Book: Субъект. Часть вторая



Субъект. Часть вторая

Андрей Но

Субъект. Часть 2

Глава 17. Особые привилегии

Прошло три месяца с момента, когда я со спецэффектами покинул Айсберг. К слову, вопреки ожиданиям, Айсберг не давал о себе знать. Поначалу я это расценивал как затишье перед бурей, но все же буря так и не наступала. Учебный семестр мне удалось-таки благополучно завершить, торжественно переведясь на следующий курс. Лектор по нейрофизиологии исчез без каких-либо объяснений свыше, а его пост занял некий замухрышка с пресным лицом и вводящей в транс речью. Сосед же, судя по всему, нашел весьма приличную работенку, что было заметно по разительным метаморфозам его имиджа, по его сменившемуся поколению девайсов, а также по его превосходному настроению и расположению духа при принятии совместных решений в быту.

Сам же я сейчас нигде не работал, так как свои взгляды на это окончательно пересмотрел. Да, действительно, в отличие от одной лишь алиеноцепции, со своими новоявленными способностями я мог очень далеко пойти, притом, практически в любой сфере. Скажем, я мог бы оглушительного успеха достигнуть в спорте.

В футболе я мог бы обрести титул «Золотая бутса», звание, что было бы окутано мистическим туманом, не дающим возможность объяснить точность, с который бы я пинал мяч. А какие бы у меня были крученые… Люди бы попросту смирялись со сказкой, разыгрывающейся прямо на глазах, когда мяч всегда заканчивал бы свою дугу в сопернических вратах, или же он бы немного замедлялся, совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы дать фору реакции вратаря, играющего за мою команду.

Точно та же ситуация могла бы меня ждать и в баскетболе, где я бы наверняка вошел в историю за счет своих невероятно метких бросков в кольцо.

А благодаря моим усилиям в гольфе наверняка бы уже где-нибудь через десяток лет в Зале Славы располагался ценный раритет – клюшка, с который я бы не сделал ни единого промаха, клюшка, которая на протяжении многих лет творила чудеса, бесспорно, не относящиеся к заслугам человека. Ведь человеку, как принято считать, свойственно хотя бы иногда ошибаться…

Боулинг, теннис, толкание тяжелого ядра и все остальные виды спорта, в которых весь смысл сгущался вокруг конкретного предмета, с которым надо было ловко обращаться, были подстроены под ограничения в возможностях человека. В каждой из этих игр присутствовали никем не прописанные правила по умолчанию, которые все равно никто не смог бы нарушать. Правила, выдвинутые самой природой. Нигде не доводилось до сведения перед началом Олимпийских игр – «Не меняйте траекторию полета мяча» или «Не управляйте мыслями вашего соперника». Было очевидным, что это все равно нельзя было осуществить. Игроки могли лишь задавать первоначальный импульс, в котором бы сосредотачивали весь свой опыт, координацию, заданную степень силы и точку её приложения. Я же мог позволить себе жульничество самого высшего порядка – самое наглое и, в то же время, самое неуловимое, не подлежащее рассмотрению в жюри.

Но самых выдающихся наград, хоть и не таких прибыльных, как в популярных видах спорта типа футбола, я бы добился, выступая акробатом. Нет, моя прыгучесть осталось неизменной, чувство реакции – прежним, а боязнь за сохранность своей шеи даже стала чуточку сильнее. Однако, исходя из теоретических размышлений, я ведь мог бы подхватывать или подталкивать в воздухе самого себя. Хоть это и было несколько травмоопасным.

Ведь мысленно захватив свою часть тела, например, ступню и, зафиксировав ее на месте в пространстве, я мог бы остальным телом сместиться относительно нее, тем самым вывихнув или того хуже оторвав ее.

Так что, подобное кукловодство требовало бы необычной согласованности движений моего тела и движений материи, из которой мое тело состояло. А согласовалось бы это все сознательным отделом мозга, который от подобной мультизадачности всегда стремится увильнуть. А значит, рано или, что менее вероятно, поздно, я бы себе что-нибудь вывернул или сломал…

Итак, я мог зарабатывать немыслимые суммы денег, промышляя жульничеством не только в спорте, но и во многих других сферах развлечения, в том же казино. Или же я мог бы прямиком направиться к банкомату и найти в нем отворяющий дверцы механизм. Мог бы, но не стану. Скажем так, воровство не было тем, о чем я мечтал по жизни. А спорт, несмотря на гарантированный успех и популярность, все же не казался мне чем-то серьезным и заслуживающим долгосрочного внимания, а в моем случае – выжидающего и крайне осмотрительного внимания, которое бы сдерживало потенциал всей моей силы во имя становления звездой.

К счастью, перечень открывавшихся передо мной вакансий не ограничивался лишь спортом и воровством. Я мог бы стать хирургом. Единственным в своем роде хирургом, который смог бы провести любую операцию, не прибегая к вскрытию. В области устранения инородных тел и закупорок в сосудах, приводящих к микроинсультам, мне не было бы равных.

Или мог бы быть единственным в мире анестезиологом, что не использовал бы опиоид. Ведь я мог попросту пресекать несущие сигналы от болевых рецепторов, не давая тем дойти до спинного или головного мозга. Ну а что касалось диагностических мероприятий, этих неприятных процедур, начиная от вредного рентгена и поглощения контрастных веществ вплоть до болезненной биопсии и омерзительного введения зондов – во всем этом отпала бы необходимость, если бы на сцену вышел я – со своей алиеноцепцией и умозаключениями, выстроенными на основе получаемых от неё данных.

Также я мог бы с головой нырнуть в геологические страсти и полностью настроиться на поиск залежей драгоценного металла и редких минералов – ведь я беспрепятственно заглядывал туда, куда остальные дотягиваются лишь кончиком экспертного предположения.

Если так подумать, я вообще мог быть кем угодно! Да хоть птицеловом! Вне зависимости от того, насколько бы юркую и хрупкую особь поймать мне надлежало, результат ловли был бы всегда один – птица, намертво и без видимых причин, замирала бы в воздухе, с недоумением хлопая при этом крыльями, а затем на нее накидывали бы силок. Или же я ее сразу бы транспортировал в заранее приготовленную клетку.

Это были честные, не вызывающие внутренних терзаний виды заработков, в которых был, пожалуй, всего один общий нюанс, что начисто перечеркивал все грезы. Людям, как минимум коллегам по работе, пришлось бы столкнуться с малообъяснимой правдой, о которой непременно все зажужжат и обязательно все испортят. К тому же обязательно всплывет дело об убийстве, что позволит следователю официально объявить меня врагом народа, от которого хорошего можно и не ждать. И изготовят мне тогда индивидуальный изолятор, в котором я буду гнить, если не отважусь сопротивляться вынесенному мне вердикту. Или снова попаду в Айсберг, но в этот раз уже под одобрительные аплодисменты толпы, которая не уснет, пока по улицам гуляют столь отвратительные душегубы.

Кроме моего друга и исследователей Айсберга, про меня больше никто не знал. Все свои фокусы, находящиеся на грани волшебства, я разыгрывал только перед самим собой. Или, время от времени, незаметно использовал их в быту.

Теперь я никогда не промахивался в урну, чем заслужил уважение соседа, что завтракал теперь на кухне вместе со мной, а не у себя, закрывшись в комнате, как обычно. Когда же его не было, случалось и так, что урна сама пододвигалась, подставляясь под криво летящий в нее мусор. Так же меньше промахов я стал допускать со своим временем. Не то чтобы способности сделали меня более педантичным. Ради экономии времени я порой менял саму реальность под себя. На светофорах преждевременно загорался зеленый цвет, заставляя водителей в смятении бить по тормозам, а пешеходов растерянно следовать за мной, уверенно идущим и даже не сбавившим скорости шага перед автомагистралью, как если бы знал…

«Откуда он мог знать?» – менее чем на секунду недоуменно задумывались особо наблюдательные люди, а затем их подхватывала нетерпеливая толпа, и они тут же забывали про меня и про этот сбой в муниципальном устройстве.

Точно так же эти люди сами успокаивали себя простым и тривиальным объяснением, когда в метро, прямо на их глазах, закрывающиеся дверцы электропоезда при виде бегущего к ним меня резко замирали, как если бы наталкивались на невидимую руку, услужливо выставленную поперек.

«Сбой… Совпадение…» – решали они про себя, после того как дверцы за моими вздымающимися плечами запоздало схлопывались, и поезд трогался в путь.

А на особо скучных лекциях, что грязным приемом руководства назначались на самый конец дня, когда практически все учебное заведение пустовало, я прибегал к не менее грязному приему, переводя стрелки на часах в аудитории вперед. По возможности и для более убедительных ощущений запутанности во времени я переводил стрелки и на наручных часах преподавателя – благо, они были механическими, – а также на запястьях некоторых студентов, чья бесхитростность и стремление к порядку оказывались несовместимы с моим желанием ретироваться домой пораньше. К счастью, большинство всегда оказывалось – хоть и не подозревая об этом – на моей стороне, цепляясь за любой, даже за самый абсурдный повод, дающим им, наконец, уйти.

Но самым запоминающимся событием среди всех этих нововведений в мир обыденных вещей стал инцидент с ублюдком с дрелью. Все с тем же неугомонным человеком, который уже через месяц после случая с полтергейстом оклемался и, как ни в чем не бывало, возобновил свои ремонтные работы. Это было солнечным и безмятежным утром, когда я разводил чай – свою любимую температуру я, кстати, теперь определял на взгляд – и уже было хотел предаться неторопливой воскресной лени в кровати, как в уши вторгся этот нестерпимый, словно зубная боль от пародонтита, звук дрели.

Скрипнув зубами, я тогда тихо выскользнул в общий тамбур нашего этажа и направился прямиком к распределительному щиту. Именно в тот день я неожиданно для себя раскрыл новую грань своих возможностей – локально повышать температуру.

Чем обширней был участок, в котором я разгонял частицы, тем сильнее на лоб лезли глаза, и тем слабее подлетала общая отметка температуры разогреваемой зоны материи. Хоть это действие и казалось относительно простым на фоне остальных вытворяемых мною фокусов, на деле оно заставляло изрядно попотеть, ведь движение частиц должно было быть асинхронным, а это значит, что здесь была важна вовсе не мощность сократительных сигналов, а их количество. Требовался выходящий за рамки мультизадачный контроль и дьявольская переключаемость внимания.

Так что подогреть весь воздух в квартире казалось неизмеримо сложнее, нежели накалить кубический миллиметр даже самого тугоплавкого металлического сплава. Охват сфокусированного внимания был несравненно меньше, а потому и воздействие проистекало намного динамичнее и быстрее.

Простояв напротив щитка около десяти минут, я сделал его недоступным. Осуществив точечную сварку в нескольких местах состыковки дверцы с самим щитком, я добился её полной неподвижности. Более того, нельзя было сказать со стороны, что дверцу преднамеренно приварили. Сварку я произвел в тех местах, до которых, с точки зрения здравой физики, нельзя было добраться, не преодолев при этом наружные слои металла. Убедившись, что вскрытие щитка теперь под силу только спецслужбам, я вернулся к себе в квартиру и, осторожно защелкнув замок, сделал завершающий, прощальный штрих в своем коварном плане – выключил все рубильники за щитом, что подавали электричество конкретно в квартиру ублюдка.

Дребезжание дрелью тут же прекратилось, и за стеной послышались ругательства. Далее он вышел в тамбур, подошел к щитку… В общем, спокойствия в тот день так и не наступило. За дверью до самого вечера слышались взбешенные голоса, приезжали службы МЧС и циркулярной пилой вскрывали запаянную дверцу. Конечно, причина этой загадочной проблемы так и не была разрешена, не помог даже профессиональный взгляд экспертов. Однако каждый из собравшихся наконец-таки получил весомый повод рассмотреть нарушителя спокойствия вблизи. Если раньше все по отдельности лишь ограничивались проклятиями вслепую, то сейчас им выдался шанс окружить его кольцом и вынести ему единогласно принятые предупреждения. И в тот самый день ублюдок действительно был не в своей тарелке, и это было заметно – в особенности мне, разглядывающему его через оболочки стен и тканей организма – что очевидно гарантировало тишину, по крайней мере, в ближайший месяц.

С этого сравнительно недавнего момента, когда я безнаказанно воздал ублюдку по заслугам, в моей голове поселилась навязчивая мысль. Она буквально не давала мне уснуть, усугубляя и без того имеющиеся со сном проблемы. А ведь я уже и позабыл, каково это – уступать разливающейся тяжести в мозгах и расслаблять мышцы. Всё, что осталось от обычного, здорового человеческого сна – это ленивая полудрема. На некоторое время я растворялся в ней, в этом дрейфе вялотекущего сознания. Но уже через пару часов активность моего мышления сама по себе возобновлялась, отряхивалось от оцепенения тело, меня начинали раздражать окружающие звуки – при их отсутствии или вегетативном контроле их распространения раздражало уже само положение тела, чесался нос, затекали руки, щекотали неизвестно откуда вылезшие мысли и тому подобное. Я недовольно разлеплял глаза, будь то ночь или только накрапывающий полдень, и возвращался к своим делам, оставленным накануне медитации. Иным словами, кроме как кратковременная медитация, иначе назвать это было нельзя.

Но после того сымпровизированного плана мести, что возымел успех, мне больше не удавалось спокойно дрейфовать, лежа в своей полудреме. Всю эту медитацию сбивала навязчивая мысль. Осознание того, что я могу делать практически все, что угодно и с кем угодно.

И за это мне не будет абсолютно ничего.

Если не давать поводов для подозрения, я буду оставаться безнаказанным всегда. А даже если кто и заподозрит или, если доведется, увидит, он все равно не поверит своим глазам и ради сохранности своего намертво сформировавшегося понимания мироустройства добровольно откажется от правды, сочтя её за повсеместный глюк.

Вседозволенность, с которой нельзя было бороться.

Если у отменного бойца чешутся руки, то что чешется у того, кто властвует над материей? Что бы это ни было, оно зудело, это стало наваждением, маниакальным состоянием. Почти всю свою сознательную жизнь я, по тем или иным причинам, всегда был вынужден мириться с несправедливостью вокруг. Надо признать, не я один.

Для сохранения чувства собственного достоинства люди еще издавна стали оправдывать свои уступки, поражения и терпение от безысходности какими-то явно притянутыми за уши признаками эталонного поведения человека разумного.

Разумно, говорили они, не придавать значения оскорблениям, демонстративному неуважению к себе, ведь сопротивление здесь было равноценно уподоблению тому, с кем конфликтуешь.

Мудро, утверждали они, подставлять правую щеку под удар, предварительно получив оглушительную пощечину по левой.

Не было ничего уничижительного в том, чтобы с размаху рухнуть лицом в грязь, ведь это, по сути, даже считалось боевым крещением, не иначе как преодоленным порогом навстречу взрослой жизни, где ущемление чьего-либо достоинства воспринималось как само собой разумеющееся естество.

Однако всё это было лишь самозащитой. Всё это было амортизацией для бесконечно спотыкающегося эго, когда единственным способом борьбы с необоримым было расслабление и принятие происходящего как данность. В особо запущенных случаях – как благодатная данность свыше, как необходимость, требуемая для возвышения духа и закаливания тела.

Но стоило бы только кому-нибудь из них приобрести окрыляющие привилегии, стоило только кому-нибудь из них почувствовать хотя бы малейшую ненадобность во всем этом маскараде с толерантностью, гуманностью и мягким сердцем, как сразу бы все это благодушие смело. Вся уязвляемая годами суть человека вылезла бы наружу. Его жизненные позиции сразу бы стали четче, слова и мнение – смелее, идеи – анархичнее. Реакция на неуважение к себе – вспыльчивей, а последующая расплата – безжалостней. Изначально мир выстраивался по принципу именно этих правил поведения, а не каких-либо иных.

А иначе отчего бы мы так ярко испытывали желание мстить, отстаивать свою позицию, обозначать всем свое место. Эти побуждения были рациональным изобретением самой природы.

Но, несмотря на эту правду и откровенно дразнящий шепот моего эго, я не хотел привносить в наш и без того хрупкий мир беспредел. Я не хотел связываться с тем, в чем сам до конца не разбирался. Я не желал свергать мировой порядок. Да и не смог бы, если бы хотел…



Все же мои возможности не были настолько безграничны. Пока. Их границу я сейчас страстно желал узнать.

Периодически до моего окна, преимущественно в темное время суток, долетали зычные выкрики алкашей или их бессвязная, но оттого не менее угрожающая речь между собой или же обращенная к прохожим, которые на них косо посмотрели.

Сколько себя помню, мое лицо всегда неудержимо кривилось, стоило мне только услышать или увидеть эту чернь. Теперь же мне стоило больших усилий ничего не предпринимать. Я их не знал. И они меня не знают и не трогают, хоть и оскорбляют всех и вся одним лишь своим существованием. Я не мог ничего сделать этим людям до тех пор, пока не убедился бы, что они этого заслужили.

За моим окном сгущались сумерки. Где-то внизу, неподалеку, тишину прорезал чей-то гадкий, эстетически заземляющий восприятие рингтон мобильного телефона. А вслед за ним, леденящий душу вой этилового вурдалака.

Я поморщился и жестом заставил захлопнуться окно. Эти обезьяны не опасны. Они, бесспорно, портят контингент, омрачают статистику благоустроенности районов, но все же не они моя мишень. Я решил, что лучшим поводом для испытания моих возможностей станет предотвращение какого-нибудь преступления. Что может быть лучше ярости и силы, использованной во благо и по всем канонам справедливости? Эти навыки стоит оттачивать в полевых условиях, и в этот раз моим личным колпачком от ручки станет здешний криминалитет.

Глава 18. Благое дело

Воодушевленно подскочив с кровати, я начал собираться. Критическим взором окинув свой скудный гардероб, я остановился на толстовке с капюшоном, чей сливающийся с тенью бордовый цвет отлично дополнял потертые и выцветшие джинсы.

Это, конечно, не героическое трико с олицетворяющей меня эмблемой в центре паха, – усмехнулся я про себя, зашнуровывая ботинки, – но для экспериментальной вылазки вполне подойдет.

– Ты куда?

Дернувшись от неожиданности, я оглянулся. В дверях второй комнаты стоял сосед.

– Куда? – повторил он и, неумело улыбнувшись, добавил, – ведь все уже закрыто. Ты же в магазин?

– Да, – невнятно буркнул я, – я пойду в торговый центр, что круглосуточный.

– Тогда мог бы и сахар прихватить?

– Не вопрос, – отозвался я и поплелся к холодильнику, дабы понять, что необходимо в нем восполнить. Почти все отсеки были забиты новыми, разномастными контейнерами соседа. Теперь он не скупился ни на что. И уж тем более на контейнеры для пищи, которыми он наверняка хотел предотвратить это непонятное, преждевременное разложение пищи. В очередной раз я мельком опробовал их на свой алиеноцептивный зуб и снова невольно подивился. Некоторые из них и впрямь были склепаны добротно, ни одна бактерия сама по себе не просочится. Сама по себе.

Хорошая попытка, – с мрачным весельем подумал я, – но все равно мимо.

Простояв еще с минуту перед открытым холодильником, я захлопнул дверцу. Все равно есть я не хотел. Но видимость инспекции необходимо было создать хотя бы для того, чтобы в голове соседа не возникало лишних вопросов.

Выйдя из подъезда и накинув капюшон, я неторопливо направился к своему любимому магазину. Новый дешевенький телефон, выпорхнувший из подземного перехода у перекупщика прямо ко мне в руки на замену конфискованному Айсбергом, я решил с собой не брать, так как, вероятно, он будет мне только мешать. На улице становилось все темнее, люди практически не попадались. Затихал ветер. Даже на мою походку сказалась эта убаюкивающая и, в то же время, настораживающая атмосфера – шаги становились вкрадчивыми, кошачьими, а сам я весь превратился в слух.

Во всех дворах, что попадались мне по пути, было на удивление спокойно. Соседние же я поленился обходить, тем более что никакой антропогенной активности там не ощущалось. В алиеноцептивном поле царил штиль.

Но подойдя ближе к центру города, я, наконец, стал улавливать эхо от выкриков местных пьяных свор.

Бредя вдоль спящей автомагистрали, я косился из-под капюшона через дорогу на разгуливающие компании молодых и не очень людей. Все они были навеселе, вели себя раскрепощенно, порою даже непристойно, но послойное сканирование их одежды, карманов, состояния тела и настроения мозгов показывало, что они относительно безобидны. Максимум, что можно было от них ждать, это перестрелка бранью и давление на психику слабонервных. Встречались и одиночные, надувшиеся пива экземпляры, которые шли молча и вразвалку, глядя проходящим мимо прямо в глаза, в надежде, что те дадут им повод крепко подраться.

Их страдающий от интоксикации алкоголем мозг – по их субъективным ощущениям, наоборот им освеженный, – утрачивал все смирительные и сдерживающие факторы поведения, оставляя лишь оголенный, застывший в похотливой позе, драчливый инстинкт. Благо, что хоть оставались некоторые понятия о логическом обосновании своих действий, и это единственное, что удерживало их от откровенного буянства, не требующего для своего высвобождения предлогов и весомых причин.

С другой стороны, сейчас я был немногим лучше них. Опьяненный, в свою очередь, чувством собственного превосходства над обычными людьми, я точно так же шел и выискивал себе повод. И было бы точно таким же натянутым предлогом с моей стороны использовать в качестве мишеней мужиков, что бродили и всем своим видом клянчили повод для драки. А потому я их, хоть и скрепя зубами, брезгливо обходил стороной.

До магазина оставался всего один квартал, а мне по-прежнему так никто и не попался. Откуда же под утро выходит столько новостей в СМИ о поножовщине и перестрелках, где гибнут ни в чем неповинные люди? Я уже было махнул рукой на эту затею, как в поле зрения возникли они.

Трое невысоких, но плотно сбитых мужчин с неприветливыми лицами шли в сторону местного ночного клуба. Их походка была сдержанной, невызывающей, торопливой, можно даже сказать, целенаправленной, руки они держали в карманах, а глаза бегло и воровато озирались по сторонам. Изредка они обменивались негромкими – их речь к негромкой я отнес навскидку, мельком оценив распространяющиеся изо ртов акустические волны – репликами между собой, но что мне показалось особо подозрительным, так это особенности их желеобразной субстанции. У двух из них нижняя часть фронтальной зоны мозга – она же орбитофронтальная кора – светилась как-то иначе, не так, как я привык видеть у подавляющего большинства людей. Насколько мне было известно, именно она позволяла ощущать ржаво-металлический привкус предположительных последствий в случае, если человека охватывало зло и противозаконные намерения. Также мне не понравился размер их миндалевидного тела – у всех троих оно было крохотным и недоразвитым, что с большой точностью позволяло мне предположить о врожденном хладнокровии его носителей. Эти люди были психопатами. В их мозгах отсутствовал барьер сопереживания, и наверняка им была неведома мораль. И они явно куда-то торопились. В их головах был сформирован некий план.

Не поднимая голову вверх, я ловко увернулся от сигаретного окурка. В тот же момент где-то наверху, в верхних этажах послышался звон разбивающегося стекла и сдавленный крик. Кажется, это балконная дверца без видимых причин вдруг закрылась, хлопнув по лбу невоспитанного курильщика…

Тем временем я уже обогнул угол дома и продолжал следовать за этими людьми.

Да, так и есть. Психопаты направлялись прямиком в клуб. Они скрылись за дверью цокольного этажа, но заходить следом я не торопился. Я ждал, пока охранник осмотрит их и одобрит пропуск. Главное правило преследователя – не попадайся преследуемому на глаза более одного раза. Выждав с минуту, я зашел.

– Сколько лет? – бесцветным голосом спросил громила на лестничном пролете.

– Двадцать два, – ровно ответил я, позволяя тому пробежаться ладонями по моей одежде.

– Выглядишь младше, – нагрубил он, но все же сдвинулся с прохода.

Ничего не ответив, я молча толкнул дверь в клуб. И тут же скривился от ударных волн здешней музыки. Да и музыкой это язык не поворачивался назвать. С моей вывернутой наизнанку точки зрения, выглядело это весьма слуходробительно – акустическое цунами, вместо того чтобы ласково обволакивать людей, врезалось в них, разбрызгиваясь, словно о скалы.

Вообще, сама по себе музыка это не игра на барабанах, клавишах и струнах, это игра на личных ассоциативных образах в мозгу. Чем распространеннее и понятнее была индивидуальная азбука оперируемыми ассоциативными образами в голове музыканта, тем больше шансов у него было заполучить успех на эстраде для ширпотреба. И наоборот, чем обыденней был арсенал звуковых ассоциаций у слушателя, тем большим он являлся меломаном, и тем легче ему было угодить.

Но то, что мне довелось увидеть здесь, уже никак не относилось к игре на ассоциациях. Тягучий и буквально расшатывающий материю инфразвук[1], в данном случае именуемый басами, разрушал всю нервную систему присутствующих, отчего те входили в так называемый транс, с их точки зрения, рассматриваемый как погружение в здешнюю атмосферу веселья. Но, разумеется, этот транс был результатом обширных сбоев в системе восприятия, отчего мозги попросту начинали плыть. Дешевенький кайф, стоящий в одном ряду с занюхиванием клея.

Как уже можно было догадаться, клубные вечеринки я не переносил. В один миг облачившись в акустические доспехи, я стал неторопливо пробираться среди брыкающихся людей на танцполе. Это было очень непривычным ощущением – проталкиваться среди людей, вне всякого сомнения, шумящих и плещущихся в бассейне, заполненном инфразвуком, но при этом не слышать ничего. Как если бы все это происходило под водой, и максимум, что можно было услышать, – это словно бы елозящие по мокрому стеклу огромные тряпки.

Внезапно меня кто-то дернул за плечо.

– Браток! Ты что, не слышишь меня, что ли?! – хамовато протянул какой-то доходяга, нагло осматривая меня. – Я тебя спрашиваю…

Не дослушав, я дернул плечом, стряхивая его руку, и стал протискиваться дальше, опасаясь забыть и утерять из виду памятный эскиз тел тех троих.

– Слышь, браток, кому говорю?! – возмутилось быдло, снова цепляясь за мое плечо.

Я повернулся к нему с перекошенным лицом и сделал хватательный жест навстречу его грудной клетке. Воздух с резким свистом вырвался из его рта и носа.

– Я не браток тебе, сука, – отчетливо прошипел я прямо в его сипящее лицо. Разжав его скукоженные до предела легкие, я поспешно нырнул в толпу, чтобы не навлекать на себя внимание рядом с судорожно откашливающимся парнем. Но, судя по всему, этого никто даже и не заметил.

Наконец, я учуял знакомый эскиз тела в конце зала. Пробравшись ближе, чтобы опознать зрительно, я чуть не натолкнулся на двух других. Они заказали себе у барной стойки три бутылки пива и ушли к своему товарищу.

Оценив обстановку, я решил, что наблюдать за ними, не вызывая при этом подозрений, будет проще всего именно у барной стойки. Тем более что возле нее сидела вульгарно разодетая женщина, по-видимому, местная стриптизерша, коротающая свой перерыв. Она свысока поглядывала на мужчин в зале, некоторых из них одаривала располагающей улыбкой.

Я глянул в полоску зеркала за спиной бармена, отыскал взглядом себя. Моя небрежно всклокоченная шевелюра в самом деле выглядела как-то по-подростковому, наверняка поэтому охранник у входа усомнился в моих словах. Неожиданно волосы на моей голове зашевелились – змеясь и извиваясь, они сформировывались в укладку. Наконец, они замерли в хоть и благовидном, но довольно-таки противоестественном виде, как если бы были зафиксированы литрами лака, воска или геля, но при всем этом моя прическа не отсвечивала фальшивым глянцем, как это бывало у фотомоделей или слащавых щеголей. Ненатуральная натуральность – вот на что это было похоже. Профессиональный парадокс в глазах искушенных в парикмахерском искусстве. Таковой эта женщина, я надеюсь, не являлась. Хотя… пусть даже и так.

Сев на табурет рядом со стриптизершей и небрежно взвалив локоть на стойку, я стал невозмутимо разглядывать клочок пространства между ней и теми подозрительными мужиками. Стриптизерша бросила на меня роковой взгляд, затем он опустился на мою одежду, и на ее губы тут же наползла умилительно-снисходительная усмешка.

– Тебе работа позволяет говорить с незнакомцами? – поинтересовался я.

Улыбнувшись так, будто я сострил шутку, она так же закинула локоть на стойку и подперла ладонью свой висок. Водопад сожженных перекисью патл растекся по ее холеному предплечью, ниспадая до самого подножия белоснежной впадины ее локтя. Невольно засмотревшись, я спохватился, что изменяю своему первоначальному плану.

– Моя работа в том, чтобы изящно оттопыривать мизинец, когда выпиваю коктейль, – наконец томно прошелестела она, манерно пригубив из трубочки в стоящем рядом с ней бокале, – это побуждает незнакомцев заказывать мне новый. Лишь бы зрелище не прекращалось.

– Ого. Знала бы ты, что я могу, оттопырив палец, – многозначительно произнес я.

– Это про какой палец идет речь? – со смешком округлив глаза, она кивнула куда-то в район моего пояса, – уж не про этот ли?

– Нет, не про этот, – мотнул головой я и подергал мизинцем так, будто играл им на струне арфы, и одновременно с этим, в такт движениям моего пальца, ей в лицо полетели брызги из ее же бокала.

– Это что за фокус? – отдернулась она.

– Это не фокус.

– Ну-ну, – неуверенно выдавила она. Ее лицо утратило весь лоск и обаяние, теперь она смотрела на меня настороженно. – А с ним так можешь? – то ли в шутку, то ли всерьез она кивнула в сторону бармена.

Оглянувшись через плечо и поймав на себе выжидающий взгляд бармена, я серьезным голосом ответил:

– Разумеется, могу, – тем же движением пальца поманил его к себе. Недовольно сверкнув глазами, он направился к нам, – вот видишь.

– Нет, не так, – уточнила она, – или ты заранее спланировал трюк?

Не успел я ответить, как подошел бармен.

– Что будем пить?

– Она хочет коктейля, – распорядился я. На лицо стриптизерши набежала довольная ухмылка. Наградив меня холодным прищуром, она пригубила глоток только что приготовленного для нее напитка. Тем временем я посматривал в затемненный уголок зала. Троица взволнованно – если, конечно, к их патологически хладнокровному темпераменту было возможно применить подобный описательный термин – что-то обсуждала между собой. Но что конкретно они испытывали сейчас, разобрать мне было сложно, слишком хаотично искрилось и мерцало заполненное громкой музыкой пространство. Более того, я почему-то продолжал подвергаться пагубному воздействию мощной пульсации басов. Как будто часть нейтрализуемой волны звука все же каким-то чудом прорывалась сквозь доспехи и долетала до моих ушей. Я уже хотел было сосредоточиться на этой неожиданно обнаруженной проблеме повнимательнее, как стриптизерша решила напомнить о себе.

– Кстати, ты же ведь оставляешь официантам чаевые? – демонстративно кашлянув, спросила она.

– Что? Да. Когда как…

– А я вот нет. Это глупо, – уверенно заявила она.

– Почему же?

– Потому что бессмысленно. Ну, ты ведь понял, кем я работаю, да? – ее лицо посерьезнело. – По себе скажу… Со временем это становится рутиной. Частью работы. И все эти улыбки, благодарные взгляды – тоже просто рутина. А ведь ради них дают чаевые, да? Им ведь нравится думать, что официант их не забудет до самого конца смены. А то и дольше. В моем случае всё, конечно, по-другому, – она деловито усмехнулась, – некоторые стараются дать даже больше остальных, чтобы мне было их легче запомнить и, быть может, даже полюбить, ха-ха… И конечно, в моих интересах им подыгрывать. Это спорт, – она покосилась на проходящего мимо бармена, – и потому я не даю им чаевых, ведь они в любом случае меня даже не запомнят…

– О чем-то подобном я подозревал, – насупленно пробормотал я, косясь на трех психопатов, что внезапно встали из-за стола и пошли на выход. – Мне пора, – бросил я стриптизерше, соскользнув с табурета, – было приятно пообщаться.

– Эй, парень, – бросил мне вдогонку бармен, – а кто платить будет?!

Я пожал плечами.

– Коктейль хотела она, а не я.

– Козел! – крикнула мне вслед девица. Но я уже исчез в зарослях живых и извивающихся растений на танцполе.

Внезапно музыка стала невыносимей. Акустические доспехи завибрировали на другой лад, что явно свидетельствовало о смене играющего трека. На потолке зажглись разноцветные светодиоды и тут же принялись с бешеной скоростью иссекать своими лучами всех присутствующих. Началась адская светопляска. К моему горлу стал подкрадываться предупредительный комок.

Отвернувшись и зажмурившись насколько это возможно, я что было сил ухватился за кренящееся равновесие моего сознания.

Очисть свой разум! Очисть свой разум! – судорожно думал я, но перед внутренним взором все продолжали плясать эти огни. На моей спине выступил холодный пот. – Не смогу!



Не открывая глаз и не поднимая головы, я ринулся вслепую к туалету. Еле успев добежать, я тут же захлопнул дверь и съехал по ней вниз, повиснув на ручке. Мою шею и правую руку свело в судороге. Челюсти самовольно стиснулись, я буквально чувствовал, как перекосилось все лицо от напряжения. Из груди непроизвольно вырвался натужный и полный страдания выкрик. Полностью потеряв контроль над мышцами, я грохнулся на грязный пол, и меня начало трясти. Последнее, что мне удалось увидеть перед тем, как мои глаза застлала эпилептическая поволока, – это быстро разрастающаяся трещина на туалетном зеркале…

* * *

– Жив? – затормошил меня кто-то. Расклеив глаза, я увидел над собой немолодое, уставшее, но крайне взволнованное лицо, обрамленное креплением от каски, – ноги чувствуешь? Носилки! – гаркнул спасатель в зияющий дверной проем туалета. Приподняв с кряхтением голову, я посмотрел туда, но проем был задернут пылевыми шторами. Приглядевшись, я увидел оставшийся на нижней петле огрызок от двери. Основная же её часть укрывала мои ноги.

– Что здесь…, – ошеломленно прохрипел я.

– Землетрясение, – выпалил спасатель. В проеме появился его напарник с носилками в руке.

– Я встану, – решительно прокряхтел я, неуклюже выбираясь из-под двери, – все в порядке.

– Скорее на выход, – скомандовал сотрудник службы МЧС и повлек меня за собой.

Ковыляя за ним, я исподлобья оглядывал разрушенный зал. Над барной стойкой просел потолок, засыпав ее полопавшимися кирпичами, арматурой и разодранным линолеумом вкупе с развороченным пианино из квартиры, располагающейся сверху. Танцпол усеяла разбитая светодиодная установка. Под ногами скрипели осколки стекол и бутылок.

– Да уж, – протянул я, – вот так землетрясение.

– Ты еще не видел здание снаружи, – бросил мне через плечо спасатель, – не мешкай, нужно эвакуироваться отсюда как можно скорее. Сейсмические толчки могут возобновиться.

Выйдя на покосившийся лестничный пролет, мы взобрались по спущенной с поверхности лестницы из пожарной машины – изначально присутствовавшие ступени, ведущие в клуб, провалились под землю. Вокруг здания стояли обеспокоенные люди, каждый был одет в то, в чем его застал мой эпилептический припадок. Некоторые женщины истерически рыдали. Парни матерились. Район оцепила флотилия полицейских и пожарных машин, нагнетающе завывали сирены от фургонов скорой помощи. Само же здание – трехэтажная постройка – выглядело, как картонная коробка, по которой нанесли удар ребром ладони. Крыша посередине осела, влекомая вниз огромной трещиной обрушившихся стен третьего и второго этажей подъезда. Под покореженной рамой окна на первом валялся чей-то сломанный диван, а совсем неподалеку – обломки письменного стола рядом с останками бездыханного тела ноутбука.

– Кто-нибудь пострадал? – сглотнув нервный комок, спросил я у того самого спасателя, что нашел меня в туалете.

– Да, тридцать шесть пострадавших, – хмуро отрапортовал он, – но все живы. Благо, что амплитуда толчков нарастала постепенно. Многие успели выбежать еще до всего вот этого, – повел рукой он в сторону обнажившихся провалов в некогда сплошной стене дома, затем, буркнув что-то горьким голосом, он снова с досадой махнул рукой на всё и, отвернувшись, ушел к своей команде.

Я снова посмотрел на руины здания. Вот тебе и предотвратил преступление. Откуда вообще во мне столько сил? Это действительно ужасный побочный эффект моего заболевания. Мне было стыдно и страшно.

Попятившись, я покинул кольцо стенающих над трагедией людей. Меня знобило от холода. Голова раскалывалась от боли, а запах пыли едко пощипывал легкие. Стоп!

Как это возможно?!

Я переключился в другой режим восприятия, и тут же мир, как дифференцированная гамма тонко различающихся расцветок, померк, но тотчас засветился уже как иерархия делящих между собой пространство сил, скоростей и плотностей, заключенных в населяющих его предметах. Переметнув внимание на воздух вокруг себя, я впал в ступор. Он своевольно облегал мое тело недисциплинированным и неочищенным туманом, обволакивал по тому же независимому и беспристрастному принципу, как и все остальное твердое и жидкое в поле моего чутья.

Я сосредоточенно отправил ему рой гневных сократительных сигналов, которые он всегда слушал беспрекословно… Но не сейчас. Стихия воздуха осталось безучастной. На меня не реагировал даже жалкий комок газа. Чуть ли не плача от отчаяния, я властно вытянул скрюченные пальцы к окурку на земле, но он не сдвинулся даже на наноединицу.

Моя рука бессильно упала вниз, а глаза стали круглыми и недоверчивыми, как у неожиданно вспугнутого филина. Вот и наигрался. Кажется, сказка подошла к концу на самом интересном месте. Стряхнув с капюшона россыпь бетонных крошек, я накинул его на голову и, ежась от озноба, понуро поплелся к себе домой.

* * *

По-крайней мере, алиеноцепция осталась на своем месте, и потому я отважился заглянуть внутрь самого себя, чего никогда не решался делать раньше. Не то чтобы я был нелюбопытен. Однажды я уже пробовал, но испытал при этом ощущение сродни контролю глотательного рефлекса. То есть начинаешь несогласованно использовать глотательные мышцы, торопишься, давишься, начинаешь паниковать. Здесь же все было намного хуже. Стоило мне тогда только увидеть планомерно работающие отделы своего мозга, как сразу возникла иллюзия того, что их активность нуждается в сознательной поддержке. Засмотревшись на свой ритмично мерцающий продолговатый мозг, я чуть не поперхнулся, дыхание выбило из груди, и все словно перевернулось вверх дном.

