кивнула я, тряхнув головой, чтобы убрать волосы с лица. – Я скучаю по ресторану. По террасе, по навесу. По нашей комнате. – Я делаю глубокий вдох. – По ночевкам в палатке на берегу. Это было так здорово.

– Да.

Кончиком пальца она проводит по шраму на лбу.

– Землетрясение все разрушило.

– Да, наверно. – От раздражения у меня стало зудеть в спине. – Хотя Дилана и Уголька к тому времени в живых уже не было.

– Да знаю я. Ну что ты все портишь в такой момент? Вечно тебе надо подковырнуть.

– Я не порчу. Просто констатирую факт. Это реальность. – Факты и цифры.

– Ну да. Только реальность не всегда совпадает с представлениями о ней. Не все вписывается в рамки простого изложения фактов.

Как наши родители. Как наше детство. Как землетрясение.

– Тебя ведь даже там не было в тот день, – не выдержала я. Это был один из тех редких моментов, когда мне яростно хотелось высказать Джози все, что я о ней думаю. – Несколько часов я одна сидела на краю утеса, понимая, что отца, скорее всего, уже нет в живых. А ты помнишь только одно – что разбила голову.

– О, Кит! – Она схватила меня за обе руки. – Боже мой, прости. Ты права. Наверно, это было ужасно.

Я не отняла у сестры свои руки, но закрыла глаза, чтобы не смотреть на нее.

– Я знаю, что в Санта-Крузе тоже было страшно, но…

Джози быстренько встала со своего места и, пересев в кабинке на мою сторону, обняла меня.

– Прости. Я порой жуткая эгоистка.

Меня обволакивал запах Джози, ее аромат, не похожий ни на что на свете, и я забылась в своей любви к ней, в своем обожании, в своей ярости. Изголодавшиеся по ней клетки моего привыкшего к одиночеству тела блаженствовали несколько долгих минут. Потом я от нее отстранилась.

– Жизнь – сложная штука.

– Пожалуй.

– Но я не могу представить, какими мы были бы без Дилана. А ты?

Даже не хочу представлять.

– Это неважно. Как есть, так и есть.

Теперь пришла моя очередь отвести глаза, устремить взгляд в окно, на океан, сливающийся вдали с пустынным синим горизонтом.

– Может, теперь по берегу прогуляемся, – предложила я. – Глядишь, найдем русалочьи монеты.

– Это была бы большая удача, – заметила Джози.

Именно в тот день мы сделали себе татуировки, сидя бок о бок в салоне тату близ пляжа Оушен-Бич в сгущающихся сумерках. Это решение было принято спонтанно.

Я провожу пальцами по татуировке. Элегантная искусная работа. Я никогда не жалела, что решилась на это, хотя ни прежде, ни потом ничего столь опрометчивого не совершала. Возможно, мне просто хотелось снова сблизиться с сестрой.

Удача, думаю я теперь, сидя на кровати в Окленде и наблюдая, как светлеет горизонт. Не сказать, что ей очень уж везло, но в свое время, слишком уверенная в своей правоте, я этого не замечала.

Джози. Красавица. Умница. Но такая непутевая. Обреченная.

Какой стала та женщина, с которой я виделась в тот день в Сан-Франциско? Кого я найду: тусовщицу, которая все так же ездит по миру, гоняясь за хорошей волной? В принципе, для этого она уже немолода, но, вообще-то, с нее станется. Или, может быть, она нашла способ совместить свою страсть с работой, как те женщины, что открыли в Санта-Крузе женский магазин по продаже принадлежностей для серфинга? Или, возможно, она просто наркоманка, в хлам прокуривает свою жизнь.

Маленькими глоточками я потягиваю остывающий чай. Нет, вряд ли она наркоманка. В какой-то момент она должна была развернуться, иначе бы не выжила. В нашу последнюю с ней встречу ее зависимость достигла крайней точки, и только чудо могло бы ее спасти.

На экран ноутбука я вывожу кадр из программы новостей, в который она попала. На удивление четкий снимок. И в чертах ни намека на беспутство или утомление. Стрижка дорогая, стильная, или, может быть, она только-только из парикмахерской. Лицо не обрюзгшее, как у горьких пьяниц, да и вообще она выглядит так же, как пятнадцать лет назад, ни на йоту не старше. Классическая Джози. Все такая же прекрасная. Такая же стройная.

Такая, какой была всегда.

Где же ее искать?

Я подхожу к раковине, выливаю холодный чай, снова наполняю чайник и, пока вода кипятится, стою со сложенными на груди руками, прислонившись к столу.

Решая медицинские головоломки, я научилась всегда, всегда опираться на известные факты. Пациентка больна чем-то непонятным – начинай сначала. Боль в желудке и сыпь. Что она ела? Чем занималась последние двадцать четыре часа? Сколько ей лет? Живет одна? Питается с друзьями или с родными? Принимает душ?

Итак, что мне известно о Джози?

Нет, не то.

Начнем с факта: пять дней назад блондинка со шрамом, точь-в-точь как у моей сестры, попала в телекамеру возле объятого пожаром ночного клуба.

Чайник со щелчком отключается. Я заливаю кипятком чайный пакетик в маленькой чашке, жалея, что у меня нет с собой кружки, в которой чай дольше бы оставался горячим, пока я работаю за компьютером на кровати.

В котором часу снимали репортаж о пожаре? Я нахожу на кадре с блондинкой отметку времени: десять вечера. По новозеландскому времени. У меня тогда было два часа ночи. Все сходится. Должно быть, я ухватила один из первых репортажей.

Ладно. Какие заведения в этом районе могли быть открыты в пятницу в десять вечера? Да почти все, выясняю я. Все рестораны, все клубы и бары.

Вернемся к фактам. Судя по стрижке и дорогому свитеру, женщина она, видать, состоятельная. Может быть, встречалась с друзьями… Я листаю карту, высматривая возможные варианты. Мое внимание привлекает одно заведение – итальянский ресторан в Бритомарте, престижном торговом районе близ гавани. Его адрес я пересылаю на свой телефон. Пойду туда, покажу фото сестры. Может, ее там видели. Или даже лучше: может, ее там знают. Может, она там часто бывает.

Но сейчас все закрыто, ведь еще только начало восьмого. Меня снедает нетерпение. В отеле есть бассейн. Спущусь туда, поплаваю немного, потом вернусь в номер и приведу себя в порядок, чтобы не стыдно было показаться на люди.

Глава 8

Мари

Я жарю яичницу (яйца снесли куры, которых разводит Сара) и вдруг – землетрясение. Начинается оно тихо, и в первое мгновение я просто дезориентирована, как бывает, когда повернешься слишком быстро или оступишься. Потом – гул, звон стеклянной посуды в буфете. Я тотчас же выключаю газ, криком предупреждаю семью и бегу открывать дверь. Выпускаю во двор собак, выскакиваю сама. Птицы умолкли.

Какое-то время мне кажется, что на этот раз я не поддамся панике. Землетрясение не сильное, просто медленное легкое колебание, скорее отголосок основного толчка.

Дети все еще в доме. Я слышу, как что-то гремит и с глухим стуком валится в сарае. Думаю, что надо бы пойти проверить, но не в силах оторваться от ствола пальмы, который я крепко обхватила руками, прижимаясь щекой к коре.

Землетрясения для меня не в новинку, и я способна определить его магнитуду: по моим прикидкам – около пяти баллов, плюс-минус. Этого достаточно, чтобы с полок в магазине и сарае попадали товары и инвентарь с инструментами. Интересно, где эпицентр? Где трясет сильнее всего? Если где-то в океане, разрушения будут минимальными. За то время, что я здесь живу, в стране не раз случались масштабные землетрясения. Самое страшное произошло в Крайстчерче. Тогда в результате двух мощных подземных толчков, последовавших один за другим, город фактически превратился в руины. Еще одно катастрофическое землетрясение, с эпицентром близ небольшого туристического городка, случилось на Южном острове всего пару лет назад. Саймон очень горевал по Каикоуре, где он часто бывал в детстве. Сама я этот город никогда не посещала, но, по словам Саймона, разрушен он был сильно. Теперь Каикоура наконец-то восстанавливается, но процесс этот долгий.

Окленд тоже трясет; правда, очаг обычно всегда где-то в другом месте. Зато здесь регулярно предсказывают, что однажды один из вулканов испепелит город, но как раз в это вообще трудно поверить.

То ли дело землетрясения, постоянно напоминающие нам: они способны сотворить что угодно. Земля наконец-то успокаивается, но я по-прежнему льну к пальме, словно пятилетний ребенок.

– Мари! – кричит Саймон, и я слышу топот его бегущих ног. Широкая крепкая ладонь мужа накрывает мою спину, но я все еще не в силах отпустить дерево. Он отцепляет от ствола сначала одну мою руку, затем вторую, и кладет их себе на пояс.

– Все будет хорошо, – говорит Саймон. Типичная новозеландская фраза. – Не волнуйся.

Я вдыхаю свежесть чистого хлопка и запах его кожи. Грудь у него крепкая, как стена, тело – твердыня, спасающая меня, всегда. Сара и Лео тоже внезапно оказываются рядом, трогают меня за руки, гладят по волосам.

– Не бойся, мама. Все будет хорошо.

Окруженная любовью мужа и детей, я перевожу дух, но они меня не торопят.

– Простите, ребятки. Никак не могу привыкнуть. Так глупо.

– Мама, ты не переживай, – говорит Лео.

– Мы все чего-то боимся, – добавляет Сара.

Я фыркаю, глядя на нее поверх своей руки.

– Но не ты.

– Я – нет, но почти все.

От смеха я немного расслабляюсь и, заставив себя выпрямиться, перестаю цепляться за мужа. Целую в головы детей – одну, второго.

– Спасибо. Мне уже лучше.

Рука Саймона задерживается на моей спине.

– Налей себе чаю. А завтрак я сам доготовлю.

Прежде я обычно протестовала, но один психолог как-то объяснил мне, что мое состояние посттравматического стрессового расстройства будет лишь усугубляться, если я стану давить в себе эмоции, которые его спровоцировали. Чтобы побороть этот недуг, я должна их переживать. Поэтому я иду в дом и наливаю себе чашку свежего чая. На экране моей памяти мелькают картины землетрясения, оставившего шрам на моем лице: шум, крики, всюду кровь от раны на моей голове и от раны в животе. Я вспоминаю все.

Я смотрю в свою чашку с чаем и молоком. На поверхности отражается окно кухни – белый прямоугольник с чередой горшков по нижнему краю. Я заставляю себя дышать медленно и ровно. Раз, два три – вдох, раз, два, три – выдох. Дрожь постепенно прекращается. Оживленные голоса детей разглаживают гусиную кожу на руках. Я протяжно вздыхаю, освобождаясь от напряжения.

Саймон, в фартуке с нагрудником, жарит бекон.

– Лучше? – улыбается он мне.

– Да. Спасибо.

Мы спокойно завтракаем. После Саймон сажает детей в машину и, подойдя ко мне, убирает волосы с моего лица. Его серые глаза полнятся тревогой. Ему известно, что я пережила мощное землетрясение, хотя я солгала по поводу того, где оно произошло.

– Устрой себе день отдыха.

– Мы с Гвенет погуляем, а потом я встречаюсь с Роуз в Сапфировом Доме, нужно еще кое-что уточнить.

– Прогулка пойдет тебе на пользу. – Он прижимает ладонь к моей щеке. – Сходите в центр, загляните в кошачье кафе или еще куда.

– Может быть. – Я широко улыбаюсь. – Вообще-то, я уже вполне оправилась.

Саймон целует меня в лоб, прижимаясь губами чуть дольше, чем обычно, потом стискивает меня за плечо.

– Если ты не забыла, сегодня вечером у меня сбор средств в поддержку плавательной программы. Мы с детьми вернемся поздно.

У нас в семье существует своеобразное разделение труда. Я не принимаю участия в его благотворительных мероприятиях, которые, на мой взгляд, бессмысленны – бесконечно долгие часы, поездки туда-сюда, беседы с родителями. Я знаю, что женщины вяжут, читают и еще бог весть что делают, и на важных собраниях я все-таки появляюсь, но Саймону эта деятельность безумно нравится, а мне нет. Зато на мне лежат заботы по дому, стирка, магазины. Саймон все это терпеть не может.

Но о сегодняшнем мероприятии я забыла. Саймон с детьми садится в машину и уезжает, а я машу им вслед, чувствуя, как в горле образуется комок. Для меня они – три самых дорогих человека на свете. Все остальное неважно. Пожалуй, позвоню-ка я своей подруге Нэн, спрошу, не хочет ли она поужинать со мной где-нибудь в центре.

Хороший план.

* * *

С Гвенет я познакомилась на пароме. Я тогда была беременна Лео, жара выводила меня из себя, я устала отмечать Рождество летом, и теперь, ожидая собственного потомства, я вдруг затосковала по своей семье. Я скучала по отцу, что само по себе было странно, ведь столько лет прошло. Я невольно представляла своего ребенка с глазами матери и губами сестры. Напомнят ли мне моих родных его руки и смех? Я даже горевала, что мамы не будет рядом, когда родится мое дитя. Но возможно, так бывает со всеми женщинами. Беременность сделала меня излишне эмоциональной, и вообще-то меня это пугало. Я изводила себя всякими ужасами, опасаясь, что страшные напасти могут поразить моего ребенка, которого, хоть он еще и не родился, я безумно люблю.

Саймон мягко убедил меня съездить в город на выставку работ Блумсберийской группы[13]. Как он и предполагал, эта выставка меня успокоила и вдохновила.

Гвенет, высокая стройная стильная женщина, сидела на пароме рядом со мной. Она предложила мне мороженое.

– Хоки-поки[14]. С ним никогда не прогадаешь.

– По мне, так с любым мороженым не прогадаешь. – Я помолчала. – Больше люблю только кофе.

– Так вы американка!

– Вообще-то, канадка.

Она прищурилась.

– Все вы так говорите.

Я рассмеялась, но от своей легенды не отступила.

– Я выросла на западном побережье Британской Колумбии. Остров Ванкувер.

– Сразу видно, что вы с острова, – кивнула она. – Я видела вас на выставке. Кто вам больше всего нравится?

– Безусловно, Ванесса[15]. Энергетика сумасшедшая. С удовольствием пожила бы в ее сельском доме. А вам?

– Дункан[16]. Я от него без ума. И мне совершенно точно ясно, за что Ванесса его любила. – Гвенет лизнула мороженое. – Я была в том сельском доме. Ее присутствие ощущается в каждой комнате. А дом этот был темой моей диссертации. Как воплощение дизайнерской мысли.

Я была очарована Гвенет. Мы с ней поговорили об искусстве и художниках, потом о книгах и писателях. Болтали до самого дома. Она жила в четырех кварталах от меня. С тех пор мы с ней верные подруги.

Сегодня утром она ждет меня на нашем обычном месте встречи, на берегу. Свои длинные белокурые волосы она собрала на голове в высокий хвостик. На ней майка на бретельках и леггинсы фирмы «NorShore», подчеркивающие красоту ее высокой стройной фигуры.

– Сегодня утром трясло. Ты почувствовала? – спрашивает она.

Я быстро киваю. Кроме моей семьи, никто не знает, что я боюсь землетрясений.

– Слышала, где эпицентр?

– В океане. – Гвенет показывает на волны, которые неутомимо откатываются, разбиваясь о берег.

– Слава богу.

– М-м. – Бодрым шагом мы пускаемся в путь, размахивая руками. Иногда мы подолгу идем молча, но сегодня у меня слишком важные новости, которыми мне не терпится с ней поделиться.

– Мы купили новый дом.

– Уже! Последний проект был завершен всего лишь на прошлой неделе.

– Так и есть. Но до Саймона дошел слух, что сестра Вероники Паркер умерла.

Гвенет, разинув рот, останавливается как вкопанная.

– Не может быть.

Я приподнимаю брови.

– Может. Перед тобой новая хозяйка Сапфирового Дома.

– Шутишь. – В лице ее полнейшее замешательство, но глаза горят.

– Нет. Дом мой. Он сразу купил его.

– Вот это да! Он еще богаче, чем я представляла.

Я беру ее за руку и веду к тропинке, что спиралью обвивает гору на северном выступе этого мыса.

– Его отец – крупный землевладелец.

– Бог мой! – восклицает Гвенет. – Ты же знаешь, как я ее люблю. Ты непременно должна мне его показать.

– Конечно. Мне нужна твоя помощь.

– Когда поедем? Только не сегодня. У меня работы выше крыши. А в выходные?

– В самый раз. Обязательно. Я и детям обещала, что отвезу их туда. Давай вместе с нами.

– Будешь ремонтировать для перепродажи?

– Нет. – Мы уже поднимаемся вверх, но я на минуту останавливаюсь. Яркое солнце обжигает плечи. – Мы будем там жить.

– Нет! – Гвенет взмахивает руками. – Ты мне нужна здесь.

– Мы же не прямо сейчас переезжаем.

– Да, но потом ты переселишься на гору Иден, и мы перестанем видеться.

– Не перестанем. Мы назначим дату и раз в месяц будем встречаться в каком-нибудь из сказочных кафе Окленда.

Гвенет отпивает глоток воды из бутылки.

– Ладно. И ты в том своем доме будешь давать роскошные приемы.

– Непременно. Обещаю. – Мы возобновляем подъем, четко контролируя свое дыхание, пока приспосабливаемся к высоте.

– Эй, давай немного убавим прыть? – прошу я, тяжело отдуваясь.

– Прости. – Она замедляет шаг. – Надо бы отметить такое событие вечеринкой.

Я надолго приникаю к трубке, присоединенной к резервуару с водой в моем рюкзаке.

– Я только «за». Правда, пока не знаю, как найти для нее время, но что-нибудь придумаем.

– Ой, и не говори! – Она таращит на меня глаза. – Откуда у нас столько дел? Я никогда так не зашивалась, когда ходила на работу.

– У тебя тогда не было детей. На каждого уходит примерно сорок восемь часов в сутки.

– А-а, вон оно что. В первый раз слышу.

Какое-то время мы идем молча. Справа от нас лежит гавань и изрезанная береговая линия города. К северу находится Рангитото – необитаемый вулканический остров, очень популярный среди туристов. Вдалеке тянется череда гор, сливающихся с морем, – панорама в синих тонах: синяя вода, синие горы, синее небо. Никогда не думала, что на земле есть места прекраснее, чем побережье северной Калифорнии, но эта картина просто завораживает.

– Потрясающе. Никогда не устану любоваться этим видом.

– Потому я здесь и осталась. Девчонкой хотела уехать. В Париж, в Нью-Йорк, в другие знаменитые города. Но я там побывала и поняла, что ни один из них не сравнится с этим.

Я даже выразить не могу, как мне повезло, что меня вынесло сюда. Случайное стечение обстоятельств: слепая удача, я угадала со временем, приняла верное решение в самый критический момент. У меня сжимается горло при мысли о том, что я могла бы никогда не увидеть эту красоту.

И сразу же снова закрадывается беспокойство, от которого холодеет шея: направленный на мое лицо объектив телевизионной камеры в тот вечер, когда горел ночной клуб. Мы с Нэн были в центре и, возвращаясь на паром, я увидела команду телевизионщиков, снимавших репортаж. Целых три секунды я смотрела в камеру, пока сообразила, что происходит.

Проявила неосторожность. Впрочем, если честно, сколько ежедневно происходит событий заслуживающих упоминания в сводке новостей? Даже разрушительный пожар в ночном клубе недолго будет находиться в центре внимания.

На вершине мыса мы останавливаемся, прислонившись к бункеру, что был сооружен во время Второй мировой войны, и переводим дух. Отсюда открывается один из лучших видов на свете: острова и Рангитото, небоскребы центральной части города, причудливые виллы вдоль набережной Девонпорта.

– Нам жутко повезло, – произносит Гвенет.

– Да. – Я хлопаю ее по плечу. – Хорошо, что мы есть друг у друга.

– Сестры. Она обнимает меня одной рукой. – Навсегда.

Никто не заменит мне сестру Кит, но без женской дружбы жизнь для меня была бы невыносима.

– Сестры, – соглашаюсь я и, положив голову ей на плечо, устремляю взгляд через океан туда, где живет моя сестра. На мгновение у меня мелькает глупая мысль: может, она каким-то образом, почувствовала, что я жива, и сейчас тоже смотрит в мою сторону, взглядом преодолевая время и расстояние?

Глава 9

Кит

Я спускаюсь на лифте на восьмой этаж. Сегодня пятница, еще очень рано, народу встречается не много: рассвет наступил, но те, кто любит поплавать перед работой, в бассейн еще не пришли, а мамаши, отвозящие детей в школу, пока не вернулись. Я вижу в воде лишь одного человека.

Сам бассейн так и манит. Во-первых, он большой, с полноценной «олимпийской» дистанцией, в нем три дорожки и вода красивого бирюзового цвета. Окна выходят на лес высотных зданий. Я сбрасываю шлепки, радостно предвкушая, как сейчас поплаваю от души. Мужчина в бассейне плывет энергично, делая мощные гребки руками. У дальнего от меня бортика, он останавливается, чтобы перевести дух.

Проклятье.

Конечно, это Хавьер.

– Из всех притонов мира…[17] – говорю я.

– Пардон? – произносит он с испанской интонацией, вытирая лицо. Лицо, с некоторым отчаянием отмечаю я, столь же красивое, что и вчера. Может быть, даже еще лучше.

– Не обращай внимания, – отмахиваюсь я, беря полотенце. – Я тебе не помешаю.

Хавьер с легкостью выбирается из воды и встает во весь рост. Мокрое тело лоснится, могучие плечи, вполне благопристойные плавки-шорты, которые, однако, мало что скрывают.

– Нет, нет, пожалуйста. Я уже почти закончил. Бассейн в твоем распоряжении.

– Оставайся. Места хватит обоим.

– Уверена?

Я чувствую себя идиоткой.

– Прости за вчерашний вечер.

Он передергивает плечами и показывает на воду.

– Наперегонки?

– Это нечестно. Ты ведь уже разогрелся.

– Ну и ты разогревайся. – Хавьер садится на бортик, складывает на груди руки.

По его телу струйками сочится свет. Отведя взгляд, я снимаю халат и заплетаю косу, зная, что он рассматривает меня. Купальник на мне сплошной, грудь и ягодицы полностью закрыты, но все равно это не та одежда, которая оставляет место воображению. Закрепив на голове косу, я соскальзываю в бассейн.

– Ууух, – выдыхаю я. – Озон. – С головой ухожу под шелковистую воду, проплываю половину дорожки, выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, доплываю до конца и возвращаюсь к месту старта.

Хавьер по-прежнему сидит на бортике. Его ноги покрывают темные волоски.

– Впечатляет.

– А ты что сидишь и смотришь? – возмущаюсь я. – Залезай, поплаваем.

– Что ж, давай поплаваем, – соглашается он, затем соскальзывает в воду и, не говоря дурного слова, уходит вперед.

Мы плывем. В основном, просто из конца в конец бассейна. Я остро сознаю, что он рядом, на расстоянии вытянутой руки. Остро сознаю, как мое тело рассекает воду. А потом, как всегда, забываю обо всем, о насущных проблемах, и растворяюсь в воде, двигаясь непринужденно, ритмично, глухая и слепая ко всему на свете. О том, как я научилась плавать, помню не больше, чем о том, как научилась ходить.

Хавьер останавливается раньше меня, кладет локти на бортик. Его мокрые волосы прилизаны назад. Я продолжаю плавать, но потом меня охватывает беспокойство: боюсь, что он уйдет прежде, чем мы успеем поговорить, хотя еще вчера вечером я была против всяких объяснений. Но, может быть, хотя бы раз в жизни я поступлю так, как подсказывает мне сердце, а не разум.

Возвращаюсь по дорожке назад и останавливаюсь напротив него.

– Уходишь?

– Мне уйти?

Я качаю головой.

– Там есть спа-бассейн. – Он показывает на дверь, ведущую из помещения. – Я там подожду, если угодно.

– Да, пожалуйста.

Он не улыбается, я тоже. Снова ложусь на воду и делаю еще несколько кругов. Но меня тянет к нему, и я, уступив соблазну, выбираюсь из воды. Обматываю вокруг пояса полотенце, что, в принципе, глупо: мне сейчас снова его снимать.

Над спа-бассейном крыша, хотя сам он находится под открытым небом. Вокруг офисные здания. Я бросаю полотенце на стул. Спрашиваю:

– Ну как?

– Неплохо.

Я ступаю в горячую бурлящую воду, в которую опускаюсь по самое горло. Хавьер сидит на более высоком выступе, и я невольно восхищаюсь его мускулистыми руками, широкой грудью, покрытой черной порослью. В области пояса Хавьер слегка полноват, отчего он мне нравится еще больше: сразу видно, что этот мужчина любит жизнь.

Или много путешествует, думаю я, вспомнив, как он признался, что постоянно ездит по миру.

Хавьер молчит. Лишь шлепает ладонями по воде.

Справедливо.

– Прости, что сбежала вчера, – говорю я.

Он останавливает на моем лице взгляд темных глаз, вопросительно вскидывает брови.

Я не выдерживаю его взгляд и смотрю на свои руки, колышущиеся в голубой воде. Качаю головой.

– Сама не знаю почему.

– М-м.

– Согласна, это было глупо, и мне искренне жаль, что так вышло. Может, попробуем начать сначала?

Хавьер раздумывает, опустив уголки рта.

– Ладно. – Он протягивает руку. – Меня зовут Хавьер.

– Ой, ну не с самого же самого начала, – смеюсь я.

– Тебе понравилась моя песня?

– У тебя прекрасный голос.

– Спасибо. – Он глубже сползает в бассейн. Ноги его приподнимаются, кончики пальцев высовываются из воды. У меня возникает странное впечатление, будто он обнажился. – Может, однажды ты послушаешь и другие песни.

– Может быть, – криво улыбаюсь я ему.

– Ты долго пробудешь здесь, в Окленде?

– Пока не знаю. – Я вздыхаю и, сама того не желая, открываю ему правду. – Я здесь, в общем-то, по делу… ищу кое-кого.

– Надеюсь, не возлюбленного? – Его ступни полностью исчезают под водой.

– Нет. Вовсе нет. Сестру.

– Она сбежала?

– Очень долгая история, – вздыхаю я.

– Это та сестра, что умерла?

Я и забыла, что говорила ему об этом.

– Да, – коротко отвечаю я, давая понять, что добавлять более ничего не желаю.

Он кивает. Его глаза прикованы к моему лицу, руки – сильные, грациозные – двигаются в воде. Красивые руки с квадратными ногтями.

– Сегодня будешь ее искать?

Струйка воды течет по его щеке к губам. Мне хочется положить ладони на его голые плечи.

– Да. Нашла кое-какие зацепки. Но, думаю, это займет не весь день.

Наконец-то он улыбается и ступней под водой касается моей ноги.

– А давай я помогу тебе, а потом вместе устроим себе экскурсию?

Я думаю о том, что мне не придется целый день быть одной.

– Хорошо. Не откажусь.

– Хочешь знать, что мы будем смотреть?

– Не важно, – улыбаюсь я, пожимая плечами. – В любом случае я этого еще не видела.

– Я тоже. – Улыбка у него искренняя, задумчивая.

Внезапно колыхание, всплеск, и мне становится не по себе. Это не игра моего воображения. Хавьер склоняется ко мне, протягивает руку на бортике за моей спиной.

Я поднимаю голову, проверяя, может ли на нас что-нибудь упасть. Потом выбираюсь из бассейна и иду на открытое пространство.

– Вылезай.

– Что…?

Колебание, не сильное, но ощутимое, повторяется.

– Землетрясение, – объясняю я, протягивая ему руку.

Он времени не теряет. Мы торопливо идем к открытому коридору, что ведет к большому бассейну.

– Это опасно?

– Нет. – Я кладу руки на широкий каменный выступ. На нас светит яркое солнце. – Магнитуда небольшая, но лучше не находиться под чем-то таким, что может на тебя упасть.

Хавьер поднимает голову, но над нами ничего нет – только небо. Здесь, вне воды, колебания менее ощутимы, и вскоре они прекращаются.

– Вот и все, – говорю я.

– Как ты догадалась, что это землетрясение?

– Я живу на севере Калифорнии. Там постоянно трясет.

– А мощное землетрясение тебе случалось переживать?

Я думаю про бухту, усеянную гниющими обломками того, что некогда было «Эдемом» и нашим домом.

– Да, к несчастью. Лома-Приета в 89-м. – И добавляю более распространенное название: – В Сан-Франциско.

– Сколько тебе было?

– Странный вопрос. – Он наваливается бедром на выступ. Его высыхающие волосы вьются. – Двенадцать. А что?

– Такие события оставляют шрамы в душе. Более глубокие или менее – это зависит от возраста.

То был, почти наверняка, самый худший день в моей жизни, но не потому, что мне тогда было двенадцать лет.

– Да уж. И к какому выводу ты пришел, исходя из того, что мне было двенадцать лет?

– Что это было ужасно. Но о том мне сказало твое лицо.

– В самом деле? – Я трогаю свой подбородок, свой рот.

Наконец и он прикасается ко мне – кончиками пальцев к щеке, и сразу убирает руку.

– Да.

Воспоминания, о которых я не думаю, вываливаются из своих ящичков: грохот, звон бьющегося стекла, я мчусь к выходу. Лежу, распластавшись на земле, считаю секунды.

Проглотив комок в горле, я подступаю к Хавьеру и кладу ладонь ему на грудь. Он не склоняется к моему лицу, не целует меня, как я ожидала, а только накрывает мою руку своей.

– Жизнь – своенравная штука, да?

Вспоминаю, как тогда поднялась с земли после того, как толчки прекратились, и увидела, что ничего не осталось, что дом лежит в руинах. Абсолютная тишина подтвердила мою мгновенную догадку. И все равно я стала звать отца. Звала, пока не осипла. Звала до самой ночи.

Я киваю.

Он первым отстраняется от меня.

– Ну что, идем?

* * *

После бассейна я ополаскиваюсь под душем и с помощью специального средства стараюсь приручить волосы, убираю их с лица в тщетной надежде, что моя прическа продержится хотя бы несколько часов. Чтобы защитить кожу от жгучего солнца – в Новой Зеландии самый высокий процент заболеваемости меланомой в мире, – беру с собой широкополую шляпу. Для длинных рукавов слишком жарко, поэтому я надеваю сарафан и густо обмазываюсь высокоэффективным солнцезащитным кремом. Взяв сумку из ротанга, я спускаюсь в вестибюль, где мы с Хавьером договорились встретиться.

На этот раз я прихожу первой. Жду его, стоя у окон с видом на площадь. На солнцепеке сидят двойками и тройками, читая и болтая, молодые люди, по виду в основном студенты. У девушек волосы выкрашены в самые невообразимые цвета. У кого-то серебристые с фиолетовыми концами или с оттенками арбуза или листьев. Одна выкрасила пряди в цвета радуги; на ней огромные солнцезащитные очки, на губах – ярко-красная помада.

Давно не чувствовала себя такой молодой, такой свежей. Если вообще мне знакомо это чувство. Когда мне было двадцать, я корпела над учебниками и пахала на двух работах, чтобы свести концы с концами. На то, чтобы расслабляться на солнце, времени почти не оставалось. Сейчас я пронзительно им завидую.

– Чудесно выглядишь, – раздается рядом голос Хавьера.

Я взмахиваю подолом красной юбки.

– У меня только одно платье.

Хавьер хлопает себя по груди.

– А на мне одна из двух моих рубашек. – Сорочка на пуговицах приятного серого цвета в тончайшую голубую полоску. Дорогая. – Не люблю ездить с чемоданом, только ручная кладь.

– Я не столь рациональна, – признаюсь я. Мы направляемся к лифтам, спускаемся на нулевой этаж. Ощущаю запах его одеколона, имеющий непривычный для меня европейский аромат.

– Я с годами к этому пришел. Две хорошие рубашки, джинсы, слаксы, одни туфли, может, еще сандалии.

Двери раздвигаются, и мы выходим на улицу, в зной. Я опускаю на переносицу темные очки.

– Фу-у. Непривычна я к жаре. В Калифорнии прохладнее, по крайней мере, у океана.

– Мне нравится Калифорния, – говорит Хавьер. – Люди дружелюбные.

– Ты там бывал?

– Много раз. – Он тоже прячет глаза за солнцезащитными очками – черными «авиаторами», которые придают ему щегольской вид. – Красиво там. Где ты живешь?

– В Санта-Крузе.

Он морщит лоб.

– Это к югу от Сан-Франциско.

– А-а. И ты после землетрясения все равно осталась там.

– Я никогда не жила дальше шестидесяти миль от больницы, в которой родилась. Калифорнийка до мозга костей.

– И родные твои там же?

– Мама. Сейчас она живет с моим котом.

– Не кот с ней?

– Он боится покидать мой дом, – с тихим смешком отвечаю я, – поэтому она пришла к нему.

– Весьма великодушно с ее стороны.

– Да, – соглашаюсь я, глядя на него.

В глаза мне бросается указатель. Мы дошли до торгового района, который я надеялась найти.

– По-моему, здесь. Сколько у нас времени?

– Сколько потребуется. Мы никуда не торопимся.

– Я хочу походить здесь и поспрашивать.

– Конечно.

Встав в тенечек, я достаю телефон и нахожу кадр, который я пересняла с видео о пожаре в ночном клубе. Показываю его Хавьеру.

– Это твоя сестра?

– Да. – Я смотрю на фото, чувствуя, как меня пробирает нервная дрожь.

– Вы очень разные.

Я фыркаю и тут же жалею об этом: леди подобные звуки не издают.

– Это еще мягко сказано.

Хавьер склоняет набок голову, и в его волнистых волосах переливаются блики света.

– Почему?

– Она миниатюрная. Я – высокая. Она любила (и любит) метафоры, я отдаю предпочтение фактам. – Смотрю на различные магазины. Бутики, по семь платьев одного фасона, висящих в ряд. Трудно представить, чтобы Джози покупала здесь одежду. – Она была абсолютной хиппи. Я – врач. – Дорогой цветочный салон. Несколько ресторанов. – Она была общительной, я – замкнутой. – Я не говорю: «Она была прекрасна, а я – нет», но это и так очевидно. Джози, Дилан и мама были прекрасны. А во мне все видели просто рослую разумную девочку.

Правда, меня это не смущало, честное слово, не считая одного короткого волнительного периода в старших классах, когда я влюбилась в Джеймса. Все остальное время я была рада, что свободна от притязаний красоты. В конце концов, им она добра не принесла.

Мимо идет компания работающих женщин, все в чулках и зауженных книзу юбках. Я в полном замешательстве. Чулки, в такую жару? Я смотрю вслед женщинам, пытаясь вспомнить, когда сама последний раз надевала чулки по какому-нибудь случаю. А носят ли их еще в Америке?

Снова пробегаю глазами витрины. Хавьер ждет.

На мгновение мною овладевают беспокойство, протест, изумление. Зачем я вообще согласилась на эту дурость? И что мне делать, если найду ее? При этой мысли на меня накатывает тошнота.

– Будешь показывать ее фото?

Я делаю глубокий вдох.

– Пожалуй.

Он достает свой телефон и фотографирует кадр на моем экране.

– Я попытаю удачу в магазинах на противоположной стороне, да?

– Конечно.

Он идет через дорогу, а я обхожу бутики и магазины на своей стороне. Пройдя весь ряд, мы встречаемся и вместе приближаемся к итальянскому ресторану, что я отметила на карте. Немного нервничая, я останавливаюсь в нерешительности и просматриваю меню на элегантной стойке. У меня текут слюнки.

– Ух ты, у них есть канноли[18] по-сицилийски.

– Чем сицилийские отличаются от традиционных?

– Они начинены рикоттой, а не кремом. Очень вкусно.

Перед рестораном у стойки возится, готовясь к приему посетителей, высокая опрятная женщина с сияющими медными волосами. По моем приближении она дарит мне лучезарную улыбку.

– Мы еще не открыты для посетителей, но я буду рада забронировать для вас столик.

– Нет, спасибо. Я ищу одного человека.

– О? – Ее ладони по-прежнему лежат на салфетках, которые она складывает.

Я показываю фото сестры на экране телефона.

– Вы видели эту женщину?

Ее лицо разглаживается.

– Да. Она наш постоянный клиент, хотя довольно давно к нам не заглядывала.

В меня словно молния ударила, до того я потрясена. Она жива.

– Вы случайно не знаете, как ее зовут? – Официантка склоняет набок голову, и я с запозданием понимаю, как подозрительно это выглядит со стороны: у меня есть фотография женщины, которую я ищу, но имени ее я не знаю. – Мне она известна как Джози, но, думаю, теперь у нее другое имя.

– Хм-м. – Лицо ее становится непроницаемым, и у меня создается впечатление, что нынешнее имя Джози официантке известно, но мне она не говорит. – Боюсь, я не знаю.

– Что ж, ладно. – Подавляя в себе одновременно разочарование и облегчение, я сую телефон в карман. – Скажите, пожалуйста, в тот вечер, когда горел ночной клуб, здесь в округе имело место какое-нибудь событие? Торжество, концерт или еще что-то?

Губы ее белеют.

– Она пострадала на пожаре?

– Нет, нет. Простите. Мне просто интересно, что еще могло быть здесь в тот день.

Официантка переводит взгляд на Хавьера, и в ее глазах мелькает нечто такое, чему я не могу подобрать определения, – восхищение, узнавание, изумление. Она еще больше выпрямляет спину.

– Не припомню.

– Спасибо. – Я киваю Хавьеру. – Пойдем осматривать достопримечательности.

– Ты уверена? – Он притрагивается к моей спине, и мы уходим. Я вижу, как он кивает официантке.

Мы идем к центральному городскому причалу.

– Похож на ресторан твоего отца? – спрашивает Хавьер.

– В чем-то да. Там тоже в меню были канноли, свежая моцарелла, макароны с чернильными кальмарами. А самое главное… – я бросаю взгляд через плечо, – внешне он почти такой же. Думаю, сестре бы он понравился, если б она знала про него.

Хавьер кивает, но больше ни о чем не спрашивает. До пристани всего два квартала. Мы ныряем в относительную прохладу здания паромного терминала.

– Что ты хочешь посмотреть? – спрашивает он. Стоя бок о бок, мы изучаем список экскурсий.

Я безумно рада, что имею возможность сосредоточиться на чем-то еще, кроме сестры. Ни одно из названий мне ни о чем не говорит, и я пожимаю плечами.

– Понятия не имею.

– Тогда смотрим все?

– Почему бы и нет? – опрометчиво отвечаю я.

Хавьер платит за билеты, я покупаю нам у лоточника кофе в бумажных стаканчиках и два пирожка. Сев на белую скамейку в здании паромного терминала, я потягиваю кофе с молоком и жую слоеный пирожок с яблочной начинкой, а сама наблюдаю за Хавьером. Он аккуратно создает нечто вроде настольной диорамы: расстелил салфетку на скамейке, с одной стороны поставил кофе, в середину положил пирожок. После бассейна и прогулки я умираю с голоду. Мимо идут люди, о чем-то переговариваются; родители тащат за собой капризничающих детей. Туристы со всех концов света. На паром, следующий на вулканический остров, выстроилась очередь из пассажиров в добротном походном снаряжении. Судно покачивается на воде.

– Люблю паромы, – говорю я.

– Почему? – Хавьер дужкой цепляет очки за планку рубашки, с восхищением рассматривая слоистые края пирожка. Луч света, падая на него, отбрасывает удлиненную тень ресниц ему на щеки. Он с наслаждением кусает пирожок.

– Не знаю, – признаюсь я и, пытаясь найти объяснение, перечисляю образы, которые приходят на ум. – Лестницы. Аккуратные ряды стульев. Открытое пространство над головой в солнечные дни. – Я отпиваю кофе. – Вокруг вода. Мне это всегда нравилось. В семье мы всегда говорим, что не можем спать, если не слышим океана.

– Его шум умиротворяет, – соглашается Хавьер. – А я люблю паромы за то, что сядешь на них, и судно везет туда, куда тебе надо. Не нужно ни карту смотреть, ни за рулем мучиться. Книжку можно почитать.

– Я думала, все мужчины любят водить автомобили.

Он выразительно пожимает плечами, как бы говоря: «Не так уж, но что поделать?»

– В современной жизни это – необходимость, но удовольствие редко доставляет.

Я склоняю голову, пытаясь прикинуть, какой у него автомобиль.

– Ха. А я могла бы живо представить, как ты мчишься по извилистой дороге в кабриолете.

Уголок его рта поднимается в едва заметной улыбке.

– Романтично.

– Сексуально. – Я выдерживаю его взгляд. – Как в одном из фильмов шестидесятых, где герой разъезжает по побережью Монако.

– Боюсь, я тебя разочарую, – смеется Хавьер.

Я откидываюсь на спинку скамейки.

– Какая у тебя машина?

– «Вольво». – Прозрачный кристаллик сахара падает на его большой палец. – А у тебя? Или предлагаешь, чтобы я угадал?

– Ни за что не угадаешь.

– М-м. – Прищурившись, он подбирает кристаллики сахара с руки и кладет их в рот.

– Я не знаток американских автомобилей. Что-нибудь типа «мини»?

– Нет, – смеюсь я. – Это, конечно, милые машинки, но у меня джип.

– Джип? Внедорожник, что ли?

– Не совсем. Просто я вожу с собой на пляж серф, а для него нужно место, так что… – Я смотрю на горизонт. – В общем, это практично.

– Хм. Серфинг. – Хавьер немного озадачен.

– Что?

– Думаю, как бы это сказать.

Я улыбаюсь, понимая его затруднение.

– Ну-ну.

– Я думал, серфингом увлекаются только подростки? – произносит он вместо того, чтобы сказать: «А ты не слишком стара для этого?»

– Молодец, справился. – Я комкаю салфетку и бросаю ее в бумажный пакет, который нам дали, затем протягиваю его Хавьеру, предлагая ему тоже избавиться от мусора. – На доску я впервые встала, когда мне было семь лет. – Я вспоминаю Дилана, как он стоял у меня за спиной на длинной доске, держа руки наготове, чтобы подхватить меня, если потребуется. Ловить меня ему ни разу не пришлось. – Серфинг у меня в крови.

– Это опасно?

– Да нет. Ну, опасно, конечно, если не умеешь, а я умею. А ты пробовал когда-нибудь?

– Да как-то не представилось случая. – Хавьер прислоняется к спинке скамейки, вытягивает на ней руку во всю длину. Лопаткой я ощущаю тепло его пальцев. – Что тебя в этом привлекает?

Я кладу ногу на ногу, обхватываю колено обеими руками, переплетая пальцы, смотрю на бухту. Смотрю и вспоминаю: мои ладони скользят по воде, на губах вкус соли, доска дрожит под моими ногами. «Давай, вот так, молодец», – подбадривает меня Дилан.

– Поймать волну, прокатиться на ней… это такое упоение. Вообще ни о чем не думаешь. Просто скользишь и все.

Хавьер молчит, неотрывно глядя мне в лицо. Пальцами касается моей спины, ведет ими по позвоночнику, посылая предупредительные импульсы сквозь мое тело, – стопроцентная химия. Огонь возбуждения трепещет и разгорается под его пристальным взглядом.

– Что? – не выдерживаю я наконец.

– Ничего, – улыбается он. – Мне нравится смотреть на тебя.

Я приглаживаю волосы. Мне льстит его внимание, но я вдруг становлюсь косноязычной, что на меня совсем не похоже. Обычно именно я задаю тон, поскольку мужчины нередко робеют в моем присутствии: так уж действуют на них моя профессия, мой рост. Опустив руку на колени, я тоже смотрю на Хавьера. На его лоб и массивный нос, на расстегнутый ворот рубашки, Глядя на Хавьера при солнечном свете, я прихожу к выводу, что ошиблась в оценке его возраста. Поначалу я решила, что ему едва за сорок, но теперь думаю, что он старше. Ему лет сорок пять. Или даже чуть больше.

Впрочем, это неважно. Легкое прикосновение пальцев Хавьера к моей спине, его открытый пристальный взгляд вызывают у меня ощущение расширения пространства, словно мое энергетическое поле раздвигается, пытаясь найти край его. Меня это согревает, и мне вспоминается одна научная статья, в которой говорится, что можно влюбиться в человека, если с полминуты неотрывно смотреть ему в глаза.

Я не влюбляюсь, но, думаю, это мгновение запомню надолго. Его ладонь перемещается, ложится на мою шею. Большим пальцем он легонько теребит мочку моего уха.

Кто знает, долго мы так просидели, в плену своих чувств и ощущений? Голос, объявляющий о том, что прибыл наш паром, не нарушает очарования мгновения. Оно не отпускает нас, подобно налипшей на пальцы паутине. Хавьер берет меня за руку, и мы заходим на паром. И я рада этому физическому контакту. Оно как надежный якорь, привязывает меня к нему, а его – ко мне.

– Наверх? – предлагает Хавьер.

На мгновение я представляю, какой хаос сотворят с моими волосами ветер и влажность, но все равно киваю, и мы занимаем места под открытым небом, на ярком солнце Новой Зеландии. Совершенно естественно, будто мы с ним вместе сто лет, Хавьер берет мою ладонь и переплетает свои пальцы с моими. И я не отнимаю руку, хотя она немного потная, да и вообще держаться за руки – это не мое.

Глава 10

Мари

Мы с Роуз на пару отремонтировали и выгодно перепродали шесть домов. Роуз – сбитая грудастая брюнетка, яркий представитель поколения Миллениума. Носит очень короткие стрижки, ходит неизменно в футболках с ироническими надписями, джинсах и винтажных ботинках «Док Мартенс». Ее бойфренд свои курчавые волосы собирает в пучок и носит густую бороду, которая скрывает, как я подозреваю, не самое интересное лицо. Но он хорошо относится к Роуз, и это главное.

Мы встречаемся у Сапфирового Дома. Она визжит и ахает, прямо как я, а деревянные части особняка и вовсе приводят ее в экстаз, она восторгается еще больше, чем я. Отец ее держит склад пиломатериалов, и ей известны все виды древесины, имеющиеся в Новой Зеландии и не только. С благоговением она обводит инкрустированные узоры на стенах в прихожей, и перечисляет породы дерева, использованные при изготовлении лестниц, перил, рам, дверей.

– Отец тут рехнулся бы от счастья. – У Роуз сильный новозеландский акцент, свою речь она пересыпает сленгом из языка маори, и, когда говорит быстро, мне с трудом удается расшифровывать ее слова.

– Я подумала про него, – говорю я. – Может, он знает хороших плиточников.

– Наверняка.

Имея большой опыт совместной работы, мы действуем слаженно. Роуз начинает осмотр с комнаты по левую сторону от входной двери и, двигаясь по часовой стрелке, обходит нижний этаж. В руках у нее пачка постиков и клейкая лента трех цветов, которыми она, уверенно переходя из помещения в помещение, помечает все, что необходимо, по шаблону, который мы вырабатывали годами. Роуз – дипломированный специалист в области дизайна мебели, и я полностью полагаюсь на ее квалификацию, точно зная, что она отличит дешевое старье от достойного внимания антиквариата. Эпоха ар-деко ее любимая. Она сама занимается изготовлением мебели в мастерской, в которой помимо нее работают еще три других краснодеревщика. Много своих изделий они продают в Нейпире, где в 1931 году землетрясение почти все стерло с лица земли. Город был заново отстроен, причем в стиле ар-деко, который тогда как раз был в моде, и теперь его обитателям нужна соответствующая мебель. В конечном итоге Роуз полностью посвятит себя мебели, но пока ее помощь бесценна.

Нижний этаж я отдаю на откуп Роуз, а сама, вооружившись тем же комплектом орудий труда, поднимаюсь наверх и начинаю со спальни. Поставив на кровать коробку с клейкой лентой и постиками, я распахиваю стеклянные двери и выхожу на балкон, чтобы полюбоваться видом, теперь он мой. Сегодня утром море темное и неприветливое, волны раздражительно атакуют берег, в воздухе ощущается приближение шторма. Здесь я так же близка к морю, как в нашем доме у бухты, где окно комнаты, в которой мы жили с Кит, фактически нависало над утесом. Если высунуть из него голову, можно было увидеть прямо внизу под собой скалы, маленькую бухту со ступеньками справа и суровый каменистый извилистый берег, который с левой стороны убегал в бесконечность – тянулся до самого Биг-Сура и еще дальше, до Санта-Барбары и потом до Лос-Анджелеса.

Я ужасно скучала по тому побережью, моему побережью, но Новая Зеландия исцелила меня от этой тоски. Мой приезд сюда не был частью плана – плана как такового вообще не было, – но порой мне кажется, что сама судьба привела меня в эту страну, где зеленые горы и побережье острова, не имеющее ни конца ни края. Здесь мне суждено было встретить мужчину, не похожего ни на кого на свете, влюбиться и выйти за него замуж, родить ему детей. С этим мужчиной, моим Саймоном, купившим мне этот дом, потому что мне он нравится, я буду спать в этой комнате при распахнутых стеклянных дверях и слушать море.

Землю сотрясают слабые остаточные толчки, меня чуть покачнуло. Я хватаюсь за перила, не зная, способен ли дом противостоять землетрясению.

В памяти вспыхивает картина прошлого, в звуковом сопровождении: вой предупредительных сирен, водные потоки там, где их не должно быть, ор нестройных голосов – визг сопрано, наполненные страхом стоны теноров, басы, кричащие от боли. Запахи дыма и газа.

Эти образы блекнут относительно быстро: мелькнули, и их больше нет. Все минувшие годы я надеялась, что вот-вот наконец-то преодолею свое ПТСР[19]. Но излечиться от него не так-то просто. По словам моего психотерапевта, я слишком долго залечивала свою травму с помощью алкоголя и наркотиков, и теперь полное выздоровление займет гораздо больше времени.

Но даже ей известна лишь вершина айсберга. В тот день я ездила в Санта-Круз по скорбному печальному делу, все мое существо затопляли жгучий стыд и горе – слишком сильные эмоции для ребенка, каким я тогда была, хотя сама считала себя взрослой.

Ко времени того землетрясения уже многое было потеряно, но оно окончательно разрушило наши жизни – Кит, мамы и мою, – оставив на каждом из нас неизгладимый след. Порой я особенно остро ощущаю, как мне их не хватает. Обычно это бывает тогда, когда мне хочется соприкоснуться с той реальностью, с тем днем, и я вспоминаю, как стояла на обрыве, глядя на груду бетонно-древесных обломков, что громоздились на берегу. Мы втроем стоим и воем, прижимаясь друг к другу.

Довольно.

Я приступаю к тщательному осмотру спальни. Кровать застелена шелковым покрывалом. Оно слишком яркое, вряд ли оригинал. Я фотографирую его, затем кровать. Откинув покрывало, проверяю матрас – древний и невообразимо пыльный.

Из коробки с рабочими принадлежностями беру блокнот и, делая снимки, записываю информацию. Платяные шкафы – мечта любой женщины. Огромные, просторные, какие и требуются кинозвезде, чтобы разместить свой гардероб. Куда подевались ее наряды? На другой странице я помечаю, что надо бы изучить историю гибели Вероники и выяснить, как распорядились ее личными вещами. Возможно, сестра актрисы передала их в дар или еще куда-то.

В ванной я обращаю внимание на светильники, на типы лампочек, на цвета плитки, но, в принципе, работа здесь предстоит небольшая. Ванная нетронутая, практически новенькая. Кто-то здесь регулярно убирался, пыль толстым слоем нигде не лежит. Два широких многостворчатых окна выходят на море. Я их открываю, впуская бриз.

Острый запах водорослей и соли навевает еще одно сокровенное воспоминание: мы с Кит сидим на одеяле и перекусываем сэндвичами с тунцом и сладостями «Маленькая Дебби». Все это мама нам с вечера собрала в корзину. Позавтракав хлопьями с молоком, мы взяли корзину со снедью и пришли на берег. Мы часто так делали. Она, наша мама, не любила утро.

В тот день было облачно и прохладно, пахло морем и дождем. Мы были в джинсах и толстовках с капюшонами. Уголек сидел с нами, грыз вынесенный на берег обломок древесины, зажав его между лапами.

– Сегодня понедельник? – спросила Кит.

Я выдернула из сэндвича листик салата.

– А то ты не знаешь. – Ресторан по понедельникам не работал. Родители спали допоздна, и мы давно усвоили, что их лучше не тревожить.

– Но ведь в понедельник мы должны быть в школе?

– В школу не обязательно ходить каждый день. А в детский сад тем более. – Я училась во втором классе, и, кроме обедов и полок с книжками, которые нам разрешали просматривать, в школе меня больше ничто не привлекало. Читать я сама научилась еще до того, как пошла в первый класс, а кому нужна вся остальная дребедень? Мои одноклассницы были чванливыми задаваками, любили кукол, наряды и прочую ерунду. А я любила только книги, Уголька, Кит и океан.

Волосы Кит были заплетены в одну длинную косу, с которой она ходила уже пару дней, и оттого лицо ее обрамляли кудряшки, а на макушке они и вовсе стояли дыбом, будто она сунула палец в розетку. Щеки и нос ее усеивали веснушки, летом заметно темневшие от солнца, а кожа у нее была смуглая, почти такого же оттенка, как деревянные стены ресторана, – густого красновато-коричневого цвета. Многие вообще удивлялись, что мы сестры.

Просто Кит пошла в отца. Унаследовала от него бледно-оливковую кожу, темные волосы, большой рот. Она и высокая была, как он, по росту уже меня догнала, хотя я была старше.

– Но мне нравится ходить в школу, – заявила Кит. – Там узнаешь много интересного.

– Уу? Например?

– Мы проводим опыт с растениями.

– И что делаете?

Кит откусила бутерброд и стала в задумчивости жевать его.

– Мы посадили семена пяти разных растений и теперь наблюдаем, какое из них растет быстрее.

– Ну и чушь.

– А мне нравится. У них у всех разные листочки. Одни круглые, другие – вытянутые. Так интересно.

– Надо же. – Какая СКУКОТА, подумала я, но вслух этого не сказала.

– В школе много чем можно заняться.

– У нас и так тут дел полно!

Кит пожала плечами.

– Так сказала бы маме, что хочешь ходить туда каждый день.

– Она будет ругаться, – произнесла Кит, опуская глаза.

Я пихнула ее по ноге.

– Давай тогда я скажу. Пусть на меня покричит, мне все равно.

– Скажешь?

– Скажу. – Я убрала с лица волосы. – Если хочешь.

Она кивнула, ее зелено-золотистые глаза засияли, как пятаки.

– Я очень, очень хочу ходить в школу.

Десятки лет спустя в Окленде я веду пальцем по облицованному плиткой подоконнику. И лишь с появлением Дилана, а к тому времени прошел целый год, Кит стала ходить в школу каждый день. Это он устроил.

* * *

Закончив осмотр спальни, я приступаю к выполнению второй задачи, что наметила на этот день, – прочесываю дом в поисках документов, писем, дневников, всего, что могло бы пролить свет на прошлое Вероники. Спальня, как я уже выяснила, после того, как в ней навели порядок, больше никогда не использовалась. Кабинет мне тоже ничем не помог. В тех комнатах, где жила Хелен, я обнаруживаю стопки журналов (некоторые номера датированы аж 1960-ми) в пластиковых контейнерах, составленных один на другой до самого потолка. Маркером я пишу на них: МУСОР. В стенном шкафу – горы пряжи самых разнообразных видов, цветов и объемов. На своем планшете я помечаю, что нужно сдать ее в благотворительные магазины. Туда же пойдет большинство книг в мягком переплете. В основном это очень старомодные любовные истории и толстые романы об английской аристократии, которые, судя по всему, пользуются популярностью у определенной категории здешних читателей. В Америке я таких книг не видела, хотя романы о гламурной жизни рассчитаны примерно на ту же аудиторию.

Внимательно просматриваю книги, каждую по отдельности, но, прошерстив несколько высоких стопок, осознаю, что не найду здесь ничего, что захочу сберечь. Нелегко отвернуться от такого книжного богатства, но я почти сразу, едва включилась в бизнес по перепродаже домов, поняла, что буду глубоко сожалеть, если стану тележками таскать домой груды книг. Моя собственная библиотека грозит в скором времени выселить нас из дома, так что незачем захламлять наше жилище чужими книгами. На планшете я делаю пометку: «букинист». Тот часто отстегивает мне кругленькую сумму просто за возможность найти что-нибудь стоящее.

В остальных комнатах интересного еще меньше. В них находятся последние скромные принадлежности старой женщины, которая вела затворнический образ жизни. Телевизор 90-х годов, настольный компьютер, восседающий в одном углу, – бегемот из пожелтевшего пластика. Я включаю его из любопытства, он долго загружается, но в конце концов экран оживает. Связи с Интернетом нет, всего несколько программ: текстовый процессор, которым давно никто не пользуется, кое-какие старинные игры. Я улыбаюсь, представляя, как Хелен в цветастом платье раскладывает пасьянс.

Я щелкаю по текстовому процессору и, пока он открывается (для него это трудоемкая работа), я проверяю сообщение, что поступило на мой телефон от Нэн.


Получила твое послание. Поужинаем вместе пораньше?


Я хватаюсь за ее предложение: дома все равно допоздна никого не будет.


Да! Как обычно?


5:30?


Да.


Я закажу столик.

Довольная предстоящим выходом в свет, я убираю телефон в задний карман джинсов и просматриваю список папок на компьютере Хелен. Они строго упорядочены: в одной содержатся письма; во второй – перечни повседневных дел, которые, оказывается, можно распечатать; третья помечена как «Прочее». Я щелкаю по ней.

Дневниковые записи. Открываю. Может, там есть какие-то распоряжения или еще что. Мне ужасно неловко: дневники – это очень, очень личное, и, залезая в душу к чужому человеку, никогда не знаешь, что там найдешь.

Правда, в случае Хелен это просто описания, как прошел тот или иной ее день. Она связала пару носков для соседского ребенка. На завтрак съела тост с джемом. Пометила, что нужно оставить конверт для уборщиков. Я выключаю компьютер, решив, что отдавать его никуда не буду. Теперь считаю, что моя обязанность – уберечь ее частную жизнь от посторонних глаз.

В комнатах, что занимала Хелен, солнечно и светло, из окон открывается вид на море. Идеально подойдет в качестве кабинета для Саймона; ему будет комфортно. Может быть, одну стоит оборудовать под маленькую кухню.

По привычке я встаю и замираю в середине большой комнаты, впитывая ее цвета и стиль. Здесь, как и всюду в доме, планировка великолепная. Главное достоинство – окна: череда квадратов, каждый по-особенному обрамляет вид. Я оставлю их без штор, но, может быть, по краям повешу тяжелые гардины на кольцах.

Нет. Никаких гардин, только прозрачное стекло. Саймон это оценит. Мужской оттенок зеленого, ковер убрать. Книжными полками займется Роуз. Древесина отличная, отделку содрать и отреставрировать.

Со своими пометками я спускаюсь вниз, и вдруг мне приходит в голову, что Хелен наверняка всю жизнь вела дневники. Как она обходилась до появления компьютеров? Куда складывала тетради?

Здесь где-то должны быть чердак или чулан. Я иду по открытой верхней галерее, скользя взглядом по потолку, и в конце замечаю люк. Смотрю на часы. Я здесь торчу уже полдня. Если хочу успеть на ужин с Нэн, пора ехать в центр. Верно подгадаю время, как знать, может, на парковке займу местечко, что освободил кто-нибудь из отъезжающих офисных лентяев.

Роуз составляет каталог посуды в буфетной.

– Нашла что-нибудь интересное? – спрашиваю я.

Она кивает, ручкой показывая на застекленные полки.

– Кто-то коллекционировал чашки с блюдцами «Коулпорт». Изумительные вещи. – Она достает одну чашку. Та изнутри золотая, снаружи темно-синяя с узором из звездочек и крапинок.

– Потрясающе. Ценные?

– Некоторые ценные, некоторые – нет. Но все равно красивые. – Качая головой, Роуз ставит чашку на место и берет другую – с изящным выразительным эмалевым рисунком в красно-розово-желтых тонах на белом фоне.

Роуз обожает винтажные вещи. Я не всегда разделяю ее интерес, но эти чашки восхитительны.

– Источник вдохновения.

– Да. Уходишь?

– Мы с Нэн встречаемся в центре. Ты еще останешься?

– Нет. – Роуз корчит гримасу, поднимая глаза к потолку. – Такое ощущение, что дом живой. Мне немного неуютно.

– Понимаю тебя, – киваю я. – На днях сама испугалась до смерти.

Роуз убирает чашку на полку и закрывает буфетную.

– Я сделала кучу записей. Позже напечатаю и тебе перешлю. Но начало хорошее.

– Завтра или послезавтра хочу порыться на чердаке. Может, найду какие бумаги или еще что-то, принадлежавшее Веронике. Одежду, украшения, записи, сценарии. Хоть что-нибудь. Не исключено, что они заинтересуют какой-нибудь музей.

– Несомненно.

– Хочешь фейхоа? – спрашиваю я, ощутив их аромат, принесенный ветром, едва мы вышли из дома. – Здесь их вокруг уйма.

– Нет уж, спасибо. У мамы два дерева, с трудом от нее отбиваюсь.

– Ладно, до завтра, – смеюсь я.

Глава 11

Кит

Паромная экскурсия по гавани дает возможность сходить на любых остановках любое количество раз. Мы с Хавьером забредаем в небольшой зеленый городок, где деревья отбрасывают густую тень на улицы, застроенные домами в викторианском стиле. Жарко, безветренно, вокруг тишина. Покой. Время от времени Хавьер указывает на что-нибудь, но, в принципе, ему доставляет удовольствие просто смотреть по сторонам, впитывать атмосферу. Мне нравится, что он не испытывает потребности заполнять словами каждую паузу.

Наше внимание привлекает книжный магазин. Мы заходим, и через пару минут я уже теряю Хавьера из виду. Он углубляется в проход между стеллажами, заставленными ветхими книгами по истории. Я брожу между полками одна, ищу какое-нибудь легкое чтиво, но здесь такого не много. Довольствуюсь тем, что листаю альбом с ботаническими рисунками, потом книгу по истории цветов. Обхожу еще несколько рядов, несколько раз куда-то сворачиваю и оказываюсь в самой глубине магазина перед восхитительно огромной коллекцией детских изданий, в окружении приглушенного шепота книг и едва уловимого запаха пыли, что они источают.

Одну за другой я беру две книжки, открываю их на первой попавшейся странице. «Нэнси Дрю», «Дети из товарного вагона», «Гарри Поттер» во множестве разных форматов. Произведения местных авторов, о которых я никогда не слышала. Любопытно. Я фотографирую корешки этих книг, чтобы позже их посмотреть.

И вдруг среди всего этого изобилия я вижу потрепанный экземпляр повести «Чарли и шоколадная фабрика». Я тихо охаю, будто передо мной внезапно предстал оживший мертвец, и, вытащив книгу, с минуту осторожно держу ее в руках. Это то же издание, что было у нас. Дилан привез его из Сан-Франциско. Открываю переплет, затем первую страницу, и погружаюсь в прошлое.

В давнишний холодный день. Мы сидим втроем. Я, Джози, между нами Дилан. Я прижимаюсь к нему. Тело у него жилистое, все ребра наружу. От Дилана пахнет мылом, которым он мыл руки, чтобы заглушить запахи чеснока и лука.

– Мне так хочется вам это почитать, – сказал он. – Очень интересная история.

– Я и сама могу почитать, – заявила Джози. И это была чистая правда. В восемь лет она умела читать все, что ей хотелось.

– Если ты будешь читать сама, – заметил Дилан, – тогда нам незачем сидеть здесь всем вместе. – Он поцеловал каждую из нас в макушку. – А всем вместе ведь лучше, правда? Будем читать по одной главе перед тем, как вы примите душ.

– А зачем нам принимать душ каждый день? – спросила я, кладя голову ему на колени. – Мама нас не заставляет.

Он ущипнул меня за бок, немного пощекотал. Я захихикала, радостно отпихивая его руки.

– Потому что, целый день играя в песке, вы потом пахнете, как козлята.

– Мы же купаемся в океане, – крикнула я. Смеясь, он приложил палец к губам.

– А один мальчишка в нашем классе сказал, что у меня противные лодыжки, – доложила Джози. Она вытянула вперед одну тощую ногу, рассматривая щиколотку.

– Ну, вообще-то, противные – подтвердил Дилан, хватая ее за ногу. – Вечером потри их, как следует.

– Как потереть? – спросила Джози. Она наслюнявила большой палец и принялась оттирать грязь на ноге.

– Прекрати. – Дилан шлепнул ее по руке. – В душе ототрешь. С мылом и мочалкой.

Мне нравилось лежать у Дилана на коленях и смотреть на него снизу вверх. Мне был виден его подбородок, на котором золотился на свету светлый пушок, а также растрепанный яркий «конский хвостик», свисавший ему на плечо. С Диланом было спокойно, тепло. Хоть я и жаловалась по поводу душа, мне нравилось, что есть человек, который знает, когда нам нужно постирать вещи, и заставляет нас придерживаться распорядка: принять душ, расчесаться и заплести косу, почистить зубы, приготовить на утро чистую одежду. С его появлением в нашей жизни не отпускавшее меня чувство тревоги почти улеглось.

– А я отсюда вижу твой нос, – со смехом сказала я.

– Поднимайся, мартышка, – расхохотался Дилан. – Давайте читать.

Я села прямо. Джози скрестила ноги и наклонилась, своими длинными-предлинными волосами, словно соломой, подметая острые коленки. Дилан сделал глубокий вдох и открыл первую страницу.

– «Двое очень старых людей…»

Двадцать пять лет спустя я стою в пыльной книжной лавке с экземпляром той же самой книжки в руках – замерла на месте, жду, когда притупится боль в легких. По опыту я знаю, что резь, прежде чем уйти, усилится, что двигаться нельзя, можно только делать крошечные неглубокие вдохи, и все равно ощущение будет такое, будто рукой туда-сюда водишь по шипам, поднимая волны острой боли. Каждый шип – воспоминание: папа, Дилан, Джози, мама, я, они, серфинг, сморы. И все вместе одновременно причиняют адскую муку.

Я стою, дыша неглубоко, и чувствую, что по проходу в мою сторону кто-то идет, но, если шевельнусь, боль еще долго не уляжется. Поэтому, опустив голову, я делаю вид, будто не замечаю, что рядом кто-то есть. Может быть, этот человек или люди развернутся и уйдут.

Но они не уходят. Он не уходит. Хавьер легонько трогает меня за руку.

– Все нормально?

Я сдержанно киваю. Показываю ему книгу, что держу в руках. С поразительной чуткостью, какую в людях встретишь не часто, он кладет теплую ладонь мне на спину, а вторую руку протягивает за книгой. Я отдаю ее и, когда наконец обретаю дар речи, спрашиваю:

– Нашел что-нибудь интересное?

Хавьер кривит рот в улыбке, отчего на щеке у него появляется ямочка.

– Много чего. Но я приучил себя возить с собой не больше одной книги, иначе чемодан не смогу поднять! – Он показывает мне томик стихов Пабло Неруды. – Пока удовольствуюсь этой.

– Но у тебя уже есть одна книга.

– Нет. Ту я дочитал. Оставлю ее в гостинице, пусть кто-то другой почитает.

Боль отступила настолько, что мне даже удается рассмеяться.

– А я возьму вот эту, но понимаю тебя.

Хавьер возвращает мне книгу.

– Расскажешь про нее? Слушай, давай поищем, где можно пообедать?

– Я только «за».

Мы подходим к кассе, он кладет томик Неруды на прилавок и протягивает руку за моей книгой. Первая мысль – выразить протест, сказать, что деньги у меня есть. Но, в принципе, с его стороны это маленькая любезность, от которой не следует отказываться.

– Спасибо.

Городок ориентирован на туристов – по крайней мере, на набережной. По собственному опыту знаю, что здесь, как и в любом приморском местечке, есть жилые дома, местные жители, школы и супермаркеты. Меня поражает, что этот туристический городок столь сильно похож на тот, где живу я, что всюду, где суша встречается с океаном, примерно одно и то же.

Выбор заведений, где можно поесть, огромен, но меня привлекает бутербродная-чайная, размещающаяся в старинном здании. Нас проводят к столику у окна с видом на гавань, острова и утесы. Где-то здесь живет моя сестра. Теперь, когда я знаю это наверняка, чувство острой безотлагательности овладевает мною с новой силой. Как найти ее?

– Тебя что-то тревожит?

Я то ли киваю, то ли пожимаю плечами, пытаясь подавить эмоции, что всколыхнула детская книжка.

– Немного. Не знаю, как ее искать. Как найти человека в таком большом городе?

– Можно нанять детектива. – Последнее слово Хавьер произносит с испанской интонацией.

Я задумалась.

– Может, и найму, если иначе не получится. – Потом я расправляю плечи. Этот день я согласилась провести с Хавьером, чтобы не оставаться в одиночестве, и потому не вправе оставлять его без внимания. – Безумно красивый уголок, – говорю я.

Хавьер, с меню в руке, восхищается видом вместе со мной.

– Умиротворяющее зрелище.

В его голосе слышатся некие странные нотки, что вызывает у меня любопытство.

– Ты ищешь умиротворения? – беспечным тоном спрашиваю я.

– Мне нужно время… – он обводит рукой зал, наш столик, вид, меня, – чтобы по достоинству оценить окружающий мир.

Подошедший к нам официант – юноша с черными взлохмаченными густыми волнистыми волосами – спрашивает, что мы будем пить. Я не знаю, что обычно заказывают местные – что такое «L&P»[20]? – и прошу принести мне газированную воду.

Хавьер, приятно удивляя меня, заказывает лимонад. Мы изучаем меню.

– Мне всюду в меню встречается кумара. Это какое-то пюре или еще что?

– Сладкий картофель, – отвечает Хавьер. – Мигель меня просветил.

Я выбираю между кумаровым супом, оладьями с мальками и классической жареной рыбой с картофелем фри и в конце концов решаю рискнуть. Пусть будут оладьи и суп. Хавьер заказывает устриц.

Он возвращает официанту меню, а я смотрю на него. Он сидит на фоне окна. Льющийся с улицы свет окаймляет его волосы и литые широкие плечи, придает рельефную выразительность профилю, подчеркивая линии высокого лба, крупного носа, полных губ. Мне нравится его элегантная рубашка. Его естественность.

Он стучит пальцем по книжке в бумажном пакете.

– Расскажи про нее.

– А, про это. – Меня снова пронзает боль воспоминаний. – Ты видел «Вилли Вонка и шоколадную фабрику»?

– Знаю, что есть такой фильм.

– Он снят по этой книге.

Хавьер кивает, держа перед собой на столе некрепко сцепленные ладони.

– И что?

Я пригубливаю бокал с водой.

– Мои родители усыновили, так сказать, одного беглеца. Он работал у них в ресторане. Дилан. – Когда последний раз я произносила вслух его имя? Грудь полоснула ноющая боль. – Он жил с нами многие годы. И это… – я кладу ладонь на бумажный пакет, – была его любимая книга. Он часто читал ее нам с сестрой.

– О чем она?

– Один бедный мальчик из лондонских трущоб находит золотой билет под оберткой плитки шоколада и получает доступ на шоколадную фабрику, которой заправляет эксцентричный кондитер.

– Чем эта книга так пленяла твоего друга?

Раздумываю над вопросом Хавьера. Я очень многого не знаю о Дилане. Практически ничего о его семье, о его прошлом, не считая того, что его сильно избивали. Однажды он только сказал, что они с матерью иногда наведывались в китайский квартал.

– Чарли – бедняк, нашедший выигрышный билет, – вслух говорю я. – А кондитерская фабрика таит в себе некое волшебство, так ведь?

– Ты по нему скучаешь?

– Не только по нему. – Как объяснить весь сложный спектр своей любви к моим близким? Мама курит на кухне, где Дилан читает вслух; воздух насыщен густым ароматом кофе; сестра мусолит губами кончик пряди своих волос; где-то рядом поет отец, выполняя какую-то физическую работу. – По всем. Даже по той маленькой девочке, какой я была.

Хавьер протягивает через стол свои большие руки и заключает в них мою ладонь. Она полностью тонет в них.

– Расскажи про них.

Я не хочу, чтобы он так сильно мне нравился. Меня вполне устроило бы просто физическое влечение. Но не глубокая симпатия. Я совершенно не знаю его, но этот жест выдает в Хавьере львиное сердце – большое, щедрое и мудрое. Он приоткрывает запертую дверь моей жизни.

Я делаю глубокий вдох, вспоминая те дни, и, сама того не желая, начинаю откровенничать. Может, это он так на меня действует, а может, пришло время поделиться с кем-нибудь.

– Мы росли дикарями, мы все, даже Дилан. Должно быть, он откуда-то сбежал. Однажды вечером, будто привидение, возник на пороге нашего дома – ему тогда было лет тринадцать – и остался у нас. Мама взяла его под свое крыло. – Я качаю головой. Тот ее поступок для меня до сих пор загадка, но она любила его так же сильно, как и мы, с самого первого дня. – Мы с сестрой его обожали. – Я смотрю на океан. Даже отец, достаточно жесткий человек, и то его любил. – Наверно, встреча с нами – это было самое лучше, что случилось в жизни Дилана.

– Почему ты так думаешь?

Я вспоминаю его шрамы: одни – маленькие и бледные, другие – длинные и тонкие или жирные и красные.

– Тогда я этого не понимала, но теперь, зная то, что я знаю, могу с уверенностью сказать, что он, вероятно, подвергался физическому насилию. – У меня кожа зудит, когда я представляю, как Дилана, юное нежное нестерпимо красивое существо, бьют, режут и чем-то прижигают. На его теле остались отметины от всех этих истязаний и от других. На мгновение меня грозит захлестнуть волна утраты и тоски – тоски по тому времени, по самому Дилану и тем ужасам, что он пережил. – Он заботился о нас, обо мне и Джози.

– А родители почему о вас не заботились?

Ответ на этот вопрос очень сложный и вдобавок очень личный, и я вздыхаю с облегчением, когда официант приносит корзиночку с хлебом и Хавьер выпускает мою руку. Сначала он предлагает мне взять хлеб, держа корзиночку в учтивой манере, пока я выбираю ржаную булочку. Сам он берет булочку с тмином и подносит ее к носу. С восторгом произносит:

– М-м. Alcaravea.

Я протягиваю руку, и Хавьер дает мне свою булочку.

– Тмин.

– Пахнет обалденно.

Каждый его жест, каждое движение плавны и грациозны. Он не суетится, не обдумывает свои действия. Будто перетекает из момента в момент, я такого еще ни в ком не замечала. Улыбаюсь, намазывая на свою булочку сливочное масло.

И Хавьер, словно почувствовав, что я уперлась в стену, меняет тему разговора.

– Скажи, Кит – это Кэтрин или что-то другое? Отец дал тебе такое прозвище, потому что ты была похожа на китенка? – Он пристально смотрит мне в лицо, словно уверен, что любое слово, слетевшее с моих уст, будет таить в себе бесконечное очарование. Однажды на меня так смотрела одна преподавательница, монахиня. Я училась у нее на третьем курсе. В присутствии этой женщины я расцветала. И сейчас расцветаю.

– Да, это папа придумал, – подтверждаю я. – Новорожденная, я напоминала ему котенка[21], вот он меня так и прозвал. Мама и теперь, бывает, зовет меня Китти, и Дилан так называл. Для всех остальных – Кит. Я была той еще пацанкой.

– Пацанкой? Не уверен, что мне знакомо это слово.

– Девчонка-сорванец. Я не играла в куклы, не любила наряжаться.

Его ладони неподвижно лежат одна на другой.

– А что ты любила?

– Кататься на серфе. Плавать. – Во мне словно развязывается некий тугой узел, и я с улыбкой подаюсь вперед за столиком, вспоминая. – Искать пиратские сокровища и русалок.

– Находила? – тихо спрашивает он, не сводя с меня темных глаз.

Я смотрю на его чувственные губы, затем сажусь прямо.

– Иногда. Не очень часто.

Хавьер едва заметно кивает. Теперь он смотрит на мои губы. На мои плечи, на тело в квадратном вырезе платья.

– Все-таки как тебя назвали – Кэтрин или Китти?

– Кэтрин. В честь папиной матери. Как это ни печально, я и внешне пошла в нее.

– Печально? Почему «печально»?

Я пожимаю плечами, откидываясь на спинку стула – отстраняюсь от жара, что накаляет воздух между нами.

– Да, в общем-то, я не жалуюсь. Просто я не такая, как моя сестра или мама.

Он цокает языком.

– Я видел фото твоей сестры. Такая маленькая на вид. Худенькая.

– Ну да. Ладно, не бери в голову. Я не хотела…

– Знаю, – почти озорно улыбается он.

– Ты дразнишься, – смеюсь я.

– Ну, может, чуть-чуть.

– Теперь твоя очередь. Расскажи о себе. Почему тебя так назвали?

– Мое полное имя – Хавьер Матиас Гутьеррес Велес де Сантос.

– Ого!

– Ну да. – Он склоняет голову, словно извиняясь за свою спесивость. – Отца моего зовут Матиас, маминого брата звали Хавьером. Он погиб от руки одного ревнивого мужа еще до моего рождения.

Я прищуриваюсь.

– Правда что ли?

Хавьер выставляет перед собой ладони.

– Клянусь богом. Только в юности я не был похож на парня, которого могли бы убить из ревности. Я носил большие очки, такие, знаешь, с толстыми стеклами. – Он поднимает руки к лицу, изображая очки. – А еще я был полноват, и меня дразнили cerdito ciego. Слепой поросенок.

Хавьер еще фразу не успел закончить, а я уже хохочу от радости, исходящей откуда-то из глубины моего тела.

– Ни в жизнь не поверю.

– Истинная правда, клянусь. Каждое слово. – Бросив взгляд через плечо, Хавьер придвигается ко мне ближе. – Хочешь знать, в чем секрет моего преображения?

– Хочу, – шепотом говорю я.

– Я научился играть на гитаре.

– И петь.

– И петь, – кивает он. – И сразу преобразился, словно по волшебству. Пел, играл, и больше уже никто не обзывал меня слепым поросенком.

– Вот в это охотно верю. У тебя чудесный голос.

– Спасибо. – Его глаза блестят. – Правда, обычно он не отпугивает женщин, заставляя их пускаться наутек.

– Не сомневаюсь.

Хавьер трогает меня за руку.

– Как-нибудь еще послушаешь?

Возбуждение нарастает, поглощает нас, опутывает коконом. Кажется, мы одни в этом мире. Он не отнимает руки от моей, и я замечаю, что радужная оболочка у него вовсе не такая темная, как мне представлялось сначала, а сияет янтарным блеском.

– Да, – тихо обещаю я, но, конечно, лгу.

– Вот и хорошо.

* * *

Последнюю остановку наш экскурсионный паром делает на Рангитото. По расписанию он должен просто взять там на борт пассажиров, но следующий паром что-то задержало в пути, и на наш возложена двойная нагрузка. Нам приходится ждать целый час, пока все, кто раньше прибыл на остров, спустятся с горы.

– Желающие могут сойти на берег и погулять, – объявляет по громкоговорителю стюард. – Паром отходит ровно в шестнадцать ноль-ноль. Не опаздывайте.

Чтобы не сидеть на жарком солнце, мы решаем немного побродить по острову. На мне удобные сандалии, Хавьер – в джинсах и хороших туфлях, поэтому далеко мы не углубляемся – прогуливаемся до турбюро и небольшой лагуны, где порхают и поют слетевшиеся птицы. Я слышу протяжные мелодичные посвисты и хлюпающий клекот. Нас окружают растения, которых я никогда раньше не видела. Мама наверняка узнала бы многие из них, ей бы здесь понравилось. Меня увлекает тропинка в тени древовидных и травянистых папоротников, а также красивого цветущего дерева. Над нами в листве без умолку переливчато щебечет какая-то птичка. Будто с кем-то разговаривает. Улыбаясь, я задираю голову, надеясь разглядеть ее в ветвях, но вижу только папоротники, листья, неведомые мне тропические соцветия.

Внезапно у меня сжимается сердце. Даже не верится, что я стою здесь, в этом месте!

– Потрясающе!

Предупредительный шорох крыльев. Хавьер трогает меня за руку, показывая на птицу – источник шума. Она черная, с густым бурым оперением в области поясницы.

– С ума сойти! – одними губами произношу я, любуясь ею. Хавьер согласно кивает.

Мы бредем назад, к причалу, где уже собираются, готовясь к возвращению в город, туристы, пыльные и загоревшие после прогулки по острову.

– Любишь пешие прогулки по горам, по долам? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Он опускает уголки рта. – Пешком ходить люблю. А ты – фанат пеших прогулок?

– Обожаю это дело. Целый день на природе, идешь и идешь себе по тропе. Вокруг птицы, деревья. Я живу близ рощи секвой. Невероятные деревья.

– М-м. Хотела бы подняться на ту вершину? – Хавьер показывает на вулкан. Это не приглашение как таковое. Он просто уточняет мои предпочтения.

Глядя на пик, я пожимаю плечами.

– Думаю, это было бы фантастическое приключение.

Хавьер кивает, оценивая высоту подъема.

– Нет, это, пожалуй, не мое.

И впервые за два дня нашего знакомства он меня разочаровывает. Серфингом не занимается, турпоходы не любит. Я привыкла к более энергичным мужчинам.

Но потом я вспоминаю, как он плавал в бассейне, уверенными мощными гребками посылая вперед свое тело, и понимаю, что он в хорошей физической форме. Возможно, жителям Мадрида, в отличие от калифорнийцев, не столь интересно лазать по горам и покорять волны.

Мы идем к причалу, облокачиваемся на ограждение. Компания подростков из какой-то туристической группы прыгает в воду с высоких бетонных свай, подстрекая остальных.

– Видела деревья через улицу от высотки? – спрашивает Хавьер.

– Нет. – Мне трудно отвести взгляд от мальчишек, затеявших опасную игру. Кто у них заводила? Да нет, похоже, все хороши.

Не паникуй, успокаиваю я своего внутреннего врача отделения неотложной помощи. Не все приводит к беде.

Я двигаюсь вдоль ограждения в сторону мальчишек. Хавьер следует за мной.

– Вчера я ходил туда. Там нечто вроде маленького парка. Деревья старые, у каждого свой характер. Так и кажется, что они разгуливают по парку, когда там никого нет.

Заинтригованная этим сказочным образом, я бросаю на него взгляд.

– В самом деле?

Мальчишки что-то орут, привлекая наше внимание. Мы наблюдаем, как они карабкаются на сваи и с криком прыгают вниз. Указательным пальцем я барабаню по ограждению, отделяющему нас от воды. Внизу под нами мальчишки выныривают на поверхность, заливаясь хохотом. Другие ребята по их примеру лезут на сваи. Туристы и путешественники, ожидая посадки, облепили перила – пьют воду из бутылок, едят, обмазываются солнцезащитным кремом.

На одну из свай забирается высокий подросток со спутанными черными волосами, с которых ему на спину капает вода. Он шутит и хохочет вместе со своими друзьями.

Я понимаю, что сейчас произойдет, еще до того, как это происходит. Его нога соскальзывает с мокрого бетона, тело накреняется, смещается, руки разлетаются в стороны…

На моих глазах он головой ударяется о край бетона, раскраивая череп.

– С дороги! – кричу я, сбрасывая обувь и платье практически прежде, чем мальчишка с жутким шумом шлепается в воду. Я бегу к концу причала и ныряю в том месте, где он ушел под воду. Вода холодная и мутная, но послеполуденное солнце освещает силуэт его тела. Я вижу в воде еще одного человека. Мы с ним встречаемся, подхватываем раненого подростка и плывем вверх. У парня из головы хлещет кровь, расплывается в воде темным облаком.

Мы поднимаемся на поверхность. Второй спасатель – еще один мальчишка из компании прыгунов, но он крепкий пловец.

– К берегу! – кричу я, и мы плывем вместе к молу, таща за собой бесчувственное тело. На волноломе нас встречают, помогают поднять раненого.

– Помогите мне! – кричу я. – Я – врач.

Чьи-то руки вытягивают меня из воды. Я опускаюсь на колени рядом с пострадавшим, делаю ему искусственное дыхание «изо рта в рот», пока он не начинает судорожно откашливать воду. Однако в сознание парень не приходит. Рана на его голове сильно кровоточит.

– Снимай рубашку, – велю я своему помощнику. Тот стягивает с себя и отдает мне свою рубашку. Отжимаю ее и затыкаю ею рану, а сама тем временем ощупываю парня, проверяя состояние других жизненно важных органов и зрачков. Но глаза у него черные, по ним трудно что-либо определить. Его необходимо доставить в больницу. Срочно.

К нам подходит один из паромщиков, а с ним какой-то мужчина в форме, возможно, сотрудник береговой охраны.

– Спасибо, мисс, – говорит он. – Это было потрясающе. Дальше мы сами. – По берегу бегут с носилками еще двое, по виду лесники. Я вижу катер с крестом. Толпа расступается, пропуская санитаров, – скорей всего, это они и есть. Я по-прежнему зажимаю рукой рану на голове пострадавшего. Один из санитаров кивает.

– Вы спасатель?

– Была когда-то. Теперь врач неотложки, в Штатах.

– Отличная работа. Возможно, вы спасли ему жизнь. – Он сменяет мои руки своими на голове у раненого подростка. Того кладут на носилки.

Я поднимаюсь во весь рост, отряхиваю с колен песок. Кто-то в толпе начинает аплодировать. Отмахиваюсь, ища глазами Хавьера. Он стоит неподалеку, держа в руке мои сандалии и платье. Положив ладони на талию – классическая успокаивающая поза, – я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Хавьер подходит ко мне. Я бросаю взгляд на свои трусы и бюстгальтер – самые обыкновенные.

– Слава богу, что на мне пристойное белье.

Он улыбается, протягивая мне платье.

– Жива?

– Вполне. – Откинув тяжелую мокрую косу на одну сторону, я натягиваю через голову сарафан.

– Ты так внезапно исчезла…

– Инстинкт. Десять лет в спасательной службе. – Я разглаживаю на себе платье. Трусики скоро высохнут, а вот косточки бюстгальтера будут причинять неудобство. У меня мелькает мысль зайти в туалет и там снять бюстгальтер, но, в принципе, меня уже весь пляж видел полуголой. – Прикрой меня, пожалуйста.

С моими сандалиями в руке, Хавьер на мгновение оборачивается и чуть смещается, своим телом заслоняя меня от чужих взглядов. За моей спиной – волнолом. Я лезу под платье, расстегиваю бюстгальтер, стягиваю его с рук и сворачиваю.

– Где моя сумка?

– Вот. – Он возвращает мне сумку, которую до этого повесил себе на плечо и задвинул за спину.

Я бросаю в нее бюстгальтер, беру одну сандалию, отряхиваю ее, надеваю, то же самое проделываю со второй, затем достаю бутылку тепловатой воды и надолго приникаю к ней.

И лишь потом набираю полные легкие воздуха и медленно выдыхаю, глядя на Хавьера. Я привычна к нештатным ситуациям, но эта возникла слишком уж неожиданно, и у меня немного кружится голова.

– Произвела на тебя впечатление?

Он поднимает на лоб свои «авиаторы» и, облизнув нижнюю губу, касается моей щеки.

– Да.

– Это хорошо.

Теперь Хавьер переводит дух, обвивая меня одной рукой.

– Ты меня напугала. Давай найдем чего-нибудь выпить, а?

– Не возражаю.

Мы снова устраиваемся на верхней палубе парома, заняв места в задней части у ограждения. Оставив меня, Хавьер спускается вниз, в буфет. В его отсутствие я смотрю на широкое небо. На горизонте собираются облака, несутся стремительно, как на кадрах ускоренной съемки, и еще до возвращения Хавьера затмевают солнце, окрашивая воздух и океан в перламутрово-серый цвет.

Хавьер приносит две бутылки пива, мы чокаемся. Я взволнована, нервничаю, остро сознавая его близость. Пиво холодное и вкусное. Бодрит.

– Спасибо.

– Значит, ты врач.

– Да. Врач неотложки в Санта-Крузе.

– Неотложки?

– Отделения неотложной помощи.

– А-а. – Потягивая пиво, он наблюдает за семьей туристов, которая рассаживается на одном из рядов. Я тоже смотрю на них. Мамочка суетится, требуя, чтобы дети – их трое – надели головные уборы, чтобы не перекидывали между собой мяч, чтобы сели и не перевешивались через перила. Папаша склонился над телефоном.

– Тогда понятно, почему ты так моментально среагировала. Только что стояла возле меня – и уже в воде.

– Ну, во-первых… для меня это было не так уж и неожиданно. Я волновалась за тех мальчишек, и, если ты заметил, оказалась рядом, когда он упал. – Ладонь у меня зудит, и я потираю ее о ногу. – Я серфингистка, имею опыт работы на спасательной станции, а в отделение неотложной помощи с какими только травмами не привозят… так что пока вы все любовались демонстрацией молодости и силы, я представляла, чем это может закончиться.

Несколько секунд Хавьер смотрит на меня, пряча глаза за стеклами темных очков.

– Он выживет? Тот мальчик?

– Не знаю. Он голову сильно разбил.

– Твоя осведомленность порождает у тебя страх? Заставляет осторожничать?

Прислоняясь к ограждению, я сажусь боком, чтобы мне было удобнее на него смотреть.

– В практических вещах – нет.

Взгляд его вспыхнул.

– А в чем тогда?

Я отвожу глаза, смотрю вдаль через его плечо, думая о правилах, что установила для себя в отношении мужчин, о том, что я мало путешествую, о пустотах в своей жизни. Меня вдруг начинают душить слезы, редкий случай. С притворной беспечностью передергиваю плечом.

– Мне давно известно, что в жизни не все сахар. Бывает, и плохое случается.

– Например, землетрясения, да?

– В том числе.

– Это привело тебя в отделение неотложной помощи?

– Может быть. Наверно. – Я скребу ногтем этикетку на бутылке пива. – Естественные науки меня всегда влекли, но то событие стало поворотной вехой.

Пальцем он потирает мою руку.

– Ты сильно пострадала?

– Только царапины и ушибы. Ничего серьезного. – От нахлынувших воспоминаний, которые долго меня не тревожили, мне вдруг становится трудно дышать. Сестра, Дилан, землетрясение. Я поднимаю руку.

– Довольно. Ваша очередь, сеньор Велес. Я рассказывала о себе целый день.

Он улыбается. Ветер лохматит его волосы, наметая их ему на лоб. Внешне Хавьер – настоящий мачо. Рафинированный европеец с ярко выраженной мужской сущностью. Большие руки. Широкие плечи. Внушительный нос. Умный лоб.

– Я не столь интересный человек, как ты.

– Неправда. – После выброса адреналина тело мое начинает немного расслабляться. – Расскажи, зачем ты на самом деле приехал в Новую Зеландию?

– По-твоему, не для того, чтобы посмотреть страну?

– Не думаю, – качаю я головой, полагаясь на интуицию.

– Что ж, ты права. – Он смотрит на горизонт, затем снова на меня. – Один мой хороший друг, старейший друг, покончил с собой.

Проклятье. Озеро моих воспоминаний покрывается рябью, грозит выйти из берегов. Из него выносит бездыханное тело Дилана. Но я умею виртуозно избавляться от подобных образов. Я выпрямляю спину, пытаюсь найти защиту в своем профессионализме.

– Прости, Хавьер. – Соболезнуя, накрываю его ладонь своею. – Извини за назойливость.

Он поворачивает руку ладонью вверх, стискивает мою ладонь.

– Мы с ним дружили с детства. С самого раннего. Мне казалось, я должен был предвидеть. Сделать… что-то. – Лицо его мрачнеет, взгляд сосредоточен на горизонте. – Просто я… – Он вздыхает. – После я никак не мог снова взяться за работу, и Мигель пригласил меня приехать сюда на время. – Большим пальцем он потирает один мой ноготь.

– Тем, кто выжил после попытки самоубийства, гораздо тяжелее, – говорю я, прямо как врач отделения неотложной помощи. И затем стараюсь придать голосу больше человечности. Тепла. – Должно быть, тебе ужасно его не хватает.

– Да я все пытаюсь найти смысл в его поступке.

– Смысла нет, и искать его бесполезно.

– Наверно, ты часто с подобным сталкиваешься, по роду своей профессии. – Не выпуская моей руки, он искоса смотрит на меня.

– Да, – только и отвечаю я, хотя мне хочется сделать еще одно признание.

– Это трудно?

У него кровоточит душа, и он ищет утешения, которого ему никто не может дать, – во всяком случае, я не могу.

– Любая неестественная смерть выбивает из равновесия.

Он молча ждет, и я открываю ящик, тяжелый ящик, что таскаю с собой.

– Наркотики и алкоголь. Глупости, чудовищные глупости, что творят люди. – Я качаю головой. – Столько детей. Банды юнцов. Боже мой. Многие еще даже целоваться не научились, а уже ходят с оружием.

– М-м. – Большой палец Хавьера наползает на мой.

Мы молчим. Потом я неожиданно озвучиваю мысль, которую никогда не произносила вслух:

– Может быть, я уйду из неотложки. Эта работа меня выхолащивает.

– Чем займешься?

Я разглядываю его пальцы, опрятные ногти. Ухоженные руки.

– Понятия не имею.

– У тебя есть другое призвание?

– Может быть. Подростком мне нравилось изучать морских животных, но теперь, пожалуй, поздно к этому возвращаться. Не знаю. Возможно, меня даже не столько сама работа тяготит, сколько то место, где я живу. Возможно, пришла пора покинуть Санта-Круз. – Меня охватывает уныние, словно я впустую потратила много времени. – Расскажи про своего друга. Если хочешь.

– Да я и сам еще до конца не могу все для себя уяснить, – вздыхает Хавьер. – Депрессия его длилась недолго, всего месяц. Он переживал не лучшие времена. Жена бросила, он стал много пить, и… – Хавьер пожимает плечами. – В жизни случаются черные полосы, да? Тебя окружают утраты, печаль. – Он крепче стискивает мою руку. – Но жизнь вращается по кругу, и, если немного потерпеть, снова наступает светлый период: у тебя все хорошо, все счастливы. – Хавьер выкидывает в сторону руку, ладонью вверх, словно рассыпает блестки. – Мой друг… он просто забыл, что счастье – это тоже часть нашего существования.

– Хорошо сказано, – грустно улыбаюсь я. – Но сейчас открою тебе нечто ужасное… – и я знаю: решаюсь на это лишь потому, чтобы скрыть другие свои тайны, которые рвутся наружу, – …кроме как в детстве, я никогда счастлива не была.

– Никогда?

Мысленно я перебираю годы своей жизни, пытаясь отыскать какой-то особенно рельефный цикл из черных и белых полос.

– По большому счету, нет. Я, конечно, радовалась, когда защитила диплом и окончила университет, устроилась на работу, но…

На его лбу прорезается тоненькая морщинка.

– Наверно, мы говорим о разном. Я имею в виду те времена, когда в твоей семье царит благополучие, у тебя есть любимая работа и, может быть, ты влюблена, всем довольна. Об этом.

– Сейчас я счастлива. – Отпиваю глоток пива, глядя на воду. – Я нахожусь в красивом месте, в компании интересного и… – вскидываю одну бровь, – …вполне симпатичного мужчины. Надо мной не довлеют ни работа, ни мама, ни повседневные дела. Разве это не счастье?

Паром отчалил, и порыв ветра заставил меня закрыть глаза и прижать руку к волосам. Подняв веки, я увидела, что Хавьер, сдвинув очки на лоб, смотрит на меня.

– Это маленькое счастье. Не большое. Не такое, что переполняет тебя, вызывая беспричинный радостный смех.

– Да. Но не припомню, чтобы со мной когда-то такое было. – Сознавать это страшно. И еще меня пугает, что я так открылась этому человеку. Но остановиться не могу. Возможно, так на меня действуют его доброта, душевный голос. В общем, есть в нем нечто такое, что размягчает панцирь, который я нарастила на себе за долгие годы.

– А когда влюбляешься? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Не хочу говорить, что вообще не влюбляюсь, иначе он может принять это за вызов, а я не желаю его провоцировать. Просто избегаю страстей.

Хавьер в задумчивости склоняет голову – видимо, я поставила его в тупик. Потом убирает мне за ухо прядь выбившихся волос. Уголок его рта приподнимается, на щеке появляется та самая до нелепого очаровательная ямочка.

– Теперь я уверен, что ты встречала не тех мужчин. – Он ставит пиво на пол, забирает у меня бутылку. – Сегодня целый день только и думаю, чтобы поцеловать тебя.

– Я тоже.

Он смотрит на мою руку и ведет по ней ладонью.

– Думал об этом в книжной лавке, когда ты стояла в печали. Но это было бы неправильно. – Его ладонь поднимается по моему плечу к шее. – И когда мы вышли из кафе и ты мне улыбнулась. Я не мог отвести взгляд от твоей стройной шеи: казалось, она золотится на солнце. – Его пальцы порхают по моей шее и соскальзывают к ключице. Все нервные окончания в моем теле начинают звенеть, но его медленная ласка – это такое наслаждение. – Когда ты прыгнула с причала, у меня замерло сердце, я не мог продохнуть, ведь что если… – теперь он касается моего уха, виска, мокрых волос, привлекая меня к себе… – что если я упустил свой шанс?

Я поднимаю к нему лицо, он кладет ладонь мне на затылок, и наши губы сливаются. И потом я забываю про осторожность, забываю отгородиться цинизмом, потому что губы у него сочные, как сливы, и он чуть смещается, подстраиваясь под изгибы моего тела. Моя голова в его ладони, коленом я упираюсь в его бедро, и кажется, будто нас обволакивает благовонный дым, от которого я пьянею. Мир представляется мне в розовом свете. Чтобы не раствориться в нем, хватаюсь за его плечо, и он, словно я спросила разрешения, зазывно приоткрывает губы. Я принимаю приглашение, языком нащупываю его язык и отдаюсь во власть поцелуя – поцелуя, столь идеального, словно это поэма, или танец, или моя мечта.

Охнув, я отстраняюсь и прикрываю ладонью рот, а сама смотрю в его темные глаза, в уголках которых собрались морщинки. Он убирает волосы с моего лба.

– Это тоже счастье?

– Не знаю, – тихо смеюсь я. – Надо еще раз попробовать. – Притягиваю его к себе и отклоняюсь назад, предлагая ему прижаться ко мне. Паром пыхтит, семья туристов неподалеку от нас визжит, потому что пошел дождь. Одна большая капля шлепнулась мне на лоб, еще две – на руку, но это я отмечаю мельком. Все мое внимание отдано Хавьеру. Я чувствую его губы, целующие меня, чувствую близость его тела. Мне хочется всюду на себе ощущать грациозные движения его языка, хочется, чтобы его спина под моими ладонями была голой.

И неважно, что дождь усилился, с размеренной медлительностью ласково капая на нас всю дорогу до Центрального делового района. Мы лишь теснее прижимаемся друг к другу и целуемся. Я ощущаю соль моря и дождя на его губах. Мокрые, глухие и слепые ко всему на свете, мы целуемся и целуемся.

И мне ни на секунду не приходит в голову мысль, что это может быть опасно. Что, возможно, я… что я окончательно утратила бдительность.

Я просто целую его. Под дождем. На пароме, за тридевять земель от родного дома. Целую, целую и целую.

Глава 12

Мари

С Нэн мы познакомились много лет назад в Раглане, городке на центральном побережье Северного острова, который пользуется популярностью у серферов. Я обслуживала столики в Гамильтоне и только-только позволила себе возобновить занятия серфингом, опасаясь, как бы не столкнуться с кем-то из знакомых. Раглан находится всего в нескольких милях от Гамильтона, и я ездила туда в будни, когда народу там собиралось немного, в основном фанаты серфинга, чтобы покататься на левосторонней волне.

К тому времени прошло уже почти два с половиной года, как я покинула Францию по паспорту погибшей девушки, а потом еще раз сменила имя и личные данные, став Мари Сандерс из Тофино (Британская Колумбия). Я нашла человека, который справил мне необходимые документы, а свой настоящий паспорт изрезала и его обрывки рассеяла на всем пути от Куинстауна, куда изначально прибыла, до северной части страны.

К тому времени я уже 812 дней обходилась без наркотиков и алкоголя, даже капли пива в рот не взяла. Без этого все остальное не имело бы смысла. Только это, я была уверена, могло бы меня спасти: чтобы оставаться трезвой, мне пришлось избавиться от обломков прежней жизни и начать новую. Не оглядываясь назад.

Первый раз приехав в Раглан, на пляже я познакомилась с Нэн: высокой худой брюнеткой. Она изучала юриспруденцию в Университете Уаикато в Гамильтоне и, как и я, с детства увлекалась серфингом. Между нами возникла взаимная симпатия, мы отдавали должное мастерству друг друга. Не прошло и нескольких месяцев, как мы уже жили вместе в Гамильтоне, отправляясь покорять волны при каждом удобном случае. Я работала в кафе, поступила в Технологический институт Уаикато – местный колледж. Сначала, памятуя о нашем семейном ресторане, на факультет кулинарии и организации приема гостей. Но там собралась веселая компания, обожавшая вечеринки, и мне с трудом удавалось противостоять волне их безудержного пьянства.

Я подружилась с одной женщиной, занимавшейся ландшафтным дизайном, и сменила специализацию. К моему немалому удивлению, это оказалось то что нужно. Мне нравилось работать на свежем воздухе, нравилось заниматься физическим трудом, и, как только начала постигать основы садоводства и разведения диковинных растений, я всей душой полюбила это дело.

Через год Нэн получила диплом юриста и переехала в Окленд, а я осталась в Гамильтоне, по выходным каталась на серфе в Раглане, устраивала свою жизнь. Связь друг с другом мы не теряли, и когда Саймон, уроженец Окленда, предложил мне переехать на север, наша дружба возобновилась. Теперь пару раз в месяц мы встречаемся за ужином где-нибудь близ ее юридической конторы в центре города и делимся последними новостями.

Сегодня вечером я почти сразу нахожу парковочное место и иду в Бритомарт, в наше любимое заведение – итальянский ресторан, который нам обеим напоминает о детстве. Нэн, худая, стройная, стоит перед рестораном. Волосы ее уложены «французским узлом», и эта прическа идеально сочетается с формой ее лица.

– У них сегодня спецобслуживание, – докладывает она. – Придется поискать другое место.

– Без проблем. Есть предпочтения?

– Может, прогуляемся за несколько кварталов? В кафе, где подают тапас, выступает испанский гитарист. Все о нем только и говорят.

– Отлично. Идем.

Нэн делает несколько шагов и останавливается.

– Ой, подожди. Тут официантка хотела с тобой поговорить.

– Официантка?

– Да. Симпатичная, с красивыми волосами. Она сказала, что ей нужно увидеть тебя, когда ты подойдешь.

– По поводу?

– Понятия не имею.

Мы обе нерешительно заглядываем в переполненный ресторан.

– Думаю, это не к спеху, – говорю я. – Я умираю с голоду.

– Я тоже. – Нэн энергично берет меня под руку, и мы идем в горку, обмениваясь новостями. Дело, которое она ведет, наконец-то дало результаты. Нэн про дом известно, и я ей рассказываю о том, как мы там поработали вместе с Роуз.

Дойдя до кафе, мы устраиваемся за столиком на мощеной кирпичом улице, в стороне от толпы, стоящей в три ряда у бара. В основном это элегантно одетые миллениалы из расположенных поблизости офисов.

– Популярное заведение, – отмечаю я.

– Вечер пятницы. – Нэн заказывает себе мартини, а мне – газировку с лаймом, и мы принимаемся за еду – жареные падронские перчики и фаршированные оливки с хлебом. В вышине в просветах между домами золотится небо, насыщенное радужностью далекого дождя. Я расслабилась.

– Ты лучше скажи, – спрашиваю я, – кто, по-твоему, убил Веронику Паркер?

– Актрису-маори?

– Ту, что построила Сапфировый Дом.

– Все верно. Она, ко всему прочему, еще и маори. Этим, в числе многого другого, она и выделялась среди остальных.

– Я помню.

– Вообще, конечно, она – завораживающая личность. – Нэн кладет в рот оливку, глядя на мужчину в строгом деловом костюме. В целом, сотрудники компаний здесь соблюдают установленный дресс-код, одеваются строго и элегантно, не то что в США, где принят более свободный стиль одежды. – Не понимаю, почему никто еще не написал о ней серьезную книгу. Девушка из Новой Зеландии добивается успеха в Голливуде, на Олимпийских играх влюбляется в другого уроженца Новой Зеландии. Долгие годы их связывает безумная страсть, потом ее убивают.

– Не забывай, он тоже умер.

– Да. Где-то через пару лет, верно?

– Да. – Я обожаю падронские перчики. Те, что принесли нам, маленькие, имеют нежный вкус, идеально прожарены и посолены в меру. Я кладу один на мягкий хлеб и кусаю бутерброд. – Может, это его жена?

– С нее почти сразу сняли подозрения. Она во время убийства находилась с родными или еще с кем-то. Точно не помню.

Гвенет увлекается историей Окленда, и мы втроем уже не раз спекулировали на эту тему, когда перекусывали в книжном клубе, обедали или ужинали где-нибудь вместе. Я безумно рада, что Гвен и Нэн понравились друг другу. Две мои ближайшие подруги, худо-бедно заменяющие мне сестру.

– Не жена. Не сестра Вероники, – перечисляю я. – Не Джордж. Тогда кто?

Нэн скептически передергивает плечом.

– Думаю, все-таки Джордж. Улик против него не нашли, но за ним ходила слава ревнивца. Если человека убивают в его собственном доме, то убийца, как правило, кто-то из близких.

– Но ведь он ее обожал.

– Да, но если его постоянно испытывали на прочность…

– Нет. Этого я просто не могу представить. О домашнем насилии никогда нигде не упоминалось. Вообще ни о каком насилии. – Наслаждаясь беседой, я кладу локти на стол. – Мой отец был ревнивцем, но маму он никогда бы не убил.

Нэн наклоняет голову.

– Не припомню, чтобы ты говорила об этом раньше.

До меня доходит, что я высказалась о своем настоящем отце, а не о том, которого выдумала. Я холодею. Никогда еще я не была столь неосторожной!

А Нэн выжидающе смотрит на меня. Может быть, я стану меньше чувствовать себя одинокой, если расскажу кое-что о своей прошлой жизни.

– Да я об этом особо не думаю… – ложь; я ставлю заслон воспоминаниям, но они все равно меня тревожат, – …но он был ревнивый человек. Типичный итальянец, во всем. А вот мама была женщина неординарная. Отношения между ними были неровные. Она была заметно моложе него и поражала красотой. Просто писаная красавица. С совершенно роскошной фигурой, которую отец любил видеть в дорогих облегающих туалетах.

– Ну-ну, рассказывай.

– Мне кажется, ей нравилось, что он ее ревнует. – Отпиваю глоток воды со вкусом лайма, чуть приотворяя дверь в тот давний мир. Я предельно осторожна, опасаясь того, что таится за этими дверями, но сковывающее меня напряжение (чего до сей минуты я даже не осознавала) немного ослабевает. – Таким образом она им управляла. Мужчины с мамой всегда флиртовали, подкатывали к ней, и она поощряла их ухаживания. – Мама предстает в моем воображении. На ней облегающее красное платье с глубоким квадратным вырезом, в котором виднеется ложбинка между грудями. Она смеется на террасе с видом на океан. Отец хватает ее за запястье и тащит за собой в темный альков под пышными кистями глицинии, что свисают с перголы. Он прижимает ее к столбу, утопающему в листьях и цветах, и целует. Я видела, как сливались их языки и тела. Мама рассмеялась, папа от нее отстранился, шлепнул по попе, и она, покачивая бедрами, пошла на террасу, к гостям.

Восхищаясь маминым умением подчинять себе мужчин, я следовала за ней по пятам, имитируя ее виляющую походку и манеру отбрасывать назад волосы. На мне было шифоновое платье, которое мама сшила из своего пеньюара, и я балдела оттого, как восхитительно черная прозрачная ткань струится вокруг моего девятилетнего тела. Желая насладиться этим ощущением, я закружилась. И юбка, взметнувшись вверх, закружилась вместе со мной, но я знала, что мои шортики и коротенький топ почти полностью скрыты. Мои ноги и живот обдало прохладным воздухом. Какая-то женщина поблизости засмеялась, какой-то мужчина негромко захлопал в ладоши.

– Сюзанна, у твоей дочки – врожденный талант.

Довольная вниманием гостей, я старалась понравиться еще больше – кружилась, услаждая их взоры, танцевала, как мама, покачивая бедрами и плечами. И видела, что моя публика покорена. Все лица вокруг были обращены на меня, словно я – солнце, словно я – королева.

Кто-то сгреб меня в охапку и оторвал от пола. Это Дилан перекинул меня через плечо.

– Завтра в школу, детка, – напомнил он. – Попрощайся с гостями.

У него на плече я, как фигуристка, выгнула спину, вытянула носочки и высоко подняла плечи, посылая воздушные поцелуи обеими руками. Посетители любили меня. Они стали хлопать и свистеть, когда Дилан понес меня прочь.

– Ау? – окликает Нэн.

– Извини, задумалась. Вспомнила кое-что из далеких времен, – улыбаюсь я. – Интересно, Вероника тоже пыталась заставить Джорджа ревновать? Может, конечно, она зря старалась, он относился к ней как к своей собственности.

– Да нет, им, наверно, двигало более сильное чувство, чем собственнический инстинкт. Если не ошибаюсь, ей нанесли двенадцать ножевых ранений, а то и больше, да?

– М-м.

– На такое толкает страсть.

И я снова представляю своих родителей, на этот раз в другое время, гораздо позже. Мама швыряет в отца то ли поднос, то ли бокал для виски.

– Можно поискать в светской хронике того времени, о них наверняка писали, – добавляет Нэн. – В этом городе в ту пору они слыли знаменитостями. Эффектные, эксцентричные, страстные.

– Джордж открыто жил с ней?

– Это тебе Гвенет точно скажет. Но, в принципе, думаю, да. Его жена житья им, конечно, не давала, но жили они в Сапфировом Доме.

Я киваю, сощуриваю глаза, размышляя. И вдруг вижу: по улице, что тянется перпендикулярно переулку, в котором мы сидим, идет женщина в мятом красном сарафане; у нее толстая коса, падающая ей на спину. Рядом с ней шагает мужчина. Одной рукой обнимая женщину за плечи, он быстро наклоняется и целует ее, словно не может устоять перед соблазном. Есть что-то знакомое в том, как она поднимает к нему лицо. Встрепенувшись, я вскакиваю на ноги, чтобы бежать за ней, за моей сестрой.

Кит.

Она исчезает за углом, и я осознаю, что чуть не выставила себя на посмешище. Воспоминания детства, стремление понять свой новый дом и его бывшую хозяйку вызвали у меня ностальгию. Вот и мерещится бог весть что.

Но на одно долгое мгновение мне отчаянно хочется, чтобы это действительно была она.

* * *

Я еду по мосту, а перед глазами снова возникают картины того вечера на террасе. Это было еще до того, как родители объявили друг другу войну. Где была в тот вечер Кит? Я роюсь в памяти и нигде ее не нахожу. Может быть, она читала книжку в нашей комнате.

Нет, Дилан опустил меня на ноги у диванчика в зале, который часто пустовал. Уголек спал под столом, а в углу на диванчике притулилась моя сестра с растрепанными волосами: некоторое время назад она тоже танцевала со мной на террасе. Платье из синего пеньюара, что сшила для нее мама, она сняла и сейчас спала в шортах и грязной футболке. Дилан взял ее на руки, она положила голову ему на плечо, теснее прижалась к нему. Как и мой отец, ее он любил больше, чем меня, и я, конечно, злилась. Босиком, пританцовывая, снова вышла на террасу.

– Джози, идем! – окликнул он меня. – Спать пора.

– Не волнуйся, Дилан, – дурашливым голосом отвечала ему мама, беря меня за руку. – Она со мной.

Я показала Дилану язык, уверенная, что это заставит его кинуться за мной, но он лишь бросил на меня раздраженный взгляд и, покачав головой, понес Кит из ресторана. Я знала, как все будет. Он проследит, чтобы она почистила зубы, потом уложит ее в постель и, если сестра разгуляется, почитает ей сказку. Мне хотелось побежать за ними, но мама сказала:

– Потанцуй с мамой, милая. – И закружила меня.