Аналогично, как и с падением во сне, в тот раз я подскочил и стал судорожно хватать ртом воздух.

Но сейчас необходимо было осмотреть новообразование возле прецентральной извилины, по словам ученых, опосредующее мне дистанционный контроль над всем. Понять, из-за чего произошла поломка.

Даже не сбавляя шага по дороге, я углубился в самого себя. Да, вот она, прецентральная извилина, что краем своего внимания контролировала ходьбу. Справа от нее был кучный нарост. В плане активности он был безмолвным. И каким-то перекошенным. Как будто фибриллярные нити этого слизеподобного комка съежились, сделав его ассиметричным. Логично предположить, что он во время моего инфернального припадка перенапрягся, и произошел сбой. Внутренний разрыв? Перемычка его связующих структур с соседними извилинами? Как же мне искоренить эту неполадку, и обратима ли она вообще?

Ответов я не знал, тем более что я поймал себя на еще одной, не менее любопытной мысли.

Я смотрел на свой мозг посредством усилий своего мозга и не видел… себя. Пресловутого сознания не было нигде, и мне, как наблюдателю своего мозга, что мог рассматривать его со всех сторон, не удавалось при смене позиций усмотреть плетущийся хвост за своим Я. В самом деле, а что есть Я, где и чем я, зритель, был в этот момент?

До обретения способности к алиеноцепции мое Я как ощущение местоположения своего сознания в пространстве всегда безвылазно сидело внутри черепа, словно в стеклянном террариуме. Ведь где же еще быть сознанию, если не в самих мозгах – в его источнике. Но сейчас я смотрел на свою же черепную коробку с содержимым со стороны, словно джин – на свою медную лампу.

Стало быть, местоположение сознания всегда было обусловлено сосредоточенностью на каком-либо ощущении в теле, будь то зуд в пятке или та же боль от внутримышечного укола в ягодицу. Можно, таким образом, перенестись в пальцы своей руки, скажем, когда на ощупь в темноте пытаешься определить чеканку маленькой монетки.

«Я» как бы временно переносится туда и остается там до тех пор, пока увлечено единственно этим процессом. Но стоит только задуматься о чем-то второстепенном – хотя бы просто нечаянно открыть глаза или даже просто отметить то, что они у тебя закрыты – как ощущение переселения Я в руку ускользает.

А так как в моем случае я мог чувствовать – хоть и не так остро, как части своего тела – части окружающей материи, то формально я мог перемещаться своим сознанием туда. Вовне. В любую точку. Подобные ощущения я испытал еще в тот самый раз, когда посредством ватных палочек общался с другом, будучи запертым при этом в едущем автомобиле. Но тогда я почему-то не придал этому значения.

Выходит, лектор все же была права – Я живет, только пока живы наши ощущения. И ведь она была в этом убеждена, даже без возможности подтвердить свое высказывание сверхъестественным экспериментом.

Идя по темной подворотне, я был настолько поглощен решением этого философского вопроса, что для меня стал совершенной неожиданностью удар под правое ребро.

Грубо вышвырнутый из размышлений, я согнулся пополам от потрясшей меня боли, но все же инстинктивно успел отпрыгнуть от предположительного источника атаки. И правильно, так как следом в крутом вираже просвистела мимо грубая подошва кирзового ботинка.

Подняв взгляд, я узнал рябую физиономию одного из тех трех психопатов. С левой стороны, пресекая пути к бегству, шоркнул по асфальту второй.

– Ну чё, вынюхиватель, попался? – прогнусавил тот, что меня ударил.

– Кхм, – прокряхтел я, придерживая ноющий бок, – мне заняться что ли нечем?

– Гонит, – уверенно пробасил второй, мордой скорее напоминающий бульдога, чем человека.

– Вы что?.. Я просто приходил потанцевать… Как и все…

– Да? – неожиданно из тени появился третий так, что полоска сумрачного света от дальних фонарей скупо озарила его облик. Грубо высеченное лицо, с маленькими, близко посаженными черными глазками, – вот только на танцполе что-то я тебя не видел. Сидел и пялился на нас.

– Вынюхиватель, – подхватил рябой.

– Да-а-а, – протянул второй, – нас предупреждали. Но этот полный идиот.

– Как и вся их община – кучка безмозглых крыс, – завелся рябой, ощерив свои неровные зубы, – покромсаем одного и отправим остальным, чтобы не дергались.

– Кларету его покажем, – отрезал третий, преградив жестом руки дернувшегося ко мне рябого, – вызывай машину. А я его пока усмирю.

Я взметнулся влево и, даже не пытаясь просочиться сквозь вереницу их распростертых рук, попросту взбежал прямо по телу второго. Тот подобного не ожидал и оттого рухнул, когда моя нога наступила ему на грудь, а вторая уже перемахивала через его бульдожью голову.

Повалившись на землю вместе с ним, я по инерции кувыркнулся и уже почти вскочил, чтобы сделать самый быстрый забег в своей жизни, как на меня накинулся тот рассудительный психопат. Началась ожесточенная борьба в партере. Ухватив его за нерасчетливо торчащую левую кисть, я стал ее изо всех сил выламывать на себя, в надежде, что ослабнет его загребущая хватка правой, и он утратит доминантную позицию. Но тот даже не пикнул. Вместо этого он сделал удушающий перехват, обхватив своими ногами мои бедра.

Кровь подкатывала к моим глазам, я хрипел, но продолжал бороться, расшатываться телом, пытаясь уловить брешь в устойчивости его позиции. Борец внезапно заревел и поднажал в своем удушающем усилии так, что в моих глазах окончательно наступила кромешная темнота. Прошло каких-то две секунды, тянущиеся целую вечность, и мое тело бесконтрольно обмякло.

Глава 19. Норадреналин или что-то еще

Ноздря брезгливо дернулась, уловив шибающую вонь спирта. Попытавшись отвернуться, я почувствовал стеснение в затекшей шее, в спине, в руках, заведенных за неё… Мои руки! Дернув ими, я ощутил неприветливый холод металла на своих запястьях. Цепь наручников была пропущена под стальной рейкой над основанием стула, не давая мне возможности с него встать. Приоткрыв опухшие веки, я разглядел стоящего передо мной человека в длинном домашнем халате. В левой руке он держал бутылку с ликером, горлышко которой совал мне прямо под нос, а в правой был опущен шестизарядный револьвер. Глаза его слегка косили врозь.

– Ну? – поинтересовался он. – Как аромат, что скажешь?

Из моего горла вырвался сип, связки ожгло болью.

– Тысяча девятьсот семьдесят шестой год, – гордо произнес он и хлебнул прямо из бутылки. Скривившись и взревев от удовольствия, добавил, – Боже…Я помню этот год…тяжелые были времена… только основывал свой бизнес…одногодка, да…

Еле ворочая глазами, я осмотрел помещение. Просторный зал, заставленный дорогостоящим, но безвкусно подобранным имуществом.

Томно-малиновый цвет обоев создавал в периферии моего обзора иллюзию залитого кровью лица. С кричащим бахвальством нависала со стены медвежья пасть, раскрытая в беззвучном и навсегда застывшем крике.

Напротив меня, в углу возле двери, на нецелесообразно фешенебельном диване с позолоченными и декоративно выточенными подлокотниками небрежно развалились кряжистые мужички в спортивных костюмах. Справа же, ближе ко мне, облокотившись на длинный шифоньер, скучал тучный амбал с широким тупым носом.

Тот, что разговаривал со мной, производил здесь впечатление самого старшего и главного, что подтверждалось как его наплевательским прикидом, так и сединой во всклокоченных на его макушке волосах. Под его носом угадывались пятна беловатой пыли. По-видимому, это и был тот самый Кларет.

– Сбыт огнестрела, затем…потом… потом…потом, – его лицо исказилось, глаза зажмурились, он прижал бутылку к виску, будто у него началась мигрень. Нависла пауза.

– Бизнес! – выкрикнул он, наконец, как на викторине, – да! Бизнес, мать его… все нормальные идут в бизнес… и этот, как его…букмекерство! Да ведь это невинная сфера, безобиднее только стрижка газона, – возмущенно забубнил Кларет, поставив бутыль на столик в центре зала, – никого не насилует…не притесняет! Вот хоть бы раз, – неожиданно взгорячился он, поднеся к моему лицу сомкнутые пальцы, – хоть раз бы тронул кого пальцем. Хоть раз бы кого. Раз бы тронул кого…хоть раз бы тронул кого па… – его взгляд снова остановился, а голова закачалась в такт слышимой только ему песни, – раз бы кого…хоть раз бы тронул кого…тронул кого па…Ац!

Хлопнув рукой с зажатым револьвером по той, что держал у моего лица, он крутанулся на каблуках и энергично притопнул ногой туда-сюда, будто неожиданно оказался на танцполе.

– С ума сойти, видали? – с ошалевшим лицом обратился он ко всем, – это вообще как?!

Сидевшие на диване осторожно перекинулись взглядами.

– И додумался же, твою мать, не думать, – Кларет рассеянно уселся на столик рядом с бутылкой, – не думать…додумался…об этом…вот, что я хотел сказать, – он махнул револьвером в сторону сидящих, что тут же напряженно вжались в диван, – что я хотел сказать?

– Вы додумались, – сглотнув, подал голос один из мужичков, – не думать об этом…

– Да! – воскликнул Кларет. Вскочив со столика, он склонился надо мной, дыша едким перегаром, – так вы что, спрашиваю… значит… не можете угомониться, да? Какого черта роете под нас, а… – он порывисто схватил увесистую бутыль за горлышко и нанес удар бутылкой наискось по моей щеке. Половина лица взорвалось болью и занемела. Ох, тварь, что бы я сейчас с тобой тут сделал, будь в порядке моя надстройка в двигательной коре.

Кларет еще хлебнул ликера и, запрокинув голову, оглушительно рыгнул. Затем стал неторопливо вышагивать вокруг столика, покачивая головой, как если бы разминал шею перед поединком.

– Вы не того поймали. У ваших людей сыграла паранойя, – зло прохрипел я, – мало ли кто на кого смотрит. Разве я похож на разведчика?

– Ты? – его глаза округлились, тут же закатились, и он встряхнул головой. – Не…нет, ты что… такого сопляка никто и не заподозрит…

– Бред, – сдержанно процедил я, – вы готовы спихнуть свои подозрения на кого угодно, лишь бы поскорее испытать облегчение от якобы разрешившейся проблемы, что не давала вам уснуть. Я вас понимаю. Но все же я не тот, кого вы пытаетесь поймать. Вы только зря тратите на меня время.

У Кларета отпала челюсть.

– Нет, ты видел? – обомлевшим голосом он бросил через плечо сидящим на диване. – Ты видел, как языком чешет, а? Это ж вообще все объясняет.

– Я почти поверил, – одобрительно прогудел громила у шифоньера, – заливает тут, ты смотри-ка…

Зал наполнился гулом грубых насмешек.

– …видите только то, что хотите увидеть…

– Заткнешься! – рявкнул Кларет. Беспечное выражение лица сменилась на безжалостную гримасу. – Сейчас ты либо говоришь мне, ничего не упуская, что вы там готовите для нас, либо…

Его пальцы на рукоятке револьвера побелели, а рука затряслась.

– Я пришел в клуб потанцевать и… – начал я, но тут Кларет с размаху жестоко ударил мне кулаком в лицо. Жалко хрустнули кости носа. Голова от удара мотнулась, потянув вслед за собой тело, отчего стул опрокинулся назад. Упав, я вдобавок приложился затылком своей многострадальной головы об пол, а руки грубо отдавило спинкой стула.

Я почувствовал, как в носоглотку стягивается струйка крови. Закашлялся, опасаясь задохнуться. Присутствующие улюлюкали и заливались скотским смехом. На какой-то момент мне показалось, что кровь самопроизвольно отступила обратно в устье носа, обеспечив проходимость дыхательным путям.

Кларет схватил меня за волосы и, чуть не сорвав скальп, вернул вместе со стулом в сидячее положение.

– Ты как? – с пугающе искренней участливостью поинтересовался он. – В порядке?

Нет, я явно был не в порядке. Нечеловеческая ненависть клокотала внутри меня, грозясь разорвать сдерживающий кокон плоти. В мой нос снова прилетел удар, но в этот раз кулаком свежего воздуха. Контроль над материей, по неизвестным мне причинам, возвращался.

– А знаешь… – начал Кларет, задумавшись над чем-то. Его большой палец медленно взвел курок на револьвере, – я вот что решил… не хочу с тобой возиться, понял? Так и передай… Что тут еще сказать, – он направил дуло мне в висок, – не ту работу выбрал ты, салага.

Остальные напряженно замерли, амбал справа отвернулся. Я глянул горящими ненавистью глазами поверх дула револьвера:

– А ты – не ту мишень.

Глаза Кларета недоверчиво округлились. Револьвер, зажатый в его кисти, стал мелко подрагивать. Тот дернул рукой, но она будто приклеилась к пистолету и чуть ли не самому клочку пространства, в котором он его держал. Выглядело это крайне неправдоподобно. Его кисть будто застряла в тисках, а пальцы ни в какую не хотели разжимать рукоять оружия.

Внезапно пистолет круто развернулся дулом к самому стрелку. Развернулся столь резко, что его кисть, хрустнув, как сочное яблоко, вывихнулась. Но пальцы при этом не разжались, так как теперь составляющая их материя принадлежала моей воле, и потому я их крепко держал сомкнутыми на рукоятке, даже несмотря на их неестественный перегиб. Одновременно с этим неслышно хлопнули сухожилия в предплечье.

Кларет страшно закричал, в ужасе обхватив второй рукой не слушавшееся его предплечье. По комнате пронесся недоуменный возглас, мужички взволнованно подскочили со своего дивана, не зная, как это все воспринимать. Палец, лежащий на спусковом крючке, в последнем усилии согнулся, порвав удерживающую его нить сухожилия. Оглушительно грянул выстрел, оборвав всё непрекращающийся вопль стрелка. Голова Кларета разлетелась на куски, похожие на не до конца обглоданные корки от арбуза.

Ряды подпружиненных штифтов в замковом механизме наручников разом поджались, каждый до упора своего собственного гнезда, цилиндры синхронно повернулись по часовой стрелке, и браслеты безропотно соскользнули с моих запястий.

Оставшиеся в комнате уже успели оклематься от секундного замешательства, руки тех двух, что стояли возле дивана, метнулись за оружием в карман, а амбал справа выхватил из ворота своей кожанки ножик.

Взмах! Столик из кондового дуба отбросило, словно от взрыва, прямо навстречу уже успевшим выстрелить обидчикам. Приняв все до одной пули, столик с грохотом разлетелся об стену, размозжив грудные клетки и головы стрелявших.

Взмах! И дернувшегося ко мне амбала с силой впечатало в сервант.

Разбив собой почти все стеклянные полки и посуду, он, оглушенный и с застрявшими в нем осколками, вывалился обратно, но устоял, покачиваясь на подгибающихся ногах и пытаясь нащупать меня непонимающим взглядом.

Взмах! Я обрушил на него весь шифоньер. Со сдавленным криком громила исчез под грудой увесистых обломков.

По коридору ко мне уже спешили трое. Дождавшись, когда один из них подбежит к самой двери, я гневно выбросил вперед ладонь, отдавая не подлежащий обсуждению приказ открыться.

Толстая дверь врезалась и сломалась надвое о лоб подбежавшего к ней первым. Тот, рефлекторно схватился за провалившийся в затылок лоб и безобидным мешком сел на ковер.

Следом, в открывшийся проем, влетел второй, но замер на полушаге, с заевшей в локте рукой, как робот, у которого неожиданно сели батарейки. Только выпученные глаза сохранили движение, они сместились на стоявшего посреди разгромленной комнаты человека с окровавленным лицом и сверкающим взором.

Человек резко зачерпнул ладонью воздух, будто рассеивал дым, и тут же за этим последовала ужасающая боль. Грудная клетка ввалилась внутрь, руки, сломанные и вывихнутые, поджались к телу, а голова, хрустнув в шее, прильнула виском к опавшему плечу. Ужасно смятый, словно пустая жестяная банка из-под газировки, он завалился на край дверного проема и стал по нему медленно съезжать.

В мозгах полыхнуло усталостью. Я почувствовал себя так, будто после умственно напряженного рабочего дня меня разбудили посреди ночи и выпроводили на работу снова.

Встряхнувшись и оттолкнув с дороги все еще стоявший труп, я выскочил из гостиной и, не дав опомниться третьему, что было сил вдарил ему кулаком в лицо. Того отшвырнуло вслед за своей же бритой и вывихнутой головой к стене, как тряпичную куклу, а моя кисть захлебнулась болью.

Черт, – мысленно крикнул я, охватив второй рукой кричащее запястье, – вот это боль! Вот это сила. Священная норадреналиновая[2] ярость или что-то еще…

Не успев додумать, я обернулся. На меня, с обезумевшим взглядом и бильярдным кием в замахнувшейся руке, бежал рябой. Поднырнув под его чересчур размашистый удар кием, я оказался позади него и той же рукой нанес ему фатальный удар прямо в хребет. Рука провалилась в тело, словно в льняной мешок, набитый хворостом. Его позвоночник переломился, и он, согнувшись в туловище пополам, как несовершеннолетняя художественная гимнастка, безмолвно рухнул мне под ноги.

Рука горела, локтевой сустав ныл, костяшки пальцев вибрировали болью, а мышцы, эти пружины, что заставляли выстреливать моим кулаком, словно из пушки, предупреждающе подрагивали. Поддавшись яростному норадреналиновому ражу, я нанес удар по воздуху, но в этот раз уже более внимательно прислушиваясь к ощущениям. Меня чуть ли не утянуло вслед за кулаком.

Да, так и есть.

Надстройка моего двигательного отдела – реанимированная, по всей видимости, ударом в лоб – рефлекторно снабжала каждый мой удар дистанционным импульсом вдогонку, отчего сила моих движений многократно преумножалась. Своего рода экзоскелет, форсирующий телодвижения, что дополняет и существенно усиливает всю биомеханику тела, но при этом совершенно невидимый, невесомый, в принципе отсутствующий и проявляющий себя только по мере надобности. И самое главное, мне не нужно было сознательно им управлять! Все происходило автономно, в тон моему желанию!..

Как воочию я увидел под собой, сквозь пол, бегающих в суматохе на первом этаже остальных членов бандитской группировки. Они оперативно расхватывали с полок оружейного стеллажа автоматы, рожки с патронами, парочка натягивала на себя бронежилеты. Всего восемь человек, один из них уже с поднятым наготове пистолетом прислонился боком к двери и прислушивался к происходящему в доме. Он что-то крикнул и, не дождавшись ответа, выскочил под одобрительные кивки всех остальных к лестнице.

Я метнулся в другой край коридора, что заканчивался домашней библиотекой. На бегу просканировав помещение, я увидел в нем только одного – безмятежно и как ни в чем не бывало сидящего в кресле человека. Ворвавшись в библиотеку, я узнал вожака той троицы, благодаря стараниям которого очутился здесь. Он сидел с запрокинутой головой в кресле, возле него на журнальном столике лежали шприцы, зажигалка и усеянная темными разводами мельхиоровая ложка. Дернувшись от хлопнувшей об стену двери, он подскочил и уставился на меня с растерянным видом. Однако буквально уже через полсекунды его лицо перекосило злобой, и он с воем ринулся на меня.

Я властно выставил ладонь ему навстречу. Его позвоночник дернуло в обратном направлении. Не пробежав и двух шагов, он отлетел обратно в кресло, чуть не перевернувшись вместе с ним. Словив боевой кураж, я рванул с места к нему и, словно кавалерист на турнире, забежав сбоку, на полной скорости нанес удар кулаком прямо в его перекошенную морду.

Удар вышел настолько быстрым и сокрушительным, что его туловище даже не дернулось вслед за головой. В то же время в моих глазах взорвалась, по меньшей мере, атомная бомба.

Еле сдерживая рвущийся наружу крик, я покосился на свою правую руку. Под кожей торчала кость. Пальцы отказывались сгибаться. Глянув на перевернутую голову врага, смятую, висящую на шее, что как длинный носок обтягивала спинку кресла, я понял, что слегка переборщил.

В комнату вбежал разведчик в бронежилете. Окинув безумным взглядом представшую перед ним картину, он молниеносно направил на меня свой пистолет и выстрелил. Толком не успев прийти в себя, я все же успел среагировать, дернув его дуло вниз буквально в самый последний момент.

Но полностью сбить прицел не удалось. Пуля вгрызлась мне в левое бедро, и я, дико закричав от животной боли, грубыми, хаотичными воздействиями перемешал мозги стреляющего в несовместимый с жизнью фарш. Нелепо всхлипнув и закатив подергивающиеся глаза, он ничком завалился на пол.

Не в силах превозмогать пульсирующие взрывы в окровавленной воронке на моей ноге, я, тяжело хватая ртом воздух, рухнул на рядом стоящее свободное кресло. Рухнул неаккуратно, задев правой рукой подлокотник, отчего перелом тут же перетянул одеяло моего воспаленного внимания на себя. Под ногами была заметна обеспокоенная перебранка, сразу начавшаяся после выстрела. Я больше не был способен давать отпор. Я был раздавлен, расплескан по стене, сломлен изнутри в прямом и переносном смысле.

Полностью переключив свое восприятие в алиеноцептивный режим, я с холодком заметил, как оставшиеся семеро уже готовы все разом броситься скопом на второй этаж. Они уже столпились у двери их оружейной, а их стихийный предводитель с дробовиком загибал пальцы, символизируя обратный отсчет.

У одного из них в кармане жилетки угадывалась граната. Также в стеллаже я заприметил похожие контуры еще двух. Это можно было назвать везением. Прежде чем согнулся последний палец на руке считавшего, я успел задвинуть щеколду замка. Врезавшись в дверь плечом, предводитель озадаченно подергал ручку и хаотично полез по своим карманам искать ключ. В то же время самопроизвольно вылетели чеки всех гранат, что только наличествовали в оружейной.

Кресло подо мной слегка подпрыгнуло, соседнее же с трупом опрокинулось вовсе и скрылось под досками рухнувшего книжного шкафа. Стекла треснули, с потолочного бордюра посыпался песочек. В ушах стоял писк, а в ноздри стал просачиваться запах паленой проводки.

Я просканировал зону поражения. Завесу кромешного дыма и диспергированное облако бетонных крошек я как помеху не воспринимал. Разве что конвертируемое мозгом изображение было чуточку зернистее, чем обычно, как если бы оно было запечатлено на чересчур светочувствительную пленку. Вооруженных членов группировки, а точнее, их дымящиеся останки раскидало по всей оружейной. Комната была без окон, с толстыми опорами, наверняка только поэтому до сих пор я не провалился туда вместе с креслом.

Я облегченно выдохнул, но тут же меня перекосило от напомнивших о себе увечий. Отсюда следовало выбираться. Но как, если я даже сидеть без корчей не могу. Меня парализовывала боль. А ведь ощущение боли было не более чем плодом мозговой активности. Как таковой, реальной и неотвратимой – её, боли, не существовало. Источник всех страданий скрывался где-то в голове.

Однажды я уже задумывался о том, каким бы замечательным я мог прослыть хирургом и, по совместительству, анестезиологом. Мне не нужно было болеутоляющее, рентген. Сосредоточившись на нестройном хоре поющих о себе тканей в поврежденном бедре, я перемкнул все разорванные и кровоточащие сосуды.

Те же самые действия произвел и в правой руке. Впрочем, там уже наличествовал отек. С минуту рассматривая свой мозг, я так и не понял, где зарождалось болевое ощущение. Недолго думая, я попросту пресек несущиеся по магистральным нервам руки и ноги сигналы от ноцицепторов[3].

Словно яркое полуденное солнце, от которого не было возможности скрыть свои глаза, наконец, внезапно скрылось за плотной дождевой тучей. Лицо расслабилось, а тело непринужденно растеклось по креслу. Пальцы снова свободно шевелились, но, поелозив ими друг о друга, я не почувствовал ровно ничего. Точь-в-точь то самое состояние, когда наглухо отлежишь руку во сне. Дело в том, что болевые и тактильные сигналы используют одинаковый канал для передачи данных, собственно, поэтому мы интуитивно натираем ушибленное место, дабы интенсивностью тактильных ощущений вытеснить с нейронного шоссе болевой импульс.

Неловко поднявшись, я осторожно оперся на онемевшую ногу. Она послушно сгибалась, мышцы без колебаний сокращались, но при всем этом она была словно из ваты. Как будто чужой, не мне принадлежавшей. Болевые сигналы из поврежденных мест шли беспрерывно, отчего акцент моего внимания должен был неусыпно находиться там, не позволяя тем приблизиться к спинному мозгу. Но, в принципе, это не было настолько уж обременительным. Не сложнее, чем зажмурить один глаз и постоянно держать его закрытым.

Осторожно спустившись вниз, я мимоходом заглянул в ванную, чтобы осмотреться, умыться, в общем, наспех привести себя в порядок – не хотелось по пути домой быть перехваченным полицейскими.

Из зеркала на меня уставилось хмурое, в кровавых разводах лицо с перебитым носом. Стоило его только увидеть, как боль в поврежденном хряще тут же напомнила о себе. И этот сигнал, конечно, тоже можно было пресечь, вот только здесь он уже несся по черепно-мозговому нерву, в основе которого лежало гораздо больше функций, чем в спинномозговом. Если там у меня просто онемели части тела, то здесь вообще может перекосить лицо или, того хуже, нарушатся дыхательные рефлексы, точно я не знал. Лучше потерплю.

Включив воду, я бережно стал отмывать лицо, то и дело порыкивая от неосторожных прикосновений к сломанному носу. Ополоснул шевелюру. Оттер следы кровавых ссадин на костяшках кулака. Наскоро прошелся смоченным полотенцем по простреленному бедру.

Глянув на себя в зеркало еще раз, я испытал угрюмое удовлетворение. Ссутулившаяся фигура, но плечи широки. Руки длинные, натруженные, а пальцы цепкие и узловатые, под ногтями запеклась кровь и грязь. Типичный люмпен[4] после повседневной перепалки, такие встречаются повсюду. Другое дело – одежда. Темно-бордовая толстовка местами посвежела на пару тонов – ее залило кровотечение из носа, а также в ней застряло множество костных щепок от лопнувшей рядом со мной головы хозяина этого дома. Левая штанина джинсов была дырявой и буквально пропиталась темными пятнами. Скользнув взглядом по узорчатой настенной плитке, я обнаружил что-то вроде гардероба на втором этаже, стоящего прямо за бильярдным столом.

Порывшись в нем, я отдал предпочтение длинному закрытому пальто, во многом потому, что оно скрывало все мои увечья и следы кровавой бойни на изначальной одежде. В одном из его глубоких карманов я очень кстати обнаружил солнцезащитные очки-авиаторы, которые аккуратно водрузил на свой опухший нос.

Уже на выходе я напоследок пробежался по своим ощущениям, послойно объявшим весь этот дом. На втором этаже остались выжившие. То есть, свидетели разыгравшегося на их глазах феномена, о котором, желательно, никто не должен был узнать. С подобными травмами, что были у тех двух, разметавшихся в коридоре – перелом основания черепа у одного и разрушенные кости лица вкупе с тотальным вывихом шейного позвонка у другого – точно не стоило в ближайшей перспективе рассчитывать на нечто большее, чем летальный исход.

У третьего же – здоровяка с ножом, погребенного под обломками шкафа, увечья были не настолько уж страшны. Раздробленное плечо, потрескавшиеся, а местами даже вылезшие наружу из-за моего рывка ребра… Помутневшие на фоне здоровых частей тела ушибы… Замолкшая от внутреннего разрыва селезенка и неисчислимое количество мелких порезов от стекла…

Однако ритм его сердца был все так же беспрерывен. Далекий, бесконечно слабый стук, доступный, вероятно, одному лишь моему чувствительному к любому возмущению в пространстве восприятию, он все же продолжал поддерживать в нем жизнь. Была в этом стуке марширующая уверенность и смотрящая далеко вперед надежда – то, чему я никак не мог позволить продолжаться. Мое собственное сердце сжалось от сострадания. Я вспомнил, как он отвернулся с флегматичным выражением лица, когда Кларет наставил на меня свою пушку. Сочтем сей поворот шеи за автограф под фактом соучастия в зловещем преступлении, которому так и не довелось произойти. Уверен, если бы ему сказали, он бы прирезал меня без колебаний. Он заслуживает…

Горько зажмурившись, я, не сходя с порога дома, пробороздил его продолговатый мозг одним коротким и грубым воздействием. Нитевидный пульс и призрачное дыхание тут же оборвались. В доме воцарилась кинетическая тишина.

Глава 20. Амнистия

На улице было раннее утро, кое-где уже надрывно воспевали серенады птицы. Выйдя во двор, я предположил, что нахожусь в загородном поселении. Коттедж за моей спиной был единственной разновидностью построек, которые только можно было здесь найти. Предпочтение главы бандитской группировки жить подальше от чужих глаз в данном случае определенно сыграло мне на руку. Будь это, скажем, в центре города, то наверняка бы уже пришлось отбиваться от целой армии полицейских.

Приближаясь к воротам, я на всякий случай навострил свое демаскирующее чутье. После той засады в подворотне я теперь вообще больше ни шагу не ступлю без предварительного прощупывания территории на предмет угрозы. Вокруг меня копошилась всякая живность – от кольчатых червей в земле до трясущихся, словно в лихорадке, белок на деревьях, но нигде не было и намека на двуногую фигуру. Разве что вот этот странно разросшийся свиль на комле березы… он рыхлее её и неоднороднее… Секундочку!..

– Руки за голову! – выскочил из-за кустов березовый свиль, чудесным образом трансформировавшийся в сотрудника правоохранительных органов с глоком девятимиллиметрового калибра.

Ну как так! – раздосадованно подумал я, послушно заводя руки за голову. – Что же за ворона я такая…

Не сводя с меня дрожащего прицела, ко мне подошло запыхавшееся, веснушчатое лицо, в глазах которого волнения было гораздо больше, чем отваги. Пистолет в его руках ходил ходуном. Модель этого стрелкового оружия не включала в себя предохранитель, отчего я из вполне обоснованных опасений за свою жизнь взял под опеку своей воли его нервный палец, подрагивающий на спусковом крючке. На фоне общей тряски он этого даже не заметил. Он вообще наверняка был удивлен, что его колени до сих пор не подогнулись от перевозбуждения.

– Вы имеете право хранить молчание, – сбивчивым голосом начал он, доставая наручники, – все, что вы скажете, будет использовано против нас. Вас! – поперхнулся он. – Также вы можете рассчитывать на адвоката. В случае если вы не способны его самостоятельно найти, мы готовы его вам предоставить, – закончил он тираду, защелкивая один браслет на моей левой руке, а второй – на своей собственной.

Пока он говорил, я раздумывал над тем, как от него избавиться. Разумеется, я не был готов полагаться на сомнительные услуги адвоката, тем более предоставленного ими же самими. Куда больше доверия у меня вызывало сотрудничество с материей напрямую и без посреднических структур. Но обижать этого парня я все же не хотел. Ведь он всего лишь пытался выполнять свою работу.

– А где твой напарник? – аккуратно спросил я.

Метнув на меня тревожный взгляд, он еще раз проверил надежность замкнутых браслетов, пробежался рукой по моим карманам и только тогда, став, быть может, на одну единицу частоты колебаний невозмутимей, выпалил:

– Я патрулирую здешние окрестности в одиночку. Задача проста – наблюдать издалека за местными. Ни для кого не секрет, что за люди здесь всем заправляют. До меня донесся звук взорвавшегося снаряда. Что здесь произошло?

– Загляни, увидишь, – предложил я, кивнув в сторону дверей главного входа, сквозь притворную планку которых уже просачивался сизый дымок.

– Объясняться будешь не передо мной, – он толкнул меня к воротам, – пошли.

Мы вышли на лесное шоссе. Спустя пару минут я рискнул поинтересоваться:

– А мы так и будем идти до участка?

– Машину я оставил в людном месте, чтобы не привлекать внимание здешних, – пояснил он. Через некоторое время его ходьба стала ровнее, а пистолет он спрятал в кобуру.

Дорога казалась бесконечной, и мне уже даже начало мерещиться, будто в мой левый ботинок затекает струйка жидкой улики, прямо указывающей на мою причастность к бойне в загородном коттедже.

Незаметно для всех, кроме себя, я сконцентрировался на своем поврежденном бедре, углубившись вниманием в его самую толщу. Пуля, оставшаяся в ране, сместилась от ходьбы, изуродовав четырехглавую мышцу еще больше, отчего, собственно, кровотечение возобновилось. Интересно, если прямо сейчас разжать ментальную хватку с хвоста ноцицептивного сигнала – этот молодой и нервничающий коп пристрелит меня от моего истошного крика?

Когда левый ботинок начал хлюпать, и я уже стал украдкой оглядываться по сторонам, мы, наконец, вышли на неожиданно оживленную тропинку загородного парка. Ранние прохожие по-воровски оглядывались на нас. Никогда я еще не был так зол на прохожих. Их вопрошающие взгляды прижигали, словно ватные палочки, смоченные жидким азотом. Расплываясь из-под своих очков улыбкой сливающейся со средой рептилии, я смирно шел рядом с полицейским, стараясь соблюдать синхронность движений наших скованных цепью рук – пытался скрыть позорный статус задержанного.

– Вот мы и пришли, – констатировал полицейский, подойдя к своему автомобилю. Открыв дверцу, он потянулся к рации.

– Дежурный! – воскликнул он, прижав ее к губам. – Как меня слышно? Патруль сто семнадцатый, сектор двести тридцать семь, массовая перестрелка в доме! Повторяю! Перестрелка в доме, есть задержанный! Прием!

Рация зашипела в ответ:

– Ждите подкрепление. Ваше местоположение?

– Парк! – крикнул он. – В зоне отдыха, возле фонтана!

Пока он говорил, я беспомощно осматривался по сторонам. Надо спешить! Но вокруг было так много зевак, что исподтишка посматривали в нашу сторону. Что же такого сделать с этим неуклюжим патрульным, ведь он все-таки успел уже меня как следует разглядеть. Даже если убегу, за мной вернутся по тем показаниям, которые он даст, поскольку он запомнил мое лицо…

Запомнил… Ну точно!..

Меня осенило настолько, что это, судя по подозрительному взгляду полицейского, сильно отразилось на моем лице. Его воспоминания обо мне, да и вообще обо всем произошедшем за эти пятнадцать минут, еще не стали полноценными!.. Они не консолидировались.

Вдалеке послышались отзвуки многочисленных сирен. Я молниеносно сконцентрировался на содержимом черепа полицейского. Проворно опознал его раскинувшийся внутри мозга гиппокамп. По идее, именно в нем сейчас теплились фрагменты недавно пережитых ощущений. Десятки миллионов нейронов запечатлели в себе, собой, своими положениями по отношению друг к другу набор увиденных картин, между которыми прямо сейчас образовывалась закрепляющая логическая связь. Каждый из нейронов замер в характерном танцевальном па, который, словно пиксель на экране, образовывал собой, вместе с мириадами остальных своих собратьев четкое детализированное изображение, расстилающееся перед внутренним взором его Я. А уж в процессе самого просмотра этих смысловых картин решалась их дальнейшая судьба…

Те, которые его сознание сочтет значимыми для жизни – законсервируются, и в их честь высекутся настоящие и прочные скульптуры в долине долгосрочных воспоминаний, а те, что покажутся обыденными, не претендующими на роль кирпичика в пирамиде понимания мироустройства, – безжалостно сотрутся, освободив место в гиппокампе для новых, беспрестанно поступающих от органов чувств впечатлений.

Я не мог даже предположить, что конкретно из нашей встречи с ним уже благополучно отложилось в кладовую его воспоминаний. Но каждая новая секунда промедления могла стоить дополнительного градуса в изумлении от дежавю, которое впоследствии его охватит…

Теоретически решение проблемы стояло за малым – деполяризовать все его нейроны в гиппокампе. Конфигурации нейронных сетей, в которых были запечатлены энграммы о случившемся, вернутся в исходную. Обнулятся. Грубо говоря, кадры нашего с ним приключения в его голове исказятся, если не исчезнут вовсе…

Пробегающий мимо машины спортсмен внезапно очень громко икнул, отчего полицейский нервно обернулся. Тут же в его голове деактивировалась работа гиппокампа, и в то же время, на какую-то долю секунды, исчезла чувствительность в его правой руке, с которой соскользнул неслышно отомкнувшийся браслет наручников.

Бесшумно отплыв от полицейского задом вперед, я уткнулся коленями в лавку и невольно на нее присел. Возле лавки, из урны, очень кстати торчал сверток газеты. Не отводя взгляда с озирающегося полицейского, пока что стоящего ко мне спиной, я плавным движением вытащил из урны газету и раскрыл её перед собой. Болтающийся браслет наручников на левой руке медленно заполз в темный проем рукава моего пальто.

Подъехали другие полицейские машины, окончательно вспугнув оставшихся зевак. Из одной резво выскочил жирный представитель правоохранительного порядка.

– Лейтенант, – отдал честь задержавший меня патрульный.

– Где задержанный? – с ходу бросил тот. К нему подбежал еще один полицейский с овчаркой на поводке, что тут же начала водить носом.

На веснушчатое лицо наползло искреннее недоумение. В заплывших глазах лейтенанта вспыхнуло нескрываемое раздражение.

– Где? – нетерпеливо повторил он.

– Я не понимаю… – прошептал молодой патрульный. Собака перестала принюхиваться и безмятежно высунула язык.

– Ты что же, твою мать, издеваешься? – вскрикнул лейтенант и, покосившись на меня, тихо добавил, – живо садись в машину и вези нас на место происшествия.

Приехавшие копы снова расселись по своим машинам и тронулись в сторону лесного шоссе. Незадачливый полицейский немного потоптался на месте, растерянно оглядываясь по сторонам. Внезапно его взгляд остановился прямо на мне. У меня екнуло сердце. Стараясь не выдать дрожь в руках, я продолжал изображать из себя невозмутимого, законно расслабляющегося в парке гражданина.

– Сто семнадцатый! – донесся нетерпеливый голос из рации. Вздрогнув, сто семнадцатый быстро сел в машину и стал лихорадочно заводить мотор. Включив проблесковый маячок, он, напоследок бросив на меня нейтральный взгляд, рванул вслед за остальными. Когда его машина скрылась из поля зрения, я судорожно выдохнул воздух. Как же я хочу домой! Сняв с себя наручники и выбросив их в урну, я двинул в сторону своего дома.

Глава 21. Вещие сны

– А где сахар? – первое, что спросил сосед, когда я с побелевшим лицом ввалился в прихожую. Ничего не ответив, я лишь перевел тяжелый взгляд куда-то себе под ноги. У него отвисла челюсть. Под моим ботинком расползалось красное пятно.

– Что произошло?! Ты тоже там был?!

– Где? – замер я.

– В клубе, под которым оползень образовался. По новостям показывали утром. Так ты туда что ли пошел ночью?

– Да, – сознался я, пытаясь нащупать онемелыми пальцами застежку на пальто.

– Так почему ты не поехал в больницу? Ты же выглядишь еле живым!

– Все будет в порядке, – процедил я, осторожно стягивая рукав пальто со сломанного предплечья. Увидев мою буквально выстиранную в крови одежду, он сматерился.

– Я вызываю скорую. Это жесть.

– Не смей, – повысил голос я. Телефон замер на полпути к уху, – я… мне не хотелось бы пользоваться услугами скорой помощи…

– А мне не хотелось бы быть главным подозреваемым в случае, если ты тут издохнешь! – взревел сосед.

– Не издохну, – буркнул я.

– Соизволь тогда уж объясниться, на каких основаниях я должен верить, что все будет хорошо, и я не окажусь втянутым в какую-нибудь чертову передрягу!

– Я сейчас не в том состоянии, чтобы объясняться, – выдавил сквозь зубы я и принялся расшнуровывать ботинок, – все будет хорошо и даже еще лучше, если ты поможешь мне своим временным отсутствием. И прошу тебя, никому не слова.

– Так не пойдет, – уперся он, – давай я хотя бы схожу за медикаментами, бинтами там…

Глянув на его всерьез обеспокоенное лицо, я даже смутно удивился. Откуда столько сантиментов от такого, казалось бы, угрюмого и равнодушного человека…

– Хорошо, я поразмыслю, что стоит купить, – более теплым тоном произнес я, – спасибо.

– Где взял пальто, кстати? – бросил мне он напоследок.

– Один из очевидцев одолжил, – не моргнув, отозвался я.

Оставив соседа роптать над испачканным полом в коридоре, я доковылял до своей неубранной постели, кивком согнал кота и, наконец, рухнул в ее прохладно-утешающие объятия. Пролежав, уткнувшись в нее лицом около пяти минут, я почувствовал себя чуточку бодрее и подготовленнее к тому, что меня ожидало.

Стянув отяжелевшие от крови джинсы, я поудобнее прислонился спиной к стене. Стоило мне только склониться над раной, как сразу же стало дурно. Это моя нога. С зияющим отверстием в бедре. Края уже немного посинели. С большой точностью я чувствовал распустившиеся лепестки экспансивного патрона, застрявшего в глубине четырехглавой мышцы.

Закусив губу, я вытянул ладонь над своей развороченной ногой, и пуля неохотно зашевелилась к ней навстречу. Кот же, обиженно стоявший в стороне, заинтересованно повел носом, глядя на медленно вздувающийся желвак под кожей возле раны. Прорезавшись через нее, пуля прыгнула мне прямо в ладонь.

Поймав пулю, я тут же отшвырнул ее трясущейся рукой своему не в меру любопытному животному, которое уже с маниакальным выражением метнулось в сторону кровати. Шумно посопев над моей подачкой, оно недовольно подняло глаза.

– Да, – угрюмо подтвердил я, – денек у меня выдался не самый лучший.

Снова переведя озадаченный взгляд на пулю, кот принялся с ней играть. От катающегося по полу комка железа в некоторых местах оставались бледно-красные полосы.

Грустно вздохнув, я вернулся вниманием к своей ране. Из нее опять начала сочиться кровь. Перемкнув по новой все сосуды в бедре, я стянул края разорванной фасции друг к другу, следом за ними поджал края самой внешней раны, а затем сильно нагрел границы их соприкосновения. Края фасции снова разошлись, но слои выше, хоть и временно, но все же сплавились в одно кровавое целое. Откинув голову, я позволил себе немного передохнуть.

Теперь рука.

Рукав толстовки сам по себе с треском распоролся, обнажив руку до самого плеча. Для осмотра я инстинктивно поднес её поближе к глазам, хоть это и было совершенно бесполезно.

Диафиз локтевой кости был сломан в области средней трети, нижняя часть обломка сместилась вбок, оттопыривая кожу. Осколков, судя по отголоскам алиеноцептивных сигналов, там не наблюдалось. Необходимо было произвести репозицию обломков, соединив их в ось, а для этого придется на мгновение растянуть свое предплечье.

Прямо на моих глазах рука стала медленно удлиняться. Бугорок на коже разгладился. Обломки, бережно проталкиваясь через сухожилия и мышцы и деликатно обступив хрупкие провода нервов и сосудов, сошлись в единую полосу.

Облегченно выдохнув, я стал неторопливо разогревать их стык до щадящей температуры, пытаясь сынициировать адгезию[5] на клеточном уровне. Так как костная ткань, в силу своих особенностей, не плавится, а превращается в труху, здесь было очень важно не перегнуть палку.

Уже через пару минут они на микроуровне пустили друг в друга целый лес разветвившихся корней из хаотично шмыгающих между собой молекул, обеспечив между обломками сцепление, достаточное, чтобы кость снова не дала трещину под своим же весом. Но прежних нагрузок, само собой, ближайшее время лучше избегать.

Моей радости не было предела. Разглядывая с измученной улыбкой руку с разных сторон, я все никак не мог поверить, что эта целехонькая и с виду невредимая рука еще несколько минут назад подходила разве что для демонстрационных целей на уроках по наглядной травматологии.

За дверью в мою комнату вопросительно шмыгнули носом. Набросив на ноги одеяло, я разрешил войти.

– Ты надумал, что тебе взять? – заглянул в приоткрывшуюся дверь сосед.

– Да. Купи пару килограмм мяса.

– Говядины или курицы? – уточнил он.

– И того, и другого, – уверенно заявил я, – бери прям с костями. Курицу – неразделанную. Также буду рад, если ты заглянешь в аптеку. Витаминно-минеральный комплекс, – покосившись на руку, добавил, – и хондроитин с глюкозамином должен у них быть.

У него округлились глаза.

– И все? А как же бинты, антисептики?

– Само собой, – кивнул я, спохватившись, что сосед явно незнаком с моим обновленным методом борьбы с патогенной микрофлорой. Заражения мне можно было даже не опасаться. Главное, чтобы были силы его предотвращать.

– И банку протеиновой смеси, если несложно, – закончил я, – деньги верну, как встану на ноги.

Справившись с удивлением, он что-то буркнул на прощание и скрылся за дверью.

Дождавшись звучного щелчка дверной задвижки, я встал, снял с себя оставшуюся одежду и забросил все в стиральный автомат, заправив порошком его лоток по максимуму. Сам же пошел в душ.

Еще до того момента, как на меня хлынула обжигающая вода, я обратил внимание на поредевшие пятна крови и грязи на теле. Особенно чистыми казались те участки кожи, которые нас с детства призывали регулярно обмывать.

Легким усилием воли я подавил контроль температуры воды, соприкасаемой с телом, позволив ощутить себе всю ту противоречивую радость, что каждый раз обуревала от горячих струй из лейки.

Когда последняя частичка, указывающая на мое пребывание в том злополучном месте, скрылась в чреве сливного отверстия ванны, я выключил душ, сходил на кухню за металлическим подносом, как единственной пародией на зеркало в нашей квартире. На его блестящей поверхности отразился мой смутный лик. Угрюмое отражение провело пальцем по искривленной спинке своего носа. Пришло время ринопластических вмешательств.

Принеся из кухни табуретку, я уселся напротив сымпровизированного зеркала. Прикрыл глаза, успокоил сердцебиение. Охватил раскрывшийся передо мной масштаб спрятанных от глаз повреждений. Носовая перегородка была сломана, что, впрочем, было заметно даже издалека, несмотря на бесформенный отек, растекшийся вдоль носа. Что ж, это не должно быть сложнее репозиции локтевой кости…

…разве что на сей раз процесс будет сопровождаться нестерпимой болью.

Выставив перед лицом ладони, как бы тем самым встав в боевую стойку по отношению к самому себе, я коротко выдохнул и приступил.

Накренившаяся перегородка шевельнулась. Из глаз непроизвольно брызнули слезы. К верхней губе подкралась капля крови. На какой-то момент боль ослепила, сделав меня чрезвычайно близоруким. Ощущения местоположения обломков хряща стали размытыми, еле угадываемыми.

Дождавшись, когда боль поутихнет, а координаты оперируемых мною обломков обретут прежнюю четкость, я возобновил вправление собственного носа. Не давая себе отвернуться от пальцев, сосредоточенно скрючившихся напротив моего лица, я чуть ли не рывком вправил себе нос. Латеральные хрящи в такт разъехавшимся в стороны большим и указательным пальцами распрямились. Да, да, движения рук и пальцев ничуть не влияли на управление материей, что, однако, совсем не мешало мне с этого каждый раз иметь психологический эффект, что упрощал, а значит, и ускорял весь механизм сознательного воздействия, делая его сродни виртуальному, как в компьютерной игре, интуитивно понятному, сведенному к одному-единственному, подходящему под атмосферу жесту.

Закашлявшись, я склонился над раковиной, излив в нее водопад крови. Промыв нос ледяной водой, я нашел в тумбе под раковиной ватные диски, скрутил их и осторожно внедрил в обе ноздри, зафиксировав пока еще не сросшийся хрящ. Ближайшие три дня придется дышать исключительно ртом.

В момент, когда я менял простыни, во входной двери раздался лязг от непопадающего в замочную скважину ключа. Бегло посмотрев в глазок двери – не той, что закупоривала дверной проем, а той самой, что служила преградой восприятию людей, довольствовавшихся одним лишь слухом и зрением – я открыл своему соседу. Его руки оттягивали увесистые сумки и пакеты с разномастной снедью. Я принял здоровой рукой одну из сумок.

– Как ты вообще на ногах стоишь? – кивнул он в сторону моего бедра.

– Подавляю болевые ощущения, – ответил я, зная, что он все равно воспримет это в более приземленном смысле.

– По-хорошему, тебе лежать надо, – сосед извлек из пакета какую-то странной, вытянутой формы емкость, – не вставая, – он перевел на нее многозначительный взгляд, а затем на меня, – понимаешь, о чем я?

До меня дошло.

– Я вроде не нанимал себе сиделку, – меня сконфузило, – нет, правда, это будет лишним.

– Всё в порядке, друг, – он успокаивающе хлопнул меня по плечу, – это естественно. Сам, помню, лежал дома с компрессионным переломом позвоночника, еще когда в школе учился, так мой брат мне помогал. Так что, не… – его рот расплылся в глупой ухмылке, – хотя наоборот. Справляй нужду смело.

И он ушел, посмеиваясь и гнусно пошмыгивая носом, на кухню, оставив меня с застывшим лицом держать в руках это приспособление. Ему что, заняться нечем? Я чувствовал себя как-то неуютно. Мне не удавалось найти обоснование его безудержной заботе.

– Тебе сварить мясо? – донеслось из кухни.

– Нет, отнеси всё ко мне в комнату.

– В смысле? Ты будешь есть его сырым?

– Что-то вроде того, – отозвался я.

В проеме кухни возникло его донельзя удивленное лицо.

– Ты издеваешься? Все отнести? Оно же пропадет! Да и ты отравишься!

– Не отравлюсь. Не спрашивай почему, все равно ты не поймешь и не поверишь, – опередив его вопрос, бросил я, – посуда не нужна.

Пожав плечами, он стал относить продукты ко мне в комнату и раскладывать их на полу.

– Возьми с собой кота, – попросил я, ложась в постель, – и дверь, будь добр, закрой плотнее.

Не задавая лишних вопросов, он взял под брюхо моего кота и скрылся за дверью. Неожиданно для себя я понял, что до сих пор не знаю его имени. А ведь столько вместе уже живем… Но не так уж мне это и нужно, раз спохватился я только сейчас. Да и ему, раз до сих пор не придал этому значения…

Я откинул голову на подушку. Как ни крути, но раны будут заживать быстрее только при условии, что от них будут поступать в мозг соответствующие сигналы, беспрестанно напоминающие ему о работе, от которой он, по возможности, всегда стремится увильнуть. Болевые импульсы больше нельзя было блокировать.

Единственное, что я мог себе позволить, – это в принципе перестать осознавать боль. Но это уже вмешательство в сложный механизм работы полушарий…

Я подтащил к себе ноутбук, зашел в интернет и ввел в поисковую строку:

«Местоположение болевого центра в головном мозге».

Колесико загрузки с равнодушной медлительностью вращалось. Я терпеливо ждал, но на второй минуте раздраженно схлопнул браузер и сунул руку под кровать, чтобы перезагрузить свой маршрутизатор.

Но результата это не принесло. Интернет, на первый взгляд, не работал. Однако я без проблем зашел в свой подзаброшенный аккаунт социальной сети. И как после этого не верить в закон подлости?!

Недовольно захлопнув свой ноутбук, я уже хотел было окликнуть соседа – кто знает, может, на его компьютер эта проблема не распространялась, – как удрученно вспомнил: еще три месяца назад он продал свой ноутбук и в качестве замены приобрел недавно вышедшую модель навороченного смартфона. Вряд ли он мне его надолго одолжит, ведь вещь эта, как-никак, сугубо личная. А учебную литературу, позаимствованную в библиотеке, я, как и все остальные студенты, жаждущие благополучно перейти на следующий курс, сдал обратно по окончанию семестра. Ну что же, придется потерпеть. Люди без способностей обычно и более тяжелые состояния переносят. Чем я хуже?

Глубоко вздохнув, я разжал все многочисленные пальцы своей воли, что все это время удерживали поводья, наброшенные на шею рвущейся к спинному мозгу нейротрансмиссии. И ослеп от захлестнувшей меня боли.

К той острой, которую я испытывал на первых порах, добавилась ноющая, распирающая, завывающая угрозы боль, которая встала прямо посреди толпы толкающихся между собою мыслей и начала истошно орать, распугивая их, отчего трафик мышления полностью парализовался.

Мои пальцы до скрипа стиснули одеяло. Кажется, это было моей первой и последней вылазкой. Довольно с меня приключений.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я решил посмотреть какой-нибудь фильм. Снова раскрыл ноутбук, зашел в поисковую сеть. Задумался. Какой-нибудь новый, незнакомый фильм или тот, что нравится?

Думать было больно, поэтому я все же выбрал один из любимых, что пересматривал уже раз десять. Заиграла тихая, вкрадчивая мелодия, на экране возникли титры, сменяемые крупными планами дикой природы…

Ляг напротив ноутбука, я медленно выдохнул. Мысли убаюкивались. Глаза прикрылись. Я воображал себя посреди живописного подсолнухового поля, что было на экране…

Но тут подсолнухи начали излучать светодиодные огни, воздух сотрясся от зажигательной музыки. Танцевальная платформа поскрипывала от ерзающих по ней каблуков. На сцене, возле классной доски, как безумный, танцевал Кларет, а ему хлопали все студенты в аудитории. Одна сгорбившаяся фигура ускользала из зала, я проследил за ней и узнал Марту. Та скрылась за дверью, но никто, кроме меня, внимания на это не обратил.

– Самоутверждение – это зуб, – проревел Кларет, поясняюще указав себе пальцем в неухоженный рот и, изобразив им выстрел, снова пустился в пляс под бурные аплодисменты. Над ним, под самым потолком было снайперское гнездо, в котором сидела лектор. Прищурив свой зеленый глаз, она водила им по аудитории, пока зеленая точка не замерла на моей груди. Я не мог сдвинуться с места, потому что по самые корни врос в грядку…

– Кребс! – отрывисто крикнула она, и я дернулся, ухватившись за грудь. В ней болью растекался свет, заполняя собой все легкие. Я не мог дышать! В глазах темнело. Сцена переменилась.

Бодрящий ветер облегал левую сторону моего тела, ласково взъерошивая шевелюру. Многочисленные колосья пшеницы, что окружали меня, колыхались, создавая ритмичную волну, которая расслабляла взгляд, массажировала зрение. Пахло первозданной чистотой и озоновыми парами.

Я стоял посреди девственно чистого поля, которое не имело края… Это что, райские кущи? Неужто они и в самом деле существуют?.. Значит, я… мертв?!


Мимо меня по полю пронеслось пятно. Пронеслось с невообразимой для живого существа скоростью. Мелькнув, оно исчезло из виду, однако, не успев толком озадачиться, я заметил очередную тень, несшуюся с другой стороны со скоростью, ничуть не уступавшей предыдущей. До меня дошло посмотреть вверх. Наверху, в небе, мелькали… люди.

Люди?!


Нет, на сон это не похоже… Все чувства работали в привычном режиме, не было противоестественных казусов в окружающем меня антураже, я видел свои руки, полноценно ощущал тело. Разве что не мог вспомнить, как здесь оказался. Ну, с кем не бывает – задумался, забрел в поле с летающими людьми, ладно…

Людьми ли? – мрачно подумал я, тщетно пытаясь вспомнить, как здесь оказался. – А может, ангелами?

Не отрывая прищуренного взгляда от исчезающих точек в небе, я развел руки в стороны, облокотившись ими на подобравший меня под локти воздух, словно на подлокотники удобнейшего кресла, и позволил ему поднять меня ввысь, вслед за ними. Колосья пшеницы прощально скользнули по моим ногам и стали отдаляться, сливаясь в мягко-желтый, тихо шелестящий океан, внутри которого прогуливался ветер. И за этими непроницаемыми, не преломляющими, но отражающими свет волнами скрывалось дно. Скоропостижное, жесткое дно, скрывающееся на малой глубине этого обезвоженного океана. Внутри меня начало что-то жалко сжиматься, и я быстро оторвал взгляд от удаляющейся земли и уставился прямо перед собой – навстречу мне вальяжно плыли облачные кучи.

Набрав высоту, я резко рванул в сторону, куда умчались другие люди. Не прошло и минуты выворачивающего щеки наизнанку полета, как вдалеке показалась надвигающаяся на меня громадина. Я сбавил темп и присмотрелся. Рот приоткрылся.

Обломок межконтинентальной ракеты или что-то вроде того, неспешно летел навстречу, неуклюже забыв про свой вес, да и вообще про гравитацию.

Поднырнув под него, я чуть не столкнулся с двумя людьми, зависшими в воздухе под ним с распростертыми руками, словно статуи христа-искупителя. Оба, словно спутники, вращались по орбите этой махины. Они даже не заметили меня, полностью поглощенные этим воистину величественным процессом.

Проводив взглядом эту странную эскадрилью, я возобновил свой полет, но уже медленнее, озираясь по сторонам в поисках новых, необычных для меня открытий. Поле сменилось степью, везде было как-то пустынно, я пытался выискать хоть малейший намек на город, деревню, стойбище, да вообще любое сооружение, имеющее отношение к человеку. Покружив над предположительно населенными местами и уже почти потеряв надежду кого-либо найти, я, наконец, увидел вдалеке некое образование, в форме которого определенно угадывалось людское вмешательство.

С каждым километром сооружение росло прямо на глазах, поражая своим масштабом. Башня, размером больше вавилонской, была выложена из кусков скал, которые не то что человек – не всякая машина даже просто сдвинет с места. Камешки размером со скалы были идеально подогнаны друг к другу, почти не оставляя зазоров. Окон почти не было, да и вообще они еле угадывались, растворяясь на фоне огромных плит.

Подлетая все ближе, я с трепетом начал осознавать, что окна вовсе не маленькие, а мошкара, как показалось вначале, оказалась стаей летающих людей, что сновали туда-сюда, суетой уподобляясь вышеупомянутому насекомому.

Вопреки моим предположениям, башня не пестрила лабиринтами внутри, а была просторной, как дюжина соборов. Здесь люди уже не летали, они встречались буквально на каждом шагу. Звуки шагов же терялись в высоченных и темных, как космос, потолках.

Никто не смотрел на меня, спускавшегося с воздуха на землю. Судя по всему, для всех полет был здесь делом обыденным.

Блуждая по залам, я наблюдал за жителями улья. От их поведения и тишины, царящей здесь, отдаленно веяло атмосферой какого-то шаолинского монастыря. Если поначалу мне казалось, что все они совершенно голые, то, приглядевшись повнимательнее, я заметил нечто вроде эффекта преломления света, затуманивающего возле них обзор.

В интимных зонах он был преломлен сильнее, отчего казалось, будто все они подверглись эффекту Гауссовского размытия, наложенному из этических и цензурных соображений.

Мне невольно захотелось и себе примерить эту экстравагантную одежду.

Мой взгляд уже было скользнул вниз, чтобы, прямо не сходя с этого места, соткать эту бесхитростную ткань, как его перехватил один из жителей улья. Перед отрешенным лицом какого-то гладко выбритого парня в воздухе висело что-то непонятное, переливающееся.

Я заворожено приближался, с каждым шагом сомневаясь в том, что видел одним мгновением раньше.

В шаге от него я окончательно впал в ступор, пытаясь понять физику этого явления.

Нечто бесформенное, напоминающее кипящую ртуть, переливалось фрагментами отражений людей и прочей пространной атрибутики, наполняющей зал.

И не было бы в этом ничего из ряда вон выходящего, если бы это были отражения только текущего момента времени, как, в общем-то, и должно быть. Здесь же, на этой тягуче деформирующейся гамме мелькнуло и мое искаженное лицо, что было на том фоне парой секунд раньше…

Я зачарованно протянул руку, желая дотронуться, как в уши, буквально в сам мозг, ворвался резкий оклик:

– Не трогай!

Я обернулся. Парень насквозь буравил меня взглядом, явно не испытывая помех в зрительном контакте со своим творением. Если этим качеством обладают все местные жители, то отпадают всякие сомнения в отсутствии смысла носить непрозрачную одежду. Глянув напоследок на этот сгусток запаздывающих отражений, я двинул дальше. Голова еще слегка побаливала после крика того парня. Каркнул, словно ворон.

Люди невозмутимо блуждали по помещениям, ходили по нескольку, но, несмотря на странность всего происходящего, я ощущал нечто еще более странное, неправильное, нечто тяжело нависающее в воздухе. Один из встречных задержал на мне взгляд, наши глаза встретились, и тут же шум наполнил мои мысли, но длилось это недолго. Встречный прошел мимо, не сбавив ходу, он явно куда-то спешил. Меня осенило.

Они не переговариваются между собой.

Здесь царит молчание, что нарушается какими угодно звуками, за исключением человеческой речи. Наверняка тот парень залез мне прямо в мозг, чтобы окликнуть. Но как? Это же невозможно. Невозможно!.. Я стал внимательней осматриваться вокруг.

Постепенно я забрел в просторный коридор, в котором почти не доносилось звука шлепающих босых пят по полу. Из его глубины доносилось жужжание, немного напомнившее тот белый шум, что возник при столкновении взглядов с тем странным встречным. По мере продвижения вперед гул нарастал. К нему добавился какой-то агрессивный, высокочастотный… шелест? Я невольно ускорил шаг.

Однако, пройдя еще, я ощутил стеснение в телодвижениях, будто плотность воздуха необъяснимо возросла. Затрудненное дыхание лишь подтвердило мои догадки, мышцы завибрировали, с каждым шагом становилось сложнее дышать, идти, сдерживать страх. Но я уже почти преодолел весь коридор.

До угла, ведущего к источнику всего этого жужжания, буквально один шаг… Нечто отталкивало меня назад, тараня буквально каждый атом моего тела в одну секунду по нескольку тысяч раз…

Вытянув руку, чтобы ухватиться за край пилястры, я отметил, что почти не чувствую ее от тряски. Чувствовалась кость, отдаленно мышцы, все же остальное ходило ходуном. Невероятной мощности вибрация глушила половину чувств. Таки ухватившись за угол, я подтянул себя, заглянул за него и увидел… дерево.

Огромный вяз, с густой, раскидистой кроной, массивным и гибким стволом, с пугающей легкостью поджимался к самой земле, как если бы он попадал под порыв катастрофически сильного ветра. Сильного даже не по меркам нашей, в общем-то, уютной и доброжелательной планеты Земля, а, скорее, укладывающегося в нормы более масштабных катаклизмов, что ежедневно разыгрываются на таких газовых гигантах, как Юпитер или тот же Сатурн, где порывы ветра достигают отметки в пятьсот метров в секунду.

Территория же, на которой корчился злосчастный вяз, была ограждена смехотворно низким вольером, который бесстрашно и деловито облепили они – эти странные и невозмутимые жители улья.

Они стояли в шаге от разыгравшегося за вольером урагана и изучающе рассматривали беснующиеся ветви, что рассекали воздух прямо перед их лицом. Одна из наблюдавших была немолодой женщиной с обвисшей грудью и длинными, вольно распущенными волосами. Ни одна из ее прядей за все то время, пока я смотрел, не колыхнулась от ветра…

Внезапно что-то вынудило меня резко обернуться.

Прямо перед моим носом стоял тот самый человек, взглядами с которым мы столкнулись по пути сюда. Мои мысли снова затопил белый шум, я зажмурился и стиснул зубы, подавляя крик, в голове замелькали образы, звуки, запахи, вкусовые ощущения, отдаленно ассоциирующиеся с какими-то словами и действиями…

Параллельно с этим я внезапно осознал, что тот парень в зале мне не говорил «не трогай». Судя по всему, он вызвал мысль, возникающую при стимуляции болевых рецепторов, которая преобразовалась в коррелирующую с этим фразу, интуитивно замаскировавшуюся впоследствии под его возглас. Ярко очерченный, точно соответствующий желаемому эффекту возглас, который никому и никогда не принадлежал…

Образы в голове мелькали с непостижимой скоростью, я не был способен разглядеть даже их трассирующий след, пока, наконец, внезапно один из них не прояснился. В нем отчетливо угадывалась моя фигура, покидающая улей.

Я открыл глаза. Он строго и выжидающе смотрел на меня, белый шум в ушах исчез, и я без лишних слов отправился в сторону выхода.

Вернувшись в зал, наполненный людьми, я пытался вспомнить дорогу к выходу. Я точно помнил, что в этой сплошной стене раньше зиял проход.

Блуждая взглядом по стенам, я заметил быстро идущего человека, походка которого заставила меня напрячься. Вглядевшись в его лицо, я ужаснулся. Оно выражало сильнейшую тревогу, ту самую, которая вносит панику даже в самые психически устойчивые массы.

Его заметили несколько людей. На мгновение замерев, они тут же уподобились ему, изменившись в поведении. Пошла цепная реакция, улей зажужжал от взвившихся в нем в воздух людей. Не зная, что предпринять, я тоже взлетел в воздух и полетел за одной из групп людей, петлявшей по коридорам.

Вскоре мы вылетели из окна, там людей было уже невообразимо много, они вылетали из окон этой громадины и хаотично мотыляли в воздухе, словно скопище надоедливых насекомых под лампой в душную летнюю ночь. Вглядевшись, я заметил стаю людей, отсюда напоминающую мошек, что стремительно неслись к нам, как если бы улепетывали от надвигающейся катастрофы.

Не понимая, отчего все так переполошились, я, наконец, заметил нечто совсем странное. Относительное расстояние между объектами стало нарастать и будто растекаться. Под каждым объектом подразумевались даже глаза, родимые пятна и, скорее всего, молекулы. Звуки стали тускнеть, все невероятным образом теряло краски. Все кругом превращалось в аморфную массу, все перемешивалось и переплеталось, вызывая пугающую аллюзию на пластилин. А затем и цвета, и плотность втекающих и расползающихся друг по другу предметов стали мерно распределяться по всему пространству, делая его мутно-однородным, лишенным движений и какой-либо искры, без всякого намека на даже незначительную химическую реакцию. Спохватившись, я удивился, как я до сих пор способен осознавать то, что вижу, с недоумением глянул на свое тело и увидел…

Глава 22. Быть собой

Дернувшись на взмокшей простыне, я поперхнулся слюной, глаза судорожно завращались, бегая по стенам и углам комнаты, опознавая, вспоминая и усмиряя нелепый страх, дотлевающий после глупого ночного кошмара. Я здесь, а не там, с миром все в порядке.

И со мной тоже.


Крякнув пересохшим горлом, я захлопнул разряженный ноутбук и покосился на окно. За ним светало. Где-то внизу громко завывал на чьем-то радио шансон.

Нащупав телефон, я глянул время. Полпятого утра. Конкретно мне эта музыка не досаждала – фоновый контроль акустических волнений, в отличие от меня, не дремал, а бдительно стоял на страже моего личного пространства, рассеивая аудиомусор на подлете. Стоит только закрыть глаза, как музыка под окнами исчезнет.

А что чувствовали остальные жильцы дома, меня уже не касалось. Не способные к какому-либо протесту, боящиеся хоть что-то предпринять и опасающиеся навлечь проблем на свою голову еще больше, чем обычно, они были готовы молчаливо ждать, пока их возмущенные намерения осуществит кто-нибудь другой.

Но способных предъявить претензию становилось с каждым годом меньше и меньше. Тихая ненависть и злопыхание обычно не выходили за пределы их квартир, отчего могло показаться, что всем все равно. Все пытались казаться безучастными, ни капли не сердящимися на нарушителей покоя. Ведь дать понять об этом остальным – все равно что загнать себя в ловушку, показать себя как позорно смирившегося во всеуслышание, либо, что ожидаемо, открыто выразить свое недовольство, которое, вполне вероятно, не возымеет должного эффекта, что позволит в дальнейшем потихоньку насмехаться остальным над мягкотелостью и немощностью взбунтовавшегося. Так что, для сохранения лица, а точнее, для сохранения статуса безликого, проще было изображать невозмутимость. Не будет никакого спросу с того, кто ничем среди других не выделялся.

И подобный расклад, кроме как глубочайшего презрения, больше ничего не вызывал. В отличие от них, я не мог терпеть, когда об меня кто-то вытирает ноги. По возможности, я всегда пытался отстаивать свои права. А эти пусть и дальше себе вымученно улыбаются, скрывая внутри желчь, агонию бездействия, пусть и дальше отворачиваются от того, что громко требует к себе внимания. На них мне было наплевать.

Я повернулся на бок, где простыня была чуточку прохладнее, прикрыл глаза. Боль толчкообразно о себе напоминала, окрашивая любую мысль в негативный цвет. Поворочавшись несколько минут, я снова открыл глаза. Желваки на скулах медленно вздувались, верхняя губа гневно приподнималась. Все же терпеть такую наглость я не мог, просто из принципа.

Прислушавшись к рапорту своих алиеноцептивных впечатлений, я подсчитал компанию из трех местных аборигенов, судя по всему, жильцов выстроившихся вокруг моего дома бараков. Они что-то пьяно горланили, то и дело взревывая от смеха. Сидели они в детской песочнице, потягивая время от времени этиловую амброзию, запах которой поднимался чуть ли не до моего окна. Между ними стоял потрепанный временем и грубым обращением радиоприемник, колесико громкости которого было выкручено на максимум.

Раздался короткий и жалкий треск корпуса радиоприемника. Под ошалевшими взглядами этих люмпенов источник их веселья в один миг скорчился в бесполезный комок пластмассы.

Изумленный лепет между ними довольно быстро перерос в дискуссию на повышенных тонах. Вскоре они начали друг на друга пьяно орать с такой силой, что отдельные фразы умудрялись долететь до моего этажа в отчетливо сохранившемся виде.


Проведя связь между обрывками их бессвязных воплей, я пришел к выводу, что один из них подозревает в скоропостижной кончине радиоприемника другого. Подозрение обосновывалось тем, что на момент произошедшего в динамиках играла песня некоего вокалиста, охарактеризованного как «патлатый».

А так как один из компании имел ярко выраженную и неоднократно демонстрируемую своим товарищам неприязнь к мужчинам, чья длина волос на голове позволяла сообразить хоть какую-нибудь укладку, то поиск виновного закончился, толком не начавшись – вердикт расследователя был бурно одобрен и уверенно подтвержден третьим свидетелем.

Обвиняемому же, судя по обиженному возгласу, итог расследования явно не пришелся по душе. Хозяин сломанного радиоприемника его грубо толкнул, отчего противник патлатых отшатнулся и, споткнувшись о бревно, распластался на заплеванной и усеянной окурками площадке.

Тут свидетель неожиданно решил пересмотреть свои показания. Он встал на сторону упавшего. Завязалась потасовка. Не раскрывая глаз, я видел, как к окнам подкрадывается все больше заспанных и раздраженных лиц, некоторые из них даже достали телефоны и начали снимать происходящее. Сколько бы я ни приглядывался к мечущимся силуэтам в доме, я так и не заметил ни одного из них, кто приложил бы телефон к своему уху.


Внезапно за окном раздался страшный крик. Быстро переметнув свое внимание туда, я заметил, как один из люмпенов быстро прячет в свой карман сияющую выраженной плотностью полоску какого-то материала. Противник парикмахерского искусства скрючился и снова завалился на землю, но в этот раз вставать он явно не спешил. От меня не скрылось резко контрастирующее углубление на фоне целостной структуры его тела. Удар ножом пришелся прямо в печень.

– Проклятые австралопитеки, – тихо вырвалось у меня. Один из них, заметив, что товарищ не встает, заподозрил неладное и начал душераздирающе орать. Я заставил окно захлопнуться и остановившимися глазами вперился в потолок.

Как-то слишком часто стали гибнуть вокруг меня люди. Здесь я не имел прямого отношения к убийству и даже не рассчитывал, что оно произойдет. Но формально, его косвенным зачинщиком все-таки был я.

Через несколько минут послышался вой сирены скорой помощи. Абстрагировавшись от звуков, я съежился под одеялом и спустя дюжину вязких и глуповатых мыслей незаметно для себя ушел в глубокий сон.

* * *

Проснувшись в полдень, я, первым делом, не без радости отметил приглушившийся болевой синдром. На бедре уже, как ни странно, проявлялись зачатки багрового рубца под невыносимо зудящей коркой. А переведя внимание на руку, я заметил прибавку костной массы в месте сочленения обломков, что выделялась своей яркостью на фоне всей локтевой кости.

Вне всяких сомнений, там образовывалась костная мозоль, что, в общем-то, всецело противоречило общепринятой теории о физиологических процессах в организме – на ее образование обычно уходили месяцы; вне зависимости от количества и качества затрачиваемых на репарацию минералов и ресурсов, сроки заживления костной ткани упирались, прежде всего, в размер клеточного цикла остеобластов – предшественников зрелых и сформировавшихся клеток костей. То есть, даже при самом идеальном раскладе, при самом ревностном и тщательном уходе за увечьем, костная ткань, равно как и забеременевшая женщина, не могла расплодиться раньше уготованного ей онтогенезом[6] срока.

Да и в целом, я обратил внимание, пока осматривал себя просвечивающим насквозь взглядом, что на фоне неизменной плоти все мои кости стали значительно ярче. На языке алиеноцепции это означало, что плотнее. Крепче.

Уровень разреженности воздуха вокруг меня, пропорции частиц, что его составляли, и даже скорость их соударений – все это, судя по всему, было лишь малой частью из всего того, что подверглось моему контролю. Подумать страшно, каким же глобальным изменениям подверглось само тело…

Ведь даже если окружающая среда мне подчинялась, то насколько может быть тотальным перераспределение ролей и обязанностей всех внутренних систем, когда нужда центральной нервной системы в медлительных посредниках отпала…

Останусь ли я собой?

Внутри меня похолодело. А что, если сознание тоже является посредником? А не уйдет ли оно со временем на второй план?

Кто знает, так ли оно уж нужно нашему телу, запрограммированному выживать и размножаться. Сознание лишь позволяет делать выводы на основе пережитых ощущений, чтобы в дальнейшем давать себе возможность их, ощущений, избегать или же, наоборот, стремиться к их многократному воспроизведению.

Дело в том, что факторов, а в особенности, их комбинаций, способных неоднозначным образом на нас влиять, было настолько много, а прав на ошибку – настолько мало, что эволюция нервной системы со временем решилась на чрезвычайный шаг – она позволила впечатлениям собираться вместе, воедино, тем самым опосредуя между ними неведомую связь. Самосогласованная нейросеть, способная на нелинейное реагирование.

Нелинейное – это значит не отдергивать руку от огня, а сунуть ее туда, чтобы прижечь гноящуюся рану. Совокупность собранных всех вместе впечатлений дает возможность их между собою сравнивать, откладывать, замечать особенности их взаимовлияния и, как следствие, правильно выстраивать приоритеты в дальнейшем. Она дает возможность оценивать текущую ситуацию как бы со стороны, открывая тем самым дополнительную мерность, позволяющую смотреть вперед, но только при условии, что есть на что оглядываться назад.

Не выигрывать конфликт, а пресекать. Заранее обходить стороной. Вот что было истинным залогом выживания. Даже самые сильные и нечеловечески выносливые особи рано или поздно погибали из-за несуразной чепухи. Они пренебрегали разрастанием маленькой, некротизированной язвы, давились косточкой, глотая ее лежа на спине, не придавали значения характерным шорохам в кустах или ели соблазнительной расцветки ягоды, от которых накануне, прямо на их глазах, уходили в страну вечных сновидений их сородичи.

Авторитетом в этом мире по-настоящему пользовались лишь те, чей мозг располагал библиотекой усвоенных по жизни знаний. Знания – это сила. Знания – это рефлекс, что срабатывает на призрак раздражителя, оставшегося в прошлом. Знания – это способ умирать и воскрешаться, терять и обретать заново, ошибаться и тут же пробовать снова, пока не найдется единственно верный вариант – и все это не сходя с места, не выходя за пределы головы, пренебрегая реальным ритмом времени.

Но, как и все мощное и превосходящее над остальным, подобная находка эволюции была опасной в обращении. Сам принцип использования и наращивания знаний предполагал риск – небольшую вероятность ухода в сингулярность бездействия, что обусловливалась бы осознанием тщетности и бренности существования и, как следствие, бессмысленностью в борьбе за поддержание жизни. А это напрямую противоречило всем первопричинам, ради которых, собственно, эволюция и трудилась не покладая рук.

А с такими способностями, как у меня, знания для полноценной жизни теперь уже не пригодятся. Ведь нужны они, чтобы безошибочно подстраиваться под правила окружающей среды. А к чему мне знания теперь, когда она отныне сама под меня подстраивается? И потому возникал вопрос – не наступит ли однажды день, когда я не смогу понять, что… он наступил? Не исчезнет ли самосознание за ненадобностью?

И вообще, чем теперь займется нервная система, если ее основная функция – приспособление – утеряла всякий смысл?