В тот вечер в ресторане ужинал Билли. Я видела, как мама флиртует с ним, хотя он был очень молод, почти подросток. Восходящая звезда телеэфира, на первых порах он наведывался в наш ресторан в сопровождении своего агента. Родители всегда радовались приходу Билли. Его появление придавало престиж нашему заведению. Билли был брюнет с голубыми глазами, и все предсказывали ему блестящую карьеру в шоу-бизнесе. Он пригласил маму на танец и протянул руку мне. И я сразу забыла про свою зависть к младшей сестре, которой в семье доставалось все внимание.

Дверь в прошлое захлопывается. С тех пор прошла целая жизнь, полная секретов и лжи. В темноте я возвращаюсь домой. По щекам текут слезы. По ком я плачу? По сестре, по Дилану? Или, может быть, по той маленькой девочке, что неистово кружилась в танце по террасе на потеху пьяным взрослым?

Я не помню, пришел ли за мной Дилан, отвел ли меня спать. Зато я живо помню, что пила пиво Билли. Со смехом наблюдала, как он наливает мне алкоголь в кофейную чашку, скрывая от окружающих, что я на самом деле пью. От пива щипало в носу. Оно унесло мою печаль, заставляя танцевать и танцевать. Глядя на звезды, я кружилась вместе с океаном, с ночным небом, с Билли, с какой-то леди, которая позже подошла ко мне. Я помню, как на цыпочках обходила пустые столы, украдкой допивая остатки коктейлей на дне бокалов. Помнится, думала тогда: я могу делать, что хочу, быть, кем хочу.

Мне по силам абсолютно все.

Глава 13

Кит

Мы молча шагаем в горку. Хавьер обнимает меня за плечи. Прежде мне это всегда доставляло неудобство, а теперь – очень даже комфортно, потому что мы оба высокие, идем примерно в одном темпе, и у меня, как это обычно бывало, не возникает желания, сбросить с себя мужскую руку. На самом деле, после долгого, полного событий дня я с ног валюсь от усталости.

Хавьер тоже не делает попыток завязать разговор. Иногда что-то напевает себе под нос, а так просто идет рядом. Может быть, думает о своем несчастном друге из Мадрида. О своей жизни он много не рассказывал, но, возможно, он просто рад, что уехал на время из родного города.

Как и я. Пытаюсь думать о сестре, о том, как найти ее, но заставить себя не могу. Завтра продолжу поиски. В конце концов жила же я без нее больше четырнадцати лет. Вряд ли она сию секунду подастся куда-то еще.

В кои-то веки мой гиперактивный мозг отдыхает. Сейчас, после того как прошел дождь, стало прохладнее, и сразу видно, что сегодня вечер пятницы. На улицах полно студентов и молодых служащих. Из заведений, мимо которых мы проходим, несется музыка.

Смеркается. Из еды у меня в номере почти ничего, мое платье утратило приличный вид. Я жутко проголодалась.

– Может, пиццу с собой прихватим? А то у меня только кофе и яйца.

– К себе приглашаешь?

Раньше я, наверно, струсила бы, но сейчас киваю.

– У меня есть продукты, – говорит Хавьер. – Может, лучше ко мне?

– А ты умеешь готовить?

– Вполне прилично. А ты?

– Отец не позволил бы мне не уметь, – улыбаюсь я, глядя на него снизу вверх, и это тоже огромное удовольствие: не часто встречаются мужчины, которые были бы выше меня. – Особенно хорошо у меня получается выпечка.

– На чем специализируешься?

– На тортах.

– В Испании мы не делаем такие сладкие десерты, как в других странах. Пробовала пирог «Сантьяго»?

– Да. С миндалем, очень вкусный.

– Знаешь, как его печь?

– Никогда не пробовала, но, думаю, сумею.

– Может быть, как-нибудь испечешь. – Он подмигивает. – Для меня.

– Может быть. – Словно нам отпущено быть с ним вместе не считанные дни, а всю дальнейшую жизнь.

В отеле мы заходим в лифт. Хавьер наклоняется и целует меня.

– Ты не против, если сегодня я приготовлю что-нибудь для тебя?

– Нет.

Выхожу на своем этаже, чтобы принять душ и переодеться. Хавьер поднимается выше. В коридоре, что ведет к моему номеру, впервые за целый день я остаюсь одна, и внезапно все, что сегодня происходило, кажется мне сном.

Я мгновенно пробуждаюсь, и меня охватывают печаль и изнеможение. Проблемы, что ждут меня, разом наваливаются. Почему моя сестра сымитировала свою смерть? Где она? Вдали от дома я ясно осознаю, что устала от своей работы в отделении неотложной помощи. Как там без меня Бродяга? Может, опять маме позвонить? Так ведь я с ней только сегодня утром разговаривала.

А кажется, так давно.

Встаю под душ – какое наслаждение! – смываю с тела и волос морскую воду, кровь, дождь. Шампунь источает аромат мандаринов. Закрыв глаза, я нежусь в благоухании мыльной пены…

Я снова на пароме, прижата к ограждению, Хавьер целует меня – полнейший восторг. Его сочные губы, искусные ласки, то, как он бережно поддерживает мою голову…

Я распахиваю глаза. А стоит ли? Не пожалею ли я потом?

Сквозь стекло душевой кабинки смотрю на свое нечеткое отражение в запотевшем зеркале. Вспоминаю, как призналась, что мне неведомо состояние полного счастья, и вдруг спохватываюсь: какая же я дура! Чего я жду?

Может быть, в кои-то веки мне выпал шанс хотя бы приблизительно понять, что это такое. Судя по всему, Хавьер знает, как подступиться к счастью, где его искать. И если мне удастся урвать пару дней счастья, зачем же отказываться?

Внутренний голос робко нашептывает, что Хавьер опасен для моего душевного равновесия. Я его заглушаю, решив, что желаю хоть раз насладиться маленьким безрассудством. Это всего лишь несколько дней, убеждаю себя. За такое короткое время ничто не может пустить глубокие корни.

В общем, я сушу свои вьющиеся волосы, оставляю их распущенными, надеваю простую одежду, которую он легко сможет снять, когда настанет час, и поднимаюсь наверх.

* * *

Он живет на несколько этажей выше, номеров там меньше. Перед его дверью я останавливаюсь, прикладываю руку к животу. Тихо играет музыка, слышно звяканье то ли кастрюли, то ли тарелок. Мой нос улавливает запах румянящегося лука.

Что я делаю? Хавьер во многих отношениях… во всех… принадлежит к тому типу мужчин, которых я обычно избегаю. Я не встречаюсь с подходящими мне мужчинами. Дала от ворот поворот хирургу, который настойчиво ухаживал за мной более полугода, пока наконец не понял, что я действительно не хочу за него замуж. Отказала подтянутому полковнику, который был доставлен в больницу с переломом руки и очаровал меня своими шоколадными глазами.

Мужчины, с которыми я сплю – и сразу оговорюсь, что цель моего визита сюда секс, – в той или иной степени вариации серфера, с которым я развлекалась прошлым летом, или бармена из ресторана, где люблю ужинать несколько раз в месяц, или даже энергичного коллеги моей матери, смуглого, обаятельного товарища, мечтающего о музыкальном поприще, хотя, на мой взгляд, он для этого староват.

Если сравнивать Хавьера с Крисом, тем самым серфером, их даже к одной породе не причислишь. Хавьер – зрелый самодостаточный человек, в ладу с самим собой; глядя на него, думаешь, что в жизни все просто. Каждая клеточка моей кожи взывает к его рукам. Уши хотят слышать его звучный голос. Губы жаждут прикосновения его губ.

А пустой желудок напоминает мне, что ему нужна пища. Я поднимаю руку и стучу. Хавьер открывает дверь и взмахом кухонного полотенца приглашает меня войти.

– Боялся, что ты передумаешь, – говорит он.

Я и вправду довольно долго стояла перед его дверью.

– Ты обещал меня накормить. От подобных предложений я редко отказываюсь.

Он убирает мои волосы мне за плечи и касается моей шеи.

– Так ты пришла сюда поесть?

Я смотрю на него и качаю головой. Его губы трогает улыбка, ладонью он проводит по моей щеке.

– Хорошо. Проходи, присаживайся. Сейчас налью тебе вина.

Я продвигаюсь глубже в его номер, который как минимум вдвое больше моего: спальня размещается в отдельной комнате; полноценная нарядная кухня – вся сплошь из аквамаринового стекла и нержавейки. Стиль отличный от того, что мне привычен. Отражение вкуса оклендцев. Номер угловой, и балкон, начинаясь от стеклянных дверей гостиной, заворачивает за угол и тянется до спальни. С него открывается вид на центр города и лежащую за ним гавань.

– Мне нравится это здание. Оно такое… экстравагантное, что ли? Я чувствую себя сибариткой.

– Его изображения печатают на открытках и кофейных чашках.

– Даже так?

– Да. – Хавьер приносит мне полный бокал белого вина. – Из местного винограда. Попробуй.

– Спасибо. – Я отпиваю малюсенький глоток, сознавая, что ступаю по зыбким берегам озера, наполненного водами утомления, сексуального возбуждения и сбоя суточного ритма организма. Однако вино, как бриз, – бодрящее, свежее и не очень сладкое. – Потрясающе.

– Отлично. – Хавьер возвращается на кухню. К моему приходу он переоделся, волосы на концах влажные. На нем джинсы и рубашка хенли лилово-синего цвета, ткань которой естественно и элегантно облегает его торс.

– Что стряпаешь?

– Наипростейшее блюдо – tortilla española, Знаешь такое?

Я мотаю головой.

Подтянув до локтей рукава рубашки, с кухонным полотенцем на плече, Хавьер наклоняет и встряхивает глубокую широкую сковороду на длинной ручке со слегка обжаренным картофелем и прозрачным луком. Потом солит смесь и вываливает ее в миску со взбитыми сырыми яйцами. У меня урчит в животе.

– В Мадриде это – традиционное блюдо, как сэндвичи в Штатах.

– В Штатах всюду сэндвичи? Что-то не замечала.

– Да на каждом шагу! – фыркает Хавьер. – Куда ни зайди, везде сэндвичи! Сэндвичи с индейкой, с жареным сыром, гамбургеры, субмарины.

– Просто сабы, – смеюсь я. – Субмарина – это подводная лодка.

– Да. – Он сверкает улыбкой, отчего на его лице прорезаются тоненькие морщинки. – Сабы. Обожаю. С ветчиной и салями, со всеми овощами.

– Я тоже. И гамбургеры люблю. А чизбургеры так еще больше – чем жирнее, тем лучше.

– Да, чизбургеры – отменное блюдо. – Хавьер соскребает со сковородки остатки картофеля с луком, затем снова льет в нее растительное масло, выравнивает его по всей поверхности, ловко наклоняя сковороду из стороны в сторону. Держа ладонь над конфоркой, проверяет температуру, потом ставит на нее сковороду и выливает в нее яично-картофельную смесь. – Теперь самый ответственный момент, – говорит он со всей серьезностью. – Нужно проявить терпение, яйца должны прихватываться медленно.

Мы оба наблюдаем, как края и затем серединка омлета постепенно затвердевают, и, когда вся жидкость на его поверхности испаряется, Хавьер снимает с плиты сковороду и мастерски подбрасывает яично-картофельный блин, так что тот переворачивается в воздухе и падает на сковороду незажаренной стороной. Прислонившись к столу, Хавьер приподнимает бровь и криво улыбается.

– Я произвел на тебя впечатление?

– Да, – смеюсь я, слыша из его уст собственные слова. – Огромное.

Омлет готов, и мы садимся рядом на диване.

– Стол есть, но смотри, где он, у стены, никакого простора…

Нашим взорам открывается гавань. Яйца прожарились идеально; в сочетании с картофелем и луком – аппетитное домашнее блюдо.

Мы оба набрасываемся на еду, словно голодные юнцы.

– Вкуснотища, – хвалю я. – Нужно внести это в свой короткий список блюд, которые я стряпаю для себя дома после работы. – Я отпиваю глоток вина. – Только вот яйца всегда забываю купить.

Его тарелка пуста.

– Еще положить?

– Да. Не сочти за свинство с моей стороны.

Смеясь, он снова наполняет мою тарелку и садится рядом. Мы смотрим на огни, размечивающие гавань. Из проигрывателя льются тихие звуки испанской гитары. Мне кажется, что они имеют цвет – бледно-зеленый. Гуляют по комнате, будто ветер, заставляя распускаться цветы. Я вспоминаю, как Хавьер стоял на сцене и, склонившись над микрофоном, пел о любви.

– Ну, наверно, у вас там в магазинах существует служба доставки для таких занятых женщин, как ты. Сам я без яиц с голоду бы помер, – произносит Хавьер после небольшой паузы.

– Да всегда говорю себе: все, иду в магазин. И иду. Покупаю кошачий корм, молоко, а про все остальное забываю, – пожимаю я плечами.

Я быстро управляюсь с добавкой – то ли в предвкушении плотских утех, то ли и вправду так сильно проголодалась – и тщательно вытираю губы. Хавьер забирает у меня тарелку, кладет ее поверх своей на журнальном столике и, придвинувшись ко мне ближе, убирает волосы с моей шеи.

– Расскажи про своего кота.

– Его зовут Бродяга, – отвечаю я, в наслаждении закрывая глаза: он губами касается впадинки между моей шеей и плечом.

– Люблю кошек, – бормочет Хавьер.

– Он дикий черный кот. Подобрала его на улице. – Я поворачиваюсь к Хавьеру, беру в ладони его лицо и целую. Подбородок у него прямо шелковый, куда более гладкий, чем был на пароме. – Побрился.

– Да, – выдыхает Хавьер, отвечая на мой поцелуй. Как и на пароме, мы долго целуемся, и меня изумляет, что от одних только поцелуев можно получить столь неповторимое сексуальное наслаждение.

Потом он встает, протягивает мне руку, и я следую за ним в спальню. Стягиваю с себя блузку, помогаю ему снять рубашку. И вот я уже без бюстгальтера, мы соприкасаемся телами и снова целуемся, целуемся с нарастающей горячностью. Задыхаясь, хватая ртом воздух, я чувствую, как его ладони проникают под мягкий пояс моих брюк, помогают мне освободиться от них. Начинаю расстегивать на нем джинсы, но он меня останавливает:

– Позволь я сам.

А потом, обнаженные, мы валимся на постель. Моя потребность столь велика, что мне хочется укусить его. И я его кусаю, в плечо. Меня возбуждает его большое мускулистое тело. Меня возбуждает его язык. Его рот, зубы, щиплющие меня, крепкие руки. Мы сливаемся, почти с остервенением, и мне это доставляет удовольствие. Мне нравится его натиск, нравится его мощь, нравится, что он внутри меня и я сжимаю его в своих объятиях. Я оплетаю его ногами, и мы, продолжая ритмично двигаться, достигаем оргазма. Я издаю гортанный возглас. Потные, мы обмякаем и лежим вместе в темноте, тяжело дыша.

– О боже, – выдыхаю я, засасывая в рот мочку его уха.

– М-м, – соглашается он и, подняв голову, долго смотрит на меня, а потом нежно целует. – Чудесно.

А потом мы ложимся рядом, и он привлекает меня к себе. В принципе, я этого не люблю, но сейчас, когда я так далеко от дома и вообще не в своей стихии, мне приятно. Он крупнее меня, и, укрытая его телом, я чувствую себя уютно и спокойно. Усталая донельзя, я проваливаюсь в глубокое забытье.

* * *

И снова тот же сон.

Я сижу на скале в бухте, рядом со мной Уголек. Мы смотрим на мятущийся океан. Вдалеке Дилан скользит на доске. На нем вместо гидрокостюма одни только желто-красные шорты. Он счастлив, по-настоящему счастлив, и потому я не хочу предупреждать его, что волна рушится.

А потом она швыряет его, он исчезает в море. Уголек лает, лает и лает, но Дилан не выныривает. Море успокаивается, и на его серебристой глади, простирающейся до самого горизонта, ни одной выпуклой точки.

Я резко открываю глаза. Слава богу, что Хавьер рядом, придавливает меня своим телом. Сердце колотится. Я делаю глубокий вдох. Успокойся. Успокойся. Это всего лишь сон.

– Что с тобой? – спрашивает Хавьер.

– Ничего. Сон дурной приснился. – Мочевой пузырь переполнен. Вылезаю из-под простыни и, не одеваясь, босиком шлепаю в ванную. От вина во рту неприятный вкус. Я выдавливаю на палец немного его зубной пасты, чищу зубы и, прополоскав рот, возвращаюсь в спальню. Раз уж проснулась, проносится у меня в голове, наверно, следует вернуться в свой номер. Но Хавьер откидывает простыню, и я забираюсь к нему, довольная, что мельком увидела его голое бедро и пупок. Волосы у него всклокочены. Улыбаясь, я устраиваюсь рядом с ним. Он заключает меня вобъятия. Его близость дарит ощущение умиротворения и незыблемости.

* * *

Просыпаюсь я на рассвете. За окнами по воде расползается желтый маслянистый свет, омывающий и высотные здания, что стоят вокруг. Хавьер, раскинув руки, спит рядом. Его лицо дышит покоем. Я знаю, что под простыней он совершенно голый, и, приподняв ее, смотрю на него. Великолепное тело.

– Нравится? – тихо спрашивает он.

– Вполне. – Глянув на него, я и не думаю опускать простыню, – напротив, продолжаю демонстративно рассматривать его тело. Меня это возбуждает, и его, я вижу, тоже. Я улыбаюсь и роняю покров. – Доброе утро.

– Ты по утрам жизнерадостная? – прищуривается он.

– Как правило, нет. Обычно у меня отвратительное настроение. А ты?

– А я с давних пор работаю до позднего вечера, а в Мадриде, бывает, и далеко за полночь.

– Ты так и не сказал, чем занимаешься, – напоминаю я.

Он поднимает простыню, смотрит на меня и с тихим у-уф придвигается ко мне ближе. В раздражении отшвыривает наш покров и снова принимается разглядывать меня. Я не протестую, любуясь им – тем, как он выгибает длинную мускулистую спину, созерцая меня.

– Твое тело – первозданная природа, – тихо произносит Хавьер, костяшками пальцев касаясь моих ребер, моего живота, целуя мой пупок, ногу. Ягодицы у него крепкие и упругие, я могу дотянуться до них, и, пока он исследует изгибы моего тела, я ощупываю его, поглаживаю бедра, сую между ними ладонь. Он с шипением втягивает в себя воздух. Я тихо смеюсь, и он поднимается на колени, предлагая себя.

Я не отказываюсь.

– Нагота во всей красе. Мне нравится.

Теперь мы предаемся плотским забавам игриво, не торопясь. Время от времени останавливаемся, выражая восхищение, взглядом или голосом спрашивая, как лучше – так или так. Он словно ворожит над моим телом – ласкает, целует, как я и мечтала, трогает губами каждую частичку, и я тоже не остаюсь в долгу. Сквозь стеклянные двери в комнату проникают лучи солнца, и мы наконец-то сплавляемся в соитии.

Пресыщенная, удовлетворенная, я лежу рядом с ним в лужах солнечного света. В этот момент я понимаю то, о чем раньше не задумывалась: зрелые, опытные мужчины имеют более глубокое и подробное представление о женском теле.

А может, это только Хавьер. Он поднимает голову. Опираясь на локоть, одной рукой убирает волосы с моего лица, аккуратно закладывая их за уши. В груди защемило, но я не шевелюсь. Свет каскадом низвергается на его резко очерченный нос, создавая сияющий фон для его волос. Я замечаю на его плече отметины от моих укусов. Трогаю их пальцем.

– Прости. Увлеклась.

Моргнув, он придвигается ко мне бедром.

– Ничего не имею против. Женщинам будут служить предостережением.

– Они штабелями падают к твоим ногам? – весело спрашиваю я.

– Теперь уже не в таких количествах, как раньше, когда я был моложе, но все равно, немало.

– Ты сейчас это серьезно говоришь? – хмурюсь я.

Подняв указательный палец, Хавьер перекатывается на бок, берет свой телефон, открывает какое-то приложение и показывает мне экран. На нем – обложка музыкального альбома и фото мужчины с гитарой; из глубины тени на него смотрит женщина. Название альбома на испанском, но имя мне удается прочитать – Хавьер Велес. И я узнаю руки, что держат гитару.

– Значит, это и есть твоя работа, из-за которой ты задерживаешься допоздна?

Он как-то грустно кивает.

Я обвожу взглядом огромный – очень дорогой – номер, и на меня нисходит озарение.

– Так ты знаменитость?

– Не здесь. – Хавьер лежит на боку, подперев голову ладонью. Он великолепен в своей наготе, и у меня мелькает забавная мысль: а вдруг сейчас кто-то смотрит сюда из офисных зданий и видит со спины его могучую фигуру?

– Значит, где-то ты все же знаменит? – широко улыбаюсь я.

– Ну, может быть, немного. Мои песни знают в испаноязычных странах.

Его слова медленно оседают в моем сознании, но, как ни странно, нервничать меня не заставляют, а, напротив, гасят мое беспокойство. Если он звезда большой величины, значит, я для него – всего лишь развлечение, как и он для меня.

– Ладно, уговорил. В следующий раз послушаю не одну, а несколько твоих песен.

Пальцем он обводит мой пупок.

– Сегодня вечером придешь?

Я приподнимаюсь в постели, толкаю его на спину и, упираясь ладонями в его плечи, распластываюсь на нем, как глазурь на торте.

– Для этого мне надо купить более приличный наряд.

Лежа подо мной, он чуть раздвигает губы в едва заметной улыбке; его глаза сияют.

– Мне нравится твое красное платье.

Я чмокаю его в шею.

– Найду другое красное платье. – И начинаю целовать его по-настоящему, неторопливо, основательно, наслаждаясь сочностью его губ, ароматом его кожи. – Ты так здорово пахнешь, лучше, чем любой из мужчин, которых я когда-либо встречала.

– В самом деле?

Я зарываюсь лицом в его шею и глубоко вдыхаю.

– Как океан, роса и… что-то еще. – Что-то пряное. Я пытаюсь найти этому определение, но понять не могу. И вдруг мы меняемся местами. Теперь он распластан по мне, как глазировка на торте. Его руки в моих волосах.

– Это очень сексуально, – шепчет Хавьер. Он тычется носом в мою шею, вдыхает, щиплет ее губами. И мы, сами того не замечая, снова начинаем утолять страсть, медленно погружаясь в блаженство.

* * *

Спустя некоторое время мы завтракаем. Я сижу, завернувшись в простыню; на нем – трусы-шорты. Мы пьем кофе, заваренный во френч-прессе, и едим слоеные пирожные. Хавьер достал их откуда-то вместе с маленькими зелеными плодами, которые я поначалу приняла за лаймы.

– Фейхоа, – объясняет он, разрезая пополам один плод. Внутри я вижу семена в форме средневекового креста. Они окружены мякотью, по виду напоминающей киви. Вкус мучнисто-сладкий, как у груши.

– Вкусно.

Хавьер кивает, чайной ложкой выскребая из кожуры мякоть. Пальцем поглаживает скромную татуировку на внутренней стороне моей руки – русалочьи чешуйки с надписью младшая сестра по внешнему краю рисунка. У Джози такая же.

– Расскажи про свою сестру.

Я смотрю на гавань, где по воде скользит в сторону моря парусник – наполненный ветром белый треугольник на фоне синевы.

– Мне трудно про нее говорить.

Хавьер молчит, давая мне возможность самой решить, рассказывать или нет. Но после секса я расслаблена, расположена быть откровенной; волна страсти смыла с меня мой панцирь. Я набираю полные легкие воздуха.

– Она была… то есть… она на два года старше меня. В детстве я ее обожала. Мама с папой были… – я вздыхаю, – …не слишком зациклены на своих родительских обязанностях, и до появления Дилана обо мне заботилась Джози.

Хавьер подбадривает меня кивком.

Я отпиваю маленький глоток кофе, держа чашку обеими руками.

– Она была чудесным ребенком, честное слово. Послушанием не отличалась, но и дурных задатков не имела. Школу не любила, это да, но, насколько помню, больших глупостей не совершала. А потом… – Я пожимаю плечами.

– Что было потом?

– Она изменилась. Точно не скажу, когда именно, но у нее начались проблемы. Она украдкой отхлебывала спиртное из бокалов посетителей, главным образом, у мужчин, а когда мы подросли, стала красть пиво и прочее из бара.

Пальцы Хавьера переместились на мою лодыжку.

– А что же родители?

– По-моему, они даже не замечали. – Я потираю живот, ощущая в нем жжение, и выпрямляю спину. Удивительно, что мне до сих пор больно это вспоминать. – Они вечно ссорились, жутко скандалили – орали как бешеные, швыряли друг в друга что ни попадя. Они просто не обращали внимания на то, что происходит с Джози.

– А как же ты? Кто заботился о тебе?

– Дилан, – просто отвечаю я.

– Тот беглец. Он заменил тебе брата?

– Да.

– И это он читал тебе книгу «Чарли и шоколадная фабрика».

– Да, – улыбаюсь я. – И многое другое.

– Он присматривал за тобой и твоей сестрой?

– Да. Работал в ресторане, помогая отцу на кухне, но жил с нами. – Я кусаю губу, думая, как бы ему объяснить про Дилана. – У него были свои проблемы, но, честно говоря, даже не знаю, как бы мы обходились без него. Это он будил нас по утрам и отправлял в школу; это он следил за тем, чтобы нам покупали новую обувь, когда старая становилась мала. Он всегда проверял мою домашнюю работу, когда я возвращалась из школы, даже если ему нужно было бежать на свидание с какой-нибудь девчонкой, а девчонки у него всегда были. – Меня переполняет призрачное чувство, что владело мной в те далекие дни, когда я сидела в нашей комнате с Диланом и Джози, делавшей домашнее задание из-под палки, а также еще какой-нибудь девчонкой, с которой в тот момент встречался Дилан. – Он был очень красив, – улыбаюсь я. – Самый красивый юноша на всем белом свете.

– Вы его ревновали? – с улыбкой спрашивает Хавьер.

– Конечно! Он ведь принадлежал нам!

– На много он был старше?

– Джози – на шесть лет, меня – на восемь. – Я опускаю голову, сознавая, что Хавьеру опять удалось это – выпытать мою тайну, – и затем озадаченно хмурюсь.

– В чем дело?

– Ты опять хитростью вызвал меня на откровенность.

– Потому что я хочу знать о тебе все, – отвечает он, ведя ладонью по моей голени. – И, если ты расскажешь про свою сестру, может быть, я сумею помочь ее отыскать.

Мне приходит в голову мысль, что он, возможно, переигрывает. Слишком много эмоций. Слишком много напористости. С другой стороны, я в полной растерянности: как решить эту проблему? Один ум хорошо, а два-то – лучше.

– Может быть. – Я выпрямляюсь. – Ладно, тогда слушай.

Хавьер опускает подбородок в ладонь.

– Я весь во внимании.

– В общем, она, моя сестра, превратилась в оторву. Образование получать отказалась, днями и ночами по вечеринкам шлялась, да на серфе гоняла. Во время нашей последней встречи она украла у меня почти все, что я имела, в том числе компьютер и одежду. И продала.

– Опа. Страшное предательство.

– Да. Я только что окончила интернатуру, была истощена и выжата как лимон. Ее поступок у меня просто в голове не укладывался. – Я снова потираю живот, вспоминая, как мне было обидно и больно, когда, вернувшись домой, я увидела, что родная сестра меня ограбила. Меня тогда такая злость разобрала. – И я ее выкинула из своей жизни.

– Вполне объяснимо.

– Да, – вздыхаю я. – И больше я с ней не общалась. А через полгода она, как мы тогда думали, погибла при взрыве поезда во Франции. – В своем воображении я переношусь в тот день, когда я только что вошла в свою съемную квартиру по возвращении то ли с работы, то ли с учебы и мне позвонила мама. Меня накрывает тень боли тех мгновений. В те минуты неизбывного горя, рыдая в голос, я готова была сделать что угодно, лишь бы вернуть ее.

Хавьер смотрит на меня добрым взглядом, но молчит.

– Все это время я считала ее погибшей. – Я развожу руками и смотрю на ладони, словно читаю по ним свой рассказ. – И вдруг увидела в телерепортаже о пожаре в ночном клубе. Она находилась здесь, в центре, когда это случилось.

– Ты считала ее погибшей, пока не увидела по телевизору? Все это время?

– Да.

Он смотрит на меня долгим испытующим взглядом.

– Наверно, ты очень разозлилась.

– Это еще мягко сказано. – Медленно кипящая лава внутри меня булькает. – Это мама настояла, чтобы я отправилась сюда. Сама я, возможно, не поехала бы.

Большие темные глаза неотрывно смотрят мне в лицо.

– Лично я рад, что ты приехала.

Я сдержанно улыбаюсь ему.

– Наверняка нашел бы кого-то еще, кто согрел бы тебе постель.

– Но ведь это была бы не ты.

– Хавьер, ты не обязан мне льстить. – Предупреждая его протест, я качаю головой. – В любом случае, я должна продолжить поиски сестры. Мама ждет от меня вестей.

– Ты уже что-то предприняла?

– Не много. Пыталась найти ее по имени, но это тупик. Думаю, та женщина в итальянском ресторане что-то знает, так что, может, еще раз схожу туда. Но вообще-то… – я вскидываю бровь, – я смотрю в сторону океана. Хочу проехаться не серфе.

– А как же сестра? – Хавьер склоняет набок голову.

– Серфинг помогает мне думать. Может, что-нибудь и надумаю. – В легких будто что-то клокочет, затрудняя дыхание. Я расправляю плечи, чтобы их ничто не стесняло. – Хочешь научиться серфингу?

– Нет, нет, – выставляет перед собой ладони Хавьер. – Сегодня я встречаюсь с Мигелем.

– Что ж, ладно. – Я доедаю последний кусочек пирожного, отряхиваю с пальцев крошки. – Я пойду, а ты уж сам тут разбирайся.

Он ловит меня за руку.

– Вечером придешь на наше выступление?

Кивнув, я касаюсь его головы, густых волнистых волос.

– Иначе кто же защитит тебя от оравы женщин?

– И то верно. Защита мне понадобится. – Он снова пленяет мою руку и целует ладонь. – До встречи.

Глава 14

Мари

К тому времени, когда я возвращаюсь домой после ужина с Нэн, Саймон уже уложил детей спать. Я на цыпочках захожу в их комнаты, целую каждого в головку, затем иду к мужу. Саймон в зале, развалился в своем кресле. На коленях у него маленький песик, остальные собаки крепко спят на ковре. Я вижу, что он изнурен.

– Как прошел день? – спрашиваю я, зарываясь пальцами в его волосы.

Он прислоняется ко мне, и я массирую ему голову.

– Хорошо. Сара пришла первой на пятидесятиметровке вольным стилем.

– Ух ты! Молодчина. А Лео?

– Проиграл Тревору. – Взгляд Саймона перемещается на экран телевизора, на котором застыл кадр приостановленного фильма, что он смотрел. – У мальчика явно талант олимпийского пловца.

– У Тревора?

Он кивает, и его одолевает зевота. Улыбаясь, я целую мужа в лоб.

– Смотри свой фильм. Я пока приму ванну.

– Как дела у Нэн?

– Хорошо. – Я вспоминаю свой странный приступ откровенности, и меня начинает терзать смутная тревога. А вдруг она ляпнет об этом при Саймоне? Или…

Чтобы не портить себе существование, я должна отгораживаться от прошлой жизни. Это единственный способ жить так, как я живу.

– Мы ели тапас.

– Мы ведь утром везем детей в новый дом, да?

– Я сама отвезу. А ты отсыпайся. – Я поглаживаю мужу лоб, виски. – А то ведь всю неделю пахал как проклятый.

– Спасибо, – Саймон берет мою руку и целует ладонь, – но я хотел бы посмотреть на их реакцию.

– Дело твое. Не сиди допоздна.

Набирая ванну и раздеваясь, я слышу за окном шум дождя. Когда я вышла замуж за Саймона и переехала в Окленд, мы жили в другом районе. Там у нас был дом с оловянной кровлей, и стук дождя по ней оглушал. Вводил в транс.

Но три часа спустя я все еще не сплю. Наконец выскальзываю из постели, иду вниз, наливаю себе чай. Пока ромашка заваривается, открываю компьютер и пробую отыскать в соцсетях информацию о сестре. Она мало времени проводит на своей страничке в «Фейсбуке», но иногда я просматриваю фотографии на страничке матери, куда доступ абсолютно свободен.

Она, моя мама, выглядит хорошо. Волосы все такие же длинные. Лицо изрыто морщинами. Наверняка она по-прежнему курит, а вот пить не пьет. Об этом я сужу по миллионам ее замечаний, касающихся трезвого образа жизни и клуба анонимных алкоголиков.

Я рада, что она не пьет и хорошо выглядит, но обиду на нее по-прежнему держу. Имея своих детей, я теперь понимаю, что мои мама с папой были отвратительными родителями.

Если девочка растет без внимания матери, которая обязана опекать свою дочь, она брошена на произвол судьбы. Как мама могла быть столь слепа к тому, что я употребляла алкоголь в девять лет? В двенадцать? В четырнадцать? Как она могла не замечать кощунства, что творилось у нее под носом? Саре не позволено одной ходить на пляж и уж тем более ночевать на берегу.

Временами я смягчаюсь, думая, что маме тоже приходилось не сладко. Отец мой родился на Сицилии во время войны, и человек он был тяжелый. Маму любил безумно, ревновал и оберегал ее, но не считал зазорным изменять ей с другими женщинами, если ему вдруг приспичило. Он считал, что мы, моя мама и его дочери, избалованны и имеем больше, чем нужно.

И, о боже, как же они оба безбашенно пили и веселились!

* * *

Рождественским утром, после дня рождения Кит (ей исполнилось десять), мы бегом спустились вниз и вместо подарков Санты увидели разруху. Мебель была перевернута, всюду на ковре валялись осколки стекла и мусор. И только елка – немой свидетель погрома – мигала огнями. Кит, стоя возле меня, огромными глазами молча таращилась на хаос.

– Ну и ну, – раздался сзади голос подоспевшего Дилана.

На несколько долгих минут мы все утратили дар речи – просто стояли и тупо смотрели. У меня упало сердце – ухнуло из груди в живот, а оттуда на пол. На глаза навернулись слезы.

– Зачем же они так? – прошептала я. – Рождество ведь.

Кит не издала ни звука.

Дилан тронул за плечо сначала ее, потом – меня.

– У меня идея. Ну-ка одевайтесь. Обе. Будем праздновать.

Мы в ответ лишь взглянули на него. Исправить такое не по силам было даже Дилану.

– Живо! – Он легонько подтолкнул нас обеих. – Оденьтесь, почистите зубы, причешитесь. Через десять минут жду вас на улице.

Мы с Кит переглянулись. Она пожала плечами.

Мы быстренько привели себя в порядок и выскочили на улицу. Дилан тоже переоделся – в элегантные джинсы и рубашку с длинным рукавом и тремя пуговками на вороте – и причесался, собрав на затылке свои чистые сияющие волосы в аккуратный хвостик. Он ждал у маминого «Шевроле» и при нашем появлении открыл дверцу машины.

– Туда впереди едет Кит, на обратном пути – Джози.

Кит, занимая престижное место, сверкнула улыбкой.

– Куда мы едем?

– Увидите. – Перед тем, как сесть за руль, Дилан потрепал меня по голове, что несколько сгладило мое разочарование оттого, что не мне досталось переднее сиденье. Немного успокоенная, я пристегнулась.

– Мама разрешила тебе взять ее машину? – спросила Кит.

Дилан завел мотор, и мы покатили по шоссе на север.

– А сама ты как думаешь, Котенок?

Она покачала головой.

– Верно. И не будем больше об этом.

Дилан повез нас аж в Сан-Франциско. Сначала мы сделали остановку у причала, где, кроме бездомных, никого не было, а потом отправились к подлинной цели нашего путешествия – в Китайский квартал. Дилан припарковался, мы вылезли из машины и пошли по улице. Я была очарована, с восторгом глазея на красные шары, что висели над головой, многочисленные витрины и вывески. В воздухе носился необычный запах, не сказать, что приятный, но все равно этот другой мир меня возбуждал. Я шла вприпрыжку рядом с Диланом, а он вел за руку Кит.

– Откуда ты знаешь про это место? – спросила я.

– Мама приводила меня сюда.

– У тебя есть мама?

– Она умерла, – покачал он головой.

– А сколько лет тебе было? – поинтересовалась Кит.

– Восемь.

Я снизу вверх поглядывала на Дилана, заинтригованная этой новой информацией.

– Ты по ней скучаешь?

Он долго не отвечал.

– Трудный вопрос. Иногда она была ничего, но чаще мне с ней было плохо. Хотя в Китайском квартале я любил бывать. Мы почти каждый год приходили сюда на Рождество.

– Правда? – Я задумалась, сопоставляя идею рождественского ужина, приготовленного отцом, с соблазном вкусить нечто экзотическое. – И тебе нравилось?

– Нравилось, Кузнечик. – Он улыбнулся, искоса глядя на меня, и от этой улыбки в глазах его зажегся огонек.

Мы прогуливались по кварталу, заглядывая в окна, за которыми толпились люди, лавируя в пешеходном потоке. Из переулков неслась речь, похожая на музыку, как мне казалось. Какая-то женщина в красной пижаме, проходя мимо, улыбнулась и наклоном головы поприветствовала Дилана.

Я была околдована.

Дилан завел нас в ресторан на краю одной улочки. В зале было светло и чисто. Официант взмахом руки направил нас к столику у окна. Мы сели и стали смотреть на улицу. Дилан о чем-то переговаривался с официантом, Кит не отводила взгляда от окна, а я мысленно составляла список всего, что я могу увидеть, просто повернув голову. Китайские иероглифы, похожие на домики, снеговики или человечков; картины с изображением домов и полей на стене. Полка с красными чайными чашками.

Кит же просто смотрела в окно и даже ногами не болтала, как обычно. Глядя на нее, я вспоминала бардак в гостиной нашего дома и чувствовала, как у меня внутри разверзается пустота. Чтобы отвлечься от этого ощущения, я устремила взгляд вглубь зала, где в раздаточном окне, за которым находилась кухня, виднелись две головы.

– Нам принесут димсам[22], – сказал Дилан. – А потом много сладостей.

Кит, обратив на него глаза, в ответ только кивнула.

Дилан придвинул стул сестры к своему и обнял ее, заставив положить голову ему на плечо.

– Все будет хорошо, малышка.

Меня чуть не разорвало от зависти. Почему все внимание всегда достается ей? Я смотрела на них, представляя беспорядок в гостиной, осколки стекла, и у меня зудели пальцы – так мне хотелось разбить что-нибудь. Кончики ушей горели, дикая ярость подступала к горлу и лезла в рот, и я уже собралась было завизжать, но тут Кит разразилась слезами.

– Наши чулки! – рыдала она взахлеб.

Дилан теснее прижал ее к себе, рукой гладя по волосам, тихо увещевая:

– Знаю. Мне очень жаль. Ничего, ты поплачь, поплачь, Котенок.

Я соскользнула со своего стула, обошла стол и с другой стороны обняла свою младшую сестренку. Она плакала так горько, что тело ее сотрясалось. Я крепко обнимала ее, животом прижимаясь к ее боку, и шептала ей в волосы:

– Тише, тише. Я достану тебе чулок, с самыми вкусными сладостями.

Кит ревела, пока официант не принес чай. Тогда Дилан сказал:

– Эй, Китти, посмотри-ка. Это – хризантемовый чай. Он заварен из цветов.

– Правда? – Она подняла голову, почти со злостью отирая слезы. Я дала ей салфетку. С минуту она еще льнула ко мне, а потом вздохнула.

Ровно. Теперь спокойно.

Я вернулась на свое место, почему-то чувствуя себя потерянной и ослабевшей от какой-то непонятной боли. Дилан стиснул мою руку.

– Ты замечательная старшая сестра.

Боль немного притупилась.

– Спасибо.

– Пойду умоюсь, – сказала Кит, резким движением убрав с лица свои непокорные волосы.

Дилан налил мне чай в крошечную чашечку.

– Это хорошее успокаивающее средство.

– Я не расстроена.

– Вот и хорошо, – кивнул он. Налив себе чаю, он достал из кармана упакованную коробочку и положил ее на стол передо мной. – С Рождеством.

– А твой подарок остался дома! – вскричала я, но мое сердце все равно наполнилось радостью. – Можно открыть?

– Дождись Кит. – Дилан положил на стол перед ее стулом еще одну коробочку, побольше.

Я смотрела на подарок Кит и думала, стоит ли мне завидовать. В конце концов решила, что не стоит. Вернулась Кит, мы обе разорвали упаковки. Ей достался кубик Рубика, который мне все равно был не нужен.

В моей коробочке лежала пара изящных бирюзовых сережек, хотя уши у меня не были проколоты. С недоумением в лице я взяла их в руки.

– Мама сказала, ты можешь проколоть уши, пока рождественские каникулы.

– Что? Правда?

– Да. Она тебя отведет. Если не сможет, это сделаю я.

– А как же я? – спросила Кит. – Я тоже хочу проколоть уши.

– Когда тебе исполнится двенадцать, – объяснил Дилан. – Твоя сестра старше, и то, что позволительно ей, тебе пока запрещено.

Я приосанилась и поднесла серьги к ушам.

– Ну, как я вам, ребятки?

– Красиво, – кивнула Кит.

– В самый раз, – сказал Дилан, согревая меня пристальным взглядом своих аквамариновых глаз.

* * *

Это воспоминание, от которого меня пробирает дрожь, пробудили мамины фотографии в «Фейсбуке».

Я нуждалась в ней. Каждой девочке нужна мать, которая защищала бы ее с яростью тигрицы. Моя даже не мяукала в мою сторону.

Правда, на ее страничке я нахожу фотографии Кит. Сегодня ничего нового, те же самые снимки, что я видела раньше. Кит в бледно-зеленой врачебной униформе, в больнице. Кит с черным котом на плече.

Врач, увлекающийся серфингом. По-видимому, у нее нет ни мужа, ни детей, иначе мама разместила бы ее семейные фото. Меня печалит, что Кит так одинока. Велика ли в том доля моей вины?

Я перестала корить себя за свои проступки, за потери, что случились по моей вине. Чувство вины хочется потопить в большой бутылке ледяной водки. Раскаяние подразумевает, что ты готов загладить свою вину. Жаль только, что я не знаю, как это сделать. Если б только Кит увидела, какой я стала – излечившейся цельной натурой! Полюбила бы она меня снова? Или встретила бы с тем же выражением безнадежности на лице, которое было мне так хорошо знакомо в конце?

Дождь прекратился, оставив после себя гулкую тишину. В такие мгновения мне отчаянно хочется пить и курить, потому что все мои демоны выползают из потайных шкафов и ящичков и начинают изводить меня за мои прошлые грехи. А их так много.

Очень много. Сидя в темноте, я смотрю на лицо утраченной сестры. Мое искромсанное сердце кровоточит. Мне ужасно ее не хватает.

Ближе к концу, я уверена, Кит возненавидела меня, ведь я во всем ее разочаровала. Украла ее вещи, потому что голодала. Подолгу не объявлялась, хотя понимала, что она практически умирает от одиночества. Мне тоже было одиноко, но я знала одно – надо любой ценой затоптать эту боль. Я занималась сексом со всем, что двигалось; напивалась и ширялась до потери пульса. Это был единственный выход. Я была не в силах рассказать ей обо всем, что произошло. О том, над чем я была не властна, и о том, что могла контролировать.

О том, что я хотела бы изменить, будь у меня такая возможность.

Но, даже если ты страдаешь, у тебя не получается делать то, что хочешь. И даже если б я сумела загладить вину, даже если б мы жили бок о бок, разве посмела бы я?

Поток боли, извергаясь из груди, заполоняет все мое существо. Океан за окном волнуется, переливается вспышками света, рокочет, словно задумал что-то недоброе.

Закрываю компьютер. Предаваться сожалениям – не просто плохая идея; это опасно. Я сделала свой выбор и должна с этим жить.

* * *

Утром Саймон, наблюдая, как я одеваюсь, наклоняет голову и просит:

– Надень, пожалуйста, бирюзовое платье, что я купил несколько недель назад.

Мне не очень нравится этот вариант. Саймон любит наряжать меня, во все самое лучшее – в его понимании. Платье, что он имеет в виду, хлопчатобумажное, простого кроя, без рукавов. Оно выгодно подчеркивает цвет моих волос и кожи. Идеальный выбор.

Едва проснувшись, всей семьей мы грузимся в машину. Лео поначалу недоволен: он надеялся посвятить день прогулке с другом на паруснике.

– На паруснике можно сходить и в другой день, – подавил его протест Саймон, – а поучаствовать вместе с семьей в осмотре нового дома можно только раз в жизни.

Насмешливо фыркнув, Лео в шутку начинает боксировать с отцом, метя ему в живот. Саймон, подыгрывая сыну, сгибается в три погибели.

Утро мы проводим прекрасно. Сначала делаем остановку в кафе на горе Иден и заказываем себе роскошный завтрак. Сара весела и оживлена. Впрочем, это выходные, и она на два дня избавлена от школы. Лео, сидя рядом со мной, тараторит по сто слов в минуту, рассказывая о своих приятелях, о плавании, о спортивных играх и о своем новом увлечении – горовосхождении. Он читал про сэра Эдмунда Хиллари, одного из местных героев, который первым покорил Эверест.

– Мам, а долго ты поднималась на Голден-Хайнд[23]? – спрашивает он, уминая ломтик бекона.

Воображение рисует мне восхождение на Эверест, я пытаюсь понять, что тянет людей в горы, и потому отвечаю не раздумывая. Я даже толком не помню, что это за вершина. Знаю только, что она находится на острове Ванкувер, где я якобы выросла.

– Точно не скажу. День, кажется.

– Не на Хайнд, – хмурится Саймон. – На нее пару дней надо класть, разве нет?

Сердце заколотилось так сильно, что его стук отдается в ушах. Наверняка я и покраснела, как рак.

– Ну конечно! – восклицаю я, похлопывая себя по щекам. – О боже. Мне так стыдно.

Саймон подталкивает меня плечом.

– Не переживай, милая. В богадельню мы тебя за это не отправим, правда, дети?

– Мамочка, я никогда не отправлю тебя в богадельню. Ни за что на свете, – говорит Сара очень и очень серьезно.

– Спасибо, солнышко. Я тоже тебя люблю. – Протянув через стол руку, я стискиваю ее ладонь.

– И дедушку мы тоже не поместим в богадельню, да?

– Что ты! Нет, конечно. – Я крепче сжимаю ее руку. – Дедушка у тебя молодец.

Но мой взгляд падает на Саймона, и я замечаю, что обычно свойственно женам, как у него чуть-чуть изогнулись губы. Я касаюсь его ноги под столом. Он накрывает мою руку своей ладонью.

* * *

Подъехав к Сапфировому Дому, мы про все это забываем, и я, для пущего эффекта, прежде чем войти, говорю:

– Дети, вы ведь знаете, да, что я полюбила этот дом сразу, как сюда приехала? Он восседает так высоко над всем…

– Как дворец! – кричит Лео.

– Да, как дворец. И потому ваш папа, узнав, что дом выставлен на продажу, купил его для нас.

– Я хочу посмотреть оранжерею, – заявляет Сара.

– Чуть позже, милая. – Я улыбаюсь Саймону. – Сначала давайте посмотрим сам дом, балконы, все чудесные вещи, что в нем есть. – Я распахиваю дверь: – Па-ра-ба-пам!

Дети вбегают в дом и замирают.

– Вот это да! – восторгается Лео. Поворачиваясь вокруг своей оси, он пытается охватить одним взглядом все, что его окружает.

Сара более сдержанна. Ступает осторожно, будто героиня детской книжки, впитывающая атмосферу своего нового места действия. Оглядывает снизу вверх всю лестницу, проводит пальцами по стене, подходит к окнам, из которых открывается вид на море.

– Мама, смотри! Отсюда циклон видно!

Она снимает показания с измерительных приборов и на сайте о погоде внимательно читает новости о циклоне, который движется в нашем направлении последние два дня. Сейчас светит солнце, но она права: на горизонте собираются тучи.

– Давай выйдем и посмотрим, – предлагаю я, раздвигая стеклянные двери.

Панорама сказочная: водная ширь густого аквамаринового цвета; в отдалении синие горы; изумрудная трава, стелющаяся от дома до самой кромки берега; и вдалеке пока еще не плотная полоса красновато-лиловых облаков. Голубизна, синева, зелень в разных конфигурациях, одно наслаивается на другое – ослепительно умопомрачительное зрелище, к которому невозможно привыкнуть.

– Красиво, правда? – спрашиваю я, ладонью касаясь ее спины. – Мы здесь можем поставить стол. Стулья.

Неожиданно Сара приникает ко мне.

– А циклоны нас отсюда не сметут?

– Не знаю, детка. Но этот дом стоит здесь вот уже восемьдесят лет и наверняка на своем веку повидал немало циклонов. – Я приглаживаю ее волнистые волосы. – Ты боишься циклонов?

– Нет. Мощные случаются редко.

– И то верно. Значит, можно не тревожиться.

– Вообще-то, я не хочу сюда переезжать. Мне нравится наш дом. И как я перевезу сюда свою лабораторию?

– Мы обязательно что-нибудь придумаем, милая. Дедушка наверняка подкинет нам толковые идеи.

Я вспоминаю старинный телефон.

– Сейчас я тебе кое-что покажу, а потом поднимемся наверх и посмотрим спальни.

– Ладно.

Следом за мной она возвращается в дом, и мы идем к нише, где стоит стационарный телефон.

– Знаешь, что это такое?

– Конечно. Телефон.

В первую минуту я немного растеряна, но потом соображаю, что мне есть еще чем ее удивить. Я беру трубку и, приложив ее к уху, предлагаю послушать дочери.

– А это что, знаешь?

– Нет. Что это за шум?

– Так называемый тональный сигнал готовности. Это аппарат наземной линии связи, то есть он соединен со стеной проводом, а этот провод соединяет с другими телефонами. Сначала снимаешь трубку и слушаешь, есть ли гудок, то есть убеждаешься, что телефон работает, а потом с помощью этого диска набираешь нужный номер. – В качестве демонстрационного примера я набираю номер своего сотового телефона, и тот начинает звонить в моей руке.

Сара кивает, а затем поворачивается и идет к лестнице.

– Я хочу посмотреть спальни.

Лео уже наверху.

– Мама, ты только посмотри! В этой комнате своя маленькая ванная, и она вся выложена плиткой. Можно это будет моя комната?

– Так не честно! Я еще ее не видела! – возмущается Сара. Она бежит мимо брата в выбранную им спальню.

Я иду следом, не торопясь, потому что четыре из шести спален имеют свои ванные, и все они великолепно облицованы плиткой. Лео выбрал ту, которая, я знала, ему понравится, с вереницей окон, как в капитанской каюте в носовой части судна. Из них видны подъездная аллея и город.

Дети носятся по комнате, открывая выдвижные ящики. Почти все пусты. Гостевые комнаты я еще толком не успела осмотреть. Эта – на вид обшарпанная, с поблекшим орнаментом, окаймляющим сверху стены по всему периметру, и невзрачными шторами. Я достаю из сумки блокнот и кое-что записываю для себя авторучкой, которую купила вчера и зарядила яркими чернилами цвета фуксии. Я всегда отдавала предпочтение оттенкам красного и желтого. Кит любила бирюзовые, фиолетовые и зеленые чернила. Дилан оттачивал технику каллиграфии в китайском стиле ручкой-кисточкой, которую он заправлял самыми черными чернилами, какие удавалось найти. Мне всегда казалось, что серьезные цвета – черный, коричневый – больше в духе Кит, но нет: она выбирала яркие оттенки и перо с тонким кончиком, с помощью которых выработала четкую аккуратную манеру письма. Делая записи по поводу штор и обоев, я с удовольствием отмечаю, что усеченное перо авторучки придает элегантность даже моему небрежному почерку.

– А моя комната какая будет? – спрашивает Сара. – Где буду спать я?

– Идем со мной. – Я убираю блокнот с ручкой в сумку и веду ее через холл в комнату, похожую на остальные. Стены тусклые, отвратительного грязно-желтого цвета, книжные полки прогнулись, но это все поправимо. Сара сразу выделяет главное достоинство комнаты – трио иллюминаторов, выходящих на море. Она подбегает к ним и встает на цыпочки, выглядывая на улицу. По обеим сторонам от иллюминаторов два окна, открывающихся наружу. Я решительно отворяю одно из них, впуская в помещение природу.

– Послушай, – говорю я, прикладывая ладонь к уху.

– Я люблю слушать океан, – улыбается она. – Так лучше спится.

У меня щемит сердце. Мы всегда так говорили: женщины Бьянки могут спать только под шум океана. На мгновение меня охватывает неизбывная печаль: Сара даже знать никогда не будет, что она – одна из Бьянки.

– Знаю. – Мне удается придать голосу жизнерадостность. – Потому я и подумала, что тебе здесь должно понравиться.

– Спасибо, мама. – Она обнимает меня за пояс.

– Ну что, пойдем смотреть оранжерею?

– Мари, дорогая, – окликает Саймон, – спустись, пожалуйста.

Я беру Сару за руку, и мы идем вниз. В парадном холле стоит женщина с видеокамерой на плече, и с ней еще одна, телерепортер – с прической, в пиджаке.

Едва мы с Сарой появляемся на лестнице, камера, мигая красным огоньком, начинает нас снимать.

– Что здесь происходит?

Саймон, чрезвычайно довольный собой, представляет мне женщин.

– Ханна Гортон, Ивонна Партридж. Новозеландское телевидение. Они хотят сделать о нас репортаж.

Сердце в груди сжимается так сильно, что мне кажется, оно вот-вот лопнет.

– Очень рада, – здороваюсь я, подходя к ним. Мы обмениваемся рукопожатиями. Потом я поворачиваюсь к Саймону. – Можно тебя на минутку?

– Конечно. – Он идет за мной в буфетную, где мы можем поговорить, не опасаясь, что нас услышат чужие уши.

– Откуда они взялись?

– Это я их пригласил.

– Почему меня не предупредил? Я сделала бы макияж, соответствующий случаю.

– Я знал, что ты будешь против, а нам нужна реклама.

– Зачем нам какая-то реклама? – Панический ужас разоблачения сдавливает грудь. – Я не хочу, чтобы наша личная жизнь стала всеобщим достоянием!

– Это всего лишь бизнес. Нам необходимо продать другие участки по самой выгодной цене, а этот репортаж подстегнет интерес, – твердо говорит мой муж, и я знаю, что он не отступится. Саймон во многих отношениях чудесный человек, но, приняв какое-то решение, он будет непреклонен. – Это займет всего полчаса.

– Какие другие участки?

– Я же объяснял: чтобы обеспечить прибыльность этой сделки, нижележащие участки мы подготовим и продадим под строительство жилья.

– Не помню, чтобы ты об этом говорил. – Сжимая виски, я пытаюсь успокоиться. Это верно, конечно, что в пригородах, где земля в дефиците, на продаже участков под строительство жилья можно сколотить немалое состояние. – Но почему мы должны выставлять свою жизнь на всеобщее обозрение?

Саймон крепко берет меня за плечо.

– Пойдем. Все будет хорошо.

Я чувствую, как две стороны моей жизни вступают в противоречие. Чувствую, как они с боков давят на мое сердце. Если я ему уступлю, мое лицо снова появится в Интернете, и во сто крат возрастет опасность, что меня кто-то узнает. Но с Саймоном, если он на что-то настроился, спорить бесполезно. Хоть головой о стенку бейся, толку не будет никакого. И если я стану упорствовать, он потребует объяснения.

– Хорошо, – резко говорю я. Запихнув поглубже свои страхи, я сбрасываю с себя руку мужа и выхожу из буфетной. Усилием воли раздвигаю губы в деланной улыбке, неестественно смеюсь, позволяя снимать себя в прихожей и безобразной кухне. Через какое-то время я забываю про все, кроме дома, показывая нарядную лестницу из древесины каури с перилами из австралийского черного дерева, ванную в хозяйской спальне, целиком убранную в стиле ар-деко, и изумительные окна, из которых открывается вид на гавань и лежащие на горизонте острова.

Мы еще раз обходим помещения, и я понимаю, что все больше и больше влюбляюсь в Сапфировый Дом, что для меня в нем сосредоточен смысл всего сущего. Дети носятся по комнатам, а большего я и желать не могу.