Ведь то, к чему она должна была приспособляться, теперь стало частью ее самой – окружающее пространство теперь работало во благо моего организма: предоставляло мне лучшие смеси газов для дыхания, поддерживало комфортную температуру и атмосферное давление вокруг меня; оно отказывалось проводить через себя неприятные мне звуки и, в то же время, выступало посредником для транспортировки поддерживающих во мне энергию веществ.

Что она будет делать теперь? – размышлял я и тут же понял. Жить.

Как и раньше, она будет жить и поддерживать непрерывность моего биоритма. Но теперь уже более действенным путем, не дожидаясь моего одобрения свыше. Энергетическое сырье в меня поступает прямо из воздуха, болезнетворные бактерии и вирусы наверняка выветриваются из меня и без старания иммунной системы – разве что она участвует в их поиске и опознании. Да даже само сердце, в случае чего, мне под силу заставить сокращаться его вручную…

Да и так уж ли мне нужна была отныне кровь?.. Ведь она тоже посредник. В какой-то мере я, получается, бессмертный…

Но только до тех пор, пока сохраняется активность и функциональность желеобразного вещества. А себя оно в обиду не даст точно…

В дверь коротко постучали. Вынырнув из своих раздумий, я прокашлялся:

– Кхм-кхм, да? Входи.

– Доброе утро, – бодрым голосом оповестил сосед, – как спалось?

– Не очень, – вспомнил я потасовку под окном, – утром какие-то люди шумели, мешали спать.

Его лицо потемнело.

– Там кто-то кого-то ткнул ножом. Наряд полицейских приезжал, скорая помощь. Они не особо торопились с пострадавшим. Видимо, спешить уже было некуда.

Я промолчал.

– Всякое бывает, в общем, – по-философски шмыгнув, произнес он. Однако через мгновение на его лицо уже вернулась позитивная улыбка, – но ты, смотрю, крепишься. Может, ты и прав, и медпомощь тебе в самом деле не понадобится.

Шагнув к выставленным на полу продуктам, он наклонился к говяжьей вырезке. Или, точнее, к тому, что от нее осталось – от прикосновения к ней пальцем посыпалась какая-то труха, сам кусок выглядел мумифицировавшимся, потускневшего оттенка. Ко всему прочему, он еще и ничем не пах, ведь там ничего не осталось даже для бактерий, чтобы было чему гнить и разлагаться от их активности.

Курица же больше походила на муляж самой себя – поделка двадцатилетней давности, не встряхиваемая ни разу с самого момента производства. В банке от протеина была пыль. Невесомая и развевающаяся с зачерпнувшей ее ладони. Пластиковые коробочки с хондроитином и глюкозамином весить стали на порядок легче.

– Что здесь произошло? – медленно протянул сосед.

Я мотнул головой.

– Диссимиляция.

– Ясно, – не стал уточнять он. С немым ошеломлением сосед принес мусорный пакет и стал сгребать в него испортившуюся пищу. Напоследок он шагнул к моей кровати с непонятной, загадочной улыбкой и, пошарив под ней, нащупал принесенную им накануне специализированную емкость.

Изобразив внезапный интерес к царапине, оставленной котом на диване, я не заметил промелькнувшее, словно блик от заходящего солнца на окне, волнение в его глазах. Но от меня не укрылось его усилившееся потоотделение…

Ну что, стоило оно того, – разозлился я внутри себя, – кто же тебя дергал подписываться на этот бред. К чему так нянчиться со мной?

Буркнув что-то про магазин, он скрылся в коридоре. Через несколько минут хлопнула дверь в нашу квартиру. Я облегченно выдохнул – наступил момент, когда можно было сорвать с себя маску адекватного положения вещей и быть собой.

Спокойно встав, я оперся на больную ногу и спокойно пошел в ванную справлять нужду. Дело в том, что так же справлял я ее там и ночью, когда сосед у себя спал – звуки шагов, скрип открываемых дверей и шум слива воды я подавлял в самом акустическом зародыше. А его емкость, предоставленную мне для опорожнения в унизительном положении лежа, я заполнил обыкновенной водой, щедро пролив туда коричневый раствор Люголя, что давно уже бесцельно застаивался в тумбочке возле кровати.

Впрочем, я не вполне отдавал себе отчет, что толкало меня на подобную сговорчивость. Почему я старался всегда делать то, что от меня ждут?

Разумеется, на эту мысль наталкивала не только эта ситуация – здесь я попросту пытался избежать вопросов, не на все из которых можно было бы получить утихомиривающий и переакцентирующий внимание ответ.

Эту сговорчивость я замечал за собой в целом.

Причиной тому была трусость, страх раздосадованности и гнева ошибившихся во мне людей или же желание иметь за собой право неожиданного для всех перевоплощения в своевольного и независимо поступающего человека, на которого не станут полагаться, и которому не будут доверять так, как соответствующему их ожиданиям тихоне – я не знал.

Но одно я понимал точно – притворяться я больше не хотел. В этом не было больше никакого смысла.

Никакие социальные отношения и никакие перспективы, следующие из них, не могли мне обещать большего, чем то, что я уже имел сейчас. То, чем я владел, словно имением, свалившимся на голову – точнее, принявшим удар моей головы на себя, – как благородному сыну по наследству от располагающего богатствами отца, давало мне непререкаемый статус, право на запретное, без каких-либо заслуг и без хитроумно выстроенных карьерных лестниц.

Оковы последствий от душевных порывов были сняты… Освобожденные запястья вращались, разминались, нагнетая свежую кровь… Оставалось лишь отвыкнуть держать руки за спиной… И, наконец-таки, уже стать самим собой.

Воодушевленным взглядом я прошелся по своим вещам, придирчиво осмотрелся в своей комнате. Мне хотелось изменений прямо сейчас. Хотя бы их видимости. Для начала – хотя бы первый шаг, что закрепил бы собой серьезность моих намерений, а в дальнейшем служил бы напоминанием.

Под моим тяжелым взглядом угловой шкаф, что упирался в потолок, с хрустом отлепился от паркета. Неслышно посыпались редкие, когда-то сплющившиеся под ним крошки. Замерев над полом и, чуть покачиваясь, словно бы от ветра, а на деле от перескакивания воздействия с одних захваченных в нем точек на другие, он плавно перенесся в противоположный угол. Делал я это осторожно, так как неверно подобранная конфигурация из этих точек могла его разрушить тем же образом, как и необдуманно выковырнутые бруски обрушивают башню в игре Дженга.

Потом же, улегшись на кровать, я не стал отказывать себе в радости кратковременного ощущения полета. Это было словно как в недавнем сне, пока один из захваченных сегментов в каркасе кровати не сместился под весом давящих на него сверху остальных – зловеще треснула дощечка, отчего койка накренилась, но, среагировав на мой лихорадочный приказ, она тут же выровнялась и поплыла к ближайшей стене.

Повозившись с маскировкой следов порчи не принадлежащего мне имущества, я продолжил экспериментировать с положением остальных предметов в комнате. На перестановку всей мебели ушло не более двух минут.

Глава 23. Мальчик на побегушках

Ближе к вечеру вернулся сосед. Я в это время спал. Занося продукты, он не увидел меня на прежнем месте. Его рука, потянувшаяся было к выключателю, остановилась, а лицо, и без того вытянутое в соответствии с его этнической принадлежностью, вытянулось еще сильнее.

Чувствуя распирающую бодрость, я одним прыжком вскочил с переставленной кровати, с наслаждением напряг и распустил мышцы.

Сосед пристально разглядывал меня расширившимися глазами.

– Непростой ты человек, – пробормотал он, затем, словно бы опомнившись, протянул пакеты со снедью, – я еды тебе принес.

– Благодарю. А что не так?

Он покосился на мою ногу.

– Так не бывает… Видимо, моя помощь тебе больше не нужна? – многозначительно обвел взглядом реорганизованный интерьер.

– Думаю, да, не нужна, – подхватил я, еле сдерживаясь от вздоха облегчения.

– Отлично, – без выражения сказал он, – я, кстати, решил порадовать себя. Купил мощные сабвуферы, о которых всегда мечтал.

Я натянуто улыбнулся.

– Мои поздравления! Очень надеюсь, что наши музыкальные вкусы не разнятся.

Он всхрапнул от смеха, подняв указательный палец, мол, оценил мой предупредительный намек, и тут же трескуче шмыгнул носом.

– Ты не мог бы перестать делать это? – резко спросил я.

Его улыбку слизнуло с лица. Взгляд потерялся.

– Что делать? – спросил он неровным голосом, быстро почесав нос и снова коротко шмыгнув.

– Звуки издавать носом.

– Ты имеешь в виду… А, ты про это, – он вопросительно хлюпнул ноздрями, – извини. Мешает разве?

– Вообще-то да, – на полном серьезе ответил я.

– Все, больше не буду, – пробурчал он и, нервно шмыгнув напоследок, прикрыл за собой дверь.

Я долго и задумчиво смотрел ему вслед, даже когда он уже закрылся у себя и принялся методично отдирать скотч с коробок. Вопросов было меньше, чем я предполагал. Это все упрощало, но, в то же время, напрягало. Его невозмутимость настораживала.

* * *

Сосед, как оказалось, был поклонником дешевой клубной музыки. В клубе, который я разрушил пару дней назад, играла точно такая же.

Разумеется, от этой музыки я отгородился сразу же, как только она начала исторгаться из сабвуферов. Основная гамма звуковых волн сосредоточилась в закрытой комнате соседа, но низкочастотные же просачивались сквозь стену. Материя, наполняющая мою комнату, да что там… сама реальность мелко-мелко дребезжала, тряслась, как…

…в моей памяти всплыл далекий коридор… вспышкой отобразился чей-то ясный, изучающий взгляд, вперившийся в мой удаляющийся вглубь этого коридора затылок…

Комната задребезжала сильнее…

С хмурым недоумением я наблюдал, как его пальцы выкручивают регулятор громкости все дальше и дальше… До моих ушей стал доноситься грохот, как многократно отразившееся эхо раскалывающихся скал…

Я слышал!

Подскочив на локтях, я стал жадно всматриваться, вчитываться в оттенки алиеноцептивных ощущений, силясь обнаружить этот неуловимый инфразвук, которому каким-то образом удалось протиснуться, преодолеть мое абсолютное влияние на окружающую среду, неотъемлемой частью которой он являлся. Неужто сильная вибрация материи в буквальном смысле способна стряхнуть с себя мой, как оказалось, далеко не всеподчиняющий контроль…

Эхо становилось осязаемым. До ушей таки дошел примитивный мотив играющего трека, отчего начало казаться, будто я сам – часть инструмента, что его производил.

Не выдержав, я вскочил с кровати и ворвался в соседскую комнату.

– Это тебе не клуб!

Сосед тут же полностью вырубил звук. Повернулся ко мне. Его лицо мне показалось бледным.

– Я тестировал максимальную мощность, прости, – оправдывающимся тоном отозвался он, – нужно же убедиться, что техника не бракована.

Отнюдь не бракована, – зло подумал я, чувствуя, как внутри меня повеяло сыростью подленького страха, – далеко не брак. Оказывается, я перед чем-то бессилен. Есть нечто такое, чему я не способен противостоять. И это какой-то обыкновенный звук. Глупая музыка, которую я не хочу слышать!

Я шагнул к его сабвуферам. Медленно провел ладонью по панели, ощутив шероховатость древесно-стружечной плитки. На панели отсутствовал бренд производителя. Ни символики, ни знака.

– А кем ты работаешь? – вполголоса спросил я, по-прежнему глядя на сабвуфер.

– Курьером, – мгновенно ответил он.

Я недоверчиво покосился на него.

– В одном очень прибыльном предприятии, – уточнил сосед.

– И как же ты туда попал?

– Благодаря одному своему знакомому, – сощурившись, произнес он.

– А я его знаю?

Он замялся, его взгляд скользнул на мою ногу. Или на стоящий позади меня комод. Не отрывая от его лица глаз, я перенесся в комод, но кроме какой-то стопки бумаг, ничего не нашел. На комоде валялась модная кожаная сумка, а еще на него с некоторых пор был взгроможден мини-холодильник. В общем-то, предназначенный скорее для туризма или транспортировки скоропортящихся вещей, он использовался им в качестве дополнительной превентивной меры, направленной на предотвращение неведомого проклятия, обрушившегося на наш дом. По-крайней мере, последнее время это проклятие я пытался держать в узде, и что точно себе не позволял, так это покушаться на этот мини-холодильник. В самом деле, было даже немного жаль бедолагу соседа. Хранились там, в основном, очертания наполовину заполненных бутылок, всякие напитки, реже – какая-либо еда.

– Знаешь, – странным голосом ответил сосед. – Но не настолько хорошо, как думаешь…

Не успел я уточнить, как меня перебил звонок. Новенький смартфон соседа требовательно вибрировал, грозясь переползти за край стола.

Распрямившись, он с деловой важностью прошествовал к телефону, глянул на экран. Я готов был поклясться, что на какую-то секунду его лицо озарило тревогой…

Но вот он уже снова невозмутим. Бросив на меня красноречивый взгляд, он вышел из комнаты, из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь, и принялся расхаживать в полумраке тамбура.

В кругу своих немногочисленных знакомых я всегда слыл человеком подозрительным, глубоко копающим и всюду ищущим подвох. Некоторые из этого круга вообще считали, что того же чувства юмора я был напрочь лишен, так как большинство их шуток я не воспринимал или наоборот, воспринимал чересчур серьезно, если вообще не принимал их за случайно высказанное мнение обо мне. Ведь я логично полагал, что в каждой шутке есть причина, заставившая прийти ее на ум…

Так и сейчас, казалось бы, что подозрительного можно было усмотреть в ужимках моего соседа? Да, возможно, он и впрямь что-то от меня скрывал. Другое дело, в связи с чем? Унаследованная робость? Изъян темперамента? Или же, быть может, вполне справедливое нежелание посвящать других в детали своей частной жизни?

В самом деле, не мог же быть мой сосед тайным агентом, что присматривал за мной… Ведь он такой неуклюжий… Разведчик из него никакой!..

…а может в этом и смысл? Использовать того, на кого нельзя в здравом уме подумать?..

Я ощутил прикосновение к лодыжке. Дернувшись, я перевел затуманившийся было взгляд вниз.

Пара янтарных глаз тут же захватила меня в капкан зрительного контакта. Из приоткрывшегося розового зева вырвался тихий, тонкий, но гипнотически упрямый возглас. Рассеяно взъерошив пальцами массивный лоб кота, я под одобрительное урчание направился в сторону кухни.

В момент, когда я уже тянулся за кошачьим кормом на буфете, что-то заставило меня осечься.

Словно далекий силуэт одиноко бредущего человека на равнине, оно побуждало обернуться. Оно было целым событием, воспринимаемым самой кожей – дискомфортным, как прямой взгляд незнакомца. Оно зияло недоговоренностью. Оно было параллелепипедной формы и скрывалось в холодильнике.

С замирающим сердцем я отворил холодильную камеру. Она была сплошь заставлена контейнерами соседа, и был среди них один, идентифицированный мной алиеноцептивно как не поддающийся деанонимизации предмет, но внешне же, на глаз, он совершенно не отличался от остальных, выстроенных рядом пластиковых емкостей для пищи.

Взяв его в руки, я отщелкнул крышку. Внутри была обыкновенная пища, разве что разложенная как-то… равномерно.

Не с тем изысканным подходом, которым предотвращается развал будоражащей аппетит архитектуры блюда, и не с той сумбурностью, указывающей на неприхотливость едока, а скорее с хладнокровной скрупулезностью, как тщательно возделанный посев на грядке.

Каша была перемешана настолько педантично, что, казалось, подобным не мог заморочиться психически здоровый человек. В этом явно была некая цель.

Но что показалось мне особо любопытным, так это разом улетучившееся чувство помехи в пространстве, только что присутствовавшее прямо передо мной, в моих руках, стоило мне только приоткрыть крышку.

Разве что стенки контейнера напоминали сейчас смальту небесного оттенка, что не просвечивала, но расплывчато отражала отблески аур рядом располагающихся вещей и ее содержимого.

Контейнер выскользнул из моих пальцев. От удара об пол содержимое выплеснулось наполовину, забрызгав ноги. Удовлетворенно виляя задом, кот приблизился к луже и принялся ее лакать.

– Нет, – тихо вырвалось у меня, – нет… Нет…

Метнувшись в соседскую комнату, я начал копаться в его вещах, выворачивать карманы сложенных в стопку джинсов, дергал на себя полки комода, вывернул наизнанку его рюкзак, ворошил документы, всматривался, разбрасывал их по сторонам. Открыв мини-холодильник, я замер с полуоткрытым ртом.

Среди бутылок, баночек и флаконов с каким-то мутным остатком гордо выделялась та самая емкость для аварийного справления нужды, некогда заботливо предоставленная мне соседом.

От резко открытой дверцы камера и стоящая в ней емкость сотряслась, а жидкость в ней – всколыхнулась, замерцав под светом вспыхнувшей лампочки. С ее дна поднялась муть – нерастворившиеся компоненты раствора Люголя…

Осторожно вызволив ее из холодильной камеры, я медленно поднес эту емкость к свету. Именно в этот момент телефонный разговор соседа подошел к концу. Все еще немного возбужденный от решения деловых вопросов, он опешил, застав меня стоящим посреди его разбросанных вещей.

– Ну, – будничным голосом поинтересовался я, – что на этот раз тебе велел Айсберг? Взять щеточкой соскоб из жерла унитаза?

Переведя озадаченный взгляд с меня на емкость, зажатую в руке, в которой поясняюще бултыхнулась светлая жидкость, он отпрянул.

– Это… Это…

– То есть, все это время ты паразитировал… сволочь, – мне становилось трудно дышать, – исподтишка доносил сведения… обо мне… Айсбергу?!

Его лицо заливала восковая желтизна.

– У меня не было выбора…Они просто поставили в известность…Либо я, либо… ведь я единственный, кто тебя знает, кто рядом…и они очень много платят…Прости! Но ты бы ведь поступил так же! – захлебывался он. – Ты бы поступил так же!

– Выходит, ты все про меня знаешь? – переспросил я свистящим голосом. – Стало быть, для тебя не станет новостью вот это…

Я резко протянул в его сторону скрюченные пальцы. Соседа подкинуло и шваркнуло об потолок. Моя ладонь немного развернулась, и его тело вжало в потолок сильнее, он на нем как бы распластался. Лицо предателя мучительно исказилось, изо рта вырвался натужный вопль.

– Ты в самом деле верил, что у такой работы может быть благополучный исход? – вскричал я. – А знаешь ли ты, что они намерены со мною сделать? Интересовался ли ты, когда брал деньги, что станет в итоге со мной, а? – вслед за моим полусогнутым пальцем его тело протащило вплоть до самой люстры. На потолке остался пыльный след.

Еще некоторое время гневно пронаблюдав за его корчами, я соизволил опустить руку. Сосед мешком обрушился на свой письменный стол – громко треснула панель, вдребезги разлетелся стоявший на ней горшок с селагинеллой. Сам он, со стоном ощупывая ребра, скатился на пол. Ублюдок…

Поддавшись еще одной вспышке праведного гнева, я снова подбросил его к люстре и с размаху приложил о стол. И снова. Ножки стола не выдержали. Сосед скулил, лежа в обломках мебели. Его разбитые в кровь локти, затылок и вся спина футболки были вымазаны в потолочной известке. Сматерившись, я вышел из его комнаты и пинком захлопнул дверь.

Почему они за мной следят и зачем продолжают проводить через моего соседа эксперименты? – хаотично размышлял я. – Что они хотят узнать?

Контейнер, должно быть, нужен для того, чтобы выявить порог моих диссимиляционных возможностей, так? Скорее всего.

Биологические жидкости? Ну, тут и так все ясно.

Он бы и крови моей взял, имей он… – тут я вспомнил, как он подмывал после меня пол в прихожей. – Впрочем, он и ее уже наверняка собрал и благополучно отнес им на анализ…

Наверняка не я один догадываюсь, что моя потребность во многих биохимических посредниках отпала.

Стало быть, они хотят убедиться, так ли это. Рассчитать пропорции, взвесить оставшееся количество действующих элементов крови, чтобы индуцировать из этого целую теорию, предвосхитить математически ту шаткую дорожку, которую избрал мой организм…

Но для чего? Им и так известно, что возможности моей надстройки в двигательной коре практически безграничны. К чему им этот индивидуальный расчет? И к чему был нужен этот сабвуфер?

Я вспомнил, как мне кольнуло уши, как я взъярился и подскочил, не зная, куда еще деваться, кроме как обратиться непосредственно к соседу с требованием выключить…

Они изготавливают против меня оружие, – осенило меня, – они готовятся к моему захвату! Да, так и есть!

И контейнеры нужны были вовсе не для защиты питательных веществ. Нет, это было бы слишком поверхностной задумкой!..

Материал, из которого был склепан этот пластиковый контейнер, не только не позволял мне увидеть, что внутри. Он был совершенно невосприимчив к любому моему дистанционному воздействию – ведь посылал я свои сократительные сигналы по алиеноцептивной наводке.

Выходит, все, что будет облачено хотя бы в напыление из этого материала, станет для меня неуязвимым. Хуже того, экранирующим полностью, словно повязка на глазах!..

Мой желудок свело судорогой. Они не отступятся. Они доведут начатое дело до конца. Неожиданный отпор, который я им дал тогда, их не смутил, а лишь отсрочил неминуемое. Все это время они терпеливо выжидали и планомерно готовились к захвату…

Из моей комнаты раздался телефонный звонок. Звук мне показался до омерзительного внезапным, неприятным. Подобным звоном разносится по телу рецидив хронического заболевания. Подобной эмоцией сопровождается постоянно избегаемая мысль о каком-либо неотложном, но все же постоянно откладываемом деле…

– Да? – раздраженно спросил я, поднеся телефон к уху.

– Добрый вечер, – послышался чей-то вкрадчивый, как шаги канатоходца, голос. Чей-то, несомненно, знакомый голос. – О, мне кажется, я выбрал неподходящее время для звонка… мне кажется, я вас отвлекаю, но… Боюсь, я буду вынужден вас отвлечь.

Мое сердце сжалось в дурном предчувствии.

– Кто это?

– А вы меня уже забыли, – с наигранным разочарованием протянул голос, – а я вас – нет. Прошло так много времени, а мне кажется, я думаю о вас чаще, чем тому бы полагалось…

Я вспомнил эту манеру разговора. Это был следователь.

– Равно как и доселе неразрешимое уравнение, мыслями к которому возвращаешься из одного упрямства каждый день, – продолжал он, – и вот вы, его невольный создатель, подбрасываете мне недостающую для ответа величину. И что же вы думаете – не прошло и пары дней, как я уже дышу вашей разгадке в спину. Вы гордитесь мной?

– О чем вы говорите? – спросил я.

– О том самом, при виде чего сейчас принято чесать затылок, – по ту сторону трубки послышалась скрипнувшая, а затем и хлопнувшая дверь, – но это вопрос времени, я вам обещаю…

– Вы все еще расследуете то дело о погибшем парне? – стараясь не растерять самообладания, ровным голосом уточнил я.

– Боюсь, того парня явно недостаточно, чтобы я был уполномочен вам звонить. Но вам, судя по всему, наскучила эта застопорившаяся игра, и вы решили сделать ее справедливей. Например, засветились на нескольких видеорегистраторах в местах, где вам, конкретно вам, вообще не положено быть и к которым, по-хорошему, не стоит даже просто приближаться во избежание нежелательных для вас ассоциаций – ведь происходящая ныне чертовщина автоматически заостряет мое внимание на вас. И как выяснилось, не зря.

– И что вы подразумеваете под чертовщиной? – напряженно выдавил из себя я. – Клуб, под которым образовался оползень?

– Так вы и там успели побывать? Вы не перестаете удивлять. Стало быть, это и объясняет неудавшийся вечер одной из местных бандитских группировок – прежде всего, не удался вечер у вас, с чем вы явно и не намерены были мириться.

Чего уж тут скрывать – видео, где ваше магическое перевоплощение из главного подозреваемого в невинного гражданского, читающего газетку, сумело пустить пыль в глаза представителю закона – несколько смутило и разочаровало весь отдел. Новоиспеченного сотрудника хотели с позором выгнать, но тут-то и вмешался я.

Мне удалось убедить их, что все не так просто, как кажется на первый взгляд, в чем, собственно, они убедились и сами, когда пришли известия о результатах вскрытия погибших.

Никого так не удивил ни труп, чья голова висела на одном лишь лоскуте кожи, ни Мстислав Вениаминович, именуемый в криминальных кругах Кларетом, что выстрелил в самого себя, как судмедэксперт, что с глубочайшим изумлением оповестил нас о механических и, что главное, избирательных повреждениях тканей головного мозга некоторых из жертв.

Все бы ничего, вот только стоявшая на пути к ним кость и остальные окружающие их ткани остались нетронутыми…

И тут я им и говорю – а знаете, однажды мне уже доводилось это наблюдать. А вам? Да-да, вам, уважаемый… Не хотели бы вы заявиться ко мне на чашечку терпкого чая, поговорить об этих странных совпадениях и в целом о чертовщине, происходящей вокруг вас, а?..

– Нет, – не нашелся, что ответить я. Внезапно моя голова рефлекторно дернулась на алиеноцептивно отраженный всполох раздвигающихся дверей лифта на нашем этаже.

– Разумеется, я и так знал, что вы не воспримите как должное мою любезность, – в голосе следователя прозвучали торжественные нотки, – и потому уже направил к вам своих ребят.

Из лифта торопливо выскочили две фигуры, на ремнях которых пронзительно, словно затмившееся луною солнце, отсвечивали кольца металлических браслетов. Кобуры с увесистым и сияющим содержимым часто постукивали об их бедро. Расширившимся глазами я провожал их взглядом через стену, пока они не приблизились к нашей двери и не начали в нее требовательно трезвонить. Опомнившись, я суматошно заметался по квартире.

– Открывайте сейчас же! Это полиция! – грозно прокричали за дверью. – Мы знаем, что вы здесь!

Затравленно оглянувшись на сотрясающуюся дверь, я вдруг четко осознал все хладнокровие ловушки, подстроенной следователем. Конечно, догадываясь о том, на что я был способен, глупо посылать ко мне обычных людей. Нужны были необычные, а именно – знающие меня люди. А знающие меня благоразумно сидят на месте, по крайней мере, до тех пор, пока не до конца не изучат.

Но при всем этом его, следователя, здесь нет. Он знает, на что послал своих людей. Либо они вернутся к нему ни с чем и без всего – и без всего того, что было с ними и внутри них изначально, – и тогда это расчистит его дорогу от иррациональных формальностей, презумпций невиновности и прочих доказательств, сметет все эти бюрократические препятствия на пути к моему законному аресту, либо же я попаду к нему без лишней крови и жертв, под видом подозреваемого, но попаду уже надолго, так как препятствия, стоящие сейчас на пути моего незамедлительного ареста, в этот раз позволят ему изолировать меня на неопределенный срок, что уже будет сопоставимо с неофициальным арестом, исход которого один – вне всякого сомнения, они докопаются до правды, и свободы мне больше не видать.

Что ж, в тюрьму я не хочу. Значит, через каких-то две-три минуты, после того, как рация людей, отправившихся на мое задержание, перестанет отвечать, меня объявят в масштабный розыск. Нарекут врагом народа. Чудовищем, при встрече с которым следует тихо-тихо, а еще лучше, предварительно отдалившись на приличную дистанцию, украдкой достать свой телефон, позвонить в местный отдел полиции и бежать, бежать скорее, прятаться в укрытие. Или же…

Я перевел тяжелый взгляд на приоткрытое на проветривание окно.

Или же был и другой путь, который только я, в силу своих особенностей, могу себе позволить?

Глава 24. Форсаж

Я подскочил к окну и распахнул его настежь. Меня обдало кисловатой прохладой пасмурного дня. Шел мелкий и противный дождь.

Посмотрев вниз, сощурившись, я разглядел мокрый, прочный и потемневший от дождя асфальт с возвышающимся над ним угловатым поребриком. Я как наяву представил молниеносное сближение с ним, обрывающее нить восприятия столкновение и все-таки успевшую разлиться напоследок боль по переломанному, сплющенному, исковерканному под стать форме поребрика телу…

Я отшатнулся от окна, задышав чаще. Сзади уже барабанили в дверь вовсю, громко угрожая вынести ее напрочь.

Запрыгнув на подоконник, я вытянул босую ногу наружу, как если бы готовился шагнуть в пропасть. Тут же на нее, ногу, стали слетаться полчища хаотично вырванных из пространства сгустков воздуха, они облепляли мою голень, сгиб ступни, скапливались под пяткой, они стягивались к моей ноге, как мелкий и бесчисленный мусор к дулу пылесоса.

Мне уже начало казаться, будто я собрал у своей ноги весь воздух, что только наличествовал в нашем районе, но, по сути, внешне возле моей ноги как будто бы ничего и не произошло.

Хотя с алиеноцептивной точки зрения пространство вокруг моей ноги сгущалось, становилось светлее, насыщеннее, но светом оно наливалось невыносимо медленно, словно старая газоразрядная лампа, а ведь до той самой, обнадеживающей плотности сжатого по форме воздуха, что сослужил бы в качестве ступы для перелета, было по-прежнему далеко.

Краем глаза я заметил через стену, как сосед страдальчески шмыгнул и зашевелился, пытаясь встать. Удары же за дверью стихли, но от меня не скрылась процессия поднимающейся в лифте подмоги, у одного из членов которой руки оттягивало тяжеловесное, цилиндрической формы приспособление.

И тут я догадался использовать поднос. Звучно чиркнув по столешнице, он перенесся под мою ногу. Взяв под контроль как можно большую его часть во избежание отслоения захваченных кусочков, я наступил на него, зависшего в воздухе, и…устоял.

Осторожно водрузив вторую ногу, с замерзшим дыханием придерживаясь руками за гардину, за оконную раму, за выступающий верхний откос, еле сдерживая крик и не отрывая взмокшие ладони от скользящих под ними кирпичей, я, судорожно ухватившись за парапет, перевалился через него и растянулся на крыше.

Я вжимался в нее, опасаясь, что подпрыгивающее от сердцебиения туловище необъяснимым образом поймает амплитудный момент, подскочит вверх и утащит меня следом за край… прямиком вниз… на поребрик…

Шумно сглотнув, я нашел в себе смелость аккуратно, не отлипая от крыши, перевернуться и ползком добраться до первой же попавшейся трубы, припаянной, до облегченного стона неподатливой – я вцепился в нее, как рак клешней в неделями выжидаемую им добычу.

Дождавшись, пока сердце утихомирится и перестанет своим стуком засвечивать алиеноцептивный обзор, я стал вглядываться вниз. Сосед таки выбрался из обломков и шаткой походкой добрался до сотрясающейся двери. Прежде чем он открыл ее порядком озверевшим полицейским, я поспешно заставил захлопнуться окно. Ручка сама по себе повернулась, и оконная дверца мягко отвалилась на проветривание.

Щелкнул дверной замок. Соседа сбили с ног, заломили руки за спину и, оглушительно крича ему в ухо парализующие тело предупреждения, нацепили наручники. Сосед особо не сопротивлялся.

Один из прибывших – осанистый, со сдержанными, но вескими телодвижениями и высокомерно раздутыми ноздрями, – перешагнув через скрученного соседа, выстрелил своим ртом отрывистую, но четко и упруго распространившуюся по коридору речь. Его отскочивший от неба и тут же поджавшийся в подчелюстное лоно язык в момент произведения осмысленного звука отождествился у меня со словом «где». Чтецом по губам я, конечно, не был. Но как насчет чтеца по звуковым волнам, исторгающимся из разговаривающего рта?

Сосед молчал. Не удосужившись разуться, сержант – не иначе – полиции отмаршировал в соседскую комнату, оставляя на полу за собой вереницу тускло контрастирующего налета грязи. Бесстрастно – по крайней мере, на его лице не взорвался светом ни один мускул – осмотрев погром в комнате соседа, он двинулся в мою.

Первым делом, его взгляд наткнулся на телефон, который я отбросил впопыхах, стоило им только остановиться напротив двери в нашу квартиру. Взяв его двумя пальцами, он глянул на экран, огляделся, что-то гаркнул своим компаньонам, которые стали осматривать ванную, кладовку, прихожую и кухню, в которой отметили синхронно склонившимися головами лужу на полу, сам же он заглянул в мой шкаф, раздвинул руками висящую на плечиках одежду.

Возвращаясь в коридор, он замер возле моей пары ботинок. Задумчиво потеребив манжет рукава, он выдал очередную реплику, что вытолкнула пару сотрудников из квартиры вниз, к подъезду, заставив их бродить вокруг дома. Сам же он вернулся в мою комнату и уверенно расселся на незаправленной кровати.

Что-то подсказывало мне, что уйдут они весьма и весьма нескоро. А если и уйдут, то, как минимум, одного оставят патрулировать окрестности – на случай, если я вернусь или материализуюсь в опустевшей перед их приходом комнате обратно. Теперь даже и ботинки не стащить.

Я поднялся в полный рост, вопреки отяжеляющей силе страха. Поджав пальцы на ногах, я ощутил сердитую шероховатость рубероида. Без обуви мне далеко не уйти. Да и вообще, как мне уйти с крыши оцепленного здания…

Приблизившись к парапету и на всякий случай чуть пригнувшись, я осторожно выглянул за край.

Еще в детстве, будучи непоседливым и склонным к риску ребенком, я испытывал острую зависть к жителям того же Иерусалима или Венесуэлы, где приземистые дома и низкие пристройки поджимались друг к другу столь тесно, что в коридорах между ними можно было застрять – а значит, и залезть, подобно гусенице, проталкиваясь вверх между двумя стенами. А сам по себе застроенный ими жилой массив, что простирался вдоль холмов, позволял скучающим от безделья подросткам рассматривать все это как трассу для забега с препятствиями.

Здешний же тип застроек казался сущим антиподом – угрюмые, упирающиеся в небо здания, выстроившиеся в ровный, до тошнотворного стройный ряд, в котором не было ни малейшего перепада высоты из-за того, что размерами они не различались. Соблюдая почтительную дистанцию по отношению друг к другу, они не оставляли никакой надежды как-либо преодолеть расстояние между их крышами. А с их стен, гладких и мрачных, без единой выступающей зацепки, соскальзывали даже легкие, как воздух, ершистые лапки насекомых.

Однако осмотревшись получше, с западной стороны я заприметил уступающую высотой пристройку, от которой меня отделяло всего каких-то пятнадцать-двадцать метров.

Беря в учет перепад высоты в пять-шесть метров и большую площадь крыши, что позволяла сделать качественный разбег, и, вдобавок ко всему, не упуская из внимания низенький, чуть не дотягивающий до колена парапет, который можно было бы использовать в качестве трамплина, в общем-то, можно было допустить, что этот затяжной полет не завершится эпическим, по версии предположительного следствия, суицидом. Тем более что сокращение мышц ног наверняка будет форсировано вдогонку, как это было в усадьбе Кларета, когда я сломал об голову одного из его приспешников руку.

Разве что приземление будет весьма болезненным, особенно для босых ног…

Прищурившись, я убедился, что скошенная крыша той пристройки выстлана профилированным настилом, а это немного мягче того, что обычно скрывалось под рубероидом. Главное, потом не скатиться по нему вниз…

Все еще не до конца веря в то, что намеревался сделать, я попятился к краю. Ноги стали ватными. Пару раз сорвавшись с места вхолостую – сбивался разбег из-за старта якобы не с той ноги, – я дал себе мощнейшую пощечину, от которой аж захотелось дать сдачи самому себе, разбежался еще раз и что было сил оттолкнулся ввысь от парапета…

Меня швырнуло, как из катапульты.

Воздух верещал в ушах, равнодушно насвистывая мне жестокое падение на землю. Навстречу надвигалась крыша, но уже не пристройки, а дома, с которым она была соединена…

В нескольких метрах от нее падение, как мне показалось, чуть замедлилось, но и с этим приземление голыми пятками на жесткий, оставляющий царапины рубероид отдалось по всему телу, кнутом стегнув по нервам.

Неуклюже перекувыркнувшись для погашения излишка убийственной инерции, я чуть проехался на выставленном колене и, словно герой из комиксов, замер, опершись кулаками в кровлю.

Следующий дом стоял намного дальше и высотой этому не уступал, даже был чуть выше. Но боевой азарт уже захлестнул аркан на моей шее…

Давно позабытая в детстве жажда к превозносящему над самим собой риску отпрянула от затянувшегося сна. То, что было мечтой подростка тогда, сейчас стало суровой, все еще отдающейся в пятках, но все же бесспорно притягательной реальностью.

Даже не удосужившись взять разбег, я взвился прямо с места, словно отброшенный гигантской пружиной… Даже не бегом, а нетерпеливыми прыжками преодолев расстояние до края, я с реактивной силой вознесся в небеса…

Прямо над ушами истеричную мелодию заиграл ансамбль флейтистов, края футболки часто затрепались, раздираемые воздушным сопротивлением, которое пыталось меня остановить, очеловечить, напомнить мне мое место…

Но все равно воздух не был способен мне противостоять. Сила прыжка, заданная с самого начала, продолжала с неодолимой тягой нести вверх, а сам я сгруппировался, поджав колени к животу и распростерев руки, уподобившись дельтаплану. Страх полностью выветрился встречным ветром – настолько тот был сильным, – я с ледяной самоуверенностью смотрел на приближающееся здание.

Впечатавшись в крышу, я все же не успел перекувыркнуться, столь сильным было падение. Колени, локти, грудь отозвались глухой, но быстро ушедшей болью…

Привстав, я с удивлением обнаружил вмятины и трещины в низкосортном бетоне, что расползлись от места моего приземления. Если это было то, о чем я думал…

Я сжал кулаки, с удовольствием ощутив под кожей вздувшиеся вены. А что, если мои кости, точнее, что, если материя, из которой они состояли, теперь удерживалась волей? Волей, что проявляла себя при надвигающемся физическом стрессе.

Или исключительно в моменты осознания его неизбежности…

Ведь руку я тогда сломал от неожиданности. А здесь всем телом ожидаешь жесткую посадку…

Ручаясь банальной логикой, даже многогранная молекулярная структура фуллерена – прочнейшего из всех органических соединений на земле – не шла ни в какое сравнение с фиксирующей способностью моего мозга. Ведь какая разница, насколько хитроумно спроектирована конструкция из кирпичей, если есть возможность удерживать каждый из них многочисленными и крепкими руками по отдельности.