Мне свыше было предопределено жить здесь. Этот дом – моя судьба.

Глядя на Саймона – жизнерадостный, искренний, он стоит в другом конце комнаты, – я пытаюсь представить, как бы мой муж отреагировал, если б узнал о моем прошлом. Про мою ужасную репутацию, про мое безрассудное, бесшабашное поведение, про мою…

Про мою гигантскую ложь. Глядя на своего красавца-мужа – в свежей сорочке и джинсах, он стоит, привалившись плечом к стене, выкинув перед собой ногу, я пытаюсь представить, каково это будет во всем ему признаться. Стать самой собой с человеком, которого я люблю сильнее, чем это можно вообразить. Моя тайна обрекает меня на одиночество.

Но увидев на его лице честную, открытую, преданную улыбку, я понимаю, что признаться не смогу. Он меня возненавидит. Никогда больше слова мне не скажет.

Поэтому, придав своему лицу счастливое выражение, а речи не совсем новозеландский, не совсем американский акцент, даю интервью и показываю Сапфировый Дом телевизионщикам. И я снова в плену его истории, трагической любовной драмы, что некогда разыгралась здесь. Меня пьянит пугающе волнующая мысль, что в моих силах вдохнуть в него жизнь.

Наконец репортер говорит с улыбкой:

– Спасибо, Мари. Думаю, на этом закончим.

– Пожалуйста, – отвечаю я, но слово дерет горло, будто у него есть шипы. Как только репортаж этот выйдет в эфир, мое лицо будет растиражировано по всему новозеландскому телевидению. Попадет в Интернет.

На него будут смотреть все, кому не лень.

Кто угодно.

Это самая страшная опасность, с какой я сталкиваюсь с тех пор, как приехала сюда. Все – абсолютно все – поставлено на карту.

* * *

Прежде чем уехать, я поднимаюсь на чердак, где надеюсь отыскать артефакты из жизни Вероники. Там повсюду висит паутина. Ее я сметаю метлой, которую прихватила с собой специально для этой цели.

Сара тоже со мной поднялась, и я поручаю ей открывать коробки, а сама делаю записи по поводу их содержимого. Вещей на чердаке мало: несколько коробок со всякой всячиной, не представляющей особого интереса; несколько коробок с одеждой, которую надо бы просмотреть более тщательно, чтобы понять, из какой она эпохи. Наконец в самой глубине помещения я вижу две маленькие коробочки, в которых лежат дневники Хелен. Наклонившись, беру первую попавшуюся тетрадь. Как оказалось, с записями за 1952 год. Я продолжаю рыться и нахожу дневник за 1945 год. Во второй коробке – записи более позднего времени, меня они не интересуют.

– Дай мне минутку, детка.

Я усаживаюсь на пол рядом с коробкой и вытаскиваю из нее все дневники. Они сложены не по порядку: рядом с записями за 1949 год лежат те, что были сделаны в 55-м, и, по-моему, это самые поздние.

А самые ранние, как это ни обидно, датированы 1939 годом.

– Где же остальные?

– Здесь еще коробки, – докладывает Сара. – Ой, смотри! Детская одежда.

Хмурясь, я вскакиваю на ноги. Одежда лежала в деревянной колыбели, под пыльной простыней. Это все вещи для новорожденного или для младенца нескольких месяцев от роду – на вид неношеные. У кого-то, должно быть, случился выкидыш. С болью в сердце я перебираю крошечные распашонки и ползунки.

Сара, уже утратив интерес к детской одежде, открывает новые коробки. В них тоже какие-то вещи, но ничего такого, что помогло бы найти ответы на мои вопросы. Где остальные дневники? Мне нужны записи за 1930-е годы.

Может быть, она вовсе их не вела, пока не поселилась здесь.

Я помечаю крестиком две коробки с дневниками и одну с альбомами, в которых хранились газетные вырезки. Попрошу Саймона, чтобы снес их вниз.

Потом я вспоминаю пластиковые контейнеры с журналами в комнате Хелен. Может быть, там что-то есть.

– Сара, пойдем со мной. Я кое-что придумала.

Глава 15

Кит

Когда мне было семь лет, а Джози девять, Дилан научил нас кататься на серфборде.

Я прекрасно, во всех подробностях, помню первый урок, потому что тогда – редчайший случай – Дилан принадлежал мне одной. Я проснулась в палатке, а Джози рядом не было. Дилан спал на спине, скрестив руки на груди. Возле меня посапывал Уголек, но спальный мешок Джози даже не был смят. Я выползла из палатки по нужде. Утро было туманным, небо затягивали облака. Внизу волновался океан. Я походила в плескавшихся о берег волнах, холодная вода облизывала мои ступни и лодыжки. Мы с Джози плавали почти каждый день; обычно перед плаванием я заходила поглубже в воду и тотчас же выбегала, заходила, выбегала. Уголек, должно быть, услышав, как я резвлюсь, тоже выполз из палатки и принялся бегать со мной: в воду, из воды, туда-сюда. Нашел прибитую к берегу длинную палку и принес ее мне. Смеясь, я взяла ее и снова швырнула на берег. Хоть и ретривер, плавать он не любил, делал это только по крайней необходимости. Едва вода доходила ему до груди, он всегда с лаем устремлялся на берег.

Тем утром было то же самое. Я забегала в океан и выбегала на берег, и Уголек носился вместе со мной, бегал за палкой. Через какое-то время из палатки, продирая глаза, вышел Дилан. На нем одни только бордшорты с гавайским принтом, все шрамы на виду – сморщенный розовый рубец, перерезающий двуглавую мышцу; скопление идеально ровных кружочков на животе; по всему телу тонкие отметины длиной в один фут. Не самые типичные шрамы, что бывают у людей. Про них он рассказывал бредовые истории: якобы он дрался с пиратом, танцевал на углях, угодил под метеорный ливень в космическом пространстве.

– Привет, малыш, – сиплым голосом окликнул он меня. – А где твоя сестра? Она вообще приходила?

– Нет, не думаю.

Дилан нахмурился, глядя на ступеньки, что вели к ресторану. Потом надел рубашку, сел на песок, вытащил из кармана ополовиненную сигарету с марихуаной и закурил. Сладковатый дым, смешиваясь с запахами океана и тумана, превращался в особый аромат, который у меня всегда будет ассоциироваться с ним.

– Есть хочешь?

– Пока нет, – солгала я. В животе у меня урчало, но прежде я еще никогда, ни разу не оставалась с Диланом наедине, и я планировала наслаждаться этими мгновениями как можно дольше. – Ты сегодня будешь серфить?

– Да.

– А нас ты когда-нибудь научишь?

Дилан посмотрел на меня.

– Ты правда хочешь научиться?

– Конечно! – Я выкинула руку в сторону волн. – Ты давно уже говоришь, что мы тоже могли бы кататься на волнах.

Дилан затянулся сигаретой и задержал дыхание. Глаза у него и без того были красные от выпитого накануне вечером спиртного, а теперь еще и выпучились, напоминая два шарика цвета раковины морских ушек, которые вот-вот соскочат с его лица. Он стал выдыхать дым тонкой струйкой, а я попыталась его поймать. Дилан рассмеялся.

– Тебе это не нужно, малышка.

– Нет, – решительно согласилась я. – Наркотики вредны. Курение тебе очень, очень вредит.

– Ты права.

– Тогда почему ты куришь, если это вредно?

Его длинные волосы были собраны сзади в хвостик. Дилан стянул резинку, пальцами расчесывая спутанные пряди. Я потрогала свою косу: она все еще была тугая, неразлохматившаяся.

– Не знаю, Котенок. – Он снял с губы соринку. – Наверно, чтобы ни о чем не думать, хотя это, конечно, глупо.

– Ну почему? – Я прильнула к нему. – Я люблю думать.

– И у тебя это хорошо получается, – улыбнулся он. – И поэтому ты никогда, никогда не будешь употреблять наркотики. Ты у нас большая умница. – Он пальцем постучал по моему лбу. – Умнее всех нас. Ты ведь это знаешь, да?

– Знаю, – пожала я плечами.

– Вот и молодец. – Он защипнул кончик сигареты. – Поклянись на мизинце, что ты никогда, никогда не станешь употреблять наркотики.

Я выставила свой мизинец, он – свой, мы переплели пальцы.

– Клянусь.

Я, конечно, хотела, чтобы и Дилан отказался от наркотиков, но чувствовала, что мрак в его душе рассеивается, когда он курит марихуану. Казалось, он носил в себе некоего злого монстра, который затыкался только тогда, когда он употреблял спиртное или дурь.

– Лучше занимайся серфингом, – сказал Дилан, вставая с песка. – Но будет холодно.

– Ну и пусть.

Он сверкнул своей самой радостной улыбкой, от которой в уголках его глаз собрались морщинки, и протянул мне руку.

– Что ж, раз пусть, давай попробуем.

Свою доску – лонгборд с красно-желтой отделкой вдоль рейлов – Дилан держал на берегу. Он посадил меня на нее перед собой и отгреб всего на пять футов. Волны были низкие и медленные, и даже я понимала, что это «тепличные» условия.

Мы просто сидели на доске, свесив в воду ноги, и Дилан своим глубоким тихим голосом объяснял, как можно почувствовать движение, энергию волн. Это была целая наука, и я с восторгом внимала ему, ощущая под собой перемещение, колебания воды. Сначала я училась держаться на доске в положении лежа. Потом Дилан показал, как вставать с корточек – это было легко. Он помог мне подняться вместе с ним и засмеялся, убедившись, что я уверенно держу равновесие – «Кит, здорово! Ты молодчина!» – но я не была удивлена: любые физические упражнения я всегда осваивала без труда.

Греби, вставай, «слушай» волну. Греби, вставай. Я стояла на доске перед Диланом. Одной рукой придерживая меня за талию, он поймал волну. Она была совсем крошечной, почти не поднималась, но мы довольно долго ехали по ней к берегу, и я почувствовала разницу между маленькой волной и отсутствием всякой волны.

Тот первый урок – несложное скольжение по крошечной волне – привил мне любовь к серфингу. Дилан, стоя сзади, тихо подбадривал меня – «Так держать, молодец, согни колени», – и от его похвалы у меня вырастали крылья, я чувствовала себя королевой серфинга. Над головой простиралось хмурое небо; вокруг, куда ни глянь, океан со своими тайнами и секретами; под ногами у меня доска, вода холодная, пальцы заледенели.

Волна иссякла на дальнем конце бухты.

– Есть хочешь? – спросил Дилан.

Я готова была голыми руками поймать рыбу и тут же запихнуть ее в рот, но мне не хотелось прекращать занятие.

– Немного.

– Устала?

– Да, – призналась я.

– По-моему, Джози принесла нам завтрак. – Он помахал в сторону берега, где моя сестра, расстелив одеяло, прижала его к земле корзиной со снедью, которую она принесла из кухни. Она помахала в ответ и затем подбоченилась.

Мы подгребли к ней, я выбралась на берег, схватила кусок сыра и принялась жадно его поглощать, еще не дойдя до палатки, чтобы взять худи. Нырнув в относительное тепло палатки, я нашла свой свитер с капюшоном, натянула его на себя и, перестав дрожать, снова выбралась под открытое небо.

Джози, сложив на груди руки, свирепо смотрела на Дилана.

– Значит, ее ты учил, а меня – нет?

Дилан опустился на одеяло, вынимая из корзины виноград, хлеб и сыр, что она принесла.

– Тебя здесь не было. Спала у себя в комнате?

Джози сердито передернула плечами.

– Я вас не нашла, а было темно, и я пошла спать к себе.

– Эй, эй, мы не хотели тебя обидеть. – Дилан встал на колени, потирая ей спину. Она в ярости рванулась от него.

Дилан примиряюще выставил перед собой ладони.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего. – Джози, угловатая, сплошь острые коленки и локти, бухнулась на одеяло. – Просто я зла на вас. Я ведь тоже хочу научиться серфингу.

Дилан с минуту смотрел на нее. Я сидела рядом, и он обнял меня одной рукой.

– Ешь, малышка.

Но меня не надо было уговаривать. Казалось, что в животе у меня зияет дыра, и я жевала, жевала без остановки. Джози взглядом метала громы и молнии, главным образом, в мою сторону, но я не обращала на нее внимания, чувствуя, как кровь во мне колышется в такт волнам. Я наблюдала, как они перекатываются: маленькая, маленькая, маленькая, большая. Маленькая, маленькая, большая. Маленькая, маленькая, маленькая, большая. Большая. Очень большая.

– Джози, это так классно, – произнесла я, и что-то во мне успокоилось. – Тебе понравится.

– Если б я знала, что ты будешь давать уроки, я была бы здесь. – В голосе ее стояли слезы. – Но меня же никто не предупредил.

И она заплакала. Съежилась в комочек, обхватив голову тощими руками. Длинные волосы рассыпались по ней, укрывая ее словно одеялом. Только коленки острые торчали.

– Не переживай, Кузнечик, – сказал Дилан, трепля ее по голове. – Впереди у нас целый день. Успеем накататься вволю.

Джози не подняла головы. Скрючившись, она тихо плакала, а Дилан гладил ее по волосам.

* * *

Несколько десятилетий спустя я стою на пляже в Пихе (Новая Зеландия) – на мне – взятый напрокат гидрокостюм с коротким рукавом, в руках – взятый напрокат серфборд, – и думаю о том, что Дилан много пил и постоянно курил травку – у нас на глазах. Тогда мы его боготворили, но теперь, будучи взрослой, я этому ужасаюсь.

Оценивая волны, я чувствую подле себя призраки Дилана и Джози. Все трое мы молча взираем на небо, взираем на море, запустившее свои пальцы нам в волосы. И я невольно начинаю напевать «Песню русалки»:

– «И вдали мы узрели прекрасную деву, с гребнем и зеркалом в руке, в руке, в руке. С гребнем и зеркалом в руке».

Добраться до этого пляжа было не просто, но чем больше препятствий возникало передо мной, тем отчаяннее мне хотелось встать на доску и оседлать волну. Зачастую только так я могу мыслить ясно.

А может, для меня это – наркотик.

Так или иначе, но в итоге я наняла машину с водителем, которая отвезла меня за сорок километров от города, на западное побережье острова. По пути я взяла напрокат серфборд и костюм. Войдя в магазин, я попала в свою стихию, и со мной стали общаться на моем родном языке, пусть и с акцентом. Парень, заправлявший там, сразу понял, что я профи. Я задавала ему вопросы со знанием дела, и он дал мне то снаряжение, какое нужно. Мой шофер, круглолицая женщина-маори, купила шляпу, чтобы голову не напекло, пока она будет сидеть на берегу – сидеть и наблюдать за мной за деньги, чему она была рада: я заплатила ей за ожидание, чтобы мне не пришлось вызывать кого-то еще после того, как я накатаюсь.

Владелец магазина сообщил, что с севера надвигается циклон, который гонит хорошие волны – гораздо лучше тех, что обычно здесь бывают в это время дня. И теперь я в предвкушении смотрю на море за полосой прибоя. Волны идут чередой, некоторые пять-шесть футов высотой. Народу на старте не много. Я аккуратно выгребаю на лайн-ап, не доставляя неудобств другим серферам, и занимаю очередь, дергая подбородком в ответ на приветствие какого-то парня.

Один за другим серферы ловят волны, и я отмечаю про себя, что это в основном дилетанты. Есть несколько приличных райдеров, но, на мой взгляд, только один из них настоящий профи – крепкая смуглая брюнетка с туго заплетенной косой. На ней гидрокостюм в красную полоску. Она скользит легко, непринужденно, пока волна не доставляет ее на берег.

Когда наступает мой черед, волны поднимаются на шесть футов и держат форму, будто каменные. Ветер толкает их к берегу. Я ловлю волну, нащупываю нужное положение и начинаю скользить. Воздух горячий, вода холодная, вид, совершенно отличный от того, что я привыкла наблюдать в Санта-Крузе.

Волна постепенно угасает, пенится, и я, катя к берегу, осознаю, что голова моя совершенно пуста. Именно то, чего я добивалась.

С мыслями о Дилане и Джози я возвращаюсь на лайн-ап, чтобы еще немного подумать, мчась по волнам под солнцем.

* * *

После землетрясения я с мамой и Джози жила в Салинасе. Стихия убила отца, разрушила наш ресторан и наш дом, а нас зашвырнула в маленький холодный мирок. Нас троих. Мама работала в ресторане – ничего другого она не умела, – а все остальное время пила и домой возвращалась поздно. Мы с Джози были предоставлены самим себе. Как всегда. Но теперь стало еще хуже. Салинас слыл бандитским городом, и его преступные сообщества поначалу пугали даже Джози. Вот честное слово, не знаю, почему мама решила поселиться там. Она нередко принимала совершенно безумные решения, но переехать в Салинас? Какой бес в нее вселился? Мне хотелось спросить у нее, но она и так была вся в шрамах, – не хватало, чтобы еще один появился по моей вине.

Землетрясение причинило огромный ущерб, и арендное жилье пользовалось большим спросом. Может быть, ничего другого мама не нашла. Только это место работы, только эту квартиру. Она находилась в приличном районе на северной окраине города, но в сравнении с нашим сказочным домиком в испанском стиле, притулившимся на скале, с видом на дикий океан, это была картонная коробка. Мама выделила нам с Джози самую большую спальню, правда, тусклую и с лохматым ковром, что нас совершенно не вдохновляло. Но жить в одной комнате с сестрой мне было противно. Джози аккуратностью не отличалась, всюду разбрасывала свои книги и вещи, да еще и травку везде припрятывала, главным образом, на моей стороне. Меня это приводило в ярость.

Хотя дома она почти не бывала. Мама работала вечерами, а Джози шлялась в свое удовольствие, то с одним парнем, то с другим. Подруг у нее было мало. Она говорила, что ей нужна всего одна подруга – я, но истинная причина, догадывалась я, была в другом: Джози без зазрения совести затаскивала в постель любого парня, который ей приглянулся в данный момент, независимо от того, встречался он с девушкой или нет, а кому нужна столь опасная подруга?

Я скучала по своей настоящей сестре, по той, с которой мы шептались, на которую прежде я всегда могла положиться, но мне не удавалось найти к ней дорогу. Она исчезла в другой жизни, и я не знала, как отыскать ее там.

Ведала ли мама, что Джози постоянно где-то гуляет? Трудно сказать. В тот первый год мы все трое с ума сходили от горя, оплакивая все, что потеряли, все, что имели, всех, кто был нам дорог. В принципе, мама поступила правильно, что увезла нас от всего, что было нам привычно. Начнем жизнь с чистого листа. Так она сказала. На первых порах она работала метрдотелем в престижном стейк-хаусе, который был баснословно популярен в те дни. Стейки, картофель, вино в маленьких бокалах, мерцающие «атмосферные» огни. Метрдотелем мама была эффектным. В ресторан она являлась в одном из своих сексуальных платьев, которые удалось отыскать в руинах нашего разрушенного дома. Весь свой гардероб мама не спасла, но и тех нарядов, которые она нашла, было достаточно, чтобы производить впечатление, зарабатывать на жизнь.

Худо-бедно. Как оказалось, метрдотель получал меньше, чем бармен, и она, ради более высокого дохода, встала за стойку бара.

Единственным плюсом было то, что жили мы рядом с парком, который нам очень нравился. Там был бассейн, где Джози и мама загорали, пленяя всех своей совершенной красотой. Пляж от нас тоже находился не очень далеко, но машины у нас, разумеется, не было, и, если не удавалось уговорить маму свозить нас туда, приходилось ехать на автобусе. В общем-то, ничего страшного, просто это занимало больше времени, да и на обратный автобус опаздывать было нежелательно, а на пляже как-то не хотелось постоянно поглядывать на часы.

Первое время после переезда в Салинас я чувствовала себя одинокой как никогда в жизни. В «Эдеме» рядом постоянно кто-то был – сестра, Дилан, мама или папа. На худой конец, повара, официантки, музыканты или поставщики. К тому же со мной всегда были Уголек и кошки, обитавшие дикой колонией в зарослях карликового дуба.

Уголек умер от старости всего за несколько месяцев до землетрясения. Втроем – Дилан, Джози и я – мы устроили ему настоящие душевные похороны, его пепел развеяли над океаном и потом рыдали друг у друга на плечах, пока не выплакали все слезы. Угольку было шестнадцать лет – сто двенадцать в пересчете на человеческий возраст, но это служило слабым утешением. Сколько я себя помнила, он всегда был рядом, и я горько скорбела по нему. Родители обещали подарить нам нового щенка, но так и не удосужились свозить нас в собачий питомник.

И слава богу, как оказалось.

В безликой квартирке, что мы снимали в Салинасе, я почти все время была одна. К тому времени, когда я возвращалась домой из школы, мама либо собиралась уходить, либо уже ушла на работу. Джози и до землетрясения была тусовщицей, а в Салинасе ее тяга к развлечениям возросла вчетверо. У меня был библиотечный абонемент, и я неизменно посещала читальный зал, если удавалось найти кого-то, кто меня бы туда отвез, но маму было трудно уговорить. Иногда мы с Джози шатались по торговому центру, но это случалось не часто.

В общем, я маялась одиночеством. Читала. Не отползала от телевизора. Пересмотрела, наверно, все телепередачи, что шли тогда в эфире. Хоть что-то ведь должно было разбавлять тишину в квартире. Я училась готовить, пока по телевизору в гостиной показывали сериалы «Чудесные годы», «Принц из Беверли-Хиллз» и после обеда – мою любимую мыльную оперу «Санта-Барбара», которую даже Джози смотрела. Правда, больше по дому она ничего не делала. Мне было все равно. Моя жизнь, моя семья были разрушены, но в «Санта-Барбаре» ничего не менялось: Иден и Круз как выясняли, так и продолжали выяснять между собой отношения. Я пекла. Я стряпала. Я штудировала кулинарные книги из библиотеки, осваивала все кулинарные приемы, которые можно было освоить. И каждый день готовила ужин на всех троих. Чаще, кроме меня самой, мою стряпню никто не ел, остатки обычно летели в мусорное ведро, но мне все равно нравилось садиться за стол и ужинать по-человечески.

Занятия выпечкой скрадывали мое одиночество как ничто другое, по крайней мере, до тех пор, пока я не накопила денег на модем и дешевый компьютер, а на это ушло некоторое время.

В Салинасе мы прожили почти пять лет. Мама неплохо зарабатывала в баре. Я подрабатывала приходящей няней у матерей-одиночек, а достигнув совершеннолетия, нашла настоящую работу. У Джози деньги всегда водились, но никто особо не интересовался, где она их брала. Она упорно завоевывала себе славу первой потаскушки округа Монтерей, не пропуская ни одного парня, который положил на нее глаз, а она нравилась буквально всем. Особенно плохим парням, главарям банд.

И если Джози задавалась целью заполучить какого-то парня, ее не интересовало, есть ли у него подружка, связывается ли он с белыми девчонками и прочее. Стоило ей поманить пальцем, и парни падали к ее ногам, в огромных количествах. Она была невероятно привлекательна – мечта любого мужчины. Длинные белокурые волосы до стройной попки, узкая талия, красивый загар. Роскошной грудью похвастать она не могла, но этот недостаток с лихвой возмещали все остальные ее достоинства.

Иногда с кем-нибудь она встречалась относительно долго – несколько месяцев, а то и целых полгода, а потом снова находила кого-то еще. Если честно, думаю, именно за это ее и любили. Никому не дано было удержать Джози Бьянки.

Сама я редко бывала в компаниях. Я и прежде не очень в этом нуждалась, а в подростковом возрасте, став неуклюжей дылдой с непокорной копной кудряшек, слишком стеснялась своей внешности и потому сторонилась общества. Я мечтала о том, чтобы поскорее покинуть Салинас и поступить в университет, перебраться в другой мир, где я нашла бы уважение и понимание. Я хотела порядка и ясности, хотела получить образование. Мне хотелось беседовать на Серьезные Важные Темы, а не обсуждать ерунду, как все мои одноклассницы, у которых на уме были только наряды, мальчики и телешоу.

Я скучала по отцу. Скучала по Дилану, который умел слушать лучше всех на свете. Я стряпала, потому что теперь в нашей семье больше никто не готовил. Я немного растолстела, потому что теперь редко занималась серфингом.

Я была бесконечно одинока.

Наконец, скопив достаточно денег, я купила компьютер и модем, и общение в соцсетях меня спасло. Я нашла друзей на форумах и единомышленников среди подписчиков «Prodigy», онлайн-сервиса с электронными досками объявлений, завязала интернет-знакомство с группой увлеченных студентов-медиков, которые выпестовали мой интерес к медицине и в итоге помогли мне подать заявление в колледж и найти средства на учебу.

* * *

Я мчусь и мчусь по волнам, вспоминая те дни, но потом замечаю, что мне машет моя женщина-водитель, и выхожу на берег.

– Приближается буря. Пора возвращаться.

Выведенная из раздумий, я слежу взглядом за направлением ее пальца и вижу, что горизонт затягивает огромная безобразная гряда туч.

– Да, нехорошо, – соглашаюсь я.

Все того же мнения. К тому времени, когда я переодеваюсь и возвращаю снаряжение, тучи уже полностью поглотили солнце и поднялся штормовой ветер. По дороге в город мы слушаем радиосообщение о циклоне.

– Опасный будет ураган? – спрашиваю я.

– Возможно, – пожимает плечами моя спутница. – Судя по всему, ударить должно как следует. У вас в гостинице есть продукты и вода?

– Да не особо. Можно остановиться у какого-нибудь магазина?

Она кивает и спустя некоторое время тормозит у большого гастронома. Народу в нем тьма.

– Я тоже с вами зайду, – говорит мой водитель, и вдвоем мы ныряем в столпотворение. Воду почти всю раскупили, но я вспоминаю, что обычно в таких случаях наполняют ванну, а в моем номере она огромная. Я беру с полок все, что мне нужно для выпечки и приготовления нескольких блюд, и чувствую, как мною овладевает странное ощущение уюта.

И все же опасность никто не отменял. В моем номере стеклянная стена смотрит на гавань.

Расплатившись с женщиной, я захожу в гостиницу, и в это время начинается дождь. И уже у себя в номере, когда я пытаюсь разложить продукты, до меня доходит, что Джози ни за что на свете не бросила бы серфинг. Нужно было справиться о ней в пункте проката. Возможно, там ее знают.

За окном ревет ветер с дождем, сотрясая маленький балкончик. Дрожа, я обхватываю себя руками. Сначала душ и чашка чая, а потом, может быть, я испеку шоколадное пирожное – просто ради удовольствия. Интересно, Хавьер дома у своего друга или вернулся в гостиницу? Мне даже в голову не пришло обменяться с ним телефонами.

Нет, я не боюсь сидеть одна. Ничего со мной не случится.

И все же я нервно поглядываю на стеклянную стену, подумывая о том, чтобы закрыть дверь в спальню. Это настоящий ураган или обычная гроза и мне потом будет стыдно за свой страх?

И где сейчас Джози? После землетрясения страдает ли она посттравматическим стрессовым расстройством? Мучит ее страх в такие моменты?

Как мне ее найти?

Глава 16

Мари

По возвращении из Сапфирового Дома я в беспокойстве расхаживаю по комнате, растревоженная непогодой и ливнем, а также телевизионщиками и всем тем, о чем здесь я никогда никому не расскажу. Никому, кто любит меня теперь – как Мари.

Ураган, бушующий за окнами, всех моих домашних разогнал по своим углам. Саймон с Лео смотрят спортивные передачи, Сара увлечена чтением новой книги. О чем? О циклонах. Только Пэрис, тоскующая овчарка, следует за мной на кухню, где я достаю ноутбук и неугомонно листаю «Пинтерест», просматривая материалы о 20-х и 30-х годах прошлого столетия. Несколько «досок» посвящены Веронике. На одной «доске» с олимпийскими пловцами я нахожу Джорджа. Но это все не новая для меня информация. Поэтому я страницу за страницей просматриваю интерьеры и дизайны в стиле ар-деко. Нахожу образцы мебели, очень похожие на ту, что стоит в холле, и множество образцов посуды и осветительных приборов.

После того, как все лишнее будет удалено из дома, предстоит полностью заменить электропроводку, а также тщательно проверить и модернизировать водопроводно-канализационную систему, хотя я надеюсь, что большую часть арматуры удастся сохранить. Нам повезло: капитальный ремонт коснется только скрытых элементов дома, и его внешняя аутентичность сохранится.

Однако что делать с кухней? Я листаю фотографии образцов кухни 1930-х годов, и ни один меня не вдохновляет. Кулинария – одно из моих любимых занятий, и мне необходимо соответствующее оборудование. Как бы устроить так, чтобы сохранить дух той далекой эпохи, не лишая себя удовольствия пользоваться достижениями прогресса?

Сигнал оповещает, что на мою электронную почту пришло письмо. Я открываю ее. Это Гвенет прислала несколько ссылок. «Подумала, что тебе это может быть интересно, – пишет она. – Здесь все, что мне удалось найти о Веронике и Джордже в местных СМИ, и еще несколько статей из Штатов, где они познакомились».

Улыбаясь, я отвечаю: «У блогера творческий тупик?»

«Мы делаем то, что должны делать», – печатает она в ответ, сопровождая свой текст сконфуженной рожицей.

«В любом случае, спасибо», – благодарю я. Мне тоже нужно отвлечься, и я вывожу на экран ссылки, начиная с материала «Голливудского репортера». Это короткая заметка с фото Джорджа и Вероники в обнимку. Вероника в мехах, на губах – темная помада; Джордж смотрит на нее влюбленными глазами.

Я довольно долго разглядываю его лицо, думаю: каково это было для него стать избранником кинозвезды? Его жизнь круто изменилась. Мало того, что ему представилась возможность принять участие в Олимпийских играх, так он еще без памяти влюбился в знаменитость.

Я отпиваю глоток теплого чая. Джордж, ко всему прочему, был женат, что тоже не облегчало ему жизнь. Пробегаю глазами другие статьи – в основном это сплетни и досужие домыслы о знаменитой парочке, сопровождаемые разными фотографиями.

Последняя ссылка – статья об убийстве, напечатанная на следующее утро после трагедии. Кричащий заголовок крупным жирным шрифтом – «Город потрясен убийством кинодивы»; фото особняка и мрачного Джорджа, которого уводит полиция. Сама статья написана в столь же истеричном тоне. Зарезана в собственной спальне. Множество ножевых ран. Главный подозреваемый – любовник.

В принципе, логично. Убийство произошло в спальне, жертву буквально искромсали ножом – факты, указывающие на ревнивого возлюбленного. И здравый смысл подсказывает, что убийца – всегда супруг или супруга.

Компьютер неожиданно замирает, и оживить его не удается никакими манипуляциями. Ураган на улице становится все яростней, набирает мощь. Я отхожу от двери вглубь кухни и неожиданно для самой себя беру матерчатую сумку с фейхоа, две горсти имбиря и миску с лимонами. За многие годы я насобирала неплохую коллекцию красивой посуды для консервирования, и сейчас достаю банки «Килнер Винтаж» – с грациозными гранями, которые преломляют свет. В них моя кисло-сладкая приправа будет переливаться, как самоцветы.

На рабочий стол падает мягкий свет. Я кладу на него разделочную доску и усаживаюсь перед ней на табурете с коварно острым японским ножом. Аккуратными тонкими ломтиками нарезая лимоны и фейхоа, я чувствую, как вокруг меня начинают толпиться призраки. Папа курит, прислонившись к столу с бокалом бурбона в руке. Дилан в драных джинсах сидит на полу, запустив руку в шерсть собаки. Где-то маячит крошечная девочка, но я не всегда вижу ее. Может быть, она обрела жизнь с рождением Сары; не знаю.

Папа гремит кубиками льда в бокале. Он был рослый, плотный, с огромными умелыми руками, покрытыми густым черным пушком. Всем мужчинам мужчина. Всю свою жизнь он носил золотые часы, которые получил в подарок от отца перед отъездом с Сицилии. Когда готовил, он всегда снимал их и убирал в карман рубашки. От часов на запястье у него – полоска незагорелой кожи.

В детстве я готова была целовать землю, по которой он ступал. Чтобы хоть немного побыть с ним в кухне, я подметала там пол, счищала объедки в мусорное ведро, бралась за любую грязную работу. Долгое время он не возражал. Надевал на меня взрослый фартук, которым можно было трижды обернуть мое худенькое тельце, сажал на табурет или перевернутый ящик и учил своему любимому делу. Кулинарному искусству. С ним я готовила оливки со свежей моцареллой (по старинному рецепту), кальмаров в собственном соку и простые блюда из макаронных изделий.

Именно благодаря отцу я умею нарезать продукты ровными тонкими ломтиками. Мои чатни[24] и джемы само совершенство. Я скучаю по нему. Скучаю по Кит. Скучаю по Дилану. Иногда я даже скучаю по маме.

Сбегая из Франции по украденному паспорту, я знала только, что должна изменить свою жизнь. Я ни на секунду не задумалась о том, что до конца дней своих обрекаю себя на существование во лжи, что я буду единственным человеком, которому известны мои секреты.

Это страшно тяготит. Сара никогда не узнает, откуда я родом на самом деле, как жила раньше, никогда не познакомится со своей тетей. Я всем говорю, что моя родина – Британская Колумбия и искусство серфинга я освоила в Тофино, что я была единственным ребенком в семье и мои родители погибли в ужасной автокатастрофе.

В окно внезапно ударили струи дождя. Я вздрогнула от неожиданности и ножом полоснула по подушечке большого пальца. Облизывая кровь, я хочу встать и найти лейкопластырь, но тут в кухню входит Саймон. Голова у него взлохмачена, потому что он постоянно ерошит свои волосы. Свободной рукой я ласково приглаживаю их и замечаю у него круги под глазами.

– Тебе нездоровится?

Он перехватывает мою руку, целует ее в запястье и выпускает. Потом лезет в холодильник за имбирным пивом.

– Да кое-какие проблемы на работе, любимая, не забивай себе голову.

– Может, еще потреплешь меня по головке, как маленькую.

– Лучше по попке, – чуть улыбается он, делая то, что говорит. Потом наклоняется и кладет подбородок мне на плечо. – У нас опять проблемы с некоторыми инструкторами; на прошлой неделе один человек умер от сердечного приступа во время езды на велосипеде. Да и распродажа участков вокруг Сапфирового Дома, похоже, дело очень непростое.

Он щекой касается моей шеи, волосами щекочет мой висок. Слушая, я поднимаю руку к его лицу.

– Да, неприятно.

– А моя жена в последнее время немного странно себя ведет.

– Странно?

– Чем-то озабочена. Мыслями не с нами. – Он целует меня в плечо. – Боюсь, у нее появился кто-то другой.

– Что? – Я резко оборачиваюсь. – Неужели ты серьезно?

Он чуть поводит плечами. То ли «да», то ли «нет».

– Ты теперь часто не такая, как всегда.

– Саймон, – шепчу я, приникая к нему. Палец мой кровоточит, но сейчас я не могу пойти за аптечкой, чтобы взять лейкопластырь. Прежде нужно успокоить мужа, развеять его нелепые страхи и подозрения. – Подожди. – Повернувшись, я хватаю кухонное полотенце и туго обматываю им пораненный палец. Затем кладу руки мужу на грудь и смотрю ему в глаза. Здоровой рукой легонько провожу по краю его широкой твердой скулы, трогаю его красивый широкий рот. – Я никогда, ни за что на свете не стала бы изменять тебе. Ты сам разве этого не понимаешь?

Его серые глаза пытливо всматриваются в мое лицо.

– Обычно понимаю.

– Я люблю тебя так сильно, что все остальные мужчины для меня – как особи другого вида. Крысы, акулы или тому подобное.

Он прижимается головой к моему лбу.

– Слава богу. Ты – самое лучшее в моей жизни.

Я закрываю глаза, впитывая это мгновение – запах его кожи, тепло его большого крепкого тела, окутывающего меня. Оно, это мгновение, идеально. Но еще сильнее я ощущаю ужас, страх, приближение неотвратимого, неминуемого несчастья.

Словно почувствовав это, Саймон опускает руки мне на талию, нежно поглаживает.

– Тебя что-то тревожит?

Перед глазами проносится вихрь образов: изувеченный Дилан; мама, танцующая на террасе с каким-то известным актером; фото Кит с котом на плече.

– Просто призраки. – И это самый правдивый ответ, что мне удается придумать.

И Саймон не подвергает его сомнению, поскольку уверен, что мои родители погибли в автокатастрофе и я сбежала от ужасной реальности в другую страну. Это еще одна ложь, в дополнение к остальному вранью. А его так много.

– Давай сделаем попкорн, найдем хороший фильм и посмотрим вместе с детьми, – предлагаю я.

– А как же джем?

– Я знаю, где еще взять фейхоа.

* * *

Но даже после просмотра фильма вместе с мужем и детьми, рассевшимися вокруг меня перед телевизором, и затем – чудесного неторопливого секса с Саймоном я по-прежнему остаюсь в плену призраков. Лежу на боку в своей постели, слушаю шум ветра и дождя, проникающий в тишину спящего дома, и отдаюсь во власть воспоминаний, во власть всего того, от чего я сбежала, всего того, что не стерли из памяти ни прошедшие годы, ни расстояние.

Тем летом мне было девять лет, и у меня появился поклонник. Билли слыл звездой какого-то семейного шоу на телевидении. Он часто приходил в «Эдем», обычно с какой-нибудь девушкой. Мама его обожала, любила танцевать с ним, но я сразу заметила, что я ему нравлюсь больше всех. Он приносил мне подарки – леденцы «Chupa Chups» и «Nerds», красивые носочки. Иногда дарил что-нибудь нам обеим – мне и Кит: двух воздушных змеев в форме рыбок, что он привез из Японии; большие коробки цветных карандашей. Дилан Билли не выносил, но мои родители над ним посмеялись, сказав, что он просто завидует, потому что Билли симпатичнее него. И Дилан с тех пор дулся про себя.

Но глаз не спускал – ни с Кит, ни с меня, ни с Билли.

Пока ему не случилось уехать. Не знаю, сколько он пробыл в Мексике.

Довольно долго.

А Билли был хитер. Однажды вечером заказал клубничный дайкири, отпил из бокала несколько глотков, а остальное предложил мне. Все танцевали под музыку группы, исполнявшей тяжелый рок. Царила шумная атмосфера накаленного буйства. Мама была навеселе, громко смеялась, и я знала, что она злится на отца.

Я выпила дайкири и бросилась танцевать. Где была Кит, не помню. Честно говоря, я много что не помню о том вечере, как ни напрягаю память. Многие годы я думала, что часть тех воспоминаний – это плод моего воображения.

Куда мы пошли? Куда-то за пределы центральной зоны ресторана. В какое-то темное место. И вдруг он перестал быть милым и добрым. Я помню, что ужаснулась, увидев, как он вытащил свой пенис. А потом он зажал мне рот ладонью и пригрозил: «Если скажешь кому-нибудь, вашему Угольку горло перережу».

И я делала все, что он велел. И позволила ему делать все, что он хотел – мне даже думать об этом тошно. Иногда я слышала неподалеку смех матери или чей-то разговор, самый что ни на есть обычный. Музыка не затихала ни на секунду, перекрывая звуки, что он издавал. А мне он заткнул рот.

Я никому ничего не сказала. Молчала все лето.

А к тому времени, когда все закончилось, жаловаться было поздно, даже Дилану. Думаю, он и сам догадался, но я тогда уже утратила непорочность, стала гадкой и грязной, грязнее некуда. Я сгорала от стыда, сама себе была отвратительна – настолько, что думать об этом не могла, не говоря уже о том, чтобы кому-то рассказать. Даже Кит.

Думая об этом теперь, я хочу вернуться в ту пору и вложить в руки той девочки какую-нибудь железяку. Хочу встряхнуть своих нерадивых родителей, молотком размозжить голову насильнику.

Хочу, чтобы та маленькая девочка открыла свою тайну сестре, призналась Кит в том ужасе, что с ней произошел. Кит убила бы его. Убила бы.

Он до сих пор мелькает на телевидении, и, казалось бы, выглядеть он должен потасканным, омерзительным, но в юности внешне он был прекрасен и, повзрослев, стал симпатичным мужчиной. Иногда я думаю, сколько же еще девочек он…

Если б я осталась Джози, осталась в США, я выдвинула бы против Билли обвинение. Присоединилась бы к движению #metoo.

А может, и нет.

Я никогда не отличалась храбростью. Не была ни добродетельной, ни благоразумной.

Не умела прощать.

Комок в моей груди, где живет Билли, холодный и твердый, но окружающие его ткани пылают ненавистью к матери. Мне казалось, я примирилась с ней, но, наблюдая, как растет Сара, я ясно понимаю, что по вине матери мы были абсолютно беззащитны и уязвимы, и думаю: «Как она допустила, чтобы такое случилось со мной?» На что она рассчитывала, оставляя без присмотра двух маленьких дочек в лесу взрослых, постоянно толпившихся на террасе «Эдема»? В лесу взрослых, которые были пьяны (это в лучшем случае), обкурены или одурманены кокаином. Да и отец тоже хорош. Впрочем, он постоянно был на кухне. А вот мама все время крутилась среди гостей.

На что она рассчитывала?

Под утро дождь начинает утихать, его исступленная какофония постепенно сменяется монотонным убаюкивающим фоновым шумом. Саймон мирно похрапывает рядом, своей огромной ладонью, которая лежит на моем бедре, словно цепью, привязывая меня к себе. В комнатах, что расположены дальше по коридору, в своих кроватях спокойно спят дети. О такой вот семье я отчаянно мечтала в детстве. И свою мечту я воплотила в жизнь. И себя из потерянной пьяной скиталицы трансформировала в целеустремленную успешную деловую женщину.

Я спаслась. Избавилась от той женщины, какой стала после Билли. Я вернула себя самой себе, перекроила себя, стала женщиной, которой теперь горжусь.

Я и сделала бы это опять. Сделала бы тысячу раз, если б пришлось.

Глава 17

Кит

За окном бушует ураган, а я, довольствуясь той утварью, что есть в номере, пеку брауни. Особенные брауни. По старинному рецепту, который я взяла с сайта компании «Херши». Процесс приготовления теста успокаивает нервы, снимает напряжение в спине. Находясь столь далеко от всех, кого я знаю, от всего, что мне привычно, я не чувствую твердой почвы под ногами. Так и кажется, что ураган сейчас подхватит меня и понесет по воздуху, как Дороти.

Джози, Джози, думаю я, где же ты, черт возьми? Теперь я ругаю себя за то, что отклонилась от цели и поехала кататься на серфборде вместо того, чтобы искать сестру. Меня раздирают противоречивые чувства. Вроде как я и хочу найти ее, но ведь, если найду, мне придется заново пережить многое из того, что я давно похоронила.

А хочу ли я ее найти? Может быть, лучше не будить спящую собаку.

Только надо признать, что жизнь моя настолько скудна, что и жизнью-то это не назовешь. Может быть, если найду Джози, это как-то поможет мне обрести душевный покой и у меня появится пространство…

Для чего?

Не знаю. Чтобы что-то изменить в своей судьбе.

* * *

Брауни готовы, я достаю их из духовки и, с наслаждением вдыхая душистый шоколадный аромат, ставлю на стол. Пусть пока остывают. Стихия за окном рвет и мечет, и мысли мои скачут, как бешеные.

Услышав стук в дверь, я лечу ее открывать, словно на крыльях. Это Хавьер. Стоит на пороге с бутылкой вина и коробкой, в которой лежат продукты.

– Я беспокоился о тебе, – произносит он. – Можно войти?

– Да, пожалуйста. – Я забираю у него вино и продукты, ставлю их на стол и бросаюсь к нему, обхватив руками за пояс. Вдавливаюсь в его плотное тело. По-моему, он на мгновение опешил. Наверно, надо бы отстраниться. Но я чувствую себя ужасно потерянной, измученной и… юной. А он для меня как спасательный плот.

После секундного колебания он заключает меня в кольцо своих рук.

– Боишься?

– Нет, – отвечаю я. – Не урагана. – Я поднимаю голову. – Просто не хочу быть одна в такую непогоду.

– Я тоже. – Он целует меня и затем ведет к кровати у окна. Мы вместе валимся на постель и под вой свирепствующей бури предаемся любви. В комнате пахнет шоколадом и озоном.

На этот раз все по-другому. Я сознательно не тороплюсь. Стелюсь губами по его телу, вдыхая запах кожи, разглядывая внимательнее. Живот у него чуть мягкий и очень чувствительный, и я уделяю ему время: целую, ласкаю языком. Бедра у него мускулистые, покрыты темными волосиками, на которые я старалась не смотреть, когда одежды на нем было чуть больше.

Он тоже не спешит, руками трогая все, что видят его глаза, – мои груди, бока, шею, которую он целует, целует, целует, целует, пока я не начинаю извиваться и хохотать. Тогда он пленяет мои губы, и его пальцы ныряют в развилку меж моих ног. Я почти мгновенно достигаю оргазма.

После, обнаженные, мы лежим, распластавшись под взглядом ночи. Я блаженствую в этой сокровенной близости, но удовольствие омрачает пульсирующая во мне рябь предостережения.

Впрочем, наши отношения обречены на непродолжительность: я живу в одной части света, он в другой, а познакомились мы вообще в третьей. Это само по себе гарантия того, чтобы я чувствовала себя комфортно, оставаясь самой собой.

Через некоторое время мы встаем, накладываем себе еду, наливаем вино в бокалы, их я нашла в шкафу над раковиной. В номере немного прохладно, поэтому с тарелками еды и вином мы возвращаемся в постель, забираемся под одеяло и устраиваемся в подушках, которые приставили к спинке кровати. За стенами гостиницы свирепствует ураган, а мы в номере, едим.

– Где ты купил тапас? – спрашиваю я, кладя в рот жареный соленый перчик.

– В «Ла Олла». Там, куда я тебя водил.

– Значит, ты там был?

– Мы репетировали, а когда прилетел циклон, нам всем завернули с собой еду и отправили домой. – Хавьер берет со своей тарелки оливку. – Мигель приглашал меня к себе.

– И что ты ему сказал? – смеюсь я, ногой касаясь его ступни под одеялом.

– Правду, – пожимает он плечами. – Что я беспокоюсь, как ты здесь одна. – Длинными пальцами он берет свернутый в рулетик ломтик ветчины. – Сказал, что ты собиралась прийти послушать, как я пою. И обещала в этот раз не сбегать.

– Твоя курортная подружка.

– Ты так себя видишь? – Он склоняет набок голову, глядя на меня своими темными, темными глазами. Я замечаю шрамики от давнишних угрей во впадинах на его щеках и сеточки возрастных морщинок в уголках глаз. Зачарованная, на мгновение я будто растворяюсь в благоуханной прохладе, что окутывает и связывает нас.

Но в следующую секунду стряхиваю с себя чары.

– Долго ты пробудешь в Новой Зеландии?

– Не знаю. – Он отставляет в сторону тарелку и берет мою свободную руку, выпрямляя чуть согнутые пальцы. Расправляет мою ладонь и, легонько погладив ее посередине, прижимает к ней свою руку. И это в тысячу раз интимнее, чем все наши недавние ласки. У меня сдавливает горло. – Я думаю, mi sirenita[25], это нечто большее, чем обычная курортная интрижка.

Я не свожу глаз с наших ладоней, пока он не касается чувствительной зоны под моим подбородком. И не противлюсь, позволяя себе поддаться томлению, поверить в иллюзию возможного счастья. Всего на минуту, может, на две или пока бушует ураган. В ответ на мою уступчивость, он нежно улыбается.

– Расскажи, что ты любила в детстве?

– Сестру, – не колеблясь говорю я. – Мы с ней вдвоем создали свой собственный маленький мир – мир, полный волшебства и красоты.

– М-м. – Хавьер чуть сдвигает ладонь на моей руке.

– Что за волшебство?

– У нас был чудодейственный напиток – «Маунтин дью». Слышал про такой?

Хавьер кивает.

– На кухне жили феи и русалки. Они перекладывали вещи, сводя с ума взрослых.

– Как здорово, – комментирует он.

– То, о чем я рассказала, да, – уточняю я.

– А твоя сестра… какая она была?

– Дивно красивая. Не просто миленькая, а именно дивно, восхитительно красивая. От нее постоянно исходило изумительное яркое сияние. Все ее любили, но так сильно, как я, – никто.

Хавьер подносит мою руку к губам, целует костяшки пальцев.

– Наверно, ты очень по ней скучаешь.

Кивнув, я отнимаю у него свою руку – якобы хочу снова приняться за еду.

– Твоя очередь. Что ты любил в детстве?

– Книги, – смеется он. – Я больше всего на свете любил читать. Отец злился, говорил: «Хавьер, иди побегай! Поиграй с другими ребятами. Иди на улицу». – Он приподнимает плечо. – А я хотел одного: лежать в траве и думать про другие миры, про другие уголки земли.

– Что ты читал?

– Все, что удавалось найти… – Он с шипением втягивает в себя воздух и размахивает рукой, перечисляя: – Приключенческую литературу, детективы, про привидения. И так далее.

– И ты до сих пор любишь читать, да?

– А ты нет?

– Люблю. Но только так, чтобы не сильно мозг загружать. Мне нравятся книги, которые позволяют отвлечься от обыденности, как телевидение или кино.

– Например?

Морща лоб, я беру свой телефон и листаю список книг в своей «читалке».

– Ну, за последние месяцы я прочитала два исторических любовных романа, детектив одной женщины, которая мне нравится как автор: я всегда могу быть уверена, что не встречу в ее книгах очень уж жутких подробностей. И еще мемуары одного шеф-повара.

– Любовные романы? Ты ищешь любви, gatita?[26]

– Нет, – решительно отвечаю я. – Страсть разрушила жизнь моих родных. Я взяла себе за правило не ввязываться в такие отношения.

– Любовь не всегда разрушительна, – тихо произносит Хавьер, пальцем поглаживая мой подбородок. – Иногда любовь созидает.

Необычные нотки в его голосе – обещание, едва заметно мерцающее на горизонте, настолько слабо, что я скорее угадываю его, чем вижу, – застают меня врасплох. Испугавшись, я начинаю с жаром возражать:

– Назови хотя бы один случай, когда любовь не разрушила то, что создала. – Хавьер разведен, другой женщины у него, судя по всему, нет. – В твоей жизни, – добавляю я.

Кивнув, он вытягивается поперек кровати передо мной, лежит довольно близко, почти касаясь моих коленей. Я могла бы взять его за плечи, за голову, но я этого не делаю. Сижу, сложив руки на груди, в одной держу бокал с вином.

– Когда мне было семнадцать, в нашем квартале появилась одна девушка. У нее были потрясающие волосы – шелковистые, с блеском, и красивые лодыжки. Я не решался заговорить с ней. Но однажды мы с ней столкнулись в библиотеке, у одного стеллажа. Она искала ту же книгу, что и я.

Сбоку ему на лицо падает прядь волос. Мне аж до боли в руке хочется убрать ее назад, но я не поддаюсь искушению.

– Что за книга?

– «Сияние» Стивена Кинга, – отвечает он, улыбаясь мне. – А ты думала «Дон Кихот», да?

– Может быть, – с улыбкой говорю я.

– Мы много времени проводили вместе – читали, обсуждали книги. А вскоре познали друг друга. Причем оба оказались девственниками.

Что-то щелкает в моей груди, и я вспоминаю себя в семнадцать лет, свой первый сексуальный опыт – с парнем, с которым я работала в «Орандж Джулиус». С Джеймсом. Как же я его любила!

– С ней, – продолжает Хавьер, – я узнал, что секс – это легко и приятно.

Видимо, что-то в моем лице выдало меня, потому что он спрашивает:

– А тебе кто преподал первый урок?

– Забавно. Я как раз подумала про него. Один парень из нашей школы.

– Вот видишь? Любовь тебя нашла.

– И сердце мне разбила.

– Все правильно. – Он пожимает плечами. – Мне тоже. Но ты не умираешь. Просто… начинаешь заново. – Он кладет руку мне на бедро.

Я отпиваю глоток вина, чувствуя, как между нами вьется нечто зазывное. Опасное и прекрасное.

– Сколько раз?

– Сколько жизнь позволит.

Мое сердце пронзает острая боль.

– Я не влюбляюсь, – качаю я головой.

Хавьер кривит губы в усмешке. Пальцами касается моего колена.

– В меня ты уже немного влюбилась.

– А вот и нет, – улыбаюсь я.

– Ну-ну. – Ладонью он ведет вниз по моей голени, обхватывает пятку, потом ступню. Интересно, мои лодыжки он тоже считает красивыми? – мелькает у меня. – Сколько раз ты влюблялась, Кит?

– Один.

– Сколько лет тебе было?

– Уфф, – раздраженно выдыхаю я. – Опять тот же вопрос. Семнадцать.

– Семнадцать, – повторяет Хавьер. – Семнадцать – серьезный, роскошный возраст.

Я вспоминаю, как мы с Джеймсом в той пустой квартире предавались любовным утехам, смеялись и ели. Вспоминаю его длинные ноги, как он целовал меня, всюду.

– Да, – шепотом соглашаюсь я.

На мне – рубашка Хавьера, которую я надела, чтобы не сидеть голой. Он расстегивает на ней одну пуговицу, и я не возражаю.

– Как его звали?

– Джеймс.

Хавьер расстегивает еще две пуговицы, его ладонь ныряет в ворот, поглаживает ложбинку между моими грудями.

– Ты сильно страдала?

Я киваю и тут же забываю про свою юношескую боль, потому как он, расстегнув еще две пуговицы, обнажает мои груди. И меня мгновенно охватывает сладостная нега, каждая клеточка моего существа жаждет его прикосновения.

– Может, ты все-таки сумеешь забыть его по прошествии стольких лет, хм-м?

Меня завораживает его восхищенный взгляд, которым он смотрит на меня из-под приопущенных отяжелевших век, ладонью поглаживая мои плечи, ложбинку меж грудей. Пальцы его стелятся, как пух, касаясь округлостей, сосков, живота, снова перемещаясь наверх.

– Может быть, – шепчу я. А потом он сменяет руки губами, и я пропала.

* * *

Ураган на пике своей мощи. Мы надеваем купальные костюмы и спускаемся в крытый бассейн. Уже очень поздно, безлюдный бассейн встречает нас в своем голубом великолепии. Мы резвимся, как дельфины, ныряем, плещемся, потом оба, не сговариваясь, переходим на традиционный кроль, плавая от стенки до стенки, туда-обратно. Мне хочется, чтобы вода полностью обволакивала мое тело, и я снимаю купальник. Хавьер, улыбаясь, следует моему примеру. Если кто-нибудь войдет, мы услышим.

Обнаженные, мы продолжаем наматывать круги под оком ночи, расплывающейся за залитыми дождем окнами. На улице свистит и воет ветер, а в закрытом бассейне тепло и безопасно.

Наплававшись вволю, мы обматываемся полотенцами и идем в сауну.

– Божественно! – восклицаю я.

Сухой жар раскрывает поры на моем теле, волнами прокатывается по моим грудям, коленкам, носу.

– Я хотела бы иметь в своем доме такой вот бассейн, где можно было бы поплавать в любое время, когда пожелаешь.

– М-м. В моем доме в Мадриде есть сауна и паровой душ.

– Роскошь и баловство. – Я приоткрываю один глаз. Хавьер сидит, прислонившись к стене – руки расслаблены, ладони покоятся на бедрах. Тело у него крепкое, стройное, в поясе чуть более плотное, чем нужно, что, как ни странно, меня возбуждает. Так и хочется снова забраться на него. Но я закрываю глаза и говорю:

– Ты, наверно, богатый человек.

– Не бедный, – подтверждает он. – Ты, наверно, тоже… ты ведь врач.

– Да, я неплохо зарабатываю. Цены на жилье в Калифорнии заоблачные, но, в принципе, на жизнь хватает. – Я чуть покашливаю, вдыхая горячий воздух. – Маме купила квартиру в доме на побережье, себе – маленький домик. Семь минут пешком, и я на пляже.

– Чудесно.

– Ты живешь в старинном доме? – спрашиваю я. – В моем представлении Мадрид – средневековый город.

– Дом старинный, но внутри – современный. Кухня, ванные, окна. Мне нравится, когда много света.

– Мой дом – старинный. В миссионерском стиле[27].

– Испанский, – одобрительно произносит Хавьер. Я улыбаюсь.