То есть, главное, быть готовым. Главное, в моем случае, успеть ощутить напрягающий все тело страх. Или здраво предположенные последствия. Ведь страху во мне теперь не оставалось места…

Оскалившись от перевозбуждения, я рванул к отбойнику, оцепляющему края крыши, для прыжка к следующему дому, который я даже не успел толком разглядеть, а его нависающий карниз еле угадывался отсюда, но оттого быстрее шлепали по крыше босые ноги, оттого сильнее раздувалась грудь, предваряя необдуманное, безбашенно предпринятое решение…

Будто сам дом со страшной силой наддал вдогонку оторвавшимся от него ступням. Я отлетел от него, будто от взрыва. Взлет был до того неожиданно резким, что меня даже занесло немного вкривь. Выгнувшись в спине, я извернулся через голову, раскинув руки и вытянув тело, как эквилибрист. Полет выровнялся.

Навстречу приближалась очередная крыша высотки, траектория моего полета предположительно завершалась где-то в сердцевине ее периметра. Даже чуть дальше. Я преодолел это немыслимое для обывателя расстояние с ощутимым запасом, пренебрегнув добрым десятком метров посадочной зоны, уже оставшейся позади – а ведь я все еще был в воздухе и падал на бреющем полете…

И тут в мою голову ударило совсем уж безумное решение – пролететь над этим домом, избегая к нему даже прикасаться и как-либо использовать его в качестве опоры для следующего прыжка.

Я воззвал под себя перину сопротивляющейся атмосферы, что мягко обтекла, объяв мои распростертые руки, в пятки же врезалось мощное, сконцентрированное давление газа. Угол бреющего падения обострился, в паре метров от меня вжикнул отбойник исчезнувшего из виду дома. Вытянув руки по швам, я полетел, как ястреб, заметивший ускользающую от него в листву полевку.

Чуть увеличив нагнетающую силу ветра, упирающегося мне в грудь, я замедлил падение, сейчас уже это больше походило на свободное планирование. Рядом пронеслась стая надрывисто визжащих стрижей.

Небо темнело, и я в нем походил на огромную тень экзотической, неведомой доселе птицы. Я походил на выходца из тьмы веков, огромного птеродактиля, пережившего все катастрофы мезозойской эры, который теперь остервенело рыщет над землей, зорко высматривая себе мягкотелую добычу.

Пролетев мимо двух зданий, я покинул свой район. Высота, тем временем, постепенно снижалась, я уже несся на уровне восьмого этажа. Моя растворяющаяся в вечерней зарнице тень молниеносно проползла по крышам аттракционов и песочницам детской площадки, скользнула по гаражам и раздробилась на обрывистое, изломанное черное пятно, что каракатицей пронеслось по листве и кронам приземистых деревьев, наводнявших собой городской сквер.

Увлеченные друг другом парочки, укромно ютящиеся на лавочках посреди клумб, и одиночки, рассеянно прогуливающиеся по тропинкам в глубине сада, запоздало вскидывали головы вверх на звук пролетающего над ними меня, но небо к тому моменту уже было чистым. Тучи цвета разбавленного бургундского вина уже рассеивались, перистые облачка окроплялись кровью порезавшегося о горизонт солнца, лишь где-то вдалеке кричали чем-то вспугнутые птицы – их глаза, как бы оправдывая свое бесцельное движение вверх, с наслаждением закатывались, а крылья носа раздувались, стараясь не препятствовать легкому дурману, вливающемуся в них вместе с вдыхаемым запахов цветов. Люди, как ни в чем не бывало, возвращались к своим делам дальше.

Вскоре торчащие верхушки деревьев стали проноситься в опасной близости с моим животом, грозя его распороть. Бешеная скорость, с которой я летел, при попытке ее убавить отдавалась ослабевающей борьбой с гравитационными объятиями – я начинал быстрее падать, и такое падение, как мне казалось, не предвещало ничего хорошего даже телу, что было укреплено волей. Заложив вираж, я устремился на окраину сквера – где-то там поблескивало озеро.

К тому моменту, когда я, снеся несколько хлипких веток, вышел на него, полет был уже настолько низким, что мне без труда удавалось разглядеть свои раскрасневшиеся от напряжения белки глаз, отразившиеся в зеркале темного водоема. Перекувыркнувшись, я выставил ноги навстречу воде, руки скрестил на груди. Прямым телом под углом, я громко и со всплеском вошел в нее, распространив от себя волны по всему озеру.

Будучи под водой, немного оглушенный, я все же отметил восклицания переполошившихся людей на берегу – их я заметил только сейчас, чуть раньше мне в принципе было не до этого. Возбужденно перекрикиваясь, они указывали пальцами на зыбь.

Несколько крупных пузырей на поверхности слились в один огромный. Вопреки всем действующим физическим законам, пузырь камнем пошел на дно. А на дне его ожидал я.

Приблизившись, он растекся на моем лице. Вдохнув полной грудью, я двинул в сторону берега, илистое дно с недовольным чавканьем отпустило мою лодыжку, но тут же с готовностью вобрало в себя опершуюся на него другую. Еще раз глубоко вдохнув, я сосредоточенно нахмурился.

Пласт стоячей воды неожиданно ударил под колени, в спину, меня с неохотным усилием понесло вперед. Образовавшееся от этого на поверхности волнение было ничтожным, незаметным во тьме, озеро хладнокровно умалчивало о безумии, разыгрывающемся прямо сейчас в его глубинах.

Отдыхающие у озера уже успели позабыть о произошедшем. Круги по воде могли пойти от падения крупной ветви, отломившейся от какого-нибудь старого и нависшего над озером дерева, или от всплывшего размером с арбуз пузыря, порожденным взрыхляющей активностью проживающих на дне бактерий. А может, это была обычная бутылка, зашвырнутая кем-то с добротного размаха аж с другого берега. Удивительного в этом было мало. Каждый из присутствующих внутри себя в качестве объяснения большее предпочтение отдал именно такому варианту, так как утилизировали они остатки пикника, по обыкновению, тем же самым образом – в лучшем случае, оставляя все как есть на берегу.

Возобновились веселые крики, подключились терзающие вечерний воздух шутки, из динамиков автомобиля, стоявшего позади них, раскатистым эхом стали разноситься по озерной равнине аккорды тошнотворного шансона. Вокруг окончательно стемнело, другой берег еле угадывался отсюда. Никто не обратил внимания на медленно вздувающийся водяной горб посреди черной глади всего в каких-то десяти метрах от них, рядом с разросшейся крапивой…

Скользнув на берег, я затаился в ее зарослях. Между ней и любым участком моей кожи присутствовал как минимум двухмиллиметровый зазор, ревностно соблюдаемый даже при, казалось бы, неизбежном соприкосновении рук с ее бесчисленными, старающимися хлестнуть по лицу стеблями. Сочившаяся из одежды вода, пахнущая дыханием простуженного человека, сбегала с меня, как с раскаленной конфорки. Воротниковая и подмышечные зоны так вообще уже были сухи…

Двое парней из компании, выпуская из ноздрей клубы этилового пара, со смехом и улюлюканьем сбросили с себя одежду и, взбаламучивая илистое дно, с разгону вбежали в воду. Мой взгляд упал на оставшиеся на берегу кроссовки. Кажется, одна пара мне была как раз. Под прикрытием собственной никчемности на фоне алкогольного куража, кроссовки незаметно поползли к зарослям крапивы.

Схватив их, я тут же с омерзением отбросил обратно. От кроссовок несло заплесневелым сыром, стельки были влажные изнутри. Их обладатель явно не удосуживался пользоваться носками. А вдруг пальцы его ног были поражены грибком?..

Высунувшись из кустов, я отшвырнул их назад. Посидев еще с минуту, я выбрался из зарослей с другой стороны и поплелся босиком к выходу из парка.

Глава 25. Неожиданный союзник

Торговый центр кишел людьми. Это было особенно заметно с верхних этажей галереи, со ступеней эскалатора, в этом можно было убедиться, наблюдая из кабинки поднимающегося панорамного лифта – все это походило на эпидемию сомнамбулии[7], в сонном плену которой люди бесцельно плелись в случайно избранном порядке.

Один из них внезапно как будто бы оступился, расхлябанно опершись на ступню. Чтобы избежать вывиха, он позволил инерции повлечь себя чуть вбок, выиграв тем самым время для перестановки ног в устойчивую позицию. Недовольно качнув головой, он как ни в чем не бывало пошел дальше, не заметив, что траектория его ходьбы сместилась несколько влево. Также он не заметил одновременно с ним споткнувшуюся и чуть не влетевшую в витрину женщину справа, которая для сохранения равновесия так же дернулась, но уже в противоположную сторону, там и оставшись. Долговязый парень в наушниках обернулся – ему показалось, будто кто-то коснулся его плеча. Пышная, с раскрасневшимися и колышущимися щеками дама, несущая в толстой руке внушительный, задевающий чужие ноги пакет, вдруг дернулась в сторону – ее ноша будто попыталась вырваться из пальцев. Какой-то неповоротливый старик шаркнул подошвой, развернувшись всем корпусом вполоборота, как если бы что-то забыл или неожиданно для себя вспомнил.

Со всеми начало происходить нечто странное, у каждого что-то свое, однако закономерность развивающихся от этого последствий отслеживалась одна и та же – люди, занимающие левую половину вестибюля, по тем или иным причинам смещались влево, а заполоняющие половину справа – вправо.

Ослепленные каждый своей проблемой, никто из них не замечал, что объединенными, как если бы нарочито прикладываемыми усилиями они синхронно освобождали пространство для прохода, как если бы толпу прорезывал раскручивающийся рулон красной дорожки, спешно выстилаемой для церемониального шествия исключительно важного лица. Они нервно оборачивались каждый в свою сторону, где в поле их зрения отсутствовал я – неспешно идущий по расчищающемуся передо мной проходу, с застывшим взглядом, сосредоточившимся на всех обращенных к нему спинах разом.

На мне болталась летняя, мрачного цвета кожанка, бедра обтягивали новые джинсы. Ступни же, уже успевшие порядком окоченеть, были вдеты в увесистые берцы рыжеватого оттенка. Первое, что пришлось по размеру.

Выбирать особо не приходилось, так как всюду сновали назойливые консультанты, зорко отслеживая и тщательно запоминая каждого зашедшего в отдел – зона с этой одеждой была наименее просматриваемая, под плавающим прицелом внимания всего одного, выглядевшего донельзя уставшим человека. Ему я стер кратковременную память так, что он не в силах был даже просто пошевелиться еще некоторое время. С дебильно-озадаченным выражением лица он еще с минуту смотрел в точку, где только что был я – проворно зашнуровывающий на своих босых ногах подошедшие ботинки. На выходе я обесточил противокражную систему в момент прохождения мимо нее. Сигнализирующие магниты, намертво прикрепленные к рукавам, задним карманам и подошве, я открепил одним коротким, временно аннулирующим полярность воздействием, затем украдкой вытряхнул их из рукава в первую же попавшуюся урну.

Далее я неторопливо прошелся вдоль рядов элитного продуктового магазина. Мои глаза застлались мечтательной поволокой при виде пупырчато-розоватых тушек крабов, я ласкал взглядом аппетитные подрумянившиеся окорочка, загорающие под лучами множества голодных глаз на террасе холеного прилавка. Не давая себе отчета, надолго замирал напротив полок со свежеиспеченными булочками. Пошатавшись с полчаса по магазину, я пресытился до краев. Чуть ли не икая и удерживая вокруг себя планетарную систему плотно сотканных клубков из аминокислотных нитей высококачественных белков, жиров и углеводов, я довольно побрел на выход.

Вороватый взгляд и цементирующее мышцы напряжение, не ослабевавшее с того самого момента, когда в холле передо мной приглашающе разъехалась автоматическая дверь, начало спадать, лицо разглаживалось, поджатые было плечи опустились, раздвинулись, выпячивая грудь. Я чувствовал себя уверенно, настоящим хозяином положения, что имел право избегать всех этих вынужденных прикосновений, который был способен гордо отказаться от участия во всей этой малоприятной толкотне. Хоть и никто об этом толком и не подозревал, пусть так.

Когда я подошел к опустевшему за две секунды до этого эскалатору, что-то вдруг заставило меня напрячься. Резко обернувшись, я поймал на себе прямой взгляд незнакомца в капюшоне и солнечных очках, вальяжно рассевшегося за кофейным столиком. Он не стал отводить лицо, а лишь улыбнулся и как бы невзначай указал на две чашки кофе, стоящих перед ним.

– Ну, чего встал, – грубо толкнул меня в спину мужчина с растопыренными руками. Я спохватился, что застыл посреди прохода к эскалатору. Чуть поколебавшись, я все же направился к незнакомцу. Под самым горлом тревожно бухало сердце. Кто же это может быть…

Дождавшись, пока я расположусь напротив, незнакомец снял очки. На меня смотрели жуткие, слегка красноватые глаза, обрамленные белыми, как кубики сахара в блюдце на столике, бровями. Невыразительные черты лица мне ни о чем не говорили. И, тем не менее, эту экзотичную белую кожу я узнал…

– Ты, – прошипел я, приподнимаясь над столом, – чего вам от меня нужно…

– Тише-тише, – молвил альбинос из Айсберга, снова нацепляя на себя очки, – не стоит нам привлекать к себе внимание…

Снизу на эскалаторе раздался грохот, а следом сдавленный крик. Люди, сидящие за столиками рядом, повскакивали и подбежали к перилам, чтобы посмотреть. Альбинос занервничал.

– Что там происходит?

– Шнурок какого-то парня зажевало ступеньками, – небрежно объяснил я.

– А-а, – протянул альбинос, заметно успокаиваясь. – Уж не того ли самого, что тебя толкнул?

– Его самого.

– Справедливо. Что ж, давай к делу…

– Какие тут еще могут быть дела? – удивился я, пораженный самоуверенностью этой организации. – Вам мало что ли того раза? Приставили шпионить моего же соседа… А до этого психотерапевтом притворялся… Ты хочешь перелететь сейчас через эти перила?.. А? Какие еще могут быть предложения от Айсберга?..

– Это похоже на официальное предложение? – спросил альбинос, многозначительно поправив свой капюшон.

Я нахмурился. То, что он не желает быть кем-то узнанным помимо меня, я понял сразу. Только поэтому он все еще был жив.

– Что ты хочешь?

– Слегка помочь. Но с каждым твоим новым словом я все меньше нахожу в себе желание на это…

Я бегло осмотрелся по сторонам, не отводя от него взгляда.

– То есть, помочь?.. Неужели думаете, что я смогу вам еще раз хоть когда-нибудь поверить?

– Не вам, – поправил альбинос. – Я здесь сугубо по своей воле.

– Вот как, – усмехнулся я. – И как же тогда ты меня нашел?

– А где еще ты можешь быть? – удивился он. – Исходя из сведений твоего соседа, а рапортовал он обычно через меня, продукты, технику и одежду ты приобретаешь обычно в одном и том же торговом центре, недалеко от твоего дома. А как только стало известно, что дома, кроме твоих ботинок больше ничего не осталось, я сразу предположил, что ты закономерно пожелаешь обрести новую обувь, – он опустил взгляд под стол. – И как? Не жмет?

– И где тогда остальные? – я еще раз осмотрелся, в этот раз, для достоверности, повращав головой.

– Повторюсь, предположил я, а не наша поисковая группа. Они уверены, что ты умнее, чем кажешься, поэтому шерстят места поотдаленнее от твоего дома. На случай же, если ты окажешься тупее, чем предполагалось, они поручили обычным нарядам полицейских патрулировать твой район.

– Стало быть, ты не особо высокого мнения о моем уме, раз нашел меня здесь, – подытожил я.

– Я же сделал ставку на твою безбашенность… – раздельно произнес альбинос. – Какую же надо иметь наглость, чтобы в твоем положении, заявиться вот так, в открытую, в людный торговый центр?.. Разве что, твоя наглость подкреплена чем-то серьезным… Чем-то настолько серьезным, что я без малейших колебаний направился прямо сюда, где тебя не должно быть, и ведь не прогадал же, – он самодовольно улыбнулся и отпил из своей кружки.

– Так и есть, – подтвердил я. – Можешь не сомневаться, мне ничего не стоит расправиться хоть с дюжиной ваших людей разом… чем бы они не были вооружены, во что бы не были одеты… Я их замечу прежде, чем они предположат, что я могу быть где-то рядом… А их мозги превратятся в кашу быстрее, чем…

– Да-да… – невозмутимо перебил альбинос, будто он не принадлежал к числу этих людей. – Вот только они изготовили против тебя нечто куда серьезнее, чем твои способности. Я всецело был за научный прогресс, но сейчас они переступают все границы… Доходит просто до абсурда… Я больше не желаю быть с ними заодно.

Его голос понижался почти до шепота, так что мне пришлось невольно пододвинуться поближе.

– Мы изобрели вещество, с помощью которого от твоих способностей можно отгородиться.

– Да, – вспомнил я чудо-контейнер соседа, – уже видел.

– Не спрашивай как!.. Я не физик-ядерщик. Знаю лишь, что против тебя оно будет совершенно эффективным… Они знают, что после прокола с нашим внештатным, то есть, с твоим соседом, ты с большой вероятностью захочешь покинуть город сразу, поэтому прямо сейчас все границы экстренно оцепляют…

– Что? – не поверил я.

– Наши люди с новейшими технологиями обнаружения вперемешку с силовыми государственными структурами. В аэропортах, на вокзалах, везде… Даже в лесах сейчас ходят отряды с собаками, а над полями носятся вертолеты… Гражданам это объясняют большой контрабандой наркотиков, которую они должны перехватить, а поселенцам на просторах врут про военные учения. В общем-то, те не против. Главное, говорят, чтобы не взорвали…

Мне становилось дурно. Я вдруг почувствовал острую потребность в таком же капюшоне, как и у него.

– Что, не верится, что все это ради тебя? – спросил альбинос, внимательно глядя на мое побледневшее лицо. – Конечно, они не будут вечно стоять на границе. Обещают пару дней. Тем временем, тебя безостановочно будут искать по всему городу, пытаясь загнать в угол.

– Что ж, – надтреснуто произнес я, – спасибо за информацию.

– А толку от нее, если ты не дослушал, – отмахнулся агент Айсберга. – Несмотря на этот железный занавес, все же есть способ под ним проскочить…

Я поднял бровь.

– Пролететь через какую-нибудь речку?

– Ты еще и летать умеешь? – восхитился он. – Но нет, боюсь, и это не поможет… Изобретенный материал делает их для твоего глаза невидимыми. Они используют его на границах через пустыри и прочие нелюдимые места. Не спрашивай меня где и сколько, какие координаты… Я не знаю… Знаю только, что они точно увидят тебя прежде, чем ты их…

– И что же за способ…

– Их несколько. Первый, это переплыть на барже через речку внутри бочки с токсичными отходами, которые никто не станет проверять.

– М-м, – с сомнением промычал я.

– Один вопрос. Твоих способностей хватит, чтобы продержаться в этой жидкости без вреда для себя?

– Не уверен…

– Да? А вдруг твои способности после этого только усилятся? – пошутил альбинос. – Что ж, на это есть и второй способ. Один из профилей Айсберга входит во врачебную ассоциацию по контролю пандемии, исследуя свежие, инфицированные трупы. Колония готова к перевозке и уже вечером отправится в путь. Рассматривать их на границе никто, естественно, не станет. Однако, у меня недостаточно привилегий, чтобы договориться с научной группой. Необходимо будет мм… войти в роль. Ввести инъекцию, что замедлит до предела метаболизм и сердцебиение, ты погрузишься в сон и…

– Нет, – жестко отрезал я, начиная заподазривать неладное, – никаких больше инъекций. Больше не хочу терять контроль над собой ни на секунду…

– Должен признать, мне тоже сразу не понравился этот вариант, – быстро сказал агент Айсберга. – Достаточно вспомнить нашего нейрохирурга, что вколол тебе инъекцию, а она не подействовала. Неизвестно, как твоя способность поведет себя на этот раз… Да и какой смысл так рисковать, когда есть и третий способ..?

– И что же ты сразу с него не начал?

– Потому что его возможно будет осуществить не ранее, чем завтра. А сейчас каждая минута твоего нахождения здесь сопряжена серьезным риском. Ты просто не представляешь, сколько людей сейчас тебя разыскивает…

– Говори уже, не нагнетай… Что за способ?

– Одна крупная кинокомпания приезжает на следующий день в город, чтобы отснять пару сцен на фоне архитектурных достопримечательностей. Один из визажистов в съемочной команде – моя двоюродная сестра. Во время съемок ты прокрадешься в павильон и найдешь ее. Она почти такая же светлая, как я. Скажешь кодовое слово «прыгучий лосось», и она поймет, что ты от меня. Она загримирует тебя и спрячет в гримерке якобы как запасную единицу для массовки, а затем, как съемки подойдут к концу, команда соберет вещички и уедет за границу продолжать снимать фильм. Мэр города очень польщен их приездом, поэтому вряд ли позволит им докучать всякими проверками.

– Бред какой-то… – только и смог сказать я. Альбинос нахмурился.

– Я ищу способы тебе помочь. Втягиваю в это своих родственников. А ты говоришь…

– А я про то и говорю, что не совсем понимаю, зачем тебе так рисковать ради меня…

– Потому что то, что они делают – бесчеловечно…

– Только не надо снова мне втирать о добрых началах, – процедил я, глядя на него с все большим подозрением. Альбинос отвечал мне оценивающим взглядом, будто взвешивая, говорить мне или не стоит.

– Ты прав. Дело в том, что мне просто уже нечего терять… Вчера меня из-за того случая серьезно понизили в должности. Но это еще не конец… У моей команды уже давно была идейка, но они пока бракуют патент на нее… Хотя мы не теряем надежды. Но если тебя поймают и используют в своих целях, то ее нам уже точно никогда не реализовать…

– Хм, это уже звучит складнее, – мрачно усмехнулся я. – Что за идея?

– В общем, мм… у нас была идея… Как бы так сказать…

Он задумчиво мял свой подбородок, глаза бегали. То ли не знал, что сказать, то ли как сформулировать…

– В общем, мы хотим научиться внедряться в сны человека, чтобы анализировать их…

– Это каким таким образом? – не поверил я.

– …и диагностировать в них различные психические отклонения, – спокойно продолжал альбинос. – Они ведь у всех наглядно отражаются во снах… И, как следствие, мы обеспечим правильный подход к их искоренению… Но если главная программа Айсберга будет одобрена, то нужда в нашем проекте уже отпадет…

– И почему же? Что за программа?

– Начнется геноцид, которого история еще не видывала… – медленно произнес альбинос.

– Геноцид? По какому признаку?

– На мой скромный взгляд, по весьма обобщенному…

– Каким образом? Как я могу им в этом понадобиться?

– Я не знаю.

– Лжешь.

Агент Айсберга встал из-за кофейного стола.

– Я пришел не оправдываться в том, чего знаю, а чего нет, а единственно чтобы помочь… Нам обоим. Воспользоваться моей поддержкой или пренебречь – решать тебе.

– Хорошо, – сказал я, тоже встав со стула. – Если ты не знаешь, придется мне самому узнать от первых лиц.

Он посмотрел на меня так, будто ослышался.

– Я, кажется, сказал, что тебя усиленно ищут.

– Но не у себя под носом? – резонно заметил я. – Меньше всего они ожидают меня увидеть у себя в штабе, не так ли?

– Ну-у… Да, – с кислым видом согласился альбинос. – Пойми, я за научное движение… За свободу мысли… Мне не хочется ни насилия, ни каких-нибудь новых тоталитарных режимов… Просто исчезни из города, воспользовавшись моими путями и живи себе… Сначала тихо, потом, как подрастешь, живи, как и все остальные… А мы продолжим заниматься своими разработками, но уже без планов на тебя…

– Само собой, продолжите, только я должен для начала узнать, ради чего вся эта лихорадка вокруг моей персоны… И ведь если ты действительно желаешь мне помочь, ты же мне скажешь, у кого я могу об этом спросить и где?

– Хм… Сегодня полседьмого вечера заседание по твоему вопросу. Последний этаж.

– Заседание? И кто из них мне будет нужен?

– Каждый из них в достаточной мере компетентен в вопросах о твоем деле.

– Одолжишь мне свою карту-ключ? Чтобы не возникло проблем с дверьми…

Тот помялся, но все же полез за ней в карман.

– Надеюсь, ты ее не потеряешь.

– Спрячь, – улыбнулся я. – Мне она не понадобится. Просто хотел убедиться…

– Надеюсь, мы больше не увидимся, – произнес альбинос и, сделав подбородком что-то вроде реверанса, пошел к эскалатору.

* * *

Надпись на витрине «Твое Кино» стала еще более тусклой и щербатой, часть светодиодов не горела. За стеклом, в полумраке уже закрывшегося на ночь помещения, угадывался покачивающийся из стороны в сторону зад уборщицы, которая недобросовестно елозила шваброй пол. Дохнуло глянцевым запахом дискет. Здешняя атмосфера вызывала сладковато-ноющий спазм ностальгии. Вот в этом самом месте я тогда сомлел, украдкой засмотревшись на сопровождающую меня Марту.

Я снова будто увидел ее выходящей из машины, легко ступающей на тротуар, снова с глухим раздражением отметил замирающие на ее лице взгляды редких прохожих. Она впитывала в себя их взгляды так же, как и ее строгое, вопиюще красного цвета платье вбирало в себя всю яркость и внимание этого мира – без остатка и какой-либо надежды хоть на малейший акцент стоящего возле нее меня.

Но меня это тогда нисколько не задело. Исчезнувший для всех, но прежде всего, для самого себя, я самозабвенно слизывал ее точеный профиль глазами, словно подтаивающее мороженое. Я обрисовывал очертания ее фигуры взглядом, как карандашом, что на каждом новом кругу обводки буксовал на ее ягодичном склоне или же увязал в бланманже[8] её не поддающегося преодолению бюста.

Как же я был тогда наивен! Проведя рукой по лицу, я посерьезнел. Нельзя ни на секунду расслабляться, с этого самого места я должен избегать попадать в кадр любой из привинченных повсюду камер. Обойдя магазин по дуге, я посмотрел прямо под свои ноги. Чуть левее, на глубине пятнадцати метров под землей, контрастировала ничем не заполненная полость туннеля, что устремлялся к самой окраине города. В нем, переливающийся призрачными перепадами бездыханного света, словно мертвые воды в реке Стикс, тек ветер. Привычно оглядевшись по сторонам, я сунул руки в карманы новенькой кожанки и пошел вслед за его течением, прямиком в царство Айсберга.

Глава 26. Интропозидиум

В окрестностях заводов Айсберга не было ни души. Здесь царил болезненно-серый туман, столь плотный и непроглядный, что, собственно, сами заводы, точнее говоря, их очертания я смог ощутить издалека только алиеноцептивно – глаза были бессильны.

Если район и сканировался на случай неожиданных гостей, то наверняка исключительно в инфракрасном спектре. Или посредством какого-нибудь ультразвукового локатора, что вряд ли. Ведь первый способ был намного проще, дешевле, в целом эффективнее, тем более что эти заводы не более чем отпугивающий антураж, рассчитанный скорее на заблудившихся зевак и прочих отъявленных искателей приключений – те вряд ли придут, предварительно облачившись в толстый слой фольги. Будем надеяться, что кроме как инфракрасных камер здесь больше ничего нет. Не распространять от себя жар мне будет несложно. Для инфракрасных датчиков я буду пустым местом…

Подойдя ближе, я ощутил в глубине одного из зданий присутствие людей. Разрозненных. А еще их было мало. Они, судя по обездвиженным силуэтам, скучали каждый в своем, наказанным уставом месте. К стене была приварена лестница, ведущая на крышу, вот только нижняя балка угадывалась где-то на высоте второго этажа, даже чуть выше. Они что, издеваются? Какой нормальный человек до нее допрыгнет? Даже спрыгивать с нее, не сломав при этом ногу, будет непросто.

Напружинившись, я взвился с места прямо на стену, оттолкнулся от нее ногой вверх. Подошва не соскользнула, потому что в момент толчка я ее частично зафиксировал в пространстве. И так, быстро перебирая ногами, я в один миг взбежал по стене, ухватившись за вспотевшую от здешней атмосферы балку. Рывком подтянувшись, я вскарабкался на лестницу и стал взбираться. По пути на крышу я не удержался от любопытства и лизнул намокшую ладонь. На вкус обыкновенный глицерин…

Из крыш торчали массивные, неохватные трехствольные трубы, а из их жерла валили жирные, одутловатые клубы дыма. Неимоверно тяжелые, они под своим весом скатывались по стенкам дымовых труб вниз и растекались у подножия. Крышу будто затопила мясная накипь. Уверенно следуя за компасом алиеноцептивного чутья, я, не сбавляя шага, пересек все это болото цвета денатурированного[9] белка, ни разу не споткнувшись ни об один торчащий штырь, ни об распустившийся ромашкой вентиль, что встречались в этой топи в самых неожиданных местах.

Подойдя к краю, я ощутил перед собой гигантскую завесу сплошного тумана, дисциплинированно клубившегося на месте и принципиально не просачивавшегося за пределы им же очерченной границы. За ним, насколько я помню, простиралась гладкая, заасфальтированная, как будто ничем не заполненная площадь, но от меня не могли скрыться десятки вертикальных тоннелей для лифта, подземные ангары со спящей наготове бронетехникой вкупе с парочкой боевых вертолетов, подкрыльевые пилоны которых оттягивали внушительные спаренные пулеметы.

Да и сам по себе асфальт, казалось, был не прост. В нем я ощущал гуляющие потенциалы действия, непонятно зачем и для чего, но, не вникая в суть, я методом от противного пришел к удручающему умозаключению, что эту территорию незамеченным пройти нельзя.

Я вскинул голову, отыскивая вершину этой дисперсной изгороди. Произведя перерасчет на этажи, можно было смело утверждать, что там этажей двадцать. Время от времени верхний этаж, мнимый в своей облачной бесформенности, рассеивался и тут же возвращался вновь. Мне придется это перелететь.

Я упер кулаки в землю, возводя внутри себя огромную пружину для выстрела всем телом вверх, прямо с этого места. Ноги мелко задрожали в дурном предчувствии разрушительно взрывного сокращения. Легкие напряглись, как перед разносящим все на своем пути криком. Не в силах больше сдерживать сосредоточившуюся в одеревеневших связках мощь, я дал добро на абсолютное высвобождение энергии из всех макроэргических молекул АТФ, что только сейчас скопились в каждом волоконце моей мышцы, в каждой образующей их ниточке, что замерли, как натянутая арбалетная тетива. Я вызволил всю сократительную силу, что только во мне была, наддав дополнительно воздухом, подошвами, одеждой, собственными костями, в целом массированным бесконтактным усилием вслед самому себе.

Меня вздернуло ввысь так, что штаны наполовину сползли, гармошкой застряв где-то на коленях. Единственную пуговицу на кожанке слизнуло ветром, та распахнулась и стала истерично развеваться за спиной, как плащ. Весь полет до пиковой высоты стоячего тумана превратился в один короткий, смазанный миг…

Пронесшись над ним, как над каким-то курятником, я стал подталкивать себя дальше по затяжной дуге через подошвы – больше через стальную, декоративную каемку, намертво облегающую сам каблук, так как она в меньшей мере была подвержена распаду в отличие от резины.

Паря со спущенными штанами над вотчиной Айсберга и, борясь с ветром и с подкатывающими приступами страха, я прислушивался к сбивчивым обрывкам алиеноцептивных впечатлений.

Подо мной вырисовывались наброски и куски техногенно уплотненного пространства, общее взаиморасположение которых выдавало небоскреб. Нас разделяла достаточно приличная высота для того, чтобы я смог позволить себе выбрать место для посадки.

Пикируя, я уже немного опытным и отлаженным движением кувыркнулся через голову, выставив ноги навстречу крыше. В этот раз желательно было приземлиться тихо. По мне словно пробежал электрический ток, в костях что-то безостановочно кололо, порой даже неприятно дергало, стреляло, но падение у самой крыши замедлилось так, будто я сошел на нее в развевающемся за спиной парашюте.

Мускулы мелко дрожали, пережив самое страшное потрясение в их жизни. Натянув свернувшиеся на коленях джинсы обратно, я сосредоточенно замер. Камер вроде нет. По крайней мере, характерных уплотнений на стенах я не чувствовал, а прилагающаяся к ним паутина электрических сетей протягивалась чуть ниже, но не здесь. Поблизости угадывалась выступающая припухлость громоздкого люка. Он был наглухо закрыт, стиснут изнутри электронными противопожарными зажимами.

Но мне и не нужен этот люк. Этажи этого небоскреба были ограждены от внешнего мира простыми стеклами. Станет ли каждый раз срабатывать тревога, в случае если у какого-нибудь клерка в горле запершит от духоты, и он потянется приоткрыть окно? Вряд ли.


Дозорный, в чьи обязанности входило неотрывно наблюдать за изображениями с камер, сканирующих все происходящее в левом крыле здания с двадцать седьмого этажа по двадцать второй, пустым взглядом буравил все четыре экрана разом.

Такая уж у него была работа – не позволять себе отводить от экранов взгляд, каким бы бессмысленным он ни был, так как и он сам, в свою очередь, был под круглосуточным прицелом внимания все тех же камер, одна из которых висела прямо над головой. Ведь ее записи потом выборочно, в случайном порядке, каждую неделю просматривались начальником охраны, безжалостным человеком, что не прощает даже простого поворота головы в случае, если сделан он был вне расписания.

Другое дело, что глубину осмысленности взгляда дозорного камера все же зафиксировать никак не могла, что делало его работу в принципе терпимой, пусть и монотонной, но и не стоит забывать, что весьма прибыльной. Где ему еще столько заплатят? С этой организацией ему крупно повезло. Ему даже кофе приносили – отдельная сфера обслуживания, введенная здесь с расчетом на сокращение всевозможных временных затрат, что никак не относились к основной работе управляющего персонала.

К слову, кофе стоял справа от него на столе, и своим ароматом щекотал ноздри. Прежде чем отвлечься на него, он должен был дождаться появления своего напарника, который вот-вот завершит ежечасный обход и займет его место.

Внезапно кружка с кофе опрокинулась со стола, залив пол дымящейся жижей. Его голова рефлекторно, а потому простительно – что наверняка будет учтено в дальнейшем, в случае предполагаемых разбирательств – дернулась в сторону разбившейся кружки. Дозорный склонился над ней, ограждая рукой лужу, что уже надвигалась на клубок спутавшихся проводов, вьющихся из портов блока питания. Именно в этот момент на одной из ячеек экрана впервые за шесть часов произошло некоторое оживление, а именно – там возникла моя фигура, прошмыгнувшая за дверь мужского туалета.

Это было единственным местом, что из этических соображений не было оснащено системой видеонаблюдения. Но добраться до него было весьма непросто, приходилось полагаться на собственный глазомер, навскидку прикидывать угол обзора каждой из торчащих со стен и потолков камер. Также на этом этаже располагался конференц-зал, в котором на данный момент заседало девятнадцать человекоподобных очертаний, рассевшихся у длинного стола. Над его дальним краем нависал экран, судя по носам, что все как один были обращены в его сторону.

Я отдал предпочтение сгорбившемуся мужичку, с валиками жировых складок на боках и нервозно поджатыми к туловищу локтями. Я слегка воздействовал на стенку его мочевого пузыря. Участник заседания съежился еще сильнее, его одутловатый подбородок стал более округлым, но все же он продолжал героически сидеть на месте. Растянув стенку мочевого пузыря сильнее, я таки добился его суетливых извинений перед остальными – подскочив, он устремился на выход, в туалет.

Ничего не замечая перед собой, он ворвался в него, торопливо прикрыл за собой дверь и обомлел. Выпученный взгляд скользнул по моей неудовлетворяющей нормам этой организации одежде и на секунду задержался на выражении моего лица – хладнокровное и сосредоточившееся на вошедшем, а не на самом себе, что, в общем-то, противоречило сакральным правилам этого помещения, ведь оно как раз таки являлось местом для сосредоточия исключительно на самом себе и наполняющих тебя проблемах.

Это было секундным замешательством, первой мыслью, мелькнувшей в его уме. А следом в его глазах отразилось уже чуть более глубокое понимание происходящего. Он дернулся было обратно, но не успел. Пальцы едва успели царапнуть мокрую от частых прикосновений дверную ручку, как неведомая сила отшвырнула его вглубь помещения. Толстяк грузно обрушился туловищем на писсуар, и из его груди вырвался мученический вопль, впрочем, так и не коснувшийся стен туалета. Едва успевшая зародиться волна в бассейне звуков тут же неслышно растворилась.

Набрав в легкие воздух, он изготовился было крикнуть уже нечто более осмысленное, как в его горле что-то произошло. Голосовые связки поджались, как чувственные лепестки комнатной мимозы съеживаются от ледяного ветра.

Поперхнувшись, он тщетно предпринял попытку откашляться. Никак. Уставившись на меня круглыми от ужаса глазами, он впился пухлыми руками в ворот своей сорочки и начал изо всех сил сипеть, все больше вгоняя себя в панику.

– Хватит! – раздраженно вырвалось у меня. – Это обратимо. Мне просто нужна информация. А потом я мирно уйду.

Толстяк замер.

– Я верну тебе голос. И надеюсь, в этот раз ты им воспользуешься мудро.

Скованно осмотревшись по сторонам, будто прислушиваясь к чему-то, он тряхнул головой.

– Мы договорились?

Не сводя с меня боязливого взгляда, он заторможенно кивнул. Удерживаемые голосовые связки опали. Заплывший кадык скользнул вверх, руки незаметно нащупали под собой кафель. Толстяка выдала мелькнувшая в его мозгах готовность к экстремальным действиям. Еще до того, как туша была готова, как ей казалось, внезапно ринуться в сторону двери, громко голося на весь коридор, я повел рукой, пресекая нейромедиаторную связь его спинного мозга с головным между вторым и третьим поясничными позвонками. Взвившаяся было с места туша тут же обмякла, ее ноги подкосились, и, выдыхая бесшумное сипение, она рухнула обратно на пол.

– Почему я должен прибегать к насилию? – звенящим голосом я процедил то ли ему, то ли самому себе. – Почему ты не можешь элементарно осознать, что выйти тебе отсюда не удастся, пока мы не поговорим?

Толстяк не слушал, а продолжал беззвучно хлопать ртом, как рыба, выброшенная на берег. Его руки скребли пол, пытаясь подтянуть себя и безжизненно волочившиеся следом ноги к выходу из туалета.

– Неужели так сложно понять и не сопротивляться? – я чувствовал, что во мне поднимается истерическая злость. – Или отказавшие ноги – это недостаточно красноречиво?