– Да. Дом, где прошло наше детство, тоже был испанский, весь облицован плиткой в стиле ар-деко.

– Вот даже как. Ар-деко мне нравится.

Голос у него лиричный, мягкий. Меня пробирает дрожь, и я снова открываю глаза.

Хавьер смотрит на меня – на мои плечи, бедра.

– Пожалуй, пора вернуться в твой номер, м-м? – предлагает он.

Глава 18

Мари

На следующий день жарко и влажно. Из-за того, что я мало спала, настроение у меня ворчливое. В Сапфировом Доме духота не выветривается даже после того, как я открываю все окна, и в своем блокноте я помечаю, что надо бы выяснить, в какую сумму обойдется установка кондиционеров. Мне противна идея отгородиться от океана, но с учетом глобального потепления кто знает, что нас ждет в ближайшие тридцать-сорок лет?

Сегодняшний день я посвящаю буфетной, описывая предметы посуды на полках – их предназначение, стиль, в котором они изготовлены. Я всегда провожу инвентаризацию вещей в домах, которые приобретаю на продажу, прежде чем пригласить в них кого-то еще. Работа эта кропотливая, но она дает возможность прочувствовать сам дом, узнать, «чем он дышит», перед тем как я приступлю к капитальному ремонту, начну двигать стены и разбирать его на части. Как ни странно, но мне кажется, что это мой долг перед домом, что я обязана отдать дань уважения ему и его прежним владельцам.

С точки зрения психологии объяснение этому лежит на поверхности. Землетрясение разрушило наш чудесный старинный дом в испанском стиле – дом, ресторан, надворные постройки и все, что в них находилось. После с мамой и Кит мы несколько недель рыскали по берегу, пытаясь найти вещи, которые еще можно было спасти. Нашли мы не много: кое-что из одежды, кое-какую помятую и побитую кухонную утварь. То, что до конца не уничтожило землетрясение, довершили море, дожди, солнце и ветер.

Я до сих пор храню три вещи из тех, что тогда отыскала в руинах. Одна – кольцо, сделанное из ресторанной чайной ложки. Для «Эдема» отец выбрал простые по дизайну столовые приборы из нержавейки, которые спокойно выдерживали мойку в агрессивных промышленных посудомоечных машинах. Кончик ложки украшало резное изображение горы Этны, которым я безумно восхищалась в детстве. Мама подарила мне это кольцо на день рождения, когда мне исполнилось двенадцать лет.

Две другие вещи – щербатый медиатор, принадлежавший Дилану, и футболка – тоже его. Ткань футболки давно истончала, стала хрупкой, как цветочный лепесток. Теперь, сложенная в пакет, она лежит у меня дома в одном из выдвижных ящиков. Я много лет носила ее и всякий раз, когда надевала, вспоминала тот вечер, когда мы втроем развели на берегу большой костер.

Мы с Кит, должно быть, оканчивали начальную школу – мне, наверно, исполнилось двенадцать, ей – десять, – судя по тому, что Дилан уже ходил с длинными волосами. Ему тогда, вероятно, было лет семнадцать-восемнадцать. Свои волосы он начал отращивать, когда поселился в «Эдеме», и с каждым годом они становились все длиннее. Он собирал их в хвостик на затылке, который в самом конце доставал ему до середины спины. Его бунтарский флаг, говорил он, повторяя фразу из песни, которой я не знала. И, сколько отец ни настаивал, Дилан отказывался стричься.

И я тоже стала отращивать волосы. Они уже были достаточно длинными в ту пору, когда Дилан появился у нас, но к тому времени, когда произошло землетрясение (мне тогда было пятнадцать), мои длинные-предлинные белокурые волосы по самые бедра прославили меня на всю округу. Ни он, ни я часто свои волосы не распускали: уму непостижимо, как легко и быстро они спутывались и сваливались. У меня волосы были гуще, чем у Дилана, но его переливались множеством оттенков – льняным, пшеничным, рыжеватым, золотистым. Мои же имели однородный цвет грязной мыльной пены, прореженный выгоревшими на солнце прядями. Но в них была покоряющая сила.

Большая сила. Парням нравились мои волосы, и даже некоторые девчонки на пляже изумлялись их длине.

В тот летний вечер у костра я распустила волосы и принялась их расчесывать. Кит забрала у меня щетку и сама ими занялась – непередаваемое ощущение, одно из десяти лучших на Земле. Она любила расчесывать и заплетать мои волосы, и делала это одновременно бережно и очень тщательно.

– Оставить распущенными?

– Да. – Я была в купальнике, и волосы приятно ласкали голую спину. В тот жаркий день мы купались в океане, песок до сих пор оставался теплым. Дилан был по пояс голый. Его футболка валялась на земле. Он почти ни перед кем не показывался с обнаженным торсом – даже серфингом занимался в рубашке, – но нам он доверял: знал, что мы не станем слишком пялиться на его шрамы. Уголек, с грязными лапами, лежал на песке возле него и поглядывал на нас блестящими глазами.

Дилан подбрасывал в костер сучья, пока огонь не затрещал, запылав ярким оранжевым пламенем. Он подтащил к нам сумку с провизией, что принес из домашней кухни, и принялся аккуратно в ряд выставлять продукты перед длинным толстым бревном, на котором мы обычно сидели.

– Шоколад, маршмеллоу, крекеры, – перечислял он. – Но сначала вы должны нормально поесть. Аранчини, ветчина, персики.

Он вытащил из сумки и «Маунтин дью» – наш любимый напиток.

– Мама не разрешает мне его пить, – взвизгнула Кит.

– Она не хочет, чтобы ты растолстела, – сказала я, ущипнув ее за упругую мясистую ляжку.

Кит шлепнула меня по руке.

– Я не толстая. У меня спортивная фигура.

– Правильно, – поддержал ее Дилан, подставляя ей свою пятерню. – У тебя все как надо. Идеально.

Кит хлестнула ладонью по его пятерне и, тряхнув головой, устроилась на бревне подле него. Она во всем еще была совсем ребенок, до сих пор ходила с содранными коленками и грязными ногтями, а я, уже узнав, что значит быть объектом восхищения, и почувствовав к этому вкус, всегда тщательно мылась и наряжалась. А на Кит, с ее буйными волосами и квадратной фигурой, никто внимания особо не обращал.

Но я завидовала тому, с какой естественной непосредственностью она прислонялась к нему. Завидовала их непринужденным отношениям. От Кит веяло спокойствием, которое передавалось Дилану. В этом я ей была не ровня. Стоило Кит приблизиться к нему, как его красная аура прямо на глазах меняла цвет, превращаясь в мягкое голубое сияние, словно она таила в себе некую магию, которая действовала на него умиротворяюще.

Волосы Дилана были заплетены в косичку.

– Хочешь я расплету и расчешу твои волосы? – предложила ему я.

– Конечно.

Я с радостью схватила щетку и по песку на коленях подползла к нему сзади. Кит метала на меня сердитые взгляды: расчесывать нам волосы было ее прерогативой.

Не замечая ее недовольства, я стянула резинку с косички Дилана, расплела волосы. Они у него были прохладные, мягкие и местами еще влажные. Водя по ним щеткой, я наблюдала, как они струятся и выпрямляются под щетинками, и мне это доставляло несказанное удовольствие. Волосы доходили ему до середины спины, где извивался особенно безобразный шрам. Я потрогала его кончиками пальцев.

– А этот откуда?

– Прямо посередине? – Дилан сидел, обнимая колени. Волосы, соскальзывая с его лопаток, каскадом падали ему на локти. – Это шрам от шпаги Долговязого Джона Сильвера. Я с ним дрался на дуэли.

Пальцем я провела по похожему на червя розовому рубцу, из конца в конец, и мне впервые пришло в голову, что Дилан пережил что-то нехорошее.

– А по правде?

Он обратил ко мне лицо. Оно полнилось мукой, какой прежде я на нем не замечала. Словно открылось окно в ад, куда я не хотела заглядывать.

– А это самая что ни на есть правда, Кузнечик.

Его слова пронзительной болью отозвались в груди, будто кто-то воткнул в нее кинжал. Я положила ладонь ему на лицо.

– Убила бы их.

– Ничего хорошего из этого не вышло бы, – скрипучим голосом отозвался Дилан, прижимая мою ладонь к своему лицу, и мне впервые подумалось, что, возможно, на этой земле есть человек, который знает то, что знаю я, и что улыбающееся лицо не всегда сулит доброе. Ему, как и мне, кто-то причинил боль.

Я также понимала, что он сейчас дрогнет, если не разрядить атмосферу. Я схватила в кулак прядь его волос. Сказала:

– Мы с тобой двойняшки. – И связала его волосы со своими. Мы зашлись смехом и хохотали, пока узел не рассыпался.

Но что-то изменилось. Он швырнул мне свою футболку.

– Замерзнешь.

– А как же я? Я тоже замерзну! – услышала я словно издалека голос Кит, натягивая через голову футболку. Меня тут же обволокло запахом Дилана.

Вот тогда-то он и ударил по струнам своей гитары, и, пока мы ели персики и сморы, Дилан исполнял фолк – песни, которые учил нас петь. Мы стали подпевать. Кит – мимо нот, зато с большим чувством. Я же мнила себя хорошей певицей и пыталась подстроить свой голос под основной тон баса Дилана. Разговорный голос у него был скрипучий и низкий, приятный на слух, а вот певческий – глубокий, чистый и густой; казалось, его можно пить из воздуха, как мед. Мы спели несколько «песен у костра» и переключились на баллады.

Я обожала наполненные страстью грустные тоскливые баллады, которым учил нас Дилан. Ему нравилось петь их под гитару, а сегодня вечером в воздухе носилось что-то волшебное, словно искры костра обратились в эльфов, порхавших вокруг нас. Кит тоже это почувствовала, прижалась ко мне голой рукой. Мы исполнили «Мэри Гамильтон» и «Жестокую войну» – любимую балладу Кит о Гражданской войне, а также одну из моих любимых, «Тэм Лин», которую, как я думала, возможно, написали для самого Дилана. Мы все больше воодушевлялись, пели так, будто выступали на сцене. Голос Дилана вился вокруг костра, сливаясь с нашими девчачьими голосами. В вышине ярко сияли звезды, волны неустанно накатывали на берег, и, если бы мы там оставались вечно, все было бы хорошо.

– Дилан, ты должен стать певцом, – произнесла Кит. – Никто не поет лучше тебя.

– Спасибо, Котенок, – рассмеялся он, – но мне просто нравится жить здесь с вами.

Костер догорал. Мы расстелили на песке большое одеяло, вытащили из палатки свои подушки и легли под широким небом. Из «Эдема» на склон холма лился свет, выплескивались музыка и голоса гостей. Сонные, мы с Кит устроились по обе стороны от Дилана. Он раскинул руки, предлагая нам придвинуться ближе. Мы накрылись расстегнутым спальным мешком и, устроившись поудобнее, положили головы ему на плечи.

Это был наш давнишний-предавнишний ритуал. Дилан жил с нами уже пять или шесть лет и стал неотъемлемой частью нашего существования. Нередко мы втроем засыпали на берегу, а потом, пробудившись, по одному ковыляли в палатку.

В ту ночь по галактике проторяли себе путь Персеиды[28]. Какое-то время Кит обращала наше внимание то на один метеор, потом на другой, объясняла, какое расстояние преодолевают звезды, сколько их, рассказывала массу других фактов. Постепенно ее голос затих, и она заснула. Так вот просто.

Мы с Диланом лежали и смотрели на небо. Это было идеально. Он переложил голову Кит на подушку и, когда снова лег, похлопал себя по тому месту на плече, которое я облюбовала. Счастливая, я снова положила туда голову. Дилан закурил сигарету с марихуаной, выпуская в ночь причудливые облачка дыма.

В тот момент я была необыкновенно счастлива, счастливее просто быть нельзя: рядом – Дилан и моя сестра, над головой – звезды, никаких тревог и забот. От Дилана пахло солью, потом и еще чем-то остро-пряным, что принадлежало только ему.

– Я расскажу тебе про шрам от Долговязого Джона Сильвера, – поплыл в ночь его тихий спокойный голос, – если ты ответишь на один вопрос.

Я пыталась притвориться, будто не догадываюсь, о чем он хочет спросить, но мое тело одеревенело.

– На какой?

– С тобой что-то произошло два года назад, летом?

– Нет, – ответила я таким тоном, будто он ляпнул ерунду. – Почему ты вообще спросил?

– М-м. – Дилан снова сделал затяжку и выпустил дым. Я стала рукой ловить его клочья, которые поднимались к звездам, деля небо напополам, прямо как была поделена моя жизнь – на до и после. – Может, я и ошибся.

Я старалась о том забыть, но вопрос Дилана вернул ощущение кислоты в животе, вкуса ладоней насильника, накрывших мой рот, боли, что он мне причинил.

– Ошибся, – солгала я.

– Ладно, – мягко произнес Дилан и показал мне на трио падающих звезд.

Я проследила за их траекторией.

– Я тебе ответила, теперь твоя очередь.

– Это была пряжка от ремня.

– Ох. – От неожиданности я резко втянула в себя воздух.

Дилан почесал меня по голове, как я любила.

– Давным-давно, Кузнечик.

Но теперь мне было стыдно: я ему солгала, а он ответил честно. Я пыталась придумать, как все объяснить ему, чтобы это не звучало омерзительно, и не могла подобрать слов. Один человек делал со мной всякие гадости. Он заставил меня раздеться. Сказал, что убьет Уголька, если я не сделаю то, что он велит.

– Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, да?

Я передернула плечами, отодвинулась от него и села, глядя на океан. Горизонт на дальнем краю светился.

– Наверно.

– Наверно? – Дилан тоже сел, опустив руки на ноги. – Клянусь, ты можешь рассказать мне. Что угодно.

Я смотрела на него, кусая губу. Его распущенные волосы спутались и свалялись; тут и там на голове виднелись крошечные узелки.

– Поклянись. Вот честно, честно поклянись, что никому не скажешь и меня не заставишь рассказать.

Он приложил руку к груди, туда, где бьется сердце.

– Обещаю.

Но у меня все равно язык не поворачивался. Налетевший порыв ветра заставил меня поежиться, но я по-прежнему не могла выдавить из себя ни звука.

– Это был кто-то из посетителей ресторана? – спросил Дилан, пока я силилась найти подходящие слова.

Я кивнула, переплетя пальцы обеих рук. Мною владела паника.

– Он… к тебе прикасался?

Я опять кивнула. В легких появилось странное ощущение, я не могла продохнуть. Пыталась втягивать в себя воздух, но ничего не получалось. Я обратила на Дилана обезумевший взгляд. Дыхание застряло в груди, горло, казалось, разорвалось пополам.

– Эй, эй. – Дилан придвинулся ко мне, затянулся сигаретой и жестом предложил, чтобы я села ближе. – Вдыхай, как я начну выдыхать.

Я наклонилась к нему, вдыхая его дым. Стенки горла обожгла едкость.

– Вот и хорошо, – произнес он, рассеивая остальной дым у моего лица. – Задержи в себе, сколько сможешь.

И мои легкие мгновенно раскрылись. Эффект был как от алкоголя, что я украдкой отпивала из бокалов, стоявших на столиках или среди грязной посуды, которую собирались засунуть в посудомойку. А иногда кто-нибудь из гостей специально давал мне попробовать свой мартини – просто чтобы позабавиться.

Я выпустила дым.

– Лучше?

– Да. Давай еще.

Дилан колебался, но я смотрела на него непреклонно, как я это умею, и он, улыбаясь мне, затянулся сигаретой, сделал по-настоящему большую затяжку. Я приготовилась ловить дым, и, может быть, потому что я уже начинала пьянеть, мне казалось, что это действо длится тысячу лет. Я смотрела на его сомкнутые губы, отмечая, что рот у него розовый и пухлый, и что на подбородке у него отрастает борода. Дым струйкой вился изо рта Дилана, а я вдыхала, вдыхала и вдыхала его, заглатывая в себя все глубже, глубже и глубже, а потом, задерживая дыхание, повалилась на бок. Наконец, почувствовав, что больше не вытерплю ни секунды, я с шумом выдохнула.

– Молодчина, – с одобрением в голосе тихо произнес Дилан.

Держась за живот, я перевернулась на спину. Звезды на небе теперь сияли в двадцать раз ярче. Дилан вытянулся на одеяле рядом со мной, и мы просто лежали бок о бок и смотрели на небо. Долго-долго. А ветер нас обдувал.

– Ты меня обкурил, и я теперь тащусь.

– У тебя была паническая атака, – ласково промолвил он. – Считай, что ты приняла лекарство.

Я хихикнула.

– Я не шучу. – Но он тоже рассмеялся, потом сказал: – Теперь у тебя есть причина меня заложить, так что можешь мне довериться.

Я повернула голову и уперлась взглядом в его глаза – светлые и яркие, как луна. У людей таких глаз не бывает.

– У тебя русалочьи глаза.

– Жаль, что я не водяной. Это было бы круто. – Он снова обратил лицо к небу, а я пальцем очертила в воздухе его профиль.

– Но ты, возможно, страдал бы от одиночества.

– Может быть. – Он ждал и ждал, когда я открою свой секрет, и наконец спросил: – Не хочешь рассказывать, да?

Я потрогала каждый из трех шрамов на его руке – все три от ожогов.

– Кто-то тушил о тебя сигарету?

– Сигару, – ответил он. – Давай так: ты молчи, а я сам расскажу, что с тобой было?

– Ну что ты все допытываешься? Это было ужасно, но было и прошло. Со мной все в порядке.

– Нет, не в порядке. – Он смахнул волосы с моего лба. – Ты все время грустишь и делаешь то, что в твоем возрасте недопустимо.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Знаю. Но, поверь, тебе станет легче, если ты кому-нибудь расскажешь об этом.

– Кому-нибудь? Психологу, что ли? – На моем лице отражается ужас.

– Да хотя бы мне.

Но я не могла. Знала, что он выдаст меня. Кроме меня самой, никто не смог бы сохранить в тайне столь страшный секрет.

* * *

Это воспоминание будоражит сердце, когда я произвожу инвентаризацию предметов посуды в большой буфетной Сапфирового Дома. Внезапно меня охватывает неизбывная тоска по Дилану, и это так больно, будто в душе кровоточит открытая рана. Я опускаюсь на холодный линолеум, обхватываю колени руками, и из глаз моих текут слезы.

Сейчас, думая о той девочке, какой я была, о девочке, едва вступившей в пору полового созревания, о девочке, которую мучили приступы страха, и она, чтобы подавить их, курила марихуану, опять прихожу в недоумение и возмущаюсь: какого черта? Почему он ничего не сказал моим родителям, даже если бы я разозлилась на него?

Но я также любила его, очень, очень сильно. А он аргументировал бы тем, что дал мне слово. Сам израненный, он по-своему пытался защитить меня.

Дилан, Дилан, Дилан. Пропащий, заблудший, непутевый. Все три женщины Бьянки пытались спасти его. Но ни одной не удалось.

А я так и вовсе его погубила. Дилан погиб по моей вине.

Глава 19

Кит

На следующее утро, часам к десяти, циклон движется дальше, оставив после себя высокую влажность. Выходит яркое солнце. Хавьер надолго не задерживается.

– У меня интервью, – сообщает он. Я все еще распростерта в постели. Он наклоняется и целует меня. – Ты вечером свободна?

На его волосы падает солнечный свет, и я впервые замечаю, что они у него не черные, а имеют очень теплый каштановый оттенок. Я провожу по ним ладонью, убеждая себя, что должна сказать «нет», но мне не хватает силы воли.

В любом случае, одна из особенностей страстного курортного романа – это фактор погружения.

– Нужно проверить свой календарь, – шучу я, – но, вроде бы, я должна быть здесь.

– Отлично. Мне посоветовали один израильский ресторан, он тут неподалеку. Не хочешь попробовать?

– Хочу.

Хавьер выпрямляется, заправляя рубашку.

– Чем займешься сегодня? Опять серфингом?

– У меня есть несколько идей, как найти сестру. Хочу их проверить.

Он застегивает пуговицы на рубашке, а я пытаюсь вспомнить, был ли у меня когда-нибудь мужчина, который носил отглаженные строгие сорочки с длинным рукавом.

– Ты уверена, что хочешь ее найти?

– Нет. – Я решительно подтыкаю под себя одеяло. – Но раз уж взялась за это дело, надо довести его до конца.

– Я искал ее вчера.

– Что? – хмурюсь я.

Хавьер наклоняет голову.

– Мигель давно уже здесь живет. Он дал несколько дельных советов.

Я сажусь в постели.

– Ты рассказал про нее Мигелю?

– В двух словах. Только то, что ты ее ищешь.

– Хавьер, это мое личное дело. С тобой я поделилась лишь потому, что мы… – Я пытаюсь сформулировать объяснение и издаю раздраженный вздох. – Не лезь.

Он ничуть не пристыжен.

– Есть хорошая новость. Он думает, что узнал ее.

– Плевать. Повторяю: это мое личное дело – не твое.

Словно не слыша меня, Хавьер берет с прикроватной тумбочки мой телефон и дает его мне.

– Забей мой номер и пришли свой.

Я сверлю его гневным взглядом.

– Что ты себе позволяешь!

Наконец он опускает голову.

– Ты сердишься, gatita? Я ведь только хотел помочь.

Долгое мгновение я просто смотрю на него. Во мне бушует буря негативных эмоций: я в полном смятении, расстроена, обижена за то, что посягнули на мои права. И в то же время понимаю, что меня сильно влечет к нему.

– Я не привыкла, чтобы мужчины мной распоряжались.

– Я не хотел…

– Пожалуйста, больше не лезь в мои дела, если тебя не просят.

Хавьер садится на кровать возле меня, убирает мне за уши волосы.

– Не сердись.

– Уже рассердилась. – Я шлепаю его по руке.

Смеясь, он пытается поймать мою ладонь – не получается.

– Прости.

– Я не шучу. Ты, что, не понимаешь?

– Понимаю. Клянусь. – Хавьер протягивает мне руку, ладонью вверх. – Больше я не стану тебе помогать.

Смягчившись, я хватаю свой телефон и набираю цифры, которые он диктует, потом звоню ему, чтобы мой номер остался в его телефоне. Тот сигналит на столе в кухне.

– Готово.

Его лицо медленно расплывается в благодарной улыбке.

– Тогда до вечера.

Я поворачиваюсь на бок, провожая его взглядом. Мое тело разморено после любовных ласк, все члены ломит приятная истома. У двери Хавьер на секунду задерживается. Я машу ему. Он в ответ выдувает воздушный поцелуй.

Смешно. И мило. Я не настолько глупа, чтобы влюбляться в обаятельного мужчину, терять из-за него голову, и все же… Впрочем, наша связь ограничена рамками обстоятельств. В сущности, мне ничто не грозит.

Я опрокидываюсь на спину и смотрю на гавань. Синева воды переливается радужными бликами. Сегодня утром парусников нет, зато в открытое море направляется приземистая баржа. Я перевожу взгляд на соседние офисные здания. В них пробуждается жизнь. В окне одного я вижу женщину в темно-синей зауженной юбке. Она торопливо выходит в коридор и вскоре появляется в другом помещении. Смогла бы я жить так, как она? Работать в офисе, перебирая за столом бумажки, ходить на работу в модных нарядах? В Окленде.

Пожалуй, нет. Это совсем не мое. По больнице я, конечно, не скучаю. Впрочем, я в отпуске всего-то несколько дней. Пока у меня не было особо времени подумать, чем еще я могла бы заняться, что меня манит. Если вообще что-то манит. Не исключено, что поездка сюда – это мой шанс подзарядить батареи.

Если бы не Бродяга, я пополнила бы ряды добровольцев одной из таких организаций, как «Красный Крест» или «Врачи без границ». Или «Корпус мира».

Но я не могу оставить Бродягу.

Кстати, раз уж я вспомнила про Бродягу, надо бы позвонить маме. Откинув одеяло, я голышом иду в душ, потом одеваюсь и варю кофе. Пока он готовится, я пишу маме SMS, спрашиваю, есть ли у нее время пообщаться со мной по «ФейсТайм».

Она вызывает меня почти тотчас же.

– Привет, родная! – Мама сдвигает веб-камеру так, чтобы я видела черную мордочку, выглядывающую из-под моей кровати. – Бродяга, смотри. Это твоя мамочка!

– Привет, малыш! – воркующим голоском обращаюсь я к своему коту.

Он издает жалобное писклявое «мяу».

– Ой, нет. Даже не знаю, хорошо ли это, что он меня слышит.

– Подмигни ему, – велит Сюзанна. – На кошачьем языке это означает «Я люблю тебя».

– Да я знаю. А тебе откуда это известно?

– Прочитала.

– Даже так? – Я тронута до глубины души тем, что мама с такой серьезностью выполняет возложенную на нее обязанность. Ее ревностное отношение размягчает мою броню, позволяет увидеть, как сильно она изменилась. Мама подносит свой планшет ближе к кровати. Мой кот, все так же жалобно мяукая, остается на месте.

– Привет, Бродяга. – Я старательно подмигиваю ему. – Ты в безопасности, и я тебя люблю, слышишь?

Кот смотрит на экран, словно ждет подвоха, потом быстро уползает назад, прячется за свисающим краем покрывала. Перед камерой снова появляется лицо Сюзанны.

– Не волнуйся за него, дорогая. Он просто напуган.

Бродяга – единственное существо, которое зависит от меня, а я его подвожу.

– Он хоть ест?

– Не так хорошо, как хотелось бы. Должно быть, вылезает из своего убежища, стоит мне уйти – судя по лотку, где он справляет нужду, – но при мне он носа не кажет. Миску с едой я ставлю ему у кровати, и он ест, когда меня нет дома. Поэтому утром я накладываю ему корм и иду гулять.

Бедный мой Бродяга.

– Боже мой! Как же мне его жалко!

– Не надо его жалеть, – твердо говорит мама. – Я хорошо о нем забочусь. Он здоров, ему ничто не угрожает.

– Ты обещаешь следить за тем, чтобы он не голодал?

– Клянусь, Кит. – В подтверждение своих слов она вскидывает ладонь в клятвенном жесте. Рука у нее грациозная, с длинными пальцами.

Я сглатываю комок в горле. Как ни странно, меня переполняют нежность и чувство благодарности к ней.

– Спасибо, мама.

Она отмахивается.

– А теперь рассказывай, что там у тебя. Есть зацепки?

– Нет, но у меня возникли кое-какие идеи.

– Отлично. Должна заметить, милая, что эта поездка идет тебе на пользу. Хоть щечки порозовели.

Опасаясь, как бы мои щеки и вовсе не зарделись, я выдавливаю из себя бесшабашную улыбку.

– Знаешь, вчера я на серфе каталась, и мне вдруг подумалось, что надо бы чаще так путешествовать. Вот что мне мешает?

– Конечно, надо! А я тебе запросто забронирую номер в любом из отелей сети «НорХолл» в любом уголке мира. – Она работает консьержкой в том, что находится в Санта-Крузе.

– Себе бы лучше забронировала.

Сюзанна передергивает хрупкими плечами.

– Знаешь, я предпочитаю придерживаться своей рутины. Мне так спокойнее. – Она неугомонно теребит в руках последние из своих медалей за трезвость, что выдают в клубе анонимных алкоголиков.

– Мама, ты давно уже не пьешь. И вообще, по-моему, сейчас даже туры трезвенников устраивают.

– Ладно, посмотрим, – говорит Сюзанна, но я знаю, что она не принимает мою идею. – Как тебе там, нравится?

– Здесь потрясающе. – Я подношу планшет к окну. – Ночью пронесся циклон, теперь все тихо. Смотри, вид какой!

– Красивое место. Как раз из тех, что нравятся твоей сестре, как ты считаешь?

Что-то в ее тоне настораживает меня, и я снова навожу камеру на свое лицо.

– Пожалуй.

– Какие планы на сегодня?

– Хочу обзвонить магазины по продаже снаряжения для серфинга, – отвечаю я. – Сама не знаю, почему мне раньше это в голову не пришло. Серфинг она не бросила бы ни за что на свете.

– Не спорю, но это только если она осталась самой собой. Вдруг у нее амнезия или еще что?

– Не исключено, – хмурюсь я. – Но маловероятно.

– Таких случаев полно. О них и в книжках пишут, и по телевизору показывают. Иначе зачем бы она допустила, чтобы мы оплакивали ее смерть?

– Может, затем что она эгоистка? Затем что она алкоголичка и наркоманка?

За тысячи миль мама сидит за столом в моем собственном доме и спокойным ровным взглядом смотрит на меня в камеру. Так будет выглядеть Джози через двадцать пять лет: седеющие белокурые волосы, высокие скулы, полные губы, с возрастом лишь чуть-чуть утратившие свой объем.

– Или, может быть, она была в отчаянии. Сломлена.

– Бедная Джози, – язвительно бросаю я. – Знаешь, я все время вспоминаю, как она украдкой пила спиртное из чужих бокалов и напивалась до одури, когда ей было одиннадцать-двенадцать лет, и недоумеваю: почему ты ее не остановила?

У Сюзанны хватает совести отвести взгляд.

– Если честно, Китти, я этого даже не замечала, – с сипотцой в глубоком грудном голосе отвечает она. – Я ведь тогда сама почти все время была пьяна.

Прямота матери приводит меня в замешательство. Моя уверенность в собственной правоте сдувается, как воздушный шар, который проткнули иголкой.

– Знаю. Извини. Просто я постоянно прокручиваю в голове события того времени и не могу понять, почему она ступила на порочный путь в столь юном возрасте. – Я помню то острое чувство безвозвратной утраты, что владело мной, когда я беспомощно наблюдала, как сестра ускользает от меня, словно она и впрямь превратилась в русалку и большую часть времени жила под водой. С этого началось мое беспредельное одиночество, и воспоминание о том столь мучительно, что я вынуждена его подавлять. – Она была такой потерянной.

– Да, – соглашается мама. Она теперь внимательно слушает и без лишних слов признает свою вину, но меня все равно это немного раздражает. – Что и говорить, для детей это была не самая подходящая среда.

– Естественно, – сердито говорю я. – Но у нас был Дилан. Он присматривал за нами.

– Да уж, – усмехается мама. – Сам еще ребенок. И наркоман. – Внезапно ее глаза наполняются неизбывной скорбью. – Наш Дилан, он всегда был пропащим юношей. А я обращалась с ним безо всяких скидок на это.

– Мам, а что с ним случилось? До того, как он поселился у нас.

– Не знаю. Совершенно очевидно, что он долгое время подвергался физическому насилию. Это все, что мне известно. Сам он никогда не рассказывал. – Она шевелит пальцами перед покрывалом, из-под которого торчат мохнатые черные лапки. – Мне бы следовало… – Она качает головой, глядя на меня.

– Да. – У меня щемит сердце.

– Прошлого не изменишь.

– Ты права, – вздыхаю я, тряхнув плечами. – Ладно, сейчас обзвоню серфинговые магазины, а потом, может быть, погуляю, посмотрю достопримечательности. Есть один автобусный тур на север острова. По-моему, должно быть интересно.

– Вот и хорошо. Развлекайся.

– Поцелуй моего кота, если получится, хорошо? И купи ему нормального тунца. Может, у него хоть аппетит проснется.

– Кит, с ним все будет в полном порядке. Обещаю.

– Спасибо, мама.

– Я люблю тебя, родная.

Кивнув, я машу ей раскрытой ладонью и кладу трубку. И злюсь на себя за то, что не ответила ей нежностью на нежность. Она так старается, давно уже, а я все никак не решусь подпустить ее ближе. Что это говорит обо мне самой?

* * *

В десять я начинаю обзванивать магазины, торгующие снаряжением для серфинга, и с третьей попытки добиваюсь успеха.

– Здравствуйте. Вас беспокоит Кит Бьянки. Я ищу одну мою подругу. Она переехала сюда несколько лет назад.

– Как она выглядит, милая?

– Очень красивая, белокурая, опытный серфер, но главная ее примета – большой отчетливый шрам, рассекающий бровь.

– Ну да, конечно. Это Мари Эдвардс. У нас она довольно частый гость. Правда, теперь, когда она купила Сапфировый Дом, боюсь, мы ее потеряем. Впрочем, удивительно, что она вообще захаживала к нам, с ее-то богатством.

Долгих две секунды я осмысливаю полученную информацию, а затем спешу записать имя.

– Мари, то есть Мария?

– Нет, она пишет свое имя без «я» – Мари.

– Ее телефона у вас, конечно, нет?

– Угадали. Но вы легко ее отыщете. Она замужем за Саймоном Эдвардсом, владельцем клубов «Феникс».

– Клубов? Ночных что ли?

– Нет, нет, что вы. Мари спиртного в рот не берет, а старина Саймон слывет самым спортивным человеком в Окленде. Это спортивно-оздоровительные клубы. Их рекламу постоянно по телику крутят.

– Ого! Большое вам спасибо. Вы мне очень помогли.

– Не стоит благодарности.

Я вешаю трубку и в поисковой строке «Гугла» печатаю имя, что мне назвали.

Мари Эдвардс.

Программа выдает тысячи статей. В большинстве она упоминается только в связи с Саймоном Эдвардсом, но кое-где встречаются и ее фотографии.

Да, это моя сестра. Почти везде она запечатлена рядом с высоким энергичным красивым мужчиной. На редких снимках – вместе со всей своей семьей: мужем, сыном и дочерью. Все четверо крепкие, атлетичные. На одной – все четверо в гидрокостюмах, с серфбордами под мышками.

Меня бросает в холод, потом в жар. Сердце колотится как бешеное.

Она воссоздала фантазию о Тофино.

Когда нам с ней было десять-одиннадцать лет, отношения между родителями особенно сильно испортились, и мы с Джози придумали семью, которая жила в Британской Колумбии. По телевизору мы видели передачу о Тофино, городке на западном побережье острова Ванкувер, где в январе бывают огромные волны, и нам троим – включая Дилана – безумно нравилась идея поехать туда. В нашей придуманной семье мама была учителем и тренером по плаванию, а папа работал в Офисе[29] (как в сериале). Каждое лето всей семьей они на машине ездили на побережье, распевали песни, питались в кафе. У них был жилой автоприцеп, все любили серфинг и всегда вместе катались на волнах, куда бы они ни поехали.

Это наша настоящая семья, говорили мы. А в «Эдеме» мы живем потому, что наши родители секретные агенты и находятся на задании. Как только они его выполнят, сразу вернутся за нами.

Семья Джози – Мари – олицетворение той, что мы придумали.

Во мне закипает гнев. Моя сестра была наркоманкой и алкоголичкой, обокрала меня, оставила ни с чем, причем в ту пору, когда я жила впроголодь. Как этой неудачнице удалось приземлиться на ноги, да еще с таким успехом? В то время как я…

Что я?

Я одинока. Живу одна. Ни семьи. Ни детей. Ни мужа.

Я отскакиваю от стола и бесцельно кружу по комнате, подгоняемая новой волной ярости. Мне хочется визжать, швырять и крушить вещи. Джози заставила нас поверить в то, что она погибла. А сама жива и здорова. Процветает. Еще как!

Злость бурлит и клокочет во мне. Кажется, я сейчас взорвусь.

Возьми себя в руки.

Я рывком раздвигаю балконную дверь и, ступив под открытое небо, крепко хватаюсь за перила. Делаю глубокий вдох, втягивая в себя запахи моря и города, влажной зелени и выхлопов. Закрыв глаза, я протяжно выдыхаю.

Ярость понемногу утихает, оставляя после себя жгучее желание зарыдать, но это я тоже осознаю и не даю воли слезам. Распахнув глаза, сосредоточиваюсь на открывшейся взору панораме, бесстрастным взглядом подмечаю, как сверкают стекла машин, едущих по длинному мосту Харбор-бридж, как плывет под ним баржа. На улицах подо мной снуют пешеходы, маленькие человечки в кукольной одежде.

А я что же, хотела бы найти ее в плачевном состоянии? Я желаю ей зла? Почему я в бешенстве оттого, что у нее чудесная семья?

Не знаю. Но я в бешенстве.

Смахнув с ресниц слезы, я сажусь за компьютер и снова вывожу на экран фото ее семьи. У нее есть дети. Мои племянники. Мамины внуки. Сама она выглядит здоровой. Счастливой.

Возбужденная, я возвращаюсь на страницу с результатами поиска и вижу видеорепортаж из программы местных новостей, снятый буквально вчера. Со страхом запускаю его.

И вот она – Джози, дает интервью в холле красивого дома. Слезы застят мне глаза и текут по лицу, не спрашивая моего разрешения. Я включаю звук и слышу давно забытый голос сестры – немного трескучий, теперь с намеком на акцент: выговор не совсем новозеландский, но уже и не американский. Голос Джози меня обжигает, но я внимательно смотрю видео, не в силах оторвать от нее глаз. Она ведет репортера по дому, расхваливая его деревянные элементы, демонстрируя виды, что открываются из окон, показывая спальню, где в тридцатых годах убили какую-то кинозвезду.

Она до сих пор прекрасна. Волосы гораздо короче, чем я помню, до плеч, элегантно уложенные, идеально ухоженные. Лицо соответствует возрасту. Кожа огрубелая – результат многолетнего воздействия яркого солнца, ветра, занятий серфингом и злоупотребления спиртным. Вокруг глаз сеточка тонких морщинок.

В кадр входит мужчина, тот самый, с фотографий. Он обнимает ее за плечи. С густыми каштановыми волосами, загорелый (столь красивым загаром может похвастать лишь человек, который много времени проводит на свежем воздухе), он обалденно хорош собой и с таким обожанием смотрит на мою сестру, что внутри у меня все переворачивается.

Я выключаю видео.

Моя жизнь в сравнении с ее жизнью вдруг кажется мне жалкой. Жалкой, блеклой, наполненной одиночеством.

Глава 20

Мари

Я приношу Гвенет коробку с чашками и блюдцами из фарфора «Коулпорт». Она будет от них без ума. Я пишу ей сообщение, предупреждаю о своем визите, чтобы она не занялась чем-то другим, заезжаю к ней по дороге домой.

Гвенет встречает меня в бесподобном комбинезоне из льняного полотна в черно-белую полоску в стиле 30-х годов. Волосы собраны на затылке в небрежный узел, на лице – ни капли косметики.

– Ты к Мачу-Пикчу[30] пешком поднималась или еще куда? – спрашивает Гвенет, придерживая для меня дверь. – Вид у тебя изможденный.

– Спасибо, дорогая. Ты тоже выглядишь изумительно. – Я ставлю коробку на стол и чмокаю ее в щеку. – Ночью плохо спала.

– Ураган был что надо, – соглашается она. – Лора со мной спать улеглась.

Дом Гвенет – прекрасно отреставрированный образец викторианской архитектуры. В его интерьере много антиквариата, стены украшают старинные предметы искусства. Потолочный вентилятор сегодня работает на полную мощь, но все равно жарко.

– Ты по-прежнему против кондиционеров? А я, пожалуй, установлю их в Сапфировом Доме.

– Не вздумай! – Гвенет взмахивает руками, очерчивая в воздухе полукруг по примеру автомобильных дворников. – Чистота линий пропадет.

– Я уверена, это можно сделать, не покушаясь на эстетику.

– Кондиционеры – это сущее бедствие, – хмыкает Гвенет.

– Или одно из величайших благ цивилизации.

– Пойдем на кухню, наведу нам лимонад.

Кухня у нее светлая и очень милая. Я сажусь за стол у окна, в которое видна гавань. Гвен бросает в бокалы кубики льда. Я знаю, что лимонад она приготовит терпкий, из свежевыжатого сока, – то что надо. Это один из ее коронных напитков. Гвенет приносит два высоких заиндевелых бокала и один ставит передо мной.

– Ну, как дом? Прости, что не смогла выбраться к тебе в эти выходные, но я подумала, что ты все равно захочешь побыть там со своей семьей без посторонних.

– Разбираюсь потихоньку. Вот, привезла тебе кое-что из фарфора. Подумала, что ты оценишь.

– Я видела тебя по телеку. Отличная работа.

У меня екает в животе.

– Уже показали? Ведь только что сняли!

– А чего тянуть-то? Сняли сюжет и выпустили в эфир. Великолепный репортаж. Ты была на высоте.

Кивнув, я отпиваю большой глоток, да, почти до боли терпкого лимонада.

– Может, кто-нибудь откликнется, прольет свет на убийство.

– Это вряд ли.

– Ну, не знаю. Может, они просто боятся навредить кому-то или себе. Что-нибудь в этом роде.

– Ну, такое тоже не исключено, конечно, – пожимает она плечами.

– Ну да. Кстати, я нашла дневники ее сестры.

– Ух ты! Дашь почитать?

– Не сейчас.

– Я откопала свои старые записи и вспомнила, что ходили слухи про краснодеревщика, который выполнил в доме все мозаичные работы. Якобы у него с Вероникой был роман.

– Слушай, ну ты молодец! – Я беру сумку и вытаскиваю из нее блокнот, который всегда ношу с собой, теперь еще и с авторучкой.

– О, новенькая?

– Нравится? – улыбаюсь я, с гордостью показывая ей свое приобретение. И чуть не добавляю: Мы с сестрой были помешаны на авторучках. Но вовремя спохватываюсь и закрываю рот.

– Что-то не так? – удивляется Гвенет. – Ты как будто муху проглотила.

– Да забыла купить одну вещь. – Сняв с ручки колпачок, я открываю блокнот на чистой странице. – Ладно, проверим эту информацию.

– Тебе нездоровится?

– Просто устала. – Я потираю ноющие виски. – Наверно, сейчас приеду домой и немного посплю, пока мои не вернутся.

* * *

Мой дом встречает меня благословенной прохладой. И тишиной: я сейчас здесь одна, не считая собак. Они семенят за мной наверх, где я задвигаю шторы и вытягиваюсь на кровати, размышляя об информации, что подкинула мне Гвенет. Пэрис устраивается рядом со мной. Я ласкаю ее, почесывая ей шерстку под мордой. Она тихо-тихо урчит от удовольствия.

На своем ноутбуке я открываю папку с материалами об убийстве и истории дома, что я собираю. В одном файле содержатся фотографии, которые я скачала из Интернета: Вероника в эффектном платье, которое принесло ей успех; Джордж с медалями – крепкий, могучий и чертовски сексуальный, как молодой Джейсон Момоа[31].

Фото Хелен у меня нет. Я роюсь в Интернете и нахожу всего три снимка. На одном она с сестрой и Джорджем перед недавно выстроенным домом; на втором – девочка с развевающимися на ветру волосами где-то в буше. На последнем фото она запечатлена за несколько лет до смерти, на каком-то благотворительном мероприятии. К тому времени она уже была величавой элегантной дамой: белоснежные волосы гладко зачесаны назад и собраны во французский узел; платье цвета морской волны чудесно оттеняет теплый оттенок кожи.

Не красавица, как ее сестра, но вполне себе симпатичная женщина. На снимке, где есть Джордж, он, широко улыбаясь, одной рукой обнимает Хелен, другой – Веронику, а они обе льнут к нему. Это вдруг напомнило мне нашу компанию – Дилана, Кит и меня, и я усилием воли изгоняю из головы этот образ.

Все трое – Хелен, Джордж и Вероника – были маори. Далеко не каждому дано наслаждаться богатством и славой, а среди маори состоятельные знаменитости в то время, наверно, и подавно были большой редкостью.

Хм. Я для себя отмечаю, что надо бы почитать больше материалов о звездном романе. Что о них говорили? Как оценивали Джорджа и Веронику?

А также о сестрах. Не исключено, что отношения между ними были не самые простые, уж я-то знаю, как это бывает. А вдруг Хелен была увлечена Джорджем или он – ею? (Если так, значит, Джордж – распутник: сначала изменил жене, потом стал обманывать любовницу). В моем понимании тот, кто предал один раз, предаст снова, не дорого возьмет. Мужчина, изменивший любимой женщине, по натуре своей не способен хранить верность.

Как мой отец.

Мне было восемь лет, когда я впервые догадалась, что мой отец завел интрижку с одной из официанток. Играя на берегу, я о камень поранила палец на ноге, и прибежала в «Эдем» за лейкопластырем. Отец в пустом баре обнимался и целовался с Иоландой – официанткой, что работала у нас по выходным. Они резко отпрянули друг от друга, когда я влетела в зал.

– Я поранила палец, – объяснила я, сердито глядя на них.

Отец велел Иоланде перевязать мне палец. Та, я видела, подчинилась неохотно. Помада на ее губах была размазана, вид она имела дурацкий, вот-вот расплачется.

– Маме не говори, ладно? – попросила Иоланда. – Мне нужна эта работа.

– Тогда не лезь к моему папе, – сказала я.

– Обещаю. Больше не повторится.

Назад я пошла через кухню. Отец там был один, и я ему заявила:

– Я все маме расскажу.

– Вот как? – Он наградил меня недобрым взглядом. – Это не твое дело, малышка. Ты ничего не понимаешь.

Обычно одного такого взгляда было достаточно, чтобы мы дали стрекача, но я сердито смотрела на него, злясь на себя за то, что из глаз моих потекли предательские слезы.

– Дурак ты, – ляпнула я и бегом помчалась из ресторана, не дожидаясь, пока он поймает меня и отшлепает за проявленное неуважение.

До того дня я обожала отца, готова была делать что угодно, лишь бы проводить с ним больше времени. После я почти всегда вычисляла, какая из женщин в данный момент его ублажает, а у него всегда кто-то был на стороне. Очередная грудастая красотка с пышными волосами и крупными зубами, как правило, моложе мамы лет на десять, хотя мама сама была на десять лет моложе отца. Я портила им жизнь миллионами разных способов. Сыпала соль в их бокалы с содовой; подкладывала сломанные чернильные ручки в таких местах, где они обязательно испачкаются; тырила из их сумочек, которые они оставляли в своих шкафчиках в глубине ресторана. Деньги не брала, если брала, то самую малость. Чаще это были такие вещи, как губная помада, гигиенические тампоны или – один раз – противозачаточные таблетки. В их смену я всегда что-нибудь специально разливала, рассыпала или вываливала. В общем, изощрялась в выдумках как могла.

Знал ли о моих выходках отец? Не могу сказать. Он и так относился ко мне критически, даже когда мне было всего одиннадцать-двенадцать лет. Ему все во мне не нравилось: мои наряды, волосы, школьные оценки. И чем старше я становилась, тем больше он меня критиковал. К тому времени, когда мне исполнилось тринадцать, мы с ним находились в состоянии войны. Я всячески старалась досадить и ему, и его любовницам, которых он использовал, одну за одной, и выбрасывал, как прохудившуюся обувь.

Знала ли обо всем этом Кит? Может, и нет. К десяти годам она с увлечением изучала режим погоды, морскую флору и фауну и занималась серфингом. Бог мой, как же она любила серфинг! И, к моему большому огорчению, каталась куда лучше меня. Я на доске смотрелась эффектнее – тонкие руки, длинные волосы, бикини (меня прозвали Сексуальной Малышкой), но как серфер Кит была искуснее. Волны и ветер читала как открытую книгу. Ей все советовали попробовать силы в соревнованиях по серфингу, но ее это не интересовало. Серфингом она занимается для собственного удовольствия, заявляла Кит.

То же самое говорил Дилан. Для собственного удовольствия. Иногда вдвоем они загружали свои доски в разбитый джип Дилана и колесили вдоль побережья, высматривая небывалый прибой.

Я с ними никогда не ездила. К тому времени у меня уже появились свои интересы, никак не связанные с Кит и Диланом. Я оставалась дома, в нашей комнате, которая на время принадлежала мне одной, и читала, делала записи в своем дневнике и мечтала о том дне, когда я наконец оставлю «Эдем», родителей и сама буду устраивать свою жизнь.

Я и помыслить не могла, что это произойдет так скоро.

Глава 21

Кит

Отыскав в Интернете фотографии Мари/Джози, я еще целый час странствую по кроличьей норе – потрясенная до глубины души, все смотрю и смотрю на снимки моей сестры, занявшей в обществе видное положение в качестве любимой супруги Саймона Эдвардса. Моряк, яхтсмен, владелец сети спортивно-оздоровительных клубов, он принадлежит к местной аристократии. Рослый, в хорошей физической форме, с обаятельной улыбкой. Мне нравится, как он смотрит на мою сестру. На каждом фото он либо держит ее за руку, либо приобнимает одной рукой, другую положив на плечо сына или дочери. Их сын – копия своего отца, но дочь…

Она похожа на меня. Внешне почти точь-в-точь как я. Веснушчатая, сбитая, с густыми темными волосами, а не белокурыми, как у матери.

Взвинченная, до безумия взволнованная, я нахожу их адрес. Они живут в Девонпорте, в пригороде, который виден мне с моего балкона; его огни подмигивают мне ночью. Когда я высматривала сестру, возможно, она стояла у себя дома у окна и смотрела через залив на мой отель.

От этой мысли меня пробирает дрожь.

Нужно ехать к ней. Чувствуя, как меня переполняет, захлестывает бушующий в крови адреналин, я начинаю судорожно натягивать на себя то же красное платье, в котором ходила два дня: оно пропахло океаном и солнцем, а его юбка измята так, будто ее изжевали. Из чистой одежды у меня только джинсы и футболка с надписью «ПРИЗВАНИЕ ЖЕНЩИНЫ – МЕДИЦИНА». Я тупо смотрю на них и замечаю, что у меня трясутся руки.

Вдох, выдох.

Придется довольствоваться тем, что есть. Я принимаю душ. С волосами ничего не делаю: пусть сохнут и ложатся, как им вздумается. Подкрасив губы, помаду я кидаю в сумку, беру шляпу и иду на причал. Поскольку прошлый раз нам какое-то время пришлось ждать паром, я и сейчас настроена на ожидание, но Девонпорт с деловой частью Окленда связывает более регулярное сообщение, и к тому времени, когда я добираюсь до пристани, уже идет посадка.

В этот раз я не поднимаюсь на верхнюю палубу, а сажусь внизу и наблюдаю, как удаляется центр города. Бизнесмены читают газеты, что меня изумляет. Как можно тратить время на такую обыденность, когда вокруг красота неописуемая! Неподалеку галдит компания подростков. Тут и там рассаживаются туристы со всех уголков света.

А у меня свербит одна мысль: Джози, Джози, Джози.

* * *

Я перевозбуждена, а в таком состоянии лучше ничего не предпринимать. Если верить карте в моем телефоне, их дом стоит на набережной в нескольких кварталах от причала, но бушующие во мне необузданные эмоции до добра не доведут, если мне случится встретиться с сестрой.

Чтобы успокоить нервы, я прогулочным шагом иду по центральной улице в сторону тропы, ведущей к вулкану, а сама, чтобы вернулось самообладание, стараюсь равномерно насыщать легкие кислородом. После урагана, разыгравшегося минувшим днем, воздух пропитан влагой; духота стоит такая, что не продохнуть. Обливаюсь потом и, пройдя один квартал, чувствую, что спекаюсь в джинсах. На несколько минут останавливаюсь в теньке, пропуская идущих мимо людей. Я надеялась, что в джинсах мне все-таки будет не так уж некомфортно, но теперь вынуждена признать, что вот-вот упаду в обморок от перегрева.

Впереди в двух шагах от меня магазин, перед которым на тротуаре выставлены вешалки с одеждой. В основном это футболки с эмблемами Новой Зеландии на груди, но, к своему огромному облегчению, я вижу среди них летние юбки-обертки из мягкой хлопчатобумажной ткани. Не раздумывая, беру одну из тех, что подлиннее, прикладываю ее к себе. По колено – то, что надо. Сняв эту юбку с вешалки, я примеряю ее в поясе – в самый раз. Выбираю еще три юбки разных расцветок из набивного ситца и несу их в магазин.

– Все это, пожалуйста, – говорю я, кладя юбки на прилавок. – И… думаю, мне еще нужны футболки.

Продавец – миниатюрная англичанка с узкими острыми плечиками – живо выходит из-за прилавка.

– Повернитесь, – бесцеремонно говорит она и прикладывает к моим плечам одну из футболок. – Вам вон к той вешалке.

– Спасибо. – Я рассматриваю цвета юбок: бирюзовая, красно-желтая, желто-голубая, в сине-зеленую полоску. Последняя мне особенно по душе. Я перебираю футболки, нахожу несколько гармонирующих по цвету и добавляю их к вороху одежды на прилавке.

– Вам, наверно, еще джандалы[32] нужны, – предлагает она.

– Джандалы?

Женщина кивает на полки со шлепанцами.

– Да. – Я тоже показываю на них и растерянно повторяю: – Джандалы. Сандалии что ли?

– Японские сандалии.

– А-а. Поняла. – Я выбираю одну пару и примеряю. Размер мой. – Прекрасно.

Она пробивает мне чек. Я расплачиваюсь картой.

– Вон там можно переодеться, если хотите. Но на вашем месте, медицинскую футболку я бы оставила. А то здесь все щеголяют с эмблемами Новой Зеландии.

– Спасибо, – улыбаюсь я.

– Так вы, значит, врач?

– Да. Из отделения неотложки.

– Это не вы спасли того парня?

На мгновение я оторопела, даже не знаю, что сказать.

– Э-э. Того, что прыгал со свай?

– Того самого. О вас только и говорят. Как вы геройски нырнули и спасли его.

Я убираю банковскую карту в сумочку.

– Я десять лет проработала в спасательной службе. Моя квалификация врача тут ни при чем. Надеюсь, он поправляется.

– Если нет, то не по вашей вине. Ненормальный.

Иду в примерочную и поскорее стягиваю с себя джинсы – самое приятное впечатление за день. С удовольствием обматываюсь в юбку. Сандалии мягкие, стопа в них утопает, ремешки покрывает искусственный бархат.

Рутинная процедура покупки одежды действует на меня успокаивающе. Я делаю глубокий вдох, протяжно выдыхаю. Смотрю на свое отражение в зеркале и сама себя не узнаю: буйные волосы каскадом падают на спину, на щеках румянец – результат отменного секса и пребывания на солнце, ноги голые.

Расправив плечи, я на прощанье машу продавщице и выхожу на улицу. В одной руке у меня пакет с одеждой, на плече – сумочка, по диагонали пересекающая грудь. Теперь я во всеоружии. Готова к встрече с сестрой.

Я перехожу улицу и огибаю крупнолистный фикус с огромной раскидистой кроной, накрывающей тенью большую площадь. Ствол из нескольких частей наводит на мысль, что это дерево населено эльфами. Воображение рисует мне, как мы с сестрой на берегу, сидя на корточках, мастерим миниатюрную мебель для эльфов, которые живут всюду в бухте, крадут сладости и подменивают соль на сахар.

При этом воспоминании у меня щемит сердце.

Однако сюда я приехала только с одной целью. И с решимостью, что была мне верным помощником на протяжении всех двенадцати лет учебы, я подавляю свои эмоции и смотрю на экран телефона, уточняя маршрут. Судя по карте «Гугл», дом моей сестры находится в девяти минутах ходьбы прямо по набережной.

Здешние дома, должно быть, принадлежащие той же эпохе, что и викторианские здания в Сан-Франциско, снова напоминают мне о том городе. По тротуару прогуливаются пешеходы – подтянутые пенсионеры в теннисках пастельных тонов и белых брюках, матери с детьми и…

Я останавливаюсь как вкопанная, уверенная, что у меня разыгралось воображение. Навстречу мне идет женщина с неосознанной неторопливостью, свойственной моей сестре. Ее медлительность всегда меня бесила.

На ней скромный голубой сарафан и сандалии, как у меня, но шляпы нет, хотя здесь, в этой стране, высокий уровень раковых заболеваний кожи. Миллион воспоминаний проносится в моей голове: мы спим на берегу в нашей маленькой палатке; то странное лето, когда Джози ни с того ни с сего изменилась; землетрясение; известие о ее смерти.

Она идет одна, погружена в раздумья, и, думаю, прошла бы мимо, что-то бубня себе под нос, если бы я не тронула ее за руку.

– Джози.

Она поворачивается, вскрикивает, зажимает ладонью рот, и одно долгое мгновение мы с ней просто смотрим друг на друга. Потом она бросается ко мне и, плача, крепко обнимает.

– О боже, – шепчет моя сестра, ладонью придавливая мое ухо. И лишь почувствовав у своей груди колыхание ее грудной клетки, я осознаю, что тоже крепко обнимаю ее в ответ и мое лицо мокро от слез. Она всхлипывает, сотрясаясь всем телом. Закрыв глаза, я теснее прижимаю к себе сестру, вдыхая запахи ее волос и кожи, упиваясь близостью моей родной Джози. Не знаю, долго ли это продолжается, но отстраниться я не в силах, да и она сама вцепилась в меня будто клещами.