Должен признать, я искренне не хотел насилия. Но его бессмысленное упорство, его нежелание идти мне навстречу по-настоящему выводило из себя, и ярость, что вскипела из-за этого толстолобого протеста, таки настояла своим высоким градусом, требующим выхода, прибегнуть к пресловутому насилию. Я даже был готов прибегнуть к пытке. Гуманной, разумеется. Хоть и между этими двумя понятиями слабо вычерчивалась какая-либо связь.

Развязывает язык и прочищает разум не увечья, а боль, которую можно достичь только благодаря их нанесению. В то же время мне казалось негуманным оставлять какие-либо последствия нашего разговора, которые бы преследовали его всю оставшуюся жизнь. Тем более, я намеревался в конце нашей насильственной аудиенции стереть его память, что, к сожалению, не могло распространяться на такие материальные улики, как следы от ран, гематом, ожогов, ушибов и тому подобного. Я получу его боль без обходной дороги через повреждения.

Быстро шагнув, я пнул его точно в солнечное сплетение. Схватившись за живот, он задохнулся от захватывающей дух боли, скрючился и вжался внутрь себя, как рак-отшельник втягивается в свою ракушку, пытаясь спрятать уязвимые места от дальнейших атак. Но и это поведение с его стороны было бессмысленным, так как я уже отследил вспыхнувшую активность в коре больших полушарий сразу после удара, ради которой я его, собственно, и нанес. Это не было каким-то одним, цельным подразделением мозга, огражденным от остальных. Обширная сеть, почти одновременно сверкнувшая сразу в нескольких местах, подобную конфигурацию задействованных извилин и узелков я бы и предположить не смог самостоятельно. Каким-то чудом успев запомнить вихреобразную эстакаду ее несчетного количества дотлевающих нейронов, я наддал электрической активности в них снова.

Его глаза до предела закатились, лицо залила мертвенная бледность. Его скрутило так, что он даже не дышал, а только изредка подрагивал всем телом. Я прервал воздействие. Он тут же дернулся, распрямился, судорожно выдохнул застрявший в горле крик. Помедлив, я вернул в распоряжение его воли голосовые связки.

– На что это было похоже? – полюбопытствовал я.

– Не надо…больше… – толстяк захлебывался в словах, – я все…скажу…

– Знаешь кто я?

– Да…совещание б…, – его стошнило, – кхм, откуда я, м… – неуклюже вытер губы рукавом, – там… про тебя… говорят… а я всего лишь…бухгалтер!.. Ничего не знаю! Тебе нужны… Они!

Так вот почему он ближе всех сидел к выходу. Хотя альбинос утверждал, что каждый сидящий там знает обо мне достаточно…

– Но, тем не менее, твое присутствие они сочли необходимым, – резонно заметил я, – выходит, сейчас, в том зале, обсуждают… Меня?

– Я просто считаю цифры! – жалобно взвизгнул толстяк.

– Будь тише! – шикнул я. – Значит, подсчитываешь затраты, распределяешь деньги, так? На что? Что конкретно вы там обсуждаете?

– Деньги, затраченные на производство, – громко зашептал он, – заказ сырья, аренда технического оборудования, контроль доставок…

– Получается, уже больше, чем бухгалтер, – нетерпеливо кивнул я, – и что за сырье? Для чего оно вам?

Тяжело дыша, он склонил голову и покосился на свои подвернутые ноги.

– Это временно, – правильно истолковав жест, заверил его я.

– Галлоны с аммонием, сильвинит, ртуть азотнокислая… слитки хрома… латекс, карбид вольфрама, – всхлипнув, начал сбивчиво перечислять он, – много всего… Все это необходимо для синтеза какого-то вещества. Кажется… я слышал, как его назвали…сейчас, – он ущипнул себя за лоб, – интропозидиум… да!

– И для чего вам это вещество? – осевшим голосом спросил я. – Вы уже испытывали его?

– Я не знаю, – горько произнес толстяк, – но впервые его экспериментально синтезировали около двух недель назад и только вот, буквально вчера, неожиданно отдали приказ о массовой закупке требуемых для его производства элементов. Говорят, он весьма прост в изготовлении…

– И что после того, как вы синтезируете его в достаточном количестве? Что потом?!

Бухгалтер умоляюще покачал головой.

– Латекс, говорят, способен адсорбировать взвесь с интропозидиумом…и-и…мы также арендовали ателье… – он сделал паузу, его взгляд потупился.

– Костюмы, да? – выпалил я куда-то в пустоту. В спину мне будто подуло сквозняком. Всё, как и говорил альбинос. Волочащейся походкой я приблизился к раковине и оперся на нее руками. Толстяк замер, опасаясь издать малейший звук, будто решил почтить это дурное известие минуткой молчания.

– И что же, выходит, – обратился я к сливному отверстию раковины, – я выдернул тебя с консилиума, где прямо в эту секунду разрабатывается стратегия моего захвата, так?

Его подбородок, весь в рвоте, затрясся.

– Ты не представляешь, каких усилий мне сейчас стоит отказаться от идеи, – растягивая слова, промолвил я, – разорвать сердечные мышцы всех членов заседания одновременно. Быть может, тогда вы оставите мысль обо мне?

И хоть мой голос был тихим, он поежился от этих слов, как от очень громкого крика.

– Прошу, не говори так, – залебезил толстяк, – это не моя инициатива. Только горстка заведует этим. Это они продвигают весь проект.

– И кто из них расскажет, зачем я вам?..

– Тебе нужен доктор Оксман. Он знает о тебе всё. Он ближе, чем кто бы то ни было, приблизился к природе твоей…твоего…этого, – всхлипнув, толстяк дернул взглядом в сторону своих ног, – он одержим этим проектом. Появляется здесь каждый день. Судя по его виду, он даже дома не оставляет свою работу.

– Какой еще Оксман, – скривился я.

– О-о, – он уважительно вздрогнул, – это гость из Англии. Выдающийся физик-ядерщик, по совместительству – магистр наук в области междисциплинарной нейробиологии. Ключевая фигура в этом проекте. Ведь это он изобрел интропозидиум.

– Выдающаяся тварь, вот кто он! – гневно вырвалось у меня. – И где он сидит? Он там? – я вопросительно взмахнул рукой в сторону конференц-зала.

– Да! – воскликнул толстяк. – Он там! Такой высокий… надменный… с кислой миной…

– Расположение, – рыкнул я.

– Кажется, второй от экрана… по противоположному краю от места, где сидел я…

Я напряженно замер. Тут же конференц-зал оказался в засаде моего внимания. Оно вычленило возвышающуюся над остальными, несмотря на свою сутулость, фигуру, что сидела неподвижно и даже, как мне показалось, несколько отстраненно от остальных. Казалось, доктор Оксман не принимал участия в консилиуме, а сидел, безвозвратно погруженный в свои думы.

Голова одной из фигур, что сидела за концом стола, внезапно повернулась в сторону пустующего кресла, затем ее глазные яблоки сместились точно в сторону выхода из зала.

– Он всё знает… всё расскажет, – осторожно напомнил о себе толстяк, – позволь мне его сюда привести… Дай мне помочь тебе!

Глянув на наручные часы, фигура встала из-за стола и направилась на выход.

– Ты готов забыть о том, что здесь произошло? – быстро спросил я у толстяка. Мои глаза лихорадочно забегали по его лысине, координируя меня в поиске местоположения гиппокампа. Связь между его спинным и головным мозгом возобновилась.

– Я никому ничего не расскажу, клянусь, – страстно заверил меня толстяк, с вороватой радостью подобрав под себя реанимированные ноги, – я уже всё выбросил из головы, – он нервно хохотнул и замахал ладошками так, будто отгонял от своих ушей надоедливую мошкару, – ничего не было!..

Попятившись, я зашел в одну из кабинок туалета, прикрыл за собой дверцу и взобрался ногами на унитаз. В то же время отворилась дверца в помещение, вошедший осмотрелся и изумленно уставился на распластавшегося коллегу. В голове бухгалтера уже дотлевали огоньки в один миг вспыхнувших от деактивации нейронов гиппокампа.

– Ты чего тут застрял? – эхом разнесся голос вошедшего.

Нависла пауза.

– Не знаю, – наконец, страдальчески выдавил из себя толстяк. По кафелю шоркнул его ботинок. Он встал. – Муть какая-то…

– Выглядишь неважно. Что ты тут делал?

– Сейчас, погоди, – толстяк помассировал свое лицо руками, – в голове все так размыто. Я вообще не помню, как здесь оказался. Это ж туалет, да? – он на всякий случай огляделся по сторонам.

– А все потому, что кто-то слишком много ел, – с затаенным смешком изрек коллега, – умойся. И давай резче, – его голос утратил искорки смеха, – ты же не хочешь, чтобы твоего отсутствия хватились остальные?

– Сейчас приду, дай прийти в себя, – толстяк подошел к раковине и принялся плескать воду себе на щеки. Дверь в туалет захлопнулась. Вытершись одноразовыми салфетками, он заунывно вздохнул. Еще раз осмотрелся. Взгляд замер на запертой кабинке, где затаился я. Его лицо стало вытягиваться, рот приоткрылся.

Я уже было чертыхнулся и был готов отключить ему сознание совсем, как он тряхнул головой и отвернулся, замерев с непонятной улыбкой на лице, уставившись взглядом куда-то в стык настенных плиток. Я недоуменно наблюдал, теряясь в догадках о мыслях, которые его на данный момент обуревали. Вспомнил ли он меня? А вдруг придуривается?

Внезапно помещение прорезал громкий, похожий на оружейный залп, звук. Пряча скупую усмешку на устах, бухгалтер вышел из туалета.

Глава 27. Теория доктора Оксмана

Где-то через час консилиум подошел к концу. Фигуры ожили, стали подниматься со своих мест, потягиваться, похрустывая точечными вспышками света в своих спинах, затем они спохватились пожать друг другу руки; кто направился на выход, а кто стягивался в горстки продолживших негромко обсуждать итоги принятых решений. Фигура доктора Оксмана с нарочитой увлеченностью закопошилась в бумагах, спешно вынутых из портфеля, и не отрывала от них лица до тех пор, пока конференц-зал не покинули последние, отдельно от всех блуждающие силуэты.

В комнате видеонаблюдения по-прежнему толкались люди. Мне так и не выдался момент, позволяющий незаметно выскользнуть из своего убежища и пробраться до пустующего кабинета ординаторской, где меня дожидалась постукивающая от легкого ветерка створка окна. Тем временем за доктором Оксманом уже съехались створки лифта. Его силуэт, безусловно, выделялся ростом, но, засвеченный множественными слоями стен и бетонных перегородок, на фоне мельтешащих рядом с ним коллег, он мог навсегда от меня скрыться.

В туалет зашли двое. Следом еще один. Помещение заполонили плоские шутки. Кто-то дернул ручку дверцы моей кабинки. Еле дождавшись, пока каждый из них запрется в соседних кабинках, я ткнул кнопку на сливном бачке и выскочил из туалета. От всех видеокамер, что только висели на этом этаже, внезапно перестал поступать сигнал. Но тут же, как назло, путь к ординаторской мне пресекло намерение двух рабочих, что готовились выйти из кабинета, располагающегося напротив нее.

Я бросился к лестничному пролету, взбежал по ступеням и на самом верху ненадолго уткнулся в запертую решетку. Оказавшись на чердачном крыле, я осекся. Отслеживаемый ореол доктора Оксмана уже спускался в подземное метро. А далее он сядет в транспорт, который мне не догнать даже километровыми прыжками.

Я протянул растопыренные пальцы к перилам. Послышался железный стон – длинная труба, словно в сладкой истоме, изогнулась, желая подставиться под требовательно протянутую к ней ладонь. Сдерживающие ее штифты не устояли и, коротко скрипнув, выскользнули из своих гнезд. Мои пальцы на ней сомкнулись, руку от неожиданности дернуло вниз. Тяжеловата. Но значения это не имеет.

Дверь, отделяющую чердак от внешнего мира, отбросило в сторону, выдернутый из нее с клоком электронный замок пару раз звякнул о поверхность крыши и исчез в тумане. Не выпуская из рук обломок трубы, я подбежал к краю и решительно вспрыгнул на хромированный бортик. Электропоезд с моей целью уже исчезал в непроглядном мраке тоннеля.

Я перебросил ногу через трубу и тут же почувствовал волевой контроль над ней. Осторожно сместив ее в пространстве, я ощутил, как ступни отрываются от крыши. Сжав пальцы покрепче, я мысленным усилием дернул трубу вперед. Здание за моей спиной отдалилось. Почувствовав уверенность, я прильнул чуть ли не лицом к прохладной трубе и наддал сильнее. Блокада химзаводов пронеслась подо мной смазанным пятном. Вдалеке чудилось ускользающее движение под землей – я уверенно нагонял электропоезд.

В голове, подобно ротору в двигателе внутреннего сгорания, надрывно вращалась, рискуя слететь с оси, настойчивая мысль – она изо всех сил тянула обхваченную ногами трубу вперед, к открывающемуся моему взору горизонту…

А горизонт из поля зрения непрерывно ускользал. Несмотря на все нарастающую скорость, дробью отдающуюся в зубах, моя дистанция по отношению к нему не сокращалась. Я не видел, что находилось за его пределами, и потому довольствовался стремлением лишь к его видимому краю.

Скорость, которую я в итоге развил, буквально вспарывала ткань пространства. Она вынуждала меня сливаться в единое целое с трубой, дабы мою голову и другие выступающие части не сломало встречным ветром. Веки были плотно зажмурены, дыхание задержано.

Это была исключительная скорость. И все же ограниченная. Моим воображением, моим представлением о самом понятии скорость. Я хотел быстрее, но не мог представить себе более резче. Фантазия, обретшая возможность частично воплощаться и отыгрывающая в данном контексте ключевую роль, все же имела свои, не умещающиеся в голове границы.

Позади меня начало вырисовываться бледное облако конденсата. Вспотевшие ладони стали медленно, но неотвратимо соскальзывать. Мысль, от сосредоточения на которой уже буквально зудело в голове, наконец, разжала свои ментальные тиски. Тут же оседланную мной трубу словно отцепил от себя невидимый эвакуатор, но она продолжила безынициативно лететь вперед, уверенно держась на плаву из остатков развившегося ускорения.

Судорожно вдохнув воздух, я позволил себе немного осмотреться. Там, внизу, под тучами, вытоптанный и пораженный, словно грибком, покосившимися и трухлявыми постройками ландшафт сменился на ссохшуюся степь, которую мне не доводилось видеть раньше, по пути сюда. В погоне за пределом горизонта, пределом скорости и собственных сил я забылся и залетел в отчаянную глушь, без всякого намека на цивилизацию. Электропоезда не было нигде. К горлу начала подкатывать истерика.

Остервенело кружа над степью, я все не мог уловить светящийся хвост несущейся где-то под землей кометы. Однако через некоторое время обнадеживающим светом вдруг вдалеке забрезжил ее силуэт, что надвигался прямо в мою сторону. Я с облегчением выругался. Спасло меня изначально верно избранное направление. Оказывается, свою цель я тогда почти сразу догнал, перегнал и оставил далеко позади себя за какие-то полминуты. Поклявшись себе больше не отвлекаться ни на что, кроме загадочной фигуры Оксмана, я поравнялся с электропоездом и неторопливо полетел за ним вслед.

* * *

Нигде не было солнца. Сидя на кровле трехэтажного таунхауса, ютившегося на окраине спального района, я внезапно для себя открыл, что в алиеноцептивно отраженном мире, щедро иллюминирующем внутренностями наполняющих его вещей, нигде не было солнца.

Вечернее небо мерцало от течений беспрерывно конфликтующих в нем термальных слоев, рьяно отстаивающих иерархию своего расположения, что отдавалось здесь, внизу, нытьем неуверенного в своем направлении ветра. Одни участки неба были плотными, влажными – яркими, другие – порожними, прозрачными, непроглядно мерклыми. Намного выше чувствовался колпак немыслимой силы напряжения, источаемой ионосферой, но еще выше все обрывалось. Небытие.

Никогда раньше я не поднимал голову выше тех событий, что меня окружали на земле. А сейчас, откровенно скучая, вот уже шесть часов сидя полусогнутым в тени мезонина[10], прямо над чердачным этажом, оборудованным под дополнительную квартиру доктора Оксмана, я впервые обратил внимание на эту оказию. Что ж, может, оно и к лучшему. Энергия солнца, возведенная в алиеноцептивном эквиваленте, воспринятая без таких сдерживающих фильтров, как озоновый слой и дисперсная, что значит, преломляющая своей влажностью среда небесного свода наряду с коллагеновым слоем роговицы, подавляющим пагубное воздействие лучей, могла бы затмить собой более чем всё и сжечь мозг одним лишь алиеноцептивным впечатлением.

Ведь каждый из органов чувств можно было так или иначе пресытить или вовсе оглушить соответствующим ему раздражителем. Неизбежно огрубевающее обоняние на промышленном производстве всяких едких пластиков и разящих наповал красителей. Тугоухость, дающая о себе знать от развернувшихся неподалеку с домом строительных работ. Прожектора, случайно проехавшиеся тяжеловесными лучами по глазам, могли их вывести из строя на несколько минут, а то и дольше. Так и с алиеноцепцией существовал некий порог, при преодолении которого я чувствовал легкое головокружение. Чересчур быстрый, горячий, тяжелый, громоздкий объект, буквально пылающий ореолом энергичности, был способен меня смутить. Тот взрыв на хладокомбинате, несмотря на то, что его ослепительное величие было сокрыто толстым слоем стен, сказался на моем чутье, сделав его на время подугасшим, хоть я и не обратил на это внимание тогда, но я это понимал сейчас, постфактум, на трезвую и умудренную опытом голову. И потому где-то в глубине души я все-таки был рад, что космический вакуум необъяснимым образом скрывал от меня неперевариваемую мощь солнца.

Также я не без удовольствия отметил, что, сидя вот уже чуть более шести часов в застывшей позе, я ни разу не ощутил потребности разогнуться, распрямить ногу или даже просто слегка размять шею. За все это время ничего не затекло и не занемело. Я сидел, как декоративный архитектурный элемент, как горгулья, изваянная из цельного и неподвижного базальта. Это казалось поразительным, бесконечно удобным, но если начать вдумываться, довольно-таки пугающим новшеством в работе моего организма.

То есть затекают у нас конечности от пережатия мелких сосудистых сетей, отчего впоследствии ткань, пронизанная ими, начинает голодать, неметь и через некоторое время бесповоротно отмирать. Я уже размышлял по поводу посреднических систем в моем теле и их отпадающей надобности в свете появления последнего апгрейда[11], взваливающего на свои плечи всё, что только относилось к транспортировке и обмену веществ. Это были фантастические предположения, хоть и основанные на вполне реальных, лично наблюдаемых мной метаморфозах. Но чтобы оказаться до такой степени правдой… Что же будет дальше…

В который раз, стряхнув с себя уже порядком закоченевшие объятия этой мысли, я вернулся вниманием к доктору Оксману. По-видимому, его организм обладал точно такими же особенностями, иначе объяснить его неподвижную позу перед ноутбуком, не меняющуюся с самого прибытия сюда, мне не удавалось. Этажом ниже суетилась какая-то женщина, слоняясь по дому, перекладывая вещи с места на место, протирая пыль чуть ли не со стен, не забывая периодически помешивать томящиеся на кухне блюда и время от времени что-то вопросительно выкрикивать поверх ступеней, ведущих наверх, к Оксману. Доктор что-то басил в ответ, но не всегда и далеко не сразу. Его немигающее внимание было приковано к экрану ноутбука, а пальцы почти не отрывались от щелкающих клавиш.

Задумчиво пронаблюдав за ним первое время, я решил изменить свой первоначальный план. Я не буду с ним разговаривать. Я дождусь утра, его ухода на работу, затем проникну в дом и загляну в файлы его персонального компьютера, не иначе как личного дневника. Бухгалтер не соврал, сказав, что Оксман не оставляет работу даже дома. Вот и на ее плоды я, переждав ночь, тихо и без всяких препирательств посмотрю.

* * *

За окном медленно всходило солнце, заливая светом мансарду и с укоризной подсвечивая бардак, оставленный спешившим на работу доктором Оксманом. На смятой простыне высился сноп из скомканных рубашек, на столике засыхала с недопитым кофе кружка, а на полу были разбросаны упитанные справочники с небрежно подвернутыми под себя страницами. Внезапно на них упала тень. Оконная ручка медленно и беззвучно повернулась, в комнате дохнуло сквозняком.

Спрыгнув с подоконника, я шагнул к столу и порывисто поднял крышку ноутбука. Процессор пискнул и загудел, экран приветствующе вспыхнул требованием ввести пароль.

Женщина, читающая в кресле газету этажом ниже, вздрогнула. Ей послышался какой-то глухой стук, донесшийся из комнаты ее мужа, будто что-то упало. Но он же ушел, буквально пять минут тому назад, он клюнул ее в щеку и скрылся за углом лестничного пролета. Не мог же он вернуться, пройдя мимо нее незамеченным!

– Дональд? – вырвалось у нее. Она отложила журнал и уже было начала приподниматься с кресла, как вдруг с удивлением остановилась. Почему она нависла над креслом в такой позе? Кажется, она собиралась сесть и почитать. Так и есть. Свернутый журнал в ожидании лежал на столешнице.

Женщина плюхнулась в кресло обратно. Сегодня мысли путались с самого утра, но такое бывает с каждым. Скептически поджав губы, она по второму кругу начала читать заголовок еженедельника.

Поставив сшибленную в ярости кружку обратно на стол, я окинул мансарду изучающим взглядом. Настенное зеркало было подернуто мохнатым слоем пыли. К комоду был прислонен кейс и чемодан с наполовину вываленными вещами. Над столом разместился портрет загадочно улыбающегося Николы Теслы, чуть рядом – размашистая таблица Менделеева с обведенными на ней фломастером некоторыми элементами. Среди них я узнал хлор.

Присев на кровать, я рассеяно взял в руки какой-то справочник, глянул обложку.

– Квантовая электродинамика, – вслух промолвил я, – такой человек вряд ли будет записывать пароль на бумажке.

Хакером я не был. Оставалось только разве что напрямую спросить у доктора Оксмана, только вряд ли он посчитает нужным говорить. Но терять уже нечего. Телефон его жены, оставленный в спальне, вспорхнул с тумбочки и полетел ко мне наверх. Ну хоть на нем пароля не было.

Однако там было нечто куда худшее.

Английский язык. Я уже и успел позабыть, что сэр Оксман – гость из Англии и по возможности он будет пользоваться своим родным языком. Конечно, на примитивном уровне этот язык я понимал. Но окажется ли этого достаточно для проникновения в суть и без того дремучей для меня области точных знаний…

В списке контактов я нашел номер некого Dear, с которым, судя по истории звонков, связывались чаще, чем со всеми остальными. В момент нажатия кнопки вызова в моем уме уже проклевывалась довольно-таки наглая и самоуверенная идея. Самоуверенная во многом потому, что основывалась исключительно на моем стереотипе. Но лучшего на ум мне так и не пришло. В трубке послышалось недовольное сопение.

– I’m busy.

– И даже минутки не найдется?

Нависла напряженная пауза.

– Кто ты? – тихо произнес на русском Оксман.

– Гость, – просто ответил я, – в твоем доме. В твоем компьютере.

– Чт. что ты сказали? – заикнулся Оксман. – Где Молли? Зачем тебе мой… ты смог зайти в мой…?

– Смог, – подтвердил я, – и да, док, неужели ты не мог придумать пароль получше? Что-нибудь связанное с жизнью, именами, датами… А тут какая-то чертовщина, фиг выговоришь… Я разочарован, док…

По ту сторону трубки снова воцарилась тишина. Внутри меня все поникло. Промахнулся.

– Ты позволишь себе издевательство, сволота?! – гневно вскрикнул Оксман. – Ничтожными! Шушара! Падальщик!

– Сколько же слов вы знаете на нашем, – еле скрывая радость, удивился я, – а почему тогда отчеты не на нашем языке?

– …проклятыми хищник… Трибунал, если ты хоть палец один для Молли…

– Кажется, я зря вам позвонил, – с нарочитым сожалением произнес я, – хорошего дня…

– Стоп! – гаркнул Оксман. – Ты пытаешься найти? Что?

Я на секунду замялся.

– А вы будто и не знаете.

– Конечно, знаю. Работа на чужом, падальщики. Собственные мозги никогда нет, да? Да что ты забыл в моей работе? Ты тупой! Ты так сказал, что чертовщина то, что работает в основе жизни! Это не пустые дата или набор без ума букв… Я имею стройный вкус, просто тебе, человек деревни, никогда не его понять!

– И что же означает эта чертовщина, если не секрет? Просвети уж человека деревни.

– Что-нибудь еще! Я буду тебя научить, тем временем пока ты исследуешь в мой компьютер? – вышел он из себя.

– Ну, я могу не говорить и продолжить выполнять свое задание молча. Как хочешь.

– Стоп! – вскричал Оксман. – Где ты уже?

– Близко… но нужного пока не нашел… ну так, – напомнил я, – просветишь?

– Ты проклят! – выдохнул Оксман. – Значение здесь очень значимое. Это чистый информация, работает в положениях между собой кубиках… работа которых строит другие кубики, строительные, из которых ты, примитивная голова, состоишь. Не знаю, как еще тебе неподалеку это объяснить.

– Информация… Кубики… Нуклеотиды? Дезоксирибонуклеиновая кислота[12], что ли?

– Да, – Оксман осекся, – подожди. Ты так спросил… так ты что… Не работал на моем?!

– Спасибо, док, – коротко ответил я и отключил трубку, из которой успело донестись очередное ты проклят, – чистый информация, – передразнил я и ввел в строку термин. Прозвучала мелодия приветствия.

Как и предполагалось, весь интерфейс был на иностранном языке, рабочий стол до краев забит совершенно невыговариваемыми названиями папок, а их содержимое, пестрящее неизвестными мне терминами и длинными, как товарные составы поездов, формулами химических соединений, так и вовсе побуждало в отчаянии захлопнуть ноутбук и бросить всю эту затею. Я зашел в интернет и ввел в поисковую строку «англо-русский переводчик». Колесико загрузки самозабвенно завращалось, пытаясь угнаться за пиксельным шлейфом своего хвоста, ничего не происходило минуту. Две. Я взбешенно схлопнул браузер. Что ж, да пребудет со мной память.

Глянув последние обновления документов, я вышел на папку Субъект. Внутри нее были пронумерованные отчеты о каких-то исследованиях и что-то вроде дневника, текст которого был изложен, как мне показалось, в свободной манере. Аура непостижимости чужого языка постепенно ослабевала под напором моего настойчивого, бегающего туда-сюда по строкам взгляда. Обрывки худо-бедно переведенных фраз интуитивно выстраивались в целостную мозаику, а края зияющих пробелов внутри нее помаленьку стягивались нитью уловленного смысла. Медленно, но верно прорисовывалась суть. И чем четче проступал ее облик, тем суше становилось у меня во рту.


Отчеты об исследованиях.

Запись 2

Нанокристаллический смесь низкий плотность, союз алюминия, лития, магния, скандия и титана неуспешно. Экскременты!

Запись 4

Эксперимент с графеновый пленка упал.

P.S. Это идиот герр Полкомайзер танцует попытку для инфразвука. Это работа лучше мне.

Запись 6

Как я думаю, лучи мозга его электромагнитного отцовства… подчинение тем же семьям, что и кванты.

Удалось выявить… Уязвимость.

Материя ест квант и делает возбуждение, и берет бесконечный маленький часть времени. Но он есть. Правила эти для его луча мозга тоже.

Но только в одних моменты. А в остальных…(тут начинался непреодолимый бурелом из десятичных дробей и прочих абстрактных знаков вперемешку с ядерной англоязычной терминологией)

…это служить мне идея для широкий сделать время момент между состоянием, путем…(проще того, что было далее, могло быть только чтение чужих мыслей)

…лучше для работа здесь гидроксид тетраметиламмония…

взвесь с бутадиен-нитрильный эластомер подарки нам странные квантовые свойства…

корень меняется в поведении p- s- орбиталей…

UV, видимый, терагерцовый и радиоволновый спектры электромагнитного излучения работают эффект пространственно-временного кружения…

при этом, не нога шаг через рамки общая теория относительности…

общий вывод, я хитрый перед природа света, его большой скорость проиграл себе…

я дал имя этот… интропозидиум…

…релаксация времени широкие в несколько сотен тысячи фазовых переходов, глаз не видит это, невозможно… пара микросекунд… но это работа для уничтожения луча мозга субъекта…

Теоретически, интропозидиум имеет способ аннулировать энергетический статус кванта, где работа его мозга. Он целиком должен унижать природу этот луч… мои расчеты, восприятие субъекта будет обнаружено недостаток польза.


Далее я решил пролистать дневник, остановившись на одной из его самых ранних записей.


Я наблюдать последние снимки МРТ… этот что, дьяволы розыгрыши? Или под каким сидеть такие таблетки и мне тоже?

Почему красивая всегда работа в чужая стране?(чуть ниже почти всю страницу украшал коллаж из выстроенных в хронологическом порядке миниатюрных копий МРТ-снимков).

Оригинально мы считали… как эфферентный луч мозга, нет в нем сила, только работа… а является обыкновенный спасибо на высвобождение энергия в клетке… В материи мы думали тоже есть энергия, а мозг его иметь ключ.

Мы неправильные фундаменты смотрели на него феномен.

Его луч мозга не высвобождает работу из материи… он саму материю ОСВОБОЖДАЕТ. Но от какой? Поле Хиггса? Известность, влияние субъекта перед материей только. Квантовый магазин ему закрыт. Значит, гравитация в игре ключ в загадке феномена… провалено проверка сейфа, где украдена масса.

С другой руки, косвенно, он страшная влиятельность на законы кванты механиков. Беря контрольную над частицей и хватая пространство относительно другого общества, он нога шаг над принципом Гейзенберга. Скорость и координаты, написаны одновременно. Он делает работу, которую нельзя.

…этот делает крепче мой мнение виртуальный происхождение наш мира…

…законы физики не являются чем-то…

Это программа… написанный всем для всех страница правил, и ничто их не нарушит, потому что в программе нет другой букв…

…примитивный искусственный интеллект, не знает ничего, кроме «да» или «нет», сюрприз о работе для понимания «возможно да» или «не знаю».

Никто не получит сюрприз, что может быть как-то иначе. И потому работа там, что есть.

Луч субъекта берет время для аннулирования правил, которые работают в куске пространства.

И после этого, всё, что находилось там, берет время для работы в распоряжениях желаний Субъекта…

…он получает права администратора и может делать любую работу.

Этот назвал я эмансипация[13]. С другой руки, разве это свободой. Поменять юрисдикции. Написанные всем правила берет ручное управление.

Я принес чушь.

Я не знаю зачем этот пишу. Возможно, таким образом, я близкий к чистому ответу.


Затем я перенесся в самый низ документа.


Динамика изменений МРТ снимки стали свидетелями о подростках глобальный реорганизации мозговой…

этот отдел взял функции…

распознавать очаги боли, температуры, механического давления, все этот помощь от алиеноцепции.

альтернативный путь сигналов в мозга имеет преимущество, главным дело в скорости, суверенитет в вопросах насколько далеко сигнала клетки тела или волокно, где сигнал имеет работу.

…обратная связь та же работа…

…автономная и соматическая нервная система теперь нет разница… Мышцы не нужны… Может работа рука и нога, даже если спинной мозг нет…

Это дает объяснения большого интереса наш генеральный директор…

Такой инструмент его не будет стоять, он будет работать для идеальному равновесию…

…не будет адаптироваться под мир, как остальной организмы…

Он будет адаптировать под себя…

…высокий организм…

он нога шаг из такого понятия, как «человек»… экстремальный спорт.

Мы обязан успеть.

Но что мне дает подсказку, мы никогда не получим…не поймем…в его мозгах обычно. Нет ничего, что мы не фантазировал еще. Нет свежих новостей.

И сейчас держу мнение, в его мозг обычно системная ошибка, нейроинтерактивная связь с виртуальным нашим миром ошибка… программный сбой… Это нога шаг за ограду наш понимание… Эта мысль холодно мне от нее…


Захлопнув документ, я отстранился от экрана и, запрокинув руки за голову, завалился на смятую постель. Виртуальный мир… Права администратора… Эмансипация… Вот как они это называют. Освобождением от правил. Я был ключом к какой-то страшной тайне нашего мира. Конечно же, это было домыслами какого-то помешавшегося человека.

Но все же дураком этот человек далеко не был. Опираясь на свою концепцию, он изобрел вещество с какими-то совершенно фантастическими свойствами. Пространственно-временное зацикливание… Задержка света во времени… Как это вообще возможно… Мне невольно вспомнился мой сон. Субстанция, переливающаяся запаздывающими отражениями того, что в настоящий момент вокруг нее происходило. И гладко выбритый юноша с пронизывающим взглядом, смотрящим сквозь меня. Можно ли такой сон называть вещим? Как бы то ни было, их последний экспериментальный контейнер, подсунутый соседом, угодил прямо в яблочко.

И еще этот их генеральный директор, упомянутый вскользь, когда речь зашла об окольных путях использования спинного мозга…

Мне вдруг стало очень неуютно. Даже в следственном изоляторе я чувствовал себя куда более умиротворенно, чем здесь и сейчас. Эти люди обзавелись всем необходимым для моей поимки. Надо бежать. Отсюда, из города, из страны.

Опомнившись, я вскочил с кровати, схватил ноутбук и с размаху ударил им несколько раз о край стола. Вывалившийся из него жесткий диск я заставил съежиться и ощетиниться обломками, которые тут же рассыпались на тысячи мельчайших частей. Через несколько минут в комнату с перекошенным лицом и с зажатым в руке телефоном ворвался доктор Оксман. Его налитый кровью взгляд скользнул по останкам ноутбука и ненавистно замер на хлопающей от сквозняка форточке. В мансарде не было ни души.

Глава 28. Неприкосновенный

Я избегал метро. Транспорта. Помещений. Любых замкнутых пространств, где перекрывался аварийный путь к небу. На глаза я надвинул кепку, незадолго сдернутую с чьей-то головы сильным и неожиданным для душного денька порывом ветра. Мои шаги были скованы асинхронными волнениями толпы, в которую я погрузился по макушку и позволил себя тащить по ее течению. Рано или поздно это течение должно будет вынести меня на побережье города. А дальше – леса, поля… Невозмутимая и всегда готовая принять в свои объятия природа…

А может, и пограничные отряды, о которых предупреждал альбинос…

Но пока я шел, я не заметил ни одной поисковой группы, разве что встретилась парочка скучающих полицейских, по которым нельзя было сказать, что им дали задание кого-то разыскивать. Тем не менее, я держал ухо востро. Мог бы и сразу полететь, но не решался это делать прямо над городом, слишком заметно, тем более, сейчас стоял яркий, безоблачный полдень.

Пока я шел, успел даже слегка запыхаться. С неудовольствием отметил, что конечности будто отяжелели. Но это точно была не слабость. От проходящей мимо женщины дохнуло туалетным мылом. Аромат был холеным и, в то же время, каким-то дряблым…

Я оглушительно чихнул, вспугнув прохожих. Нос опять забили смоченные хлором пробки. Запах выдрессированной общественности. Как же я его ненавидел. Отгородившись от остальных завесой фильтрующей системы личного пространства, мне все равно не удавалось подавить застрявший в ноздрях хлор. Перебежав через дорогу, я решил пересечь майский бульвар, тем самым скрасить свою дорогу меньшим количеством встречных. За моей спиной послышались непристойные выкрики куда-то спешащей компании парней. Недовольно зыркнув на них, я приостановился, давая им поскорее мимо меня пройти.

– Да такое только за рубежом, по-любому все это развод…

– Да отвечаю…

– Улицу перекрыли, сам увидишь…

Ничего не замечая перед собой, они с выпученными глазами пронеслись мимо. Я с интересом посмотрел им вслед. Черт с ними, меня ищут, надо бежать, ни на что не отвлекаясь! Пройдя еще немного, я с удивлением уставился на бегущих с радостным визгом по соседней тропе девчонок. Скрылись они в том же направлении, что и предыдущая компания. Меня зачарованно потянуло следом.

Выйдя с бульвара к магистрали, я заметил общее оживление толпы, все, что-то возбужденно обсуждая, шли в центр города.

– Что происходит? – вырвалось у меня. Какой-то паренек обернулся и, заметив, что я на него смотрю, крикнул:

– Кино снимают, улицу аж перекрыли!

Я заволновался так, что у меня задрожали руки. Альбинос не солгал. Вот он, единственный путь к спасению, про который он рассказывал. Я еще раз окинул взглядом безоблачное небо. Вертолеты не носились. Да и здесь пока никто не пытался меня схватить… Действительно ли ждут моего появления на пересечении границы… Или все это блеф хитрого агента Айсберга. Идти и проверять мне было страшно. Ведь он предупредил, что отряды будут спрятаны от моих глаз под прикрытием интропозидиума… Но разве толстяк не сказал, что реагенты и материалы для его изготовления, начали активно заказывать лишь пару дней назад…

Опомнившись, я спохватился, что иду за остальными, чуть ли не бегу, а на лице моем, я это чувствовал, как и у всех, невольно застыла гримаса недоверия и неприкрытого детского счастья.

Перекресток был забаррикадирован, машины сигналили и объезжали его стороной, между домами была протянута завеса матово-зеленого цвета. Хромакей. Люди плотным кольцом оцепили весь периметр, голося и фотографируясь на фоне ограждений. Приглядевшись, я заметил прорезь в завесе у самой стены дома, в нее стягивалась очередь особо любопытных лиц, желающих удостовериться во всем собственными глазами.

Но я, стоя прямо в толпе, отчетливо чувствовал очертания и вес всего съемочного оборудования, я видел разъезжающий на переносных рельсах операторский кран, угадывал пятна настеленных платформ и марево шумного дыхания людей, на чьих спинах были взвалены тяжелые видеозаписывающие устройства. Один из них энергично жестикулировал, распоряжаясь, кому, что и как делать. Сама съемочная площадка изнутри была так же ограждена переносным заборчиком, на который наваливались все растущие в числе зрители. Решать, идти туда или нет, надо было прямо сейчас.

Поколебавшись, я все же скользнул в прорезь вслед за остальными, протолкался поближе к ограде. Видимость перекрывали два ряда затылков и высоко вздернутых плеч, но так даже лучше. По-хорошему, следовало бы уже сейчас прокрасться в павильон и отыскать сестру альбиноса, но… Когда я еще раз это увижу?

Надвинув кепку на лоб еще ниже, я скрестил руки на груди и с интересом стал наблюдать за происходящим. Кажется, мне удалось застать самый разгар подготовки к некой захватывающей сцене, каждый бегал и расставлял все по своим местам, участникам массовки назидательно проговаривали сценарный план, угрюмые охранники, раскинув руки, сдерживали наплыв народа. Мои губы невольно растягивались в улыбке, я снова был ликующим ребенком, приведенным родителями в цирк. Зрители то и дело нетерпеливо вскрикивали.

– Давай, начинай уже!

– Где всё?!

Один прогорланил сзади меня. Я невольно оглянулся. Лицо зеваки показалось мне странно знакомым. Он среагировал на меня прямым, вызывающим взглядом. Нахмурившись, я отвернулся, протолкнувшись к площадке на ряд ближе. По ту сторону так же толпились люди. Проехавшись по ним взглядом, я снова запнулся о чье-то лицо. Смутно знакомый лик, вызвавший в моей памяти едкую вонь стертых покрышек.

Позади меня послышалась потасовка, недовольные выкрики. Стоящие рядом начали оборачиваться, я следом повернулся и заметил охрану, расталкивающую задние ряды. Тут же расчищенную область заполонила съемочная команда, камеру наставили прямо на нас. К ее объективу поднесли полураскрытый нумератор дублей. Почуяв неладное, я начал остервенело проталкиваться назад, к выходу.

– Камера! Мотор! – проревел голос, послышался щелчок нумератора, и из павильона, примыкающего к съемочной площадке, вылетел потрепанный фургон с наброшенным на его кузов брезентом. Визг тормозов заставил притихнуть зрителей. В кузове почудилась возня. По рядам пробежался взволнованный гомон, все терялись в догадках, что же оттуда вырвется сейчас. Никто не знал. И я не знал. Не видел. Мои ноги вдруг охватила жуткая слабость. Нет, нет, не могут же они вот так, при всех… Давай же, соберись и прыгай вверх, пока не поздно! Но я словно обомлел, колени отказывались сгибаться.

Рольставни кузова со свистом съехали вниз. На землю начали спрыгивать… нечто размытое, словно медузы, исчезающие из виду в воде, в чьих преломляющих пространство краях однозначно угадывалась фигура человека. Спины зрителей загораживали обзор, не было возможности увидеть эти фигуры собственными глазами, но и без этого все было ясно. Каков же я глупец! Напрягши подрагивающие ноги, я приготовился к прыжку, примериваясь взглядом к карнизу перекрывающей путь к отступлению пятиэтажки. В кузове послышался лязг, и следом нагнетающее гудение какой-то установки.

Оттолкнувшись от земли, я уже было взметнулся над изумленно разинувшими рот головами, как воздух вдруг невыносимо задребезжал, будто меня занесло в капкан чьих-то толстых, дряблых, как петушиный гребень, орущих голосовых связок. Мир закружился в моих глазах, рефлекторно зажав уши и скрючившись всем телом, я окончательно потерял себя в пространстве и сориентировался в нем только после того, как с размаху приложился о фонарный столб.

Рухнув как попало на тротуар, я больно подвернул руку. С некоторым запозданием шлепнулась рядом сорвавшаяся с головы кепка.

– А ну разойдись, живо! – страшно прогудел приглушенный респиратором голос одной из фигур, что уже тяжелой поступью шла ко мне наперевес с длиннющей, внушительного размера пушкой. Дуло завершалось антенной, впаянной в расширяющуюся спираль. Огромный киборг, весь облаченный в черную, лоснящуюся на солнечном свету ткань. Он даже не пошатнулся от моего яростно вскинутого взгляда, разве что пыль с окурками под его ногами на мгновение взвилась в воздух. Его броня была полностью изолирована от моего влияния. Народ исступленно пятился назад, стараясь как можно компактнее вжаться в фасад зданий. На виду показались еще три захватчика, они брели в стороны, оцепляя.

Широкий и увесистый рекламный стенд вдруг заерзал, истошно взвизгнули штыри, удерживающие его опоры. Я махнул рукой на захватчика, наставляющего на меня пушку. Выдранная из асфальта махина, страшно вжикнув, с легкостью смела фигуру и воткнулась с ней в кузов приехавшего фургона, отчего тот чуть не опрокинулся, приподнявшись и с неохотой грохнувшись обратно на четыре колеса.

Зрители скривились от ужасающего скрежета металла, на фоне которого почти не успел выделиться тихий хруст раздробленных костей. Вместе с тем одновременно, ни с того ни с сего, рухнул операторский кран, зашибив собой даже не успевшего вскрикнуть второго захватчика, под шумок подкрадывавшегося ко мне с тыла.

Но оставшиеся два и даже, как оказалось, три времени не теряли и все же успели активировать направленные на меня инфразвуковые ружья. Почти сразу к ним подключилась установка в смятом фургоне, которая таки сумела уцелеть. Сама действительность передо мной пошла волнами. Сознание будто выбросило из тела, я увидел самого себя, падающего на колени и разверзшего рот в срывающемся крике. Руки в слепом усилии возделись к небу, требовательно скрючились пальцы. Стекла нижних этажей домов взорвались облаком осколков, тут же обрушившихся наклонным и секущим ливнем на головы обидчиков.

С неодолимой силой потянуло вещи, атрибуты городских улиц и даже некоторых людей. Между мной и захватчиками начали с травмоопасным свистом проноситься переносные ограждения, грохнулась и разлетелась о землю выкорчеванная лавка, ее обломки подхватила вьюга взвеявшегося в воздух содержимого из бетонной урны, которую, в свою очередь, пыльным хлопком разорвало изнутри.

Фонарные столбы со стоном накренились, едва не касаясь своими плафонами земли, в висок одного из атакующих глубоко вонзился оторванный от окна жестяной отлив так, что того аж развернуло в воздухе и отбросило к фургону.

Какой-то зритель с истошным воплем кубарем влетел с размаху в еще одного стрелка. Чей-то отчаянно дрейфующий колесами автомобиль протащило боком, перекрыв линию огня…

Пагубное воздействие инфразвуковой волны прервалось, но я уже заваливался на бок. Меня одолевала страшная тошнота, я не мог выдавить из себя ни звука, но… Все-таки еще был здесь…

Исчезнувший из виду захватчик мелькнул где-то позади в гуще толпы. Их фигуры, сами по себе невидимые в алиеноцептивном спектре, все же немного выделялись неоднородностью в пространстве, особенно на фоне незыблемых вещей. Но этот умудрялся оказываться там, где излучаемая им брешь, как хамелеон в листве, удачно вписывалась очертаниями в антураж, либо же временно растворялась в нем вовсе.

Неловко опершись на подвернутую руку, я развернулся. Он стоял, полусогнувшись в тон искореженным руинам операторского крана за его спиной. Его костюм казался меньше, беззащитнее, но явно обеспечивающим большую подвижность. Затонированный визор огибал верхнюю часть его лица чуть ли не до самого затылка. Сам по себе шлем казался несколько массивней, уязвимей, от виска отходил толстый кабель, скрывающийся в углублении подле лопатки.

Еще до того, как я нашарил его мутным взглядом, он щелкнул тумблером на своей громоздкой пушке и нацелил дуло мне прямо в лицо. Оно выстрелило смачным акустическим плевком.

Меня крутануло через голову и с такой силой впечатало в бампер забуксовавшего на площадке автомобиля, что тот отвалился, словно вставная челюсть из дряхлого рта. С рычанием поднявшись на ноги, я вскинул ладонь вслед крышке от канализационного люка, что с чугунным воем неслась прямо ему в шлем, но… Он уже неспешно, тяжеловесно разворачивался всем телом так, что та бессильно просвистела у него над самым ухом и, пролетев дальше, звучно ударила в стену дома, как в набат. От смятого фургона донесся заедающий звук зажигания мотора.

Одну из габаритных видеокамер вырвало из рук лжеоператора и швырнуло вслед за крышкой от люка, но еще не успел прозвучать недоуменный возглас ее владельца, как захватчик уже выставил левое колено так, что не упал, когда пришло время нечеловечески точно отклониться в пояснице от вхолостую пронесшегося над ним устройства. Извернувшись из этого немыслимого положения вбок, он технично перекатился через плечо и резко вскинул пушку, почти не целясь, выдал еще один плотный заряд, что проигнорировал выставленную ладонь и снова сгреб меня с собой на все тот же злополучный капот автомобиля. Больно приложившись затылком, я толкнул себя в спину, пружинисто вернувшись в боевую стойку.

Пошел ты! – зло подумал я, напрягшись всем телом для немедленного отступления до ближайшей крыши дома.

Ступни не успели оторваться от земли, как их занесло очередной волной сжатого воздуха. Выровняв сложившуюся ситуацию кривым сальто, я приземлился на четвереньки и налитыми кровью глазами стал наблюдать за рассекающими воздух вещами, обломками, механическими деталями, всем этим скопом, что разом ополчился против ловкача, самоотверженно летя в него, как камни из рогатки. Но ни один из снарядов, ни прямо и быстро пущенный, ни хитро крученный со спины, не достиг цели. Этот нечеловек не допустил ни одной ошибки, не просчитался ни на один градус в своей траектории уклонения даже от сразу нескольких летящих в него предметов. Те, от которых он физически не успевал уйти, он каким-то феноменальным способом распознавал сразу, стоило им только дернуться в его сторону, и мгновенно отстреливал или же акустическим толчком отклонял их вектор полета в сторону. Это казалось невероятным!

Взревев от отчаяния, я заставил лопаться асфальт прямо под его ногами. Он оступился на шаг назад, и тут я заметил, как его тело накренилось в сторону – сейчас он отшагнет вправо, тяжелый костюм уже повлекла за собой инерция. С яростным ликованием я уже было изготовился взорвать асфальт прямо в том месте, куда через секунду грузно ступит его нога, но, буквально опережая мое мысленное усилие, он наотмашь направил пушку дулом прямо туда и выстрелил, вдавив обратно уже было вздувшийся пласт бетона.

– Ты издеваешься?!

Вместо ответа захватчик, вращательным движением вскинув ружье, молниеносно выстрелил. Разъяренно отмахнувшись рукой, я частично нивелировал его выстрел блокадой замершего на месте газа. Меня ощутимо толкнуло в грудь, но я устоял. Вдалеке от съемочной площадки ржаво крякнула вывеска над входом в ресторан. Я старался не выдать себя движениями, руки держал опущенными, глаза не отрывал от ненавистной мне фигуры. Вывеска неслась молча, неминуемо.

Когда ей оставалось до него буквально пара секунд, между нами подорвался в воздух огрызок забора и рванул к нему. Как я и ожидал, тот пропустил его над своим лениво отшатнувшимся плечом, но его рука, с зажатой в ней пушкой, пошла дальше, навстречу летящей люминесцентной вывеске. На моих остановившихся глазах он, не глядя, сбил вывеску акустическим толчком по… фонарному столбу. Тот провисал, и выстрел в основание окончательно лишил его опоры, отчего он с железным стоном начал падать и точно в просчитанный момент встретил плафоном летящую ребром вывеску.

Фонарный столб от удара выкрутило из гнезда и развернуло, плафон брызнул осколками, завертелся, но скорость снаряда и траектория уже были изменены. Он безобидно рухнул в двух шагах от даже не обернувшегося на это человека, который все еще продолжающимся движением руки полукругом вернул пушку в исходную и, даже не дав ей дулом замереть на мне, снова пальнул. Отлетая, я успел заметить его смазанный жест свободной рукой…

Едва лопатки коснулись земли, как меня вжало вновь активировавшейся установкой в фургоне. Сознание, как жженый сахар, растеклось внутри черепа вязкой, огненно-темной жижей. Изображение в глазах удесятерилось, картинки с легким смещением наслаивались одна на другую, отвратительно рябя и самоповторяясь. Наконец, инфразвуковое давление прекратилось, и в уши, словно глоток свежего воздуха, ворвалась тишина.

– Снято! Молодцы! – услышал я тысячекратно исказившийся в сознании вскрик, разлетевшийся над затихшим полем боя.

Ошеломленные люди начали неуверенно распрямляться, подниматься с земли, потирая свои ушибленные задницы, громко и испуганно перешептываться. Нарастал недовольный гул.

– Это было невероятно, – провозгласил тот самый мужик, лицо которого мне с самого начала показалось знакомым. Оглянувшись на остальных, он стал медленно, но решительно аплодировать. – Ну правда же, да?

– Да! – взревел тот самый, что вызвал у меня ассоциацию с опаленными покрышками. Кажется, это был голос водителя той самой фальшивой скорой помощи. Его кулаки взметнулись вверх. – Да это ж просто фантастика!

К ним присоединился кто-то еще. Народ зашумел, и вскоре неуверенный гул перерос в откровенное народное ликование. Почти все взорвались аплодисментами.

– Просто фантастика!

– Нет, это ж как так-то вообще?!

– Они разбили мое окно!

– Вот это постановка!

– Как вы смогли?!

– Мы позаимствовали некоторые технические приемы из-за рубежа, – громко признался один из членов съемочной команды.

– Должны были предупредить!

– Как фильм будет называться?!

– Сколько бюджет?!

– …мы гнались за созданием максимально правдоподобных условий, и реалистичная реакция случайных прохожих нам была крайне важна. Но ведь никто не пострадал, да…

Я почувствовал, как меня загородили собой от взглядов тройка сосредоточенно сопящих рабочих. Под прикрытием экстатичного гомона толпы меня осторожно подхватили и с кряхтением потащили в павильон вслед за остальными, гуськом следующими друг за другом членами команды, руки которых оттягивали носилки с актерами, что не желали переставать играть. Рядом с ухом зашуршали, и через пару мгновений мою шею остро кольнуло иглой.

Первым придти в себя предприняло попытку обоняние, среагировав на запах сырой рыбы, ржавчину и скипидар. Меня будто покачивало. Но буквально мгновение спустя я вновь ощутил под ухом колющее прикосновение. Тьма с готовностью сглотнула меня обратно.

Глава 29. Реестр Нежелательных Будущих Граждан

Я не был уверен, что мои глаза открыты. Смыкание и размыкание век не меняло ровным счетом ничего. Облокотившись на руку, чтобы подняться, я скользнул локтем по обнаженному бедру. Голый. Стояла давящая тишина. Прибегнув к алиеноцепции, я ощутил суеверный ужас. Я был нигде. Стены отсутствовали, но мне отчетливо мерещилась их удушающая близость. На расстоянии вытянутой руки интуитивно чувствовалась сплошная преграда. Но, протянув ладонь, я зачерпнул пальцами воздух. Да, здесь он был точно, ведь я дышал. И в животе голодно урчало. Мои руки вскинулись и бегло ощупали лицо. Я ведь жив?!

– Эй! – выкрикнул я в темноту, поморщившись от гулкого эха.

– Ты жив, – раздалось со всех сторон. На одной из стен, позади меня, вспыхнуло шипящее изображение. Трансляция шла из чрева цифрового видеопроектора, чей объектив угадывался в толще противоположной стенки. Помещение озарилось скупым светом. На первый взгляд, я был заключен в каменной штольне, площадью не более десяти квадратных метров. Наскальная цифровая живопись шевельнулась. Надо мной нависал скрючившийся человек в кресле. Колени и локти остро выпирали через костюм, голова была склонена набок.

– Это не лимб, – послышалась вялая усмешка, – а всего лишь изолятор. Прошу прощения, что не было возможности… вмонтировать сюда экран домашнего кинотеатра… так как есть небольшая вероятность, что прежде, чем дослушаешь… ты непременно воспользуешься брешью в стене…

Его голос отливал каким-то механическим оттенком. Медлительная речь прерывалась затяжными паузами между предложениями. Закончив, человек в кресле зашелся тяжелым, скрипучим дыханием, будто переводя дух. Присмотревшись, я заметил длинный рубец, огибающий всю его шею.

– Зачем? – вырвалось у меня. – Зачем мне позволили прийти в себя? К чему эти стены? После всего, что вы устроили… разве мой голос для вас хоть что-то значит?..

– Я осведомлен о твоих похождениях… И даже о твоих внутренних смятениях… и о твоем великодушии к обычным людям, не по своему желанию вставшим на пути… и о твоей безжалостности, с которой ты зачистил одну из криминальных ячеек нашего гнилого общества… Даже с твоими привилегиями, растлившими бы кого угодно, ты все равно умудряешься держать себя в узде… И пытаться действовать как можно справедливей… Я бесконечно уважаю тебя! Как человека… И потому считаю своим долгом дать тебе возможность всё понять… Прооперировать тебя, не дав выйти из комы, было бы абсолютно бесчеловечным… Пусть и рациональным… Но ведь не это делает нас людьми…

Пока он говорил, я как бы невзначай прошелся вдоль стен по кругу. Углов не было, она казалась одной, сплошной. Ни единого зазора. Алиеноцептивно я ее не воспринимал.

– Даже так? То есть, вы открыто признаете, что ваше научное любопытство станет для меня билетом в один конец?

– Герр Август лгал, – скрежетнул он, – реабилитироваться после подобного оперативного вмешательства невозможно… Он был нечестен в своей попытке сагитировать… за что и поплатился…

– То есть, сразу после этого никчемного разговора меня снова оглушат и…

– Нет! После него ты выйдешь из заточения, как свободный человек… И сам подпишешь добровольное согласие на процедуру…

Мой прилипший к спине живот свело в приступе истерического, нездорового смеха.

– Что?! Что вы такого можете сказать, чтобы я добровольно расстался со своей жизнью? – улыбка резко сменилась гримасой бешенства. – Ваша самоуверенность поражает! – гневно выплюнул я.

– Если бы ты только знал, что за ней стоит… когда узнаешь, ты не сможешь не согла…а-ах-хг… – его речь сбилась несвоевременным, прерывистым вздохом умирающего. Тяжело выдохнув, он перевел дух.

– Смотрю, эти революционные эксперименты сказались, в том числе, и на вас, – со злой насмешкой бросил я.

– Мне было нечего терять, впрочем…тут ты прав, стало только еще хуже… – с некоторой грустью прохрипел человек в кресле. Я сел, прислонившись спиной к стенке, поджал колени к туловищу. Тут было очень прохладно.

– Я первый человек, решившийся на пересадку головы… о, не сомневайся, донор завещал мне свое тело добровольно, – поспешно добавил он, заметив, как меня всего передернуло, – интеграция инородного спинного мозга с моим головным прошла успешно…почти…кое-что мы не учли… как следствие – соматической нервной системе так и не удалось прижиться…

Человек в кресле замялся. Нутро штольни выдало серию угрюмых и свистящих выдохов.

– Тот человек, из-за которого я здесь, – вспомнил я, – как ему удавалось? Он будто читал мысли…

– А-а, лейтенант Гордон… – в его голосе почувствовалась гордость, – смотрю, ты уже успел отдать должное… детищу нашего экспериментального проекта… в будущем мы планируем основать Министерство Быстрого…хех, Реагирования для разрешения особых конфликтов и безнадежных экстренных ситуаций…в обычном случае неразрешимых. Нам удалось многократно преумножить скорость проистечения мыслительных процессов… Гордон способен принимать взвешенные, многоступенчатые решения… со скоростью безусловного рефлекса… то есть, настолько быстро, насколько вообще позволяет скорость нейропередач…

– Я понял… У него было время подумать, как поступить, поэтому…

– У него была целая вечность, – кашлянул человек в кресле, – чтобы подумать… твои глаза только начинали поворачиваться… а он уже успевал понять, куда и для чего… каковы намерения… и как их предотвратить… а заодно вспомнить свою поездку на Гоа или подсчитать… сколько калорий съел на завтрак…

– Да, – мрачно задумался я, представляя, – это все объясняет… Но как он…

– Пара растяжений и легкий вывих голеностопного… возможности тела, увы, остаются прежними…

– Нет, я хотел спросить, как он живет… Такая скорость постоянна?

– Разумеется, нет… Кибернетический имплантат требует подпитки от портативного генератора… А сам мозг – энергии…

– И много таких Гордонов вы разместили на границах города, чтобы меня поймать?

– О чем ты? – издал он сухой смешок. – Какие границы? У нас людей то столько нет… Ты разве еще не понял, насколько тщательно… тебе промыл мозги мой лучший агент?..

– Уже понял… – горько признал я.

– Но не будем об этом… в ходе путешествия до нас у тебя наверняка накопились настоящие вопросы… с нетерпением жду, когда ты начнешь их задавать…

– Почему «Айсберг»?

Глава Айсберга сдавленно фыркнул.

– Значит, тебя интересует… почему я охарактеризовал нашу международную организацию как «Айсберг»… Неожиданный вопрос для человека… на твоем месте… но, так и быть, я постараюсь ничего не упустить…

Должно быть, ты полагаешь, что это название не что иное… как намек на огромную подводную часть наших… амбиций? Нет. Эта аналогия вписывается в наш стиль, но… Айсберг у меня ассоциируется с мозгом… точнее, я нахожу сходство между соотношением их видимых и скрытых частей. Сознание – лишь видимая верхушка на фундаменте древних инстинктов… Они невидимы и немы, но их влияние остается скрытым даже для самого носителя…

– Звучит, конечно, безобидно…

– А еще мне это напоминает, – не дав мне договорить, он продолжал, – природу отношений толпы и ее лидера… слушает она его только до тех пор, пока он говорит то, что ей приятно слышать. Идеи, напутственные речи, разжигание страстей…. что угодно, но только в тех темах и в тех направлениях, которые угодны толпе… Подсознанию. Неугодные же идеи подсознанием не поощряются… воспринимаются в штыки. В авторитете лидера начинают сомневаться, и если он не прекратит злоупотреблять… тиранить народ своей волей…то рано или поздно будет сломлен… Сдерживаемая чересчур дисциплинированным сознанием суть человека вырвется наружу… наступит хаос… Революция… перечить народу невозможно, однако… его можно заставить усомниться в самом себе. Напомнить ему о морали, о последствиях… народ способен вразуметь, хоть и скрипя зубами, отказаться от жгучих страстей и низменных побуждений… Сознание сдерживает нижележащие инстинкты вовсе не силой, а лишь напоминанием о том… куда они способны привести… Верхушка айсберга – это мудрый глас… предупреждающий издалека о столкновении… Айсберг претендует на роль сознания этого общества…

– М-да, – хрипло протянул я, – амбиции, так скажу, у вас донельзя нескромные. Людьми хотите управлять?

– Ты не понял. Для людей… лидер не их авторитет… Он лишь голос их невысказанных мыслей… Слова, произнесенные вслух, что позволяют услышать себя со стороны и переосмыслить… и добровольно облачить себя в смирительную рубашку…

– Допустим, – выдохнул я, проводив тоскливым взглядом клубы пара, – и каким же образом вы намереваетесь толкать народ на переосмысление? Притчами о морали? Запугиванием тюремным сроком? Где-то я это уже слышал…

– Сознание не стоит на месте в поиске методов укрощения собственного тела, – колеса кресла крутанулись, развернув сидящего лицом ко мне сильнее, – оно прибегло к технологиям. Да, мы создаем гаджеты и снабжаем ими потребителей… Каждый год своими инновационными разработками… мы ставим на уши весь свет, каждый год мы… делаем людей на шаг ближе к запредельному… к самим себе…

– Укротители… Себя лучше укротите… – разлепив подрагивающие губы, произнес я.

Человек в кресле замолк. Возможно, это было всего лишь игрой света на шероховатой поверхности стены, но мне показалось, будто по его лицу пробежала волна бесконечной усталости и скорби.

– Мой отец, – его голос дрогнул, – работал водителем автобуса… Мать же бросила нас сразу после моего рождения, посчитав нашу компанию бесперспективной… Еще бы, ведь кого прельстит судьба ухаживать всю свою… одну-единственную жизнь за овощем, которому не посчастливилось родиться… со спинальной амиотрофией Верднига-Гоффмана… Да и отец, казалось, меньше всего подавал какие-либо надежды на радушное сосуществование… Но папа меня не бросил.

Он брал на себя по нескольку смен, безостановочно вращал руль… в надежде выходить меня. Он верил, что я смогу стать таким же, как и все… заслуживающим простого человеческого счастья. И я верил, глядя на отчаянные усилия своего отца… я попросту не мог его подвести, я соблюдал все правила режима… не пропускал ни единого приема бесполезных лекарств… пытался вникнуть своим детским умом в патогенез моего заболевания…

Но время шло, а я выглядел все так же, как бесхребетный слизняк… сверстники шутили про мое предназначение работать в цирке, все это казалось приговором… А в самом доме не хватало женской руки, но у отца попросту не хватало времени на что-либо еще помимо изнурительной работы… Он верил в меня, во врачей, в мое сказочное выздоровление, во всех… кроме себя. За столько времени он так и не нашел себе женщину… Так и не пробовал сменить эту работу… Терпел задержки зарплаты и прочие финансовые невзгоды, то и дело обрушивающиеся на их запущенное предприятие…

И вот однажды, одним поздним вечером, отец возвращался на автовокзал, подбирая на своем пути редких пассажиров. Маршрут пролегал подле глухого маргинального поселка… и у одного из представителей местной фауны, ввалившегося в автобус, не оказалось ничего, кроме непростительно крупной купюры… сдачу с которой затруднительно поместить в карман… А у того даже карманов не было… он так и зашел с ней, зажатой в кулаке, и небрежно ткнул ею в плечо моего отца… Папе даже пришлось остановиться, отсчитать сдачу, бумажных купюр почти не было… и потому зашедшему пришлось подставить две ладони, чтобы ни одна монета не просыпалась мимо рук… Зашедшего это очень разозлило. Он швырнул пригоршню монет в моего отца обратно, а затем откуда-то извлек заточку и… – голос главы Айсберга сник, – ткнул его в грудь несколько раз…

Пока отцу оказывали первую помощь пассажиры, того и след простыл… Его, разумеется, поймали, инкриминировали статью… «Нанесение умышленного тяжкого вреда здоровью, повлекшего по неосторожности смерть человека»… отправили в колонию строгого режима на какую-то пару лет… А потом он, возможно, вышел на свободу, вернулся в свой поселок… не исключено, что продолжил, как ни в чем не бывало, ездить в общественном транспорте по сей день… А вот мой отец ушел в небытие. И я остался наедине со своим никчемным телом, наедине с болью… Один на один с внутренним злом… Это был переломный момент. С возрастом мое тело растеклось, как лужа, но воля… Я не желал мириться с людской сутью… Она была чересчур противоречива, полна нелепейших ошибок, препятствующих тому, ради чего живем… Мой энтузиазм был так силен, а идеи так чисты, что единомышленники, почувствовав исходящий от меня жар, без лишних слов присоединялись… Наш коллектив уверенно разрастался, и в нем не было места тщеславию и коммерсантам… никто из нас не жаждал славы и денег… Никто из нас не претендовал на роль богов… Мы были сплочены единством мысли – уничтожить то, от чего так и не успела избавиться сама природа… От наших внутренних демонов… Мы прониклись идеей обезопасить этот мир от нас самих…


Мысли в моей голове ворочались с трудом, отказываясь вникать в смысл этих простых и страшных слов. Пальцы онемели от холода. И без скудного освещения мои глаза затапливали черные, расползающиеся разводы. Мозг противился что-либо решать, кроме…

– Пить… – неожиданно прошептал я, едва различив свой голос, – мне нужно воды…

– Генная инженерия достигла небывалых высот в искусстве расшифровки ДНК эмбриона[14] в утробе матери, – чуть повысив голос, продолжал скрипеть человек в кресле, – теперь мы сразу осведомлены к чему тот будет склонен, чего от него ждать, какие патологии, вероятно, будут проистекать в ходе развития его головного мозга. Любые изменения, что несут в себе потенциальную угрозу для социума, будут вычислены еще до рождения… Мы в одном шаге от исцеляющей коррекции генома, что не допустит появления на свет потомственных психопатов, насильников и маньяков…


Не зная, куда спрятаться от озноба, я завалился на бок, свернувшись в позу эмбриона еще сильнее. Блуждая по полу ладонью, мне показалось, что я наткнулся на влагу. Сдвинувшись, я жадно припал губами к этому месту. Померещилось.


– Деторождение встанет на учет… любая запланированная беременность для своего осуществления будет нуждаться в выдаче лицензии… Те, кто сможет себе это позволить, будут устранять чернь в геноме своего потомства сами… попутно, в виде утешительного бонуса, получать доступ к модификации морфологических черт… и интеллектуальных способностей своего будущего чада… Других же ждет принудительный анализ ДНК в соответствии с интересами Всемирной Ассоциации Здравоохранения… И в случае выявления проблем ребенок официально будет внесен в РНБГ… Реестр Нежелательных Будущих Граждан…

Паузы между его предложениями становились все меньше, а голос – все жарче. Директор явно распалился.

– При рождении ему внедрят в подкорку биосовместимый нейрочип, разработанный ведущими умами нашей организации… В его программу входит распознание алгоритмов мозговой активности, что предшествуют неприемлемым законодательством намерениям… вспышкам необоснованной агрессии, состоянию аффекта, неконтролируемому сексуальному возбуждению и даже вершимому на холодную голову садизму…

Зафиксировав назревающую активность, чип мгновенно вырубает сознание, воздействуя постоянным током на клауструм… Заряд через некоторое время иссякает… стимуляция клауструма прекращается, человек приходит в себя… совершенно трезвый и безобидный… новый заряд самовосполняется встроенным в нейрочип микротермоэлектрогенератором в считанные минуты…

Незарегистрированные бастарды, воспрепятствовавшие внедрению нейрочипа, будут подлежать уничтожению… а участники его сокрытия – тюремному сроку… Неподкупный, неумолимый, никогда не смыкающий глаз полицейский, что патрулирует окрестности ума всякого, кто только будет состоять на учете геномного законодательства. Вот чего мы хотим…

– И вы не будете давать выбора новорожденным? – слабо возмутился я. – Не позволите им выбирать, как жить?


– Выбирать? – охрипшим голосом переспросил глава Айсберга. – Выбора как такого не существует… с точки зрения нейробиологии, существует лишь иллюзия принятого решения…

Выбор происходит на уровне подсознания… на уровне соотношения действующих нейромедиаторных систем и подавляющей активности конкретных и не всегда исправно функционирующих отделов мозга… Итог решения обычно предрешен за несколько секунд до его полного осознания… Все неугодные мирному обществу умозаключения и следующие из них поступки будут пресекаться на корню в любом, даже самом диком уголке планеты…

– Не понимаю…до сих пор… – еле ворочая языком, промолвил я, – а зачем вам я?

– К сожалению, неокрепший и суеверный ум нашей цивилизации одобрит этот проект весьма и весьма не скоро… Если ввести сразу – вспыхнет народный протест… Против нас вскинет голову само естество, во всем его неотесанном и не всегда оправданно жестоком виде… Но ждать нельзя, так как человечество – тебе ли не знать – стремительно идет на дно… Когда проект вступит в полную силу, будет уже поздно… Мы уже было отчаялись действовать нахрапом, но тут появился ты…

Увы, наше программное обеспечение, загруженное в нейрочип, не способно предотвращать злонамерения до тех пор… пока не окажется непосредственно в подкорке нежелательных граждан… Непосредственно… ох уж это слово. Твой феномен делает это слово бессмысленным… Совершенно никакого значения не будет иметь статус, пол, этническая принадлежность… и что главное, дистанция, если рассекреченный механизм твоего мозга позволит нам работать удаленно… С каждым… Не выходя из тени…

А какая же это экономия на производстве нейрочипов, на процедуре их внедрения, на бюрократии и подавлении массовых контракций… Всё, о чем мы можем только мечтать, – это когда все, наконец, увидят, как же прекрасен мир без ежедневных новостей о чьем-либо убийстве… изнасиловании… терроре…

Он торжественно замолк, давая мне возможность насладиться величием этой идеи. Пауза затягивалась. Немощно выдохнув пар в коченеющие ладони, я нашел силы поднять взгляд к изображению на стене.

– Так понимаю, после этих слов… я должен был впасть в кому от восторга… тем самым подписав соглашение, да?

Надсадное дыхание человека в кресле участилось.

– Ты упал в моих глазах как человек, – процедил он, – как и остальных, тебя волнует только собственная шкура… это позиция животного, а не человека…

– Видел бы ты себя со стороны, овощ, – зло молвил я, – твои идеи сами по себе бесчеловечны, и ты еще меня смеешь попрекать…

– Ну что ж, – его кресло развернулось вполоборота так, что на виду остался только выглядывающий из-за спинки затылок, – я дождусь, когда твое энергетическое истощение выйдет на такой уровень… что не сможешь пошевелить ни пальцем, ни даже… волоском на чужой голове… околонулевая температура предотвратит преждевременное разложение нервной ткани… Очень жаль…

Силуэт главы Айсберга начал ускользать с изображения.

– Еще вопрос, – одернул я его. Он остановился.

– Да?

– Конечно же, в Бога ты не веришь?

– Я атеист, – сдержанно произнес человек в кресле.

– В таком случае, моли закон сохранения энергии… чтобы я не выбрался отсюда…

Настенное изображение погасло. Штольня снова погрузилась в непроглядный мрак.

* * *

– Внимание! Избегайте попадать в поле восприятия субъекта. Во время нахождения на нижнем уровне необходимо иметь на себе защитный скафандр. Обязательно перепроверяйте герметичность, следите за целостностью облегающей вас ткани, перед использованием удостоверьтесь, что прилагающийся к скафандру транспиратор полностью исправен и способен предотвратить утечку питательных ресурсов из вашего организма. В непосредственной близости от изолятора рекомендуется использовать дополнительный бронежилет и шлем для усиленной защиты и предотвращения возможных физических повреждений вашего тела. Соблюдайте меры предосторожности и будьте чрезвычайно бдительны. Осведомляйте аварийный центр при виде подозрительного…

В шестой раз автоматическая речь диктора эхом отдавалась в мерзлом камне, на котором я вот уже несколько часов в изнеможении лежал, не шевелясь. Костяшки на кулаках были разбиты в кровавые лохмотья – следы до смешного безуспешных попыток пробить брешь в плите. Несмотря на кромешный мрак, мне со временем в глазах начали мерещиться очертания моих конечностей. Несколько часов монотонного и отрывистого напевания себе под нос какого-то мотива дали сравнительно точное представление о высоте нависающего свода над головой. Точнее сказать, простирающегося, так как отзвук блуждающего эха терялся где-то наверху, метрах в шести-семи над полом. Сведения эти были абсолютно бесполезны. В этом склепе царила однотонная атмосфера, не было здесь ничего, кроме тьмы и воздуха, от которого пробирал озноб. Озноб.

В мозгах, уже начавших протекать, это слово парадоксальным образом дыхнуло на меня жаром сомнительной надежды…

Озноб.

На фоне однородной пустоты я стал отчетливее слышать разграничивающийся шум субатомных пропорций. Это более походило на самовнушение, нежели на правду, но отчаявшийся без сенсомоторных ощущений мозг вполне мог стать чуточку внимательней.

Может, эта микроскопическая рябь всего лишь мерещилась мне в голове… А может, я действительно нащупал избирательное различие между ядрами частиц и прилагающимся к ним электронами. Суть электронов казалась беспокойной и неоднозначной… От них нещадно сохло во рту… Они казались буйным, волнующимся морем, покорной частью которого я был, а воспротивившись, немедленно бы распался на квинтиллионы атомных ошметков…

А еще в алиеноцептивном поле мне начали чудиться тени. Тени, отбрасываемые моим телом. Они не подрагивали и были, казалось, неподвижны, однако час за часом я замечал, что их угол постепенно кренится куда-то вверх…

Я пообещал себе, что если выберусь, то обязательно займусь проникновением в мир тонких материй. Я был готов обещать себе что угодно и был бы рад всему, буквально каждой перспективе, что могла бы ожидать извне.

Я страстно хотел жить, несмотря на бессменно сопровождающие меня голод, холод, смертельную слабость и перманентный стресс, вызванный гробовым отсутствием даже самых ничтожных раздражителей.

Озноб.

Это слово на вкус мне показалось первозданно чистым. Интересно, как они поймут, что я загнулся. Уже далеко не первый час я почти не подаю признаков жизни, моя ощетинившаяся ребрами грудная клетка еле вздымалась. Смерть и сопутствующие ей необратимые реакции они не могут допустить. Этот овощ выразил беспокойство за сохранность моей нервной ткани. Значит, следят. Но за чем? Неужто за сердцебиением? А ведь я могу его остановить…

И тогда они придут, будучи уверенными, что я стал совершенно безобидным. Можно попытаться… Предпринять попытку родить план, вот только… Моих сил не хватило бы сейчас даже на остановку собственного сердца. Я был пустым уже давно, и мой организм медленно догорал, сухо потрескивая катаболическими реакциями в мышцах и жировых прослойках, которых у меня и так нет. За неимением энергии извне организм пожирал самого себя в соответствии с верховными приоритетами. Надеяться на утечку питательного сырья из зашедших, если они вообще будут, было бы весьма и весьма глупо. Наверняка они будут облачены в ткань, обработанную интропозидиумом. А в их напрягшихся руках будут зажаты инфразвуковые пушки. Это безнадежно.

Обреченно выдохнув, я ощутил витающий здесь запах ацетона. Откуда он здесь? Здесь есть что-то помимо пустоты? Что можно использовать? Уже чуть ли не радостно переполошившись, я вдруг обмяк. Это запах из моего рта. Так пахнет серьезно нарушенный обмен веществ. Беспощадный распад жиров и аминокислот в органах и тканях сопровождается массивной выработкой кетоновых тел, одним из которых и является ацетон – предвестник кетоацидозной комы. Я скоро умру. И тогда мои клетки, под действием собственных гидролитических ферментов, начнут деловито переваривать сами себя. До последнего.

Минуточку.

А если рассматривать свое тело не как нечто нераздельное со мной, а как единственный на всю округу кладезь неприкасаемого сырья и энергии? Получается уже, что в этом склепе я не один. Здесь есть я и мое тело. Суровый лидер и его народ, который во что бы то ни стало следовало спасти. Любыми жертвами.

Глава 30. Права администратора

Я чувствовал гармонию и единение со своим телом. Оставшееся тепло экономно и почти равномерно растекалось по конечностям, стягиваясь к центру. Везде, хоть и на последнем издыхании, теплилась угасающая жизнь. Бесперспективная. Усилием воли я отовсюду безжалостно стянул все крохи оставшейся энергии прямо в мозг. И даже больше. Я разложил на энергию сами пустующие резервуары, и без того внезапно обесточенные и еще толком не успевшие впасть в шок. Я разломал имеющиеся структуры, выстраиваемые годами, на дешевые сырьевые компоненты. Я подверг свое собственное тело варварской диссимиляции, осушив свои конечности и второстепенной важности органы до дна, и все ради живительного глотка неимоверной силы…

На лицо будто плеснули ледяной воды, а следом залпом влили в глотку несколько чашек крепчайшего конголезского кофе. В вены будто ввели адреналин. Мысли словно осветило изнутри, они замельтешили со скоростью, легко преодолевающей световой барьер. Казалось, будто само время замерло и не сдвинется с места до тех пор, пока мне не покажется, что я буду к этому полностью готовым.