Жива. Жива. Жива.

– Боже мой, Джози.

– Как же мне тебя не хватало, – горячо шепчет она. – Как будто у меня отняли почку. Отняли душу.

Наконец я все-таки отрываюсь от нее.

– Зачем же ты…

Джози бросает взгляд через плечо, берет меня за руку.

– Послушай. Зови меня Мари. Моя семья идет следом. Они на секунду зашли в магазин, а я хотела пройтись, чтобы выбрать свою суточную норму шагов. – Она крепче стискивает мою руку. – Они ничего не знают. Позволь я объясню…

– Мама!

По тротуару к нам бежит девочка.

– Она как две капли воды похожа на меня, – изумляюсь я.

– Да. Подыграй мне.

Я все равно не знаю, как мне быть, и потому поворачиваюсь вместе со своей сестрой.

– Сара! – говорит она. – Познакомься!

Девочка не улыбается мне во весь рот, а просто запрокидывает голову, глядя на меня, и ждет.

– Это моя подруга Кит, – представляет меня Джози/Мари. – Подруга детства. Мы с ней были не разлей вода.

– Как сестры, – подтверждаю я, протягивая Саре свою руку. Мне кажется, она дрожит, а в ушах стоит звон.

– Привет, – здоровается Сара. Непонятно, почему меня удивляет, что у нее новозеландский акцент. – Рада знакомству. – Ее взгляд останавливается на моей футболке. – Вы доктор?

– Да, доктор. – Я трогаю надпись. – Врач отделения неотложной медицинской помощи. Здесь, возможно, это как-то иначе называется.

– А я – ученый. Провожу разные эксперименты.

Мое сердце тает, и я опускаюсь перед ней на корточки.

– Эксперименты? Какие?

– Изучаю погоду, – отвечает она, и, отсчитывая, загибает большой палец. – В основном снимаю показания барометра и наблюдаю за облаками. А еще ставлю опыты с растениями и с кристаллами.

– Потрясающе. Я тоже проводила эксперименты, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Хотела стать морским биологом, но в результате занялась медициной.

– И вам нравится? – Сара склоняет набок голову.

– Да. – Я сглатываю комок в горле. Она очень, очень похожа на меня. Как могла Джози утаивать ее от меня столько лет? Как она могла поступить столь жестоко? Я не видела, как Сара росла, как делала первые шаги, ничего не видела. Так бы и завыла от ярости. Приходится призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы обуздать эмоции. – В целом да.

К нам приближаются остальные члены семейства Джози. Я выпрямляюсь во весь рост.

– Кит, это мой муж Саймон, – представляет нас Джози. Ее голос будто защемлен от страха, что я разрушу ее семейную идиллию. И одно мгновение меня так и подмывает это сделать. Выплеснуть все свои обиды, а там будь что будет.

Но моя маленькая племянница, точно такая, какой была я в детстве, опережает меня.

– Папа, она доктор!

Во плоти он даже еще красивее. Лицо его лучится искренней добротой, чего не заметно на фотографиях, а харизма столь огромна, что затмевает парк, в котором мы стоим. Пожимая ему руку, я встречаю его взгляд. В его глазах мелькает удивление.

– Привет, Саймон.

– Саймон, это Кит Бьянки, – говорит Мари. – Моя лучшая подруга. – В подтверждение своих слов она боком прислоняется ко мне и лицом утыкается в мое плечо, обеими руками держась за мою руку. – Мы только что случайно встретились. Просто чудо какое-то, да?

Я бросаю на нее изумленный взгляд.

– В самом деле? – произносит Саймон. Рука у него твердая и теплая. – Рад познакомиться. – Он поворачивается и выводит вперед сына. – Это Лео.

Лео. Так звали нашего отца. С огромным трудом я сдерживаюсь, чтобы не метнуть взгляд на Джози. Или Мари. Неважно, как ее зовут.

– Привет, Лео. Приятно познакомиться.

– Мне тоже. – Он вежлив, как и его отец.

– Прямо как в Тофино, – замечаю я Мари.

Она берет меня за руку.

– Нам повезло, что мы выросли там.

– М-м.

– Мы как раз идем ужинать, – говорит Саймон. – Не составите нам компанию?

Несколько секунд я раздумываю, представляя, как сижу рядом с племянницей и та рассказывает мне про свои эксперименты. Думаю о матери: каково ей будет узнать, что у нее есть внуки, о которых она слыхом не слыхивала? Смотрю на лицо Джози – до боли знакомое и в то же время чужое. Нет, сегодня я не в состоянии сидеть с ними и притворяться.

Я не готова. Пока не готова.

– Простите, – отказываюсь я, поворачиваясь к Саймону. – У меня на вечер свои планы.

– Нет, нет! – вскрикивает Мари. – Ты не можешь просто так взять и уйти! Нам столько нужно рассказать друг другу, мы должны наверстать упущенное.

Я даю ей свой телефон, и теперь мои руки дрожат от гнева. Заметив это, она крепко стискивает одну. Мой взгляд прикован к ее лицу, и я вижу, что ее глаза заволакивает тонкая пелена слез. Некоторое время меня переполняют благодарность и любовь, неистребимое желание коснуться ее лица, волос, рук, убедить себя, что передо мной не робот, а настоящая Джози, моя Джози. Здесь. Живая.

– Вбей свой номер, – предлагаю я. – И мы пересечемся, как только у тебя найдется время.

– Завтра же утром, – говорит Мари. Она набирает номер и звонит по нему. У нее в кармане сигналит телефон. Словно в доказательство, она вытаскивает и показывает мне все еще сигналящий аппарат. Смотрит мне в глаза твердым взглядом. Более уверенная в себе, чем я помню. И это чуть-чуть смягчает мою ярость.

– Я рада, что ты счастлива. – Я наклоняюсь, обнимая ее, и на ухо ей тихо добавляю: – Но я чертовски зла на тебя.

– Знаю, – шепчет она, прижимаясь ко мне. – Я люблю тебя, Кит.

Я отступаю от сестры.

– Позвони.

Сара делает шаг вперед.

– Надеюсь, вы придете и посмотрите мои эксперименты.

– Непременно, – обещаю я. – Слово даю.

И я заставляю себя пройти мимо них, направляясь по адресу, где они живут. Иду туда, чтобы еще раз не столкнуться с ними. А вот и их дом – красивый, с крыльцом. С верхнего этажа открывается вид на залив.

Никто из нас не может спать, не слыша шума океана.

* * *

Возвращаясь на пароме в центр Окленда, я снова пребываю во взвинченном состоянии. Возбужденный разум вырывает из дальних уголков сознания тысячи образов, памятных мгновений, будоражит чувства. Бросаюсь из крайности в крайность: то меня распирает от бешенства, то я впадаю в слезливую сентиментальность, а еще в душе зреет нечто вроде… надежды. Отчего я разъяряюсь еще больше, и все начинается сначала.

В кармане жужжит телефон. Достаю его.

Освободился, пишет Хавьер. Зайду за тобой в 7?

Да. Это было бы здорово. Поколебавшись, добавляю: Мой сегодняшний день – это нечто.

Не терпится услышать твой рассказ.

Его лицо встает перед глазами, и я знаю, что он будет слушать меня. Спокойно и внимательно. Так и вижу, как его волосы сияют в освещении ресторана, он кладет в рот кусочек еды и потом сосредоточенно внимает моей непрерывной болтовне. Ведь я буду тараторить взахлеб. Если начну, то уже не остановлюсь, пока не вывалю все – плохое и хорошее, безобразное и прекрасное.

Хочу ли я, чтобы он узнал всю мою подноготную?

Нет, настолько открываться я не желаю ни перед кем.

Но в то же время все мои защитные реакции сейчас на нуле. Я исчерпала свои ресурсы, пока искала сестру.

И не ожидала, что встреча с племянницей выбьет почву у меня из-под ног. Лицо, похожее на мое; сердце совсем как у меня. Я провожу эксперименты. Хочу знать о ней все до малейших мелочей.

А сына своего Джози нарекла в честь нашего отца. Что само по себе странно, ведь долгие годы они вели друг с другом войну. В раннем детстве она была с отцом близка, но в памяти моей сохранилось только то, как они потом ругались и скандалили. Постоянно, неистово, яростно.

Однажды отец вышел из себя и ударил ее по лицу, да так сильно, что до крови разбил губу. Он тотчас же устыдился своей вспышки, но Джози стояла и с вызовом смотрела на него, как богиня-воительница: длинные волосы, словно накидка, укрывали ее загорелое тело; в глазах блестели слезы, но она их сдерживала; из рассеченной губы текла кровь. Мне хотелось плакать, так жалко было обоих, но я забилась в угол, не защищая ни его, ни ее.

– Джози, – строго сказала мама, – иди в свою комнату и подумай над своим поведением.

Дилан при этой сцене не присутствовал. Может, работал. Или гонял на мотоцикле. Или гулял с одной из своих многочисленных подружек.

Мне только известно, что потом, узнав об инциденте, он стал выяснять отношения с отцом, и они подрались. По-настоящему, на кулаках. Все три женщины Бьянки бились в истерике, пытаясь их разнять. На стороне Дилана были молодость и проворство, и он просто уклонялся от кулаков отца, которым двигала слепая ярость. К тому же отец был крупнее, мощнее и, в силу своего возраста, умел действовать коварно. Он сломал Дилану скулу, о чем мы узнали позже, и велел ему проваливать из дома.

Мама поймала отца за руку и потащила его из комнаты в кухню нашего маленького дома, но Дилан уже схватил ключи и выскочил за дверь. Мы с Джози кинулись за ним, стали кричать:

– Дилан! Он погорячился. Вернись… Куда ты?

Джози запрыгнула на мотоцикл, села у Дилана за спиной и обняла его за пояс. На секунду я возненавидела сестру. Ведь это из-за нее разразился скандал. Она всегда и всюду устраивала неприятности, и теперь мне суждено потерять их обоих, испугалась я.

Но в ту же секунду я увидела, какие они вдвоем одинаковые, какие оба пропащие. На лице Дилана расцветал синяк, у Джози распухла губа. И оба такие красивые, как морские твари – сплошь длинные гибкие конечности, светлые волосы и блестящие глаза.

– Слезай, – рявкнул Дилан.

– Ну пожалуйста. Он ненавидит меня… – начала протестовать Джози.

– Слезь с мотоцикла.

Дилан не смотрел на нее. Его руки и ноги были напряжены от ярости. Джози соскользнула с заднего сиденья и, как только ее ноги коснулись земли, он рванул с места и умчался.

Пропал надолго.

Когда вернулся, был весь переломан. Разбитая скула была самой безобидной из его травм.

Глава 22

Мари

К тому времени, когда мне исполнилось четырнадцать, я уже бутылками крала водку и текилу из кладовой и распивала их с парнями на пляже. Не на берегу в бухте, нашем надежном укромном убежище, а на настоящем пляже, до которого я добиралась автостопом, выходя на шоссе.

Я научилась пить алкоголь маленькими глоточками, а не залпом. Научилась не частить, чтобы потом не рыгать где-нибудь за валуном, а то и вовсе отключиться и трахаться с кем попало. До конца я никогда не шла, но, если начинала потягивать водку, непременно с кем-нибудь обнималась-целовалась.

Я многому научилась.

В том числе выяснила, что в стене между комнатой Дилана и той, что я делила с Кит, с каждым днем все более неохотно, есть щель. Наш дом начал сползать с утеса задолго до землетрясения, и во всех стенах имелись трещины, пол был неровным, так и норовил подсунуть под ноги вмятину или бугор. Теперь я с ужасом понимаю, что дом мог в любую минуту рухнуть в океан, но мои беспечные родители ничего не предпринимали. А если бы это произошло ночью, когда мы все спали?

Щель, что я обнаружила, тянулась вдоль двери стенного шкафа по стене, за которой располагалась комната Дилана. Она находилась довольно высоко, и, чтобы заглянуть в нее, нужно было встать на край кровати Кит и закрыть один глаз. Зато его кровать была видна как на ладони.

А он на своей кровати постоянно занимался с кем-то сексом.

Первый раз, когда я шпионила за ним, мне было стыдно, и меня распирал смех. Мне была видна голая задница его девицы с татуировкой в виде бабочки. Тогда она накрывала Дилана своим телом. А вот в другой раз я наблюдала, как он лежит голый на кровати, а она трогает его всюду. Это зрелище одновременно зачаровывало и вызывало отвращение. По сути, во многом она делала то, что заставлял меня делать Билли, но с Диланом это выглядело как-то по-другому.

Кит сильно разозлилась бы на меня, если б узнала, поэтому при ней я никогда за ним не подсматривала. Все говорили, что он нам как брат, и Кит, я знаю, так к нему и относилась, а вот я – нет. Никогда.

Нас с Диланом связывали особенные отношения. Все это замечали. Многие думали, что мы с ним родные брат и сестра: мы оба были светловолосые, длинноногие, и на лонгборде катались, как настоящие гавайцы. И поскольку много времени проводили на солнце, кожа у обоих была смуглая-пресмуглая, имела оттенок лакированной древесины кедра. Он слыл самым красивым парнем на всем побережье, а я завоевывала славу самой красивой девушки. Король и королева океана.

У нас с ним на двоих был один большой секрет – травка. Я полюбила марихуану с того первого раза, когда ее дым меня успокоил. Косяки умиротворяли надломленную сердитую девочку, что жила во мне и постоянно воплями заявляла о себе. Потягивая сигарету с марихуаной, я, как и Дилан, снимала напряжение. После того, как ресторан закрывался и все укладывались спать, мы еще долго лежали на берегу. И курили. Часто даже не разговаривали – просто лежали, курили и смотрели на звезды.

Но иногда все же о чем-нибудь беседовали. Однажды я поинтересовалась у Дилана, как он жил до того, как поселился у нас. А он испустил протяжный печальный вздох и сказал:

– Тебе лучше не знать.

Я повернула к нему голову, и от этого движения по всему телу побежала приятная сладостная рябь – эффект от выпитого пива, что я украла, и выкуренной марихуаны, которую дал мне Дилан. Я была под огромным кайфом. Наверно, не сумела бы подняться, даже если б попыталась.

– Может, я хочу знать. Может, тебе нужно рассказать об этом кому-нибудь.

– Нужно ли? – спросил он, и в его шершавом голосе послышалась неуверенность.

– Ты же сам мне говорил.

– Говорил. – Пальцем он коснулся моей руки, и в его глазах отразились упавшие звезды. – А ты мне расскажешь?

– Сначала ты.

– Не в этот раз.

Я снова подняла лицо к небу.

– Ты и сам знаешь, что произошло. Один человек заставил меня делать всякие гадости.

– Какие гадости?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри у меня все дрожит. Ощущая отголосок боли, что причинил мне насильник. В горле у меня набухал комок, мешавший говорить.

– Знаешь, да, так будет не всегда?

Перед глазами всплыли подпрыгивающие груди его нынешней подружки.

– Знаю, – рассмеялась я. – Я шпионю за тобой.

– Что? – Он резко сел.

У меня закралось подозрение, что позже я буду злиться на себя за то, что выболтала свой секрет.

– Я подглядываю за тобой через щель в стене.

– Как я занимаюсь сексом? – Судя по голосу, Дилан был не взбешен, а просто смущен. – Подглядываешь? И давно?

– О-о, давно. С тех пор, как у тебя была Рита.

– Хм. – Дилан снова лег. – Ты же понимаешь, что так нельзя.

– Конечно. – Я закрываю глаза и, думая об этом, видя в воображении его плечи, поцелуи, ощущаю тепло между ног. – Но мне от этого становится хорошо.

Дилан берет бутылку водки и отпивает большой глоток.

– Этого мы тоже делать не должны. – Он падает спиной на песок. – Боже, я совсем окосел.

– Я тоже! – смеюсь я.

– Тебе ведь всего четырнадцать лет, – грустно констатирует Дилан.

– Угу.

– Ты ни о чем таком вообще еще не должна бы знать.

– А я знаю, – напеваю, и мне кажется, будто я поднимаюсь из своего тела. В своем воображении я занимаю место подружки Дилана, и это я целую и трогаю его, а он отвечает на мои ласки. – Но ты тут ни при чем. Это все Билли.

– Билли Зондерван?

– Кто ж еще?

– Вот гаденыш. Джози, нужно сказать твоим родителям. Он должен сесть за решетку.

Я неуклюже поднимаюсь.

– Нет! Никогда.

– Почему? Почему ты не хочешь его наказать?

– Его не накажут, – с жаром возражаю я. – Все свалят на меня, и все узнают, и… – Я живо представляю, как на меня глазеют в школе, и, находясь в состоянии опьянения, разражаюсь слезами. – Ты же обещал!

– Ох, малышка. – Дилан обнимает меня. Наверно, он тоже заплакал. – Прости. Я должен был лучше тебя оберегать.

Я прячу лицо у него на плече, и мне сразу становится легко и спокойно. На меня накатывает дикая усталость.

– Это была не твоя обязанность.

– Моя, – говорит он. – Моя.

Мы лежим на берегу в обнимку. Просто лежим рядом и смотрим на звезды.

* * *

После шокирующей встречи с Кит на набережной в Девонпорте во время семейного ужина я сосредоточенно внимаю всему, что рассказывают дети и муж. Если позволю себе хотя бы капельку поддаться своим чувствам, потеряю контроль над собой, а этого допустить никак нельзя. Поэтому за ужином я играю роль идеальной жены и матери.

Притворство отнимает много сил, у меня начинает жутко болеть голова, и поэтому, когда мы возвращаемся домой, уложив детей спать, я иду на кухню и завариваю себе чай.

– Налить тебе чаю с ромашкой? – спрашиваю я Саймона.

– Нет, спасибо, – отказывается он, что-то печатая на ноутбуке, который лежит у него на коленях. Тоби, мохнатый песик, пристроился на подлокотнике кресла; по телевизору передают вечерние новости. С минуту я смотрю репортаж о бедствиях и катастрофах, сотрясающих мир; в сравнении с ними мои несчастья, которые я сама на себя навлекла, кажутся смехотворной мелочью.

Не надо ничего сравнивать, убеждала меня мой психотерапевт. У каждого человека своя боль.

Пока я наполняю водой чайник, Пэрис, придя на кухню, подталкивает меня к двери черного хода. Я ставлю кипятиться воду и, приготовив заварочный чайник, вывожу ее на улицу. Ночь просто изумительная: мягкая, ясная, звезды в вышине сияют так же ярко, как огни патио.

И мне сразу вспоминается, как днем я держала Кит в своих объятиях. Закрываю глаза, заново переживая эти ощущения. Она такая высокая и крепкая, в великолепной физической форме, и я инстинктивно догадываюсь, что сестра до сих пор регулярно занимается серфингом. От нее пахнет травой, океаном и небом. Это запахи Кит. Запахи, от которых у меня болит сердце, в самом прямом смысле, словно его что-то сдавливает.

Что же я натворила?

Пэрис, будто прочитав мои мысли, подбегает ко мне и, потираясь о мои ноги, испускает вздох.

– По Хелен скучаешь, да, детка? – тихо говорю я, теребя ее ухо. – Сочувствую. Я облегчила бы твою тоску, если б могла, но, думаю, какое-то время ты будешь страдать.

Пэрис склоняет набок голову и лижет мои пальцы.

Из дома выходит Саймон. Он останавливается у меня за спиной, кладет руки мне на плечи.

– Чудесная ночь.

– Само совершенство.

Мы стоим, думая обо всем том, что остается невысказанным.

– Не хочешь поговорить об этом? – наконец спрашивает он – так же, как на днях.

– О чем?

– О том, что тебя тревожит.

– Я просто не могу прийти в себя от удивления. Думаю о прежних временах.

Саймон придвигается ближе, обнимает меня, скрестив на моей груди свои руки.

– Ты можешь рассказать мне все что угодно, знаешь, да?

Я закрываю глаза и приникаю к нему. Если б это было так на самом деле. Тело у него теплое, мускулистое, а его запах я уловлю даже на футбольном поле, битком набитом мужиками.

– Спасибо, дорогой. – У меня не хватает духу солгать, что рассказывать нечего.

– Пригласи ее завтра на ужин.

– Да, хорошая идея.

– По-моему, Сара привязалась к ней с первой минуты.

– Футболку ее увидела. Она – врач.

– Врач? А не она ли спасла мальчишку на Рангитото?

– Это ты о чем?

– Один мальчишка упал в воду у Рангитото и разбил голову, а какая-то туристка-врач нырнула за ним с причала. Об этом писали и передавали во всех новостях.

– Не удивлюсь, если это была она. – Наконец-то у меня есть повод улыбнуться. – Она много лет проработала на спасательной станции. – Спасатель, думаю я. А никого из нас спасти так и не смогла.

– Она увлекается серфингом?

– Раньше увлекалась. Мы с ней постоянно соперничали.

– Кто был лучше?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, – улыбаюсь я сама себе.

Саймон хохочет, и его тихий рокочущий смех эхом отдается в моей груди. Он целует меня в голову.

– Я так и думал. Она очень спортивная, в ней чувствуется сила.

Я чуть сдвигаюсь в сторону и смотрю на мужа.

– По-твоему, она сексуальная?

– Может быть. – Он целует меня в шею. – Но ты, моя единственная любовь, сексуальнее.

– Уфф. – Со смехом я отталкиваю его руки, но он снова пленяет и целует меня. Мы идем в дом, где чайник уже закипел и отключился. Если Кит придет сюда завтра на ужин, возможно, это моя последняя ночь с любимым мужем. И я, чтобы навечно запечатлеть в памяти его вкус и запах, целую каждый дюйм его тела – впадину между шеей и подбородком, сгиб локтя, пупок, колено.

Мы с ним одновременно достигаем оргазма, в полнейшей сладостной гармонии, словно наши тела высечены из одного куска дерева.

Прошу тебя, молюсь я, обращаясь к вселенной, дай мне еще один шанс объясниться со всеми и исправить положение. Еще один шанс.

Глава 23

Кит

К тому времени, когда я возвращаюсь в отель из Девонпорта, маме звонить уже поздно. Впрочем, пережитые за день волнения настолько вымотали меня, что я хочу одного – спать. Я швыряю ключи на стол, бросаю на пол сумку с обновками, стягиваю с себя бюстгальтер через рукава футболки и ничком падаю на постель. В считанные секунды я засыпаю, отгородившись от внешнего мира.

Сон – мое сверхмощное защитное оружие. Сон неоднократно спасал меня в детстве, в годы одиночества в Салинасе и сотни раз снова и снова в годы учебы в мединституте и после.

Сон не подводит меня и теперь. Я проваливаюсь в глубокое забытье. Меня не тревожат ни грезы, ни ощущения. По непонятной причине ровно через час я пробуждаюсь. Половина седьмого. На душ времени совсем мало, но тут уж ничего не поделаешь. Я бегу в ванную, смываю с себя дневной пот, вылетаю из душа. Волосы от влажности распушились до безумия. Я едва не хохочу, глядя в зеркало на свою гриву. Не вытираясь, с помощью специального средства и воды я приглаживаю и приглаживаю буйные кудри, пока они не укладываются в некое подобие нормальной человеческой прически.

Но это все, что мне удается. Во мне внезапно просыпается жуткий голод, и я щиплю брауни, надевая последнюю пару чистого нижнего белья, одну из новых юбок и аквамариновую футболку с медным папоротником на груди. Косметику я не очень уважаю, но губную помаду из сумки все же вытаскиваю.

Хавьер, когда я открываю ему дверь, как всегда, одет по-европейски. Он чисто выбрит, от него пахнет каким-то терпким одеколоном – мне так и хочется зарыться носом в его шею. Меня вдруг охватывает нервозность.

– Извини за столь скромный наряд. Просто сегодня было очень жарко, а на пути мне попался только туристический магазин. Входи.

Он ставит на стол бутылку вина, что принес с собой, затем поворачивается и берет меня за руку. Берет за руку и поглаживает ее шершавыми подушечками пальцев.

– С тобой все хорошо?

– У-у, да. – Я высвобождаю свою руку и принимаюсь искать обувь, но не нахожу. Подбоченившись, я останавливаюсь посреди комнаты. – Я купила джандалы, и теперь не могу их найти.

Хавьер нагибается.

– Эти?

– Да, спасибо. – Я надеваю сандалии. – Готов?

– Подожди. – Он кладет руку мне на поясницу, заставляя повернуться к нему лицом. – Что случилось?

– Хавьер, я умираю с голоду. Того и гляди превращусь в кровожадного монстра. В настоящего живого монстра, с рогами и всеми прочими атрибутами.

– М-м. – Он смахивает волосы с моего лица. – Давай поговорим.

Я стою близко от выхода и чувствую, как по ногам дует из-под двери. Мне отчаянно хочется укрыться от его темных добрых глаз и ласковых жестов, от его благосклонного внимания.

– Да все нормально… – мотаю я головой, и потом, к своему ужасу, понимаю, что по моему лицу струятся слезы, льются и льются, абсолютно против моей воли. Как у шестилетнего ребенка. Но я безмолвствую, будто онемев, и только смотрю на него.

Из кармана он достает носовой платок, без лишних слов вкладывает его мне в руку и ведет меня к дивану. Я сажусь, он устраивается рядом. Я утыкаюсь лицом ему в плечо, и меня прорывает. Это бессловесная гигантская волна душевного надлома, у которой, кажется, нет ни конца, ни края, и я беспомощна перед ней. Она выкатывается из меня, без видимой причины, – из-за всего сразу.

Хавьер просто обнимает меня – одной рукой гладит по волосам, по спине, другую держит на моем колене, придавливая меня к земле. Десятки воспоминаний проносятся в моей голове. Дилан – ему шестнадцать-семнадцать лет – бегает по берегу с Угольком. Пес его нагоняет и принимается лизать ему лицо. Дилан радостно смеется. Я подбегаю к ним, обнимаю Уголька и Дилана. Уголек лижет мне лицо и руки, и потом мы все вместе забегаем в волны… Отец учит меня нарезать помидоры тонкими ровными ломтиками – обязательно острым, очень острым ножом, вот, видишь… Родители танцуют щека к щеке – влюбленные друг в друга и такие красивые… Джози приносит мне огромный русалочий торт, который они с Диланом испекли для меня. На торте горят восемь свечек, а глазури больше, чем мы могли бы съесть.

И еще. Ветреной ночью, свернувшись калачиком, я лежу вместе с Джози и Диланом на берегу и с наслаждением вдыхаю запахи их тел – аромат счастья. Сижу неподвижно, подставляя лицо маме, а она наносит на него макияж для Хеллоуина. Сижу на коленях у отца, а он гладит мне волосы утюжком и говорит кому-то, что я – копия его матери.

И Джози. Джози на берегу в крошечном бикини, которое вечно сваливалось с нее, когда она была маленькой. Джози кружится в танце на террасе «Эдема», и ее длинные волосы развеваются у нее за спиной. Джози, полуголодная и больная, на пороге моего съемного жилища; я распахиваю дверь и впускаю ее.

Наконец слезы иссякли, по крайней мере, пока.

– Пойду умоюсь.

Хавьер протягивает мне чистое полотенце, и я узнаю зеленый сетчатый рисунок столового белья. Сгорая от стыда, я беру его и промокаю слезы.

– Извини.

– Не извиняйся, – качает он головой, опустив уголки губ. И опять участливой рукой приглаживает мои волосы, убирает с моего лба влажный завиток.

– Может, все-таки расскажешь?

Я набираю полные легкие воздуха.

– Я нашла сестру, и у меня за целый день крошки во рту не было. – Маме звонить пока не решаюсь: еще не придумала, что ей сказать. А Хавьер умеет слушать. И вообще, чужому человеку – в моем случае, временному любовнику – всегда легче излить душу. – Пойдем в ресторан, и там я тебе все расскажу.

– Ладно. – Он ласково стискивает мою ладонь. – Думаю, нам понадобится много вина.

Я фыркаю и вытираю нос, поднимаясь с дивана.

– Да будет так. – Его сорочка на плече увлажнилась от моих слез. – Наверно, тебе надо переодеться?

– Нет. – Он хлопает ладонью по мокрому пятну. – Это бесценные слезы.

В горле у меня образуется комок. Беда в том, что Хавьер мне нравится. Нравится его добродушно-веселый характер, нравится его непринужденность.

– Чувак, у тебя вообще есть недостатки?

Смеясь, он разводит руками: что я могу поделать?

– Спасибо тебе, Хавьер, – улыбаюсь я.

– De nada, – подмигивает он.

* * *

Ресторан, куда мы идем, носит название «Има». Посетители только-только начинают прибывать, и мы занимаем кабинку в глубине зала, в самом углу, усаживаясь в удобной близости. Запахи стоят обалденные, у меня слюнки текут. Хавьер просит принести вина и хлеба, и вскоре официантка ставит перед нами корзинку хлеба с оливковым маслом и бутылку «Пино нуар»

Хавьер внимательно изучает меню, задавая официантке вопросы, пока та наливает нам в бокалы воду, и я понимаю, что эта кухня ему знакома, чего я не могу сказать о себе. Он заказывает жареного цыпленка с разными овощами, на закуску – блюдо под названием брик.

– Поверь, это очень вкусно. – Он возвращает меню. – Яйцо с консервированным лимоном и тунцом в тесте. Пальчики оближешь.

– Отец мой любил консервированные лимоны, – говорю я. – В традиционной сицилийской кухне этого нет, но в молодости он какое-то время жил в Марокко, и там к ним пристрастился. Часто использовал их в своих блюдах.

– Помнишь какие-нибудь?

Я потягиваю вино. После нескольких жадных глотков у меня возникает ощущение волшебной легкости в задней части шеи и в спине. В легких снова появляется пространство для воздуха.

– Он готовил жареного цыпленка с оливками и консервированными лимонами – умереть можно, как вкусно. В детстве это было одно из моих самых любимых блюд.

– Большинство детей любят протертую пищу.

– Отец считал, что детей нужно кормить тем же, чем и взрослых. Мы с раннего возраста учились ценить хорошую кухню.

Хавьер помолчал. Потом:

– А было что-то, что тебе не нравилось?

– Да, в общем-то, нет. Джози в еде была более привередлива, чем я. Не всякую рыбу соглашалась в рот взять. Они часто ругались по этому поводу. – И я снова в «Эдеме», ребенок, пытаюсь удерживать в равновесии нашу неуживчивую скандальную семью. – Она теперь зовется Мари. Без «я». Не Мария, а Мари, – уточняю я.

– Ты с ней разговаривала?

Я киваю, как робот, и снова пригубливаю вино из бокала, внезапно, осознав, что алкоголь, возможно, не станет мне другом, когда я нахожусь в столь растрепанных чувствах.

– И не только. Я нашла ее. Виделась с ней. – Ко мне возвращается то мгновение, душераздирающее и более яркое, чем можно было ожидать. – Недолго. Она неплохо преуспела в жизни – мать, жена, деловая женщина. Только что купила особняк, принадлежавший одной знаменитой актрисе тридцатых годов.

Хавьер кивает.

– Я выяснила, где она живет, а потом случайно столкнулась с ней на набережной в Девонпорте.

– Не случайно, – возражает он, пододвигая ко мне корзинку с хлебом.

– Ты прав, не случайно. – Наша встреча встает перед глазами, словно наяву. – Она выглядит великолепно! Я ждала чего-то другого. Чего – не знаю. – Как и полагается, я окунаю хлеб в чашечку с оливковым маслом. – Последний раз мы виделись, когда я училась в мединституте. В один прекрасный день она заявилась без предупреждения… в жутком состоянии. Волосы грязные, как будто сто лет не мылась. Создавалось впечатление, что она жила на улице, и, думаю, это было недалеко от истины. Пьяной она тогда не была, но я видела, что она доведена до отчаяния. Джози являла собой столь жалкое зрелище, что мое сердце не выдержало, и я ее впустила. – Я отламываю кусочек хлеба и кладу его в рот, продолжая вспоминать: – Она жила у меня несколько недель, на съемной квартире. Спала на диване, готовила для меня, за что я была ей ужасно благодарна – словами не передать. А потом однажды я вернулась домой, а там пусто. Ни одной вещи. – Я покачала головой. – До сих пор поверить не могу, что она со мной так поступила. – У меня пересыхает в горле, голос сипит: – Ограбила меня.

– Она принимала наркотики?

Я киваю.

– Я абсолютно уверена, что к тринадцати годам она уже была алкоголичкой, а спиртное употреблять начала гораздо раньше. – В лице Хавьера мелькает ужас. – Извини, – отмахиваюсь я. – Это очень печальная и страшная история. Сама не знаю, зачем гружу тебя.

– Ты меня не «грузишь». – Он накрывает мою ладонь своею. Под тяжестью его руки мои расшатанные нервы немного успокаиваются. – Я с интересом тебя слушаю.

Спорить с ним у меня нет сил, устала я притворяться.

– В детстве она была для меня средоточием моей жизни. Центром вселенной. Лучшая подруга, сестра… – Я запинаюсь.

– И…?

– Родственная душа, – заканчиваю я, и мои глаза заволакивают слезы. Сглатываю слюну, чтобы сдержать их. – Как будто мы знали друг друга вечно, с сотворения мира.

– В Испании мы называем это alma gemela. Вторая половинка.

Его слова бередят рану в моем сердце.

– Alma gemela, – повторяю я.

– Молодец.

– Беда в том, что моя вторая половинка постоянно бросала меня, снова и снова. – Я качаю головой. – После землетрясения я была так одинока, что воспринимала это как болезнь. Как нечто, от чего можно умереть.

– О, mi sirenita. – Хавьер поднимает со стола мою руку, целует запястье, кладет ее себе на сердце и произносит тихо: – Так тоже бывает. От одиночества умирают.

Я испытываю огромное облегчение, что исторгла все это из себя, что чувствую рядом тепло его тела, тяжесть его сильной руки.

– Просто я не знаю, что теперь об этом думать.

– Может быть, – ненавязчиво советует он, – пора перестать думать и отдаться на волю чувств.

Но сама эта мысль вызывает головокружение, потому что меня переполняют жгучие эмоции. Они медленно кипят, закипают, начинают бурлить. Если я позволю этой лаве излиться, она всех нас сожжет дотла.

Чтобы не утратить самообладания, я делаю глубокий вдох и выпрямляю спину.

– С тех пор, как мы познакомились, только и делаю, что говорю о себе, – со скорбной улыбкой замечаю я.

С минуту он просто смотрит на меня.

– Твои поиски – большое дело. Не надо извиняться за то, что они отнимают столько душевных сил. – Хавьер накрывает ладонью мою руку, которую держит в другой своей руке. – Ты сама – грандиозная личность. И должна думать о себе тоже. Не только о своей сестре.

Я отвожу взгляд, сглатывая комок в горле. Киваю.

К счастью, напряженную атмосферу за столом разряжает официантка, ставя перед нами наши закуски – конвертики из тонкого хрустящего теста, в которое завернуты тунец с глазуньей. Желток выливается на тарелку, когда я разрезаю пирожок. На вкус это – море, горячее солнце и нега.

– М-м-м, восхитительно.

Хавьер улыбается, закрывая глаза.

– Божественное лакомство. Я подумал, что тебе должно понравиться.

Я беру вилкой желток и густой красный соус, довольно острый на вкус, и пробую их отдельно от теста. С наслаждением смакую на языке жгуче-масляную смесь.

– А что это красное?

– Харисса[33].

– Потрясающе.

– Есть с тобой – одно удовольствие, – говорит Хавьер. – Думаю, мне бы понравился твой отец, если это он привил тебе страсть к еде.

– Да, – киваю я. – Думаю, ты тоже пришелся бы ему по душе.

– Он умер?

– Да. Погиб во время землетрясения.

Хавьер ждет, и я понимаю, что неосознанно напряглась, затаив дыхание.

– Наш ресторан и дом, где мы жили, стояли на скале, что высится над бухтой, – всего в двух милях от эпицентра землетрясения. Они обрушились в океан. Отец в то время находился в кухне, где, вероятно, он и хотел бы умереть.

Хавьер чертыхается себе под нос.

– И ты там находилась?

– Я была в доме, но, как только затрясло, выскочила на улицу. Всегда говорят, что во время землетрясения нельзя оставаться в помещении, вот я и побежала к дороге. Меня сбило с ног. Я лежала на животе, прикрывая голову руками, и ждала, когда все закончится.

– Pobrecita[34]. – Он касается моей спины. – Ты, наверно, была вне себя от страха.

– И да, и нет. Я была напугана, но также знала… – я невесело смеюсь, – …будучи повернутой на учебе, что толчок обычно длится не больше тридцати секунд, и сосредоточилась на своих впечатлениях. Думала, надо же, как удивительно: глыбы грунта наползают друг на друга.

Хавьер сверкнул улыбкой.

– Правда, я поняла, что землетрясение это мощное, и попыталась оценить его магнитуду по шкале Рихтера. Решила: никак не меньше семи баллов. Или, может быть, даже восемь, а это большая редкость.

– И твоя оценка оказалась верной?

– Да. – Официант приносит нам основное блюдо, и я отклоняюсь назад, давая ему возможность поставить его перед нами. – На самом деле толчок длился пятнадцать секунд, и, по официальным данным, его магнитуда составила шесть и девять десятых балла. И было еще семьсот сорок пять повторных толчков.

От тарелок поднимается упоительный аромат – дух земных радостей. Сочный жареный цыпленок с большим блюдом овощей, моркови, нашпигованной фетой, салатом из помидоров, риса с чечевицей и шпината источают запах всего здорового и домашнего, что есть на свете, и я едва ли обращаю внимание на то, как официант убирает пустую посуду, заново наполняет наши бокалы и опять исчезает.

– Позволь мне. – Я беру нож и отрезаю от цыпленка по кусочку для себя и Хавьера. Мы набрасываемся на овощи, а потом, словно марионетки, управляемые с помощью одной и той же струны, кладем руки на колени и замираем. Пусть не в молитве, но, безусловно, из чувства благодарности.

– Необыкновенно, – выдыхаю я.

– Да, – соглашается со мной Хавьер.

Мой отец, сидя напротив нас за столом, отрывает от цыпленка лакомый кусочек, пробует его на вкус и одобрительно кивает.

Мы снова принимаемся за еду.

– В детстве я любил читать про бедствия и катастрофы, – признается Хавьер. – Помпеи, «черная смерть», инквизиция.

– Веселенькие темы. – Я смакую ломтик моркови. – Подробности помнишь?

– Конечно. В семьдесят девятом году при извержении Везувия тепловой энергии выделилось в сто тысяч раз больше, чем при взрыве атомной бомбы, сброшенной на Нагасаки…

– В сто тысяч раз? – скептически повторяю я.

Хавьер поднимает ладонь в клятвенном жесте.

– Клянусь. Из жерла вулкана вырвалось раскаленное облако из камней и пепла. Оно поднялось на высоту тридцати километров и убило на месте две тысячи человек.

– Ты там был?

– М-м. Это странное и жуткое место. – Он помолчал, глядя на томаты. – Объедение. Ты их попробовала?

– Да. А ты рис ел?

Он кивает, зубьями вилки с восхищением перемещая на тарелке кусочки курицы и гарнира.

– Мигель хвалил этот ресторан, но я даже не ожидал, что здесь… настолько великолепная кухня.

На меня накатывает волна эмоциональной усталости. Мне хочется сбросить с себя бремя поисков сестры, бремя прошлого и смотреть только вперед. Хочется – это желание возникает внезапно – приходить с ним сюда много раз, на протяжении многих лет. Я почти представляю, как мы с ним, постаревшие, сидим на этом самом месте через десять-двадцать лет. В его волосах серебрится седина, но длинные ресницы все так же обрамляют чудесные темные глаза, и он ест, как сейчас – с благоговением.

Остынь, Бьянки, урезониваю я себя и меняю тему разговора.

– Мигель – брат твоей бывшей жены?

– Теперь он – мой брат. То ведь было очень давно.

– Он часто выступает вместе с тобой?

– Нет. – Хавьер склоняет голову. – Мы с ним… вращаемся в разных кругах.

Теперь улыбаюсь я.

– Скромничаешь, да?

– Возможно. – Он передергивает плечом.

Я кладу себе еще моркови и прошу:

– Расскажи про свою бывшую. Вы долго были женаты?

– Нет-нет. Мы были молоды, когда познакомились. В постели все было очень хорошо.

Во мне пробуждается жгучая ревность. Странно. Обычно ревность мне не свойственна.

– Я уверена, что любой женщине с тобой в постели хорошо. – Я хотела произнести это легко и непринужденно, и лишь когда слова слетают с языка, понимаю, что получилось наоборот.

Взгляд его вспыхивает.

– Благодарю за столь любезный комплимент, – говорит он тихо, – но, к сожалению, это не всегда так. Партнеры должны подходить друг другу физически и эмоционально, иначе… – Он пшикает, разводя руками.

Я киваю, делая вид, будто не чувствую, что у меня на щеках проступил румянец.

– Мы поженились и поначалу жили душа в душу. Ей нравилось путешествовать со мной, нравились толпы народа и слава.

Я кладу в рот еще один кусочек сочного пряного цыпленка.

– М-м.

– В конце концов, думаю, она заскучала по обычной жизни. Дети, собака, летними вечерами – прогулки на городскую площадь, чтобы пообщаться с друзьями.

– Хорошая жизнь.

– Для кого-то – да.

– Не для тебя.

– В ту пору – нет. Давно это было.

– А теперь?

– Теперь? Нужна ли мне такая жизнь?

– Такая жизнь, – пожимаю я плечами. – Та женщина.

Хавьер чуть сощуривает глаза.

– Та женщина – нет. А жизни такой иногда хочется. – Он берет ломтик хлеба. – Ты не производишь впечатления ревнивицы.

– Я не ревнива, – отвечаю я и добавляю: – Обычно.

– Мы с ней давно развелись. Мой брак для меня теперь все равно что роман, который я когда-то читал.

На столе жужжит мой телефон, я в тревоге смотрю на него.

– Эсэмэски мне пишет только мама, а там сейчас глубокая ночь.

– Да, конечно.

Я переворачиваю телефон экраном вверх. Нужно договориться, где мы завтра встречаемся.

Внутри меня бушует лава, и я думаю про Помпеи.

– Забыла, что дала сестре свой телефон, – объясняю я, снова переворачивая аппарат лицом вниз.

– Ответь. Я не возражаю.

Я качаю головой, накрывая телефон ладонью, словно отказываюсь впускать Джози в свою жизнь. Я слишком долго ее ждала.

– Подождет.

Глава 24

Кит

Утром следующего дня я плыву на пароме в Хаф-Мун-Бей. Спокойна, как хирург. Хотя, если честно, в применении к хирургам, под словом «спокойный» подразумевается «бесчувственный». Встречаются, конечно, и эмоциональные хирурги, но тот, кто хочет преуспеть в этой профессии, должен быть немного роботом. На стажировках в хирургическом отделении я превращалась в комок нервов. Неотложка мне всегда была ближе.

Ладно, бог с ним. Я пью кофе на почти пустом пароме. Во всяком случае, от центра он отчалил почти пустой. Там столько народу сошло, что можно только удивляться, где они все здесь поместились.

Паром этот не ориентирован на туристов, поэтому я сижу у окна и смотрю на живописные вулканические острова. Думаю: а если бы один из них начал извергаться, выделяя тепловую энергию, в 100000 раз превосходящую энергию взрыва атомной бомбы, сброшенной на Нагасаки? Что это было бы за зрелище? Даже представить трудно, глядя на безмятежную синеву океана и еще более синие острова. По моей просьбе Хавьер не остался у меня на ночь, и я спала так крепко, что лицо до сих пор измято.

Но, должна признать, утром мне не хватало его общества. Он не прислал сообщения. Я сама собралась было написать ему, но передумала. Он знает, что у меня запланирована встреча с сестрой: я отправила ей эсэмэску вечером, когда мы с ним возвращались в гостиницу, и она сказала, куда хотела бы поехать со мной.

Одновременно жду и страшусь этого.

С мамой тоже пока еще не поговорила: не знаю, что ей сказать. Да, она жива. Да, у нее все хорошо. Просто чудесно! И у тебя двое внуков девяти и семи лет, о существовании которых ты даже не подозревала.

Нет, лучше сказать как-то иначе, как советовал Хавьер.

Посему разговор с мамой я откладываю на некоторое время, решив, что позвоню ей после встречи с сестрой.

Паром движется плавно, и через несколько минут после отплытия я сознаю, что вода, как обычно, влияет на меня чудодейственно. Наблюдаю за парнем на байдарке. Он сначала уклоняется от кильватерной струи моторной лодки, а потом въезжает в нее и радостно вращается на месте, вызывая улыбку на моих губах. Я влюбляюсь в этот уголок света. Здесь столько воды, столько неба. Мне нравятся здешние городки с крытыми пешеходными дорожками и разношерстными магазинчиками – они как будто из другого времени. Мне нравится подлинная красота местных пейзажей, своим великолепием затмевающих все сущее. Красота настоящего времени.

Как и окруженная холмами укромная бухта, куда везет меня паром, – ее я еще не видела. У пристани пришвартованы десятки парусников и яхт самых разных размеров; на склоне холма, что высится над ними, беспорядочное скопление домиков. Я схожу на берег. Джози уже ждет меня. Волосы у нее убраны назад, глаза прячутся за солнцезащитными очками, в руке – шляпа, которой она машет мне.

Я поднимаю руку, восхищаясь собой и одновременно ненавидя себя за свое внешнее спокойствие. На самом деле я нервничаю, возбуждена до дрожи и нахожусь на грани слез, но, если разревусь, возненавижу себя еще больше.

Приближаясь к Джози, я вижу, что по лицу ее струятся слезы, и это приводит меня в ярость. Она бросается ко мне, но я останавливаю ее, выставляя вперед руку. Произношу ледяным тоном:

– Нет. Вчерашняя встреча застала меня врасплох, но ты все эти годы знала, что я с ума схожу от горя, и позволила, чтобы я страдала, думая, что ты погибла. Джози, как ты могла так поступить?

– Мари, – поправляет она меня, понижая голос. – Теперь меня зовут Мари.

– Я не… – Мне хочется ее ударить.

Должно быть, она поняла это по моему лицу.

– Я готова выслушать все твои упреки. – Джози сдвигает очки на макушку. Под глазами у нее круги. – Ты можешь кричать на меня сколько влезет, и я постараюсь честно ответить на все твои вопросы. Но давай… не здесь… ладно? – Глаза у нее будто черные пуговки, точь в точь как у отца. Я тону в их глубине.

– Ладно, – уступаю я, смягчаясь. – Ты хорошо выглядишь, Джо… Мари. Очень хорошо.

– Спасибо. Я не пью пятнадцать лет.

– С тех пор, как погибла?

Она высоко вскидывает подбородок и смело встречает мой взгляд: за это ее совесть не гложет.

– Да.

– Мама, вообще-то, тоже.

Глаза ее на мгновение вспыхивают.

– Даже так?

– Да.

Она смотрит на меня, открыто рассматривает – волосы, лицо, фигуру.

– Ты стала красавицей, Кит.

– Спасибо.

– Я все время ищу о тебе информацию в Интернете. Читаю о тебе на маминой страничке в «Фейсбуке».

– Вот как? – И в этом у нее было огромное преимущество передо мной, осеняет меня. Пока я скорбела о ней, выискивая в толпе ее лицо, она читала обо мне в соцсетях. Качая головой, я отвожу глаза.

– Ты – врач, – тихо говорит она, тронув меня за руку, в том месте на сгибе локтя, где татуировка. – И у тебя прикольный кот.

– Бродяга, – чуть оттаиваю я.

Она улыбается, и эта непринужденная улыбка преображает ее лицо: передо мной моя утраченная сестра – Джози, которая читала мне, с которой мы придумывали всякие шалости. Я едва не сгибаюсь в три погибели, словно получила удар под дых.

– Эй, – ласково произносит она. – Тебе плохо?

– Не очень хорошо. Никак не могу прийти в себя.

– Я тебя понимаю. Мне тоже тяжело, хотя сама я всегда знала правду. – Она мягко направляет меня к стоянке. – Я прихватила для нас кое-что из еды. Подумала, что нам лучше поехать в одно чудесное местечко, где мы могли бы просто поговорить. В ресторане или в любом другом людном месте это будет не совсем удобно.

Я вспомнила, как ревела на плече у Хавьера.

– Пожалуй, ты права.

Она ведет меня к своей машине, черному внедорожнику – довольно компактному, но роскошному автомобилю. Вещи на заднем сиденье явно принадлежат детям. Я открываю дверцу с правой стороны, но затем вижу руль и обхожу машину, сажусь слева. В пассажирское кресло.

– Извини за бардак, – говорит она. – Я ввязалась в один новый проект, и… в общем, ни черта не успеваю.

– Ты аккуратностью никогда не отличалась.

Она весело смеется.

– Что правда, то правда. И этим всегда тебя бесила.

– Да уж.

– А у тебя это откуда, черт возьми? Не от мамы же. – Джози заводит машину. Двигатель оживает, тихо гудит. Гибрид, определяю я. Плюс в ее пользу. – Придется прокатиться немного, но дорога не ужасная. Воды?

– Да, давай.

Джози подает мне металлическую бутылку воды. Та на ощупь ледяная.

– С некоторых пор Сара объявила пластик вне закона. – В ее речи слышится слабый новозеландский акцент: слоги слегка укорочены. – У нас дома вообще нет ничего из пластика.

Мы выезжаем со стоянки. Я спокойна, эмоции свои подавила и держу в узде. Наш путь пролегает по холмистой местности. Мы взбираемся на один крутой склон, делаем круг, спускаемся по другому, потом снова вверх, в центр городка, столь же причудливого, как все прочие, что я здесь видела.

– Это Ховик, – докладывает Джози. Застроенные домами улицы сбегают к воде.

– Милый городок. Вообще место красивое.

– Да. Я его люблю. Мне здесь легче дышится.

– Мы не можем спать, если не слышим шума океана.

Она с шипением втягивает в себя воздух и, стрельнув взглядом в мою сторону, снова сосредоточивается на дороге.

– Точно.

– То-о-о-чно, – протяжно повторяю я, имитируя ее выговор. – По тебе теперь не скажешь, что ты американка.

– Переняла местный акцент? – спрашивает она, специально глотая отдельные звуки в словах.

– Есть немного. Твоя речь как будто похожа на австралийскую, хотя мне трудно судить.

– Кит, ты много путешествуешь?

– Нет, – отвечаю я, впервые позволяя себе быть самой собой. – Вообще не путешествую, но с тех пор, как приехала сюда, все время недоумеваю, почему я не бывала здесь раньше.

– Много работаешь, наверно.

– Да. И у меня накопилась уйма отпускных дней. – Я гляжу в окно на море, искрящееся с другой стороны холма. – Нет, серьезно, ты только посмотри, какая красота. Почему я раньше ничего этого не видела?

– И чем же ты занимаешься, если не путешествуешь?

– На доске катаюсь. – Я раздумываю, пытаясь вспомнить, чем еще наполнена моя жизнь. – На доске катаюсь, работаю и вожусь с Бродягой.

Это звучит жалко, что усугубляет мое раздражение, когда она уточняет:

– Значит, ты не замужем?

– Нет. – Во мне снова булькает, плавится огненная лава. Я думаю о своем пустом доме и о девочке – моей племяннице, – которая вчера на набережной сообщила мне, что она проводит эксперименты. – А вы давно женаты?

Джози крепче сжимает руль. Костяшки пальцев на ее изящных загорелых руках белеют. На одном я замечаю обручальное кольцо – не броское, но с красивым светло-зеленым драгоценным камнем.

– Одиннадцать лет. А вместе мы тринадцать. Познакомились в Раглане.

– Подожди. В Раглане? В том самом Раглане? – Для меня, Джози и Дилана это было одно из священных мест, которые мы постоянно перечисляли друг другу, как молебные воззвания в литании.

– В том самом, – улыбается она. – Роскошное место. Кстати, не так уж далеко отсюда. Можно съездить на днях, если есть желание.

– Может быть. – Весь наш диалог – это какой-то сюр. Но, в принципе, самый обычный. А о чем говорить с человеком, с которым не виделась много лет? С чего начать? Серфинг – один из наших языков общения.

– Ты здешние волны уже успела опробовать? – спрашивает она, словно по сигналу.

– Ездила в Пиху. Собственно, это и натолкнуло меня на мысль обзвонить серфинговые магазины. Так я тебя и вычислила.

– Умно.

Мы обе на время умолкаем. Только радио тихо играет в машине.

– А как ты вообще сообразила, что меня надо искать в Окленде? – наконец спрашивает она.

– Увидела тебя в новостях, в репортаже про пожар в ночном клубе, где погибли дети.

– Так я и думала, – вздыхает она и, помолчав, добавляет: – Ужасный был вечер. Я как раз с подругой ужинала в Бритомарте, когда клуб загорелся.

– В итальянском?

Она пристально смотрит на меня.

– Да. Откуда знаешь?

– Справлялась о тебе там. Мне сказали, что ты у них бываешь, но как тебя зовут, они не знают.

– Молодцы девчонки.

Ни стыда, ни совести, возмущаюсь я. Столько лет лгала и еще радуется, что ее прикрыли. Кровь бросается мне в лицо.

– Мама тоже видела тот репортаж. Это она отправила меня на поиски.

– Х-м-м, – ничего не выражающим тоном произносит моя сестра.

– Она стала другой, Джози.

– Мари.

– Ну конечно. Все, что неудобно, лучше просто вычеркнуть из жизни.

Она искоса поглядывает на меня.

– Это было не так.

Я отворачиваюсь к окну, недоумевая, зачем я вообще сюда приехала. Может быть, я была бы счастливее, не зная, что она жива. Глаза снова застилают слезы, хотя я никогда, никогда не плачу. Про себя я начинаю обратный отсчет от ста.

Мы съезжаем с главной улицы на грунтовую дорогу, что тянется в горку под сенью густого леса. По обочинам растут древовидные папоротники и цветущие кустарники. Сама тропа неровная, в рытвинах и ухабах. Она обрывается перед домом, о котором я видела очерк на новозеландском телевидении.

– Его показывали в новостях. Зачем ты привезла меня сюда?

Джози глушит мотор и смотрит на меня.

– Хочу, чтобы ты увидела, какую жизнь я создала здесь для себя.

Я упрямлюсь, отказываясь выходить из машины.

– Ты расскажешь мне правду о том, что случилось? Или так и будешь кормить меня ложью?

– Клянусь всем, что для меня свято, ты больше никогда не услышишь от меня ни одного лживого слова.

Я открываю дверцу и выскакиваю из машины. Я не уверена, что хочу знать всю правду. Предстоящий разговор внушает мне чувство опустошающей тревоги. Я задираю голову, глядя на ясное голубое небо, и мне вдруг кажется, что из темных уголков моего сознания начинают выползать всякие смутные домыслы и догадки. Руки покрываются гусиной кожей, хотя нас обдувает ласковый теплый ветерок. Мы идем к дому. Я растираю руки, пытаясь успокоиться.

– Что это за место?

– Сапфировый Дом. Его выстроила для себя известная новозеландская актриса тридцатых годов – Вероника Паркер. Ее здесь убили.

– А с виду дом совсем не зловещий.

У входа в особняк моя сестра – никак не привыкну к ее новому имени – останавливается и показывает туда, откуда мы приехали. Вдалеке виднеются океан и большой город.

– Ночью весь город – море огней до самого берега.

– Прекрасно. В общем, у тебя есть особняк и семья. И больше никаких проблем.

– Я это заслужила. Но давай все-таки войдем в дом? Прошу тебя.

Я делаю вдох. Киваю.

Она отпирает центральную входную дверь. Следом за ней я захожу в прохладу. Интерьер тот самый, что показывали в телеочерке, но в натуре он производит более сильное впечатление. Из круглого холла доступ сразу в несколько комнат; здесь же находится лестница, что ведет на верхний этаж. И все оформлено в стиле ар-деко.

– Потрясающе.

– Да. Пойдем.

Я иду за ней в длинную комнату, из которой открывается вид на море – волнующееся зеленое море, простирающееся до самого горизонта. Перед домом – широкий газон, который стелется, наверно, до крутого обрыва. Через стеклянные двери я ступаю на траву. Бархатный ветерок приятно холодит кожу, вздымает мои волосы. Я ловлю их и поворачиваюсь лицом к дому. Вдоль всего верхнего этажа тянутся балконы.

– Матерь божья! – восхищенно выдыхаю я. – Какая красота!

– Перепродажей домов я занимаюсь с 2004 года. Начала еще в Гамильтоне. Когда познакомилась с Саймоном, он жил в Окленде. Саймон убедил меня переехать сюда к нему. Рынок здесь просто бешеный, похлеще, чем в Области залива[35], и я неплохо преуспела.

– А этот дом – тоже для перепродажи?

– Не совсем. – Джози сует руки в задние карманы. Она все такая же стройная, и грудь у нее по-прежнему маленькая, но ее теперешняя прическа ей идет. – Я влюбилась в этот дом и в предания, что его овевают, почти сразу, как приехала сюда. Мы какое-то время жили вон там, и из окна гостиной я все время смотрела, как он сияет здесь на холме. На восходе солнце окрашивает его в розовый цвет, и он становится похож на… – Она делает паузу, глядя на меня, потом на особняк. – На русалочий дом.

Я складываю на груди руки.

– Семья Саймона живет в Окленде испокон веков. Они прибыли сюда в числе первых поселенцев, так что он знает здесь всех и всегда в курсе местных событий, а его семья уже целое столетие «барахтается» – произнося последнее слово, она изобразила кавычки, – в сфере недвижимости. Когда владелица дома умерла, Саймон быстренько подсуетился.

– Потому что он любит тебя.

– Да, – подтверждает моя сестра, поворачиваясь ко мне.

Я лишь мельком взглянула на нее и снова обращаю взгляд на дом.

– Выяснив твое имя, я стала искать о тебе информацию в Интернете и нашла фотографии – твои и твоей семьи. Сразу видно, что он тебя обожает.

– Мы с ним хорошо живем, Кит. Гораздо лучше, чем я того заслуживаю. У нас настоящая, крепкая семья. Мы с ним вместе создали свой мир. Растим детей. И теперь я намерена обустроить для нас всех этот дом.

Я смотрю на море, туда, где с правой стороны на фоне неба вырисовываются кроны древовидных папоротников.

– Но ведь твой мир зиждется на лжи?

Она опускает голову. Кивает.

– Не знаю, почему ты решила, что, если привезешь меня сюда, это как-то повлияет на мои нынешние чувства! – Яростные эмоции, что я стараюсь обуздать, раздирают меня изнутри; от них пухнет голова и сводит живот. – Ты крепко встала на ноги. Прекрасно! Но что это меняет? Ты же инсценировала свою смерть! Заставила нас поверить, что тебя нет в живых!

– Я знаю, что…

– Нет, Джози, не знаешь. Мы устроили по тебе панихиду!

– О да, народу, наверно, пришло уйма – не протолкнуться! Вы как, бомжей наняли, чтобы было кому меня оплакать? Ведь, кроме тебя и мамы, у меня на тот момент никого не было. Но ты ненавидела меня, а я – ее. Так кто же меня оплакивал, Кит?

– Я к тебе ненависти никогда не испытывала! Ты сама себя ненавидела. – Меня душат слезы, но я силюсь сохранять самообладание. – И ты уж поверь, я по тебе скорбела!

– Неужели? – скептически фыркает она. – Скорбела? И это несмотря на то, что я обчистила твою квартиру?

– Я, конечно, злилась на тебя, но ненависти к тебе не испытывала.

– Я звонила тебе. Ты ни разу не ответила.

И это гложет меня больше, чем я хочу себе в том признаться.

– Джози, я должна была сохранять дистанцию, но это не значит, что я тебя ненавидела.

И впервые я вижу ту потерянную Джози, что я знала.

– Прости.

Я качаю головой.

– Я скорбела по тебе. Не хотела, – признаю я, – но скорбела. Мы обе горевали. После твоей гибели долгие месяцы я прочесывала Интернет в надежде найти признаки того, что, возможно, ты выжила. – Тяжело дыша, я мотаю головой. – Долгие годы мне казалось, что я вижу тебя в толпе, и…

Она закрывает глаза, и я снова замечаю на ее ресницах слезы.

– Прости.

– От твоего «прости» легче не становится.

Она подходит на шаг ближе ко мне.

– Кит, как ты не понимаешь?! Я должна была ее убить. Должна была начать жизнь с чистого листа.

Мы стоим лицом к лицу, стоим, сложив на груди руки. Теперь я намного выше нее. Я думаю о том, что, как мне кажется, я знаю о своей сестре, о том, что случилось с ней, с этой миниатюрной женщиной, которая некогда была для меня центром вселенной.

– Как ты это сделала?

– Пойдем в дом. Я заварю нам чай.

* * *

Пока греется чайник, Джози показывает мне дом. Потом с кружками мы идем в гостиную. Она открывает все двери, впуская в комнату морской бриз. Мы садимся на диване лицом к лицу. Джози подбирает под себя ноги. Свет, падая на ее лицо, делает особенно заметным шрам – неровный зигзаг, пересекающий ее бровь, – который плохо зарубцевался.

– Руки бы оторвать тому врачу, который тебя заштопал. Я даже на первом курсе и то лучше бы зашила.

– Думаю, он потому получился такой некрасивый, что им поздно занялись. – Она трогает рубец от старой раны. – Многие нуждались в помощи сильнее, чем я.

– Сортировка раненых, – комментирую я.

– Точно. Ты ведь теперь врач неотложки, – улыбается она. – Кстати, это ты спасла того парня у Рангитото?

– Что? – моргаю я. – А ты откуда про это знаешь?

– Саймон у меня спрашивал. Об этом передавали во всех новостях. Людям интересны такие истории.

– Да, это была я. Не бог весть какой подвиг. – Джози начинает возражать. – Помнишь, как детишки постоянно прыгали со скал? И каждый год кто-нибудь непременно раскраивал себе череп? А я стояла на камнях, где они сигали в воду, и следила – вдруг кто-то потеряет сознание. – Я пожимаю плечами. – Мне кажется, я нырнула еще до того, как он ушел под воду.

– Потрясающе, – смеется она. – И все равно это героический поступок.

– Ладно, пусть так. – Я чувствую легкое головокружение, отпиваю большой глоток чая. – Ну, рассказывай.

– Так. – Джози делает глубокий вдох. – Я с одной компанией была во Франции. Мы путешествовали, гоняясь за волной. С наркотиков не сползали. – Она утыкается взглядом в свою чашку, и я вижу, что ее плечи придавлены грузом тяжких воспоминаний. – Я была… в плохом состоянии. – Она передергивает плечом, встречая мой взгляд. – Да ты и сама видела. Когда я обчистила тебя. Я глубоко сожалею об этом.

– Потом.

Она кивает.

– В общем, мы планировали поехать в Париж, а оттуда – в Ниццу. У меня тогда почти ничего не было за душой. Рюкзак, да доска. Впрочем, как почти у всех наших. Мы сели на поезд в Гавре. Я пошла искать туалет. В один стояла очередь, и я пошла дальше, в следующий. Я была сильно под кайфом, мало что соображала, и, когда вышла, повернула не в ту сторону. Опомнилась, когда была уже в самом хвосте.

Я слушаю ее с болью в сердце.

– В общем, я находилась в хвосте состава, когда взорвалась бомба. Вагоны сошли с рельсов, меня сбило с ног. – Джози смотрит поверх моего плеча и хмурится, вспоминая прошлое. – Если честно, не знаю, что было сразу потом. Просто, очнувшись, я поняла, что… цела.

Она умолкает, с тревогой смотрит на меня.

– Ты чего?

– До меня только теперь дошло, что я ведь никому это прежде не рассказывала. Никогда.

И в память о своей былой привязанности к сестре я трогаю ее за колено.

– Что было дальше?

Джози закрывает глаза.

– Это был сущий ужас. Всюду трупы, ор невообразимый. Дым, сирены и… шум. Запахи. Я просто хотела найти своих друзей, свой рюкзак… будто ни о чем другом думать не могла. Главное – найти рюкзак.

Она снова умолкает. Смотрит на океан, пальцами отстукивая дробь по чашке.

Я ее не тороплю. Жду, когда сама продолжит.

– Чем ближе я подходила к тому месту, где они должны были находиться, тем страшнее становилась картина. Не просто трупы… ошметки тел. Рука. Я увидела оторванную руку, и меня стошнило. Но я не могла остановиться. Не знаю почему. Не знаю, о чем я думала. Просто была зациклена на своем рюкзаке.

– Шок, – киваю я.

– Наверно, – вздыхает она. – У моей подруги Эми был дурацкий девчачий рюкзак. Розовенький, с цветочками. Она считала, что он прикольный, а он был просто дурацкий. Я случайно наткнулась на него, взяла и стала искать свой. Но… – Голос Джози обрывается. Она молчит полминуты, минуту. Я тишину не нарушаю, и в конце концов она продолжает: – Я нашла Эми. Лицо и грудь не пострадали, но все остальное тело было расплющено чем-то тяжелым. Она не дышала. Вокруг другие тела, чей-то серф, и я просто… я просто взяла ее рюкзак и пошла прочь. Шла и шла… все дальше и дальше. Пешком дошагала до самого Парижа. Очень долго шла.

Какая-то птица за окном издает механические звуки, как робот. Где-то волны разбиваются о скалы. В доме – тишина.

Джози поднимает глаза.

– У нее был новозеландский паспорт и триста долларов. Я нашла место на грузовом судне и покинула Францию. Приплыла сюда.

– Черт возьми, Джози, – не выдерживаю я, чувствуя, как щемит сердце. – Как ты докатилась до такого?

– Постепенно, – грустно усмехается она.

Я склоняю голову.

– Почему нам ничего не сообщила? Мы ведь и так знали, что ты постоянно куда-то срываешься.

– На судне я излечилась от своей зависимости. Это было ужасно. Несколько недель меня жутко ломало, и когда я наконец очухалась, оказалось, что у меня еще есть много времени на раздумья. Грузовое судно из Парижа до Новой Зеландии плывет очень долго. – Она плотно сжимает губы. – И я поняла, что нужно начинать жизнь с чистого листа.

Я опускаю веки.

– Ты меня бросила.

Джози знает, что я имею в виду не ее фиктивную гибель.

– Ты права. Прости.

– И Саймон ничего не знает?

– Нет. – Ее губы чуть белеют. – Он бы меня возненавидел. – Внезапно она переключается на другую тему. – Кит, ты должна получше узнать моих детей. Сару ты полюбишь. Она уже тобой очарована.

– О чем ты вообще говоришь? – теряю я самообладание. – По-твоему, нужно просто забыть все и начать с нуля, как ни в чем не бывало? Забыть, что ты разбила нам сердца?

– Для меня это был бы идеальный вариант, – отвечает Мари. Спокойным, твердым голосом.

Это заставляет меня задуматься. Могу ли я все забыть? Сбросить с себя бремя, вскрыть нарыв, перестать наказывать всех, в том числе себя саму.

– Приходи к нам сегодня на ужин, познакомишься с моей семьей. Посмотришь, какая я теперь стала.

– Я не хочу вносить свой вклад в копилку твоей лжи. – Но, если честно, мне не терпится снова увидеть племянников, пообщаться с ними. Меня также охватывает нервное возбуждение, что вообще-то для меня нетипично, и я сразу вспоминаю про Хавьера. – Можно я приду не одна?

– С бойфрендом?

– Не совсем.

– Конечно. Жду вас в семь. – Джози проглатывает комок в горле. – Кит, моя жизнь в твоих руках. Я не вправе тебе запретить, если ты решишь меня разоблачить. Просто прошу: не делай этого.

Я встаю.

– Мы будем в семь. Отвези меня назад.

Джози кивает, и я вижу, что она опять плачет.

Меня это приводит в ярость.

– Прекрати! Плачет мне тут! Это ведь не тебя бросили, не тебе лгали. Если кто и должен плакать, так это я.

– А ты не смей мне указывать, что я должна чувствовать, – парирует она, с вызовом вскидывая подбородок.

– Ты права, – устало соглашаюсь я. – Давай, отвези меня назад.

Глава 25

Мари

Кит высаживаю у паромного причала. Я вызвалась отвезти ее в центр Окленда, но к тому времени она уже от меня слишком устала. По пути домой на мосту я попадаю в пробку: где-то впереди произошла авария.

От нечего делать опускаю стекло, прибавляю громкость радио. Лорд, местная знаменитость, исполняет свою композицию «Royals» о группе подростков из рабочей среды, мечтающих разбогатеть. Песня как нельзя лучше соответствует моему настроению, навевая тоску и воспоминания. А что на самом деле знает Кит обо всем этом? О Билли, о Дилане. О моих вредных привычках, которые возникли, когда я вместе с Диланом курила марихуану, и переросли в пагубную зависимость после землетрясения и переезда в Салинас. Известно ли ей, что я тогда торговала травкой, чтобы иметь деньги на удовлетворение собственных потребностей – на покупку спиртного, марихуаны и таблеток, хотя таблетками я не особо баловалась. Слишком ненадежны.

Поток машин, в котором я еду, движется еле-еле. Уже почти три, осознаю я, а ужин, на который приглашены Кит и ее плюс один, я даже еще не начала готовить. Что из продуктов есть в доме? Можно было бы заказать еду из ресторана, но мне хочется попотчевать сестру домашними блюдами. Приготовить что-то из нашего детства, что-нибудь прекрасное и умиротворяющее в доказательство того, что эту страницу я тоже перевернула. В Салинасе, где мы поселились после землетрясения, на всю семью готовила Кит, а мы с мамой зачастую либо вовсе игнорировали ее старания, либо принимали их как должное: тушеные блюда и супы зимой, салаты из свежих овощей и фруктов и домашняя пицца летом.

Что бы ей понравилось? Что приготовил бы мой отец по случаю воссоединения семьи?

Конечно, что-нибудь из макаронных изделий. Я перебираю различные варианты: равиоли готовить долго; лазанья слишком будничное блюдо. Букатини были бы в самый раз, но их готовка займет много времени. Я ощущаю на языке вкус баклажанов и красных перчиков, оливок и пармезана. Да. Vermicelli alla siracusana с дольками консервированного лимона, который обожал отец; дома это лакомство у меня всегда есть. И салат из цветной капусты. И торт. Шоколадный торт. Все это я вполне успею сделать ко времени, даже если приеду домой через час с лишним. Я нажимаю кнопку на рулевом колесе, давая указание своему телефону позвонить Саймону. Он не отвечает, но я оставляю сообщение: предупреждаю, что сегодня на ужин к нам придет Кит с другом и он должен купить вина. В доме спиртное мы редко держим.

Кит, в моем доме. С моими детьми. С моим мужем. В моем хрупком надежном мире, что я создала здесь для себя.

У меня сводит живот. Это самый страшный шаг, на какой я когда-либо решалась в своей жизни, и внутренний голос недоумевает, зачем я иду на такой риск. Ведь что угодно может привести к катастрофе. Случайное слово. Разоблачительная речь Кит.

Но у меня такое чувство, что это единственный путь. Или я перейду по шаткому хлипкому мостику на следующую ступень своей жизни, или вечно буду балансировать на краю пропасти.

Мне вдруг пришло в голову, что и не нужно ждать разоблачения. Я сама могла бы все откровенно рассказать Саймону.

Но я представляю, как каменеет его лицо, и понимаю, что не смогу. Не смогу, и все.

Движение на мосту встало. Мои мысли уносятся в прошлое.

И я беспомощно следую за ними.

* * *

После того, как отец с Диланом подрались в кухне нашего дома, Дилан исчез на много-много дней. В ту пору мобильных телефонов не было, мы никак не могли позвонить ему и уговорить его вернуться. Оставалось только ждать.

Ведь прежде он всегда возвращался.

Кит злилась на меня за то, что я поссорилась с отцом и якобы спровоцировала драку между ним и Диланом. Но это случилось не по моей вине, и я себя виноватой не считала. С отцом мы почти не разговаривали, мама с ним тоже, если только они не ругались, не вопили во все горло и не швыряли друг в друга все, что попадалось под руку.

Все рушилось.

Где искать Дилана, мы узнали, когда нам позвонили из больницы в Санта-Барбаре. Через несколько дней после отъезда из нашего дома, он угодил на мотоцикле в страшную аварию, получил тяжелые травмы и теперь находился в коме.

– Насколько тяжелые? – спросила мама по телефону. Рука, в которой она держала тонкую сигарету «Вирджиния Слимз», дрожала. У меня будто что-то опустилось в животе. Кит, стоявшая рядом, окаменела.

Втроем мы поехали к нему. Он вышел из комы, но находился под воздействием сильных болеутоляющих препаратов. Лицо его представляло собой сплошной воспаленный черно-красный синяк, на разорванный рот были наложены швы, правая рука и ключица сломаны, в черепе трещина. Но особенно сильно пострадала правая нога, которую собрали по частям: она была раздроблена в четырех местах. Дилан на полгода был лишен возможности ходить.

Врачи показали маме рентгеновские снимки, прямо в моем присутствии. Кит в это время куда-то отлучилась – то ли еды пошла купить, то ли еще за чем-то. Не знаю, почему доктор стал беседовать с мамой при мне. Может быть, думал, что я не слушаю, поскольку я читала Дилану «Маленького принца», хотя он спал.

– Он ваш сын?

– Нет, – ответила мама, не добавляя, как обычно, что Дилан приходится ей племянником. – Он работает у нас, за девочками присматривает.

– Давно он у вас работает?

Мама замялась. Я знала, что Дилан солгал, сказав, что ему шестнадцать лет; на самом деле ему было тринадцать, когда он впервые переступил порог нашего дома. Мама тоже не стала открывать всей правды – напротив, украсила ложью его ложь.

– Три года. С семнадцати лет.

Дилан жил с нами шесть лет, и она это, конечно, знала.

– Вот это новые повреждения – на ноге, на руке, на ключице. Сломанная скула почти зажила. – Я смотрела, как врач указкой тычет в яркие белые пятна на серых костях.

Мама кивнула.

Потом доктор перешел к другим снимкам. На второй ноге лодыжку пересекала зазубренная серая линия. Аналогичные линии виднелись на запястье и нескольких ребрах. Это застарелые переломы, объяснил доктор.

– Я даже не уверен, что он обращался с ними к врачу.

Мама прикрыла ладонью рот.

– Господи помилуй. Кто мог бы это сделать?

– И не такое бывает, – отозвался доктор.

Стоя у постели Дилана, я ладонью накрыла его запястье со старым переломом, потом нагнулась и положила на нее голову. Я думала о его шрамах, от сигар и пряжки ремня, и мне хотелось кого-нибудь убить.

Очень медленно.

Это было зверское мощное чувство.

Кит, когда узнала, долго плакала, но я не пролила ни слезинки.

* * *

После выписки из больницы Дилану предстоял долгий период реабилитации. Но к его услугам были три заботливые сиделки, которые ревностно ухаживали за ним, приносили ему книги, играли с ним в карты и другие игры. На первых порах он был замкнут и печален, сидел как сыч в своей комнате, отказываясь спускаться вниз, даже когда стало ясно, что он вполне может сползти по лестнице на заднице. Ни с кем из нас он не разговаривал – просто сидел и апатично смотрел в окно.

Но Дилан не представлял, на что способны женщины Бьянки. Мама каждое утро проветривала его комнату – раздвигала шторы и впускала в помещение свежее дыхание океана. Она меняла ему постель и повязки, заставляла содержать в чистоте свое тело, обтирая его мокрой губкой, пока он не окреп настолько, что мог делать это сам.

Кит приносила ему ракушки и птичьи перья, сообщала о состоянии океана и об условиях для серфинга, рассказывала, кто какие трюки вытворял на волнах.

Я читала ему, иногда по несколько часов кряду. В школьной библиотеке специально для него выискивала приключенческие рассказы, ходила в букинистическую лавку в Санта-Крузе, где покупала интересные романы, которые, как мне казалось, могли его увлечь. Дилан отвергал любые книги, в которых описывались жестокость и насилие. Соответственно «за бортом» оставалась масса ужастиков и авантюрных историй, но я все же сумела подобрать ему подходящее чтиво. В маминой комнате нашла толстые исторические романы – «Зеленая тьма»[36], романы Тейлор Колдуэлл[37], истории о прошлых временах. Это, конечно, были не любимые мною книги Джоанны Линдсей[38], но они имели более закрученные сюжеты и Дилану нравились.

Отец раскаивался, так как знал, что он поступил несправедливо по отношению и ко мне, и к Дилану, но в искупление своей вины пошел лишь на одну уступку: позволил Дилану вернуться к нам при условии, что тот, когда поправится, сразу устроится на работу.

Сидя в пробке на мосту Харбор-бридж, я пытаюсь найти объяснение тому, почему я ему читала, а не он – сам себе. Наверно, была какая-то причина, но я ее не помню. Как бы то ни было, я читала ему всю весну и все лето, пока он постепенно исцелялся.

По крайней мере, физически. Его психологическое состояние оставляло желать лучшего. Он мало разговаривал и горстями пил таблетки – в ту пору про опиоидный кризис никто и слыхом не слыхивал, и врачи направо и налево выписывали «Викодин» и «Перкоцет».

То лето выдалось жарким. Кондиционеров у нас не было, и я пыталась уговорить Дилана спуститься вниз и немного позагорать на площадке перед домом, с которой открывался вид на океан.

– Ты бледен, как привидение, – дразнила его я.

Он в ответ лишь пожимал плечами.

Поскольку стояло лето, я занималась серфингом и тусовалась с друзьями на пляже, что находился дальше по дороге от нашей бухты. Скоро мне исполнялось пятнадцать, я расцвела и выглядела чертовски сексуально. И знала это. Мои волосы отросли до ягодиц, и, когда я их распускала, белокурые волны на фоне моей смуглой от загара кожи, зачаровывали парней. А еще их сводило с ума то, что на серфе я могла обставить почти любого из них. Не так, как Кит, конечно. В искусстве покорения волн она превосходила меня, даром, что была на два года моложе. Рослая и широкобедрая, на милашку она не тянула, но ее физические данные вкупе с умением балансировать на доске завоевали ей уважение среди парней, признававших ее первенство на волнах.

В этом, по большому счету, я сестре не завидовала. Пусть она слыла более искусным серфером, зато во всем остальном королевой была я. Могла заполучить любого парня, какого пожелаю, даже если он был старше, лет восемнадцати. По ночам на пляже, покуривая травку и приучаясь нюхать кокаин в компании местных бездельников, я заодно освоила массу ухищрений по ублажению парней. Руками, ртом. Я позволяла снимать с меня топы, но никто не смел прикасаться к тому, что находилось ниже. Мне нравилось целоваться, и я целовалась много, балдея от возбуждения и упиваясь ощущением собственной власти.

До конца я никогда не шла, и потому не считала свое поведение зазорным. Я была юна. Жила на берегу океана. Каталась по волнам, тусовалась, развлекалась с парнями. А чем еще можно было заниматься?

У Кит были другие интересы. Травмы Дилана, прошлые и настоящие, пробудили в ней интерес к анатомии, к медицине, и она записалась в какой-то лагерь для ботанов в Лос-Анджелесе, подала заявку, и ее, естественно, приняли. Мне пришлось на время отказаться от тусовок, потому что родители тоже на две недели уехали на какую-то конференцию рестораторов, которая проводилась на Гавайях. Они устроили себе второй медовый месяц – по моим подсчетам, уже пятый, а то и двадцатый. Мама с папой постоянно остервенело ссорились, а потом мирились.

На этот раз Дилана оставили на мое попечение. Поначалу я злилась. С ним было скучно до ужаса. Даже когда я читала ему главы с описанием эротических сцен, он не поглядывал на меня и вообще никак не реагировал, лишь безучастно смотрел в окно.

Но прежде Дилан всегда заботился о нас с Кит, и я не могла допустить, чтобы он в одиночестве провалялся в своей комнате целых две недели. В первые дни я все пыталась выманить его из постели, заставить сойти вниз, но он передвигался на костылях только на верхнем этаже. С тех пор, как вернулся домой, он еще ни разу не спускался вниз.

Я приносила ему наверх еду. Убирала за ним грязную посуду. Давала ему чистую одежду. Лекарства. Помогала принять душ.

– Да вымой ты голову хоть раз. Волосы как засранная пакля, – орала я.

На четвертый день мне все это уже надоело до чертиков. Вечерело. Было жарко.

– Дилан, давай-ка, поднимай с постели свою задницу, пойдем на улицу.

– Иди, – отвечал он. – Мне и здесь хорошо.

Я закатила глаза.

– Ну что за бред?! Что с тобой, черт побери?!

Его серебристо-синие глаза блестели в сумеречном свете.

– Ты не поймешь, Кузнечик.

– Это почему же? Или, по-твоему, ты единственный на всем белом свете, кому доводилось страдать?

Дилан резко повернул голову.

– Нет! – Он взял меня за руку, и я ее не отдернула. – Просто я чертовски устал.

– От чего?

Он закрыл глаза. Ресницы отбрасывали длинные тени на его широкие скулы. Раны на губах затянулись, и в мягком вечернем освещении они приобрели розовый оттенок. Он был похож на эльфа, забредшего в чужую страну. При мысли о том, что он и в самом деле мог погибнуть, у меня заныло в груди. Поддавшись безумному порыву, я наклонилась и приникла в поцелуе к его прекрасным губам.

Непередаваемое ощущение. Губы зажужжали, каждый нерв в теле зазвенел, и какое-то время – с минуту, может, две, точно не скажу – он отвечал, как будто машинально или потому что был в улете, а может, по обеим причинам. Для меня это не имело значения. Едва его губы раскрылись и наши языки соприкоснулись, мое тело воспламенилось; я думала, что потеряю сознание от этого поцелуя.

Он оттолкнул меня.

– Джози. Прекрати. Нет.

Красная, как помидор, я отскочила от него. Перекинула через плечо волосы.

– Просто хотела тебя растормошить. – Я выпустила его руку. – Хватит придуриваться, чувак. Жду тебя внизу, – заявила я, схватив с комода его болеутоляющие таблетки.

Он терпел два дня, а потом все же не выдержал и, бранясь от злости, сполз с лестницы на заднице. С распущенными волосами и в одних трусах: из-за переломанной ноги ему даже короткие шорты с разрезами трудно было натянуть.

– Дай мне мои гребаные таблетки.

Улыбаясь, я подошла к Дилану и бросила лекарство ему в руки.

– Может, воды хочешь попить? Или поесть что-нибудь?

После этого он наконец-то начал выходить из депрессии. Спускался вниз поиграть в карты за столом. Пару раз его навещали друзья. Они приносили с собой ром и сильную травку – бутоны конопли, покрытые кристаллами ТГК[39] так густо, что казалось, будто они обсыпаны алмазной крошкой. Я уже после второй затяжки ног под собой не чуяла.

Может, Дилан и не замечал, что я заметно повзрослела, однако его друзья оказались более наблюдательными. Один поцеловал меня в коридоре, когда мы все напились рому и так сильно обкурились, что я двух слов внятно произнести не могла. Оттолкнула его, качая головой. Ему было за двадцать, на груди уже пушилась довольно густая поросль. Я была абсолютно уверена, что одними поцелуями от него не отделаюсь.

Дилан вышел из-за угла как раз в тот момент, когда этот тип схватил меня за задницу.

– Ты офигел, что ли, козел? – вспылил он, отшвырнув от меня его руку. – Она же ребенок.

«Козел» пьяно хохотнул и попятился, выставив перед собой ладони.

– Все, все, ухожу. Только, старик, она не ребенок. Ты вообще смотришь иногда на нее?

У меня шумело в ушах, и мне, в моем одурманенном состоянии, внезапно захотелось, чтобы Дилан взглянул на меня как мужчина. И увидел во мне девушку.

Я подняла глаза: да, именно так он и смотрел на меня. Были только он и я – оба пьяные до одури от рома и наркотиков. Рубашки на нем не было – только джинсовые шорты с низкой посадкой. Опираясь на костыль, он стоял и смотрел на меня. И я чувствовала его мужской взгляд. На своих плечах. На волосах. На голом животе, выглядывавшем из-под короткого топа. Я была загорелой, коричневой, как пекан; распущенные волосы рассыпались по плечам и рукам, отдельными прядями падая на грудь, на маленькие округлости, прикрытые лишь тканью футболки. И всего лишь на секунду мне подумалось, что я легко сейчас могла бы снять свой топ и показать ему себя, упиваясь выражением его лица, тем самым, как мне казалось, которое я видела на лицах других парней.

– Ты очень красивая, Кузнечик, но все еще ребенок. С такими парнями нужно быть осторожнее.

Он повернулся и вышел из коридора, а я вдруг отчетливо поняла, что единственный парень, кто мне нужен, будет нужен всегда, это Дилан. Так всегда было и будет.

А еще я поняла, неким шестым чувством, что он чувствует то же самое.

* * *

До возвращения родителей оставалось пять дней, так что времени у меня было немного. Я придумывала тысячи способов, как его соблазнить, и некоторые даже пустила в ход. Нетуго завязала на шее бретельки своей маечки, и, когда помогала ему лечь в постель, с боков мои груди частично обнажились. Он, казалось, ничего не заметил. Я надела тонкую полупрозрачную блузку прямо на голое тело. Глядя на себя в зеркало, я была абсолютно уверена, что сквозь ткань просвечивают соски в обрамлении треугольничков незагорелой кожи. Я ходила в этой блузке целый день, а он вообще на меня не смотрел.

Я читала ему роман Джоанны Линдсей, и, как только дошла до пикантной сцены, он остановил меня, со смехом заткнув уши.

Однажды вечером стрекотали сверчки, океан пел, а звезды в вышине сверкали, как бриллианты.

– Пойдем в нашу бухту, – предложила я. – Ты ведь с костылем уже сможешь спуститься, да?

Дилан склонил голову, передавая мне косяк.

– Попробую. Тогда, может, текилу прихвати из кладовой?

– Конечно! – Я затянулась сигаретой и вернула ему косяк. – Я сейчас.

Я взяла бутылку текилы, лаймы и мое секретное оружие – маленький пакетик кокаина, который я нашла в маминой прикроватной тумбочке. Все это я сложила в рюкзак, сунула туда же одеяло, которое мы обычно расстилали на песке, и четыре бутылки содовой, чтобы не умереть от жажды.

– Все, идем.

Дилан чуть раздвинул губы в улыбке. Я была несказанно счастлива, что он стал почти самим собой.

– Уф, как же я рада снова видеть тебя.

Он рассмеялся, и мы стали осторожно спускаться вниз по деревянным ступенькам. Я шла впереди, чтобы не дать ему кубарем скатиться вниз, если он споткнется. Наконец мы ступили на песок, и я загикала.

– У-у-у-ух! – подхватил мой радостный вопль Дилан, одной рукой обняв меня за плечи.

Мы выложили наши трофеи – бутылку текилы, лаймы, соль, бонг и мешочек с травой. Затем я вытащила пакетик с кокаином.

– Шутишь? – удивился Дилан, приподнимая брови.

– Не-а. Настоящая штука. Мамин кокаин.

– Она убьет тебя, когда узнает, что ее дурь пропала.

Я повела глазами.

– Она не догадается, что это я взяла. – Со всей церемонностью я преподнесла ему пакетик. – Окажи честь.

– Ты раньше его нюхала?

– Пару раз, – солгала я, – и то совсем чуть-чуть.

Дилан разделил кокаин на полоски, мы их втянули в себя через нос, и через десять секунд я уже была на вершине блаженства – так хорошо мне еще никогда не было. Я вскочила на ноги и закружилась на ветру, подняв над головой руки.

– У-у-у-ух! – выкрикивала я с придыханием. – У-у-у-ух!

Дилан широко улыбался, наблюдая за мной. Я раскрепостилась, вновь стала маленькой девочкой, танцевавшей для посетителей в баре. Волосы струились вокруг меня, в голове звучали песни. С террасы к нам лилась мелодия, и я словно вышивала на ней. На мне была блузка с широкими рукавами и на резинке по нижнему краю. Я чувствовала, как вокруг моей талии вихрится ветер. Меня это невероятно будоражило. На волне чувственного опьянения и восторга я упала на колени, быстро стянула через голову блузку и прильнула к Дилану в поцелуе – в одно мгновение.

Под натиском моего тела он опрокинулся на спину. Его ладони опустились на мою голую спину, на руки. Какое-то время – довольно долго, как мне показалось, – он отвечал на мой поцелуй. Наши тела соприкасались, и я, почувствовав, что он возбуждается, осмелела. Села на нем верхом, притянула его ладони к своим грудям.

Он начал сопротивляться, протестовать, но я снова склонилась к нему.

– Дилан, покажи, как это должно быть. Всего один раз. Мы никому не скажем, никогда.

– Джози…

– Пожалуйста, – прошептала я ему в губы, прижимая ладони к его лицу. – Нас с тобой связывает нечто особенное. Настоящее. Прошу тебя. – Я снова его поцеловала.

И, одурманенный кокаином, он уступил. На берегу бухты, под покровом темноты.

До той ночи в своих фантазиях я представляла, что мы занимаемся с ним сексом как в кино – под романтическую музыку с нежностью предаемся любви, целиком и полностью сосредоточенные друг на друге. В реальности это было одновременно и лучше, и хуже. Ласки и поцелуи распаляли мою чувственность в миллион раз сильнее, чем я могла ожидать. Мы с ним словно сплавились. Казалось, я проникла в его израненную плоть, смешалась с кровью, что все еще текла в его теле. Он влился в мою кровь, в мою душу, и я стала другой, другим человеком. Услаждая меня неторопливо и бережно, он показал мне, что должна чувствовать женщина в объятиях мужчины, который ее любит. Тогда я впервые испытала оргазм: мое тело словно взорвалось, распалось на мириады осколков, которые вознеслись к звездам, а потом вернулись в меня и наполнили мое существо звездным светом. Я научилась доставлять удовольствие и ему, но в этом у меня уже был кое-какой опыт.

А вот сам половой акт причинял боль. Адскую боль. Я старалась не показывать, но это давалось мне нелегко. Тем более что ему не сразу удалось овладеть мной. Когда наконец получилось, я притворилась, будто мне это нравится. Но мне не нравилось. Совсем. После было много крови, которую я тоже скрыла от него.

Потом, пьяные, одурманенные, пресыщенные любовью, мы заснули на берегу, прижимаясь друг к другу, как щенята.

Одна ночь. Та единственная ночь.

Точка невозврата.

Глава 26

Кит

После встречи с Мари, сойдя с парома, я купила мороженое и села на скамейку. Ела и смотрела на прохожих. Мороженое – моя слабость. Холодное сладкое лакомство, дарующее глубокое наслаждение. В детстве я поглощала его в больших количествах – в огромных чашах, в рожках с тремя шариками разных видов, – столько, сколько разрешали родители. Сегодня выбрала ванильное и любимый сорт местных жителей – хоки-поки, с кусочками пористых ирисок. Обалденно вкусное. Жаль, что второй такой же шарик не взяла.

Однако с возрастом вырабатывается дисциплинированность, и я сосредоточиваюсь на мороженом, полностью отдавая себе отчет в том, что едой пытаюсь заглушить душевную боль. Ну и плевать. Сахар и сливки успокаивают нервы, а поток идущих мимо людей напоминает мне, что мои проблемы, сколь бы грандиозными сейчас они мне ни казались, это капля в океане.

Но, черт возьми, у меня будто земля ушла из-под ног.

После «гибели» Джози мама решила серьезно завязать с алкоголем. Она прошла месячный курс реабилитации в специальной клинике, а потом посвятила себя деятельности в обществе анонимных алкоголиков – ходила на встречи ежедневно, а то и по два-три раза в день. Она выполнила программу «12 шагов», нашла наставника и стала той матерью, в какой я остро нуждалась, когда мне было пять, шесть и шестнадцать лет, – умеющей слушать и быть рядом.

А главное, я в ее жизни вышла на первый план.

Поначалу меня это вгоняло в ступор. Я не знала, как реагировать на такую перемену. Как общаться с ней, если она зациклена только на дочери и своем трезвом образе жизни. На это, честное слово, у меня просто не было времени. Заканчивался последний этап моего обучения – курс узкоспециальной подготовки. В дополнение к моим обязанностям в клинике мне нужно было писать научно-исследовательскую работу и отчеты, но даже это ее не смущало. Она всячески давала мне понять, что всегда к моим услугам, если мне понадобится ее помощь. Терпеливо звонила мне раз в неделю или в две. Обычно ее звонки принимал автоответчик, на который неунывающим голосом она наговаривала сообщения – рассказывала о каком-нибудь забавном случае, произошедшем у нее на работе или во время ее долгих ежедневных прогулок. Впервые на моей памяти у нее не было любовника, и она не стремилась такового найти, и, поскольку ни мужчины, ни алкоголь теперь не посягали на ее внимание, у нее появилось гораздо больше свободного времени. И еще хобби – разведение комнатных растений. Узнав об этом, я чуть не лопнула со смеху: весьма странное увлечение для человека, который абсолютно не способен о ком-то или о чем-то заботиться. Но увидев ее орхидеи, смеяться я перестала.

Через какое-то время я стала отвечать на ее звонки. Переехала в Санта-Круз, устроилась на работу в отделение неотложной помощи. Через пару лет купила себе дом. А еще спустя два года поняла, что мама не собирается сходить со стези трезвенницы и вполне можно доверять ее новому «я». Как это часто бывает с детьми алкоголиков, которыми родители долго пренебрегали, полюбить ее всей душой я так и не сумела, но купила ей квартиру в доме на побережье, чтобы по ночам она слышала шум океана.

Лакомясь мороженым, я думаю, что надо бы позвонить маме. Узнать, как поживает Бродяга. Там сейчас вечер.

Но что ей сказать про Джози?

Я возвращаюсь в гостиницу. По пути мне приходит в голову, что, в принципе, теперь можно собираться восвояси. Сестру я отыскала. Сегодня вечером пообщаюсь с племянниками. Может быть, задержусь еще на пару дней, чтобы покататься по волнам. Пару раз встречусь с Хавьером. Я ведь так больше и не слышала его пение.

Грудь мучительно сжимает, но я прогоняю это ощущение. Мы с ним чудесно провели время. Конечно, я буду по нему скучать. Нам ничто не мешает поддерживать связь по электронной почте. А через несколько недель наша взаимная тяга друг к другу ослабнет.

В меня ты уже немного влюбилась, сказал он.

Влюбилась ли? – пытаюсь понять я.

Может быть. Или это все воздействие новых впечатлений. Поиски, местные красоты, отменный секс. Более чем. Фантастический. Думая об этом, я ловлю себя на мысли, что хочу прямо сейчас ощутить в своих объятиях его крепкое мускулистое тело.

Пожалуй, нет, это не любовь. Какое-то чувство, которому я не могу доверять.

Сейчас примерно три часа пополудни, и в это время роскошный мраморный вестибюль высотного здания, где я остановилась, безлюден: жильцы на работе, туристы смотрят достопримечательности. Вдруг понимаю, что не хочу подниматься в свой номер и любоваться из окна океаном. Я разворачиваюсь, перехожу улицу и иду в парк, что раскинулся на крутом склоне холма, к вершине которого зигзагом вьется тропинка.

У его подножия останавливаюсь, перекидываю ремешок сумочки поперек туловища и затем начинаю взбираться по склону. Меня окружает густая зелень; солнце, просачиваясь сквозь листву, расчерчивает на пышной зеленой траве узор из теней и светлых пятен. Глядя на эту сочную буйную растительность, я сравниваю ее с природой Калифорнии: что и говорить, на моей родине климат куда более сухой.

Мое внимание, пока я поднимаюсь по асфальтированной дорожке, приковывают деревья. Гигантские старые деревья. Крупнолистные фикусы с неправдоподобно раскидистыми кронами. Их длиннющие ветви переплетаются над головой, словно человеческие руки. Замедлив шаг, я кладу ладонь на один сук и веду рукой по коре до самого ствола – широкого, как небольшой автомобиль, с множеством закутков и расщелин. Я переступаю через корни и захожу в одно из углублений – достаточно просторное, хоть поселяйся там и живи. Наверняка когда-то оно и вправду служило людям жилищем.

Словно околдованная этими гигантами, я чувствую, как мои нервы успокаиваются, смятение улетучивается. Брожу по волшебному лесу, восхищаясь изяществом замысловатых конфигураций, которые образуют корни и сучья. Вон на траве растянулась фея – спит, укрывшись своими волосами. А вон из ветвей выглядывает малыш.

Всюду студенты из расположенного поблизости университета, парами или поодиночке, с увесистыми рюкзаками за плечами, бредут вверх по холму. Компания юнцов, натянув веревку между двумя стволами, изображает из себя канатоходцев; более натренированные еще и трюки на ней выполняют. Один из них, заметив, что я с интересом за ними наблюдаю, приглашает меня тоже испытать себя. С улыбкой качаю головой и иду дальше.

Наконец устраиваюсь в чашеобразной выемке раздвоенного ствола одного из деревьев, которую, это видно, уже полировала не одна задница. Идеальное ложе. Я откидываюсь спиной на ствол, вытягиваю перед собой ноги и мгновенно чувствую, как избавляюсь от печали, гнева и тревог. Мне даже кажется, что дерево слегка вибрирует, исцеляя меня, передавая мне свою силу. Глубоко вздохнув, я поднимаю глаза к лиственному своду. Ветер шелестит в кронах, трогает мое лицо.

Ощущения такие же, как в океане, когда я жду волну. Иногда мне даже не важно, придет волна или нет. Там, посреди могучей водной стихии, меня окутывает тишина, и я становлюсь частичкой ее древней толщи, но не растворяюсь в ней.

То же я испытываю и теперь. Чувствую себя частичкой дерева, парка, города, который за считанные дни пленил мое воображение. В его пространстве я могу задуматься: чего же я хочу?

Чего добиваюсь от сестры? Что я надеялась найти?

Теперь уже и не знаю. Не знаю, чего я ожидала.

Я подбираю с земли хворостинку, кручу, верчу ее в руке. Сознание заполоняют картины прошлого. Я болею гриппом, и Джози приносит мне куриный бульон, сидит со мной, читает вслух книжку о русалках. Джози с самозабвением кружится в танце на террасе с видом на море под одобрительными взглядами взрослых… Джози, как тигрица, бросается на мальчишку из нашей школы, который зажал меня в углу, чтобы пощупать. Она так сильно измутузила его, что он потом несколько недель ходил в синяках. Джози наказали, зато тот мальчишка ко мне больше не приставал.

И еще… Мы обе маленькие, и Дилан читает нам книгу, заплетает мне косы, ждет с нами автобус. Дилан в то последнее лето: из-за своей наркозависимости он превратился в пугало. Я вспоминаю его шрамы – их было очень много – и истории, что он выдумывал про каждый из них.

Наконец перед глазами встают наш дом и наш ресторан после землетрясения. Они обрушились со скалы, и их обломки усеивали склон, словно игрушки из опрокинувшейся коробки. И мама плачет, безутешно рыдает в голос.

Закрыв глаза, я прислоняюсь к дереву. Жаль, что нельзя повернуть время вспять и исправить их всех. Джози, Дилана, маму.

Я не хочу губить жизнь Мари. Сегодня вечером я приду на ужин в ее дом, пообщаюсь с племянниками, а потом уеду. Пока не знаю, как уладить этот вопрос с мамой, ведь ей отчаянно захочется стать бабушкой. Сердцем чую, что она грезит о внуках, а я – это совершенно очевидно – ее мечту никогда не осуществлю. Мама. Она тоже настрадалась. Почему я ни разу не сказала ей, что горжусь ею, что знаю, как тяжело ей было изменить свою жизнь? Она… удивительная женщина. Почему я до сих пор сторонюсь единственного человека, который снова и снова доказывает мне, что он никогда меня не бросит, ни при каких обстоятельствах?

Это откровение теплой волной омывает меня. Она всегда будет оставаться со мной.

Следующая волна приносит понимание того, что мне незачем сию минуту анализировать свои чувства. Всему свое время. Я буду доброжелательна с Мари и ее семьей. И сохраню тайну сестры. А маме все-таки скажу правду и о том поставлю в известность Мари/Джози. Дальше пусть сами разбираются.

Я расслабляюсь. Заботливое дерево убаюкивает меня, и я засыпаю в парке, в самом центре густонаселенного города. В полном покое.

* * *

По возвращении в гостиницу я выстирала красное платье, которое часто здесь надевала. Оно вполне гармонирует с джандалами, что я купила в Девонпорте. Я подумываю о том, чтобы заплести косу, но, представив Сару с ее непокорной гривой, заплетаю в косички лишь передние пряди, чтобы волосы не лезли в лицо, когда мы будем плыть на пароме.

Чуть раньше я отправила Хавьеру эсэмэску, спросила, не согласится ли он сопровождать меня на ужин к сестре. И он со всей учтивостью принял приглашение: «Для меня это большая честь». На мой стук он открывает дверь с телефоном у уха. Жестом предлагает войти.

– Извини, – произносит он одними губами и поднимает палец: минутку.

По телефону Хавьер говорит по-испански. Я впервые слышу его испанскую речь, и это напоминает мне, что мы с ним знакомы всего пару дней. Судя по тону, он разруливает какую-то проблему: быстро обменивается репликами со своим собеседником, задает вопросы и затем властно отвечает:

– Si, si. – Качает головой, поглядывая на меня, жестикулирует. Снова говорит по-испански: – Gracias, adios. – Кладет трубку и, раскрыв объятия, идет ко мне: – Прости, ради бога. Это мой импресарио. Ты выглядишь прекрасно.

– Спасибо. Это платье такое.

Широко улыбаясь, он расправляет рукава и застегивает манжеты.

– Отныне, видя тебя в нем, всегда буду представлять, как ты разделась, швырнула его мне, а сама – в воду. – Свои слова он сопровождает жестами, в конце присвистывает, руками показывая, как я ныряю в воображаемый залив. Волосы у него взлохмачены, и я, не раздумывая, убираю их с его лба и приглаживаю назад. Пальцы ощущают жар его тела. Убирая от него руку, я задеваю краешек его уха.

– Как дела? – спрашивает Хавьер.

– Нормально, – не сразу отвечаю я.

– Поговорила с сестрой?

Я разглаживаю перед его рубашки, приминаю хрустящий карман.

– Да.

– Больше не злишься? – спрашивает он, наклоняя голову.

– Да нет, злюсь. – Я делаю глубокий вдох. – Только… какой смысл? Дела давно минувших дней.

– М-м.

– Что? Не веришь?

Его руки падают мне на плечи.

– Понять, простить… на это нужно время.

Я показываю за спину, в сторону парка.

– Мне удалось немного поспать в объятиях колдовского дерева. Наверно, оно погасило мой гнев.

Хавьер улыбается и целует меня в нос.

– Возможно. Что ж, идем в гости к твоей воскресшей сестре. – Он берет меня за руку.

* * *

Хавьер не выпускает моей руки и на набережной Девонпорта, пока мы идем к ее дому. Вечер чудесный.

– Маме позвонила?

– Нет еще. Она, скорей всего, на работе.

– Наверно, никак не сообразишь, что сказать.

– Может быть. – Я бросаю на него взгляд и останавливаюсь. – Пришли.

Дом со светящимися окнами похож на украшенный глазурью торт. У меня голова идет кругом при мысли о том, какой огромный путь проделала моя сестра, чтобы наконец обрести новую жизнь здесь, в этом милом местечке, родить и растить детей. Перед глазами мелькают десятки разных образов Джози: малышка в русалочьих украшениях; десятилетняя девочка, заботящаяся обо мне и о себе, пока родители выясняют между собой отношения; распущенный подросток; серферша-наркоманка.

Кит, как ты не понимаешь?! Я должна была ее убить, сказала она.

Может, и правда у нее не было другого выхода. Но прямо сейчас, истощенная эмоционально, я не могу об этом думать.

В окне возникает собачья морда, слышится предупредительный лай. За стеклом внешней входной двери появляется девочка. Сара.

– Моя племянница, – дергаю я за руку Хавьера. Меня охватывает радостное волнение. Машу ей рукой. Мы поднимаемся на крыльцо. Она распахивает дверь. Вместе с Сарой нас встречает золотистый ретривер, он неистово виляет хвостом, а заодно и всей задней частью туловища. За ним чуть поодаль останавливается серьезная овчарка.

– Привет, Сара. Помнишь меня? Я – Кит.

– Я не должна звать вас просто по имени. Правильно, мисс Кит, да?

– Все верно. Извини. Я – доктор Бьянки.

– Доктор Бьянки? – с сияющими глазами повторяет Сара, пожимая мне руку. Для семилетней девочки рука у нее очень даже крепкая. – А вы мистер Бьянки?

– Сеньор Велес к вашим услугам, – со всей церемонностью представляется Хавьер, выступая вперед.

– Входите, – смеется Сара.

Следом за ней мы заходим в комнату с окнами по двум сторонам. С внутренней стороны на них ставни, вероятно, дополнительная защита при ураганах. Стены обиты солнечно-желтой тканью с замысловатым узором в оттенках основного цвета. Все помещение светлое, гостеприимное, радужное, прямо как Джози в детстве, – на меня это производит ошеломляющее впечатление.

Сара представляет собак: золотистый ретривер – это Тай, пушистый песик – Тоби, степенная черная овчарка – Пэрис. Только она заканчивает знакомить нас с домашними питомцами, в комнату влетает Саймон, на ходу вытирая руки.

– Жутко извиняюсь. И снова здравствуйте! – Он пожимает мне руку и чмокает меня в щеку. – Вы для всех Кит, или к вам нужно обращаться как-то иначе?

– Папа, она – доктор. Зови ее доктор Бьянки.

Мы встречаемся взглядами, и мне очень нравятся озорные искорки в его глазах.

– Вы позволите называть вас Кит?

– С удовольствием.

Мужчины знакомятся друг с другом, и затем нас ведут в оранжерею с видом на чудесный сад и теплицу, где накрыт стол на шесть персон. В середине стола горят свечи. Здесь цвета более мягкие: подставки под тарелки и подушки на стульях в зелено-голубых тонах.

– Как красиво!

Наконец появляется моя сестра – в простом голубом сарафане, поверх которого накинут тонкий белый кардиган. Волосы ее убраны под широкую ленту такого же голубого цвета, что и скатерть. Лента подчеркивает изящные линии скул и шеи, но не скрывает шрам. Раскрасневшаяся, она кидается ко мне, крепко обнимает, и ее пылкость снова вызывает у меня досаду.

– Я так рада, что ты пришла, – говорит она и затем переключает внимание на Хавьера.

Приветствуя его, Джози чуть замешкалась. Хавьер пожимает ей руку, целует в щечку.

– Хавьер Велес, – представляется он. – Рад знакомству.

– О, мой бог! – взволнованным тоном произносит она, задержав в ладонях его руку. – Для нас большая честь принимать вас у себя. – И, поворачиваясь к Саймону, объясняет: – Сеньор Велес – известный испанский певец.

– Вот как?

Я насмешливо смотрю на Хавьера. Он пожимает плечами, едва заметно кивает, словно считает, что нарушит этикет, если признает свой успех.

– Разве что кое-где и то немного.

– Понятно, – хмыкает Саймон.

Мари бросает на меня взгляд, качая головой.

– Кит, почему ты не предупредила меня, что твой друг – знаменитый музыкант?

– М-м. – Я поднимаю на него глаза, испытывая неловкость. – Забыла.

Все трое смеются, но Хавьер подносит мою руку к губам и осыпает ее поцелуями. Тем самым он выдает характер наших отношений, что мне не должно нравиться, но сейчас он меня выручил.

– За то я и люблю тебя, mi sirenita.

К нам присоединяется Лео. Он – копия своего отца и такой же спокойный, уравновешенный. Когда мы пришли, он был увлечен видеоигрой и не стал срываться с места.

Вместе с Мари я иду в кухню, а там обалденные запахи. На меня сразу пахнуло родным домом.

– О боже. Что ты приготовила?

Моя сестра горделиво улыбается, и меня до глубины души трогает то, с какой серьезностью она демонстрирует приготовленное ею блюдо.

– Vermicelli alla siracusana.

– С консервированными лимонами. – Я наклоняюсь, вдыхая смесь ароматов, до того пьянящих, что у меня кружится голова. – Восхитительно. Как… у папы.

Джози касается моей руки, той, где татуировка. И тихо говорит:

– Свою я прикрыла, но они все равно заметят. Младшая сестра.

Я трогаю татуировку – сине-зеленые русалочьи чешуйки с затейливой надписью «Младшая сестра», будто сделанной авторучкой.

– Просто подруги, – пожимаю я плечами.

– Конечно, – кивает она. – Ну а ты, конечно, старшая сестра.

– Ха. Это шутка такая, да?

– Да. – Опять этот непривычный акцент, указывающий на то, что передо мной не прежняя Джози. Она трогает меня за руку. – Тогда я впервые по-настоящему попыталась завязать. После той нашей встречи в кафе. Когда мы сделали татуировки.

– Правда? Я этого не знала. Что тебя подтолкнуло?

Она качает головой, смотрит в окно на багровеющий закат.

– Ты с таким рвением осваивала свою профессию. Твоя целеустремленность была заразительна. Ты не позволяла… – вздыхает она, – чтобы все случившееся мешало тебе двигаться вперед.

Я вспоминаю, как грустно мне было сегодня днем оттого, что я ни разу не похвалила маму.

– Но ты все-таки завязала, – замечаю я. – Я тобой горжусь.

Джози сглатывает комок в горле и отворачивается к плите.

– Спасибо.

В кухню входит Сара.

– Хотите посмотреть мои эксперименты?

– Конечно. У нас есть время до ужина?

– Всего пара минут, дорогая, – говорит Мари. – Давайте не долго.

– Отлично! – Сара берет меня за руку и ведет к двери во двор. – Вы правда хотите посмотреть?

Я так счастлива, что ее ладошка лежит в моей руке.

– Я сама постоянно проводила эксперименты.

– Я провожу опыты с растениями, – рассказывает Сара, показывая на теплицу. – Мне папуля помогает. Мы посадили семена трех разных растений и смотрим, какое растет лучше. А еще выращиваем авокадо в трех разных средах. И сельдерей.

Меня поражают ее научные познания и грамотные описания.

– Уже есть какие-то результаты?

– Четвертое семечко авокадо пришлось выбросить: оно погибло. Авокадо не любит соленую воду.

Киваю, следуя за Сарой в ее барометрическую лабораторию, где она дотошно фиксирует показания в журналах, исписанных ее детским почерком. Мы посещаем лабораторию, где она ставит опыты с горным хрусталем, а также мини-теплицу с семенем авокадо номер три. По стеклянной крыше над головой начинает стучать дождь.

– Эй вы там, – кричит Мари, – идите в дом, пока не промокли.

Смеясь, мы бежим к дому. Ноги сразу становятся мокрыми. У входа Сара говорит:

– Вы обувь лучше снимите, а то мама рассердится.

Нагнувшись, я расстегиваю сандалии, и Сара трогает меня за волосы.

– У нас одинаковые волосы.

– Одинаковые, – улыбаюсь я ей. – Тебе нравится?

– Нет, – печально вздыхает она. – Одна девочка поднимает меня на смех.

– Она просто тебе завидует. У тебя очень умная голова.

– Папуля тоже так говорит!

– Папуля – отец Саймона, – поясняет Мари, придерживая для нас дверь. – Носки дать?

– Нет, спасибо.

Она касается моей обнаженной руки, словно я ее дочь. Меня это обезоруживает.

– Я так рада, что ты приехала, Кит. Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала.

– Представляю, – отвечаю я, уклоняясь от ее прикосновения.

Глава 27

Мари

За ужином мне наконец-то удается перевести дух. Кит так трепетна с Сарой и смеется шуткам, которыми Лео пытается произвести на нее впечатление. Она ослепительна, чего я никак не ожидала, а должна бы. От мамы ей достались хрупкие плечи и пышная грудь, от отца – смех и широкая улыбка. Вкупе с уверенностью, которой ей не хватало в детстве и юности, это производит сногсшибательный эффект. Мой муж и мой сын борются за ее внимание; Сара благоговеет перед ней, не отходит от нее ни на шаг.

Как и Хавьер. Он смотрит на нее как на солнце, словно по ее мановению распускаются цветы и поют птицы. Видно, что он пытается это скрывать, сохранять невозмутимость, но он околдован ею.

Кит читать труднее. За минувшие годы она нарастила вокруг себя броню доброжелательной учтивости, через которую почти не просачивается ее подлинное «я». Правда, время от времени я вижу настоящую Кит – в том, как она слушает Сару, склоняясь к ней. Как реагирует на внимание Хавьера, когда он касается ее руки или плеча, подливает ей воды из графина.

Но главным образом, в том, как она внимает Саймону. Словно хочет узнать его и полюбить. Что дает мне надежду.

Но именно Саймон внушает мне беспокойство. То и дело в его лице мелькает озадаченность, либо удивление. В присущей ему непринужденной спокойной манере он искусно поддерживает застольную беседу, спрашивая Хавьера про его музыку, Кит про ее страсть к медицине. Но при этом иногда поглядывает на меня и хмурится. А сейчас смотрит на ее татуировку?

– Ой, а у вас такая же татуировка, как у мамы! – замечает Лео.

Кит вытягивает руку.

– С одним отличием. Найдешь?

Морща лоб, он внимательно рассматривает рисунок.

– О! У нее написано: старшая сестра. – Он хмурится. – Но ведь вы выше, значит, старше.

Кит бросает на меня взгляд.

– Я не всегда была высокой. Сначала твоя мама была выше, а уж потом я ее переросла.

– Мне кажется, ты будешь довольно высоким, когда подрастешь, – вмешивается Хавьер, наверно, чтобы отвлечь внимание от татуировок. – Спортом занимаешься?

– Да. – Лео садится на свое место и вновь принимается за еду. – Многими видами. Лакросс – мой любимый. Но папа хочет, чтобы мы плавали, у него ведь клубы.

– Ну вот. Прямо диктатора из меня сделал, – возмущается Саймон со смехом. – Тебя никто не неволит, сынок. Не хочешь плавать, не надо. Но тогда в этом сезоне первенство останется за Тревором.

– Я никогда его не обойду, – сердито говорит Лео. – Сам ведь знаешь.

– Если веришь в себя, значит, все получится, – спокойно произносит Кит.

– Да вы не видели, как этот пацан плавает. Все говорят, что однажды он войдет в олимпийскую сборную.

– Может, и войдет, – соглашается Саймон. – Так что тебе лучше сразу опустить лапки.

Лео стреляет в него злобным взглядом.

– Так я и думал, – усмехается Саймон.

Вечер проходит на удивление гладко. Лео и Сара убирают со стола, я варю кофе. Остальные взрослые устраиваются в более уютной гостиной. Саймон включает музыку – нечто в стиле поп-джаза середины прошлого столетия, – создающую душевную атмосферу. Это – наш обычай, танец, который мы сами придумали. Мне кажется, что все нормально, пока муж не приходит в кухню.

– Почему у нас сегодня какой-то ходульный официоз? – тихо спрашивает он.

– Разве? – Я с простодушием во взгляде смотрю на него. – Ничего такого не заметила.

– Ты все время на цырлах, словно кошка. Наверно, она много чего о тебе знает. Знает, где закопаны все трупы.

– Не мели чепухи, – отмахиваюсь я. – Иди к гостям.

Он проводит пальцами по моей спине и уходит. Из соседней комнаты раздается взрыв смеха. Лео спрашивает, можно ли ему поиграть в «Minecraft», и я его отпускаю. Сара еще не готова расстаться со своим новым идолом и, помогая мне, несет в гостиную блюдо с маленькими пирожными.

– Неужели и это сама испекла? – спрашивает Кит.

– Да ну что ты. Саймон купил по дороге домой. – Я разливаю по чашкам кофе. Предупреждаю: – Без кофеина.

Сара усаживается рядом с Кит, а та шутливо ей говорит:

– В юности твоя мама ну вот совсем не умела готовить.

– Правда?

Кит, глянув на меня, ставит чашку на стол.

– Правда. Даже бекон поджарить не могла.

– А зачем его жарить? Можно было просто поставить в микроволновку.

– У нас не было микроволновки, – отвечает Кит и, осознав свою ошибку, быстро поправляется: – Тогда ни у кого не было.

– Как не было? – Сара морщит носик.

И в это мгновение я четко понимаю, что сохранить секрет не удастся. Лица сестры и дочери – отражение одно другого: одинаковые кудри цвета мускатного ореха, одинаково посаженные глаза, одинаковые веснушки на одинаковых носах. Сара – Кит в миниатюре, вплоть до склонностей и цвета глаз.

И тут Сара говорит:

– Ой, а у нас с вами на ногах пальцы одинаковые!

Кит смотрит на ножку Сары рядом со своей ногой. Одна взрослая ступня, вторая – детская. У обеих абсолютно одинаково сросшиеся второй и третий пальцы. Генетика. Кит поднимает на меня глаза и гладит племянницу по волосам.

– Одинаковые. Удивительно.

У меня учащается пульс, лоб покрывается испариной. Я смотрю на Саймона. Глядя на меня, он недоуменно качает головой. Разводит руками. Что это значит?

– Солнышко, – обращается он к дочери, – тебе уже пора наверх.

Та издает недовольное «уф», и я жду, что сейчас она выразит протест, но Сара лишь поворачивается к Кит и говорит:

– Детское время закончилось. Мне пора. Вы еще придете?

– Постараюсь.

Сара крепко-крепко обнимает мою сестру, и я вижу, что Кит на грани слез: она зажмуривается, прижимая к себе мою дочь.

– Я очень-очень рада, что познакомилась с тобой.

– До свидания, – прощается Сара тоненьким голоском и затем идет наверх.

После ее ухода все молчат. Играет музыка. Кит обращает взгляд на Хавьера. Тот берет ее за руку, придвигается к ней ближе, чтобы она чувствовала его поддержку.

– Вы с ней похожи как две капли воды, – наконец произносит Саймон.

Кит склоняет голову, смотрит на меня.

Вот и наступил тот неизбежный момент, которого я со страхом ждала. Столкновение моей прежней жизни с новой. Меня это угнетало многие недели. Я делаю глубокий вдох и встречаю взгляд Саймона.

– Мы – родные сестры.

– И зачем нужно было это скрывать? – озадаченно вопрошает он.

Я вздыхаю, не в силах сдерживать слезы.

– Ты говорил, я могу сказать тебе что угодно… – Я поднимаю глаза. – Это очень долгая история.

Кит встает, одергивает на себе юбку платья.

– Нам пора. Сейчас мы здесь лишние.

Саймон взмахом руки просит ее сесть.

– Останьтесь, прошу вас. Я хотел бы понять, в чем дело.

Кит колеблется. Смотрит на меня, потом на лестницу и наконец коротко кивает Саймону. Разгладив сзади юбку, присаживается на краешек дивана, словно готова умчаться в любой момент.

Я холодею, ежусь от страха.

– Саймон, будет лучше, если сначала мы с тобой все обсудим вдвоем. Правда.

Он качает головой.

Я уже его потеряла. О том свидетельствуют и его осанка, и безвольно опущенные руки. Саймон ненавидит ложь. Не прощает обман ни своим подчиненным, ни друзьям. И мне это известно почти с самого начала, с тех пор как мы с ним познакомились.

Правда, узнала я это уже после того, как влюбилась в него.

Рано или поздно приходится держать ответ. Держать ответ перед своей жизнью. Вот и настал час расплаты.

– Ладно. Если коротко, я – урожденная Джози Бьянки. Выросла в местечке близ города Санта-Круз. У моих родителей был ресторан. Кит – моя младшая сестра. Дилан был… – Я смотрю на Кит.

– Нашей третьей половинкой, – подсказывает она. – Не брат как таковой. И не родственник. А… – она бросает взгляд на Хавьера, – …родственная душа. Alma gemela.

– Не понимаю. – Саймон моргает, словно пытается рассмотреть что-то в тумане. – Что в этом такого? Зачем было лгать?

– Затем, – устало объясняю я, – что еще несколько дней назад Кит и моя мама считали меня погибшей. – Я проглатываю комок в горле и встречаю его взгляд. – Все так думали. Я чудом уцелела во время теракта в Париже, но никому о том не сообщила. Все решили, что я погибла.

Саймон бледнеет, кожа вокруг его глаз белеет.

– Боже! Так вот откуда у тебя шрам?

– Шрам появился еще во время землетрясения.

– Значит, все-таки землетрясение. – Саймон потирает пальцем лоб – верный признак, что он силился не потерять над собой контроль. – Боже мой.

– Пожалуй, я все-таки пойду. – Кит встает.

Хавьер тоже поднимается, поддерживая ее за талию.

– Саймон, – говорит Кит, – я очень рада, что познакомилась с тобой. – Она поворачивается ко мне, и я вижу в ее глазах слезы. – Ты знаешь, как меня найти.

Горе, надежда, ужас, все те чувства, что я глубоко прятала в себе, начинают рваться наружу. Встаю и бросаюсь ей в объятия. И впервые чувствую, что она обнимает меня от всего сердца. Снова чувствую ее любовь. Если допущу, чтобы из моих глаз выкатилась хоть одна слезинка, я пропала. Поэтому я лишь дрожу с головы до пят в ее объятиях. Долгое время она неистово прижимает меня к себе, но потом отстраняется и заключает в ладони мое лицо.

– Позвони мне завтра, хорошо?

– Не волнуйся. Я не напьюсь.

– За это я ничуть не волнуюсь. – Рослая, она целует меня в лоб, и в это мгновение интуитивного озарения я вдруг ясно понимаю, что непростительно много времени потратила зря, лишая и себя, и ее сестринского общения. Обделила нас обеих. – Можно я попрощаюсь с Сарой?

– Конечно, – опережаю я Саймона и, подойдя к подножью лестницы, окликаю дочь.

Она прибегает почти сразу. Может, и подслушивала, с беспокойством думаю я. Даже если это так, мы с ней должны откровенно поговорить, прежде чем все это выяснится само. Сара останавливается на третьей ступеньке снизу, чтобы видеть глаза Кит.

– Я так рада, что познакомилась с вами. Вы будете писать мне, когда уедете?

Кит втягивает в себя воздух, будто задыхается.

– Конечно. А еще оставлю тебе кое-что на память. – Она лезет в сумочку. – Вот это моя любимая ручка. Авторучка. Сейчас она заправлена моими любимыми чернилами под названием «Заколдованный океан». Я пришлю тебе пузырек таких чернил, а мама покажет, как ими заправлять авторучку.

– Ой, какая красивая! – Сара бережно держит ручку в руках. Она в полном очаровании и благоговении, такой я ее еще не видела. – Спасибо.

– Какой твой любимый цвет?

– Зеленый, – уверенно отвечает моя дочь.

– Я пришлю тебе зеленые чернила разных оттенков, а ты сама решишь, какие тебе нравятся больше.

Сара кивает.

– Можно тебя обнять? – спрашивает Кит.

– Сделайте одолжение, – отвечает моя воспитанная дочь.

Они обнимаются.

– Приходите еще, – просит Сара проникновенно слезливым голоском.

Меня пронзает жалость к дочери. Ей так необходим союзник, кто-то, на кого она могла бы ровняться. Кто-то такой же, как она сама.

Неужели и с Кит так было?

Кит и Хавьер на прощанье трогают меня за плечо. Я целую Сару в головку и отсылаю ее на второй этаж.

Затем глубоко вздыхаю и иду в гостиную объясняться с Саймоном.

* * *

Мой муж сидит на диване, сцепив перед собой руки. Дрожа, я сажусь в кресло, а не рядом с ним, как обычно.

Долгое время он молчит. По-прежнему играет музыка. Фрэнк Синатра исполняет лирическую песню, навевая воспоминания об отце, которые прежде я постаралась бы подавить.

– Мой отец любил Фрэнка Синатру.

– Настоящий или выдуманный? Тот, что погиб в загоревшемся автомобиле или…

– Ты вправе сердиться, – говорю я. – Но не имеешь права быть жестоким. – Я вскидываю подбородок. – Мой настоящий отец погиб во время землетрясения Лома-Приета. Не в огне, но не менее страшной смертью.

Саймон роняет голову в ладони, и в этом его движении столько муки, что я невольно протягиваю к нему руку.

– На все это есть причины, – спокойно говорю я. – Не жду, что ты с ходу поймешь меня и простишь, но мы с тобой вместе создали хорошую семью, жили счастливо в браке, и в свете этого я прошу, чтобы ты, прежде чем судить, сначала выслушал меня.

– Ты лгала мне, Мари. – Он поднимает голову, глаза у него покраснели и блестят от непролитых слез. – Или вернее будет сказать «Джози»?

– Я все та же Мари. Женщина, которую еще сегодня днем ты любил.

– Та же? – тихо фыркает он. – Ты лгала мне с самого начала, лгала почти тринадцать лет. Ты собиралась когда-нибудь открыть мне правду?

– Нет, – медленно качаю я головой. – Саймон, я убила ту женщину, какой я была прежде, и на то были веские причины. Тебе бы она совсем не понравилась. – Мне стоит неимоверных усилий сдерживать дрожь в голосе. – Я ненавидела ее. Ненавидела себя. Возможность представилась, и я за нее ухватилась. Выбор у меня был небольшой: либо убить ее, либо умереть самой.

– Ты действительно пила и употребляла наркотики, или это тоже ложь?

– О нет. Это чистая правда. Эта зависимость и превратила меня в ничтожество. Мама тоже была алкоголичкой, но, по словам Кит, она больше не пьет. – Я смотрю на свои руки, на кольца, сверкающие на безымянном пальце. – Бросила, когда думала, что я погибла. Так что моя «смерть» излечила нас обеих.

Саймон не отвечает. У меня щемит в груди оттого, что я заставляю его страдать, но я не знаю, что еще сказать.

– Дело в том, – наконец произносит он, – Что каждый человек – воплощение полученного опыта, полученных впечатлений. Ты не можешь быть Мари, не оставаясь Джози. – Он смотрит на меня. – Ты не можешь быть матерью Сары, не являясь сестрой Кит.

– Но ведь была же.

– Ты все придумала! – кричит он. – Все это ложь! Тофино, твои погибшие родители. Все ложь. Откуда мне знать, кто ты на самом деле?

Я опускаю голову, носком постукивая по тому месту на ковре, где желтый цветок обвивает голубую стену.

– Сейчас ты слишком сердит и не готов выслушать меня, но я очень хочу, чтобы ты все-таки дал мне возможность рассказать, как все было.

Саймон стискивает зубы: это свидетельство его непреклонности и усилий сохранить самообладание.

– Не знаю, – холодно отвечает он, встречая мой взгляд. Теперь и я представляю, что чувствуют те, кто утратил его расположение. Из рая меня вышвырнули в пустыню. Я стала изгоем.

И все же я вижу печаль в его глазах. Саймон, я знаю, высоко ценит выдержку. Он будет в ярости, если покажет, что я разбила ему сердце. Я принимаю решение.

– Я сейчас уеду. Поживу пока у Нэн, или в гостинице, что-нибудь найду.

– Что?

– Дам тебе время… – я ищу подходящие слова, – …во всем разобраться.

Его подбородок каменеет.

– Ты разочаровала меня, Мари.

Всколыхнувшийся во мне гнев перешибает владеющий мною ужас.

– Саймон, к твоему сведению, жизнь состоит не из одного только черного или белого. В твоей жизни всегда царила гармония. – Я отчаянно давлю в себе порыв расплакаться, отдаться на его милость. – Тебе с рождения дано все. Ты богат, хорош собой, твои родители заботились о тебе. А у нас с Кит… – В моем голосе клокочут эмоции. – До появления Дилана у меня была только она, а у нее – только я. – Слезы все-таки выплескиваются из глаз, но я не намерена демонстрировать слабость. Теперь – нет. Слишком много всего мне пришлось преодолеть, чтобы оказаться на моем нынешнем месте, построить новую жизнь. – У нас было не самое счастливое детство.

– Однако Кит не сбилась с пути.

Справедливый упрек. Но несправедливый.

– Да, – отвечаю я, наконец-то успокаиваясь. – Мы оберегали ее. Я и Дилан. Оберегали как могли. Хотя этого не всегда было достаточно.

Может быть, он слышит в моем голосе отчаяние, боль утраты, намек на мои детские невзгоды.

– Я выслушаю тебя, но не сейчас. Сейчас я не в состоянии.

Саймон близок к тому, чтобы разрыдаться. Я вижу, что выдержка дается ему ценой гигантских усилий. Он потом сгорит со стыда, если сорвется при мне.

– Не стану мозолить тебе глаза. Дай мне несколько минут, чтобы собраться.

Мне предстоит сделать один из тяжелейших шагов в своей жизни – или, точнее, в своих жизнях? – войти в спальню, в которой я более десяти лет спала с любимым мужем, взять сумку и уложить в нее свои вещи. Зная, что, возможно, я никогда больше не вернусь сюда. Что мы больше никогда вместе не будем поддерживать здесь уют для наших детей. Нет, я не могу думать об этом. Не сейчас.

Я захожу в комнаты детей. Сара уже легла, крепко спит, сжимая в руке подаренную авторучку. Я целую ее в лобик, едва прикасаюсь губами, чтобы не разбудить. Затем выключаю лампу и на цыпочках удаляюсь.

Лео все еще играет в «Minecraft». Он поднимает на меня виноватые глаза.

– Я думал, можно еще, пока ты разговариваешь с…

Я вскидываю брови.

Он выключает игру.

– Все, ложусь.

– Подожди минутку. Мне нужно с тобой поговорить. – Я сажусь на краешек его кровати и хлопаю ладонью по клетчатому одеялу.

– Ладно. – Он плюхается рядом со мной. Лео все лето занимается плаванием, и его худые руки покрывает густой загар.

– Утром я повезу Кит в Раглан, мы там покатаемся на волнах. Несколько дней вы тут сами будете хозяйничать. Приглядывай за сестренкой.

Лео кивает. Плотно сжимает губы. Потом:

– Я слышал, как вы с папой ссорились. Она – твоя сестра, да?

– Да. Когда вернусь, все тебе расскажу. Потерпишь до моего возвращения?

– Да. – Он комкает в руках футболку. – Папа очень зол. Вы разведетесь?

Я качаю головой, целую его в волосы.

– Да, он зол. Но мы с ним все обсудим, и вопрос будет исчерпан. У взрослых иногда тоже случаются конфликты.

– Понятно.

– Я люблю тебя, Лев Лео. Будь умницей.

– А вам хорошо покататься.

– Заметано.

Он смеется в ответ. Я покидаю его комнату и по черной лестнице спускаюсь в кухню. Собаки спят на полу. Я хотела бы взять одну из них с собой, но по отношению к ним это было бы нечестно. И я иду в гараж, сумку с вещами бросаю в машину и сажусь за руль.

Есть только одно место, куда я могла бы поехать.

Глава 28

Кит

Мы с Хавьером идем к парому. Всю дорогу я ощущаю на плечах отпечатки ладошек моей племянницы. Вечер погожий, над водой мерцают звезды; ослепительные огни Окленда по обеим сторонам постепенно редеют, убегая в жилые районы. Я вижу перекаты холмов, на которых построен город; каждый усеян собственной россыпью огней.

– Красивое место, – с тихим восхищением в голосе отмечаю я.

– Да, – соглашается Хавьер.

Мои чувства, мысли, слова окутывает кокон тишины. Мне нечего сказать, когда мы заходим на паром и садимся под крышей, наблюдая за движением темной воды. Хавьер не пытается разговорить меня. Не берет за руку – сейчас я этого не вынесла бы. Он просто молчит рядом.

Когда мы причаливаем, я спрашиваю:

– Ты сегодня поешь?

– Можно и попеть.

– С удовольствием бы тебя послушала, – киваю я.

– Ладно. – Он пытливо всматривается в мое лицо, но ни о чем не спрашивает, а просто убирает мне за ухо волнистую прядь.

– Она – чудесная девочка. Жаль, что я не знал тебя тогда.

Мне вспоминается, как я на берегу зарывалась ступнями в песок, пока Дилан разводил костер для нас, и у меня в животе снова закипает лава. Я решительно вытесняю из сознания ту картину. Еще хотя бы капля эмоций, и я не выдержу.

– Она ставит удивительные эксперименты. – Я кладу руку на сердце. – Я такая же была. Маленькая чудачка. С самозабвением занималась тем, что меня увлекало. Так и хочется ее защитить, уберечь от проблем.

Мне до тошноты противно, что мои поиски правды могут окончиться катастрофой для моей сестры. А ведь она столько лет заново отстраивала свою жизнь. После всего, что она пережила, это чертовски несправедливо. Ужасно, конечно, что она сымитировала свою гибель, но…

Не знаю.

В сумочке жужжит телефон. Обеспокоенная тем, что произошло в семье моей сестры после нашего ухода, я быстро достаю его. Мари прислала сообщение:


Завтра в 6 утра едем серфить. Будь готова.

Поездка на целый день.


– Извини, – говорю я Хавьеру. – Это сестра. – У меня нет снаряжения, – печатаю я, – нужно где-то взять напрокат.


Я найду все, что необходимо. Какая у тебя теперь доска?


Шортборд. Любая подойдет.


До встречи в шесть, перед гостиницей.


Отлично. Помедлив немного, я спрашиваю: Все нормально?


Нет. Но ты не виновата. Увидимся утром.


Я смотрю на Хавьера.

– Завтра утром мы едем на пляж, серфингом займемся.

– Отлично. – Паром останавливается. Хавьер берет меня за руку, помогает подняться с сиденья. Его крепкая хватка дарует успокоение. Кажется, что он не дает мне утонуть в моих мыслях или рухнуть в булькающую лаву спутанных чувств, которые испепелят меня дотла, превратят в угольки.

Угольки. Я улыбаюсь, вспомнив нашу старую собаку.

– В детстве у нас был пес, Уголек, – говорю я. – Черный ретривер. Он не расставался с нами ни на минуту. У тебя были домашние питомцы?

– Да. Много. Собаки, кошки, рептилии. Одно время, недолго, жила змея. Потом она куда-то уползла и больше я ее не видел.

– Что за змея?

– Обычная змея. Наверно, жила где-нибудь в нашем саду, пока не околела.

Мы идем к испанскому ресторану, где выступает Мигель, и я отмечаю про себя, что, оказывается, я уже вполне изучила некоторые маршруты: от парома до гостиницы, от гостиницы до рынка. Мне хотелось бы расширить свои познания, посмотреть, что лежит за парком с колдовскими деревьями. Перейти через мост, посмотреть, что это за огни в северной стороне. Но времени уже не остается.

– Думаю, мне пора возвращаться в свою настоящую жизнь.

– Уже?

Я пожимаю плечами.

– Маму надо отпустить: она пока вынуждена жить у меня. И на работе меня потеряли: я уехала неожиданно. Здесь свою задачу я выполнила.

Он кивает, по-прежнему не выпуская моей руки. Обычно меня это напрягает: ладонь потеет, кажется, что ее заперли. Но в его руке моей комфортнее, чем в любой другой. При этой мысли я едва не отдергиваю свою руку. Впрочем, неважно. Я же скоро уеду.

Перед входом в ресторан Хавьер останавливается и поворачивается ко мне лицом.

– Задержись еще на несколько дней. Вместе посмотрим город и окрестности. Устрой себе настоящий отпуск. Подари себе радость общения с родными.

Свет, льющий из дверного проема, каскадом падает на его лицо, озаряя нос, контур губ, линии шеи.

– Может быть.

– Подумай об этом.

– Хорошо.

Мы входим. Мигель, заметив нас, спешит навстречу. Сегодня на нем бирюзовая рубашка, выгодно оттеняющая его темные волосы и теплый цвет кожи.

– Hola, hermano![40] – они обнимаются по-мужски, похлопывая друг друга по спине. – А вы, должно быть, Кит. – Он протягивает мне руку.

Я отвечаю на его рукопожатие.

– Рада познакомиться. – В своем воображении я вижу глаза маленькой девочки, которые преследуют меня, бередят душу. – Хавьер много рассказывал о вас.

Мигель зажимает мою руку в своих ладонях.

– А мне – о вас. Правда, так и не сумел в полной мере воздать должное вашей красоте.

Я смеюсь его щедрому комплименту. Хавьер добродушно цокает языком.

– Будешь сегодня петь? – спрашивает Мигель. – Нам тебя не хватало. Правда, мы не хотим, чтобы твоя спутница снова сбежала. Неужели прошлый раз он так ужасно пел?

– Не обращай на него внимания, – говорит Хавьер, держа ладонь на моей спине. – Он думает, что очень умен.

– Прошлый раз у меня возникло неотложное дело, – оправдываюсь я. – Нехорошо получилось. Но сегодня я настроена внимать каждому слову.

Хавьер приобнимает меня за плечи и целует в висок.

– Я буду счастлив петь тебе серенады.

– Серенады?

Взгляд его становится томным.

– Каждое слово моих песен будет о любви, – шепчет он мне в шею. – И все они будут посвящены тебе.

Красиво, приятно… Впрочем, наша короткая идиллия почти на исходе, и я поддаюсь очарованию его согревающих признаний. Прислоняюсь к нему. Он целует меня в лоб. И лишь устроившись за столиком близ сцены, я замечаю обращенные на нас взгляды – завистливые, любопытные, пытливые.

– На нас смотрят, – тихо говорю я.

– Всем интересно, кто эта красавица, сопровождающая сеньора Велеса, – подмигивает мне Мигель.

Они поднимаются на сцену. Толпа разражается свистом и аплодисментами. Хавьер берет гитару, вскидывает руку и садится на стул перед микрофоном. Вдвоем они начинают играть. Их гитары перекликаются друг с другом, мелодия взмывает и теряет высоту. Должно быть, фламенко, определяю я.

За мой столик подсаживается стройная немолодая женщина. Пряный аромат ее духов не теряется даже в пропитанном запахами пива зале. Наклоняясь ко мне, она протягивает руку.

– Вы, наверно, Кит. А я – Сильвия. Жена Мигеля.

– Вы знаете, как меня зовут? – хмурюсь я.

– Мы – его семья, – улыбается она. – Он кое-что нам рассказывает.

– А-а. – Я смущена, но пожимаю ей руку, киваю в знак приветствия. К столику подходит официантка, ставит передо мной пиво и стопки. – Все верно? – уточняет она, нагибаясь ко мне. – Эль и текила?

– Да, спасибо, – отвечаю я, вздрогнув от неожиданности.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

Перед Сильвией она ставит бокал вина и воду.

– Она обслуживает музыкантов и их друзей, – объясняет Сильвия. – А Хавьер… это особый случай.

Особый. Я смотрю на сцену. На публику, с жадностью слушающую его игру.

Мелодия меняется, звучит другая композиция. Знакомая. Волнующая. С частым постукиванием по декам и быстрыми переходами. Я никогда не занималась музыкой, но их игра завораживает.

Хавьер в его естественной среде обитания – чарующее зрелище. Он и его гитара – это единое целое. Плоть, дерево, струны, ноты в совокупности творят волшебство. Его пальцы летают по струнам, вверх-вниз, щиплют, перебирают, ударяют, снова щиплют. Волосы падают ему на лицо, нога отбивает по полу ритм. Он поднимает глаза на Мигеля, словно подавая немой знак, и они начинают новую тему. И…

Я чувствую, как во мне зреет что-то. Нечто необузданное и сокровенное, оно щемит и вибрирует, повторяя рисунок мелодии, что выводят его руки. Обретает цвет, густой желтый цвет яркого солнца, и распространяется по всему телу. Каждая частичка моего существа превращается в луч света, пульсирующего в том же ритме, что и струны его гитары. У меня кружится голова, и в то же время я заряжена энергией.

– Вот это да, – выдыхаю я.

– Да. И так каждый раз, – смеется рядом со мной Сильвия.

Финальное крещендо, и гитары умолкают. Хавьер резким движением головы убирает со лба волосы, затем начинает засучивать рукава. Смотрит в мою сторону, приподняв брови. Я прижимаю руку к сердцу. Он улыбается.

А потом, как и в прошлый раз, придвигает к себе микрофон, удобнее берет гитару и начинает петь. Его звучный многослойный голос ласкает каждое слово, выплетая из нот ажурное кружево мелодии. Я не понимаю, о чем он поет, но мне нравится его серьезная страстная манера исполнения. Он не смотрит в мою сторону, но я чувствую, что все его внимание направлено на меня. Своим голосом он словно теребит лучи света, что пронизывают мое существо, и они озаряют меня то желтым сиянием, то оранжевым.

– Вы понимаете по-испански? – спрашивает Сильвия, наклоняясь ко мне.

Я качаю головой.

Она переводит:

– В шепоте волн я слышу твое имя,

В ласках солнца я чувствую твои губы,

В дуновении ветра – твое прикосновение.

Ты всюду, во всем.

Я не забуду тебя, любовь моя.

Я закрываю глаза: это почти невыносимо. Его лицо, его руки на гитаре. И пусть я заслонилась от его зрительного образа, голос его пронизывает меня, заставляя вспоминать, как он склонялся надо мной, когда мы поцеловались в первый раз, как его руки скользили по моему телу, как он смеялся над моими шутками.

Песня спета. Хавьер берет бутылку воды, пьет. Зал взрывается овациями и гиканьем. Хавьер отмахивается, смотрит на меня, кивает.

И так после каждого исполнения. Его прекрасные песни о любви, песни об утратах, трогают мое сердце, хватают за душу. Я плыву по течению дивной музыки, влекущей меня в более сносный мир, чем тот, в котором я разрушила жизнь сестры и, возможно, лишила ее детей полноценной семьи, которая до моего появления благоденствовала в абсолютном счастии.

Когда Хавьер заканчивает выступление, я придвигаюсь к нему и говорю:

– У нас не так много времени. Предпочитаешь сидеть здесь или, может, вернемся ко мне в номер?

Он выбирает номер.

* * *

Полночь. Я лежу на животе. Хавьер лежит рядом, легонько водит пальцами по моему позвоночнику – вверх, вниз, вверх, вниз. Это производит гипнотически умиротворяющий эффект.

– Расскажи про свое разбитое сердце, – просит он, – про то разбитое сердце, что навсегда отвратило тебя от любви.

– Ой, да это не столь драматично. Просто мне некогда влюбляться.

– Пф-ф. Чтобы влюбиться, много времени не требуется.

Я обращаю к нему лицо. Мой панцирь исчез, я даже не знаю, где он.

– Его звали Джеймс. Я познакомилась с ним в ту пору, когда была очень одинока, после землетрясения. – Я легонько поглаживаю его плечо, пальцем очерчиваю бицепсы. – У него была девушка, но мы начали вместе работать в «Орандж Джулиус». – Я помолчала, вспоминая. – Я влюбилась в него без памяти. Дышать забывала, если он оказывался со мной в одном помещении.

– Я немного ревную.

Улыбаюсь в ответ.

– Он расстался со своей подружкой, и все лето мы были неразлучны. Научили друг друга всему, чему можно. Джози с мамой редко бывали дома, и мы с ним просто торчали там и познавали друг друга. – Хавьер теперь водит по моей спине вверх-вниз не пальцем, а открытой ладонью. – Я была безумно влюблена. Любовь заполняла все мое существо. Тогда впервые за очень, очень долгое время я была счастлива.

– А потом?

– А потом… его бывшая подружка стала мне угрожать. Моя сестра узнала об этом и избила ее. Сломала ей нос.

– Во как! – весело восклицает Хавьер.

– Вообще-то ничего смешного. Она слыла первой красавицей в школе, и…

Хмыкнув, Хавьер целует меня в плечо.

– Джеймс был в ярости, они с Джози подрались, по-настоящему, и на том все кончилось. Мы с ним расстались. Он бросил работу в «Орандж Джулиус», и к началу нового учебного года уже снова был со своей прежней подружкой. А со мной с тех пор вообще не общался.

– Ну и козел.

– Нет. А сам-то? – поддразниваю его я, поворачиваясь к нему.

Он смеется, скользя ладонью по моей грудной клетке.

– Таким жестоким я никогда не был.

– Нет, – тихим голосом соглашаюсь я. И вдруг дико жалею, что не могу оставаться с ним в этой комнате вечно. Я похлопываю его по животу.

– Мне нравится твое брюшко.

– Зимой, – со смехом говорит он, – оно становится побольше. Тебе бы не очень понравилось.

– Думаю, все равно оно бы мне нравилось.

Хавьер грустно вздыхает, похлопывает себя по животу.

– Пухлый малыш, каким я был, все время стремится заявить о себе. Пожалуй, к старости я стану толстяком.

Кладу ладонь на его сверху мягковатый живот, хотя чувствуется, что пресс у него накачан.

– Все равно.

– Ты можешь любоваться им и зимой, если хочешь.

Я отвожу взгляд в сторону.

Хавьер трогает мой подбородок и сползает на кровати чуть ниже, чтобы наши лица находились рядом. Я вижу каждую его ресничку, вижу золотистые крапинки в его темных глазах.

– Значит, сердце твое было разбито, и с тех пор ты никого в него не пускаешь.

– Не только из-за этого. Там было все одно к одному – землетрясение, папа, Дилан. Буквально все.

– Понимаю. – Он нежно целует меня и затем отстраняется. – Послушай меня, пожалуйста, не перебивая, ладно? Всего минуту.

Что-то трепещет в моей груди.

– Ты думаешь, что я лишь заигрываю с тобой, говоря, что ты самая прекрасная женщина на свете. Это не так. Я не преувеличиваю. И говорю это не для того, чтобы заманить к себе в постель… хотя допускаю, что данная тактика оправдывает себя.

– Должна напомнить вам, сеньор, что сейчас вы находитесь в моей постели.

– Ну, не важно. – Он трогает мои губы. – Я узнал тебя в первую же секунду, как увидел, словно все это время ждал твоего появления. И вот ты появилась.

У меня болезненно сжимается сердце.

– Мы живем на разных континентах.

– Да. – Он целует меня, на этот раз дольше, и я целую его в ответ. – Но мне кажется, что я тебе тоже небезразличен.

– Да, небезразличен, – вздыхаю я, в кои-то веки не желая кривить душой перед самой собой. – Возможно, я даже стала немного влюбляться в тебя.

– Стала?

– Я скоро уеду.

– М-м. Да, действительно. – Он целует меня в шею, и по всему телу разливается волнение. – А если я уговорю тебя остаться?

Я зарываюсь руками в волосы Хавьера и притягиваю его к себе.

– Попробуй.

Я ловлю себя на том, что запоминаю его. Лопатки, кончики ушей, голос, нашептывающий мне что-то по-испански, ощущение его ног между моими ногами, вкус его губ.

Чтобы потом вспоминать.

Глава 29

Мари

Я еду в Сапфировый Дом, манящий меня, словно пение сирены. В темное время суток я там еще не была, и вид, конечно, валит с ног: красиво, как в сказке, захочешь, не представишь. Стоя на обрыве, я смотрю на переливающийся огнями город и вспоминаю тот день, когда Саймон впервые привез меня сюда.

Мой муж, купивший этот легендарный особняк в ту пору, когда он меня обожал. Думая об этом, я чувствую, как в сердце разверзается дыра.

Я вхожу в темный дом, иду по пустынным комнатам, всюду включаю свет, чтобы привнести в помещения хоть немного домашнего тепла. Бесполезно. Все равно чувствуется, что дом необитаем. Никогда не бываю одна по ночам. Со мной всегда моя семья.

Неужели это то, что меня ждет? Да, страшная перспектива. Прежде я даже не догадывалась, как мне нужна семья, как я хочу быть женой и матерью, и что я могу быть хорошей женой и матерью.

В кухне я ставлю кипятиться чайник и, прислонившись к рабочему столу, жду. Лампы здесь излучают неприятный зеленоватый свет. В первую очередь, решаю я, надо будет заменить освещение на более теплое. Неужели Хелен это устраивало? Представляю, как она десятилетиями жила одна в этом гигантском особняке в компании лишь своих собак – Пэрис и Тоби. Почему она здесь осталась? Почему не продала особняк и не нашла где-нибудь более привлекательный домик? От продажи она выручила бы очень много денег. Я задумалась об этом впервые, и теперь недоумеваю, как мне раньше эта мысль в голову не пришла. Может, Хелен что-то скрывала? Или исполняла епитимью?

С кружкой чая я иду в гостиную, раздвигаю стеклянные двери и сажусь на террасе. Шум и запах моря расслабляют мышцы шеи.

Какой кошмар! Неужели я и впрямь надеялась, что мой обман сойдет мне с рук?

Да. А почему бы нет?

И все же теперь, когда правда открылась, я испытываю облегчение. Моя жизнь перевернулась вверх дном, но я наконец-то могу говорить о себе без утайки. Люди, которым я дорога, имеют возможность узнать, какая я на самом деле. Люди по обе стороны разделительной черты. Те, кто знает меня как Джози, очевидно, я имею в виду Кит; и те, кто любит Мари. Маленькими глоточками потягивая чай, я наблюдаю за луной, скользящей по поверхности воды. Интересно, как отреагирует на это Нэн? Гвенет?

Мама.

Мой факел ненависти к матери пылает так давно, что я воспринимаю ее только как соломенное чучело[41], которое сама сотворила из нее. Но теперь, когда лунное сияние и море обволакивают меня тем же светом, что и в детстве, я вспоминаю ее с другой стороны. Ту маму, которая с чуткостью отнеслась к Дилану, дала пропащему юноше пристанище. А ведь в ту пору, когда это случилось, она была моложе меня, поражаюсь вдруг я. Меня она родила в двадцать один год. Значит, ей не было и тридцати, когда к порогу нашего дома прибило Дилана. Сексуальная молодая женщина, доставшаяся в жены человеку, который был гораздо старше нее.

Спиной прислонившись к стене, я думаю о том, что это была за жизнь для нее. Отец был почти на пятнадцать лет старше мамы и в первые годы их брака сходил по ней с ума.

Когда он начал заводить любовниц? Когда она узнала?

От этих мыслей мне становится грустно.

Непонятно откуда всплывает одно давнее воспоминание. Мне тогда было четыре-пять лет. Мы с мамой вместе сидели на просторной террасе нашего ресторана и смотрели на океан. Она пела мне – балладу о русалке, предупреждавшей моряков о кораблекрушении. Картина разворачивается перед глазами, словно живая: плеск волн, безмолвная луна, голос матери, ее руки, обнимающие меня. Узел в груди начинает нещадно ныть.

Мама.

В тот день, когда произошло землетрясение, мы с ней были в Санта-Крузе. Она купила мне мороженое, но не потому, что я его любила, – это было ее любимое лакомство. Мною владела неизбывная печаль, я пребывала в оцепенении, живот после аборта жутко болел. Мама была на удивление молчалива.

– Ты как? – наконец спросила она.

– Мне так горько, – покачала я головой, борясь со слезами.

Она взяла меня за руку.

– Знаю, милая. Мне тоже. Тебе еще рано иметь детей, но однажды они у тебя будут, а я, счастливая бабушка, буду их страшно баловать.

Пульсирующая боль в груди распространялась по телу, нестерпимо сдавливая горло.

– Но ведь этот…

– Знаю, милая. Но тебе только-только пятнадцать исполнилось.

И в этот момент затрясло. В принципе, для нас это не было незнакомое явление, но тогда прямо слышно было, как подземная волна с гулом катится к нам. При первом толчке здание задребезжало, закачалось, столовые приборы, стеклянная посуда и выпечка полетели с прилавка на пол. Почти в ту же секунду витринное стекло затрещало и рассыпалось на осколки. Мама схватила меня за руку, рывком подняла со стула и потащила к выходу. Начал рушиться потолок. Мне на голову свалился большой обломок. Я упала. Руку мамы вырвало из моей ладони. Я завопила, призывая ее. Казалось, я теряю сознание, сердце перестает биться.

Мама склонилась надо мной, перекинула мою руку себе на шею.

– Держись!

Она помогла мне подняться на ноги, и мы вместе заковыляли на улицу. Но и там было столпотворение. Люди кричали, вокруг все падало, ломалось, слышались стоны.

В глаз мне заливалась кровь. Я прижала ладонь к пульсирующей ране на голове. Порез был большой, и очень скоро кровь струилась по моей руке. Мама крепко обнимала меня, пока земля дыбилась и сотрясалась, разрушая все, что на ней стояло. Толчок был сильный, сопровождался грохотом. Я пыталась не впасть в бесчувствие. Казалось, этот кошмар никогда не кончится, хотя потом сказали, что землетрясение длилось всего пятнадцать секунд.

Когда земля наконец успокоилась, мама разжала объятия и огляделась.

– Боже всемогущий, – охнула она. И я тоже увидела.

Воздух потемнел от стоявшей столбом пыли и летавшего мусора – как после взрыва бомбы. Фасады домов превратились в груды кирпичей на тротуарах. Одно здание вообще схлопнулось, как карточный домик. Люди плакали, кто-то причитал. Я увидела мужчину в коконе пыли, словно на него надели мешок муки. Сирены заходились воем. Пахло газом.

Голова моя раскалывалась от боли и шума, с локтя на землю стекала кровь. Какая-то женщина подскочила ко мне, на ходу стянув с себя свитер.

– Сядь, пока в обморок не грохнулась, – велела она, прижимая свитер к ране на моей голове. – Мамочка, вам тоже нужно присесть.

– Боже мой! – вскричала мама и залилась слезами. Она хотела обнять меня, но ее била сильная дрожь, что напомнило мне про землетрясение, и я со стоном шарахнулась от нее. Она села рядом.

– Тебе нужно в больницу.

– Кит нужно позвонить! – опомнилась я. Если здесь так ужасно, что же произошло с «Эдемом»? Легкие от паники сжались – не продохнуть. Я схватила маму за запястье. – Кит!

– Я позвоню, позвоню. – Мама встала, осмотрелась, обратила на меня взгляд. – Ты заливаешься кровью. Я не хочу оставлять тебя.

Женщина отняла от моей головы свитер.

– На рану придется накладывать швы. Идти можешь?

Я попыталась встать, но тут снова гул, очередной толчок. Я не устояла на ногах. Кто-то опять прерывисто заголосил. Мама упала на четвереньки.

– Больница слишком далеко. Нужно вызвать скорую.

– В радиусе ста миль не найти ни одной свободной скорой.

– Давайте останемся здесь. Медики вот-вот сюда подъедут.

Женщина, что помогала нам, по-видимому, привыкла решать проблемы. Раздумывая, она посмотрела вокруг, потом опустилась на землю возле меня.

– Вы правы.

В моей голове опять зашумело.

– Кит, папа! Нужно им позвонить!

– Да. Правильно. Надо позвонить домой, – сказала мама. – Пойду поищу телефон.

Я кивнула. Меня тошнило, голова кружилась, сил хватало лишь на то, чтобы сидеть, привалившись к цветочному ящику, и покачиваться из стороны в сторону. Я была заляпана кровью, внутренности спазматически сжимались в ритме колебаний земли или, может быть, океана.

Вернулась мама. Бледная, как полотно.

– Никто не отвечает, – сообщила она.

Оставалось только ждать. И мы ждали. Мимо брели какие-то люди. Кто-то пытался проехать на машинах по развороченным улицам, по которым ехать было невозможно, потому что на дорогах волнами громоздились глыбы разломанного асфальта. Маленькие дети визжали во все горло. В нос бил запах дыма, от которого темнота становилась еще чернее. Наконец вой сирен возвестил о прибытии полицейских и медиков; они принялись осматривать раненых, которые валялись всюду, словно мусор.

Мы сидели прислонившись друг к другу. Я все думала, как же мы будем добираться домой.

Прошло несколько часов прежде, чем мне наконец-то обработали и зашили кровоточащую рану. К тому времени я уже осоловела от боли и ужаса и по сей день толком не помню, как мы добрались до «Эдема». Совершенно незнакомый человек подвез нас на джипе. Наш добрый самаритянин.

Свет не горел. На том месте, где стояли дом и ресторан, зияли чернота и пустота. После пережитых за день треволнений я никак не могла сообразить, что видят мои глаза.

А потом поняла. Сердце в груди заходило ходуном, дробясь на тысячи осколков. Я выскочила из машины и закричала что было мочи:

– Кит!

Она выбежала в свет фар. По ее грязному лицу струились слезы. Я обняла ее так крепко, что думала, голова сейчас отвалится от боли.

– Где отец? – спросила мама.

Кит покачала головой. Показала.

Берег бухты усеивали останки нашего дома и ресторана – груды обломков, столь же невразумительные, какой в считанные секунды стала мама. Она издала вопль, потом снова закричала и коленями рухнула на каменистую землю.

Глава 30

Кит

Мари заезжает за мной ровно в шесть. Выглядит она изможденной.

– Привет. Я кофе тебе привезла.

– О боже, запах обалденный.

– Я не знала, какой ты пьешь, поэтому сделала с молоком, и можешь еще сахар добавить, если хочешь. – Она показывает на толстую пачку пакетиков с сахаром в одном из чашкодержателей.

– Мне давно уже не восемь лет, – смеюсь я.

– Старые привычки не умирают.

– Кому как тебе не знать. – Сказала и лишь потом сообразила, что не слишком удачно пошутила. – Это я про сахар.

Мари бросает на меня взгляд и плавно встраивается в поток транспорта на дороге.

– Я поняла. Да, я ужасная сластена. Пробуй кофе.

Я отпиваю глоток. Она права: больше похоже на молочный коктейль.

– Слишком много молока, на мой вкус.

Какое-то время мы едем молча, потом я все-таки собираюсь с духом и спрашиваю:

– Ну как вы там вчера после нашего ухода?

Она качает головой. Отпивает глоток кофе.

– Саймон – человек гордый, воспитан в традициях старой школы: мужчина должен оставаться мужчиной, мужественным и сильным. – Она вздыхает. – Не знаю, чем это кончится.

Впервые мне хочется выразить сочувствие сестре, и я стискиваю ее плечо.

– Мне жаль, Джози, ведь это все и из-за меня. Прости.

– Твоей вины в том нет. Нисколько.

– Тем не менее. Мне жаль.

Она кивает, перестраивается на другую полосу.

– Я собиралась отвезти тебя в Раглан, но по прогнозам в Пихе классные волны для серфинга, и это не так уж далеко.

– С ума сойти, как теперь все просто, да?

– Да. Открыл сводки – и все, сам черт тебе не брат.

– Что? – смеюсь я.

– Сам черт тебе не брат, чувиха, – хохочет она. – Здесь все для людей.

– Теперь понимаю, почему тебе здесь так нравится. Потрясающая страна.

– Да. И я отсюда никуда не уеду.

Утро пасмурное, мы пробираемся по городу в плотном потоке транспорта. По радио звучит местная поп-музыка – современные хиты.

– С каких пор ты поп полюбила? – спрашиваю я. Раньше Джози была поклонницей хеви-металла, слушала группы 80–90-х «Ганз-энд-роузиз», «Перл джем», «Нирвана», несчастного Курта Кобейна.

Джози пожимает плечами. Такой, как сейчас, в ладу с самой собой, раньше она не была.

– От хеви-металла в голове сильно шумит, – просто отвечает она. – Я начинаю исчезать, а потом принимаю неверные решения.

Я киваю.

– А тебе что нравится?

– То же, что всегда. Легкая музыка.

– Типа фламенко? – хитро улыбается она.

Мне сразу вспоминается выступление Хавьера накануне вечером, как он играл, сросшись со своей гитарой, и от его исполнения каждый нерв светился в моем теле.

– В общем-то, да, хотя раньше я не знала, что люблю фламенко.

– Давно ты встречаешься с Хавьером?

– «Встречаешься» – это слишком громко сказано, – со смехом отвечаю я. – Мы только-только познакомились.

– Что-о?

– Да. В первый вечер, как я сюда приехала. Я зашла перекусить в итальянский ресторанчик, что находится в переулке рядом с моей гостиницей. Он сел за соседний столик, и мы разговорились.

– А на первый взгляд не скажешь, что вашим отношениям всего несколько дней, – замечает Джози, с минуту помолчав.

– «Отношения» – это тоже преувеличение.

– Он смотрит на тебя с обожанием, будто это ты создала небо и землю.

– О чем ты вообще говоришь? – вздрагиваю я.

– Шутишь? Правда, что ль, не видишь?

– Нет. – Я отпиваю кофе. – Мы прекрасно проводим время, но это всего лишь курортный роман. Он живет в Мадриде.

– То есть в продолжении ты не заинтересована?

– Я не завожу серьезных отношений, – пожимаю я плечами.

– Это не ответ.

Во мне что-то ломается.

– Вообще-то, тебя это не касается, – раздраженно говорю я.

– Ты права. Прости.

Этот разговор напоминает мне о наших с ней отношениях. Нельзя возобновить их как ни в чем не бывало. Я чувствую, как снова обрастаю панцирем, который защитит меня от проницательности сестры. Она знает меня с рождения, слишком хорошо понимает малейшие порывы моей души и способна разглядеть во мне то, что я глубоко запрятала в себе и стараюсь никогда никому не показывать.

Разве что Хавьеру. Я хмурюсь.

Мы съезжаем с автострады на одну из дорог местного значения. На светофоре Джози поворачивается ко мне.

– А вообще у тебя были серьезные отношения, Кит?

Она знает про Джеймса и, вероятно, решила, что он не в счет. Я потягиваю кофе, глядя в окно.

– Не выношу драматизма.

– Ну, в принципе, драматизм – это не норма. – Загорается зеленый свет, и Джози трогает машину с места. – Не у всех такие отношения, какие связывали наших родителей.

– Знаю. – Тон у меня беспечный, беззаботный, но по тротуару идет мужчина, который двигается с характерной для Хавьера грациозной непринужденностью, и меня охватывает смутное томление. Это он, нашептывает внутренний голос.

– Не надо меня чинить, ладно? – беззлобно отмахиваюсь я. – У меня все нормально. Я люблю свою работу. У меня есть кот. Есть друзья и хобби – серфинг. Если хочется секса, завожу любовника.

– Ладно, – пожимает плечами Джози, но я вижу, что она еще не все сказала.

– Выкладывай, – вздыхаю я. – Что еще?

– Вчера вечером я наблюдала за тобой и Хавьером и думала, что у вас были бы красивые дети.

И внезапно я тоже их представляю. Сбитые маленькие девочки, пухленькие мальчики, все носят очки, коллекционируют камни и марки. Глаза заволакивает пелена слез. Я отворачиваюсь, на мгновение зажмуриваюсь. И тихо говорю:

– Джози, прекрати. Ты имеешь то, что хочешь, а у меня свои предпочтения.

– Мари, – поправляет она меня, кивая. – Ты права. Извини. Видать, и впрямь старые привычки не умирают.

– Я прекрасно справлялась без тебя, сестренка.

– Не сомневаюсь.

* * *

– Ух ты! – восклицаю я, когда с досками в руках мы выходим на пляж. – Вот это волны! – Они бегут к берегу параллельными вытянутыми рядами устойчивых гребней. На лайн-апе всего несколько райдеров – куда меньше, чем в океане у Санта-Круза.

– Где народ?

– В туристический сезон тут не проткнуться, – объясняет Джози, натягивая дорогой гидрокостюм с бирюзовой отделкой, – а в остальное время довольно спокойно. – Она показывает на домики, разбросанные по другую сторону дороги, на склоне холма. – Это вон все коттеджи для курортников. Ты даже не представляешь, сколько желающих мечтает сюда попасть.

Поверх топа бикини на ней футболка, и я обращаю внимание на ее живот: некогда плоский и загорелый, он испещрен сеточкой растяжек. Впрочем, для столь миниатюрной женщины это в порядке вещей.

– Безобразное зрелище, да? – спрашивает Джози, ласково поглаживая свой морщинистый живот. – Но я, когда смотрю на эти растяжки, думаю только о своих детях.

Я встречаю ее взгляд и начинаю хохотать.

– Ба, что я слышу!

– Это правда, – пожимает она плечами.

– Круто. – Я застегиваю костюм, волосы заплетаю в тугую косу. Запахи океана и ветра бередят нервы, мне не терпится оседлать волну. – Готова?

Мы входим в холодную воду, гребем на лайн-ап.

– Ты первая, – предлагает она.

– Я посижу минутку, понаблюдаю, как рушатся волны.

– Класс.

Мы останавливаемся чуть в стороне от очереди, садимся верхом на досках и наблюдаем за волнами, бегущими к берегу. Облака теперь выглядят более зловещими.

– Шторм надвигается?

– Не знаю.

– Тогда давай поторопимся.

Она кивает. Мы подгребаем на лайн-ап и ждем своей очереди. Парень перед нами немного выпендривается, но на доске стоит прочно. Гребни вздымаются на высоту шести-восьми футов. Я ловлю свою первую волну. Скольжение по ней пьянит. Небо, свет, доска. Волна прекрасно держит форму, и я, несясь по ней, наслаждаюсь продолжительным элегантным скольжением почти до самого берега, где соскакиваю с доски и затем возвращаюсь на лайн-ап. На секунду останавливаюсь, взглядом ища сестру. И вон она, катит следом в позе гуфи[42], уверенно балансируя руками. Стойка у нее более грациозная, чем прежде, и держится она спокойно. Скользит так, будто никуда не торопится, будто никаких других дел у нее нет.

Заметив, что я за ней наблюдаю, она издает победный возглас, в приветственном жесте оттопыривая мизинец и большой палец.

Я отвечаю тем же и гребу к своей следующей волне.

* * *

После часа катания мы обе утомлены, но на берег не выходим, а сидим на досках в волнующемся океане.

– Маме надо позвонить, – говорю я, устремив взгляд на горизонт.

Спутанные волосы Джози прилизаны назад.

– Знаю. – Она обращает на меня свои темные глаза. – Мне еще нужно кое о чем тебе рассказать.

– А нужно ли? Может, лучше не будить спящих собак?

Один уголок ее рта приподнимается.

– Но ведь вообще-то собаки никогда не засыпали, верно?

Я соглашаюсь. Качаю головой.

– Помнишь того актера, что бывал у нас в «Эдеме»? Билли Зондервана?

– Конечно. Он дарил нам воздушных змеев, конфеты и все такое. Милый парень.

– Да уж. – Мы качаемся на волнах. Что-то чиркнуло по моей левой ступне. – Так вот, этот «милый» парень изнасиловал меня, когда мне было девять лет. И не один раз.

– Что-о? – Я подгребаю к ней ближе, чувствуя, как во мне включается врач отделения неотложной помощи. Личина доктора защищает меня, заставляя сохранять профессиональную отстраненность. В ярости я сбрасываю ее, пытаясь оставаться самой собой. – Вот подонок. Как…? Мы же всегда были рядом.

Джози качает головой.

– Наверняка я была не первой малолеткой, которой он домогался. Свою тактику совращения он отточил до совершенства. Подарки, глоточки спиртного из его бокала, потом угрозы. Мне он сказал, что перережет горло Угольку, если я проболтаюсь кому-нибудь.

– Когда это было?

– Тем летом, когда мы учились серфингу. – Она смотрит вдаль. – Первый раз в тот вечер, перед тем как я спустилась на берег и увидела, что Дилан дает тебе урок серфинга.

Я холодею от ужаса. Вспоминаю, как она безутешно плакала, узнав, что мы занимаемся серфингом без нее.

– Боже мой, Джози, – шепчу я. Подгребаю к ней ближе и трогаю ее за ногу. – Почему же ты нам не сказала?

Она качает головой. По ее щекам катятся слезы. Я осознаю, что и мое лицо мокро от слез.

– Мне было так стыдно.

Я стискиваю ее запястье.

– Убила бы гада. Часами бы его кромсала, пока не сдох.

Она вытирает слезы обеими руками.

– Да, я бы тоже.

– И долго это продолжалось?

– Все лето. Потом он хотел взяться за тебя, но я ему пригрозила: сказала, пусть только попробует пальцем тебя тронуть, я выйду на террасу, когда там будет полно посетителей, и всем расскажу, что он творил со мной.

Такое ощущение, что у меня в животе образовалась огромная дыра.

– Я ничего такого не помню. Не помню, чтобы он был вульгарен и груб.

– Ну что ты, он был слишком хитер. Помнишь кукол, что он привез нам из Европы? Внутри которых были спрятаны куколки поменьше.

– Еще бы! Конечно, помню. Они были так красиво раскрашены.

– Да. Это был первый шаг.

– А потом он перестал приходить в «Эдем», да?

– Да, слава богу.

– И ты вообще никому не сказала?

– Нет. Только Дилану.

– Почему же он его не разоблачил?

На лице Джози появляется странное выражение, словно ее только теперь осенило, что он обязан был вывести насильника на чистую воду. Она смотрит на меня.

– Это я попросила. Взяла с него слово. – Она хмурится. – Он долго пытался понять, что со мной не так, но я молчала. Я ведь во всем винила себя.

Мне так больно, будто в сердце вонзились осколки стекла.

– Тебе был