В то же время на порядок прояснившимися глазами я с тихим ужасом пробежался по рукам. Они онемели, сморщились, вены окончательно опали, а ноги осунулись, став мучительно тонкими и несгибающимися. Кожа всего тела стала дряблой, ссохшейся, на животе, груди и под локтями она старчески обвисла. Все ради него. Ради одного-единственного усилия, дарующего шанс выжить. Хотя бы в таком виде.

Обескровленные ткани долго не протянут, они начнут массово отмирать от экстремального голодания и отсутствия в них проистекающих реакций. В них еще можно было снова вдохнуть жизнь, но с каждой новой секундой опустевшие резервуары жизненных сил навсегда съеживались за ненадобностью. От внутреннего всепоглощающего вакуума, заглатывающего самого себя, каждая секунда промедления в дальнейшем могла стоить мне ослабевшей выносливости и общей неполноценности.

Четкие и яркие мысли нетерпеливо расталкивали друг дружку, претендуя на право быть использованными во спасение. Озноб. Ассоциация теперь казалась очевидной. Озон. Молния. Электричество. В воздухе витало страшное оружие, разобранное в целях безопасности на море ничтожно маленьких частиц.

Сосредоточившись на юркой и задиристой сущности электронов, я начал стягивать их к пальцам, оставляя в пространстве сухо пощелкивающие ионизированные дырки. В отощавших пальцах скапливался убийственной силы электростатический заряд, нетерпеливо жаждущий вырваться по пути наименьшего сопротивления обратно. Впрочем, обесточенное пространство в склепе стало одинаково сплошным путем наименьшего сопротивления, электроны жаждали опять занять свои законные места назад. В воздухе – если он, растерявший всю валентность[15], еще им, конечно, оставался – повисло страшной силы напряжение.

Когда темноту буквально начало раздирать от неестественных пропорций ионизированного газа, я заставил свою сердечную мышцу замолкнуть. Недоуменно колыхнувшись, словно зажатая в капкане перепелка, она остановилось. По телу пронеслось цунами промозглого, удушающего страха. Тишина, некогда расталкиваемая стуком сердца, а сейчас закравшаяся и внутрь меня, звенела и давила изнутри, подначивая подпрыгнуть, закричать, доказать самому себе, что я не мертвый. Но мой ум по-прежнему был ясен. Надо ждать.

В уши вторгся раскатистый сигнал тревоги. Стена скрипнула, послышался треск выдвигаемой плиты. Склеп залила полоска режущего глаз света. Она начала было расширяться, как тут же помещение содрогнулось от мощного порыва ионного ветра, с силой просочившегося в открывающуюся шлюзовую камеру.

Пол мелко сотрясся от грузного тела, отдельно брякнуло выпавшее из рук тяжелое ружье. Дозорный разразился приглушенными проклятиями сквозь маску. Резво поднявшись, он подхватил инфразвуковую пушку и нацелил ее на темноту. Темнота ответила ему звенящим молчанием.

В глубине мрака, у самой стенки, белесыми пятнами отсвечивала нагая и неподвижная фигура. Грудная клетка не вздымалась, само тело, особенно скрючившаяся в последнем усилии рука, были окутаны каким-то странным, призрачным сиянием. Сама атмосфера казалась здесь тяжелой, агрессивной, пропитанной отчаянием. С замирающим пыхтением транспиратора, дозорный нерешительно заковылял ко мне.

– Субъект не подает признаков жизни, прием, – прошептал он в широкополостную рацию, не замечая проскакивающих между полом и отлипающими от него подошвами мелких разрядов.

– Уже спускаемся, – прогудели в ответ, – подготовьте пока тело к экстренной транспортировке.

– Так точно, – отчеканил дозорный, забросив пушку за спину. У самого острия антенны, впаянной в дуло пушки, заплясали огоньки святого Эльма[16]. Он склонился надо мной, протягивая два пальца к шее. И тут я, наконец, освободил накопленный заряд, что сорвался с пальцев толстыми и нетерпеливыми искрами…

Ускорившимся восприятием я наблюдал, как по мере приближения к его протягивающейся ладони разряд стал молниеносно разрастаться в огромный и шипящий шар. Раздался трескучий взрыв, обдавший каменный склеп жаром и осветивший буквально каждую неровность на стене. Я готов был поклясться, что на лице дозорного промелькнула скуловая кость и верхние зубы. Обугленный заживо, он рухнул плашмя, влекомый вниз путами синих разрядов.

Я же инстинктивно отвернулся, прижимая к обожженной груди опаленную, окончательно состарившуюся руку. В мозгах полыхнуло голодной болью. Крохи энергии от неожиданности бросились из головы врассыпную по всему телу. Дважды с перебоем всхлипнув, сердце возобновило стук.

– У вас помехи, что происходит? – вырвалось из дымящейся маски дозорного. Я с трудом подтащил себя к его телу. Благо, он лежал рядом. Пальцы не слушались, будто я намертво отлежал руки во сне. Кисть вяло болталась. Ею я, словно сторонним предметом, начал пытаться сорвать с его лица оплавленный транспиратор.

– Все вниз, – прошипело в мою ладонь. Попытавшись сжать ее в кулак, я нанес высокоамплитудный удар по маске. Под ней хрустнуло. Поднажав пальцами, я таки вскрыл эту консервную банку. Обнажилось почерневшее, потрескавшееся лицо. Приложив к нему ладонь, я почувствовал, как по моей руке разливается тепло и приятное покалывание. Пробуждалась болезненная чувствительность в ногах. В шлюзовой камере раздался механический звук разъезжающихся створок.

– Бойл? – вопросительно проревел зашедший. Я застыл, расширившимися глазами глядя прямо на него.

– Бойл? – взволнованно повторил он, ступая на порог. – Ох, господи! – вскричал дозорный, выуживая из-за спины инфразвуковую пушку. Но я уже нацелил свое внимание на настенный рычаг внутри шлюзовой камеры. Щелкнул внутренний тумблер. В не успевшего сойти с порога дозорного врезалась толстая автоматическая дверь. Скрытые механизмы глухо заистерили, наткнувшись на препятствие, из транспиратора выдавило предсмертный хрип. Нагрудные вольфрамовые пластины затрещали, дверца рывком сдвинулась на одну ладонь и снова застряла, сдерживаемая шлемом, который тут же начал медленно, но верно уплощаться, на визоре появилась длинная белесая трещина. Опомнившись, я перевалился через тело Бойла и пополз на выход, опасаясь, что дверь захлопнется, и я снова окажусь запертым, на сей раз уже в компании полутора трупов. На полпути додумался переключить тумблер в обратную позицию, дверца с чавканьем отлепилась от дозорного, и тот безобразной кучей обрушился на пол.

Подползши к просочившимся сквозь поврежденную броню останкам, я почувствовал разливающийся по венам жар, как если бы приблизился к пылающему домашнему камину.

– Доложите обстановку немедленно! – раздалось шипение из поврежденной рации.

– Система подтверждает – шлюз разблокирован, – послышался бесстрастный женский голос с другой полосы, – объявляю аварийную тревогу.

Послышались перебивающие друг друга голосовые сообщения.

– What’s up?

– Субъект на месте?

– Срочно предупредите остальных!

– Hurry here now!

– На всех костюмов не хватит!

– Осведомите Гордона сейчас же!..

– Уже здесь! – послышался быстрый, скомканный голос. – Заприте нижние сектора – одиннадцатый, четырнадцатый, семнадцатый, отключить подачу кислорода во все вентиляционные шахты нижних уровней, перекройте восточный мост, заблокируйте все лифты, кроме магистрального… – неровной скороговоркой протараторил он, – подразделение двадцать один и пять, живо вниз для перехвата с правого крыла, я захожу с левого…

– Принято к исполнению, – ревностно отозвались с другой полосы.

Я нашел в себе силы подняться. В глазах мгновенно потемнело. Уткнувшись плечом в стену, я терпеливо переждал приступ сильнейшего головокружения, затем выскользнул из шлюзовой камеры и осмотрелся.

Коридор озаряли полосы красного проблескового маячка. Где-то вдалеке, за несколькими слоями стен, слышался топот бегущей стаи носорогов. Взгляд же на обстановку в более широком смысле меня потряс.

Мой изолятор, размером не уступавший корпусу ракеты-носителя, казался жалкой ячейкой, затерявшейся в недрах целого муравейника с копошащимися в нем людьми и пронизанного десятками разветвляющихся каналов, по которым блуждали грузовые лифты. Меня окружала обширная сеть тоннелей, ведущих в лаборатории, комнаты отдыха, склады, прачечные, казармы, ниже – залы управления с работающими в них турбинами исполинской мощности и массивными трубами со струящимся в них хладагентом, а прямо под моим изолятором располагалась атомная электростанция, в сердце которой бурлил настоящий жар преисподней. По ободочным краям муравейника угадывались отдельные ниши с водой и опущенными в нее наполовину огромными батискафами. А дальше… нас окружала однородная, бескрайняя среда, где-то далеко, наверху, резко контрастирующая с поверхностью. Кажется, мы находились посреди океана. Внутри технологичного и необъятного, как перевернутая гора, острова, основная часть которого таилась под водой…

На этаж спускался лифт с горсткой выскальзывающих из виду людей. Их костюмы я мысленно назвал неприкосновенными. Коридор, в котором я стоял, разделял собой круговой тоннель, напоминающий коллайдер, в одном из отсеков которого уже мчался целый отряд, на мое счастье, облаченный уже в не отгораживающиеся от моего взгляда костюмы. Можно сказать, пушечное мясо, рискующее слечь от меня как по команде, все разом. Но сил у меня было совсем мало. Энергетическое сырье жадно расхватывалось задыхающимися клетками тела, мышцы скулили, умоляя меня лечь и не вставать. По ту сторону коридора, перекрываемого осью изолятора, показалось еще трое неприкосновенных. Один из них несся с большим отрывом от остальных, антилопьими скачками. Не узнать его было невозможно.

Я заметался на месте, не зная, куда бежать. Единственные незаблокированные маршруты вели прямиком в водоочистную станцию, что чувствовалась под ногами, уровнем ниже, но путь к ней был отрезан группой перехвата. Все, кто мог, стягивались сюда, на разрешение главной проблемы Айсберга. Казалось логичным допустить, что возникновение еще одной проблемы несколько разбавит концентрированный ажиотаж, сосредоточившийся исключительно на моей персоне.

Мое внимание самоотверженно вторглось в запретную и недоступную для всех активную зону ядерного реактора. Чудом сориентировавшись, я повредил глубоко сокрытые электросхемы и линии электроснабжения, ответственные за аварийное опущение нейтрализующих цепную реакцию стержней, следом обесточил точечным ударом в проводку циркуляционную систему охлаждения. Напоследок я титаническим усилием воли сломал один из опущенных стержней. Его увесистый обломок стукнулся о бурлящее дно. Мощность освещения в коридоре, где я стоял, просела, а где-то оно и исчезло вовсе. Оглушительно взвыла аварийная сирена.

– Внимание! Необратимые повреждения тепловыделяющего элемента. Просьба немедленно эвакуироваться из аварийной зоны! – разнесся по коридорам страшный голос диктора.

Фигуры мчавшихся ко мне синхронно остановились. Некоторые рванули назад, другие начали ожесточенно спорить. Я двинул обратно к шлюзовой камере, оттуда донеслись обрывки фраз из поврежденной рации:

– …срочно нужен там, или мы пойдем на дно! – я узнал механический голос главы Айсберга, – никому не расходиться, ищите его везде… Гордон! Живо мчись в лабораторию, хватай руководство по эксплуатации ядерного реактора, и бегом на станцию…

– Но сэр, это не по моей…

– Ты нужен там! – сорвавшимся голосом рявкнул глава и тут же зашелся торопливым кашлем. – И справочник по теплогидравлическим расчетам… Не теряй ни секунды! Чтоб по прибытии уже все знал…

– Сделаю, – отчеканил Гордон и рванул обратно к лифту.

– Проверьте каждую щель, стреляйте во все что шевелится, на поражение, – с ненавистью прошипел овощ, – остров никому не покидать! По ослушавшимся… вдогонку будет нанесен ракетный удар!..

– Вас понял!

– Не подведем!

Отряд оперативно перераспределился и продолжил поиск, бегло заглядывая по пути буквально за каждый угол, под каждый лежачий кабель, они даже то и дело вскидывали подбородки, водя фонариками по исполосованным трубами перекрытиям. Оставшаяся свита Гордона уже почти приблизилась к изолятору, как вдруг оба подпрыгнули от яростного шипения, донесшегося из дозорной комнаты. Ворвавшись в нее, они наткнулись на изрыгающий во все стороны пенящиеся струи огнетушитель, что нетронуто висел, вдетый в настенное крепление. Переглянувшись, они выскочили обратно в коридор, спиной к спине, но никакого подозрительного движения зафиксировано не было. Добравшись до залитой кровью шлюзовой камеры, они отчитались по широкополосной рации. Вскоре появился второй отряд. Коротко перекинувшись репликами, они снова перетасовались – неприкосновенные продолжили патрулировать этот уровень, остальные же удостоились чести спуститься ниже, в водоочистную станцию.

Обыграв этот глупый трюк с огнетушителем, я бледной тенью пронесся мимо отвлекшихся захватчиков к аварийному черному ходу, сокрытому в переплетении труб и ведущему вниз, в почти безлюдную водоочистную станцию. Тихо пробираясь сквозь ряды мирно жужжащих аккумуляторных баков, я наткнулся на приземистый чан с перегнанной водой. Следуя порыву, я погрузил в него голову и принялся жадно пить. Умывшись, я приоткрыл веки и чуть не вскрикнул. С водной глади на меня взирало сморщившееся, как чернослив, лицо. Запавшие глаза испуганно моргнули, сухие и тонкие, как проволока, губы неверяще раздвинулись. Феноменальное уродство. Глядя на это, хотелось плакать.

Вдалеке звонко хлопнула о перила массивная дверь, послышался топот спускающихся по лестнице ботинок. Утерев рукой глаза, я перемахнул через чан и стал пробираться дальше. Здесь должен быть выход напрямую в океан. Но коридор выстроившихся в ряд служебных отсеков с примыкающими к ним машинными отделениями казался бесконечным.

С другой стороны, подобного размаха простор вынудил отряд распасться на поисковые группы в одном лице, что невероятно сыграло мне на руку. Я еле сдержался, чтобы их всех не прикончить разом, вовремя осознав, что выбывшие из сети непрерывно поддерживаемой связи мгновенно стянут сюда весь коллектив, среди которых будут и неприкосновенные. А против них у меня сейчас не было ни единого шанса.

Я крался по коридору, что беспрестанно кренился влево. Вне всяких сомнений это давало понять – он замкнут в круг. Меня зажмут с двух сторон, если я раньше не наткнусь на водосток или другое подобное ему отверстие, ведущее наружу.

Наконец, помимо собственного напряженного дыхания и не отстающего шарканья за спиной, мне вдалеке почудился выход из этого лабиринта. В коридоре гребного вала угадывалась ниша, заполненная бурлящей водой, выход которой вел к огромному вращающемуся лопастному винту, что могуче перемалывал просачивающиеся через него пласты океанских течений.

Ускорив темп, я значительно оторвался от преследователей, но буквально у самого поворота чуть не наткнулся на крадущуюся фигуру успевшего обойти с другого конца. Я успел прошмыгнуть в машинное отделение, но его дернувшийся и замерший луч от аварийного фонарика дал понять, что незамеченным это не осталось.

– Я что-то видел, – прошептал он в рацию, – машинное отделение, номер… – его фонарь ушел куда-то вверх, – двадцать семь.

– Местоположение установлено. Ждите подкрепление.

– Впрочем, я не уверен, – тут же засомневался он, – возможно, ложная тревога…

– Моррис, немедленно проверьте машинное отделение.

– Есть.

Он медленно приближался к дверному проему. Комната была мала, в ней не было ничего, за чем можно было бы укрыться. Остановившимся взглядом я смотрел на утолщающийся луч от фонаря.

* * *

– Что такое конформизм?

– Э-э… кажется это… отсутствие собственного мнения… И-и…следование чужому… общепринятому…

Никак не отреагировав на ответ, лектор по нейрофизиологии молча перевела свой разноцветный взгляд на другого, рядом сидящего студента.

– Что такое конформизм?

Близко посаженные глаза испуганно расширились, рот глупо приоткрылся. Беспомощно покосившись на соседа, он промямлил:

– Это… отсутствие собственного мнения и следование чужому – общепринятому.

На лице лектора не дрогнул ни один мускул. Шагнув дальше, она остановилась напротив следующего студента.

– Что такое конформизм?

Парень украдкой оглянулся на остальных и, пожав плечами, уверенно выдал:

– Отсутствие собственного мнения и следование чужому, общепринятому…

Нейрофизиолог расхохоталась. Присутствующие стали перекидываться недоумевающими взглядами. По аудитории прокатилась неровная волна смешков. Те, до кого дошло, уже разразились заразительным смехом. Их сразу же подхватили все остальные. Лектор внезапно переменилась в лице.

– А ты чего не смеешься?! – она укоризненно ткнула пальцем в сторону розововолосой студентки. Та сидела с каменным лицом и высокомерно сощуренными глазами.

– Это, конечно, забавно, н…

– Но?

– Но что тут такого…

– …если я немного отличусь от остальных, – удовлетворенно закончила за нее лектор.

– Я вовсе и не собиралась отличаться, – рассердилась студентка.

– И все же это произошло, – понизила голос нейрофизиолог. В аудитории все затихли, уставившись на них. Лектор оценивающе провела взглядом по ее фигуре, – что ты почувствовала при этом?

Девушка уставилась на нее исподлобья.

– Нездоровое внимание.

– И только?

– Да.

– Ну разумеется, – улыбнулась лектор, – и все потому, что твоя цингулярная кора малоактивна.

Заложив руки за спину, она неторопливо прошествовала на свое место.

– Отличаться от окружающих – одна из грубых поведенческих ошибок, сигнализируемых цингулярной корой. Вот ты, – она обернулась на одного из тех, кого спрашивала, – даже если все сейчас заявят, что ты… голый. Ведь ты недоверчиво окинешь себя взглядом, но… если мы продолжим на тебя сконфуженно смотреть, а особо впечатлительные дамы – отворачиваться и падать в обморок, тебя начнут одолевать сомнения… но не в нас, а в себе. Ты перепроверишь, глянешь на себя еще раз, внимательнее… Снова на нас… И еще раз на себя… Но все твои визуальные и тактильные подтверждения обратного будут разноситься в пух и прах, а воспоминания о том, как ты пришел сюда в одежде, покажутся до смешного неубедительны. Ты перестанешь себе верить.

Щеки студента слегка зарделись. На его лице читался вопрос – почему я?

– Когда цингулярная кора активна, мнение растекается, как шоколад на солнце. Воля становится многоголосым мнением толпы. Глаза отказываются видеть, уши – слышать, рот – говорить то, что противоречит общепринятому. Ваше личное мнение заканчивается там, где начинается мысль стороннего человека…

* * *

Моррис шагнул в машинное отделение. Раскалившаяся вольфрамовая нить оборвалась, ручной фонарик обрекающе погас. Чертыхнувшись, он хлопнул им себе по бедру пару раз.

– Здесь никого нет, – словно тихий ветерок, прошелестел из мрака чей-то голос.

Моррис чуть не подпрыгнул, его дыхание участилось, глаза сощурились, тщетно всматриваясь во мрак.

– Доложите обстановку, – требовательно прошипели по рации.

– Тут никого нет, – сглотнув, выдавил Моррис, – но…

– Повторите, вас плохо слышно!

– Здесь никого нет, – настойчиво прошипел я, наддав разряда в его цингулярную кору сильнее.

– Никого нет!.. Я слышу!.. Никого…

– Повторите!..

– Никого!..

– Голоса! – истошно взревел Моррис, выронив пушку и схватившись за виски, – помогите, а-а, в моей голове голоса-а-а-а…

Неслышно хлопнул щитовидный хрящ. Запнувшись, Моррис с выпученными глазами ухватился за провалившееся горло и грохнулся на железный пол.

– Идиот! – зло вырвалось у меня.

– Ждите подкрепление, – донеслось из рации.

Перепрыгнув через корчащегося Морриса, я со всех ног побежал к валопроводу. Дыхания не хватало, икры сводило от усталости. Со всех сторон гремели шаги торопящейся подмоги, по стенам плясали фонари. Навстречу несся еще один небольшой отряд, отсекая мне путь к спасению. Вжавшись в щель между паровыми цилиндрами, я с замершим сердцем проводил их взглядом. Пару раз, не сбавляя темпа, по мне скользнули фонарями, но никто не вскрикнул и не остановился, все торопились к месту происшествия. Все обошлось.

Внезапно на мое лицо упал свет фонаря. Медленно подняв глаза, я уставился на крупное, перепуганное лицо. Отставший от отряда демонстративно отвел пушку в сторону, а свободную ладонь умоляюще выставил вперед. Плоскогубцы моей воли уже успели подцепить корешок его продолговатого мозга, но сжимать я пока медлил. Не отрывая от меня в ужасе расширившихся глаз, он плавно поднес указательный палец к своим губам. Я непонимающе смотрел.

Он ткнул пальцем по кисти, что сжимала рукоять пушки. Там блеснуло кольцо. Затем он провел сомкнутыми пальцами вдоль своих губ, словно застегивал ширинку своего речевого аппарата.

– Волтер! – рявкнула рация, – Где ты, черт тебя дери?!

– Все в порядке! Уже в пути, – лжебодрым голосом воскликнул он и, бросив на меня благодарный взгляд, попятился вслед за ушедшими. Я потрясенно смотрел ему вслед. А что, если это наспех выдуманный, но от того не менее гениальный маневр? Что, если сейчас он вернется сюда со всем отрядом? Но секунды напряженно шли, а отдаленные голоса все затихали. Я облегченно ткнулся лбом в прохладную стенку бака.

Без приключений пробравшись в шумящий, как водопад, валопровод, я по алиеноцептивной наводке нащупал скрытую под люком нишу. Внизу было темно, вода яростно бурлила. Сунув в нее ногу, я чуть не прикусил язык. Обжегся. Но поисковая группа уже зашла на второй круг, а их разрозненные метания разбавила самоуверенная поступь неприкосновенных…

Я нырнул с головой в нишу, в глазах побелело от консолидированного взвизга терморецепторов. Проталкиваясь вперед, я протиснулся между лениво вращающимися шестернями, и меня тут же утянуло в раздольную полость с вихреобразным течением воды. Здесь она уже была не обжигающей, а сковывающей льдом. Меня непреклонно несло к огромным вращающимся лопастям гребного винта…

Безуспешно барахтаясь, я изо всех сил попытался вклиниться в механизм, затормозив вращение оси. Она презрительно проигнорировала мое веление, лопасть сокрушительно пронеслась над головой, меня закрутило и выплюнуло течением в открытый океан.

Глава 31. Стаббурсдален

Многострадальное сердце снова едва не остановилось. Вода напоминала жидкий лед, все тело оцепенело, легкие в ужасе скукожились, мысли застыли. Меня медленно поднимало на поверхность. Я боялся шевельнуться. Тягучая, как варенье, обжигающая и изрезывающая мельчайшими ледяными иглами жижа с величайшей неохотой пропускала сквозь себя, любое движение в ней увязало. Я не знал, что предпринять, слишком холодно было думать. Но жжение в груди таки заставило встрепенуться и наддать под одеревеневшие лодыжки.

Простуженным всхрипом я полной грудью вобрал в себя стужу, что неподвижным и тяжелым ковром лежала на поверхности воды. Закашлявшись, я с трудом распознал гуляющее в евстахиевой трубе эхо. Необходимо срочно адаптировать под себя среду, или вскоре я сам стану ее маленькой и невзрачной частью. Навсегда исчезну в этом бездонном, темном и пугающим своим однообразием океане. Ворочая настоящими айсбергами, а не мыслями, я неуклюже разогревал тонкую прослойку воды, что обтекала задубевшую кожу. Не давал ей растечься и диффундировать в соседние слои. Дышать стало чуть легче.

Надо мной нависала чудовищная крепость изо льда и снега, по которой лавинообразно скатывался густой пар. Остров со всех сторон был обнесен сплошной глыбой льда и напоминал снежный вулкан, в жерле которого скрывалась технологичная база. Часть сооружений зияла на поверхности, на ледяной стене возвышались смотровые посты, в них круглосуточно мерзли дозорные. Но моя заиндевевшая макушка почти не выделалась среди плавающих льдин.

Вскоре я ощутил шоркающие друг о друга ноги, чувствительность помаленьку возрождалась. Только на первый взгляд океан казался вечным и бесплодным, стерилизованным на предмет жизни, но на деле скудный процент продуктов жизнедеятельности всяких водорослей, взморников, фитопланктона и прочей живности здесь был, пусть и ужасно разбавленный. Все эти одинокие частички стягивались ко мне, становясь частью метаболического обмена, что раздувал внутри моего коченеющего тела меха, не давая сердцебиению окончательно угаснуть.

Прежде всего, необходимо было сориентироваться – куда плыть? Как далеко ближайший берег? И не окажется ли он очередной льдиной или нескончаемой тундрой, такой же безысходной, как и сам океан.

В стороне, напротив острова, алиеноцептивно предполагалась восходящая градация тепла – глубоководные течения казались чуточку эластичнее, дрейфующие льдины – мельче, а нависающий туманом воздух – мягче. По другую сторону острова же вода была словно кисель, течения казались еще неповоротливей, чем здесь. Соваться туда точно не стоит.

Всплыв брюхом кверху, я поплыл прочь от Айсберга. Всколыхнутая вода безжалостно кусала за спину и неприятно затекала в уши. Стиснув зубы, я решился на то, чего никогда не делал раньше. Захватив самого себя за кости бедра, таза, грудную клетку и частично за позвоночник, я воспарил над океаном. Может, из-за угнетенной чувствительности, а может, из-за того, что меня уже попросту нельзя было чем-либо удивить, я, вопреки дурным предчувствиям, не ощутил ровно ничего. Кроме странного сравнения себя с марионеткой. Что ж, всяко лучше сбруи инстинктов…

Царящая здесь атмосфера была мерзлой, невыносимой, не жалующей никого, кто только посмеет ворваться в ее суровые владенья. Даже свет её, казалось, сторонился. Солнце здесь было крошечным, почти не видным.

Летел я очень низко. Плавучие ледяные обломки проносились подо мной, ничего не менялось.

Все это стало казаться страшным сном, который не закончится, пока ты сам не отважишься из него выйти, вдохнув в легкие студеной воды. Встречный воздух беспрестанно обжигал. Пейзаж был прежним. Ничего не менялось. Я чувствовал, что выдыхаюсь, тяга ослабевала.

Отупевшим взглядом я продолжал буравить надвигающуюся дымку горизонта и почему-то никак не среагировал на взбугрившуюся гладь и чью-то обнажившуюся на чахлом солнце огромную тушу, скользкую и лоснящуюся, извернувшуюся и в последний момент неожиданно хлестнувшую по мне хвостовым плавником, размером не уступающим двуспальному матрасу. Жгучий ветер засвистел в ушах.

Пару раз отскочив по касательной от водной глади, как плоский камень, умело пущенный рукой, я снова врезался в воду и, жестоко оглушенный, пошел на дно. Падая, я безучастно отметил мелькнувшую надо мной исполинскую тень. Она приближалась, я различил очертания необъятного рыла кашалота. Его гигантская пасть разверзлась, накрыла меня целиком и мощно схлопнулась.

Вяло упирающимися ногами я ощутил склизкое и конвульсирующее жерло глотки. Она спастически сжималась и разжималась, проталкивая меня вглубь, откуда дохнуло чудовищным зловонием и едкими испарениями желудочного сока. Мои плечи затрещали, сдавливаемые пищеводом, по его нутру прокатился низкий, утробный звук. Над головой забрезжил свет, и меня окатило новой порцией проглоченной воды, что помогла мне протолкнуться дальше, еще дальше, в нишу с эластичными и мажущимися стенами и рыхлым, щиплющим болотом в ногах. Дышать здесь было нечем, а кислота украдкой разъедала ноги. Зато было очень тепло, как в парной. Вжавшись в стенку и подобрав колени подальше от сока, я спешно отогревался. В глазах прояснялось, руки наливались силой. Мощью. Хоть кашалот и проглотил меня, но переваривал его я. Волна за волной по моему телу прокатывалось тупое, опьяняющее удовлетворение.

Выглянув за пределы его туши, я снова нащупал тепловой градиент, которого мне следовало держаться. Кашалот же развернулся и поплыл, судя по нисходящей температурной градации, куда-то в сторону Айсберга.

Упершись руками в стенки желудка, я перенесся вниманием к его мозгу, как выяснилось, не такому уж и крупному для такой двадцатиметровой громадины. Волевым воздействием крест-накрест пробороздил его серое вещество. Внутри кашалота будто все замерло, стены желудка перестали съеживаться, нас перестало то и дело встряхивать. Корабль пошел на дно.

Но я был полон сил и энергии, и поэтому корабль развернуло брюхом кверху, сок начал стекать вниз. Я перфорировал дно желудка, и его содержимое вместе с кислотой со свистом засосало в брюшную полость. Тем временем мертвая туша всплыла на поверхность и, не двигая плавниками, стремительно понеслась навстречу теплым краям. Конечно, выглядело это несколько подозрительно, но океану не было дела до тех, кто в нем живет, и уж тем более до того, чем в нем промышляют. Разве что какое-нибудь заблудшее китобойное судно могло на меня наткнуться. Но тем лучше, тем быстрее я доберусь до берега.


Раздувшийся труп кашалота занесло на мель и с необъяснимой силой протащило дальше, на берег. Внутри него будто что-то закопошилось. Набухшее брюхо взорвалось изнутри, обдав требухой и смрадом добрую часть прибрежья. Из рваной раны показались чьи-то руки. Словно кисею, раздвинув тяжелые, нависающие лохмотья, на берег ступил голый человек. Поскальзываясь на сизых ошметках полуразложившихся кишок, он чуть не упал и скрючился, словно от удара в живот. Его бросило на четвереньки и вырвало.

Упираясь ладонями в скрежещущую гальку, я жадно дышал, хватая ртом свежий морской воздух. Два дня. Около двух суток я непрерывно тащил по воде гниющий труп, умирая от ежесекундно нарастающего зловония. Я запрокинул голову и исторг из груди протяжный и леденящий кровь вопль выжившего. Серое небо хладнокровно поглотило крик.

Голову сдавило, в глазах заплясали быстрые, тошнотворные огни. Снова упав на трясущиеся руки, я не знал, как мне пережить накатывающий, как волны на берегу, эпилептический припадок. Как же я устал… Но в этот раз по щеке некому будет мне похлопать…

Закатив до предела глаза, я сосредоточился на собственных мозгах. В них разрасталось облако нездоровой электрической активности. Сейчас или никогда. Усилием воли я нивелировал напряжение в извилинах и тут же стал проваливаться во мрак, руки поддались слабости, окровавленный песок приближался, но… Я выдержал. С этого момента, эпилепсия мне больше не страшна…

Пошатываясь, я поплелся к воде и пластом плюхнулся в хлещущие волны. Они неспешно окатывали тело, флегматично соскабливая грязь, кровь, желчь, смердящую секрецию, морозной свежестью обрабатывали язвы, вымывая из них остатки соляной кислоты, размеренно покачивали меня, как в колыбели, убаюкивая и обволакивая мыслью о том, что весь этот ад остался в прошлом.

Перевернувшись, я полуприкрытым взглядом окинул свое тело. Выглядело оно изрядно потрепанным. Старческая морщинистость исчезла, но кожа все равно уже была не та. Изможденная, смертельно бледная, испещренная мелкими прожилками и изъязвлениями. Ребра торчали, плечи осунулись. Лицо почерствело.

Прополоскав напоследок рот, я отправился к подножию скалистого холма. Это была унылая, нищая, бедная растительностью степь. Жухлая, щетинистая трава покалывала ступни. В сером небе терялись вскрики чаек-моевок. Вдалеке угадывался мелкий поселок. Экранировавшись от пронзительных порывов ветра, я уверенно двинул к нему.

Пробравшись в пустую лачугу, я примерил себе обветшалый тулуп и дырявые рыбацкие портки, а на столе унюхал кусочек вяленой семги, которую жадно закинул в рот и стал жевать, словно резиновую жвачку со вкусом безмятежной жизни. Хлебнув из недопитой кружки какой-то отвар, я довольно скривился. Отдавало кислой ягодой и водорослями. Также я наткнулся на пожелтевшую газетку, напечатанную на непонятном языке. Буква «о» в нем везде была перечеркнутой. Учитывая здешний климат, можно было предположить, что это норвежский.

Сунув газету в карман, я допил отвар и засобирался. Нужно идти дальше. Не то чтобы я жаждал более цивилизованного и оживленного местечка. Наоборот, Норвегия славилась своими дикими и живописными локациями, национальными заповедниками, не оскверненными топчущей ногой, да и вообще, эта страна была настоящей прародиной знаменитейших легенд об эльфах, гномах и героических викингах, а на фотографиях это место всегда отдавало чем-то сказочным и манящим, любой настоящий искатель приключений мечтал бы однажды сюда попасть. И я не был исключением. Пусть и оказался здесь не ради приключений, а единственно для того чтобы их избежать. Коренное население саамов, самодостаточными горстками ютящееся на окраине лесов, было тихим, мудрым и не лезущим на рожон народом. Меня попросту замучаются здесь искать.

* * *

Крохотный вокзал закрывался. Стекла заведенного туристического автобуса подрагивали, разогревался двигатель. Усатый водитель пыхтел над багажным отсеком, заталкивая в него громоздкий чемодан. Аккуратно надорвав билет, контроллер с пресной миной поприветствовал последнего взошедшего на борт пассажира. Почти всю боковину автобуса перекрывал яркий плакат с завораживающим солнечным фьордом[17], окруженным зеленой изгородью лесов и душистыми лугами, с их молочными туманами, пасущимися овцами и дерновыми хижинами. Оглавляла это надпись «Хоннингсвог – Стаббурсдален». Какая-то девочка, высунувши свою ручку из окна прямо над плакатом, разжала пальцы, обронив на обочину скомканную обертку от шоколадки. Подхваченная ветром, та зашуршала по земле, все быстрее и быстрее ускоряясь, уже готовая порывисто взлететь и навсегда исчезнуть в стороне залива, как вдруг резко застыла в воздухе.

Проходя мимо, я подхватил ее и окликнул уже почти было скрывшегося за автоматической дверцей контролера. Смерив поношенный тулуп недоверчивым взглядом, он уставился на мою руку. Я протягивал ему скомканную обертку. Изумившись, он поднял глаза, но столкнулся с моим ясным, прямым взглядом. Чуть тряхнув головой, контролер медленно взял обертку. Бережно надорвав ее посередине, он вернул ее мне и уступил проход. Дверь с шипением задвинулась, автобус тронулся в путь.

Салон был наполовину пуст, редкие пассажиры с улыбкой поглядывали в окно, кто шуршал дорожными припасами, а кто уже дремал, откинувшись на спинку кресла. Я выбрал задние сиденья. Плотно придвинулся к окну, с наслаждением завалившись на мягкий подлокотник. Мы уже покинули вокзал и мчались по пыльному, побагровевшему от лучей заходящего солнца междугороднему тракту. В руку мне скользнула пачка обжаренных фисташек, что незаметно выпорхнула из чьей-то ручной клади.

Я прошел огонь, арктическую воду и фланцевые трубы. Пищеварительный тракт кашалота. Я пережил измор и преодолел мучительный барьер человекоубийства. Я испытал на себе добровольную клиническую смерть. Шрамы электрического ожога на руке служили мне летописью о пережитом.

Вкус к жизни, казалось бы, до предела огрубевший и обветрившийся, снизошедший от такого обращения на нет, вопреки всему чудесно ожил.

Я грыз самостоятельно расколупывающиеся фисташки. Я чувствовал их волнующий солоноватый вкус. Мои глаза блестели, живо бегая по просторам мелькающего за окном ландшафта. Жизнь интересна.

Только сейчас, оглядываясь назад, я точно мог сказать, что все произошедшее как минимум было интересным. Мчась в объятия первозданной природы, я не убегал. А всего лишь брал себе временный отпуск. Будущее не определено. Но тем захватывающей оно казалось.

Сноски

1

Инфразвук – физ. Высокоамплитудная звуковая волна, имеющая частоту ниже порога восприятия человеческого слуха.

2

Норадреналин – биохим. Стрессовый гормон, предшественник адреналина, проявляющийся чувством ярости и вседозволенности.

3

Ноцицепция – мед. Чувство боли (от лат. noceo – повреждение receptivus – воспринимаю)

4

Люмпен – жарг. представитель низших слоев общества; спившийся индивид, придерживающийся преимущественно бродяжнического или криминального образа жизни.

5

Адгезия – физ. Сцепление поверхностей разнородных твердых или жидких тел.

6

Онтогенез – биол. Индивидуальное развитие организма, совокупность последовательных физиологических, биохимических, морфологических преобразований, претерпеваемых организмом от самого оплодотворения до конца его жизни.

7

Сомнамбулия – мед. Сомнабулизм. То же, что и лунатизм.

8

Бланманже – кулин. Холодный десерт, желе из миндального или коровьего молока или сахара, сливок и желатина.

9

Денатурированный – биохим. от Денатурация – разрушение пространственной структуры молекул белка, влекущая за собой потерю ими их естественных свойств.

10

Мезонин – строит. Полуярусная надстройка над средней частью жилого дома.

11

Апгрейд – компьют. Модернизация, обновление.

12

ДНК (дезоксирибонуклеиновая кислота) – биол. Природное высокополимерное соединение, носитель генетической информации, участки которого соответствуют определенным генам.

13

Эмансипация – юрид. Освобождение от зависимостей.

14

Эмбрион – биол. – зародыш животного на раннем этапе развития.

15

Валентность – хим. Способность атома образовывать связь с другими. Цемент для молекулярных связей.

16

Огоньки Святого Эльма – физ. Электрические разряды в форме светящихся пучков, возникающие на острых концах высоких предметов при большой напряженности электрического поля в атмосфере.

17

Фьорд – геогр. Извилистый, очень узкий морской залив с крутыми берегами, на десятки и сотни километров уходящий внутрь суши. Встречается преимущественно в высоких широтах.


home | my bookshelf | | Субъект. Часть вторая |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу