Book: Я - Шерлок Холмс! Том 1 (ред.2020 года)



Я - Шерлок Холмс! Том 1 (ред.2020 года)

Я, ШЕРЛОК ХОЛМС

Том 1

ЭТЮД В БАГРОВЫХ ТОНАХ{1}

ЗАПИСКИ ДОКТОРА ДЖОНА ДЖЕЙМСА ВАТСОНА, ОТСТАВНОГО ОФИЦЕРА

КОРОЛЕВСКОГО ФЛОТА

ГЛАВА I

Мистер Шерлок Холмс

Я - Шерлок Холмс! Том 1 (ред.2020 года)

В 1878 году я окончил Лондонский университет, получив звание врача. После почти года работы хирургом в больнице Святого Варфоломея, осенью следующего, не без труда сдав экзамены, поступил на пятимесячные курсы в Военное медицинское училище при военном госпитале «Ройял-Виктория» в Нетли, Хемпшир, где прошел специальный курс для военных хирургов.

После окончания занятий в феврале 1880 года в звании лейтенанта я был направлен ассистентом хирурга в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк. В то время полк стоял в Индии, и не успел я до него добраться, как вспыхнула вторая война с Афганистаном. Высадившись в Бомбее, — путь по морю до Индии занял почти месяц, — я узнал, что мой полк форсировал перевал и продвинулся далеко в глубь неприятельской территории. Вместе с другими офицерами, попавшими в такое же положение, я пустился вдогонку своему полку. Мне удалось благополучно добраться до Кандагара, где я, наконец, нашел его и тотчас же приступил к своим новым обязанностям.

Многим эта кампания принесла почести и повышения, мне же не досталось ничего, кроме неудач и несчастья. Некоторое время спустя я был переведен в Шестьдесят шестой Беркширский пехотный полк, с которым и участвовал 27 июля 1880 года в роковом сражении при Майванде. Ружейная пуля угодила мне в плечо, разбила кость и задела подключичную артерию. Вероятнее всего я попал бы в руки беспощадных гази, если бы не преданность и мужество моего ординарца Мюррея, который перекинул меня через спину вьючной лошади и ухитрился благополучно доставить в расположение английских частей. Тяжелая контузия, последствия которой я испытывал впоследствии ещё долгое время, не оставила никаких иллюзий относительно моей дальнейшей военной карьеры.

Измученный раной и ослабевший от длительных лишений, я вместе с множеством других раненых страдальцев был отправлен поездом в главный госпиталь в Пешавар. Там я стал постепенно поправляться и уже настолько окреп, что мог передвигаться по палате и даже выходить на веранду, чтобы немножко погреться на солнце, как вдруг меня свалил брюшной тиф, бич наших индийских колоний. Несколько месяцев меня считали почти безнадежным, а вернувшись, наконец, к жизни, я еле держался на ногах от слабости и истощения, и врачи решили, что меня необходимо немедля отправить в Англию.

Я отплыл из Бомбея 31 октября 1880 года на военном транспорте «Оронтес», и месяц спустя сошел на пристань в Плимуте с непоправимо подорванным здоровьем, зато с разрешением отечески-заботливого правительства восстановить его в течение девяти месяцев.

В Британии у меня не было ни близких друзей, ни родни, и я был свободен, как ветер. Вернее, как человек, которому положено жить на одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день — военную пенсию по инвалидности. При таких обстоятельствах я, естественно, стремился в Лондон, в этот огромный мусорный ящик, куда неизбежно попадают бездельники и лентяи со всей Британской империи. В Лондоне некоторое время жил в гостинице на Стрэнде и влачил неуютное и бессмысленное существование, тратя свои гроши гораздо более привольно, чем следовало бы. Наконец мое финансовое положение стало настолько угрожающим, что в канун Рождества я понял: необходимо либо бежать из столицы и прозябать где-нибудь в деревне, либо решительно изменить образ жизни.

Выбрав последнее, я для начала решил покинуть гостиницу и найти себе какое-нибудь более непритязательное и менее дорогостоящее жилье.

В тот памятный день, 25 декабря 1880 года, когда я окончательно пришел к этому решению, в баре «Критерион» на площади Пикадилли кто-то хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидел молодого Стэмфорда, который когда-то работал со мной фельдшером в лондонской больнице Святого Варфоломея. Как приятно увидеть вдруг знакомое лицо в необъятных дебрях Лондона!

В прежние времена мы никогда особенно не дружили, но сейчас я приветствовал его почти с восторгом, да и он тоже, по-видимому, был рад видеть меня. От избытка чувств я пригласил его позавтракать, и мы тотчас же взяли кэб и поехали в Холборн.

— Что Вы с собой сделали, мистер Ватсон? — с нескрываемым любопытством спросил он, когда кэб застучал колёсами по людным лондонским улицам. — Вы высохли, как щепка, и пожелтели, как лимон!

Я вкратце рассказал ему о своих злоключениях и едва успел закончить рассказ, как мы доехали до места.

— Да, вот так история! — посочувствовал он, узнав о моих бедах. — Ну, и что же Вы поделываете теперь?

— Ищу квартиру, — ответил я. — Стараюсь решить вопрос, бывают ли на свете удобные комнаты за умеренную цену.

— Вот странно, — заметил мой спутник, — Вы второй человек, от которого я сегодня слышу эту фразу.

— А кто же первый? — спросил я.

— Один малый, который работает в химической лаборатории при нашей больнице. Нынче утром он сетовал: он отыскал очень милую квартирку и никак не найдет себе компаньона, а платить за нее целиком ему не по карману.

— Черт возьми! — воскликнул я. — Если он действительно хочет разделить квартиру и расходы, то я к его услугам! Мне тоже куда приятнее поселиться вдвоем, чем жить в одиночестве!

Молодой Стэмфорд как-то неопределенно посмотрел на меня поверх стакана с вином.

— Вы ведь ещё не знаете, что это такое Шерлок Холмс, — сказал он. — Быть может, Вам и не захочется жить с ним в постоянном соседстве.

— Почему? Чем же он плох?

— Я не говорю, что он плох. Просто немножко чудаковат — энтузиаст некоторых областей науки. Но, вообще-то, насколько я знаю, он человек порядочный.

— Должно быть, хочет стать медиком? — спросил я.

— Да нет, я даже не пойму, чего он хочет. По-моему, он отлично знает анатомию, и химик он первоклассный, но, кажется, медицину никогда не изучал систематически. Он занимается наукой совершенно бессистемно и как-то странно, но накопил массу, казалось бы, ненужных для дела знаний, которые немало удивили бы профессоров.

— А Вы никогда не спрашивали, что у него за цель? — поинтересовался я.

— Нет, из него не так-то легко что-нибудь вытянуть, хотя, если он чем-то увлечен, бывает, что его и не остановишь.

— Я не прочь с ним познакомиться, — сказал я. — Если уж иметь соседа по квартире, то пусть лучше это будет человек тихий и занятый своим делом. Я недостаточно окреп, чтобы выносить шум и всякие сильные впечатления. У меня столько было того и другого в Афганистане, что с меня хватит до конца моего земного бытия. Как же мне встретиться с Вашим приятелем?

— Сейчас он наверняка сидит в лаборатории, — ответил мой спутник. — Он либо не заглядывает туда по неделям, либо торчит там с утра до вечера. Если хотите, поедем к нему после завтрака.

— Разумеется, хочу, — сказал я, и разговор перешел на другие темы.

Пока мы ехали из Холборна в Уэст-Смитфилд Стэмфорд успел рассказать мне ещё о некоторых особенностях джентльмена, с которым я собирался поселиться вместе.

— Не будьте на меня в обиде, если Вы с ним не уживётесь, — сказал он. — Я ведь знаю его только по случайным встречам в лаборатории. Вы сами решились на эту комбинацию, так что не считайте меня ответственным за дальнейшее.

— Если мы не уживемся, нам ничто не помешает расстаться, — ответил я. — Но, мне кажется, Стэмфорд, — добавил я, глядя в упор на своего спутника, — что по каким-то соображениям Вы хотите умыть руки. Что же, у этого малого ужасный характер, что ли? Не скрытничайте, ради бога!

— Попробуйте-ка объяснить необъяснимое, — засмеялся Стэмфорд. — На мой вкус, Холмс слишком одержим наукой — это у него уже граничит с бездушием. Легко могу себе представить, что он вспрыснет своему другу небольшую дозу какого-нибудь новооткрытого растительного алкалоида, не по злобе, конечно, а просто из любопытства, чтобы иметь наглядное представление о его действии. Впрочем, надо отдать ему справедливость, я уверен, что он так же охотно сделает этот укол и себе. У него страсть к точным и достоверным знаниям.

— Что ж, это неплохо.

— Да, но и тут можно впасть в крайность. Если дело доходит до того, что трупы в анатомичке он колотит палкой, согласитесь, что это выглядит довольно-таки странно.

— Он колотит трупы?

— Да, чтобы проверить, могут ли синяки появиться после смерти. Я видел это своими глазами.

— И Вы говорите, что он не собирается стать медиком?

— Вроде нет. Одному Богу известно, для чего он все это изучает. Но, вот мы и приехали, теперь уж Вы судите о нем сами.

Мы свернули в узкий закоулок двора и через маленькую дверь вошли во флигель, примыкающий к огромному больничному зданию. Здесь все было знакомо, и мне не нужно было указывать дорогу, когда мы поднялись по темноватой каменной лестнице и пошли по длинному коридору вдоль бесконечных выбеленных стен с коричневыми дверями по обе стороны. Почти в самом конце в сторону отходил низенький сводчатый коридорчик — он вел в химическую лабораторию.

В этой высокой комнате на полках и где попало поблескивали бесчисленные бутыли и пузырьки. Всюду стояли низкие широкие столы, густо уставленные ретортами, пробирками и бунзеновскими горелками с трепещущими язычками синего пламени. Лаборатория пустовала, и лишь в дальнем углу, пригнувшись к столу, с чем-то сосредоточенно возился какой-то молодой человек. Услышав наши шаги, он оглянулся и вскочил с места.

— Нашел! Нашел! — ликующе крикнул он, бросившись к нам с пробиркой в руках. — Я нашел, наконец, реактив, который осаждается только гемоглобином и ничем другим!

Если бы он нашел золотые россыпи, и то, наверное, его лицо не сияло бы таким восторгом.

— Доктор Ватсон — мистер Холмс, мистер Холмс — доктор Ватсон! — представил нас друг другу Стэмфорд.

— Здравствуйте! — приветливо сказал Холмс, пожимая мне руку с силой, которую я никак не мог в нем заподозрить. — Давно из Афганистана, мистер Ватсон?

— Как Вы догадались? — изумился я.

— Ну, это пустяки, — бросил он, усмехнувшись. — Вот гемоглобин — это другое дело. Вы, разумеется, понимаете важность моего открытия?

— Как химическая реакция — это, конечно, интересно, — ответил я, — но практически…

— Господи, да это же самое практически важное открытие для судебной медицины за десятки лет. Разве Вы не понимаете, что это дает возможность безошибочно определять кровяные пятна? Подите-ка, подите сюда! — В пылу нетерпения он схватил меня за рукав и потащил к своему столу. — Возьмем немножко свежей крови, — сказал он и, уколов длинной иглой свой палец, вытянул пипеткой капельку крови. — Теперь я растворю эту каплю в литре воды. Глядите, вода кажется совершенно чистой. Соотношение количества крови к воде не больше, чем один к миллиону. И все-таки, ручаюсь Вам, что мы получим характерную реакцию.

Он бросил в стеклянную банку несколько белых кристалликов и накапал туда какой-то бесцветной жидкости. Содержимое банки мгновенно окрасилось в мутно-багровый цвет, а на дне появился коричневый осадок.

— Ха, ха! — Он захлопал в ладоши, сияя от радости, как ребенок, получивший новую игрушку. — Что Вы об этом думаете?

— Это, по-видимому, какой-то очень сильный реактив, — заметил я.

— Чудесный! Чудесный! Прежний способ с гваяковой смолой очень громоздок и ненадежен, как и исследование кровяных шариков под микроскопом, — оно вообще бесполезно, если кровь пролита несколько часов назад. А этот реактив действует одинаково хорошо, свежая ли кровь или нет. Если бы он был открыт раньше, то сотни людей, что сейчас разгуливают на свободе, давно бы уже расплатились за свои преступления.

— Вот как! — пробормотал я.

— Раскрытие преступлений всегда упирается в эту проблему. Человека начинают подозревать в убийстве, быть может, через несколько месяцев после того, как оно совершено. Пересматривают его белье или платье, находят буроватые пятна. Что это: кровь, грязь, ржавчина, фруктовый сок или ещё что-нибудь? Вот вопрос, который ставил в тупик многих экспертов, а почему? Потому что не было надежного реактива. Теперь у нас есть реактив Шерлока Холмса, и всем затруднениям конец!

Глаза его блестели, он приложил руку к груди и поклонился словно отвечая на аплодисменты воображаемой толпы.

— Вас можно поздравить, — сказал я, немало изумленный его энтузиазмом.

— Год назад во Франкфурте разбиралось запутанное дело фон Бишофа. Он, конечно, был бы повешен, если бы тогда знали мой способ. А дело Мэзона из Брадфорда, и знаменитого Мюллера, и Лефевра из Монпелье, и Сэмсона из Нью-Орлеана? Я могу назвать десятки дел, в которых мой реактив сыграл бы решающую роль.

— Вы просто ходячая хроника преступлений, — засмеялся Стэмфорд. — Вы должны издавать специальную газету. Назовите её «Полицейские новости прошлого».

— И это было бы весьма увлекательное чтение, — подхватил Шерлок Холмс, заклеивая крошечную ранку на пальце кусочком пластыря. — Приходится быть осторожным, — продолжал он, с улыбкой повернувшись ко мне, — я часто вожусь со всякими ядовитыми веществами.

Он протянул руку, и я увидел, что пальцы его покрыты такими же кусочками пластыря и пятнами от едких кислот.

— Мистер Холмс, мы пришли по делу, — заявил Стэмфорд, усаживаясь на высокую трёхногую табуретку и кончиком ботинка придвигая ко мне другую. — Мой приятель ищет себе жилье, а так как Вы жаловались, что не можете найти компаньона, я решил, что Вас необходимо свести.

Шерлоку Холмсу, очевидно, понравилась перспектива разделить со мной квартиру.

— Знаете, я присмотрел одну квартирку на Бейкер-Стрит, — сказал он, — которая нам с Вами подойдет во всех отношениях. Надеюсь, Вы не против запаха крепкого табака?

— Я сам курю «корабельный», — ответил я.

— Ну, и отлично. Я обычно держу дома химикалии и время от времени ставлю опыты. Это не будет Вам мешать?

— Нисколько.

— Погодите-ка, какие же ещё у меня недостатки? Да, иногда на меня находит хандра, и я по целым дням не раскрываю рта. Не надо думать, что я на Вас дуюсь. Просто не обращайте на меня внимания, и это скоро пройдет. Ну, а Вы в чём можете покаяться? Пока мы ещё не поселились вместе, хорошо бы узнать друг о друге самое худшее.

Меня рассмешил этот взаимный допрос.

— Я вспыльчив и не выношу никакого шума, потому что у меня расстроены нервы. Могу проваляться в постели полдня и вообще невероятно ленив. Когда я здоров, у меня появляется ещё ряд пороков, но сейчас эти самые главные.

— А игру на скрипке Вы тоже считаете шумом? — с беспокойством спросил он.

— Смотря как играть, — ответил я. — Хорошая игра — это дар богов, плохая же…

— Ну, тогда все в порядке, — весело рассмеялся он. — По-моему, можно считать, что дело улажено, если только Вам понравятся комнаты.

— Когда мы их посмотрим?

— Зайдите за мной завтра в полдень, мы поедем отсюда вместе и обо всем договоримся.

— Хорошо, значит, ровно в полдень, — сказал я, пожимая ему руку.

Он снова занялся своими химикалиями, а мы со Стэмфордом пошли пешком к моей гостинице.

— Между прочим, — вдруг остановился я, повернувшись к Стэмфорду, — как он ухитрился угадать, что я приехал из Афганистана?

Мой спутник улыбнулся загадочной улыбкой.

— Это главная его особенность, — сказал он. — Многие дорого бы дали, чтобы узнать, как он все угадывает.

— А, значит, тут какая-то тайна? — воскликнул я, потирая руки. — Очень занятно! Спасибо Вам за то, что Вы нас познакомили. Знаете ведь «чтобы узнать человечество, надо изучить человека».

— Стало быть, Вы должны изучать Холмса, — сказал Стэмфорд, прощаясь. — Впрочем, Вы скоро убедитесь, что это твердый орешек. Могу держать пари, что он раскусит Вас быстрее, чем Вы его. Прощайте!

— Прощайте, — ответил я и зашагал к гостинице, немало заинтересованный своим новым знакомым.



ГЛАВА II. Искусство делать выводы

На следующий день мы встретились в условленный час и поехали смотреть квартиру на Бейкер-Стрит, № 221-б, о которой Холмс говорил накануне. В квартире было две удобных спальни и просторная, светлая, уютно обставленная гостиная с двумя большими окнами. Комнаты нам пришлись по вкусу, а плата, поделенная на двоих, оказалась такой небольшой, что мы тут же договорились о найме и немедленно вступили во владение квартирой. В тот же вечер я перевез из гостиницы свои пожитки, а наутро прибыл Шерлок Холмс с несколькими ящиками и саквояжами. День-другой мы возились с распаковкой и раскладкой нашего имущества, стараясь найти для каждой вещи наилучшее место, а потом стали постепенно обживать свое жилище и приспосабливаться к новым условиям.

Холмс, безусловно, был не из тех, с кем трудно ужиться. Он вел спокойный, размеренный образ жизни и обычно был верен своим привычкам. Редко когда он ложился спать после десяти вечера, а по утрам, как правило, успевал позавтракать и уйти, пока я ещё валялся в постели. Иногда он просиживал целый день в лаборатории, иногда — в анатомичке, а порой надолго уходил гулять, причем эти прогулки, по-видимому, заводили его в самые глухие закоулки Лондона. Его энергии не было предела, когда на него находил рабочий порыв, но время от времени наступала реакция, и тогда он целыми днями лежал на диване в гостиной, не произнося ни слова и почти не шевелясь. В эти дни я подмечал такое мечтательное, такое отсутствующее выражение в его глазах, что заподозрил бы его в пристрастии к наркотикам, если бы размеренность и целомудренность его образа жизни не опровергала подобных мыслей.

Неделя шла за неделей, и меня все сильнее и глубже интересовала его личность, и все больше разбирало любопытство относительно его целей в жизни. Даже внешность его могла поразить воображение самого поверхностного наблюдателя. Ростом он был больше метра восьмидесяти, но при своей необычайной худобе казался ещё выше. Взгляд у него был острый, пронизывающий, если не считать тех периодов оцепенения, о которых говорилось выше; тонкий орлиный нос придавал его лицу выражение живой энергии и решимости. Квадратный, чуть выступающий вперед подбородок тоже говорил о решительном характере. Его руки были вечно в чернилах и в пятнах от разных химикалий, зато он обладал способностью удивительно деликатно обращаться с предметами, — я не раз это замечал, когда он при мне возился со своими хрупкими алхимическими приборами.

Кто-то, пожалуй, сочтет меня отпетым охотником до чужих дел, если я признаюсь, какое любопытство вызывал во мне этот человек и как часто я пробовал пробить стенку сдержанности, которой он огораживал все, что касалось лично его. Но, прежде чем осуждать, вспомните, до чего бесцельна была тогда моя жизнь и как мало было вокруг такого, что могло бы занять мой праздный ум. Здоровье не позволяло мне выходить в пасмурную или прохладную погоду, друзья меня не навещали, потому что у меня их не было, и ничто не скрашивало монотонности моей повседневной жизни. Поэтому я даже радовался некоторой таинственности, окружавшей моего компаньона, и жадно стремился развеять ее, тратя на это немало времени.

Холмс не занимался медициной. Он сам однажды ответил на этот вопрос отрицательно, подтвердив тем самым мнение Стэмфорда. Я не видел также, чтобы он систематически читал какую-либо научную литературу, которая пригодилась бы для получения ученого звания и открыла бы ему путь в мир науки. Однако некоторые предметы он изучал с поразительным рвением, и в каких-то довольно странных областях обладал настолько обширными и точными познаниями, что порой я бывал просто ошеломлен. Человек, читающий что попало, редко может похвастаться глубиной своих знаний. Никто не станет обременять свою память мелкими подробностями, если на то нет достаточно веских причин.

Невежество Холмса было так же поразительно, как и его знания. О современной литературе, политике и философии он почти не имел представления. Мне случилось упомянуть имя Томаса Карлейля, и Холмс наивно спросил, кто он такой и чем знаменит. Но, когда оказалось, что он ровно ничего не знает ни о теории Коперника, ни о строении солнечной системы, я просто опешил от изумления. Чтобы цивилизованный человек, живущий в девятнадцатом веке, не знал, что Земля вертится вокруг Солнца, — этому я просто не мог поверить!

— Вы, кажется, удивлены, — улыбнулся он, глядя на мое растерянное лицо. — Спасибо, что Вы меня просветили, но теперь я постараюсь как можно скорее все это забыть.

— Забыть?!

— Видите ли, — сказал он, — мне представляется, что человеческий мозг похож на маленький пустой чердак, который Вы можете обставить, как хотите. Дурак натащит туда всякой рухляди, какая попадется под руку, и полезные, нужные вещи уже некуда будет всунуть, или в лучшем случае до них среди всей этой завали и не докопаешься. А человек толковый тщательно отбирает то, что он поместит в свой мозговой чердак. Он возьмет лишь инструменты, которые понадобятся ему для работы, но зато их будет множество, и все он разложит в образцовом порядке. Напрасно люди думают, что у этой маленькой комнатки эластичные стены и их можно растягивать сколько угодно. Уверяю Вас, придет время, когда, приобретая новое, Вы будете забывать что-то из прежнего. Поэтому страшно важно, чтобы ненужные сведения не вытесняли собой нужных.

— Да, но не знать о Солнечной системе!.. — воскликнул я.

— На кой чёрт она мне? — перебил он нетерпеливо. — Ну, хорошо, пусть, как Вы говорите, мы вращаемся вокруг Солнца. А если бы я узнал, что мы вращаемся вокруг Луны, много бы это помогло мне или моей работе?

Я хотел было спросить, что же это за работа, но почувствовал, что он будет недоволен. Я задумался над нашим коротким разговором и попытался сделать кое-какие выводы. Он не хочет засорять голову знаниями, которые не нужны для его целей. Стало быть, все накопленные знания он намерен так или иначе использовать. Я перечислил в уме все области знаний, в которых он проявил отличную осведомленность. Я даже взял карандаш и записал все это на бумаге. Перечитав список, я не мог удержаться от улыбки. «Аттестат» выглядел так:

* * *

ШЕРЛОК ХОЛМС — ЕГО ВОЗМОЖНОСТИ

1. Знания в области литературы — никаких.

2. —//— //— философии — никаких.

3. —//— //— астрономии — никаких.

4. —//— //— политики — слабые.

5. —//— //— ботаники — неравномерные. Знает свойства белладонны, опиума и ядов вообще. Не имеет понятия о садоводстве.

6. —//— //— геологии — практические, но ограниченные. С первого взгляда определяет образцы различных почв. После прогулок показывает мне брызги грязи на брюках и по их цвету и консистенции определяет, из какой она части Лондона.

7. —//— //— химии — глубокие.

8. —//— //— анатомии — точные, но бессистемные.

9. —//— //— уголовной хроники — огромные, Знает, кажется, все подробности каждого преступления, совершенного в девятнадцатом веке.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Отлично фехтует на шпагах и эспадронах, прекрасный боксер.

12. Основательные практические знания английских законов.

* * *

Дойдя до этого пункта, я в отчаянии швырнул «аттестат» в огонь. «Сколько ни перечислять все то, что он знает, — сказал я себе, — невозможно догадаться, для чего ему это нужно и что за профессия требует такого сочетания! Нет, лучше уж не ломать себе голову понапрасну!» Я уже сказал, что Холмс прекрасно играл на скрипке. Однако и тут было нечто странное, как во всех его занятиях. Я знал, что он может исполнять скрипичные пьесы, и довольно трудные: не раз по моей просьбе он играл «Песни» Мендельсона и другие любимые мною вещи. Но, когда он оставался один, редко можно было услышать пьесу или вообще что-либо похожее на мелодию. Вечерами, положив скрипку на колени, он откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и небрежно водил смычком по струнам. Иногда раздавались звучные, печальные аккорды. Другой раз неслись звуки, в которых слышалось неистовое веселье. Очевидно, они соответствовали его настроению, но то ли звуки рождали это настроение, то ли они сами были порождением каких-то причудливых мыслей или просто прихоти, этого я никак не мог понять. И, наверное, я взбунтовался бы против этих скребущих по нервам «концертов», если бы после них, как бы вознаграждая меня за долготерпение, он не проигрывал одну за другой несколько моих любимых вещей.

В первую неделю к нам никто не заглядывал, и я было начал подумывать, что мой компаньон так же одинок в этом городе, как и я. Но, вскоре я убедился, что у него множество знакомых, причем из самых разных слоев общества. Как-то три-четыре раза на одной неделе появлялся щуплый человечек с изжелта-бледной вытянутой как у хорька физиономией и острыми черными глазками; он был представлен мне как мистер Джордж Лейстред.

Однажды утром пришла элегантная молодая девушка и просидела у Холмса не меньше получаса. В тот же день явился седой, обтрепанный старик, похожий на еврея-старьевщика, мне показалось, что он очень взволнован. Почти следом за ним пришла старуха в стоптанных башмаках. Однажды с моим соседом по квартире долго беседовал пожилой джентльмен с седой шевелюрой, потом — вокзальный носильщик в форменной куртке из вельветина[1].

Каждый раз, когда появлялся кто-нибудь из этих непонятных посетителей, Шерлок Холмс просил позволения занять гостиную, и я уходил к себе в спальню. «Приходится использовать эту комнату для деловых встреч», — объяснил он как-то, прося по обыкновению извинить его за причиняемые неудобства. «Эти люди — мои клиенты». И опять у меня был повод задать ему прямой вопрос, но опять я из деликатности не захотел насильно выведывать чужие секреты.

Мне казалось тогда, что у него есть какие-то веские причины скрывать свою профессию, но вскоре он доказал, что я неправ, заговорив об этом по собственному почину.

Четырнадцатого марта — мне хорошо запомнилась эта дата — я встал раньше обычного и застал Шерлока Холмса за завтраком. Наша хозяйка так привыкла к тому, что я поздно встаю, что ещё не успела поставить мне прибор и сварить на мою долю кофе. Обидевшись на все человечество, я позвонил и довольно вызывающим тоном сообщил, что я жду завтрака. Схватив со стола какой-то журнал, я принялся его перелистывать, чтобы убить время, пока мой сожитель молча жевал гренки. Заголовок одной из статей был отчеркнут карандашом, и, совершенно естественно, я стал пробегать её глазами.

Статья называлась несколько претенциозно: «Книга жизни»; автор пытался доказать, как много может узнать человек, систематически и подробно наблюдая все, что проходит перед его глазами. На мой взгляд, это была поразительная смесь разумных и бредовых мыслей. Если в рассуждениях и была какая-то логика и даже убедительность, то выводы показались мне совеем уж нарочитыми и, что называется, высосанными из пальца. Автор утверждал, что по мимолетному выражению лица, по непроизвольному движению какого-нибудь мускула или по взгляду можно угадать самые сокровенные мысли собеседника. По словам автора выходило, что человека, умеющего наблюдать и анализировать, обмануть просто невозможно. Его выводы будут безошибочны, как теоремы Эвклида. И результаты окажутся столь поразительными, что люди непосвященные сочтут его чуть не за колдуна, пока не поймут, какой процесс умозаключений этому предшествовал.

«По одной капле воды, — писал автор, — человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал ни того, ни другого и никогда о них не слыхал. Всякая жизнь — это огромная цепь причин и следствий, и природу её мы можем познать по одному звену. Искусство делать выводы и анализировать, как и все другие искусства, постигается долгим и прилежным трудом, но жизнь слишком коротка, и поэтому ни один смертный не может достичь полного совершенства в этой области. Прежде чем обратиться к моральным и интеллектуальным сторонам дела, которые представляют собою наибольшие трудности, пусть исследователь начнет с решения более простых задач. Пусть он, взглянув на первого встречного, научится сразу определять его прошлое и его профессию. Поначалу это может показаться ребячеством, но такие упражнения обостряют наблюдательность и учат, как смотреть и на что смотреть. По ногтям человека, по его рукавам, обуви и сгибе брюк на коленях, по утолщениям на большом и указательном пальцах, по выражению лица и обшлагам рубашки — по таким мелочам нетрудно угадать его профессию. И можно не сомневаться, что все это, вместе взятое, подскажет сведущему наблюдателю верные выводы».

— Что за дикая чушь! — воскликнул я, швыряя журнал на стол. — В жизни не читал такой галиматьи.

— О чём Вы? — осведомился Шерлок Холмс.

— Да вот об этой статейке, — я ткнул в журнал чайной ложкой и принялся за свой завтрак. — Я вижу, Вы её уже читали, раз она отмечена карандашом. Не спорю, написано лихо, но меня все это просто злит. Хорошо ему, этому бездельнику, развалясь в мягком кресле в тиши своего кабинета, сочинять изящные парадоксы! Втиснуть бы его в вагон третьего класса подземки да заставить угадать профессии пассажиров! Ставлю тысячу против одного, что у него ничего не выйдет!

— И Вы проиграете, — спокойно заметил Холмс. — А статью написал я.

— Вы?!

— Да. У меня есть наклонности к наблюдению — и к анализу. Теория, которую я здесь изложил и которая кажется Вам такой фантастической, на самом деле очень жизненна, настолько жизненна, что ей я обязан своим куском хлеба с маслом.

— Но, каким образом? — вырвалось у меня.

— Видите ли, у меня довольно редкая профессия. Пожалуй, я единственный в своем роде. Я детектив-консультант, если только Вы представляете себе, что это такое. В Лондоне множество сыщиков, и государственных и частных. Когда эти молодцы заходят в тупик, они бросаются ко мне, и мне удается направить их по верному следу. Они знакомят меня со всеми обстоятельствами дела, и, хорошо зная историю криминалистики, я почти всегда могу указать им, где ошибка. Все злодеяния имеют большое фамильное сходство, и если подробности целой тысячи дел Вы знаете как свои пять пальцев, странно было бы не разгадать тысячу первое. Джордж Лейстред — известный сыщик. Но, недавно и он не сумел разобраться в одном деле о подлоге и пришел ко мне[2].

— А другие?

— Чаше всего их посылают ко мне частные агентства. Все это люди, попавшие в беду и жаждущие совета. Я выслушиваю их истории, они выслушивают мое толкование, и я кладу в карман гонорар[3].

— Неужели Вы хотите сказать, — не вытерпел я, — что, не выходя из комнаты, Вы можете распутать клубок, над которым тщетно бьются те, кому все подробности известны лучше, чем Вам?

— Именно. У меня есть своего рода интуиция. Правда, время от времени попадается какое-нибудь дело посложнее. Ну, тогда приходится немножко побегать, чтобы кое-что увидеть своими глазами. Понимаете, у меня есть специальные знания, которые я применяю в каждом конкретном случае, они удивительно облегчают дело. Правила дедукции, изложенные мной в статье, о которой Вы отозвались так презрительно, просто бесценны для моей практической работы. Наблюдательность — моя вторая натура. Вы, кажется, удивились, когда при первой встрече я сказал, что Вы приехали из Афганистана?

— Вам, разумеется, кто-то об этом сказал.

— Ничего подобного. Я сразу догадался, что Вы приехали из Афганистана. Благодаря давней привычке цепь умозаключений возникает у меня так быстро, что я пришел к выводу, даже не замечая промежуточных посылок. Однако они были, эти посылки. Ход моих мыслей был таков: «Этот человек по типу — врач, но выправка у него военная. Значит, военный врач. Он только что приехал из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможденное, — очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен в левую руку — держит её неподвижно и немножко неестественно. Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане». Весь ход мыслей не занял и секунды. И вот я сказал, что Вы приехали из Афганистана, а Вы удивились.

— Послушать Вас, так это очень просто, — улыбнулся я. — Вы напоминаете мне Дюпена у Эдгара Аллана По. Я думал, что такие люди существуют лишь в романах.

Шерлок Холмс встал и принялся раскуривать трубку.

— Вы, конечно, думаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент, — заметил он. — А по-моему, Ваш Дюпен — очень недалекий малый. Этот приём — сбивать с мыслей своего собеседника какой-нибудь фразой «к случаю» после пятнадцатиминутного молчания, право же, очень дешевый показной трюк. У него, несомненно, были кое-какие аналитические способности, но его никак нельзя назвать феноменом, каким, по-видимому, считал его По.



— Вы читали Габорио? — спросил я. — Как, по-вашему, Лекок — настоящий сыщик?

Шерлок Холмс иронически хмыкнул.

— Лекок — жалкий сопляк, — сердито сказал он. — У него только и есть, что энергия. От этой книги меня просто тошнит. Подумаешь, какая проблема — установить личность преступника, уже посаженного в тюрьму! Я бы это сделал за двадцать четыре часа. А Лекок копается почти полгода. По этой книге можно учить сыщиков, как не надо работать.

Он так высокомерно развенчал моих любимых литературных героев, что я опять начал злиться. Я отошел к окну и повернулся спиной к Холмсу, рассеянно глядя на уличную суету. «Пусть он умен, — говорил я про себя, — но, помилуйте, нельзя же быть таким самоуверенным!»

— Теперь уже не бывает ни настоящих преступлений, ни настоящих преступников, — ворчливо продолжал Холмс. — Будь ты хоть семи пядей во лбу, какой от этого толк в нашей профессии? Я знаю, что мог бы прославиться. На свете нет и не было человека, который посвятил бы раскрытию преступлений столько врожденного таланта и упорного труда, как я. И что же? Раскрывать нечего, преступлений нет, в лучшем случае какое-нибудь грубо сработанное мошенничество с такими незамысловатыми мотивами, что даже полицейские из Скотланд-Ярда видят все насквозь.

Меня положительно коробил этот хвастливый тон. Я решил переменить тему разговора.

— Интересно, что он там высматривает? — спросил я, показывая на дюжего, просто одетого человека, который медленно шагал по другой стороне улицы, вглядываясь в номера домов.

В руке он держал большой синий конверт, — очевидно, это был посыльный.

— Кто, этот отставной флотский сержант? — сказал Шерлок Холмс.

«Кичливый хвастун! — обозвал я его про себя. — Знает же, что его не проверишь!»

Едва успел я это подумать, как человек, за которым мы наблюдали, увидел номер на нашей двери и торопливо перебежал через улицу. Раздался громкий стук, внизу загудел густой бас, затем на лестнице послышались тяжелые шаги.

— Мистеру Шерлоку Холмсу, — сказал посыльный, входя в комнату, и протянул письмо моему приятелю.

Вот прекрасный случай сбить с него спесь! Прошлое посыльного он определил наобум и, конечно, не ожидал, что тот появится в нашей комнате.

— Скажете, уважаемый, — вкрадчивейшим голосом спросил я, — чем Вы занимаетесь?

— Служу посыльным— угрюмо бросил он. — Форму отдал заштопать, сэр.

— А кем были раньше? — продолжал я, не без злорадства поглядывая на Холмса.

— Сержантом королевской морской пехоты, сэр. Ответа не ждать? Есть, сэр.

Он прищёлкнул каблуками, отдал честь и вышел.

ГЛАВА III. Тайна Лористон-Гарденс

Должен сознаться, что я был немало поражен тем, как оправдала себя на деле теория моего компаньона. Уважение мое к его способностям сразу возросло. И все же я не мог отделаться от подозрения, что все это было подстроено заранее, чтобы ошеломить меня, хотя зачем, собственно, — этого я никак не мог понять. Когда я взглянул на него, он держал в руке прочитанную записку, и взгляд его был рассеянным и тусклым, что свидетельствовало о напряженной работе мысли.

— Как же Вы догадались? — спросил я.

— О чем? — хмуро отозвался он.

— Да о том, что он отставной сержант флота?

— Мне некогда болтать о пустяках, — отрезал он, но тут же, улыбнувшись, поспешил добавить: — Извините за резкость. Вы прервали ход моих мыслей, но, может, это и к лучшему. Так, значит, Вы не сумели увидеть, что он в прошлом флотский сержант?

— Нет, конечно.

— Мне было легче понять, чем объяснить, как я догадался. Представьте себе, что Вам нужно доказать, что дважды два — четыре, — трудновато, не правда ли, хотя Вы в этом твердо уверены. Даже через улицу я заметил на его руке татуировку — большой синий якорь. Тут уже запахло морем. Выправка у него военная, и он носит баки военного образца. Стало быть, перед нами флотский. Держится он с достоинством, пожалуй, даже начальственно. Вы должны были бы заметить, как высоко он держит голову и как помахивает своей палкой, а с виду он степенный мужчина средних лет — вот и все приметы, по которым я узнал, что он был сержантом.

— Чудеса! — воскликнул я.

— А, чепуха, — отмахнулся Холмс, но по лицу его я видел, что он доволен моим восторженным изумлением. — Вот я только что говорил, что теперь больше нет преступников. Кажется, я ошибся. Взгляните-ка! — Он протянул мне записку, которую принес посыльный.

— Послушайте, да ведь это ужасно! — ахнул я, пробежав её глазами.

— Да, что-то, видимо, не совсем обычное, — хладнокровно заметил он. — Будьте добры, прочтите мне это вслух.

Вот письмо, которое я прочел:

* * *

«Дорогой мистер Холмс, сэр!

Сегодня ночью в доме № 3 в Лористон-Гарденс на Брикстон-Роуд произошла скверная история. Около двух часов ночи наш полисмен, делавший обход, заметил в доме свет, а так как дом нежилой, он заподозрил что-то неладное. Дверь оказалась незапертой, и в первой комнате, совсем пустой, он увидел труп хорошо одетого джентльмена; в кармане он нашел визитные карточки: «Энох Дж. Дреббер, Кливленд, Огайо, Соединенные Штаты». И никаких следов грабежа, никаких признаков насильственной смерти. На полу есть кровяные пятна, но на трупе ран не оказалось. Мы не можем понять, как он очутился в пустом доме, и вообще это дело — сплошная головоломка. Если Вы приедете в любое время до двенадцати, Вы застанете меня здесь. В ожидании Вашего ответа или приезда я оставляю все как было. Если не сможете приехать, я сообщу Вам все подробности и буду чрезвычайно обязан, если Вы соблаговолите поделиться со мной Вашим мнением.

Уважающий Вас, Тобиас Грегсон»

* * *

— Тобиас Грегсон — самый толковый сыщик в Скотланд-Ярде, — сказал мой приятель. — Он и Джордж Лейстред выделяются среди прочих ничтожеств. Оба расторопны и энергичны, хотя и банальны до ужаса. Друг с другом они на ножах. Они ревнивы к славе, как светские красавицы к поклонникам. Будет потеха, если оба нападут на след.

Удивительно неторопливо журчала его речь!

— Но, ведь, наверное, нельзя терять ни секунды, — встревожился я. — Пойти позвать кэб?

— А я не уверен, поеду я или нет. Я же лентяй, каких свет не видел, то есть, конечно, когда на меня нападет лень, а вообще-то могу быть и проворным…

— Вы же мечтали о таком случае!

— Дорогой мой, да что мне за смысл? Предположим, я распутаю это дело — ведь все равно «Грегсон, инспектор Лестрейд и компания» прикарманят всю славу себе. Такова участь лица неофициального.

— Но, он просит у Вас помощи.

— Да. Он знает, что до меня ему далеко, и сам мне это говорил, но скорее отрежет себе язык, чем признается кому-то третьему. Впрочем, пожалуй, давайте поедем и посмотрим. Возьмусь за дело на свой риск. По крайней мере посмеемся над ними, если ничего другого мне не останется. Впрочем, идемте!

Он засуетился и бросился за своим пальто: приступ энергии сменил апатию.

— Берите шляпу, — велел он.

— Хотите, чтобы я поехал с Вами?

— Да, ведь Вам больше нечего делать.

Через минуту мы оба сидели в кэбе, мчавшем нас к Брикстон-Роуд.

Стояло пасмурное, туманное утро, над крышами повисла коричневатая дымка, казавшаяся отражением грязно-серых улиц внизу. Мой спутник был в отличном настроении, без умолку болтал о кремонских скрипках и о разнице между скрипками Страдивариуса и Амати. Я помалкивал; унылая погода и предстоявшее нам грустное зрелище угнетали меня.

— Вы как будто совсем не думаете об этом деле, — прервал я, наконец, его музыкальные рассуждения.

— У меня ещё нет фактов, — ответил он. — Строить предположения, не зная всех обстоятельств дела, — крупнейшая ошибка. Это может повлиять на дальнейший ход рассуждений.

— Скоро Вы получите Ваши факты, — сказал я, указывая пальцем. — Вот Брикстон-Роуд, а это, если не ошибаюсь, тот самый дом.

— Правильно. Стойте, кэбмен, стойте!

Мы не доехали метров сто, но по настоянию Холмса вышли из кэба и к дому подошли пешком.

Дом № 3 в тупике, носившем название «Лористон-Гарденс», выглядел зловеще, словно затаил в себе угрозу. Это был один из четырех домов, стоявших немного поодаль от улицы; два дома были обитаемы и два пусты. Номер 3 смотрел на улицу тремя рядами тусклых окон; то здесь, то там на мутном темном стекле, как бельмо на глазу, выделялась надпись «Сдается внаем». Перед каждым домом был разбит маленький палисадник, отделявший его от улицы, — несколько деревцев над редкими и чахлыми кустами; по палисаднику шла узкая желтоватая дорожка, судя по виду, представлявшая собою смесь глины и песка. Ночью прошел дождь, и всюду стояли лужи. Вдоль улицы тянулся кирпичный забор в метр высотой, с деревянной решеткой наверху; к забору прислонился дюжий констебль, окруженный небольшой кучкой зевак, которые вытягивали шеи в тщетной надежде хоть мельком увидеть, что происходит за забором.

Мне думалось, что Шерлок Холмс поспешит войти в дом и сразу же займется расследованием. Ничего похожего. Казалось, это вовсе не входило в его намерения. С беспечностью, которая при таких обстоятельствах граничила с позерством, он прошелся взад и вперед по тротуару, рассеянно поглядывая на небо, на землю, на дома напротив и на решетку забора. Закончив осмотр, он медленно зашагал по дорожке, вернее, по траве, сбоку дорожки, и стал пристально разглядывать землю. Дважды он останавливался; один раз я заметил на лице его улыбку и услышал довольное хмыканье. На мокрой глинистой земле было много следов, но ведь её уже основательно истоптали полицейские, и я недоумевал, что ещё надеется обнаружить там Холмс. Однако я успел убедиться в его необычайной проницательности и не сомневался, что он может увидеть много, такого, что недоступно мне.

В дверях дома нас встретил высокий, белолицый человек с льняными волосами и с записной книжкой в руке. Он бросился к нам и с чувством пожал руку моему спутнику.

— Как хорошо, что Вы приехали! — сказал он. — Никто ничего не трогал, я все оставил, как было.

— Кроме этого, — ответил Шерлок Холмс, указывая на дорожку. — Стадо буйволов, и то не оставило бы после себя такое месиво! Но, разумеется, Вы обследовали дорожку, прежде чем дали её так истоптать?

— У меня было много дела в доме, — уклончиво ответил сыщик. — Мой коллега, мистер Лестрейд, тоже здесь. Я понадеялся, что он проследит за этим.

Холмс бросил на меня взгляд и саркастически поднял брови.

— Ну, после таких мастеров своего дела, как Вы и мистер Лестрейд, мне, пожалуй, тут нечего делать, — сказал он.

Грегсон самодовольно потер руки.

— Да уж, кажется, сделали все, что можно. Впрочем, дело заковыристое, а я знаю, что Вы такие любите.

— Вы сюда подъехали в кэбе?

— Нет, пришел пешком, сэр.

— А мистер Лестрейд?

— Тоже, сэр.

— Ну, тогда пойдемте, посмотрим комнату, — совсем уж непоследовательно заключил Холмс и вошел в дом. Грегсон, удивлённо подняв брови, поспешил за ним.

Небольшой коридор с давно не метенным дощатым полом вел в кухню и другие службы. Справа и слева были две двери. Одну из них, видимо, уже несколько месяцев не открывали; другая вела в столовую, где и было совершено загадочное убийство. Холмс вошел в столовую, я последовал за ним с тем гнетущим чувством, которое вселяет в нас присутствие смерти.

Большая квадратная комната казалась ещё больше оттого, что в ней не было никакой мебели. Яркие безвкусные обои были покрыты пятнами плесени, а кое-где отстали и свисали лохмотьями, обнажая желтую штукатурку. Прямо против двери стоял аляповатый камин с полкой, отделанной под белый мрамор; на краю полки был прилеплен огарок красной восковой свечки. В неверном, тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязные стекла единственного окна, все вокруг казалось мертвенно-серым, чему немало способствовал толстый слой пыли на полу.

Все эти подробности я заметил уже после. В первые минуты я смотрел только на одинокую страшную фигуру, распростертую на голом полу, на пустые, незрячие глаза, устремленные в потолок. Это был человек лет сорока трёх-четырех, среднего роста, широкоплечий, с жесткими, кудрявыми черными волосами и коротенькой, торчащей вверх бородкой. На нем был сюртук и жилет из плотного сукна, светлые брюки и рубашка безукоризненной белизны. Рядом валялся вылощенный цилиндр. Руки убитого были раскинуты, пальцы сжаты в кулаки, ноги скрючены, словно в мучительной агонии. На лице застыло выражение ужаса и, как мне показалось, ненависти — такого выражения я никогда ещё не видел на человеческом лице. Страшная, злобная гримаса, низкий лоб, приплюснутый нос и выступающая вперед челюсть придавали мертвому сходство с гориллой, которое ещё больше усиливала его неестественная вывернутая поза. Я видел смерть в разных её видах, но никогда ещё она не казалась мне такой страшной, как сейчас, в этой полутемной, мрачной комнате близ одной из главных магистралей лондонского предместья.

Щуплый, похожий на вертлявого хорька Лестрейд стоял у двери. Он поздоровался с Холмсом и со мной.

— Этот случай наделает много шуму, сэр, — заметил он. — Такого мне ещё не встречалось, а ведь я человек бывалый.

— И нет никакого ключа к этой тайне, — сказал Грегсон.

— Никакого, — подхватил Лестрейд.

Шерлок Холмс подошел к трупу и, опустившись на колени, принялся тщательно разглядывать его.

— Вы уверены, что на нем нет ран? — спросил он, указывая на брызги крови вокруг тела.

— Безусловно! — ответили оба.

— Значит, это кровь кого-то другого — вероятно, убийцы, если тут было убийство. Это мне напоминает обстоятельства смерти ван Янсена в Утрёхте, в тридцать четвертом году. Помните это дело, Грегсон?

— Нет, сэр.

— Прочтите, право, стоит прочесть. Ничто не ново под луной и все уже бывало прежде.

Его чуткие пальцы в это время беспрерывно летали по мертвому телу, ощупывали, нажимали, расстегивали, исследовали, а в глазах стояло то же отсутствующее выражение, которое я видел уже не раз. Осмотр произошел так быстро, что вряд ли кто-либо понял, как тщательно он был сделан. Наконец Холмс понюхал губы трупа, потом взглянул на подметки его лакированных ботинок.

— Его не сдвигали с места? — спросил он.

— Нет, только осматривали.

— Можно отправить в морг, — сказал Холмс. — Больше в нем нет надобности.

Четыре человека с носилками стояли наготове. Грегсон позвал их, они положили труп на носилки и понесли. Когда его поднимали, на пол упало и покатилось кольцо. Инспектор Лестрейд схватил его и стал рассматривать.

— Здесь была женщина! — удивлённо воскликнул он. — Это женское обручальное кольцо…

Он положил его на ладонь и протянул нам. Обступив Лестрейда, мы тоже уставились на кольцо. Несомненно, этот гладкий золотой ободок когда-то украшал палец новобрачной.

— Дело осложняется, — сказал Грегсон. — А оно, ей-Богу, и без того головоломное.

— А Вы уверены, что это не упрощает его? — возразил Холмс. — Но, довольно любоваться кольцом, это нам не поможет. Что Вы нашли в карманах?

— Все тут. — Грегсон, выйдя в переднюю, указал на кучку предметов, разложенных на нижней ступеньке лестницы. — Золотые часы фирмы Баро, Лондон, № 97163. Золотая цепочка, очень тяжелая и массивная. Золотое кольцо с масонской эмблемой. Золотая булавка — голова бульдога с рубиновыми глазами. Бумажник русской кожи для визитных карточек и карточки, на них написано: Энох Дж. Дреббер, Кливленд — это соответствует меткам на белье — Э. Д. Д. Кошелька нет, но в карманах оказалось семь фунтов тринадцать шиллингов. Карманное издание «Декамерона» Боккаччо с надписью «Джозеф Стэнджерсон» на форзаце. Два письма — одно адресовано Э. Дж. Дребберу, другое — Джозефу Стэнджерсону.

— Адрес какой?

— Стрэнд, Американская биржа, до востребования. Оба письма от пароходной компании «Гийон» и касаются отплытия их пароходов из Ливерпуля. Ясно, что этот несчастный собирался вернуться в Нью-Йорк.

— Вы начали разыскивать этого Стэнджерсона?

— Сразу же, сэр. Я разослал объявления во все газеты, а один из моих людей поехал на американскую биржу, но ещё не вернулся.

— А Кливленд Вы запросили?

— Утром послали телеграмму.

— Какую?

— Мы просто сообщили, что произошло, и просили дать сведения.

— А Вы не просили сообщить подробнее относительно чего-нибудь такого, что показалось Вам особенно важным?

— Я спросил насчет Стэнджерсона.

— И больше ни о чем? Нет ли здесь, по-вашему, каких-либо особых обстоятельств в жизни Дреббера, которые необходимо выяснить?

— Я спросил обо всем, что считал нужным, — обиженным тоном ответил Грегсон.

Шерлок Холмс усмехнулся про себя и хотел было что-то сказать, как вдруг перед нами возник Лестрейд, который остался в комнате, когда мы вышли в переднюю. Он пыжился от самодовольства и потирал руки.

— Мистер Грегсон, я только что сделал открытие величайшей важности! — объявил он. — Не догадайся я тщательно осмотреть стены, мы ничего бы и не узнали!

У маленького человечка блестели глаза, он, видимо, внутренне ликовал оттого, что обставил своего коллегу на одно очко.

— Пожалуйте сюда, — сказал он суетливо, ведя нас обратно в комнату, где, казалось, стало немного светлее после того, как унесли её страшного обитателя. — Вот станьте-ка сюда!

Он чиркнул спичкой о подошву ботинка и поднес её к стене.

— Глядите! — торжествующе сказал он. Я уже говорил, что во многих местах обои висели клочьями.

В этом углу от стены отстал большой кусок, обнажив желтый квадрат шероховатой штукатурки. На ней кровью было выведено:

* * *

RACHE

* * *

— Видали? — хвастливо сказал инспектор Лестрейд, как балаганщик, представляющий публике аттракцион. — Это самый темный угол, и никому не пришло в голову сюда заглянуть. Убийца — он или она — написал это своей собственной кровью. Глядите, вот кровь стекла со стены, и здесь на полу пятно. Во всяком случае, самоубийство исключается. А почему убийца выбрал именно этот угол? Сейчас объясню. Видите огарок на камине? Когда он горел, этот угол был самый светлый, а не самый темный.

— Ну, хорошо, надпись попалась Вам на глаза, а как Вы её растолкуете? — пренебрежительным тоном сказал Грегсон.

— Как? А вот как. Убийца — будь то мужчина или женщина — хотел написать женское имя «Рэчел», но не успел докончить, наверное, что-то помешало. Попомните мои слова: рано или поздно выяснится, что тут замешана женщина по имени Рэчел. Смейтесь сколько угодно, мистер Холмс. Вы, конечно, человек начитанный и умный, но в конечном счете старая ищейка даст Вам несколько очков вперед!

— Прошу прощения, — сказал мой приятель, рассердивший маленького человечка своим смехом. — Разумеется, честь этого открытия принадлежит Вам, и надпись, без сомнения, сделана вторым участником ночной драмы. Я не успел ещё осмотреть комнату и с Вашего позволения осмотрю сейчас.

Он вынул из кармана рулетку и большую круглую лупу и бесшумно заходил по комнате, то и дело останавливаясь или опускаясь на колени; один раз он даже лег на пол. Холмс так увлекся, что, казалось, совсем забыл о нашем существовании — а мы слышали то бормотанье, то стон, то легкий присвист, то одобрительные и радостные восклицания. Я смотрел на него, и мне невольно пришло на ум, что он сейчас похож на чистокровную, хорошо выдрессированную гончую, которая рыщет взад-вперед по лесу, скуля от нетерпения, пока не нападет на утерянный след. Минут двадцать, если не больше, он продолжал свои поиски, тщательно измеряя расстояние между какими-то совершенно незаметными для меня следами, и время от времени — так же непонятно для меня — что-то измерял рулеткой на стенах. В одном месте он осторожно собрал щепотку серой пыли с пола и положил в конверт. Наконец он стал разглядывать через лупу надпись на стене, внимательно исследуя каждую букву. Видимо, он был удовлетворен осмотром, потому что спрятал рулетку и лупу в карман.

— Говорят, будто гений — это бесконечная выносливость, — с улыбкой заметил он. — Довольно неудачное определение, но к работе детектива подходит вполне.

Грегсон и Лестрейд наблюдали за маневрами своего коллеги-дилетанта с нескрываемым любопытством и не без презрения. Очевидно, они не могли оценить того, что понимал я: все, что делал Холмс, вплоть до незначительных с виду мелочей, служило какой-то вполне определенной и практической цели.

— Ну, что скажете, сэр? — спросили оба хором.

— Не хочу отнимать у Вас пальму первенства в раскрытии преступления, — сказал мой приятель, — и поэтому не позволю себе навязывать советы. Вы оба так хорошо справляетесь, что было бы грешно вмешиваться. — В голосе его звучал явный сарказм. — Если Вы сообщите о ходе расследования, — продолжал он, — я буду счастлив помочь Вам, если смогу. А пока я хотел бы поговорить с констеблем, который обнаружил труп. Будьте добры сказать мне его имя и адрес.

Лестрейд вынул записную книжку.

— Джон Рэнс, — сказал он. — Сейчас он свободен. Его адрес: Одли-Корт, 46, Кеннингтон-Парк-Гейт.

Холмс записал адрес.

— Пойдемте, доктор, — сказал он мне. — Мы сейчас же отправимся к нему. А Вам я хочу кое-что сказать, — обратился он к сыщикам, — быть может, это поможет следствию. Это, конечно, убийство, и убийца — мужчина. Рост у него чуть больше метра восьмидесяти, он в расцвете лет, ноги у него очень небольшие для такого роста, обут в тяжелые ботинки с квадратными носками и курит «Трихинопольские» сигары. Он и его жертва приехали сюда вместе в четырехколесном экипаже, запряженном лошадью с тремя старыми и одной новой подковой на правом переднем копыте. По всей вероятности, у убийцы красное лицо и очень длинные ногти на правой руке. Это, конечно, мелочи, но они могут Вам пригодиться.

Лестрейд и Грегсон, недоверчиво усмехаясь, переглянулись.

— Если этот человек убит, то каким же образом?

— Яд, — коротко бросил Шерлок Холмс и зашагал к двери. — Да, вот ещё что, мистер Лестрейд, — добавил он, обернувшись. — «Rache» — по-немецки «месть», так что не теряйте времени на розыски мисс Рэчел.

Выпустив эту парфянскую стрелу, он ушел, а оба соперника смотрели ему вслед, разинув рты.

ГЛАВА IV. Что рассказал Джон Рэнс

Мы вышли из дома № 3 в Лористон-Гарденс около часу дня. Шерлок Холмс потащил меня в ближайшую телеграфную контору, откуда он послал какую-то длинную телеграмму. Затем он подозвал кэб и велел кэбмену ехать по адресу, который дал нам Лестрейд.

— Самое ценное — это показания очевидцев, — сказал мне Холмс. — Откровенно говоря, у меня сложилось довольно ясное представление о деле, но тем не менее надо узнать все, что только можно.

— Знаете, мистер Холмс, Вы меня просто поражаете, — сказал я. — Вы очень уверенно описали подробности преступления, но скажите, неужели Вы в душе ничуть не сомневаетесь, что все было именно так?

— Тут трудно ошибиться, — ответил Шерлок Холмс. — Первое, что я увидел, подъехав к дому, были следы кэба у самой обочины дороги. Заметьте, что до прошлой ночи дождя не было целую неделю. Значит, кэб, оставивший две глубокие колеи, очевидно, проехал там нынешней ночью. Потом я заметил следы лошадиных копыт, причем один отпечаток был более четким, чем три остальных, а это значит, что подкова была новая. Кэб прибыл после того, как начался дождь, а утром, по словам Грегсона, никто не приезжал, — стало быть, этот кэб подъехал ночью, и, конечно же, он-то и доставил туда тех двоих.

— Все это вполне правдоподобно, — сказал я, — но как Вы угадали рост убийцы?

— Да очень просто: рост человека в девяти случаях из десяти можно определить по ширине его шага. Это очень несложно, но я не хочу утомлять Вас вычислениями. Я измерил шаги убийцы и на глинистой дорожке и на пыльном полу в комнате. А потом мне представился случай проверить свои вычисления. Когда человек пишет на стене, он инстинктивно пишет на уровне своих глаз. От пола до надписи на стене метр восемьдесят. Одним словом, задачка для детей!

— А как Вы узнали его возраст?

— Ну, вряд ли дряхлый старец может сразу перемахнуть полтора метра. А это как раз ширина лужи на дорожке, которую он, судя по всему, перепрыгнул. Лакированные ботинки обошли её стороной, а квадратные носы перепрыгнули. Ничего таинственного, как видите. Просто я применяю на практике некоторые правила наблюдательности дедуктивного мышления, которые я отстаивал в своей статье… Ну, что же ещё Вам непонятно?

— Ногти и «Трихинопольская» сигара, — ответил я.

— Надпись на стене сделана указательным пальцем, обмакнутым в кровь. Я рассмотрел через лупу, что, выводя буквы, убийца слегка царапал штукатурку, чего не случилось бы, если бы ноготь на пальце был коротко подстрижен. Пепел, который я собрал с полу, оказался темным и слоистым — такой пепел остаётся только от «Трихинопольских» сигар. Ведь я специально изучал пепел от разных сортов табака; если хотите знать, я написал об этом целое исследование. Могу похвастаться, что с первого же взгляда определю Вам по пеплу сорт сигары или табака. Между прочим, знание таких мелочей и отличает искусного детектива от всяких Грегсонов и Лестрейдов.

— Ну, а красное лицо? — спросил я.

— А вот это уже более смелая догадка, хотя я не сомневаюсь, что и тут я прав. Но, об этом Вы пока что не расспрашивайте.

Я провел рукой по лбу.

— У меня просто голова кругом идет, — сказал я, — чем больше думаешь об этом преступлении, тем загадочнее оно становится. Как могли попасть эти двое — если их было двое — в пустой дом? Куда девался кэбмен, который их привез? Каким образом один мог заставить другого принять яд? Откуда взялась кровь? Что за цель преследовал убийца, если он даже не ограбил свою жертву? Как попало туда женское кольцо? А главное, зачем второй человек, прежде чем скрыться, написал немецкое слово «Rache»? Должен сознаться, решительно не понимаю, как связать между собой эти факты.

Мой спутник одобрительно улыбнулся.

— Вы кратко и очень толково подытожили все трудности этого дела, — сказал он. — Тут ещё многое неясно, хотя с помощью главных фактов я уже нашел разгадку. А что до открытия бедняги Лестрейда, то это просто уловка убийцы, чтобы направить полицию по ложному следу, внушив ей, будто тут замешаны социалисты и какие-то тайные общества. Написано это не немцем. Букву «А», если Вы заметили, он пытался вывести готическим шрифтом, а настоящий немец всегда пишет печатными буквами на латинский манер, поэтому мы можем утверждать, что писал не немец, а неумелый и перестаравшийся имитатор. Конечно же, это хитрость с целью запутать следствие. Пока я Вам больше ничего не скажу, доктор. Знаете, стоит фокуснику объяснить хоть один свой фокус, и в глазах зрителей сразу же меркнет ореол его славы; и если я открою Вам метод своей работы, Вы, пожалуй, придете к убеждению, что я самая рядовая посредственность!

— Вот уж никогда! — возразил я. — Вы сделали великое дело: благодаря Вам раскрытие преступлений находится на грани точной науки.

Мои слова и серьёзная убежденность тона, очевидно, доставили моему спутнику немалое удовольствие — он даже порозовел. Я уже говорил, что он был чувствителен к похвалам его искусству не меньше, чем девушка к похвалам своей красоте.

— Я скажу Вам ещё кое-что, — продолжал он. — Лакированные ботинки и Квадратные носы приехали в одном кэбе и вместе, по-дружески, чуть ли не под руку, пошли по дорожке к дому. В комнате они расхаживали взад и вперед, вернее Лакированные ботинки стояли, а расхаживали Квадратные носы. Я это прочел по следам на полу и прочел также, что человека, шагавшего по комнате, охватывало все большее возбуждение. Он все время что-то говорил, пока не взвинтил себя до того, что пришел в бешенство. И тогда произошла трагедия. Ну, вот, я рассказал Вам все, что знаю, наверное, остальное — лишь догадки и предположения. Впрочем, фундамент для них крепкий. Но, давайте-ка поторопимся, я ещё хочу успеть на концерт, послушать Норман Неруду.

Кэб наш тем временем пробирался по бесконечным убогим улочкам и мрачным переулкам. Наш кэбмен вдруг остановился в самом мрачном и унылом из них.

— Вот Вам Одли-Корт, — произнёс он, указывая на узкую щель в ряде тусклых кирпичных домов. — Когда вернетесь, я буду стоять здесь.

Одли-Корт был местом малопривлекательным. Тесный проход привел нас в четырехугольный, вымощенный плитняком двор, окруженный грязными лачугами. Мы протолкались сквозь гурьбу замурзанных ребятишек и, ныряя под веревки с линялым бельем, добрались до номера 46. На двери красовалась маленькая медная дощечка, на которой было выгравировано имя Рэнса. Нам сказали, что констебль ещё не вставал, и предложили подождать в крохотной гостиной.

Вскоре появился и сам Рэнс. Он, по-видимому, был сильно не в духе оттого, что мы потревожили его сон.

— Я ведь уже дал показания в участке, — проворчал он.

Холмс вынул из кармана полсоверена и задумчиво повертел его в пальцах.

— Нам было бы куда приятнее послушать Вас лично, — сказал он.

— Что ж, я не прочь рассказать все, что знаю, — ответил констебль, не сводя глаз с золотого кружка.

— Просто расскажите нам все по порядку.

Рэнс уселся на диван, набитый конским волосом, и озабоченно сдвинул брови, как бы стараясь восстановить в памяти каждую мелочь.

— Начну с самого начала, — сказал он. — Я дежурил ночью, с десяти до шести утра. Около одиннадцати в «Белом олене» малость подрались, а вообще-то в моем районе было тихо. В час ночи полил дождь, я повстречался с Гарри Мерчером — с тем, что дежурит в районе Холленд-Грув. Мы постояли на углу Генриетта-Стрит, покалякали о том, о сем, а потом, часа, наверное, в два или чуть позже, я решил пройтись по Брикстон-Роуд, проверить, все ли в порядке. Грязь там была невылазная, а кругом ни души, разве что один-два кэба проехали. Иду себе и думаю, между нами говоря, что хорошо бы сейчас пропустить стаканчик горяченького джина, как вдруг вижу: в окне того самого дома мелькнул свет. Ну, я-то знаю, что два дома на Лористон-Гарденс стоят пустые, и все потому, что хозяин не желает чистить канализационные трубы, хотя, между прочим, последний жилец умер там от брюшного тифа… Ну, и вот, я как увидел в окне свет, так даже опешил и, конечно, заподозрил что-то неладное. Когда я подошел к двери…

— Вы остановились, потом пошли обратно к калитке, — перебил его мой приятель. — Почему Вы вернулись?

Рэнс подскочил на месте и изумленно уставился на Холмса.

— А ведь верно, сэр! — сказал он. — Хотя откуда Вам это известно, один Бог знает! Понимаете, когда я подошел к двери, кругом было так пустынно и тихо, что я решил: лучше-ка я захвачу кого-нибудь с собой. Вообще-то я не боюсь никого, кто ходит по земле; вот те, кто лежат под землей, конечно, другое дело… Я и подумал: а вдруг это тот, что умер от брюшного тифа, пришел осмотреть канализационные трубы, которые его погубили?.. Мне, признаться, стало жутковато, ну я и вернулся к калитке, думал, может, увижу фонарь Мерчера, но только никого вокруг не оказалось.

— И на улице никого не было?

— Ни души, сэр, даже ни одна собака не пробежала. Тогда я собрался с духом, вернулся назад и распахнул дверь. В доме было тихо, и я вошел в комнату, где горел свет. Там на камине стояла свечка, красная, восковая, и я увидел…

— Знаю, что Вы увидели. Вы несколько раз обошли комнату, стали на колени возле трупа, потом пошли и открыли дверь в кухню, а потом…

Джон Рэнс порывисто вскочил на ноги, с испугом и подозрением глядя на Холмса.

— Постойте, а где же Вы прятались, почему Вы все это видели, а? — закричал он. — Что-то Вы слишком много знаете!

Холмс рассмеялся и бросил на стол перед констеблем свою визитную карточку.

— Пожалуйста, не арестовывайте меня по подозрению в убийстве, — сказал он. — Я не волк, а одна из ищеек; мистер Грегсон или мистер Лестрейд это подтвердят. Продолжайте, прошу Вас. Что же было дальше?

Рэнс снова сел, но вид у него был по-прежнему озадаченный.

— Я пошел к калитке и свистнул в свисток. Прибежал Мерчер, а с ним ещё двое.

— А на улице так никого и не было?

— Да, в общем, можно сказать, никого.

— Как это понять?

По лицу констебля расплылась улыбка.

— Знаете, сэр, видал я пьяных на своем веку, но уж чтоб так нализаться, как этот, — таких мне ещё не попадалось. Когда я вышел на улицу, он привалился к забору возле калитки, но никак не мог устоять, а сам во всю мочь горланил какую-то песню. А ноги его так и разъезжались в стороны.

— Каков он был с виду? — быстро спросил Шерлок Холмс.

Джон Рэнс был явно раздражен этим не относящимся к делу вопросом.

— Пьяный, как свинья, вот какой он был с виду, — ответил он. — Если б мы не были заняты, конечно, сволокли бы его в участок.

— Какое у него лицо, одежда, Вы не заметили? — нетерпеливо добивался Холмс.

— Как не заметить, ведь мы с Мерчером попробовали было поставить его на ноги, этого краснорожего верзилу. Подбородок у него был замотан шарфом до самого рта.

— Так, достаточно! — воскликнул Холмс. — Куда же он делся?

— Некогда нам было возиться с пьяницей, других забот хватало, — обиженно заявил полисмен. — Уж как-нибудь сам доплелся домой, будьте уверены.

— Как он был одет?

— Пальто у него было коричневое.

— А в руке он не держал кнут?

— Кнут? Нет.

— Значит, бросил его где-то поблизости, — пробормотал мой приятель. — Может быть, Вы видели или слышали, не проехал ли потом кэб?

— Нет.

— Ну, вот Вам полсоверена, — сказал Холмс, вставая и берясь за шляпу.

— Боюсь, Рэнс, Вы никогда не получите повышения по службе. Головой надо иногда думать, а не носить ее, как украшение. Вчера ночью Вы могли бы заработать сержантские нашивки. У человека, которого Вы поднимали на ноги, ключ к этой тайне, его-то мы и разыскиваем. Сейчас нечего об этом рассуждать, но можете мне поверить, что это так. Пойдемте, доктор!

Оставив нашего констебля в тягостном недоумении, мы направились к кэбу.

— Неслыханный болван! — сердито хмыкнул Холмс, когда мы ехали домой. — Подумать только: прозевать такую редкостную удачу!

— Я все-таки многого тут не понимаю. Действительно, приметы этого человека совпадают с Вашим представлением о втором лице, причастном к этой тайне. Но, зачем ему было опять возвращаться в дом? Убийцы так не поступают.

— Кольцо, друг мой, кольцо — вот зачем он вернулся. Если не удастся словить его иначе, мы закинем удочку с кольцом. Я его поймаю на эту наживку, ставлю два против одного, что поймаю. Я Вам очень благодарен, доктор. Если б не Вы, я, пожалуй, не поехал бы и пропустил то, что я назвал бы интереснейшим этюдом. В самом деле, почему бы не воспользоваться жаргоном художников? Разве это не этюд, помогающий изучению жизни? Этюд в багровых тонах, а? Убийство багровой нитью проходит сквозь бесцветную пряжу жизни, и наш долг — распутать эту нить, отделить её и обнажить дюйм за дюймом. А теперь пообедаем и поедем слушать Норман Неруду. Она великолепно владеет смычком, и тон у нее удивительно чистый. Как мотив этой шопеновской вещицы, которую она так прелестно играет? Тра-ля-ля, лира-ля!..

Откинувшись на спинку сиденья, этот детектив-любитель распевал, как жаворонок, а я думал о том, как разносторонен человеческий ум.

ГЛАВА V. К нам приходят по объявлению

Волнения нынешнего утра оказались мне не по силам, и к концу дня я почувствовал себя совершенно разбитым. Когда Холмс уехал на концерт, я улёгся на диване, надеясь, что сумею заснуть часа на два. Но, не тут-то было. Мозг мой был перевозбужден сегодняшними событиями, в голове теснились самые странные образы и догадки. Стоило мне закрыть глаза, как я видел перед собой искаженное, гориллообразное лицо убитого — лицо, которое нагоняло на меня такую жуть, что я невольно проникался благодарностью к тому, кто отправил его владельца на тот свет. Наверное, ещё ни одно человеческое лицо не отражало столь явно самые, низменные пороки, как лицо Эноха Дж. Дреббера из Кливленда. Но, правосудие есть правосудие, и порочность жертвы не может оправдать убийцу в глазах закона.

Чем больше я раздумывал об этом преступлении, тем невероятнее казались мне утверждения Холмса, что Энох Дреббер был отравлен. Я вспомнил, как он обнюхивал его губы, — несомненно, он обнаружил что-нибудь такое, что навело его на эту мысль. Кроме того, если не яд, то что же было причиной смерти, раз на мертвеце не оказалось ни раны, ни следов удушения? А с другой стороны, чьей же кровью так густо забрызган пол? В комнате не было никаких признаков борьбы, а на жертве не найдено никакого оружия, которым он мог бы ранить своего противника. И мне казалось, что, пока на все эти вопросы не найдется ответов, ни я, ни Холмс не сможем спать по ночам. Мой приятель держался спокойно и уверенно, — надо полагать, у него уже сложилась какая-то теория, объяснявшая все факты, но какая — я не имел ни малейшего представления.

Мне пришлось ждать Холмса долго — так долго, что не было сомнений: после концерта у него нашлись и другие дела. Когда он вернулся, обед уже стоял на столе.

— Это было прекрасно, — сказал он, садясь за стол. — Помните, что говорит Дарвин о музыке? Он утверждает, что человечество научилось создавать музыку и наслаждаться ею гораздо раньше, чем обрело способность говорить. Быть может, оттого-то нас так глубоко волнует музыка, В наших душах сохранилась смутная память о тех туманных веках, когда мир переживал свое раннее детство.

— Смелая теория, — заметил я.

— Все теории, объясняющие явления природы, должны быть смелы, как сама природа, — ответил Шерлок Холмс. — Но, что это с Вами? На Вас лица нет. Вас, наверное, сильно взволновала эта история на Брикстон-Роуд.

— Сказать по правде, да, — вздохнул я. — Хотя после моих афганских мытарств мне следовало бы стать более закаленным. Когда в Майванде у меня на глазах рубили в куски моих товарищей, я и то не терял самообладания.

— Понимаю. В этом преступлении есть таинственность, которая действует на воображение; где нет пищи воображению, там нет и страха. Вы видели вечернюю газету?

— Нет еще.

— Там довольно подробно рассказано об этом убийстве. Правда, ничего не говорится о том, что, когда подняли труп, на пол упало обручальное кольцо, — но тем лучше для нас!

— Почему?

— Прочтите-ка это объявление. Я разослал его во все газеты утром, когда мы заезжали на почту.

Он положил на стол передо мной газету; я взглянул на указанное место. Первое объявление под рубрикой «Находки» гласило:

* * *

«Сегодня утром на Брикстон-Роуд, между трактиром «Белый олень» и Холленд-Грув найдено золотое кольцо. Обращаться к доктору Ватсону, Бейкер-Стрит, № 221-б, от восьми до девяти вечера».

* * *

— Простите, что воспользовался Вашимименем, — сказал Холмс. — Если бы я назвал свое, кто-нибудь из этих остолопов догадался бы, в чём дело, и счел бы своим долгом вмешаться.

— О, ради Бога, — ответил я. — Но, вдруг кто-нибудь явится, — ведь у меня нет кольца.

— Вот оно, — сказал Холмс, протягивая мне какое-то кольцо. — Сойдет вполне: оно почти такое же.

— И кто же, по-вашему, придет за ним?

— Ну, как кто, конечно, человек в коричневом пальто, наш краснолицый друг с квадратными носками. А если не он сам, так его сообщник.

— Неужели он не побоится риска?

— Ничуть. Если я правильно понял это дело, а у меня есть основания думать, что правильно, — то этот человек пойдёт на все, лишь бы вернуть кольцо. Мне думается, он выронил его, когда нагнулся над трупом Дреббера. А выйдя из дома, хватился кольца и поспешил обратно, но туда по его собственной оплошности уже явилась полиция, — ведь он забыл погасить свечу. Тогда, чтобы отвести подозрения, ему пришлось притвориться пьяным. Теперь попробуйте-ка стать на его место. Подумав, он сообразит, что мог потерять кольцо на улице после того, как вышел из дома. Что же он сделает? Наверняка схватится за вечерние газеты в надежде найти объявление о находке. И вдруг — о радость! — он видит наше объявление. Думаете, он заподозрит ловушку? Никогда. Он уверен, что никому и в голову не придет, что между найденным кольцом и убийством есть какая-то связь. И он придет. Вы его увидите в течение часа.

— А потом что? — спросил я.

— О, предоставьте это мне, у Вас есть какое-нибудь оружие?

— Есть армейский револьвер и несколько патронов.

— Почистите его и зарядите. Он, конечно, человек отчаянный, и, хоть я поймаю его врасплох, лучше быть готовым ко всему.

Я пошел в свою комнату и сделал все, как он сказал. Когда я вернулся с револьвером, со стола было уже убрано, а Холмс предавался своему любимому занятию — пиликал на скрипке.

— Сюжет усложняется, — сказал он, — Только что я получил из Америки ответ на свою телеграмму. Все так, как я и думал.

— А что такое? — жадно спросил я.

— Надо бы купить новые струны для скрипки, — сказал он. — Спрячьте револьвер в карман. Когда явится этот тип, разговаривайте с ним как ни в чём не бывало. Остальное я беру на себя. И не впивайтесь в него глазами, не то Вы его спугнете.

— Уже восемь, — заметил я, взглянув на часы.

— Да. Он, наверное, явится через несколько минут. Чуть-чуть приоткройте дверь. Вот так, достаточно. Вставьте ключ изнутри… Спасибо. Вчера на лотке я купил занятную старинную книжку — «О международном праве», изданную на латинском языке в Льеже в 1642 году. Когда вышел этот коричневый томик, голова Карла ещё крепко сидела на плечах.

— Кто издатель?

— Какой-то Филипп де Круа. На титульном листе сильно выцветшими чернилами написано: «Собственность Гийома Уайта». Любопытно, кто такой был этот Гийом? Наверное, какой-нибудь дотошный стряпчий семнадцатого века. У него затейливый почерк крючкотвора. А вот, кажется, и наш гость!

Послышался резкий звонок. Шерлок Холмс встал и тихонько подвинул свой стул поближе к двери. Мы услышали шаги служанки в передней и щелканье замка.

— Здесь живёт доктор Ватсон, сэр? — донёсся до нас четкий, довольно грубый голос. Мы не слышали ответа служанки, но дверь захлопнулась, и кто-то стал подниматься по лестнице. Шаги были шаркающие и неуверенные. Холмс прислушался и удивлённо поднял брови. Шаги медленно приближались по коридору, затем раздался робкий стук в дверь.

— Войдите, — сказал я.

Вместо грубого силача перед нами появилась древняя, ковыляющая старуха! Она сощурилась от яркого света; сделав реверанс, она остановилась у двери и, моргая подслеповатыми глазками, принялась нервно шарить в кармане дрожащими пальцами. Я взглянул на Холмса — на лице его было такое несчастное выражение, что я с трудом удержался от смеха.

Старая карга вытащила вечернюю газету и ткнула в нее пальцем.

— Я вот зачем пришла, добрые джентльмены, — прошамкала она, снова приседая. — Насчет золотого обручального колечка на Брикстон-Роуд. Это дочка моя, Салли, обронила, она только год как замужем, а муж её плавает буфетчиком на пароходе, и вот было бы шуму, если б он вернулся, а кольца нет! Он и так крутого нрава, а уж когда выпьет — упаси бог! Коли угодно Вам знать, она вчера пошла в цирк вместе с…

— Это её кольцо? — спросил я.

— Слава тебе Господи! — воскликнула старуха. — Уж как Салли обрадуется! Оно самое, как же!

— Ваш адрес, пожалуйста, — сказал я, взяв карандаш.

— Хаундсдитч, Дункан-Стрит, номер 13. Путь до Вас не ближний!

— Брикстон-Роуд совсем не по дороге от Хаундсдитча к цирку, — резко произнёс Холмс.

Старуха обернулась и остро взглянула на него своими маленькими красными глазками.

— Они ведь спросили, где живу я, — сказала она, — а Салли живёт в Пекхэме, Мэйсфилд-Плейс, дом 3.

— Как Ваша фамилия?

— Моя-то Сойфер, а её — Деннис, потому как она вышла за Тома Денниса, — малый он из себя аккуратный, тихий, пока в море, а пароходная компания им не нахвалится, а уж сойдет на берег, тут и женский пол, и пьянки, и…

— Вот Ваше кольцо, миссис Сойфер, — перебил я, повинуясь знаку, поданному Холмсом. — Оно, несомненно, принадлежит Вашей дочери, и я рад, что могу его вернуть законной владелице.

Бормоча слова благодарности и призывая на меня божье благословение, старая карга спрятала кольцо в карман и заковыляла вниз по лестнице. Едва она успела выйти за дверь, как Шерлок Холмс вскочил со стула и ринулся в свою комнату. Через несколько секунд он появился в пальто и шарфе.

— Я иду за ней, — торопливо бросил он. — Она, конечно, сообщница, и приведет меня к нему. Дождитесь меня, пожалуйста.

Когда внизу захлопнулась дверь за нашей гостьей, Холмс уже сбегал с лестницы. Я выглянул в окно, — старуха плелась по другой стороне улицы, а Холмс шагал за нею, держась немного поодаль. «Либо вся его теория ничего не стоит, — подумал я, — либо сейчас он ухватится за нить, ведущую к разгадке этой тайны». Просьба дождаться его была совершенно излишней: разве я мог уснуть, не узнав, чем кончилось его приключение?

Он ушел около девяти. Я, конечно, и понятия не имел, когда он вернётся, но тупо сидел в столовой, попыхивая трубкой и перелистывая страницы «Жизнь богемы» Мюрже. Пробило десять; по лестнице протопала служанка, отправляясь спать. Вот уже и одиннадцать, и снова шаги; я узнал величавую поступь нашей хозяйки, тоже собиравшейся отходить ко сну. Около двенадцати внизу резко щёлкнул замок. Как только Холмс вошел, я сразу понял, что он не мог похвастаться удачей. На лице его боролись смешливость и досада, наконец, чувство юмора взяло верх, и он весело расхохотался.

— Что угодно, лишь бы мои дружки из Скотланд-Ярда не пронюхали об этом! — воскликнул он, бросаясь в кресло. — Я столько раз издевался над ними, что они мне этого ни за что не спустят! А посмеяться над собой я имею право — я ведь знаю, что в конечном счете возьму реванш!

— Да что же произошло? — спросил я.

— Я остался в дураках, — но это не беда. Так вот. Старуха шла по улице, потом вдруг стала хромать, и по всему было видно, что у нее разболелась нога. Наконец она остановилась и подозвала проезжавший мимо кэб. Я старался подойти как можно ближе, чтобы услышать, куда она велит ехать, но мог бы и не трудиться: она закричала на всю улицу: «Дункан-Стрит, номер тринадцать!» Неужели же здесь нет обмана, подумал я, но когда она села в кэб, я на всякий случай прицепился сзади — этим искусством должен отлично владеть каждый детектив. Так мы и покатили без остановок до самой Дункан-Стрит. Я соскочил раньше, чем мы подъехали к дому, и не спеша пошел по тротуару. Кэб остановился. Кэбмен спрыгнул и открыл дверцу — никого! Когда я подошел, он в бешенстве заглядывал в пустой кэб, и должен сказать, что такой отборной ругани я ещё на своем веку не слыхал! Старухи и след простыл, и, боюсь, ему долго придётся ждать своих денежек! Мы справились в доме тринадцать — владельцем оказался почтенный обойщик по имени Кесуик, а о Сойерах и Деннисах там никто и не слышал.

— Неужели Вы хотите сказать, — изумился я, — что эта немощная хромая старуха выскочила из кэба на ходу, да так, что ни Вы, ни кэбмен этого не заметили?

— Какая там к черту старуха! — сердито воскликнул Шерлок Холмс. — Это мы с Вами — старые бабы, и нас обвёли вокруг пальца! То был, конечно, молодой человек, очень ловкий, и к тому же бесподобный актёр. Грим у него был превосходный. Он, конечно, заметил, что за ним следят, и проделал этот трюк, чтобы улизнуть. Это доказывает, что человек, которого мы ищем, действует не в одиночку, как мне думалось, — у него есть друзья, готовые для него пойти на риск. Однако, доктор, Вы, я вижу, совсем никуда не годитесь! Ступайте-ка спать, вот что я Вам скажу!

Я и в самом деле очень устал, и охотно последовал его совету. Холмс уселся у тлеющего камина, и я ещё долго слышал тихие, заунывные звуки его скрипки. Я уже знал, что это значит — Холмс обдумывал странную тайну, которую решил распутать во что бы то ни стало.

ГЛАВА VI. Тобиас Грегсон доказывает, на что он способен

На следующий день все газеты были полны сообщениями о так называемой «Брикстонской тайне». Каждая газета поместила подробный отчет о происшедшем, а некоторые напечатали и статьи. Из них я узнал кое-что для меня новое. У меня до сих пор хранится множество газетных вырезок, а в записной книжке есть выписка из статей о загадочном убийстве. Вот содержание нескольких из них:

«Дейли Телеграф» писала, что в истории преступлений вряд ли можно найти убийство, которому сопутствовали бы столь странные обстоятельства. Немецкая фамилия жертвы, отсутствие каких-либо явных мотивов и зловещая надпись на стене — все говорит о том, что преступление совершено политическими эмигрантами и революционерами. В Америке много социалистских организаций; по-видимому, убитый нарушил какие-то их неписаные законы и его выследили. Бегло упомянув германский тайный суд — фемгерихт, яд акватофана, карбонариев, маркизу-отравительницу де Бренвилье, теорию Дарвина, теорию Мальтуса и жуткие убийства на Рэтклиффской дороге, автор статьи под конец призывал правительство быть начеку и требовал усиления надзора за иностранцами в Британии.

«Стандард» подчеркивала, что беззакония такого рода, как правило, происходят при либеральном правительстве. Причина тому — неустойчивое настроение масс, что порождает неуважение к закону. Убитый, по происхождению — американец, прожил в нашей столице несколько недель. Он остановился в пансионе мадам Шарпантье на Торки-Террас, в Камберуэлле. В поездках его сопровождал личный секретарь, мистер Джозеф Стэнджерсон. Во вторник, четвертого числа сего месяца, оба простились с хозяйкой и поехали на Юстонский вокзал к ливерпульскому экспрессу. На перроне их видели вместе. После этого о них ничего не было известно, пока, согласно приведенному выше отчету, тело мистера Дреббера не было обнаружено в пустом доме на Брикстон-Роуд, в нескольких милях от вокзала. Как он туда попал и каким образом был убит — все это пока окутано мраком неизвестности. «Мы рады слышать, что расследование ведут мистер Лестрейд и мистер Грегсон из Скотланд-Ярда; можно с уверенностью сказать, что с помощью этих известных сыщиков загадка разъяснится очень скоро».

Газета «Дейли Ньюс» не сомневалась, что это — убийство на политической почве. Деспотизм континентальных правительств и их ненависть к либерализму прибили к нашим берегам множество эмигрантов, которые стали бы превосходными гражданами Британии, если бы не были отравлены воспоминаниями о том, что им пришлось претерпеть. У этих людей существует строгий кодекс чести, и малейшее его нарушение карается смертью. Нужно приложить все усилия, чтобы разыскать секретаря покойного, некоего Стэнджерсона, и разузнать об особенностях и привычках его патрона. Чрезвычайно важно то, что удалось установить адрес дома, где он жил, — это следует целиком приписать энергии и проницательности инспектора Грегсона из Скотланд-Ярда.

Мы прочли эти статьи за завтраком; Шерлок Холмс потешался над ними вовсю.

— Я же говорил, — что бы ни случилось, инспектор Лестрейд и Грегсон всегда останутся в выигрыше!

— Это зависит от того, какой оборот примет дело.

— Ну, что Вы, это ровно ничего не значит. Если убийцу поймают, то исключительно благодаря их стараниям; если, он удерет — то несмотря на их старания. Одним словом, — «мне вершки, тебе корешки», и они всегда выигрывают. Что бы они ни натворили, у них всегда найдутся поклонники. «Глупец глупцу всегда внушает восхищенье».

— Боже, что там такое? — воскликнул я, услышав в прихожей и на лестнице топот множества ног и гневные возгласы нашей хозяйки.

— Это отряд летучей полиции Бейкер-Стрит[4], — серьёзно ответил Шерлок Холмс.

В комнату ворвалась целая орава на редкость грязных и оборванных уличных мальчишек.

— Смирно! — строго крикнул Холмс, и шестеро оборванцев, выстроившись в ряд, застыли неподвижно, как маленькие, и, надо сказать, довольно безобразные изваяния. — Впредь с докладом будет приходить один сэр Уиггинс, остальные пусть ждут на улице. Ну, что, сэр Уиггинс, нашли?

— Не нашли, сэр, — выпалил один из мальчишек.

— Я так и знал. Ищите, пока не найдете. Вот Ваше жалованье. — Холмс дал каждому по шиллингу. — А теперь марш отсюда, и следующий раз приходите с хорошими новостями!

Он махнул им рукой, и мальчишки, как перепачканные мышата, помчались вниз по лестнице; через минуту их пронзительные голоса донеслись уже с улицы.

— От этих маленьких попрошаек больше толку, чем от десятка полисменов, — заметил Холмс. — При виде человека в мундире у людей деревенеет язык, а эти сорванцы всюду пролезут и все услышат. Смышленый народ, им не хватает только организованности.

— Вы наняли их для Брикстонского дела? — спросил я.

— Да, мне нужно установить один факт. Но, это только вопрос времени. Ага! Сейчас мы услышим что-то новенькое насчет убийства из мести. К нам жалует сам Грегсон, и каждая черта его лица источает блаженство.

Нетерпеливо зазвонил звонок; белобрысый сыщик через несколько секунд взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки зараз, и влетел в нашу гостиную.

— Дорогой коллега, поздравьте меня! — закричал он, изо всех сил тряся покорную руку Холмса. — Я разгадал загадку, и теперь все ясно, как божий день!

Мне показалось, что на выразительном лице моего приятеля мелькнула тень беспокойства.

— Вы хотите сказать, что напали на верный след? — спросил он.

— Да что там след! Ха-ха! Преступник сидит у нас под замком!

— Кто же он такой?

— Артур Шарпантье, младший лейтенант флота Её Величества! — воскликнул Грегсон, горделиво выпятив грудь и потирая пухлые руки.

Шерлок Холмс с облегчением вздохнул, и его чуть сжавшиеся губы распустились в улыбке.

— Садитесь и попробуйте вот эти сигары, — сказал он. — Мы горим нетерпением узнать, как это Вам удалось. Хотите виски с водой?

— Не возражаю, — ответил сыщик. — Последние два дня отняли у меня столько сил, что я просто валюсь с ног — не столько от физической усталости, конечно, сколько от умственного перенапряжения. Вам это знакомо, мистер Холмс, мы же с Вами одинаково работаем головой.

— Вы мне льстите, — с серьёзным видом возразил Холмс. — Итак, каким же образом Вы пришли к столь блистательным результатам?

Сыщик удобно уселся в кресло и задымил сигарой. Но, вдруг он хлопнул себя по ляжке и захохотал.

— Нет, вот что интересно! — воскликнул он. — Этот болван Лестрейд воображает, что умнее всех, а сам пошел по совершенно ложному следу! Он ищет секретаря Стэнджерсона, а этот Стэнджерсон так же причастен к убийству, как неродившееся дитя. А он, наверное, уже посадил его под замок!

Эта мысль показалась Грегсону столь забавной, что он смеялся до слез.

— А как же Вы напали на след?

— Сейчас все расскажу. Мистер Ватсон, это, конечно, строго между нами. Первая трудность состояла в том, как разузнать о жизни Дреббера в Америке. Другой бы стал ждать, пока кто-то откликнется на объявление или сам вызовется дать сведения об убитом. Но, Тобиас Грегсон работает иначе. Помните цилиндр, что нашли возле трупа?

— Помню, — сказал Холмс. — На нем была марка — «Джон Ундервуд и сыновья», Камберуэлл-Роуд, 129.

Грегсон заметно помрачнел.

— Вот уж никак не думал, что Вы это заметили, — сказал он. — Вы были в магазине?

— Нет.

— Ха! — с облегчением усмехнулся Грегсон. — В нашем деле нельзя упускать ни единой возможности, хоть и самой малой.

— Для великого ума мелочей не существует, — сентенциозно произнёс Холмс.

— Само собой, я пошел к Ундервуду и спросил, не случилось ли ему продать такой-то цилиндр такого-то размера. Он заглянул в свою книгу и сразу же нашел запись. Он послал цилиндр мистеру Дребберу в пансион Шарпантье на Торки-Террас. Вот таким образом я узнал его адрес.

— Ловко, ничего не скажешь, — пробормотал Шерлок Холмс.

— Затем я отправился к миссис Шарпантье, — продолжал детектив. — Она была бледна и, очевидно, очень расстроена. При ней находилась дочь — на редкость хорошенькая, между прочим; глаза у нее были красные, а когда я с ней заговорил, губы её задрожали. Я, конечно, сразу почуял, что дело тут нечисто. Вам знакомо это ощущение какого-то особого холодка внутри, когда нападаешь на верный след, мистер Холмс, сэр? Я спросил: Вам известно о загадочной смерти Вашего бывшего квартиранта, мистера Эноха Дреббера из Кливленда? Мать кивнула. У нее, видно, не было силы вымолвить хоть слово. Дочь вдруг расплакалась. Тут мне уже стало ясно: эти женщины что-то знают.

— В котором часу мистер Дреббер уехал на вокзал? — спрашиваю я. Мать, стараясь побороть волнение, судорожно глотнула воздух. — В восемь, — ответила она. — Его секретарь, мистер Стэнджерсон, сказал, что есть два поезда: один — в девять пятнадцать, другой — в одиннадцать. Он собирался ехать первым. — И больше Вы его не видели? Женщина вдруг сильно изменилась в лице. Она стала белой, как мел, и хрипло, через силу произнесла «нет». Наступило молчание; вдруг дочь сказала ясным, спокойным голосом: — Ложь никогда не приводит к добру, мама. Давайте скажем все откровенно. Да, мы видели мистера Дреббера ещё раз.

— Да простит тебя бог! — крикнула мадам Шарпантье, всплеснув руками, и упала в кресло. — Ты погубила своего брата! — Артур сам велел бы нам говорить только правду, — твердо сказала девушка. — Советую Вам рассказать все без утайки, — сказал я. — Полупризнание хуже, чем запирательство. Кроме того, мы сами уже кое-что знаем. — Пусть же это будет на твоей совести, Алиса! — воскликнула мать и повернулась ко мне. — Я Вам расскажу все, сэр. Не подумайте, что я волнуюсь потому, что мой сын причастен к этому ужасному убийству. Он ни в чём не виновен. Я боюсь только, что в Ваших глазах и, может быть, в глазах других он будет невольно скомпрометирован. Впрочем, этого тоже быть не может. Порукой тому его кристальная честность, его убеждения, вся его жизнь!

— Вы лучше расскажите все начистоту, — сказал я. — И можете поверить, если Ваш сын тут ни при чем, ничего плохого с ним не случится. — Алиса, пожалуйста, оставь нас вдвоем, — сказала мать, и девушка вышла из комнаты. — Я решила молчать, но раз уж моя бедняжка дочь заговорила об этом, то делать нечего. И поскольку я решилась, то расскажу все подробно.

— Вот это разумно! — согласился я.

— Мистер Дреббер жил у нас почти три недели. Он и его секретарь, мистер Стэнджерсон, путешествовали по Европе. На каждом чемодане была наклейка «Копенгаген» — стало быть, они прибыли прямо оттуда. Стэнджерсон — человек спокойный, сдержанный, но хозяин его, к сожалению, был совсем другого склада. У него были дурные привычки, и вел он себя довольно грубо. Когда они приехали, он в первый же вечер сильно напился, и если уж говорить правду, после полудня вообще не бывал трезвым. Он заигрывал с горничными и позволял себе с ними недопустимые вольности. Самое ужасное, что он вскоре повел себя так и с моей дочерью Алисой и не раз говорил ей такое, чего она, к счастью, по своей невинности даже не могла понять. Однажды он дошел до крайней наглости — схватил её и стал целовать; даже его собственный секретарь не вытерпел и упрекнул его за столь неприличное поведение.

— Но, Вы-то почему это терпели? — спросил я. — Вы ведь могли выставить вон Ваших жильцов в любую минуту.

Вопрос, как видите, вполне естественный, однако миссис Шарпантье сильно смешалась.

— Видит Бог, я отказала бы им на другой же день, — сказала она, — но слишком велико было искушение — ведь каждый платил по фунту в день — значит, четырнадцать фунтов в неделю, а в это время года так трудно найти жильцов! Я вдова, сын мой служит во флоте, и это стоит немалых денег. Не хотелось лишаться дохода, ну я и терпела, сколько могла. Но, последняя его выходка меня совсем уж возмутила, и я сейчас же попросила его освободить комнаты. Потому-то он и уехал.

— А дальше?

— У меня отлегло от сердца, когда они уехали. Сын мой сейчас дома, он в отпуску, но я побоялась рассказать ему — он очень уж вспыльчивый и нежно любит сестру. Когда я заперла за ними дверь, у меня словно камень с души свалился. Но, увы, не прошло и часа, как раздался звонок и мне сказали, что мистер Дреббер вернулся. Он вел себя очень развязно, очевидно, успел порядком напиться. Он вломился в комнату, где сидели мы с дочерью, и буркнул мне что-то невразумительное насчет того, что он-де опоздал на поезд. Потом повернулся к Алисе и прямо при мне предложил ей уехать с ним.

«Вы уже взрослая, — сказал он, — и по закону никто Вам запретить не может. Денег у меня куча. Не обращайте внимания на свою старуху, едемте вместе сейчас же! Вы будете жить, как герцогиня!» Бедная Алиса перепугалась и бросилась прочь, но он схватил её за руку и потащил к двери. Я закричала, и тут вошел мой сын, Артур. Что было потом, я не знаю. Я слышала только злобные проклятия и шумную возню. Я была так напугана, что не смела открыть глаза. Наконец я подняла голову и увидела, что Артур стоит на пороге с палкой в руках и смеется. «Думаю, что наш прекрасный жилец сюда больше не покажется, — сказал он. — Пойду на улицу, погляжу, что он там делает». Артур взял шляпу и вышел. А наутро мы узнали, что мистер Дреббер убит неизвестно кем.

Рассказывая, миссис Шарпантье то вздыхала, то всхлипывала. Временами она даже не говорила, а шептала так тихо, что я еле разбирал слова. Но, все, что она сказала, я записал стенографически, чтобы потом не было недоразумений.

— Очень любопытно, — сказал Холмс, зевая. — Ну, и что же дальше?

— Миссис Шарпантье замолчала, — продолжал сыщик, — и тут я понял, что все зависит от одного-единственного обстоятельства. Я посмотрел на нее пристальным взглядом — я не раз убеждался, как сильно он действует на женщин, — и спросил, когда её сын вернулся домой.

— Не знаю, — ответила она.

— Не знаете?

— Нет, у него есть ключ, он сам отпирает дверь.

— Но, Вы уже спали, когда он пришел?

— Да.

— А когда Вы легли спать?

— Около одиннадцати.

— Значит, Ваш сын отсутствовал часа два, не меньше?

— Да.

— А может, четыре или пять часов?

— Может быть.

— Что же он делал все это время?

— Не знаю, — сказала она, так побледнев, что даже губы у нее побелели.

Конечно, после этого уже не о чём было говорить.

Я разузнал, где находится лейтенант Шарпантье, взял с собой двух полицейских и арестовал его. Когда я тронул его за плечо и велел спокойно идти с нами, он нагло спросил: «Вы, наверное, подозреваете, что я убил этого негодяя Дреббера?» А поскольку об убийстве и речи пока не было, то все это весьма подозрительно.

— Очень, — подтвердил Холмс.

— При нем была палка, с которой он, по словам матери, бросился вслед за Дреббером. Толстая, тяжелая дубинка, сэр.

— Как же, по-вашему, произошло убийство?

— А вот как. Он шел за Дреббером до самой Брикстон-Роуд. Там снова завязалась драка. Шарпантье ударил этой палкой Дреббера, всего вероятнее, в живот, — и тот сразу же умер, а на теле никаких следов не осталось. Лил дождь, кругом не было ни души, и Шарпантье оттащил свою жертву в пустой дом. А свеча, кровь на полу, надпись на стене и кольцо — это всего-навсего хитрости, чтобы запутать следствие.

* * *

— Молодец! — одобрительно воскликнул Холмс. — Право, Грегсон, Вы делаете большие успехи. У Вас большая будущность.

— Я тоже доволен собой, кажется, я недурно справился с делом, — горделиво ответил сыщик. — Молодой человек в своих показаниях утверждает, что он пошел за Дреббером, но тот вскоре заметил его и, подозвав кэб, уехал. Шарпантье утверждает, что, возвращаясь домой, он якобы встретил своего товарища по флоту, и они долго гуляли по улицам. Однако он не смог сказать, где живёт этот его товарищ. Мне кажется, тут все сходится одно к одному необыкновенно точно. Но, инспектор Лестрейд — то, мистер Лестрейд! Как подумаю, что он сейчас рыщет по ложному следу, так меня разбирает смех! Смотрите-ка, да вот и он сам!

Да, действительно в дверях стоял Лестрейд — за разговором мы не услышали его шагов на лестнице. Но, куда девалась его самоуверенность, его обычная щеголеватость? На лице его была написана растерянность и тревога, измятая одежда забрызгана грязью. Очевидно, он пришел о чем-то посоветоваться с Шерлоком Холмсом, потому что, увидев своего коллегу, был смущен и раздосадован. Он стоял посреди комнаты, нервно теребя шляпу, и, казалось, не знал, как поступить.

— Совершенно небывалый случай, — произнёс он наконец, — непостижимо запутанное дело!

— Неужели, мистер Лестрейд! — торжествующе воскликнул Грегсон. — Я не сомневался, что Вы придете к такому заключению. Удалось ли Вам найти секретаря, мистера Джозефа Стэнджерсона?

— Мистер Джозеф Стэнджерсон, — серьёзным тоном сказал инспектор Лестрейд, — убит в гостинице «Холлидей» сегодня около шести часов утра.

ГЛАВА VII. Проблеск света

Неожиданная и важная весть, которую принес нам Лестрейд, слегка ошеломила всех нас. Грегсон вскочил с кресла, пролив на пол остатки виски с водой. Шерлок Холмс сдвинул брови и крепко сжал губы, а я молча уставился на него.

— И Стэнджерсон тоже… — пробормотал Холмс. — Дело осложняется.

— Оно и без того достаточно сложно, — проворчал Лестрейд, берясь за стул. — Но, я, кажется, угодил на военный совет?

— А Вы… Вы точно знаете, что он убит? — запинаясь, спросил Грегсон.

— Я только что был в его комнате, — ответил Лестрейд. — И первый обнаружил его труп.

— А мы тут слушали Грегсона, который по-своему решил загадку, — заметил Холмс. — Будьте добры, расскажите нам, что Вы видели и что успели сделать.

— Пожалуйста, — ответил Лестрейд, усаживаясь на стул. — Не скрою, я держался того мнения, что Стэнджерсон замешан в убийстве Дреббера. Сегодняшнее событие доказало, что я ошибался. Одержимый мыслью о его соучастии, я решил выяснить, где он и что с ним. Третьего числа вечером, примерно в половине девятого, их видели вместе на Юстонском вокзале. В два часа ночи труп Дреббера нашли на Брикстон-Роуд. Следовательно, я должен был узнать, что делал Стэнджерсон между половиной девятого и тем часом, когда было совершено преступление, и куда он девался после этого. Я послал в Ливерпуль телеграмму, сообщил приметы Стэнджерсона и просил проследить за пароходами, отходящими в Америку. Затем я объехал все гостиницы и меблированные комнаты в районе Юстонского вокзала. Видите ли, я рассуждал так: если они с Дреббером расстались у вокзала, то скорее всего секретарь переночует где-нибудь поблизости, а утром опять явится на вокзал.

— Они, вероятно, заранее условились о месте встречи, — вставил Холмс.

— Так и оказалось. Вчерашний вечер я потратил на поиски Стэнджерсона, но безуспешно. Сегодня я начал искать его с раннего утра и к восьми часам добрался, наконец, до гостиницы «Холлидей» на Литл-Джордж-Стрит. На вопрос, не живёт ли здесь мистер Стэнджерсон, мне сразу ответили утвердительно.

— Вы, наверное, тот джентльмен, которого он поджидает, — сказали мне.

— Он ждёт Вас уже два дня.

— А где он сейчас? — спросил я.

— У себя наверху, он ещё спит. Он просил разбудить его в девять.

— Я сам его разбужу, — сказал я.

Я подумал, что мой внезапный приход застанет его врасплох и от неожиданности он может проговориться насчет убийства. Коридорный вызвался проводить меня до его комнаты — она была на втором этаже и выходила в узенький коридорчик. Показав мне его дверь, коридорный пошел было вниз, как вдруг я увидел такое, от чего, несмотря на мой двадцатилетний опыт, мне едва не стало дурно. Из-под двери вилась тоненькая красная полоска крови, она пересекала пол коридорчика и образовала лужицу у противоположной стены. Я невольно вскрикнул; коридорный тотчас же вернулся назад. Увидев кровь, он чуть не хлопнулся без чувств, Дверь оказалась заперта изнутри, но мы высадили её плечами и ворвались в комнату. Окно было открыто, а возле него на полу, скорчившись, лежал человек в ночной рубашке. Он был мертв, и, очевидно, уже давно: труп успел окоченеть. Мы перевернули его на спину, и коридорный подтвердил, что это тот самый человек, который жил у них в гостинице под именем Джозефа Стэнджерсона. Смерть наступила от сильного удара ножом в левый бок; должно быть, нож задел сердце. И тут обнаружилось самое странное. Как Вы думаете, что мы увидели над трупом?

Прежде чем Холмс успел ответить, я почувствовал, что сейчас услышу что-то страшное, и у меня по коже поползли мурашки.

— Слово «Rache», написанное кровью, — сказал Холмс.

— Да, именно.

В голосе Лестрейда звучал суеверный страх.

Мы помолчали. В действиях неизвестного убийцы была какая-то зловещая методичность, и от этого его преступления казались ещё ужаснее. Нервы мои, ни разу не сдававшие на полях сражений, сейчас затрепетали.

— Убийцу видели, — продолжал Лестрейд. — Мальчик, приносивший молоко, шел обратно в молочную через проулок, куда выходит конюшня, что на задах гостиницы. Он заметил, что лестница, всегда валявшаяся на земле, приставлена к окну второго этажа гостиницы, а окно распахнуто настежь. Отойдя немного, он оглянулся и увидел, что по лестнице спускается человек. И спускался он так спокойно, не таясь, что мальчик принял его за плотника или столяра, работавшего в гостинице. Мальчик не обратил особого внимания на этого человека, хотя у него мелькнула мысль, что в такую рань обычно ещё не работают. Он припоминает, что человек этот был высокого роста, с красноватым лицом и в длинном коричневом пальто. Он, должно быть, ушел из комнаты не сразу после убийства — он ополоснул руки в тазу с водой и тщательно вытер нож о простыню, на которой остались кровяные пятна.

Я взглянул на Холмса — описание убийцы в точности совпадало с его догадками. Однако лицо его не выражало ни радости, ни удовлетворения.

— Вы не нашли в комнате ничего такого, что могло бы навести на след убийцы? — спросил он.

— Ничего. У Стэнджерсона в кармане был кошелек Дреббера, но тут нет ничего удивительного: Стэнджерсон всегда за него расплачивался. В кошельке восемьдесят фунтов с мелочью, и, очевидно, оттуда ничего не взято. Не знаю, каковы мотивы этих странных преступлений, но только не ограбление. В карманах убитого не обнаружено никаких документов или записок, кроме телеграммы из Кливленда, полученной с месяц назад. Текст её — «Дж. Х. в Европе». Подписи в телеграмме нет.

— И больше ничего? — спросил Холмс.

— Ничего существенного. На кровати брошен роман, который Стэнджерсон читал на ночь вместо снотворного, а на стуле рядом лежит трубка убитого. На столе стоит стакан с водой, на подоконнике — аптекарская коробочка, и в ней две пилюли.

С радостным возгласом Шерлок Холмс вскочил со стула.

— Последнее звено! — воскликнул он. — Теперь все ясно!

Оба сыщика вытаращили на него глаза.

— Сейчас в моих руках все нити этого запутанного клубка, — уверенно заявил мой приятель. — Конечно, ещё не хватает кое-каких деталей, но цепь событий, начиная с той минуты, как Дреббер расстался со Стэнджерсоном на вокзале, и вплоть до того, как Вы нашли труп Стэнджерсона, мне ясна, как будто все происходило на моих глазах. И я Вам это докажу. Не могли бы Вы взять оттуда пилюли?

— Они у меня, — сказал инспектор Лестрейд, вытаскивая маленькую белую коробочку. — Я взял и пилюли, и кошелек, и телеграмму, чтобы сдать в полицейский участок. По правде говоря, пилюли я прихватил случайно: я не придал им никакого значения.

— Дайте сюда, — сказал Шерлок Холмс и повернулся ко мне. — Доктор, как Вы думаете, это обыкновенные пилюли?

Нет, пилюли, конечно, нельзя было назвать обыкновенными. Маленькие, круглые, жемчужно-серого цвета, они были почти прозрачными, если смотреть их на свет.

— Судя по легкости и прозрачности, я полагаю, что они растворяются в воде, — сказал я.

— Совершенно верно, — ответил Шерлок Холмс. — Будьте добры, спуститесь вниз и принесите этого несчастного парализованного терьера, — хозяйка вчера просила усыпить его, чтобы он больше не мучился.

Я сошел вниз и принес собаку. Тяжелое дыхание и стекленеющие глаза говорили о том, что ей недолго осталось жить. Судя по побелевшему носу, она уже почти перешагнула предел собачьего существования. Я положил терьера на коврик у камина.

— Сейчас я разрежу одну пилюлю пополам, — сказал Холмс, вынимая перочинный нож. — Одну половинку мы положим обратно — она ещё может пригодиться. Другую я кладу в этот бокал и наливаю чайную ложку воды. Видите, наш доктор прав — пилюля быстро растворяется.

— Да, весьма занятно, — обиженным тоном произнёс Лестрейд, очевидно, заподозрив, что над ним насмехаются, — но я все-таки не понимаю, какое это имеет отношение к смерти Джозефа Стэнджерсона?

— Терпение, друг мой, терпение! Скоро Вы убедитесь, что пилюли имеют к ней самое прямое отношение. Теперь я добавлю немного молока, чтобы было повкуснее и собака вылакала бы все сразу.

Вылив содержимое бокала в блюдце, он поставил его перед собакой. Та вылакала все до капли. Серьезность Холмса так подействовала на нас, что мы молча, как завороженные, следили за собакой, ожидая чего-то необычайного. Ничего, однако, не произошло. Терьер лежал на коврике, все так же тяжело дыша, но от пилюли ему не стало ни лучше, ни хуже.

Холмс вынул часы; прошла минута, другая, собака дышала по-прежнему, а Шерлок Холмс сидел с глубоко огорченным, разочарованным видом. Он прикусил губу, потом забарабанил пальцами по столу — словом, выказывал все признаки острого нетерпения. Он так волновался, что мне стало его искренне жаль, а оба сыщика иронически улыбались, явно радуясь его провалу.

— Неужели же это просто совпадение? — воскликнул он наконец; вскочив со стула, он яростно зашагал по комнате. — Нет, не может быть! Те самые пилюли, которые, как я предполагал, убили Дреббера, найдены возле мертвого Стэнджерсона. И вот они не действуют! Что же это значит? Не верю, чтобы весь ход моих рассуждений оказался неправильным. Это невозможно! И все-таки бедный пес жив… А! Теперь я знаю! Знаю!

С этим радостным возгласом он схватил коробочку, разрезал вторую пилюлю пополам, растворил в воде, долил молока и поставил перед терьером. Едва несчастный пес лизнул языком эту смесь, как по телу его пробежали судороги, он вытянулся и застыл, словно сраженный молнией.

Шерлок Холмс глубоко вздохнул и отер со лба пот.

— Надо больше доверять себе, — сказал он. — Пора бы мне знать, что если какой-нибудь факт идет вразрез с длинной цепью логических заключений, значит, его можно истолковать иначе. В коробке лежало две пилюли — в одной содержался смертельный яд, другая — совершенно безвредная. Как это я не догадался раньше, чем увидел коробку!

Последняя фраза показалась мне настолько странной, что я усомнился, в здравом ли он уме. Однако труп собаки служил доказательством правильности его доводов. Я почувствовал, что туман в моей голове постепенно рассеивается и я начинаю смутно различать правду.

— Вам всем это кажется сущей дичью, — продолжал Холмс, — потому что в самом начале расследования Вы не обратили внимания на единственное обстоятельство, которое и служило настоящим ключом к тайне. Мне посчастливилось ухватиться за него, и все дальнейшее только подтверждало мою догадку и, в сущности, являлось её логическим следствием. Поэтому все то, что ставило Вас в тупик и, как Вам казалось, ещё больше запутывало дело, мне, наоборот, многое объясняло и только подтверждало мои заключения. Нельзя смешивать странное с таинственным. Часто самое банальное преступление оказывается самым загадочным, потому что ему не сопутствуют какие-нибудь особенные обстоятельства, которые могли бы послужить основой для умозаключений. Это убийство было бы бесконечно труднее разгадать, если бы труп просто нашли на дороге, без всяких «явных признаков» и сенсационных подробностей, которые придали ему характер необыкновенности. Странные подробности вовсе не осложняют расследование, а, наоборот, облегчают его.

Грегсон, сгоравший от нетерпения во время этой речи, не выдержал.

— Послушайте, мистер Холмс, — сказал он, — мы охотно признаем, что Вы человек сообразительный и изобрели свой особый метод работы. Но, сейчас нам ни к чему выслушивать лекцию по теории. Сейчас надо ловить убийцу. У меня было свое толкование дела, но, кажется, я ошибся. Молодой Шарпантье не может быть причастен ко второму убийству. Инспектор Лестрейд подозревал Стэнджерсона и, очевидно, тоже промахнулся. Вы все время сыплете намеками и делаете вид, будто знаете гораздо больше нас, но теперь мы вправе спросить напрямик: что Вам известно о преступлении? Можете ли Вы назвать убийцу?

— Не могу не согласиться с Грегсоном, сэр, — заметил Лестрейд. — Мы оба пытались найти разгадку, и оба ошиблись. С той минуты, как я пришел, Вы уже несколько раз говорили, что у Вас есть все необходимые улики. Надеюсь, теперь-то Вы не станете их утаивать?

— Если медлить с арестом убийцы, — добавил я, — он может совершить ещё какие-нибудь злодеяния.

Мы так наседали на Холмса, что он явно заколебался. Нахмурив брови и опустив голову, он шагал по комнате взад и вперед, как всегда, когда он что-то напряженно обдумывал.

— Убийств больше не будет, — сказал он, внезапно остановившись. — Об этом можете не беспокоиться. Вы спрашиваете, знаю ли я имя убийцы. Да, знаю. Но, знать имя — это ещё слишком мало, надо суметь поймать преступника. Я очень надеюсь, что принятые мною меры облегчат эту трудную задачу, но тут нужно действовать с величайшей осторожностью, ибо нам придётся иметь дело с человеком хитрым и готовым на все, и к тому же, как я уже имел случай доказать, у него есть сообщник, не менее умный, чем он сам. Пока убийца не знает, что преступление разгадано, у нас ещё есть возможность схватить его; но если у него мелькнет хоть малейшее подозрение, он тотчас же переменит имя и затеряется среди четырех миллионов жителей нашего огромного города. Не желая никого обидеть, я должен все же сказать, что такие преступники не по плечу сыскной полиции, поэтому-то я и не обращался к Вашей помощи. Если я потерплю неудачу, вся вина за упущение падет на меня — и я готов понести ответственность. Пока же могу пообещать, что немедленно расскажу Вам все, как только я буду уверен, что моим планам ничто не угрожает.

Грегсон и Лестрейд были явно недовольны и этим обещанием и обидным намеком на сыскную полицию. Грегсон вспыхнул до корней своих льняных волос, а похожие на бусинки глаза Лестрейда загорелись гневом и любопытством. Однако ни тот, ни другой не успели произнести ни слова: в дверь постучали, и на пороге появился своей собственной, непрезентабельной персоной представитель уличных мальчишек.

— Сэр, — заявил он, прикладывая руку к вихрам надо лбом, — кэб ждёт на улице.

— Молодчина! — одобрительно сказал Холмс. — Почему Скотланд-Ярд не пользуется этой новой моделью? — продолжал он, выдвинув ящик стола и доставая пару стальных наручников. — Смотрите, как прекрасно действует пружина — они захлопываются мгновенно.

— Мы обойдемся и старой моделью, — ответил Лестрейд, — было бы на кого их надеть.

— Отлично, отлично! — улыбнулся Холмс. — Пусть кэбмен пока что снесет вниз мои вещи. Позови его, Уиггинс.

Я удивился: Холмс, видимо, собрался уезжать, а мне не сказал ни слова! В комнате стоял небольшой чемодан; Холмс вытащил его на середину и, став на колени, начал возиться с ремнями.

— Помогите мне затянуть этот ремень, — не поворачивая головы, сказал он вошедшему кэбмену.

Кэбмен с вызывающе пренебрежительным видом шагнул вперед и протянул руки к ремню. Послышался резкий щелчок, металлическое звяканье, и Шерлок Холмс быстро поднялся на ноги. Глаза его блестели.

— Джентльмены, — воскликнул он, — позвольте представить Вам мистера Джефферсона Хоупа, убийцу Эноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона!

Все произошло в одно мгновение, я даже не успел сообразить, в чём дело. Но, в память мою навсегда врезалась эта минута — торжествующая улыбка Холмса и его звенящий голос и дикое, изумленное выражение на лице кэбмена при виде блестящих наручников, словно по волшебству сковавших его руки. Секунду-другую мы, оцепенев, стояли, словно каменные идолы. Вдруг пленник с яростным ревом вырвался из рук Холмса и кинулся к окну. Он вышиб раму и стекло, но выскочить не успел: Грегсон, инспектор Лестрейд и Холмс набросились на него, как ищейки, и оттащили от окна. Началась жестокая схватка. Рассвирепевший преступник обладал недюжинной силой: как мы ни старались навалиться на него, он то и дело раскидывал нас в разные стороны. Такая сверхъестественная сила бывает разве только у человека, бьющегося в эпилептическом припадке. Лицо его и руки были изрезаны осколками стекла, но, несмотря на потерю крови, он сопротивлялся с ничуть не ослабевавшей яростью. И только когда Лестрейд изловчился просунуть руку под его шарф, схватил его за горло и чуть не задушил, он понял, что бороться бесполезно; все же мы не чувствовали себя в безопасности, пока не связали ему ноги полотенцем. Наконец, еле переводя дух, мы поднялись с пола.

— Внизу стоит кэб, — сказал Шерлок Холмс. — На нем мы и доставим его в Скотланд-Ярд. Ну, что же, джентльмены, — приятно улыбнулся он, — нашей маленькой тайны уже не существует. Прошу Вас, задавайте любые вопросы и не опасайтесь, что я откажусь отвечать.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗАПИСОК ДОКТОРА ДЖОНА ВАТСОНА

По-видимому, яростное сопротивление нашего пленника вовсе не означало, что он пылает ненавистью к нам, ибо, поняв бесполезность борьбы, он неожиданно улыбнулся и выразил надежду, что никого не зашиб во время этой свалки.

— Вы, наверное, повезете меня в участок, — обратился он к Шерлоку Холмсу. — Это мой кэб стоит внизу. Если Вы развяжете мне ноги, я сойду сам. А то нести меня будет не так-то легко: я потяжелел с прежних времен.

Грегсон и Лестрейд переглянулись, очевидно, считая, что это довольно рискованно, но Шерлок Холмс, поверив пленнику на слово, тотчас же развязал полотенце, которым были скручены его щиколотки. Тот встал и прошелся по комнате, чтобы размять ноги. Помню, глядя на него, я подумал, что не часто можно увидеть человека столь могучего сложения; выражение решимости и энергии на его смуглом, опаленном солнцем лице придавало его облику ещё большую внушительность.

— Если случайно место начальника полиции сейчас не занято, то лучше Вас никого не найти, — сказал он, глядя на моего компаньона с нескрываемым восхищением. — Как Вы меня выследили — просто уму непостижимо!

— Вам тоже следовало бы поехать со мной, — сказал Холмс, повернувшись к сыщикам.

— Я могу быть за кэбмена, — предложил Лестрейд.

— Отлично, а Грегсон сядет с нами в кэб. И Вы тоже, доктор. Вы ведь интересуетесь этим делом, так давайте поедем все вместе.

Я охотно согласился, и мы спустились вниз. Наш пленник не делал никаких попыток к бегству; он спокойно сел в принадлежавший ему кэб, а мы последовали за ним. Взобравшись на козлы, инспектор Лестрейд стегнул лошадь и очень быстро доставил нас в участок. Нас ввели в небольшую комнатку, где полицейский инспектор, бледный и вялый, выполнявший свои обязанности механически, со скучающим видом записал имя арестованного и его жертв.

— Арестованный будет допрошен судьями в течение недели, — сказал инспектор. — Джефферсон Хоуп, хотите ли Вы что-либо заявить до суда? Предупреждаю: все, что Вы скажете, может быть обращено против Вас.

— Я многое могу сказать, — медленно произнёс наш пленник. — Мне хотелось бы рассказать этим джентльменам все.

— Может, расскажете на суде? — спросил инспектор.

— А до суда я, наверное, и не доживу. Не бойтесь, я не собираюсь кончать самоубийством. Вы ведь доктор? — спросил он, устремив на меня свои горячие чёрные глаза.

— Да, — подтвердил я.

— Ну, так положите сюда Вашу руку, — усмехнулся Хоуп, указывая скованными руками на свою грудь.

Я так и сделал и тотчас же ощутил под рукой сильные, неровные толчки. Грудная клетка его вздрагивала и тряслась, как хрупкое здание, в котором работает огромная машина. В наступившей тишине я расслышал в его груди глухие хрипы.

— Да ведь у Вас аневризма аорты! — воскликнул я.

— Так точно, — безмятежно отозвался Хоуп. — На прошлой неделе я был у доктора — он сказал, что через несколько дней она лопнет. Дело к тому идет уже много лет. Это у меня оттого, что в горах Соленого озера я долго жил под открытым небом и питался как попало. Я сделал что хотел, и мне теперь безразлично, когда я умру, только прежде мне нужно рассказать, как это все случилось. Не хочу, чтобы меня считали обыкновенным головорезом.

Инспектор и оба сыщика торопливо посовещались, не нарушат ли они правила, позволив ему говорить.

— Как Вы считаете, доктор, положение его действительно опасно? — обратился ко мне инспектор.

— Да, безусловно, — ответил я.

— В таком случае наш долг — в интересах правосудия снять с него показания, — решил инспектор. — Можете говорить, Джефферсон Хоуп, но ещё раз предупреждаю, Ваши показания будут занесены в протокол.

— С Вашего позволения, я сяду, — сказал арестованный, опускаясь на стул. — От этой аневризмы я быстро устаю, да к тому же полчаса назад мы здорово отколошматили друг друга. Я уже на краю могилы и лгать Вам не собираюсь. Все, что я Вам скажу, — чистая правда, а как Вы к ней отнесетесь, меня не интересует.

Джефферсон Хоуп откинулся на спинку стула и начал свою удивительную историю. Рассказывал он подробно, очень спокойным тоном, будто речь шла о чем-то самом обыденном. За точность приведенного ниже рассказа я ручаюсь, так как мне удалось раздобыть записную книжку Лестрейда, а он записывал все слово в слово.

— Вам не так уж важно знать, почему я ненавидел этих людей, — начал Джефферсон Хоуп, — достаточно сказать, что они были причиной смерти двух человеческих существ — отца и дочери — и поплатились за это жизнью. С тех пор, как они совершили это преступление, прошло столько времени, что мне уже не удалось бы привлечь их к суду. Но, я знал, что они убийцы, и решил, что сам буду их судьей, присяжными и палачом. На моем месте Вы поступили бы точно так же, если только Вы настоящие мужчины.

Девушка, которую они сгубили, двадцать лет назад должна была стать моей женой. Её силком выдали замуж за этого Дреббера, и она умерла от горя. Я снял обручальное кольцо с пальца покойницы и поклялся, что в предсмертную минуту он будет видеть перед собой это кольцо и, умирая, думать лишь о преступлении, за которое он понес кару. Я не расставался с этим кольцом и преследовал Дреббера и его сообщника на двух континентах, пока не настиг обоих. Они надеялись взять меня измором, но не тут-то было. Если я умру завтра, что очень вероятно, то умру я с сознанием, что дело мое сделано и сделано как следует. Я отправил их на тот свет собственной рукой. Мне больше нечего желать и не на что надеяться.

Они были богачами, а я нищим, и мне было нелегко гоняться за ними по свету. Когда я добрался до Лондона, у меня не осталось почти ни гроша; пришлось искать хоть какую-нибудь работу. Править лошадьми и ездить верхом для меня так же привычно, как ходить по земле пешком; я обратился в контору наемных кэбов и вскоре пристроился на работу. Я должен был каждую неделю давать хозяину определенную сумму, а все, что я зарабатывал сверх того, шло в мой карман. Мне перепадало немного, но кое-что удавалось наскрести на жизнь. Самое трудное для меня было разбираться в улицах — уж такой путаницы, как в Лондоне, наверное, нигде на свете нет! Я обзавелся планом города, запомнил главные гостиницы и вокзалы, и тогда дело пошло на лад.

Не сразу я разузнал, где живут эти мои джентльмены; я справлялся везде и всюду и, наконец, выследил их. Они остановились в меблированных комнатах в Камберуэлле, на той стороне Темзы. Раз я их нашел, значит, можно было считать, что они в моих руках. Я отрастил бороду — узнать меня было невозможно. Оставалось только не упускать их из виду. Я решил следовать за ними повсюду, чтобы им не удалось улизнуть.

А улизнуть они могли в любую минуту. Мне приходилось следить за ними, куда бы они ни отправлялись. Иногда я ехал в своем кэбе, иногда шел пешком, но ехать было удобнее — так им трудно было бы скрыться от меня. Теперь я мог зарабатывать только рано по утрам или ночью и, конечно, задолжал хозяину. Но, меня это не заботило; самое главное — они были у меня в руках!

Они, впрочем, оказались очень хитры. Должно быть, они опасались слежки, поэтому никогда не выходили поодиночке, а в позднее время и вовсе не показывались на улице. Я колесил за ними две недели подряд и ни разу не видел одного без другого. Дреббер часто напивался, но Стэнджерсон всегда была настороже. Я следил за ними днём и ночью, а удобного для меня случая все не выпадало; но я не отчаивался — что-то подсказывало мне, что скоро наступит мой час. Я боялся только, что эта штука у меня в груди лопнет, и я не успею сделать свое дело.

Наконец, как-то под вечер я ездил взад-вперед по Торки-Террас — так называется улица, где они жили, — и увидел, что к их двери подъехал кэб. Вскоре вынесли багаж, потом появились Стэнджерсон и Дреббер, сели в кэб и уехали. У меня екнуло сердце — чего доброго, они уедут из Лондона! Я хлестнул лошадь и пустился за ними. Они вышли у Юстонского вокзала, я попросил мальчишку присмотреть за лошадью и пошел за ними на платформу. Они спросили, когда отходит поезд на Ливерпуль; дежурный ответил, что поезд только что ушел, а следующий отправится через несколько часов. Стэнджерсон, как видно, был недоволен, а Дреббер вроде даже обрадовался. В вокзальной сутолоке я ухитрился незаметно пробраться поближе к ним и слышал каждое слово. Дреббер сказал, что у него есть маленькое дело; пусть Стэнджерсон подождёт его здесь, он скоро вернётся. Стэнджерсон запротестовал, напомнив ему, что они решили всюду ходит вместе. Дреббер ответил, что дело его щекотливого свойства и он должен идти один. Я не расслышал слов Стэнджерсона, но Дреббер разразился бранью и заявил, что Стэнджерсон, мол, всего лишь наемный слуга и не смеет ему указывать. Стэнджерсон, видимо, решил не спорить и договорился с Дреббером, что, если тот опоздает к последнему поезду, он будет ждать его в гостинице «Холлидей». Дреббер ответил, что вернётся ещё до одиннадцати, и ушел.

Наконец-то настала минута, которой я ждал так долго. Враги были в моих руках. Пока они держались вместе, я бы не мог с ними справиться, но, очутившись врозь, они были бессильны против меня. Я, конечно, действовал не наобум. У меня заранее был составлен план. Месть не сладка, если обидчик не поймет, от чьей руки он умирает и за что несет кару. По моему плану тот, кто причинил мне зло, должен был узнать, что расплачивается за старый грех. Случилось так, что за несколько дней до того я возил одного джентльмена, он осматривал пустые дома на Брикстон-Роуд и обронил ключ от одного из них в моем кэбе. В тот же вечер он хватился пропажи, и ключ я вернул, но днём успел снять с него слепок и заказать такой же. Теперь у меня имелось хоть одно место в этом огромном городе, где можно было не бояться, что мне помешают. Самое трудное было залучить туда Дреббера, и вот сейчас я должен был что-то придумать.

Дреббер пошел по улице, заглянул в одну распивочную, потом в другую — во второй он пробыл больше получаса. Оттуда он вышел пошатываясь — видно, здорово накачался. Впереди меня стоял кэб: он сел в него, а я поехал следом, да так близко, что морда моей лошади была почти впритык к задку его кэба. Мы проехали мост Ватерлоо, потом колесили по улицам, пока, к удивлению моему, не оказались у того дома, откуда он выехал. Зачем он туда вернулся, Бог его знает; на всякий случай я остановился метрах в ста. Он отпустил кэб и вошел… Дайте мне, пожалуйста, воды. У меня во рту пересохло.

Я подал ему стакан; он осушил его залпом.

— Теперь легче, — сказал он. — Так вот, я прождал примерно с четверть часа, и вдруг из дома донёсся шум, будто там шла драка. Потом дверь распахнулась, выбежали двое — Дреббер и какой-то молодой человек — его я видел впервые. Он тащил Дреббера за шиворот и на верхней ступеньке дал ему такого пинка, что тот кувырком полетел на тротуару «Мерзавец! — крикнул молодой человек, грозя ему палкой. — Я тебе покажу, как оскорблять честную девушку!» Он был до того взбешен, что я даже испугался, как бы он не пристукнул Дреббера своей дубинкой, но подлый трус пустился бежать со всех ног. Добежав до угла, он вскочил в мой кэб. «В гостиницу «Холлидей»!» — крикнул он.

Он сидит в моем кэбе! Сердце у меня так заколотилось от радости, что я начал бояться, как бы моя аневризма не прикончила меня тут же. Я поехал медленно, обдумывая, что делать дальше. Можно было завезти его куда-нибудь за город и расправиться с ним на безлюдной дороге. Я было решил, что другого выхода нет, но он сам пришел мне на выручку. Его опять, видно, потянуло на выпивку — он велел мне остановиться возле питейного заведения и ждать его. Там он просидел до самого закрытия и так надрался, что, когда вышел, я понял — теперь все будет по-моему.

Не думайте, что я намеревался просто взять да убить его. Конечно, это было бы только справедливо, но к такому убийству у меня не лежала душа. Я давно уже решил дать ему возможность поиграть со смертью, если он того захочет. Во время моих скитаний по Америке я брался за любую работу, и среди всего прочего мне пришлось быть служителем при лаборатории Нью-Йоркского университета. Там однажды профессор читал лекцию о ядах и показал студентам алкалоид — так он это назвал, — добытый им из яда, которым в Южной Америке отравляют стрелы. Этот алкалоид такой сильный, говорил он, что одна крупица его убивает мгновенно. Я приметил склянку, в которой содержался препарат, и, когда все разошлись, взял немножко себе. Я неплохо знал аптекарское дело и сумел приготовить две маленькие растворимые пилюли с этим алкалоидом и каждую положил в коробочку рядом с такой же по виду, но совсем безвредной. Я решил, что, когда придет время, я заставлю обоих моих молодчиков выбрать себе одну из двух пилюль в коробочке, а я проглочу ту, что останется. Алкалоид убьет наверняка, а шуму будет меньше, чем от выстрела сквозь платок. С того дня я всегда носил при себе две коробочки с пилюлями, и наконец-то настало время пустить их в ход.

Миновала полночь, время близилось к часу. Ночь была тёмная, ненастная, выл ветер, и дождь лил как из ведра. Но, несмотря на холод и мрак, меня распирала радость — такая радость, что я готов был заорать от восторга. Если кто-либо из Вас, джентльмены, когда-нибудь имел желанную цель, целых двадцать лет только о ней одной и думал и вдруг увидел бы, что она совсем близка, Вы бы поняли, что со мной творилось. Я закурил сигару, чтобы немного успокоиться, но руки у меня дрожали, а и висках стучало. Я ехал по улицам, и в темноте мне улыбались старый Джон Ферье и милая моя Люси — я видел их так же ясно, как сейчас вижу Вас, джентльмены. Всю дорогу они были передо мной, справа и слева от лошади, пока я не остановился у дома на Брикстон-Роуд.

Кругом не было ни души, не слышно было ни единого звука, кроме шума дождя. Заглянув внутрь кэба, я увидел, что Дреббер храпит, развалясь на сиденье. Я потряс его за плечо.

— Пора выходить, — сказал я.

— Ладно, сейчас, — пробормотал он.

Должно быть, он думал, что мы подъехали к его гостинице, — он молча вылез и потащился через палисадник. Мне пришлось идти рядом и поддерживать его — хмель у него ещё не выветрился. Я отпер дверь и ввел его в переднюю. Даю Вам слово, что отец и дочь все это время шли впереди нас.

— Что за адская тьма, — проворчал он, топчась на месте.

— Сейчас зажжем свет, — ответил я и, чиркнув спичкой, зажег принесенную с собой восковую свечу. — Ну, Энох Дреббер, — продолжал я, повернувшись к нему и держа свечку перед собой, — ты меня узнаешь?

Он уставился на меня бессмысленным пьяным взглядом. Вдруг лицо его исказилось, в глазах замелькал ужас — он меня узнал! Побледнев, как смерть, он отпрянул назад, зубы его застучали, на лбу выступил пот. А я, увидев все это, прислонился спиной к двери и громко захохотал, Я всегда знал, что месть будет сладка, но не думал, что почувствую такое блаженство.

— Собака! — сказал я. — Я гонялся за тобой от Солт-Лейк-Сити до Петербурга, и ты всегда удирал от меня. Но, теперь уж странствиям твоим пришел конец — кто-то из нас не увидит завтрашнего утра!

Он все отступал назад; по лицу его я понял, что он принял меня за сумасшедшего. Да, пожалуй, так оно и было. В висках у меня били кузнечные молоты; наверное, мне стало бы дурно, если бы вдруг из носа не хлынула кровь — от этого мне полегчало.

— Ну, что, вспомнил Люси Ферье? — крикнул я, заперев дверь и вертя ключом перед его носом. — Долго ты ждал возмездия, и наконец-то пришел твой час!

Я видел, как трусливо затрясся его подбородок. Он, конечно, стал бы просить пощады, но понимал, что это бесполезно.

— Ты решишься на убийство? — пролепетал он.

— При чем тут убийство? — ответил я. — Разве уничтожить бешеную собаку значит совершить убийство? А ты жалел мою дорогую бедняжку, когда оторвал её от убитого Вами отца и запер в свой гнусный гарем?

— Это не я убил её отца! — завопил он.

— Но, ты разбил её невинное сердце! — крикнул я и сунул ему коробочку. — Пусть нас рассудит Всевышний. Выбери пилюлю и проглоти. В одной смерть, в другой жизнь. Я проглочу ту, что останется. Посмотрим, есть ли на земле справедливость или нами правит случай.

Скорчившись от страха, он дико закричал и стал умолять о пощаде, но я выхватил нож, приставил к его горлу, и в конце концов он повиновался. Затем я проглотил оставшуюся пилюлю, с минуту мы молча стояли друг против друга, ожидая, кто из нас умрет. Никогда не забуду его лица, когда, почувствовав первые приступы боли, он понял, что проглотил яд! Я захохотал и поднес к его глазам кольцо Люси. Все это длилось несколько секунд — алкалоид действует быстро. Лицо его исказилось, он выбросил вперед руки, зашатался и с хриплым воплем тяжело рухнул на пол. Я ногой перевернул его на спину и положил руку ему на грудь. Сердце не билось. Он был мертв!

Из носа у меня текла кровь, но я не обращал на это внимания. Не знаю, почему мне пришло в голову сделать кровью надпись на стене. Может, из чистого озорства мне захотелось сбить с толку полицию, — очень уж весело и легко у меня было тогда на душе! Я вспомнил, что в Нью-Йорке нашли как-то труп немца, а под ним было написано слово «Rache»; газеты писали тогда, что это, должно быть, дело рук какого-то тайного общества. Что поставило в тупик Нью-Йорк, то поставит в тупик и Лондон, решил я и, обмакнув палец в свою кровь, вывел на видном месте это слово. Потом я пошел к кэбу — на улице было пустынно, а дождь лил по-прежнему. Я отъехал от дома, и вдруг, сунув руку в карман, где у меня всегда лежало кольцо, обнаружил, что его нет. Я был как громом поражен — ведь это была единственная памятка от Люси! Подумав, что я обронил его, когда наклонялся к телу Дреббера, я оставил кэб в переулке и побежал к дому — я готов был на любой риск, лишь бы найти кольцо. Возле дома я чуть было не попал в руки выходящего оттуда полисмена и отвел от себя подозрение только потому, что прикинулся в стельку пьяным.

Вот, значит, как Энох Дреббер нашел свою смерть. Теперь мне оставалось проделать то же самое со Стэнджерсоном и расквитаться с ним за Джона Ферье. Я знал, что он остановился в гостинице «Холлидей», и слонялся возле нее целый день, но он так и не вышел на улицу. Думается мне, он что-то заподозрил, когда Дреббер не явился на вокзал. Он был хитер, этот Стэнджерсон, и всегда держался начеку. Но, напрасно он воображал, будто убережется от меня, если будет отсиживаться в гостинице! Вскоре я уже знал окно его комнаты, и на следующий день, едва стало светать, я взял лестницу, что валялась в проулке за гостиницей, и забрался к нему. Разбудив его, я сказал, что настал час расплатиться за жизнь, которую он отнял двадцать лет назад. Я рассказал ему о смерти Дреббера и дал на выбор две пилюли. Вместо того, чтобы ухватиться за единственный шанс спасти свою жизнь, он вскочил с постели и стал меня душить. Защищаясь, я ударил его ножом в сердце. Все равно ему суждено было умереть — Провидение не допустило бы, чтобы рука убийцы выбрала пилюлю без яда.

Мне уже немногое осталось рассказать, и слава Богу, а то я совсем выбился из сил. Ещё день-два я возил седоков, надеясь немного подработать и вернуться в Америку. И вот сегодня я стоял на хозяйском дворе, когда какой-то мальчишка-оборванец спросил, нет ли здесь кэбмена по имени Джефферсон Хоуп. Его, мол, просят подать кэб на Бейкер-Стрит, № 221-б. Ничего не подозревая, я поехал, и тут вдруг этот молодой человек защёлкнул на мне наручники, да так ловко, что я и оглянуться не успел. Вот и все, джентльмены. Можете считать меня убийцей, но я утверждаю, что я так же послужил правосудию, как и Вы.

История эта была столь захватывающей, а рассказывал он так выразительно, что мы слушали, не шелохнувшись и не проронив ни слова. Даже профессиональные сыщики, пресыщенные всеми видами преступлений, казалось, следили за его рассказом с острым интересом. Когда он кончил, в комнате стояла полная тишина, нарушаемая только скрипом карандаша, — это Лестрейд доканчивал свою стенографическую запись.

— Мне хотелось бы выяснить ещё одно обстоятельство, — произнёс, наконец, Шерлок Холмс. — Кто Ваш сообщник — тот, который приходил за кольцом?

Джефферсон Хоуп шутливо подмигнул моему приятелю.

— Свои тайны я могу уже не скрывать, — сказал он, — но другим не стану причинять неприятности. Я прочел объявление и подумал, что либо это ловушка, либо мое кольцо и в самом деле найдено на улице. Мой друг вызвался пойти и проверить. Вы, наверное, не станете отрицать, что он Вас ловко провел.

— Что верно, то верно, — искренне согласился Холмс.

— Джентльмены, — важно произнёс инспектор, — надо все же подчиняться установленным порядкам. В четверг арестованный предстанет перед судом, и Вас пригласят тоже. А до тех пор ответственность за него лежит на мне.

Он позвонил. Джефферсона Хоупа увели два тюремных стражника, а мы с Шерлоком Холмсом, выйдя из участка, подозвали кэб и поехали на Бейкер-Стрит.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Всех нас предупредили, что в четверг мы будем вызваны в суд; но когда наступил четверг, оказалось, что наши показания уже не понадобятся — Джефферсона Хоупа призвал к себе Высший Судия, чтобы вынести ему свой строгий и справедливый приговор. Ночью после ареста его аневризма лопнула, и наутро его нашли на полу тюремной камеры с блаженной улыбкой на лице, словно, умирая, он думал о том, что прожил жизнь не зря и хорошо сделал свое дело.

— Грегсон и Лестрейд, наверное, рвут на себе волосы, — сказал Шерлок Холмс вечером, когда мы обсуждали это событие. — Он умер, и пропали все их надежды на шумную рекламу.

— По-моему, они мало что сделали для поимки преступника, — заметил я.

— В этом мире неважно, сколько Вы сделали, доктор— с горечью произнёс Холмс. — Самое главное — суметь убедить людей, что Вы сделали много. Но, все равно, — продолжал он после паузы, уже веселее, — я ни за что не отказался бы от этого расследования. Я не помню более интересного дела. И как оно ни просто, все же в нем было немало поучительного.

— Просто?! — воскликнул я.

Холмса рассмешило мое изумление.

— Разумеется, его никак нельзя назвать сложным, — сказал он. — И вот Вам доказательство — за три дня я без всякой помощи и только посредством самых обыкновенных умозаключений сумел установить личность преступника.

— Это верно!

— Я уже как-то говорил Вам, что необычное — скорее помощь, чем помеха в нашем деле. При решении подобных задач очень важно уметь рассуждать ретроспективно. Это чрезвычайно ценная способность, и её нетрудно развить, но теперь почему-то мало этим занимаются. В повседневной жизни гораздо полезнее думать наперед, поэтому рассуждения обратным ходом сейчас не в почете. Из пятидесяти человек лишь один умеет рассуждать аналитически, остальные же мыслят только синтетически.

— Должен признаться, я Вас не совсем понимаю.

— Я так и думал. Попробую объяснить это понятнее. Большинство людей, если Вы перечислите им все факты один за другим, предскажут Вам результат. Они могут мысленно сопоставить факты и сделать вывод, что должно произойти то-то. Но, лишь немногие, узнав результат, способны проделать умственную работу, которая дает возможность проследить, какие же причины привели к этому результату. Вот эту способность я называю ретроспективными, или аналитическими, рассуждениями.

— Понимаю, — сказал я.

— Этот случай был именно таким — мы знали результат и должны были сами найти все, что к нему привело. Я попытаюсь показать Вам различные стадии моих рассуждений. Начнем с самого начала. Вам известно, что я, не внушая себе заранее никаких идей, подошел к дому пешком. Естественно, я прежде всего исследовал мостовую и, как я уже говорил Вам, обнаружил отчетливые следы колес, а из расспросов выяснилось, что кэб мог подъехать сюда только ночью. По небольшому расстоянию между колёсами я убедился, что это был наемный кэб, а не частный экипаж — обыкновенный лондонский кэб гораздо уже господской коляски.

Это было, так сказать, первое звено. Затем я медленно пошел через палисадник по дорожке; она была глинистая, то есть такая, на которой особенно заметно отпечатываются следы. Вам, конечно, эта дорожка представлялась просто полоской истоптанной грязи, но для моего натренированного глаза имела значение каждая отметина на её поверхности. В сыскном деле нет ничего важнее, чем искусство читать следы, хотя именно ему у нас почти не уделяют внимания. К счастью, я много занимался этим, и благодаря долгой практике умение распознавать следы стало моей второй натурой. Я увидел глубоко вдавленные следы констеблей, но разглядел и следы двух человек, проходивших по садику до того, как явилась полиция. Определить, что эти двое проходили раньше, было нетрудно: кое-где их следы были совершенно затоптаны констеблями. Так появилось второе звено. Я уже знал, что ночью сюда приехали двое — один, судя по ширине его шага, очень высокого роста, а второй был щегольски одет: об этом свидетельствовали изящные очертания его узких подошв.

Когда я вошел в дом, мои выводы подтвердились. Передо мной лежал человек в щегольских ботинках. Значит, если это было убийством, то убийца должен быть высокого роста. На мертвом не оказалось ран, но по ужасу, застывшему на его лице, я убедился, что он предвидел свою участь. У людей, внезапно умерших от разрыва сердца или от других болезней, не бывает ужаса на лице. Понюхав губы мертвого, я почувствовал чуть кисловатый запах и понял, что его заставили принять яд. Это подтверждалось ещё и выражением ненависти и страха на его лице. Я убедился в этом с помощью метода исключения — известные мне факты не укладывались ни в какую другую гипотезу. Не воображайте, что тут произошло нечто неслыханное. Насильственное отравление ядом вовсе не новость в уголовной хронике. Каждый токсиколог тотчас вспомнил бы дело Дольского в Одессе или Летюрье в Монпелье.

Теперь передо мной встал главный вопрос: каковы мотивы преступления? Явно не грабеж: все, что имел убитый, осталось при нем. Быть может, это политическое убийство или тут замешана женщина? Я склонялся скорее ко второму предположению. Политические убийцы, сделав свое дело, стремятся как можно скорее скрыться. Это убийство, наоборот, было совершено без спешки, следы преступника видны по всей комнате, значит, он пробыл там довольно долго. Причины, по-видимому, были частного, а не политического характера и требовали обдуманной, жестокой мести. Когда на стене была обнаружена надпись, я ещё больше утвердился в своем мнении. Надпись была сделана для отвода глаз. Когда же нашли кольцо, вопрос для меня был окончательно решен. Ясно, что убийца хотел напомнить своей жертве о какой-то умершей или находящейся где-то далеко женщине. Тут-то я и спросил Грегсона, не поинтересовался ли он, посылая телеграмму в Кливленд, каким-либо особым обстоятельством в жизни Дреббера. Как Вы помните, он ответил отрицательно.

Затем я принялся тщательно исследовать комнату, нашел подтверждение моих догадок о росте убийцы, а заодно узнал о «Трихинопольской» сигаре и о длине его ногтей. Так как следов борьбы не оказалось, я заключил, что у убийцы от волнения хлынула из носа кровь. Кровяные пятна на полу совпадали с его шагами. Редко бывает, чтобы у человека шла носом кровь от сильных эмоций — разве только он очень полнокровен, поэтому я рискнул сказать, что преступник, вероятно, краснолицый. События доказали, что я рассуждал правильно.

Выйдя из дома, я прежде всего исправил промах Грегсона. Я отправил телеграмму начальнику кливлендской полиции с просьбой сообщить факты, относящиеся к браку Эноха Дреббера. Ответ был исчерпывающим. Я узнал, что Дреббер уже просил у закона защиты от своего старого соперника, некоего Джефферсона Хоупа, и что этот Хоуп сейчас находится в Европе. Теперь ключ к тайне был в моих руках — оставалось только поймать убийцу.

Я уже решил про себя, что человек, вошедший в дом вместе с Дреббером, был не кто иной, как кэбмен. Следы говорили о том, что лошадь бродила по мостовой, чего не могло быть, если бы за ней кто-то присматривал. Где же, спрашивается, был кэбмен, если не в доме? К тому же нелепо предполагать, будто человек в здравом уме станет совершать задуманное преступление на глазах третьего лица, которое наверняка его выдало бы. И, наконец, представим себе, что человек хочет выследить кого-то в Лондоне — можно ли придумать что-либо лучше, чем сделаться кэбменом? Все эти соображения привели меня к выводу, что Джефферсона Хоупа надо искать среди столичных кэбменов.

Но, если он кэбмен, вряд ли он бросил бы сейчас это занятие, рассуждал я. Наоборот, с его точки зрения, внезапная перемена ремесла привлекла бы к нему внимание. Вернее всего, он какое-то время ещё будет заниматься своим делом. И вряд ли он живёт под другим именем. Зачем ему менять свое имя в стране, где его никто не знает? Поэтому я составил из уличных мальчишек отряд сыскной полиции и гонял их по всем конторам наемных кэбов, пока они не разыскали нужного мне человека. Как они его доставили и как быстро я этим воспользовался, Вы знаете. Убийство Стэнджерсона было для меня полной неожиданностью, но, во всяком случае, я не смог бы его предотвратить. В результате, как Вам известно, я получил пилюли, в существовании которых не сомневался. Вот видите, все расследование представляет собою цепь непрерывных и безошибочных логических заключений.

— Просто чудеса! — воскликнул я. — Ваши заслуги должны быть признаны публично. Вам нужно написать статью об этом деле. Если Вы не напишите, это сделаю я!

— Делайте что хотите, доктор, — ответил Шерлок Холмс. — Но, сначала прочтите-ка вот это.

Он протянул мне свежую газету «Эхо».

Статейка, на которую он указал, была посвящена делу Джефферсона Хоупа.

* * *

«Публика лишилась возможности испытать острые ощущения, — говорилось в ней, — из-за скоропостижной смерти некоего Хоупа, обвинявшегося в убийстве мистера Эноха Дреббера и мистера Джозефа Стэнджерсона. Теперь, наверное, нам никогда не удастся узнать все подробности этого дела, хотя мы располагаем сведениями из авторитетных источников, что преступление совершено на почве старинной романтической вражды, в которой немалую роль сыграли любовь и мормонизм. Говорят, будто обе жертвы в молодые годы принадлежали к секте «Святых последних дней», а скончавшийся в тюрьме Хоуп тоже жил в Солт-Лейк-Сити. Если этому делу и не суждено иметь другого воздействия, то, во всяком случае, оно является блистательным доказательством энергии нашей сыскной полиции, а также послужит уроком для всех иностранцев: пусть они сводят свои счеты у себя на родине, а не на британской земле. Уже ни для кого не секрет, что честь ловкого разоблачения убийцы всецело принадлежит известным сыщикам из Скотланд-Ярда, мистеру Грегсону и мистеру Лестрейду. Преступник был схвачен в квартире некоего мистера Шерлока Холмса, детектива-любителя, который обнаружил некоторые способности в сыскном деле; будем надеяться, что, имея таких учителей, он со временем приобретет навыки в искусстве раскрытия преступлений. Говорят, что оба сыщика в качестве признания их заслуг получат достойную награду».

* * *

— Ну, что я Вам говорил с самого начала? — смеясь, воскликнул Шерлок Холмс. — Вот для чего мы с Вами создали этот этюд в багровых тонах, — чтобы обеспечить им достойную награду!

— Ничего, — ответил я, — все факты записаны у меня в дневнике, и публика о них узнает. А пока довольствуйтесь сознанием, что Вы победили, и повторите вслед за римским скрягой Горацием:

«Пусть их освищут меня, говорит, но зато я в ладоши

Хлопаю дома себе, как хочу, на сундук свой любуясь».

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА{2}

Трудность в том, чтобы выделить из массы измышлений и домыслов… несомненные, непреложные факты…

Серебрянный

* * *

Подавляющее большинство читателей моих рассказов о приключениях Шерлока Холмса даже не подозревают, что я часто меняю имена героев. Делаю я это, как правило, из соображений конфиденциальности. В нижеследующей истории я решил отступить от своей привычки, и герои здесь носят свои настоящие фамилии. Все участники описываемых событий, имевших место много лет назад, дали мне письменное разрешение использовать их подлинные имена, и в связи с этим мне хотелось бы в первую очередь выразить им свою искреннюю признательность.

Причина, в силу которой я решил отказаться от обычных правил, станет Вам ясна, как только Вы узнаете подробности этого увлекательного дела. Хотя события, о которых пойдёт речь, произошли в 1881 году, я помню их столь же ясно, будто это было только вчера. Я как раз недавно переехал на Бейкер-Стрит в дом № 221-б, где свёл знакомство с Холмсом.

В тот вечер я с увлечением читал статью «Новая хирургическая техника», а Холмс трудился над монографией «К вопросу о датировке рукописей». В нашем районе Лондона — и на Бейкер-Стрит в частности — обычно царят гам и суматоха, но в тот вечер все было относительно тихо, что объяснялось, во-первых, холодной февральской погодой, а во-вторых, поздним часом — дело шло к девяти. Сами можете представить, сколь удивлены и раздосадованы мы были, когда услышали, как в дверь с улицы кто-то позвонил, а потом с лестницы донеслись шаги.

— Я так и знал, что мне не дадут спокойно поработать, — по обыкновению пробормотал Холмс.

Я тяжело вздохнул и тоже отложил журнал. Через несколько мгновений появилась миссис Марта Хадсон, которая, извинившись за беспокойство в столь неурочное время, представила нам посетителя — мистера Джастина Клируотера.

И тут же, будто в укор припозднившемуся гостю, часы на каминной полке пробили девять. Издалека им эхом ответил колокол с башни Биг-Бен.

— Далеко же Вы забрались от дома, мистер Клируотер, — заметил Холмс.

Молодой человек попросил:

— Зовите меня просто Джастином, — и с изумлением глянул на Холмса: — Вы правы, мой дом очень далеко. Если быть точным, на другом конце земного шара — в Австралии. Но, откуда Вам это стало известно?

— Вы говорите с лёгким, но всё-таки заметным акцентом, — пояснил знаменитый детектив. — Кроме того, когда у нас зима, у Вас лето. Это объясняет Ваш загар.

— Всё верно, мистер Холмс, — улыбнулся паренёк. — Я из Брисбена, сэр. Чтобы добраться до Британии, я нанялся на корабль матросом.

Холмс приподнял бровь, но ничего не сказал. Клируотер отличался мощным телосложением и квадратным подбородком. Его голову украшали вьющиеся каштановые волосы, а кожа под слоем загара казалась чуть красноватой. Судя по наряду, молодой человек не врал: одежда на нём была изношенной и залатанной. В руках он сжимал форменную фуражку, которая, как мне показалось, была слегка изъедена молью. Картину довершали зелёные глаза и гладко выбритые щёки. По моим прикидкам, гостю было около двадцати пяти лет.

— В своём роде, — продолжил он, — эта история повторяет библейскую притчу о возвращении блудного сына, пусть и во втором поколении. Я отправился в путь лишь потому, что этого не захотел сделать мой отец.

Холмс с интересом посмотрел на Джастина.

— Вы меня заинтриговали, — признался он и показал юноше на кресло: — Присаживайтесь, пожалуйста, и поведайте нам о своей судьбе.

— Видите ли, мистер Холмс, — опустившись в кресло, промолвил молодой человек, — я приехал в Англию в поисках своих корней, но знаю о них чрезвычайно мало. Мой отец не хотел, чтобы я возвращался на его родину. Пока он был жив, он делал все возможное, чтобы отговорить меня от этой авантюры. Однако так случилось, что я пошёл в него и унаследовал его характер. Как и мой отец, я на редкость упрям.

— Клируотер — достаточно редкая фамилия, — заметил Холмс, раскуривая почерневшую от времени глиняную трубку. — Думаю, Вам не составит труда отыскать своих родственников.

— Если бы все было так просто, — вздохнул Джастин. — К сожалению, моя здешняя родня носит другую фамилию. Я знаю только настоящее имя отца: Джонатан.

— Ну, да, я так и решил, — кивнул мой друг. — Из того, что Вы нам рассказали, я уже понял, что Ваш отец был не в ладах со своей семьёй и потому, перебравшись в Австралию, сменил фамилию.

— Именно так все и произошло, мистер Холмс. Когда отец путешествовал по Австралии в поисках места, где осесть, он нашёл очаровательную долину, именовавшуюся Клируотер, что значит «Чистая вода». Дело в том, что там тёк ручей с прозрачной, как слеза младенца, водой. С тех пор, как отец там поселился, он называл себя Джон Клируотер и никогда больше не упоминал своей настоящей фамилии.

— Что стало причиной ссоры с роднёй, в результате которой Ваш отец решил уехать в Австралию? — спросил Холмс.

— Эта история стара, как библейское предание о Каине и Авеле, — развёл руками Джастин. — У моего отца был старший брат Уильям, его полная противоположность: высок ростом, хорош собой, прекрасно сложен и обаятелен. Однако при этом он был тщеславен, заносчив, жесток и эгоистичен. В детстве братья просто не ладили, но с возрастом возненавидели друг друга. Мой дед души не чаял в Уильяме, тот был похож на него как две капли воды. Они вместе ездили охотиться с собаками, стреляли оленей, пили эль. К Джону же, моему отцу, дед относился как к чужому. Он считал его маменькиным сынком и размазнёй — все потому, что отцу нравились изобразительное искусство и музыка, а ещё он не стеснялся восторгаться красотами природы. Отец больше любил наслаждаться пением птиц, чем палить по ним из ружья. Он и впрямь скорее пошёл в мать, чем в отца. Джон был стеснительным, мягким, чутким, умным — и конечно же ужасно упрямым. Братья постоянно ссорились друг с другом, но долгое время им удавалось держаться в рамках. А потом Уильям увёл у Джона девушку. Её звали Люси, и Джон был без ума от неё. Уильям увёл её у брата просто чтобы показать, что подобное ему под силу. В отличие от Джона, он не любил Люси, что и продемонстрировал вскоре, когда порвал с бедняжкой, устав от неё.

Джон так и не простил брату этой подлости. Он проклял его и всю свою семью, за исключением сестры Виктории, после чего прокрался на следовавший в Австралию пароход «Джульетта» и спрятался в трюме. Команде он сдался, когда корабль уже был далеко в море и поворачивать не имело смысла. Суровый капитан судна, шотландец по фамилии Макайвор, был в ярости и в счёт оплаты проезда заставлял моего отца вкалывать как раба на галерах. У мыса Доброй Надежды корабль попал в шторм, мотавший судно по волнам три дня и три ночи. Пароход чуть не отправился ко дну. В разгар бури корабельного юнгу по фамилии Поттер смыло волной за борт. Мой отец, который как раз собирался чинить порвавшийся парус, увидел, что случилось с Поттером, мигом обвязал себя фалом и бросился за юнгой. Джон был отличным пловцом, однако несмотря на это, они с юнгой едва не погибли. Геройский поступок отца растопил сердца матросов и Макайвора, и с этого момента он наслаждался всеми привилегиями полноправного члена команды. Более того, Макайвор предложил отцу работать на судне на постоянной основе, но тот отказался. Дело в том, что на борту имелось несколько пассажиров, и среди них — молодая девушка по имени Шейла. Она была медсестрой и собиралась служить в одном из тех миссионерских центров, что несли слово Божье австралийским аборигенам. Джон и Шейла полюбили друг друга, и когда корабль прибыл в Австралию, они сошли на берег вместе. Как Вы, наверное, уже догадались, мистер Холмс, именно она и стала моей матерью.

— Ну, да, разумеется, — кивнул Холмс. — Что ж, все это очень интересно, однако Ваш рассказ вряд ли поможет отыскать Ваших родных.

— Как я уже упомянул, — ответил Джастин, — мой отец был решительно против этой поездки, но, когда он понял, что отговорить меня не удастся, он дал мне это письмо, — и молодой человек протянул Холмсу конверт.

Мой друг открыл его, извлёк листок бумаги и прочитал вслух:


— Мой дорогой сын, пожалуй, в глубине души я всегда знал, что настанет день и ты отправишься в путь на поиски наших родственников. Оглядываясь назад, я понимаю, что во многом твоя решимость вызвана моим нежеланием помочь тебе в этом деле. Именно из-за него твоё путешествие в Англию стало неизбежным. Взвесив все «за» и «против», я решил тебе помочь, но помощь моя будет косвенной. Чтобы узнать мою настоящую фамилию и место, где проживает моя родня, тебе придётся разгадать шифрованное сообщение, которое я прилагаю к этому письму. Быть может, я покажусь тебе упрямцем, напрасно вставляющим тебе палки в колёса, но я не собираюсь просить у тебя прощения. Поверь, у меня есть причины вести себя подобным образом. Одна из них заключается в том, что я хочу уберечь тебя от знакомства с этой чёртовой роднёй. Кроме того, если тебе предстоит сойтись с ними лицом к лицу (а ты уж поверь мне, они не ждут тебя с распростёртыми объятиями), тебе понадобятся острый ум, отвага и упорство. Я знаю, что ты обладать последними двумя из этих качеств. Разгадаешь шифр — докажешь, что владеешь и первым. Должен тебя предупредить: семья, что я оставил в Британии, — сборище отъявленных мерзавцев, но особенно тебе следует беречься мажордома. Он безжалостен, решителен, умён и железный рукой правит поместьем. Это серьёзный противник. Если тебе удастся разгадать шифр (и если он ещё жив), будь готов к тому, что тебе придётся скрестить с ним шпаги. В ходе поисков не сдавайся и не опускай руки, не сходи с пути, как и подобает христианину, и тогда тебе помогут святоша Фрэнк и его друзья — Колумб, Шелли и король Гарри. Фрэнка ты найдёшь по следующему адресу: Кошкин Зов, Борона-на-Пригорке, Дитя Афродиты, Земля англов.

Удачи! Бог в помощь!

Твой любящий отец, Джон.


В глазах Холмса вспыхнул азарт.

— Превосходно, Джон! — воскликнул он. — Приступим! Всё это мне очень напоминает дело Кастерса.

— Совершенно с Вами согласен, — подтвердил я. — Только сейчас, мне кажется, вопрос сложнее.

— Думаю, отец Джастина хотел, чтобы сын в конечном итоге всё-таки разгадал загадку, поэтому она не должна быть столь уж головоломной. Главное — разобраться с ключом, а дальше все пойдёт как по маслу.

— Каким ключом?

— Нам надо выяснить, кто такие Фрэнк и его друзья. Для начала давайте разберёмся, где живёт Фрэнк. Земля Англов, понятное дело, Британия. Наша родина названа так в честь именно этого германского племени, обосновавшегося здесь. Впрочем, если в письме речь идёт об адресе, под словосочетанием «Дитя Афродиты» должно скрываться название графства. Вопрос — какого?

В голове у меня проскочило смутное воспоминание. Я нахмурился и вдруг, улыбнувшись, щёлкнул пальцами.

— Ещё будучи студентом медицинского училища, я как-то полез в энциклопедию греческих мифов. Я как раз занимался исследованиями гермафродитизма у человека… Это патология, характеризующаяся одновременным наличием мужских и женских половых органов. Так вот, меня заинтересовало происхождение термина. Патология названа в честь Гермафродита — сына вестника богов Гермеса и богини любви Афродиты. Когда Гермафродит купался в источнике, в котором жила нимфа Салмакида, она полюбила юношу и попросила богов навеки соединить их. Боги выполнили желание нимфы, и они слились в одно существо. Не знаю, сможет ли это Вас как-то помочь или нет.

— Ну, конечно же, мистер Ватсон! Воистину, Вы источник вдохновения. Неужели Вы не понимаете? Дитя Афродиты — гермафродит: не мужского пола, не женского, а, так сказать, среднего. «Пол» по-английски «секс», а «средний» — «мидл». В результате получаем название графства — Мидлсекс.

— Браво! Теперь это очевидно и мне, — признался я.

Тем временем Холмс вытащил с книжной полки атлас, раскрыл его на странице с крупномасштабной картой Британии и практически сразу же расплылся в улыбке:

— Отгадать следующую часть адреса не составляет никакого труда. Всё проще простого.

— Ну, и где же находится эта Борона-на-Пригорке?

— Одно из слов в английском языке, имеющих значение «борона», звучит как «харроу». Синоним слова «пригорок» — «холм», по-английски «хилл». В результате получаем Харроу-он-де-Хилл, вот он, как раз в Мидлсексе.

— Точно! — воскликнул Джастин. — Даже я слышал о Харроу-он-де-Хилл!

— Отлично, у нас наметился кое-какой прогресс, — потёр руки я. — Но, что имеется в виду под словосочетанием «кошкин зов»?

— Полагаю, название улицы каким-то образом связано с кошками или мяуканьем, — немного подумав, ответил Шерлок Холмс. — Больше мне ничего не приходит в голову. Думаю, лучше всего разобраться на месте, когда мы уже доберёмся до Харроу-он-де-Хилл.

Мы с Джастином согласно кивнули. Поскольку назавтра с утра мне предстояло проведать больных, мы договорились отправиться в путь чуть позже. На следующий день после полудня мы уже сидели в экипаже и мчались в Мидлсекс.

Пока мы ехали, Холмс снова углубился в чтение письма. Внимательно изучив его, он повернулся к Джастину:

— Ваш отец призывает Вас не сходить с пути, как подобает христианину. Он сам был человеком верующим?

— Да, хотя истово верующим его назвать нельзя. Они с матерью были добрыми христианами, но мы жили в глуши, поэтому в церковь ходили не часто.

— В письме он также упоминает святошу Фрэнка, — продолжил расспросы Холмс. — Вам не приходилось слышать от отца о человеке с таким именем, живущем в Британии?

— Никогда, — помотал головой Джастин.

— В письме ещё говорится о трёх других помощниках: Колумбе, Шелли и короле Гарри, — заметил я. — О ком идёт речь? О Христофоре Колумбе, поэте Перси Шелли и короле Генрихе? И если о Генрихе, то о каком из Генрихов?

— Вряд ли, доктор Ватсон, — с сомнением отозвался Холмс. — Все они жили в разное время и разных местах, так что в данном случае текст письма нельзя воспринимать буквально — люди, которых Вы назвали, не могут быть друзьями Фрэнка. Может, речь идёт о кличках его друзей? Они, кстати, распространены в преступном мире. Так уголовники пытаются скрыть от полиции свои истинные имена.

— Похоже, отец переоценил мои умственные способности, — сокрушённо покачал головой Джастин. — Я понятия не имею, что он имел в виду.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Холмс. — Уверен, что в своё время нам все удастся выяснить.

Через некоторое время мы прибыли в Харроу-он-де-Хилл и Холмс велел извозчику покатать нас по этому маленькому очаровательному городку. Где-то с полчаса мы колесили по улицам и читали все указатели, что попадались нам на глаза.

— Понял! — вдруг вскричал Холмс. — Остановите кэб!

Мой друг спрыгнул на мостовую, и мы последовали за ним. Вдаль уходила дорога, на обочине которой стоял указатель «Мэнкс-Роуд».

— Мэнкс — это же порода бесхвостых кошек! Я ничего не путаю? — осведомился Холмс.

— Есть такая порода, — подтвердил я. — Она появилась на острове Мэн.

Велев извозчику никуда не уезжать, мы двинулись вперёд по улице. К счастью, она оказалась не такой уж длинной. Пройдя её примерно до половины, мы обнаружили по правую руку от нас крошечную церквушку.

— Вот что имел в виду Ваш отец, когда призывал Вас не сходить с пути, как и подобает христианину. Поздравляю, мы нашли святошу Фрэнка. Церковь посвящена Франциску Ассизскому.

Джастин просиял от радости:

— Вы просто гений, мистер Холмс, сэр!

Мы зашли в церквушку. Внутри, кроме нас, практически никого не было. Царили тишина и покой. Убранство церкви было скромным — дубовые перекрытия, покрытые побелкой стены, а напротив алтаря — большой витраж с изображением святого Франциска в окружении зверушек и птиц. Святой умиротворяюще взирал на нас. На его левом плече сидел голубь, а правая рука была поднята для благословения. Мы принялись озираться, тщетно пытаясь отыскать хотя бы какой-нибудь намёк на Христофора Колумба, Шелли или короля Генриха.

— Уже поздно, — промолвил Шерлок Холмс, глянув на часы. — Пожалуй, нам стоит найти гостиницу, в которой можно будет переночевать. А завтра с утра снова приступим к поискам.

Мы согласились. Помимо усталости, я ещё и проголодался как зверь. Снова устроившись в кэбе, мы велели извозчику отвезти нас на постоялый двор, который приметили, когда катались по городу. Назывался он «Синий вепрь». При гостинице находилась таверна, где сверкала начищенная медь и уютно горел огонь в очаге.

Хозяин заведения, весёлый толстяк с бачками по имени мистер Арчер, улыбнувшись, поздоровался с нами и спросил:

— Чего изволите, джентльмены?

— Три кружки Вашего лучшего эля, сытный ужин и три комнаты на ночь. Именно в такой последовательности, — ответил Шерлок Холмс.

— Будет сделано, сэр, — снова расплылся в улыбке мистер Арчер. — Добро пожаловать к нам в «Синий вепрь».

Не прошло и минуты, как мы уже сидели у огня и потягивали отменный эль.

— Пока нам не на что жаловаться, — сказал Джастину Холмс и отёр пену с верхней губы. — Город мы нашли. Церквушку нашли. У меня есть все основания полагать, что Ваш отчий дом находится где-то поблизости. Судя по намёкам, что оставил Вам отец в своём письме, он отлично знает округу.

— Да, мистер Холмс, — кивнул Джастин, — я уверен, что Вы правы.

— Мы можем расспросить у местных, кто из богатых семей здесь живёт, — предложил я.

— Во-первых, это может занять слишком много времени, — возразил Холмс, — а во-вторых, мне бы хотелось сначала попытаться самому разгадать шифр.

Откушав на ужин жареного мяса, после которого нам подали яблочный пирог и сливки, каждый из нас удалился в свой уютный номер и улёгся спать.

На следующее утро, когда мы поглощали обильный завтрак, я с усмешкой заметил:

— А ведь Вы, мистер Холмс, допустили промашку, когда предположили, что у Фрэнка могут быть дружки с прозвищами вместо имён.

— Не обязательно, доктор Ватсон, — покачал головой мой друг. — Святого Франциска часто изображают другом зверей и птиц. Быть может, Колумб и прочие имена в письме — на самом деле клички животных.

— Отличная мысль, мистер Холмс, сэр! — У Джастина загорелись глаза. — Святой на витраже как раз окружён зверушками и птичками.

Подозвав хозяина, Холмс спросил его:

— Скажите, добрый человек, у Вас тут поблизости натуралисты не проживают?

— Отчего же, есть такие, сэр, — кивнул мистер Арчер. — Вам нужно к майору Винстенли. Настоящий знаток животного мира. Собирает бабочек с мотыльками и держит птичник. Говорят, его коллекции завидует сам судья. — Хозяин кинул взгляд на старинные дедовские часы в углу и добавил: — Между прочим, майор вот-вот должен зайти. Он перед утренней прогулкой всегда пропускает у меня глоточек виски.

— Спасибо, мистер Арчер, — поблагодарил Холмс. — Мы его непременно дождёмся. Вы не окажете ещё одну любезность? Будьте добры, представьте нас майору, когда он придёт.

— Конечно, сэр, с удовольствием.

Ждали мы недолго. Вскоре открылась дверь, и в таверну вошёл высокий сухощавый мужчина с гончей на поводу. Прислонив трость к барной стойке, он повернулся к собаке и скомандовал:

— Сидеть, Герцог! — Сняв шляпу, он повернулся к мистеру Арчеру: — Доброе утро, Сэм. Ну, и холод сегодня, чёрт бы его подрал. Дай-ка мне двойную порцию.

— Доброе утро, сэр. Не волнуйтесь, сейчас быстро согреетесь, — промолвил хозяин, наливая гостю двойной виски.

Стоило мужчине полезть в карман за деньгами, Холмс уже был тут как тут.

— Позвольте мне Вас угостить, — сказал знаменитый детектив-консультант и попросил хозяина включить стоимость выпивки в наш счёт.

Мистер Арчер представил нас майору, и тот присел к нам за столик.

— Спасибо Вам, сэр, — слегка поклонился гость Холмсу, подняв бокал. — За Ваше здоровье.

Мой друг объяснил, что Джастин ищет дом своих предков, а его местоположение зашифровано в послании.

— Вот это да! Что я могу сказать, чертовски интересно! — поднял брови майор.

— Насколько я понимаю, — продолжил Холмс, — Вы в неком роде специалист по животным и растениям. Вы нам не поможете?

— Если это окажется в моих силах, я буду только рад, — улыбнулся майор.

— Скажите, пожалуйста, имена Колумб, Шелли и король Гарри Вам что-нибудь говорят? Разумеется, речь идёт не об исторических личностях.

Майор нахмурился.

— Королём Гарри издревле называют в Британии щегла. В этом я совершенно уверен. Знаете, такая броская, яркая птичка. Питается семенами чертополоха.

— Превосходно, просто превосходно, — обрадовался Холмс. — Тогда, надо полагать, два других имени — тоже прозвища птиц.

Майор сосредоточено почесал подбородок и после долгих раздумий изрёк:

— Если мне не изменяет память, зябликов иногда называют «Шелли», но кто имеется в виду под прозвищем Колумб? Я просто теряюсь в догадках.

— А может, это часть латинского названия вида? — подавшись вперёд, предположил я.

— Ну, конечно! Как же я сам не додумался?! — хлопнул себя по коленке майор. — Есть такое семейство, Columbidae, то бишь голубиные. Уверен, что здесь имеется в виду голубь.

— Замечательно. Просто замечательно, — просиял Холмс. — Хозяин, будьте любезны, ещё виски майору.

— Рад был помочь, — улыбнулся Винстенли.

— Не покажусь ли я слишком навязчивым, если приглашу Вас проводить нас до церкви Святого Франциска на Мэнкс-Роуд? Нам хотелось бы попросить Вас помочь нам опознать птиц на витраже. Боюсь, мне самому не под силу отличить щегла от зяблика.

Майор с готовностью согласился нас проконсультировать и залпом допил виски. Несколько мгновений спустя мы уже шли по направлению к церкви. Впереди бежал Герцог. Добрались до храма мы быстро. Винстенли привязал собаку к фонарному столбу, и мы вошли внутрь. Вновь, как и накануне, мы замерли у витража со святым Франциском, но на этот раз с нами был специалист, способный назвать всех изображённых животных:

— Видите трёх птичек у ног святого? Это зяблики, а щеглов я насчитал целых пять штук. Два сидят на дереве, а три порхают вон там.

— А наш приятель голубь Колумб сидит у Франциска на плече! — взволнованно воскликнул Джастин.

— Всё верно, — кивнул, улыбаясь, мистер Холмс. — Отличная работа, джентльмены! Мы славно потрудились и значительно продвинулись на пути к разгадке. — Он снова развернул письмо и принялся изучать шифровку. — Итак, мы имеем цифры «один», «три» и «пять»: один голубь, три зяблика и пять щеглов. Может, имеются в виду номера букв в каждой из строчек? Из первой строчки берём первую букву, из второй — третью… Что у нас выходит? — Однако вскоре Холмс покачал головой. — Ничего у нас не выходит: «VDFEYVALOIS».

— А если считать с конца каждой строчки? — предложил я.

— Тоже бессмыслица, — сокрушённо вздохнул знаменитый детектив-консультант, проверив мою версию.

Некоторое время мы молча изучали шифровку, как вдруг Холмс воскликнул:

— Постойте-ка! Кажется, получается. Если пропустить первую, третью и пятую буквы, то выйдет нечто внятное. Смотрите, — Холмс написал «D Е V A L О I S».

— Девалойс? Что это за фамилия? Никогда ничего подобного не слышал, — промолвил я.

— Не Девалойс, а Девалуа, — рассмеялся Холмс. — По-французски это значит «ценный». Девалуа — достаточно известная фамилия.

— Превосходно, мистер Холмс, — улыбнулся Джастин. — Значит, моя настоящая фамилия Девалуа? Судя по всему, мой род достаточно древний.

— Я даже знаю, где находится поместье Девалуа! — воскликнул майор Винстенли. — Это же всего в двух милях к западу отсюда. Семейство живёт здесь очень давно, только у меня вылетело из головы название их усадьбы. Помню, что оно начинается с буквы «к».

— Часом не Кремур? — уточнил Холмс, который только что проверил ключ на второй шифровке.

— Точно! — вскричал майор. — Кремур, будь я неладен! Большой домище из песчаника. Выглядит он, кстати сказать, достаточно жалко. Впрочем, лучшие деньки знавала не только усадьба, но и вообще все поместье. Судя по всему, дела у семейства Девалуа идут под гору.

— Вы не могли бы нам объяснить, как туда добраться?

— Я лучше Вас туда отведу. У меня намечена прогулка, и путь как раз лежит в сторону Кремура.

Вход на территорию поместья преграждали большие кованые ворота, за которыми начиналась усаженная лаврами дорожка. Она вела к видневшейся вдалеке усадьбе, увитой плющом. Как и говорил майор, здание действительно требовало ремонта, но пока его ещё можно было привести в божеский вид.

— Вот я наконец-то и увидел место, где появился на свет мой отец, — задумчиво глядя вдаль, промолвил Джастин.

— Ваши поиски практически закончены, — кивнул Холмс. — И потому я хотел бы попросить Вас отложить встречу с Вашими родственниками хотя бы до завтрашнего дня. Мне бы надо кое-что уточнить. Надеюсь, Вы не будете возражать?

— Конечно же нет, мистер Холмс. Как Вам будет угодно.

— Ну, что ж, джентльмены, мы с Герцогом Вас оставим, — откланялся майор. — Было приятно свести с Вами знакомство.

Мы все сердечно поблагодарили майора, обменялись с ним рукопожатиями, после чего он отбыл, скрывшись вместе с Герцогом за поворотом дороги.

* * *

Что же касается нас, то мы вернулись в городок, где Холмс остановил кэб и велел кэбмену отвезти его в Лондон, заверив нас, что вернётся завтра спозаранку. Мой друг сдержал слово, и прежде чем часы пробили десять утра, он уже сидел в «Синем вепре» с бокалом бренди в руках. Выглядел Холмс на удивление спокойным.

— Ну, что ж, — с непринуждённым видом промолвил он. — Вот и настал час встретиться с семейством Девалуа. Я прекрасно осведомлён, что являться без предупреждения — признак дурного тона, однако в данном случае элемент неожиданности нам только на руку. Думаю, благодаря нему мы сможем узнать, кто есть кто в этой семье.

На этот раз, вместо того чтобы идти пешком, мы взяли кэб.

— Знаете что, — повернулся Холмс к Джастину, когда мы подъезжали к Кремуру, — не стоит говорить Вашей родне, что мы сыщики. Вы не могли бы немножко покривить душой и представить нас как своих поверенных?

— Как Вам будет угодно, мистер Холмс, — пожал плечами Джастин.

Ворота на этот раз оказались открыты, будто бы Девалуа кого-то поджидали, и потому мы велели кэбмену подъехать прямо к парадному подъезду усадьбы. Когда мы вылезли из экипажа, огромные двери особняка открылись и нам навстречу вышел высокий широкоплечий мужчина лет шестидесяти. В его бороде и шевелюре серебрилась седина, а в руках он сжимал цепи, тянувшиеся к ошейникам двух громадных рычащих псов, скаливших на нас зубы.

— Доброе утро, — приветливо улыбнулся Джастин и уверенно шагнул мужчине навстречу.

— Вы что, заблудились? Подсказать Вам дорогу? — так и не поздоровавшись, спросил тот.

Молодой человек покачал головой и пояснил:

— Меня зовут Джастин Девалуа, я сын Джонатана Девалуа. Я ищу своих родных.

Мужчина сглотнул и потрясённо воззрился на Джастина. Он явно был в растерянности.

— Вам назначено? — наконец спросил он.

— Боюсь, что нет. Я буквально только что отыскал родовое поместье и не успел никого предупредить о своём появлении. А Вас как зовут?

Расправив широкие плечи, мужчина представился:

— Кэлвин Кроутер, мажордом семейства Девалуа.

— А это мои поверенные — мистер Холмс и мистер Ватсон, — показал на нас рукой Джастин.

Мажордом, прищурившись, посмотрел на нас и, коротко кивнув, бросил:

— Прошу за мной.

Поднявшись по ступенькам, мы с Джастином проследовали в дом. Холмс, велев кэбмену никуда не уезжать и ждать нас у входа, поспешил за нами следом.

Аванзал, украшенный доспехами, картинами и шпалерами, производил сильное впечатление. Однако, приглядевшись, можно было заметить, что шпалеры поистрепались, а доспехи давно никто не протирал и на них скопился толстый слой пыли. Кроутер отвёл нас в приёмную и велел подождать, после чего удалился, предварительно отстегнув цепи от собачьих ошейников. Как только мажордом затворил за собой двери, псины уселись на пол и уставились на нас. Сами понимаете, когда за каждым твоим движением следят две пары злобных глаз, чувствуешь себя крайне неуютно и я очень сильно пожалел, что не захватил с собой револьвер. Наконец дверь открылась и в приёмную, позвякивая шпорами, зашёл изысканно одетый молодой человек в жакете и бриджах для верховой езды, сжимавший в руках стек. У него были прямые чёрные волосы, тонкие губы и внимательные серые глаза.

Без тени улыбки он уставился сверлящим взглядом на Джастина и произнёс:

— Меня зовут Уильям Генри Девалуа. Я глава семейства Девалуа и Ваш двоюродный брат — если Вы, конечно, тот, за кого себя выдаёте.

— Моим отцом был Джонатан Девалуа, брат Вашего отца, — протянул ему руку Джастин.

Уильям будто бы её и не заметил.

— Тело моего отца ещё толком не успело остыть, а уже собираются стервятники, — покачав головой, промолвил он.

— О чём Вы? — в ошеломлении спросил Джастин.

— Надеюсь, Вы не станете отрицать, что явились сюда, чтобы присутствовать на оглашении завещания? — спросил Кэлвин Кроутер, который вошёл вслед за своим хозяином и встал у него за спиной.

— Я даже не знал, что мой дядя Уильям умер. Я вообще только вчера выяснил, что моя настоящая фамилия Девалуа, — развёл руками Джастин.

— Вы являетесь сюда в рваньё, с двумя юристами и ждёте, что мы поверим, что Вас нисколько не интересует завещание Уильяма Девалуа?

— Оно действительно меня не интересовало, — лицо Джастина окаменело, — а вот сейчас уже интересует. Я желаю присутствовать на его оглашении. Я же как-никак его родственник.

— Это ещё надо доказать, — отрезал Уильям. — Неужели Вы хотите, чтоб Вам поверили на слово?

В этот момент дверь снова открылась, и в приёмную вошла элегантная седовласая леди с красивыми чертами лица и голубыми глазами. На взгляд ей было за шестьдесят. Дама была одета в длинное облегающее чёрное платье.

— Это правда, что Вы сын Джонатана? — улыбнулась она Джастину.

— Да, мэм, — поклонился он ей в ответ. — Меня зовут Джастин.

— Я Ваша тётя Виктория. — С этими словами леди протянула ему руку.

Молодой человек галантно поцеловал её и промолвил:

— Мой отец очень тепло отзывался о Вас.

— Как он поживает?

— К несчастью, в прошлом году он скончался после недолгой болезни.

Улыбка исчезла с лица Виктории, а глаза её наполнились слезами.

— Я так и думала. Уж слишком долго я не получала от него вестей.

— Мне очень жаль, что я не мог Вам написать. Увы, я только вчера узнал свою настоящую фамилию.

Дама понимающе кивнула:

— Джонатан уехал не попрощавшись, однако я считаю, что сейчас нам надо забыть обо всех былых обидах. Ты согласен, Уильям?

— У нас нет никаких доказательств, что этот мистер — тот, за кого себя выдаёт. И даже если он говорит правду, он явился сюда только по одной причине: получить свою долю наследства.

— Я считаю себя обязанной принести извинения за тот холодный приём, что Вы здесь получили, — вздохнула леди Виктория, смущённо посмотрев на Джастина. — В своё время наша семья отличалась куда большим радушием.

Она позвонила в колокольчик, стоявший на приставном столике. Как по волшебству, тут же появился дворецкий. Виктория распорядилась принести чай и лёгкие закуски, после чего, взяв Джастина за руку, подвела его к дивану и предложила сесть. Уильям и Кроутер, не говоря ни слова, удалились.

— Расскажите мне об Австралии, — попросила леди Виктория молодого человека. — Джонатан был там счастлив?

Джастин поведал тётушке о своей родине, об её уникальной фауне и красочной флоре. Мы с Холмсом устроились в креслах и принялись угощаться бутербродами, запивая их чаем из фарфоровых чашек. Постепенно стали прибывать и другие родственники, желавшие присутствовать на оглашении завещания. Все они были одеты в чёрное. Наконец, когда прибыл юрист по имени мистер Аткинсон, всем предложили проследовать в библиотеку.

Мистер Аткинсон, худощавый жилистый седовласый мужчина невысокого роста, нацепил на нос пенсне в серебряной оправе и обратился к присутствующим:

— Нам всем прекрасно известно, по какому поводу мы здесь собрались, и потому, если никто не возражает, я сразу же перейду к оглашению завещания Уильяма Джеймса Девалуа.

Итак:


«Я, Уильям Джеймс Девалуа, владелец поместья Кремур, расположенного в графстве Мидлсекс, находясь в твёрдом уме и ясной памяти, составил настоящее завещание июня в шестнадцатый день, в год от рождества Христова тысяча восемьсот восьмидесятый. Настоящее волеизъявление является последним и окончательным, отменяя все предыдущие версии завещания, составленные мной.

Своим душеприказчиком я назначаю сына Уильяма Генри и поручаю ему как можно быстрее после моей кончины исполнить мою волю. Своей единственной сестре Виктории я завещаю ежегодно выплачивать сумму в одну тысячу фунтов при условии, если она останется жить в поместье Кремур. Моему преданному слуге и другу Кэлвину Кроутеру я завещаю ежегодно выплачивать сумму в пятьсот фунтов. Также я разрешаю ему и впредь пользоваться домиком, именующимся «Коттедж с плющом», который располагается на территории поместья. Каждому из племянников и племянниц по достижении ими совершеннолетия я завещаю единовременную выплату в размере одной тысячи фунтов. Жадной родне своей покойной жены я не оставляю ничего. Всё прочее имущество, включая усадьбу, прилегающие к ней земли, лошадей, коляски и так далее я оставляю своему сыну Уильяму, будучи преисполненным уверенностью, что он станет управлять поместьем сообразно моим идеалам, убеждениям и воле. Завещание составлено шестнадцатого июня тысяча восемьсот восьмидесятого года».


Мистер Аткинсон сложил листок бумаги и произнёс:

— Дамы и джентльмены. Вы только что прослушали последнее волеизъявления Уильяма Джеймса Девалуа.

В библиотеке поднялся лёгкий гул — собравшиеся начали обсуждать завещание.

— Мистер Аткинсон, — вдруг поднялся Кэлвин Кроутер. — В завещании говорится о племянниках и племянницах. Разрешите уточнить, речь идёт только о законнорождённых?

— Естественно.

— То есть бастарду Джонатана, приходившегося Уильяму братом, никакие выплаты не полагаются, так?

— Да как Вы смеете, сэр?! — вскочил Джастин.

— Я достаточно предусмотрительный человек, — повернулся к нему Кроутер. — Ещё много лет назад я обратился в известное австралийское детективное агентство с заданием составить досье на Ваших родителей. И это агентство не нашло никаких доказательств того, что Ваши родители состояли в законном браке.

— Откуда тебе стало известно, куда уехал Джонатан? — воскликнула леди Виктория.

— Вы слишком доверчивы, дорогуша, — ответил Кроутер. — Я много лет назад сделал дубликаты ключей к Вашим покоям. Я взял на себя смелость просматривать всю Вашу корреспонденцию. Вы единственная из всей семьи поддерживали связь со сбежавшим.

Леди Виктория была вне себя от ярости.

— Ах ты, бесстыжая скотина! — топнула она ногой. — Да как ты посмел лезть в мою личную жизнь?!

— В мои обязанности входит защита интересов семьи, — холодно произнёс управляющий. — И, на мой взгляд, цель оправдывает средства. — Мажордом повернулся к Джастину: — А теперь Вы со своими юристами должны немедленно уйти. Вам здесь делать нечего.

— Мне так не кажется, — поднялся со своего места Холмс. — Если мой клиент пожелает, у него есть все основания остаться. — С этими словами мой друг извлёк из кармана листок бумаги. — У меня в руках выписка из судового журнала парохода «Джульетта». Запись сделана капитаном корабля Дунканом Макайвором. Она гласит следующее:


«Сегодня в полдень я с превеликим удовольствием сочетал браком мистера Джонатана Девалуа и мисс Шейлу Хобсон. Пятое мая тысяча восемьсот пятьдесят пятого года».


Наверное, Вы запамятовали, что церемонию бракосочетания имеют право проводить не только священнослужители, но и капитаны кораблей.

Лицо Кроутера потемнело как грозовая туча.

— Откуда нам знать, что эта бумажка не подделка? — взорвался Уильям.

— Благодарю Вас, мистер Холмс, довольно, — остановил моего друга Джастин, после чего, повернувшись к присутствующим, продолжил: — Я не собираюсь предъявлять права на причитающуюся мне часть наследства. Не за этим я сюда явился. Впрочем, я это уже говорил, но мне не захотели верить. Отец предупреждал меня о том, что Вы за люди, за исключением тётушки Виктории, но я желал во всём убедиться сам и теперь вижу, что отец был совершенно прав. Мне противно, что я одной плоти и крови со столь грубыми и подлыми людьми. Вы изволили судить обо мне по моему внешнему виду, не зная обо мне ровным счётом ничего. Именно поэтому я решил предстать перед Вами в таком облике. Дело в том, что я могу купить все это поместье, потом продать его, а затем снова купить и так несколько десятков раз, пока мне не надоест. Мне же под силу восстановить его и вернуть ему былую славу. Отец обнаружил на участке, который приобрёл, богатые залежи золота и почил весьма состоятельным человеком. Вы отреклись от меня, отказав мне в том, что должно принадлежать мне по праву, и теперь я с чистой совестью отрекаюсь от всех Вас, кроме тётушки Виктории. Отныне Вы не имеете никаких прав претендовать даже на грош из наследства Джонатана Девалуа. — Повернувшись к тётушке, молодой человек тепло сказал: — Не желаете ли отправиться со мной в Австралию и увидеть все её красоты своими глазами? Поживёте у меня в Брисбене. Все расходы я беру на себя.

— Спасибо тебе, мальчик мой, — расплылась в улыбке пожилая леди. — Конечно же я с радостью поеду.

— Мой отец был прав, когда сказал, что все благородство и шарм, что были отпущены Всевышним нашему семейству, унаследовали лишь Вы одна, — Джастин поцеловал леди Викторию в щёку. — Как только я забронирую билеты, я сразу же дам Вам знать. Жду не дождусь, когда я наконец покажу Вам красоты своей страны. — Бросив уничтожающий взгляд на Кроутера, он добавил: — И не забудьте, дорогая тётушка, поменять дверные замки.

— Не забуду, не беспокойся, — кивнула леди Виктория.

С презрением оглядев присутствующих, Джастин решительным шагом вышел из библиотеки. Мы с Холмсом попрощались с леди Викторией и проследовали за ним. Когда наш кэбмен увидел нас, он с явным облегчением вздохнул и поспешил открыть нам дверь кэба.

* * *

— Так вот, значит, что Вы пожелали уточнить, мистер Холмс, — задумчиво промолвил Джастин, когда мы ехали обратно к «Синему вепрю». — Вы хотели просмотреть судовой журнал «Джульетты».

— Совершенно верно, Джастин. Я желал удостовериться, что фамилия безбилетного пассажира действительно Девалуа. Сведения о бракосочетании оказались неожиданным приятным довеском.

— Мне как-то никогда не приходило в голову спросить у родителей, где именно они поженились, — улыбнулся Джастин.

— Я был очень удивлён, — обратился я к Джастину, — когда выяснилось, что Вы на самом деле состоятельный человек. А Вы, мистер Холмс, тысяча чертей? — спросил я прославленного детектива.

— Я знал этого с самого начала, друг мой, — усмехнулся тот.

— Но, откуда? — удивился Джастин.

— Вы сказали, что Вам пришлось отрабатывать свой проезд до Британии, однако, когда мы пожимали друг другу руки, я не почувствовал на Вашей ладони мозолей, что весьма странно, когда человек дни напролёт таскает тяжести и драит палубу.

— Браво, мистер Холмс, — улыбнулся молодой человек. — Что ещё я упустил?

— Вы нарядились как бедняк, но при этом ни разу не уточнили, сколько стоят мои услуги. Исходя из собственного опыта, могу Вас заверить, что подобным образом себя ведут только очень богатые люди.

— Ну, коли Вы меня разоблачили, — рассмеялся Джастин, — я приглашаю Вас на ужин в «Синем вепре». Устроим пир! Будем заказывать все самое лучшее, что только у них есть.

ЗИГЗАГ МЕЛЬПОМЕНЫ{3}

…Преступление — вещь повседневная. Логика — редкая. Именно на логике, а не преступлении… и следовало бы сосредоточиться…

Медные буки

* * *

Берясь описать тот или иной случай из детективной практики моего друга Шерлока Холмса, я каждый раз выбираю его из разных соображений.

Не скрою, иногда меня привлекают дела, выдающиеся по своей сенсационности, и ещё чаще те, в которых удивительный талант моего друга проявился наиболее полно. Однако иногда я не могу удержаться и не описать те случаи, обстоятельства которых сами по себе представляют интерес, в которых я оказался невольным свидетелем удивительных, даже причудливых событий и небанальных человеческих мотивов. В этом последнем случае я вынужден вступать в борьбу со своим знаменитым другом и доказывать целесообразность своих литературных изысканий, так как Холмс всякий раз настаивает на том, что подобные произведения бессмысленны.

Тот рассказ, который сейчас представляет на суд публики Ваш покорный слуга, именно такого свойства, и прошло более десяти лет прежде, чем я смог убедить Холмса описать, наконец, события, именуемые в его архиве как «Дело драматической актрисы».

Когда однажды хмурым февральским днем знаменитый лондонский импрессарио Генри Ирвинг вбежал в нашу гостиную на Бейкер-Стрит прежде, чем квартирная хозяйка успела позаботиться о его визитной карточке, мы с Холмсом не были слишком удивлены — направлявшиеся по этому адресу клиенты часто забывали об условностях и тем самым выдавали свое волнение.

Наш посетитель, стоя перед нами в распахнутом пальто и перекошенном шарфе, размахивая руками и раскидывая комочки снега с рукавов по комнате, принялся что-то рассказывать и настойчиво тянуть Холмса за рукав халата в попытках увезти его с собой. Он успокоился немного и замолчал лишь тогда, когда Холмс, вкрадчиво, но властно попросил его сесть:

— Прошу Вас, мистер Ирвинг, сядьте на этот диван — там Вам будет удобнее. Вот так. Начнем сначала: что произошло в «Лицеуме» и почему я должен ехать с Вами?

— О, мистер Холмс! — Генри Ирвинг снова заговорил, с трудом сдерживая нетерпение. — Вы должны поехать со мной немедленно! У нас произошло нечто совершенно ужасное… Но, Боже мой, Вы уже знаете?!

— О чем?

— Об убийстве несчастной Анн-Мари Ма́рион!.. Вы только что сами сказали о театре!

— Я ничего не знаю ни о Анн-Мари Ма́рион, ни о её смерти, мистер Ирвинг…

— Ах, да, конечно!.. Но, тогда Вам нужно все знать, и я расскажу Вам!

— Да, это было бы кстати — прежде чем взяться за дело, я предпочитаю узнать его суть и оценить необходимость моего вмешательства.

— Да-да, я понимаю! Нам срочно нужна Ваша помощь, мистер Холмс! Я не намерен упустить ни одной возможности найти убийцу, поэтому я и обратился к Вам и готов щедро платить за услуги!

— Об этом позже. Расскажите по порядку, что произошло.

— Это случилось сегодня, совсем недавно! Я нашел Анн-Мари Ма́рион убитой прямо на сцене нашего театра!.. Святой Боже! Что теперь будет со спектаклями — впереди целый сезон!..

— Анн-Мари Ма́рион актриса?

Я с удивлением посмотрел на Холмса, но он сохранял свою обычную невозмутимость.

— Да. Она была актрисой, замечательной актрисой!

— Молода, красива?

— Достаточно молода и достаточно красива. При всем этом и достаточно талантлива!

— Как Вы нашли ее?

— Её нашел не только я, но и один из наших лучших режиссеров. Это было всего пару часов назад. Мы зашли в зал, чтобы убедиться, все ли готово с декорациями на вечерний спектакль — так часто делается… Теперь, конечно, спектакль отменят…

— Мисс Ма́рион была занята в нем?

— К счастью, нет… То есть я хотел сказать, это несколько уменьшило постигший нас удар. Однако было бы кощунственным играть на сцене после того, как ещё несколько часов назад на ней погибла женщина, притом известная всем нам актриса!

— Понимаю. Вы что-то слышали, прежде чем войти в зал: голоса, крики?

— Нет, сэр, ничего.

— Что Вы увидели, когда вошли в зал?

— Сначала мне показалось, что на там лежит груда одежды или несколько кусков материи. Видимо, мистер Дэвис тоже так подумал, потому что мы оба поняли, в чем дело, только вплотную подойдя к сцене. Там мы с ужасом увидели, что это Анн-Мари! Она лежала на спине с ножом в груди. Руки раскинуты, остекленевший взгляд, устремленный в потолок, помертвевшие губы… Это было ужасно! Мистеру Дэвису стало плохо, и я испугался, как бы он не упал в обморок. Однако вскоре он пришел в себя.

— Простите меня, но я вынужден задать этот вопрос, мистер Ирвинг. Между Анн-Мари Ма́рион и мистером Дэвисом было нечто похожее на любовную связь? Знаете, это случается весьма часто — режиссер и актриса…

— Что Вы, мистер Холмс! Они терпеть друг друга не могли, особенно Анн-Мари!

— Вот как? Почему?

— Я не знаю. Все в театре знали, что они плохо ладят, и я сам пару раз слышал их ссоры, но все это касалось только профессиональных интересов каждого из них — что-то о ролях и спектаклях, о вкусах и способностях…

— Итак, что Вы сделали, когда обнаружили тело?

— Мы позвали служащих и отправили их за доктором и полицией.

— Сами Вы проверили, жива ли девушка?

— Я нет, но мистер Дэвис проверил. Он прикоснулся к её шее, тут же отдернул руку и сказал, что все кончено. Да это и так было видно — более явной маски смерти мне видеть не приходилось. Это было ужасно, просто ужасно!.. Мы накрыли её лицо платком.

— Полагаю, вокруг было много крови?

— Все её белое платье было пропитано кровью. Большие алые пятна на белом платье! И кровь была на руках — видимо, она умерла не сразу после удара и пыталась вытащить нож…

— Да, возможно, — неуверенно согласился Холмс. — Что было дальше?

— Когда пришли служащие, они подняли шум, и тогда мы с мистером Дэвисом, опасаясь паники, вывели всех из зала.

— И вышли сами?

— Да, мы решили, что так будет лучше и для бедной Анн-Мари и для следствия. Я оставил мистера Дэвиса в театре дожидаться доктора и полицию, а сам поскорее поехал к Вам, мистер Холмс, потому что убийца должен быть найден как можно скорее! Это очень важно! А о Вашем таланте много говорят в последнее время, поэтому я и…

— Понятно, — Холмс прервал нашего посетителя и, по-видимому, задумался над тем, что услышал.

Мистер Генри Ирвинг переводил нетерпеливый взгляд с Холмса на меня, но не решался прервать молчание. Под диваном образовались несколько маленьких луж от стекавшего с его пальто снега.

— Так Вы говорите, мисс Ма́рион все ещё в «Лицеуме»? — наконец спросил Холмс.

— Да. Во всяком случае более чем вероятно, что полиция ещё не успела увезти тело. Поэтому я и прошу Вас, мистер Холмс, как можно скорее поехать со мной.

— Вы должны быть там в любом случае, мистер Ирвинг, — заметил Холмс, — полиция обязательно захочет расспросить Вас. Что же касается меня, то не в моих правилах переходить дорогу полиции. Впрочем, тут дело особое, и мы с доктором Ватсоном поедем с Вами, но Вы должны быть готовы к тому, что я оставлю дело, если оно окажется банальным убийством — такими делами пусть занимается Скотланд-Ярд и в них мое участие кажется мне неуместным.

Мистер Ирвинг энергично закивал. Казалось, его целью было лишь привезти Холмса в театр, или же он был уверен, что разыгравшаяся трагедия не может не занять прославленного детектива-консультанта.

Сначала меня удивила эта энергия мистера Ирвинга — он так страстно желал найти убийцу и заставить Холмса заняться этим, как будто это сулило ему воскрешение погибшей актрисы и восстановление сезонной программы театра. Однако вскоре, глядя на него, я понял, что это был единственный путь, который находила его врожденная активность в трагической ситуации. Он делал это во многом потому, что не мог сидеть сложа руки, когда рядом происходило нечто из ряда вон выходящее.

Когда мы втроем, мистер Холмс, Ирвинг и я, ехали в кэбе до знаменитого театра, наш клиент быстро и сбивчиво говорил о деталях происшедшего, но, видно, ни одна из них не была важной для дела — Холмс молча глядел в окно и за всю дорогу не проронил не слова.

Мы с Холмсом часто бывали в театре — его живая и восприимчивая натура с интересом и страстью впитывала искусство, и каждый раз, глядя на то, как при очередной оперной арии меняется его лицо, я невольно думал, что являюсь едва ли не единственным свидетелем каких-то его чувств. Однако теперь наш визит в театр был более чем далек от романтики и эстетических наслаждений — мы покинули кэб и вошли в здание, где уже царила нервозная, хотя ещё и неопределенная атмосфера, какая бывает, пока чья-то смерть витает в воздухе, но не у всех нашлись силы осознать её присутствие.

Наш спутник, оказавшись в своей стихии, уверенно повел нас на второй этаж к центральному входу в театральный зал со стороны большого мраморного холла. Пальто Ирвинга развевалось от быстрой ходьбы, подобно крыльям большой птицы, и я с некоторым трудом поспевал за его широкими шагами и шагами следовавшего за ним Холмса.

Наверху нас ожидала неожиданная картина: у распахнутых настежь дверей в театральный зал инспектор Этенли Джонс из Скотланд-Ярда, громко кричал на невысокого лысоватого человека, а несколько полисменов и целая толпа служащих окружали их плотным кольцом.

— Какого черта, я Вас спрашиваю, Вам это понадобилось? — четко услышали мы, подходя ближе. — С какой стати, скажите мне, многоуважаемый сэр, полиция должна играть с Вами в такие игры?..

— Но, сэр, Вы не можете… — лысоватый человечек смущенно пытался оправдываться, но Джонс не позволял ему вставить и слова, продолжая при этом осыпать его вопросами, которые, впрочем, были скорее риторическими:

— Вы думаете, очевидно, что это смешно?! Но, Ваши выдумки нас не забавляют! У полиции и так слишком много работы, чтобы тратить время на подобную чушь! Отвечайте вразумительно, что на самом деле происходит!

— Сэр, прошу Вас. Это правда! Клянусь, все так и было!.. О, мистер Ирвинг! Вот он может подтвердить, что я говорю правду! Идите сюда, Ирвинг! Ради всего святого, идите скорее!

— Что здесь происходит? — громко спросил Холмс, пробираясь сквозь толпу.

— А, мистер Холмс! — встрепенулся Джонс. — Рад Вас видеть! Признаться, я и сам был бы не прочь знать, что здесь происходит!

Холмс повернулся к лысоватому человечку:

— Насколько я понимаю, Вы мистер Дэвис?

— Да, сэр.

— Что произошло?

— Она пропала, сэр!.. Мисс Ма́рион пропала!

— Что Вы говорите, Дэвис! — вмешался Ирвинг. — Куда она пропала? Как?

— Я не знаю! Я ничего не знаю! Пришла полиция, я открыл двери — и её там уже не было! Она исчезла, пока я охранял двери… Тело похитили!

— Вы можете подтвердить, что видели мертвую женщину, мистер Ирвинг? — звучно спросил инспектор.

— Да, конечно! — наш новоявленный клиент не терял самообладания. — Мы с мистером Дэвисом вместе нашли ее! К тому времени она была мертва, я думаю, уже несколько часов.

— Почему Вы так решили?

— Её губы были синими, а с лица ушел его нормальный цвет.

— Вы можете подтвердить свои слова под присягой, мистер Ирвинг? Вы можете поклясться, что видели мисс Анн-Мари Ма́рион убитой?

Все вокруг уставились на него в ожидании, и Ирвинг, заметно смутившись, переводил взгляд с одного из нас на другого.

— Джентльмены, я… я… Вы должны нам верить, джентльмены! — сказал он, и в его голосе уже не было прежнего напора.

— Замечательно! — воскликнул Джонс. — Как Вам это нравится, мистер Холмс? Я нахожу, что тут два варианта: либо эти двое попросту морочат нам голову и несут чушь, которую зачем-то придумали, либо они оба злоумышленники и убийцы! Во всяком случае сейчас я не вижу состава преступления. Я оставлю здесь моих людей на всякий случай, а один из них отправится по адресу мисс Ма́рион, чтобы проверить, где она и жива ли. Надеюсь, её адрес у Вас есть? — выделившаяся из толпы женщина, наверное, костюмерша, написала необходимый адрес на листке бумаге из блокнота инспектора. — Спасибо. Если Вы понадобитесь нам, джентльмены, мы Вас известим. А пока прошу никуда не отлучаться из города и больше не делать глупостей!

— Но, сэр!..

— До свидания!

Толпа стала понемногу расходиться, но тревожные настроения никого не покидали. Мистер Дэвис и Генри Ирвинг переговаривались у дверей зала в полной растерянности, а Холмс остановил двинувшегося к выходу инспектора. Они о чем-то беседовали пару минут в отдалении, а потом Холмс двинулся к нашему клиенту и его напарнику, сделав мне знак следовать за ним.

— Что нам делать, мистер Холмс? — вопрос Ирвинга выражал мысли обоих. — Как теперь быть? Я готов поклясться, что видел Анн-Мари мертвой!

— Почему же Вы не сделали этого перед инспектором, мистер Ирвинг? — спросил Холмс, устремив на него свой цепкий взгляд.

— Дело в том, что я… Все обступили нас, да и мистер Дэвис колебался…

— Вы ошибаетесь, Ирвинг, — возразил режиссер, — я был растерян и напуган, но я ни секунды не сомневаюсь, что видел мисс Ма́рион с ножом в груди.

— Простите, Дэвис, я не совсем точно выразился… Видите ли, мистер Холмс, когда инспектор задал вопрос, я вдруг подумал…

— Говорите, мистер Ирвинг!

— Я подумал, что не могу поклясться, что видел её убитой! Помните, я говорил о том, что её руки были в крови? Может быть, она покончила с собой?

— На сцене?

— Возможно, ей хотелось умереть красиво, как подобает актрисе.

— У нее были на то основания?

— Я не знаю. Никто, наверное, не знает.

— Хорошо, — Холмс принял решение, — если Вы оба действительно видели погибшую женщину, то это обязательно подтвердится рано или поздно… Вы были правы, мистер Ирвинг, это дело стоит того, чтобы за него взяться. Пройдемте в зал, и Вы покажете мне, как обнаружили тело.

Мы вошли в театральный зал. Поднявшись на сцену, Холмс преобразился — оказавшись на месте преступления, он мгновенно обратился в зрение, слух и мозг. В то время, как Дэвис в бессилии опустился в кресло первого ряда, а Ирвинг, стоя у занавеса, указывал на детали происшедшего, Холмс энергично ходил по сцене и, казалось, впитывал в себя все, что его окружало:

— Итак, тело лежало здесь. Вы уверены, мистер Ирвинг? В самом деле? Почему же нет ни одного следа крови? Вам это не кажется странным, доктор Ватсон? Тело пролежало на полу несколько часов, а следов крови нет!.. О, ну конечно! Вот и кровь! Почти незаметное пятно у самой рампы. Взгляните, Джон! Оно полностью впиталось в дощатый пол, и теперь вряд ли можно сказать наверняка даже кровь ли это. Впрочем… — он лег на пол и понюхал небольшое расплывчатое пятно на полу, затем стал обследовать пространство вокруг.

Какое-то время он ползал по сцене с лупой в руках, время от времени задавая Ирвингу вопросы, на которые тот незамедлительно отвечал. Наконец, он поднялся, положил лупу в карман и спустился в партер.

— Вы ведь верите нам, мистер Холмс? — спросил импресарио, тронув Холмса за рукав. — Вы ведь не думаете, что мы с мистером Дэвисом все это выдумали?

— Я Вам верю, но мне нужно ещё многое выяснить.

— В таком случае, возможно, мне стоит отправиться в Скотланд-Ярд? Полисмен, которого отправили по адресу мисс Ма́рион, скоро вернется в полицию, и инспектор не сможет больше игнорировать наши слова! Кроме того, я расскажу о пятне крови, которое Вы обнаружили.

Я подумал, что Холмс будет против этого, но он молча кивнул, и мистер Ирвинг, схватив шляпу, быстро выбежал из зала.

— Надеюсь, Вы никуда не торопитесь, мистер Дэвис, — сказал Холмс, обращаясь к сидевшему в кресле режиссеру, — Вы можете быть мне полезны.

— Буду рад помочь, мистер Холмс. Признаюсь, когда Ирвинг, обнаружив мисс Ма́рион, бросился к Вам, я не был полностью согласен с ним и не видел необходимости в частном сыщике. Я позволил Ирвингу поехать к Вам только потому, что того требовала его энергия. Вы же видите, какой он! Но, теперь я понимаю, каковы Ваши преимущества перед полицией.

— У меня их больше, чем Вы думаете, мистер Дэвис, — заметил Холмс. — Прошу Вас ответить на мои вопросы. Вы всегда заходите в зал днем проверить декорации?

— Если вечером идет мой спектакль, то почти всегда. И проверяю я не только декорации, а общий вид зала, вообще настраиваюсь на вечерний спектакль.

— Вы делаете это в одно и то же время?

— Приблизительно. Я работаю здесь с полудня, и мое расписание отличается сравнительным постоянством.

— Вы хорошо знали погибшую?

Дэвис пожал плечами:

— Я знал её как всякий другой в этом театре. Она была привлекательной женщиной и неплохой актрисой, работала в «Лицеуме» больше четырех лет.

— Мистер Ирвинг сказал, что Вы с ней не слишком хорошо ладили.

— Да, это так, — смутился Дэвис, — мы довольно часто ссорились, но уверяю Вас, в этом не было ничего серьезного! Анн-Мари Ма́рион была, как бы это сказать… Она была гордой и амбициозной женщиной, немного заносчивой, достаточно тщеславной и, я бы сказал, слишком уверенной в своем таланте. Вы понимаете, о чем я? Вообще-то, многим молодым актрисам это свойственно, но она была искренне уверена, что станет по меньшей мере знаменитой!

— Вы ведь ведущий режиссер этого театра, мистер Дэвис?

— Да, наверное, так и есть. Мне принадлежит право на постановку основных спектаклей сезона, и я принимаю непосредственное участие в отборе репертуара.

— И в отборе актеров, я полагаю?

— Совершенно верно. Для своих спектаклей актеров я выбираю сам.

— Здесь работает постоянная труппа?

— В основном да. Мы редко приглашаем посторонних актеров.

— Мисс Ма́рион работала под Вашим руководством?

— Нет.

— Почему?

— Ну, я не находил её достаточно талантливой для тех ролей, на которые она претендовала, а на меньшее она не была согласна. Она играла в других спектаклях.

— У нее были только маленькие роли?

— Нет, что Вы! Она часто играла значительные женские роли, но в других спектаклях. Поэтому я и не понимал, чего она хочет от меня.

— У нее были поклонники?

— О, да! Она пользовалась успехом. Правда, в основном как женщина, а не как актриса.

— Она была помолвлена?

— Насколько я знаю, нет, но… тут есть один молодой актер, к которому она явно была расположена больше, чем ко всем остальным.

— Как его зовут?

— Бен Тейлор.

— Что Вы знаете об их отношениях? Ссоры, ревность, возможно, зависть?

— Не могу сказать ничего конкретного. Вам лучше спросить его самого. Он, наверняка, уже в своей гримерной — ещё мало кто знает, что вечернего спектакля не будет.

— Так мы и сделаем. Но, мне бы хотелось, чтобы прежде, мистер Дэвис, Вы ненадолго стали нашим экскурсоводом и помощником.

Режиссер провел рукой по своим редким волосам.

— Конечно, мистер Холмс, — сказал он, — если это нужно для дела.

С помощью мистера Дэвиса мы прошли путь со сцены через кулисы, длинный коридор гримерных и другие помещения к самому ближнему из черных ходов театра. Мне показалось, что проделанный путь был идеальным для того, кто захотел бы похитить тело, но Холмс не остался удовлетворен осмотром. Когда, расположившись в личной комнате мистера Дэвиса, мы вызывали и расспрашивали разных служащих театра, лицо Холмса ни разу не изменило своего сосредоточенного и, как мне показалось, мрачного выражения. Затем мы отправились в комнату Анн-Мари Ма́рион. По просьбе мистера Дэвиса служащие привели уборщицу, которая имела ключи от всех помещений театра. Она и открыла необходимую дверь.

Комната, в которой мы оказались, не отличалась ничем примечательным: небольшое душное помещение, довольно пыльное от большого количества одежды, обычной и театральной, разбросанной по немногочисленной мебели, с узким окном и некоторыми предметами женского туалета на столике у зеркала. Холмс бегло осмотрел те из вещей, которые привлекли его внимание, но не нашел ничего особенного.

— Вы говорите, мистер Дэвис, мисс Ма́рион была в белом платье, когда Вы её обнаружили? — спросил Холмс.

— Да, верно. Вид крови на нем был просто ужасен!

— Это платье было обычным или предназначалось для спектакля?

— Не могу сказать точно, я не обратил особого внимания. Кажется, оно было из нашей костюмерной… Да, теперь я уверен! Это было театральное платье — часть какого-то костюма.

— Мисс Ма́рион должна была играть в нем?

Мистер Дэвис изумленно посмотрел на Холмса:

— Нет. Насколько я помню, в её спектакле не было ничего подобного.

— Благодарю Вас.

Наконец, Холмс выразил желание посетить мистера Тейлора. Однако наша встреча с мистером Беном Тейлором произошла даже раньше, чем мы могли предполагать. Уже собираясь покинуть комнату мисс Ма́рион, мы услышали, как в замок вставили ключ. Холмс дал нам знак сохранять молчание и стал ждать. Ключ повертели в замке, потом вытащили. В этот момент Холмс сделал пару шагов к двери и резко дернул её на себя… На пороге стоял молодой человек, белокурый и красивый, одетый в высшей степени странно: коричневые брюки от добротного английского костюма дополнялись расшитой льняной сорочкой времен средневековья.

— Что Вы тут делаете? Кто Вы такие? — проговорил он испуганно.

Мистер Дэвис выступил вперед из-за высокого кресла:

— Здравствуйте, Бен. Это мистер Холмс и доктор Ватсон — они занимаются…

— Добрый день, мистер Тейлор, — прервал его Холмс, — прошу Вас, проходите.

Молодой человек неловко переступил порог и остановился. Холмсу пришлось ещё раз просить его пройти, прежде чем он смог закрыть за ним дверь.

— Вы ищете мисс Ма́рион, не правда ли? — спросил Холмс любезно.

— Нет, — мистер Тейлор опустил взгляд.

— Кого в таком случае Вы ищете?

— Никого. Не темните, джентльмены, я уже знаю, что случилось с Анн-Мари — костюмерша сказала мне.

— Вот как? Соболезную Вам! Для Вас это более чем печальная потеря, не так ли, мистер Тейлор?

— Да, Вы правы, — он посмотрел на Холмса своими голубыми глазами, и я невольно представил этого молодого человека с его белокурыми кудрями в роли какого-нибудь греческого бога.

— Итак, если Вы никого не искали здесь, то Вы искали что-то? Что именно, мистер Тейлор?

— Я… хотел убедиться, хотел увидеть, что её действительно больше нет. В этот час она всегда была в своей гримерной, учила роль или примеряла платья к спектаклям.

— Откуда у Вас ключ?

— Анн-Мари сама дала мне его.

— В знак своего расположения?

— В знак своей любви! — мистер Тейлор гордо тряхнул кудрявой головой.

Холмс улыбнулся и некоторое время разглядывал молодого актера, так что тот вскоре вынужден был отвести взгляд.

— Не очень это красиво с Вашей стороны, Бен, — нравоучительно заметил мистер Дэвис, — подумайте, что скажет директор театра!

— Мне все равно! Мы имели право на чувства, если они не мешали работе!

— Вы видели мисс Ма́рион сегодня, мистер Тейлор? — спросил Холмс.

— Нет. Вчера она обещала зайти ко мне сегодня, но не сделала этого, и я подумал, что, наверное, у нее много работы. Только недавно, когда костюмерша принесла мне мой костюм, я все узнал… Простите мне этот дурацкий вид — я не успел переодеться ни в одно, ни в другое.

— Вы предполагаете, зачем кому-то нужно было убивать мисс Ма́рион?

— Нет.

— Вы подозреваете кого-нибудь?

— Нет.

— Вы знаете что-нибудь, что могло бы толкнуть её на самоубийство?

— Нет.

— Вы знаете что-нибудь, чем она была крайне недовольна, что отравляло ей жизнь?

Мистер Тейлор бросил не слишком любезный взгляд в сторону мистера Дэвиса:

— Да, но это не могло стать причиной ни убийства, ни самоубийства.

— Что же это?

— Вам лучше спросить у мистера Дэвиса!

— А мне бы хотелось услышать это от Вас, мистер Тейлор.

— А я не хочу говорить об этом. Если Анн-Мари больше нет, все это не имеет значения.

— Что ж, в таком случае наш разговор окончен, но, думаю, мистер Тейлор, нам придется встретиться ещё раз. Идемте, доктор Ватсон.

Когда мы с Холмсом покидали «Лицеум», мистер Дэвис проводил нас до самого выхода.

— Вы пришли к чему-нибудь, мистер Холмс? — спросил он, поглаживая редеющие волосы однообразным жестом, вошедшим у него в привычку, очевидно с тех времен, когда его шевелюра была гораздо более пышной.

Холмс повернулся к нему и одарил его рассеянным взглядом.

— Думаю, скоро я приду к чему-нибудь — не может же загадка остаться без ответа! — сказал он. — А Вы, мистер Дэвис, не слишком беспокойтесь: у меня есть некоторые основания думать, что все не так плохо.

— Не так плохо? Да хуже быть не может, мистер Холмс! Театр будет вынужден менять часть программы нового сезона, а это значительные убытки для всех нас! Погибла девушка, но эта смерть, будучи трагедией самой по себе, принесет уйму других проблем. Взгляните только, — он извлек из кармана длинный лист, свернутый в несколько раз, — это программа нового сезона, но теперь она потеряла свой смысл. Если хотите, возьмите, мистер Холмс — может быть, придете с доктором Ватсоном на мои спектакли, они ведь останутся без изменений…

Холмс рассеянно взял программу, сунул её в карман пальто и, поблагодарив мистера Дэвиса, вышел на улицу.

Я надеялся, что Холмс захочет поделиться со мной своими мыслями, но он упорно молчал. В таком молчании мы доехали до нашей квартиры на Бейкер-Стрит. В таком же молчании пообедали. Он заговорил лишь спустя несколько часов, когда прочел адресованную ему телеграмму:

— Ирвинг сообщает, что полиция завела дело — выяснилось, что мисс Ма́рион действительно пропала.

Он замолчал, и я понял, что продолжения ждать не имеет смысла. С этим я и отправился спать.

Когда утром я вышел к завтраку, Холмс уже сидел за столом. Он приветствовал меня кивком головы и указал чайной ложкой на заголовок передовицы утренней газеты, лежавшей рядом с моей тарелкой.

— «Молодой актер Бен Тейлор обвиняется в убийстве мисс Анн-Мари Ма́рион»? — прочел я. — Это отвратительно, мистер Холмс! Я так надеялся, что этого не случится.

— Они случайно обнаружили нож в его кармане, когда вечером пришли навести справки о пропавшей женщине. Кроме того, у него нет алиби даже на приблизительное время смерти мисс Ма́рион.

— Он ещё вчера показался мне подозрительным. При той любви, о которой он говорил, он не очень-то убивался по несчастной возлюбленной!

— А Вы не находите это странным, доктор Ватсон? Ведь этот херувим — профессиональный актер и легко мог бы позаботиться о том, чтобы вызвать к себе симпатию своим горем.

— Мы застали его врасплох.

— Возможно, возможно… — Холмс отодвинул тарелку и задумчиво закурил, откинувшись на стуле.

— Ума не приложу, мистер Холмс, куда могла подеваться несчастная девушка! Если её действительно убил этот Тейлор, то где сейчас её тело?

— Да, все это странно… Вообще, театр — такое место, в котором происходят чрезвычайно загадочные истории. Я сегодня с самого раннего утра раздумываю над этим. Может быть, эти непрерывные перевоплощения делают с людьми свое черное дело, и они начинают терять свои истинные лица… Посмотрите только, чего стоит этот причудливый список! — он вытащил из стопки на столе программу, врученную ему накануне театральным режиссером, и развернул её на коленях. — Представьте только, что если в понедельник и среду Вы грозный мавр, во вторник и четверг — Фигаро, а в пятницу — принц Датский — одно это к субботе может поставить под сомнение Ваше психическое состояние!.. О, Бог мой!

— В чем дело, мистер Холмс?

Он внезапно рассмеялся и перекинул листок мне.

— Я ничего не вижу, мистер Холмс! — сказал я, разглядывая план театрального сезона и списки занятых актеров. — Что Вы хотите сказать?

— Мы с Вами стали участниками удивительной истории, доктор Ватсон, — воскликнул он, вскакивая и скидывая халат по пути к своей спальне. — Немедленно собирайтесь, если не хотите пропустить развязку! Белокурый херувим незаслуженно обижен, но он будет вознагражден! Скорее, доктор Ватсон, скорее!

За ним захлопнулась дверь, но я слышал, как он продолжает хохотать.

Холмс рассчитал правильно: когда мы оказались в «Лицеуме», там, несмотря на сравнительно ранний час, все работники были в сборе, потому что инспектор Джонс приказал каждому быть на своем месте во время утреннего обыска. Сам Джонс прохаживался по нижнему холлу и раздавал указания констеблям. Увидев нас, он расплылся в улыбке и первым пожал нам руки.

— Доброе утро, джентльмены! Я вижу, Вы решили помочь нам найти последние улики против мистера Тейлора. Что ж, можете присутствовать, но лишь в качестве наблюдателей — это дело не для Вас, мистер Холмс, тут все предельно ясно.

— Кроме того, где находится тело Анн-Мари Ма́рион, не так ли, инспектор?

— Да, но мы непременно найдем его в скором времени! Может быть, уже сегодня и прямо в этом театре.

— Желаю Вам удачи, инспектор, но могу я просить Вас об одолжении?

— Смотря чего Вы хотите.

— Немногого. Дайте мне лишь пару минут до того, как Вы начнете свои дела.

Добродушие Джонса простиралось сегодня неимоверно далеко:

— Конечно, мистер Холмс! — сказал он. — Пара минут нам не помеха.

— Вы можете пойти со мной, Джонс.

— Если это доставит Вам удовольствие!

Холмс попросил швейцара разыскать мистера Дэвиса и мистера Ирвинга. Когда они присоединились к нам, вся процессия во главе с Холмсом двинулась наверх. На этот раз мы направились прямиком в коридор, где располагались гримерные актеров театра. Холмс спросил, какая комната принадлежит Бену Тейлору, и мистер Дэвис указал на нужную дверь. Мы остановились, и Холмс громко постучал.

— Кого Вы ожидаете там найти, мистер Холмс? — спросил инспектор насмешливо. — Мистер Тейлор арестован и находится в участке.

— …а его напарник, с которым они делят эту комнату, давно болеет и пока не работает, — добавил мистер Дэвис.

Холмс не обратил внимания на обращенный к нему слова и снова настойчиво постучал.

— Откройте! — громко сказал он. — Мисс Ма́рион, откройте, прошу Вас. Если Вы не сделаете этого, Бен Тейлор так и останется под арестом.

Через пару секунд щелкнул замок и дверь отворилась. Ирвинг, Дэвис, инспектор и я не смогли сдержать возгласов удивления, а Холмс шагнул в комнату. Анн-Мари Ма́рион отступила перед ним и посмотрела на нас.

Это была красивая темноволосая женщина с яркими карими глазами и прелестной кожей персикового цвета. Гибкость её фигуры, мягкость жестов и особая одухотворенность в лице говорили о том, что перед нами незаурядная актриса.

— Что с Беном? — спросила она. — Вы не можете его арестовать — это не имеет смысла!

— Да, теперь я это вижу, — мрачно согласился инспектор.

— Кто эти люди, мистер Ирвинг? Что им здесь нужно?

Холмс предпочел сам дать объяснения.

— Меня зовут Шерлок Холмс, — сказал он, — а это мистер Ватсон и инспектор Этенли Джонс из Скотланд-Ярда. Полагаю, мистера Дэвиса Вам представлять не нужно. Мы пришли, чтобы помочь Вам, мисс, покончить, наконец, с этой историей. Уверен, Вы не совсем представляли себе, как это сделать.

Мисс Ма́рион испытующе взглянула на Холмса, потом на всех остальных и устало вздохнула.

— Вы правы, сэр, я действительно не знала, что мне теперь делать, — сказала она, — тем более сегодня, когда Бен не пришел в условленное время. Все задумывалось несколько иначе…

— Но, что все это значит, мисс Ма́рион? — воскликнул Ирвинг. — Что произошло на самом деле, если Вы живы?

— Я полагаю, мисс Ма́рион несколько взволнована нашим внезапным вторжением, — сказал Холмс, — и поэтому я предлагаю Вам выслушать мои объяснения, а мисс Ма́рион поправит и дополнит меня. Вы согласны, мисс? Хорошо.

Он предложил мисс Ма́рион присесть, а сам обратился к нам как к большой зрительской аудитории:

— Итак, как видите, мисс Анн-Мари Ма́рион жива и невредима. Это естественно, потому что не было ни убийства, ни самоубийства, ни покушения. Она сама разыграла свою смерть. Я понял причины этого поступка сегодня, когда читал Вашу программу, мистер Дэвис…

— Я не понимаю…

— Мисс Ма́рион замечательная актриса, и она работает в этом театре уже более четырех лет. Однако по непонятным причинам, Вы, мистер Дэвис, закрыли ей дорогу к настоящим драматическим ролям и оставили на откуп оперетты и комедийные пьесы. После долгой и безрезультатной борьбы с Вами мисс Ма́рион попросту решила доказать, что Вы напрасно отказываете ей в драматическом таланте, и она выбрала для этого весьма своеобразный путь…

— О Боже! — воскликнул мистер Дэвис. — О Боже!

— Сейчас Вы как раз готовили новую сезонную программу, и мисс Ма́рион решила показать Вам, что заслуживает большего, чем веселить публику легкомысленными ролями. Она отлично знала, что Вы обычно обходите театр и заглядываете в зал приблизительно в одно и то же время, не так ли, мисс Ма́рион? И она выбрала именно это время, чтобы предстать перед Вами убитой…

— Простите меня, мистер Дэвис! — воскликнула девушка, вытирая нахлынувшие слезы. — Только теперь я понимаю, как необдуманно поступила! Я хотела убедить Вас в своей внезапной кончине, может быть, напугать немного, а потом встать и все объяснить, но Вы явились с мистером Ирвингом, и… признаться, мне понравилось наблюдать за Вами обоими. Ваша бледность, мистер Дэвис, внезапно нахлынувшая тошнота лучше всяких похвал говорили о том, что моя роль удалась! Когда Вы дотронулись до моей шеи и провозгласили мистеру Ирвингу, что я мертва, я ликовала, как никогда в жизни!!! Я убедила не только Ваши глаза, но и Ваши чувства! И тогда я решила подождать и посмотреть, что будет… Простите меня, если это только в Ваших силах!

— Однако к Вашему удивлению, мистер Ирвинг и мистер Дэвис оставили Вас одну и закрыли двери зала, — продолжал Холмс, — тогда Вы встали и легко добрались до комнаты мистера Тейлора.

— Да, я услышала шаги неподалеку, и было опасно идти к себе — моя гримерная располагается намного дальше. Я вошла к Бену и рассказала ему все… Боже мой, как он испугался сначала, увидев меня в этой красной краске! Но, он все понял — он всегда понимал меня и соглашался, что театр предлагает мне меньше, чем я заслуживаю!

— Полагаю, его любовь к Вам играла тут не последнюю роль, мисс, — улыбнулся Холмс.

— Да, он любит меня, и я люблю его. Просидев у него некоторое время, я лишь потом сообразила, что из-за моей мнимой смерти может сорваться вечерний спектакль! Когда Бен сходил разузнать, что происходит, он сообщил, что спектакль уже отменили и что меня ищут. Но, мы не знали, что к делу привлекли полицию — ведь моего тела нигде не было! Я решила остаться у Бена и посмотреть, что произойдет… Честно говоря, я уже боялась выходить из своего убежища — Бен сказал, что Вы, мистер Дэвис, вне себя от расстройства. Я плохо представляла себе, что произойдет, если бы я вдруг внезапно появилась перед вами.

— Думаю, дело могло закончиться моим инсультом, — проворчал мистер Дэвис.

— Вот видите! И я решила провести в театре ночь. Но, я была в грязном от краски платье и в толстом слое грима. Я дала Бену ключ и отправила его принести мне другое платье. Как потом выяснилось, он смог сделать это только после Вашего ухода. После этого он принес мне побольше воды, чтобы умыться, оставил еды, дал уборщице строгое указание не убирать в его гримерной и ушел, пообещав прийти утром пораньше и придумать, как получше представить мое «воскрешение».

— Тот нож, что Вы использовали для своего представления, мы нашли в кармане у мистера Тейлора, — заметил Джонс, — он выпал, когда мистер Тейлор убирал от дверей свою кошку.

— О Боже! Он действительно обтер нож и второпях положил его в карман пиджака! Но, это ведь бутафорский атрибут! Неужели Вы не поняли этого?

— Нет, — смутился инспектор, — я сразу опустил нож в бумажный пакет и с тех пор в него ещё не заглядывал.

— Видите, Бен не испугался даже полиции! — Анн-Мари Ма́рион гордо вскинула подбородок. — Он не стал ничего говорить Вам, потому что не знал, каковы мои планы!

Возбужденный и взволнованный всем услышанным, Генри Ирвинг опустился на низкий стул.

— Одного я не понимаю, — сказал он. — Как Вы, мистер Холмс, могли обо всем этом догадаться? Ведь Вы знали столько же, сколько и мы, а видели и того меньше!

Холмс улыбнулся, и в его улыбке проскользнуло едва заметное снисхождение.

— Многое вчера показалось мне странным, но когда я прочел сегодня утром эту программу, все встало на свои места, — сказал он.

— Объясните ради бога!

— Общее впечатление заслонило Вам глаза, джентльмены. Между тем, многое указывало на то, что эта смерть была мало похожа на обычное убийство. Она явно была чересчур демонстративной, я бы сказал, слишком театральной. Вспомните: белое платье, чтобы алые пятна были лучше видны, нож в груди, «кровавые» руки, «маска смерти на лице», как Вы изволили выразиться, мистер Карроун, были чересчур красочными. Странным мне показалось и то, что пятно от Вашей мнимой крови, мисс Ма́рион, совершенно не пахло кровью, и то, что, по словам этих джентльменов, после нескольких часов, прошедших с Вашей смерти, пятна на платье были все ещё ярко красными! Бен Тейлор, отвечая на мои вопросы, лгал довольно неумело, из чего я заключил, что он действительно волновался и что он скрывал что-то происшедшее недавно — иначе он как хороший актер, наверняка, сумел бы придумать некоторую версию своего поведения. То, что он влюблен в Вас, мисс, не вызывало сомнений. Так почему он был столь скуп на скорбь о Вашей утрате? Очевидно, потому, что вовсе не утратил Вас… Когда сегодня я заглянул в программу, я увидел, как именно заняты актеры в спектаклях «Лицеума»: мисс Ма́рион фигурировала исключительно в комедийных ролях и легких водевилях, а затем следовали более серьезные драматические постановки мистера Дэвиса. Зная со слов мистера Дэвиса о Ваших разногласиях, я вдруг понял точную причину и смысл всего происшедшего: мисс Ма́рион не просто хотела больших ролей — она стремилась к драматизму, к большим и ярким чувствам, к серьезным образам! То орудие, которое она выбрала на пути к своей цели, полностью отражало предмет её желаний! В основе её поступка лежал совершенно особый мотив — сменить, наконец, амплуа и получить роль, достойную её драматического таланта! Поняв, что мисс Ма́рион жива, я понял и то, кто помогает ей, а, обнаружив, что Бен Тейлор арестован, было логично предположить, что мисс Ма́рион оказалась пленницей его гримерной. Я привел Вас сюда и оказался прав.

Мы все молчали, не решаясь нарушить эту полную восхищения паузу. Тишину прервали тихие рыдания актрисы и последовавшие за ними слова Холмса, обращенные к полицейскому инспектору:

— Как видите, Джонс, в настоящий момент Вы самый неуместный человек среди всех присутствующих — преступление не было совершено вовсе!

— Вообще-то, мисс Ма́рион, мне следовало бы арестовать Вас за попытку ввести полицию в заблуждение, — проворчал инспектор, — но принимая во внимание факты, я делаю Вам поблажку! Учтите, это единственное снисхождение Скотланд-Ярда к Вам!

Однако мисс Ма́рион занимало не это.

— Скажите мне, что Вы собираетесь делать, мистер Дэвис? — спросила она, вытирая лицо платком. — Я понимаю, что могу остаться без работы! Скажите, каким будет мое наказание?

Мистер Дэвис сделал то, что составило бы честь лучшим из нас. Он подошел к девушке и, прикоснувшись к её плечу, произнес:

— Я полагаю, мы начнем с «Антигоны», моя дорогая, прямо в следующем сезоне. Если Вы ничего не имеете против, прошу явиться на репетицию завтра в два пополудни, хотя, впрочем, Вы и так уже неплохо попрактиковались в некоторых сценах!

Она подняла на него полные слез глаза и не смогла сказать ни слова…

* * *

Когда мы с Холмсом покидали театр, Генри Ирвинг провожал нас до выхода.

— Что касается Вашего гонорара, мистер Холмс, — обратился он к Холмсу, — то это дело настолько необычное, что я предлагаю Вам принять его в несколько причудливой форме. Лучшая ложа на любой спектакль в течение всего следующего сезона будет достаточным вознаграждением за Вашу блестящую работу?

Холмс остановился и с улыбкой посмотрел на театрального импресарио:

— Это более чем удовлетворительно, мистер Карроун, — это превосходно! Я уверен, благодаря Вашей любезности, нам с доктором Ватсоном выпала честь среди первых наблюдать рождение новой драматической примадонны! Когда-нибудь, доктор Ватсон, мы расскажем потомкам, что сами были свидетелями того, как великой Анн-Мари Ма́рион не позволяли играть в драме!..

ПАДЕНИЕ КАНАТОХОДЦА{4}

…когда Холмс совершал подвиг аналитического мышления и демонстрировал значение своих особых методов расследования, сами факты часто бывали…незначительны и заурядны.

ПОСТОЯННЫЙ ПАЦИЕНТ

* * *

— Не вижу, чем я могу Вам помочь, — сказал Холмс. — Насколько я понимаю, никакого преступления совершено не было.

— Я просто хотела, чтобы Вы проверили этот факт.

Пожилая женщина подняла руки в жесте, умоляющем его не вставать с кресла.

Он все-таки встал и подошел к стопке газет.

— «Падение канатоходца». Несчастный случай, что ещё это может быть? Ну, допустил человек ошибку, не рассчитал расстояние до платформы, да и вообще напрасно взялся за такую работу. Он упал, не дойдя до платформы, в этом происшествии нет ничего непонятного.

— У него были завязаны глаза, — сказала женщина.

— Тогда это была его третья ошибка, — отозвался Холмс. — Однозначно я ничем не могу помочь Вам в Вашем деле, миссис.

— Я заплачу Вам просто за то, чтобы Вы приехали и взглянули на место, где это произошло.

— Я не гонюсь за деньгами, миссис…. Браунер, — отрезал он. — Мое дело — ловить тех, кто считает себя вправе нарушать законы человеческие и природные, и делать это безнаказанно. И по возможности занимать мой разум так, чтобы он не застаивался от безделья. Нет — совершенно и однозначно…

* * *

— Полно, мистер Холмс, — запротестовал я. — Эта женщина хочет узнать правду о смерти сына. Неужели мы не можем ей помочь? И даже если окажется, что действительно имел место несчастный случай, от этого же никто не пострадает. К тому же Вам будет полезно сменить обстановку.

— Бросьте, мистер Ватсон! — вскричал Холмс. — Мне незачем менять обстановку, мне ни к чему менять обстановку, и Вы не заставите меня это сделать. Я не буду менять обстановку и совершенно определённо не возьмусь за это дело.

— Ну, что же, — объявил я. — Раз Вы не хотите, то этим делом займусь я.

— Не смейте, мистер Ватсон! Всякий раз, как Вы принимаетесь анализировать и использовать мой метод дедукции, у Вас получается шиворот-навыворот и задом наперед!

— Я сам все-таки займусь этим делом!

— Только попробуйте, и я Вас лично убью, доктор Ватсон.

— Тогда — поедем вместе, и Вам не придётся арестовывать самого себя.

Он встал, взял шляпу, пальто, трость и перчатки и открыл дверь, ведущую в холл:

— Ну, так едем скорее.

* * *

Мы подъехали к цирку «Амфитеатр Астли» у Вестминстерского моста в Вест-Энде, и Холмс, выскочив из кэба, почти бегом помчался внутрь шапито, туда, где был натянут канат. Когда мы его догнали, Холмс уже осмотрел лестницы, поднялся на самый верх и перешел к осматриванию платформ.

Шапито, высотой около двухсот футов, был покрыт желтым с широкими красными и синими полосами материалом. Вдоль стен стояло двенадцать рядов деревянных сидений. Шатер пустовал со дня злополучного происшествия, и кроме пары констеблей, охранявших входы, там не было ни души.

— О, мистер Холмс, сэр! — раздался голос нашего друга, инспектора Лестрейда. — А я думал, Вы отказались от этого дела.

— Как и Вы, — парировал Холмс. — Но, как я вижу, Вы все ещё здесь.

— Да, в общем, я должен Вам кое-что сказать об этом деле прежде, чем Вы к нему приступите. Не желаете ли спуститься? — Инспектору приходилось кричать в сложенные рупором ладони, чтобы собеседник его слышал.

— Что-то не хочется. То, что видно отсюда, гораздо интереснее, но я скоро закончу и тогда спущусь.

— Не понимаю я этого человека, — усмехнулся Лестрейд.

Инспектор Лестрейд был одним из самых толковых сыщиков Скотланд-Ярда, а не простофилей, каким он виделся некоторым из читателей. Подумайте сами: если бы он был некомпетентным фигляром, то Холмс едва ли стал бы терпеть его общество. Однако была в его характере некоторая нетерпеливость, которая чаще всего и становилась причиной того, что его дела переходили к Шерлоку. Инспектор Лестрейд всегда стремился получить немедленный результат, и ему попросту не хватало терпения искать все улики и связи.

— Так это Вы убедили его заняться этим делом, доктор Ватсон? — спросил он, подходя ко мне. Мы стояли спиной к Холмсу и смотрели на ряды сидений для зрителей.

— Да, правда это не потребовало особых усилий.

— Как Вы это сделали?

— Пригрозил, что оставлю его дома в одиночестве и отправлюсь сюда сам.

Едва мы рассмеялись, как наши плечи стальной хваткой сжали тонкие длинные пальцы. Холмс протиснул между нами свое лицо: сначала тонкий узкий нос, затем высокие скулы, внимательные тёмные глаза, тонкие губы.

— Смеетесь? — осведомился он с улыбкой, больше похожей на усмешку. В глазах его не было и тени веселья. — Посмеиваетесь над местом, где было совершено убийство?

— Убийство?

— Да, доктор Ватсон, убийство.

— И что же натолкнуло Вас на эту мысль? — Я повернулся и недоверчиво посмотрел на него.

— Взгляните сами. — Он развернул меня через плечо, которое все ещё сжимал своей рукой, второй указывая на натянутый канат. — Обратите внимание на расстояние между двумя этими платформами.

Я посмотрел, и мне бросилось в глаза, что они стояли ближе друг к другу, чем мне показалось сначала. Когда я сказал об этом Холмсу, он лишь рассмеялся:

— Именно. Такое небольшое расстояние довольно сложно оценить неверно.

— Но, Вы не можете основывать свои выводы только на этом факте, — запротестовал Лестрейд.

— А я этого и не делаю.

— Тогда что Вы имеете в виду? — спросил инспектор.

— Что Вы хотели мне сказать об этом деле?

— Ах да. Я хотел Вам сказать, что считаю это дело напрасной тратой времени. Мы как раз собирались уходить, Скотланд-Ярд закрыл дело. Мы все пришли к единому мнению.

— А если бы я сказал Вам, что я обезьяна, Вы бы мне поверили?

— Это многое бы объяснило, — вполголоса заметил Лестрейд.

— Доктор Ватсон, прошу Вас, составьте мне компанию. Я хочу осмотреть цирк полностью. Инспектор Лестрейд, не смею отрывать Вас от замечательно проделанной работы. — И Шерлок направился к выходу.

Я последовал за ним.

— Мистер Холмс, это было невежливо с Вашей стороны.

— Возможно. Выиграть битву при Ватерлоо также было верхом бестактности с нашей стороны.

Он вел меня через павильоны, рассматривая их по пути, казалось, без всякой системы. Вдруг, заглянув в одно из помещений и повернувшись обратно, я не нашел Холмса рядом. Я вернулся к тому месту, где потерял друга из виду, и стал заглядывать во все уголки, мимо которых мы проходили. Вдруг я услышал:

— Подгъядываем, значить!

Я вскрикнул, развернулся и увидел циркача, который возвышался надо мной на добрых четыре фута. На нем был ярко-синий костюм и забавная шляпа с красными перьями. У него было лицо любителя подраться: многократно поломанный нос, припухшие глаза и потерявший форму рот. Присмотревшись, я понял, что он стоял на ходулях.

— Прошу прощения, сэр, кажется, я потерял своего друга.

— Потеял? Бое мой, да он, стауо быть, совсем маютка, есьи ты его так ехко потеял. — У него был странный высокий голос с резким звучанием.

— Нет, я хочу сказать, что никак не могу его найти.

— А, ну уадно тогда, ищи. Всего хаошего. — И он ушел по утоптанной траве.

Я целый час искал Холмса и нашел его на другом конце ярмарки, разговаривающим с артистами цирка. Они смеялись и обменивались шутками, и лишь некоторое время спустя Холмс простился с ними и подошел ко мне.

— Очень интересные персонажи эти циркачи, — сказал он. — Если мне когда-нибудь наскучит быть детективом, я подумаю о том, чтобы присоединиться к ним.

— И чем Вы тут будете заниматься?

Его ответ застал меня врасплох.

— Наверное, стану клоуном. Жонглером.

Пообещав миссис Браунер приложить все усилия для расследования этого дела, мы вернулись на Бейкер-Стрит. Как только мы добрались до квартиры, Холмс устроился в кресле и закурил трубку.

— Так вот как Вы представляете себе приложение всех усилий? — спросил я.

— Да-да, совершенно верно. — Его глаза были закрыты, а пальцы выстукивали дробь на трубке.

* * *

Следующие несколько дней мы с Холмсом почти не виделись. Дело было не в том, что мы избегали общества друг друга, просто мы оба были очень заняты. Холмс сказал, что у него появилось очень важное дело, которое он должен расследовать как можно скорее, поэтому он выбегал из дома в самые неурочные часы. А моя редкая обычно врачебная практика, как всегда в период межсезонья, требовала утроенного времени и внимания, поэтому я большую часть дня бывал вне дома, а когда приходил — наставал черед Холмса уходить. Я уже привык находить под дверным молотком записки, написанные мелким почерком: «Ушел по делам. Ужин накрыт, не ждите меня. Завтрак в шесть двадцать две, не опаздывайте, пожалуйста. И ещё — не прячьте мой шприц!».

В субботу, выйдя в гостиную, я обнаружил там инспектора Лестрейда, устроившегося в любимом кресле Холмса. У него было лицо крайне уставшего человека и дотлевавшая сигарета в руке.

— А вот и Вы, доктор Ватсон, — поприветствовал он меня, вставая и пожимая мне руку. — А я уже почти собрался уходить, чтобы зайти позже. Вы не знаете, когда вернётся мистер Холмс, сэр?

— Понятия не имею, он всю неделю куда-то уходит. Что Вы хотели ему передать? Я могу написать ему записку, если сам его не застану.

— Да нет, я подожду. Тут у меня возникло небольшое затруднение с ещё одним делом. По правде говоря, я вообще ничего не понимаю…

В этот момент раздался удар в дверь, она резко распахнулась, и кто-то с жутким грохотом стал подниматься наверх. Перед нами появился Холмс, за ухо тащивший за собой какого-то человека в грязном костюме и с немытыми волосами. Он толчком усадил его на диван и вдавил в сиденье, нажав на плечо своей необычайно сильной рукой.

— Мистер Холмс, ради всего святого, что Вы творите? — пробормотал Лестрейд.

— Представляю Вам мистера Юджина Хейли, дирижера из цирка мистера Астли. Прошу любить и жаловать.

Холмс жестко встряхнул сидевшего человека, и тот послушно протянул левую руку, чтобы поздороваться с инспектором Лестрейдом и со мной.

— Что Вы делаете с этим человеком? — спросил я, опуская револьвер, который успел достать при звуках борьбы, донесшихся с лестницы.

— Арестовываю его за убийство Абрама Браунера.

— Того канатоходца? — удивился Лестрейд. — Но, ведь то дело давно закрыто, это был простой несчастный случай. Признаюсь, я и сам успел о нем благополучно забыть.

— Инспектор Лестрейд, раскройте глаза. Перед Вами доказательство обратного.

Рука с железной хваткой переместилась с плеча бедолаги на его горло.

— Мистер Холмс, знаете, я ведь мог бы арестовать Вас за то, как Вы обращаетесь с этим человеком, — возмутился инспектор.

— Могли бы? Так арестовывайте, попробуйте только!

— Э, я… Я тут вспомнил, что мне необходимо срочно быть в Скотланд-Ярде. — Лестрейд развернулся и направился к двери. — До свидания, доктор, — сказал он, и я закрыл за ним дверь.

— Итак, доктор Ватсон, не могли бы Вы одолжить мне свой револьвер?

— Мистер Холмс, Вы же не собираетесь…

— Нет, я просто не хочу проводить допрос в этой неудобной позе. — Он встал, взял револьвер и направил его прямо в лицо Хейли. — А теперь, мистер Хейли, дирижер циркового оркестра, слушайте меня очень внимательно. И Вам, доктор Ватсон, это тоже будет интересно. Абрам Браунер одолжил Вам весьма приличную сумму, когда Вам пришла пора платить по векселям. Он был очень добрым человеком, так мне, во всяком случае, сказали. Однако, когда Вы по прошествии года и не подумали отдать ему долг, он стал настаивать на том, чтобы Вы вернули ему деньги. Прошел ещё год, и он пригрозил Вам судебным разбирательством. Разумеется, в этом случае Вас бы вышвырнули из цирка, куда Вам было очень нелегко пробиться, и Вам не захотелось рисковать работой. Именно тогда у Вас появилась мысль об убийстве. — Холмс грохнул кулаком по столу, с которого тут же слетела ваза с цветами. — Вы убили единственного друга! Это правда? — Не услышав ответа, Холмс направил револьвер в пол и выстрелил. — Ну, же, отвечайте!

— Да. — Юджин Хейли выпятил подбородок вперед. — Но, Вы никогда не сможете этого доказать, и Скотланд-Ярд не поверит Вам на слово.

— Можем и поверить, — раздался голос инспектора Лестрейда, входившего в дверь вместе с двумя констеблями.

— Какая у нас чудная компания собралась, — усмехнулся Холмс. — Так на чем мы остановились, мистер Хейли?

— Ладно, я его убил. Только в суде Вы ничего не докажете, судья Вам не поверит. Единственная улика, которую я мог оставить, и та была косвенной.

— Может, Вы мне все объясните? — попросил Лестрейд.

— Думаю, я смогу сделать это сам, — Холмс встал. — Доктор Ватсон, возьмите револьвер и не спускайте его с нашего друга. Будет жаль, если он покинет нас раньше, чем я расскажу всю историю. Итак, Вы не могли просто пристрелить его, потому что цыгане не глупы и могли обо всем догадаться. А, как Вам известно, их методы вершения правосудия в корне отличаются от тех, что приняты у правительства. Поэтому Вы должны были создать видимость несчастного случая. Ну, как, у меня хорошо получается?

— Великолепно. — Хейли продолжал держаться вызывающе.

— И Вы приступили к организации «несчастного случая». Когда гимнасты идут по канату с завязанными глазами, они полагаются на музыку, чтобы определить, дошли они до платформы или нет. Вот Вы и прекратили играть ещё до того, как Абрам Браунер дошел до платформы. А на тот случай, если ему вдруг придет в голову проверить, точно ли он дошел до конца, Вы ослабили натяжение каната, чтобы он неминуемо упал. Тут Вы допустили ошибку. Вы слегка открутили винты, державшие канат с одной стороны, и смазали его ламповым маслом. Именно это указало мне на то, что это вовсе не несчастный случай. Вы прекратили играть до того, как он дошел до конца каната, и он упал. Если бы Вы не ослабляли натяжение каната, все бы сошло Вам с рук, но Вы не смогли удалить масло с каната. Это масло заставило меня задуматься, и мне оставалось только найти мотив. Я расспросил людей из цирка, расположив их к себе за счёт превращения в одного из них, клоуна на ходулях, которого Ватсон там встретил. — Холмс быстро улыбнулся мне. — Благодаря этому я стал самым настоящим экспертом в цирковых делах. Итак, ключом к преступлению была музыка. Я прав?

— Совершенно, мистер Холмс. Но, у Вас по-прежнему нет против меня никаких свидетельств, которые принял бы суд.

— Да, скорее всего Вы правы. Но, за Ваше надругательство над музыкой я могу, по меньшей мере, обеспечить Вам вполне законное наказание. Мистер Ватсон, дайте мне, пожалуйста, оружие.

— Мистер Холмс, чёрт возьми!

— Нет, не волнуйтесь, просто дайте мне револьвер!

Вытянув руку над левым ухом Хейли, он сделал два выстрела. Затем расстрелял три оставшихся патрона над его правым ухом. В комнате стоял ужасный грохот, а выстрелы, произведенные прямо над ушами Хейли, должны были стоить ему слуха.

— Вот так, все, я с ним закончил. Инспектор Лестрейд, можете его забирать.

Когда полицейские уходили, Холмс попросил:

— Доктор Ватсон, напишите, пожалуйста, об этом миссис Браунер. Да, кстати, инспектор Лестрейд, о каком деле Вы хотели со мной посоветоваться?

— Да так, ещё одно незначительное происшествие. Просто подумал, вдруг Вам захочется и его превратить в убийство.

Юджина Хейли увозили с Бейкер-Стрит под раскатистый хохот Шерлока Холмса.

БРИЛЛИАНТОВЫЙ ПОЯС{5}

Интересное поручение

Некоторые из дел, и довольно интересные, окончились полной неудачей…

Загадка Торского моста

* * *

Раздвинув занавески, Шерлок Холмс глянул на Бейкер-Стрит:

— Насколько я понимаю, мистер Ватсон, нас собирается навестить именитый американец, — заметил он.

— Я даже не подозревал, что такие существуют, — буркнул я.

Время от времени привычка Холмса угадывать род занятий и происхождение наших посетителей, прежде чем они позвонят в дверь, начинала казаться мне утомительной, особенно когда я был погружен в чтение свежего выпуска «Дейли телеграф» за январь 1881 года.

— Ну хорошо, тогда успешный американец! — веселым голосом поправил себя Холмс. — Вы, Ватсон, еще раз продемонстрировали Вашу способность куда лучше меня подбирать правильные слова, описывающие ту или иную бытовую сторону жизни. Да оторвитесь, наконец, от газеты! Ступайте сюда и посмотрите сами. Будет занятно выслушать Ваше мнение.

— Однако особой необходимости Вы в нем не испытываете, — проворчал я, не желая заглатывать наживку. Мне никогда еще не удавалось сравниться с Холмсом в наблюдательности, не говоря уже о том, чтобы превзойти его.

— Этот пышущий здоровьем пожилой джентльмен в черном явно сбит с толку наличием в нашем адресе буквы «би». Сразу видно, что он к нам, — сообщил мой друг.

— Насколько я понимаю, Вы догадались, что этот человек направляется к нам, потому что он сверялся с адресом.

— Ага, мистер Ватсон, Вы, как я погляжу, усваиваете мои методы.

— Но как Вы догадались, что он американец?

— У меня по сравнению с вами, старина, было одно преимущество. Я на протяжении нескольких минут наблюдал за нашим гостем. Так вот, он пришел к нам пешком!

— Пришел пешком? Невероятно!

— При этом он слишком хорошо одет. Он не бедняк, который не может позволить себе поездку на кэбе. Значит, на его родине пешие прогулки приветствуются. Должен Вам сказать, что подобное времяпровождение особой популярностью пользуется как раз у богатых американцев. Они считают, что прогулки держат их в форме, и потому предпочитают их поездкам в экипаже.

— Он похож на судью, — заметил я, обратив внимание на шелковый цилиндр и расстегнутый жесткий воротничок, видневшийся за бархатными отворотами длинного пальто.

— Думаю, мистер Ватсон, перед нами коммерсант, причем из тех, кто обязан достатком самому себе. Посмотрите, с каким достоинством он держится, обратите внимание на его прямую спину. Эта осанка приобретенная, наш гость словно пытается выглядеть выше, чем он есть на самом деле. Цилиндр и воротничок свидетельствуют о его почетном статусе. Кроме того, только нью-йоркские шляпники делают цилиндры, столь сильно напоминающие короны. Да, наш гость — настоящий аристократ коммерческого мира, в котором я сам лишь нищий. При этом порой он склонен к риску, а порой — осторожен, как вы. Посмотрите, какие короткие у него бачки. Не сомневаюсь, он точно так же стриг их во времена своей молодости, до тридцати лет. Тогда наша королева Виктория была еще девочкой.

Через несколько мгновений один раз требовательно звякнул дверной колокольчик. Минуту спустя миссис Хадсон проводила в гостиную нашего гостя.

— Мистер Шерлок Холмс? — промолвил он с сильным американским акцентом, переводя взгляд с меня на моего друга.

— К Вашим услугам, мистер Тиффани, — с улыбкой поклонился Холмс.

— Вас предупредило агентство Пинкертона? — промолвил пожилой господин, потрясенный тем, что Холмс, по всей видимости, его ждал.

— Нет, агентство Пинкертона со мной не связывалось. Я вообще никогда не имел с ним дела.

— Однако именно там мне порекомендовали обратиться к Вам.

— Вы слышите, мистер Ватсон? — Холмс с явным удовольствием повернулся ко мне. — Насколько я могу судить, слухи о моих дедуктивных способностях преодолели Атлантический океан и дошли до Америки. Позвольте представить Вам своего помощника, доктора Ватсона, — сказал он гостю, после чего пояснил мне: — Ватсон, перед вами Чарльз Льюис Тиффани, джентльмен, приводящий женщин по всему миру в такой восторг, что ему позавидовал бы сам Казанова.

— Очень приятно, — с уважением пробормотал я.

Фамилия Тиффани была на слуху как в Лондоне, так и в Нью-Йорке.

Живые голубые глаза мистера Тиффани имели оттенок ляпис-лазури. Римский нос свидетельствовал об упрямом характере, а цветущий вид никак не вязался с седыми бакенбардами. Для человека, разменявшего восьмой десяток, коммерсант выглядел на удивление бодрым и пышущим здоровьем.

— Если агентство Пинкертона не поставило Вас в известность о моем визите, как, скажите на милость, мистер Холмс, Вы узнали, кто я такой? — спросил он.

Сыщик показал на газету «Дейли телеграф», которую я отложил в сторону:

— Когда самый выдающийся и успешный американский ювелир приезжает в Лондон, он обычно занимается поисками старинных украшений для новых клиентов. О таком событии обычно пишут в газетах, а я, принимая во внимание особенности моей профессии, обязан их изучать.

— Лондонские газеты не публиковали моей фотографии.

— Дорогой сэр, цилиндры, подобные тому, что Вы носите, делает лишь один-единственный шляпник во всем Нью-Йорке. Так что в фотографиях надобности нет. Кроме того, у Вас на кармашке для часов имеется значок в форме буквы «Т». Присаживайтесь, мистер Тиффани, — чарующим голосом предложил Холмс. Именно таким обольстительным тоном мой друг заговаривал с посетителями, когда хотел узнать, с чем они к нам пожаловали. — Мне крайне интересно узнать, что привело Вас в мою скромную обитель.

Пожилой джентльмен снял шляпу и, немного подумав, протянул ее сыщику. Мой друг взял ее, кинул взгляд на внутреннюю поверхность отделанных шелком полей и с удовлетворением улыбнулся.

— Как я и предполагал, — кивнул он. — Вам не приходило в голову, мистер Тиффани, сколь многое может сказать о человеке его головной убор? Я посвятил этой занятной теме небольшое исследование, что объясняет мое знакомство с работами лучших шляпников Европы и, разумеется, Соединенных Штатов и Канады.

— Насколько я могу судить, мистер Холмс, Вы, как и я, с педантичностью относитесь к своей работе, — промолвил Тиффани. — Я тоже держу руку на пульсе мировых рынков.

— Правда, мистер Тиффани, подобна бриллианту. Камень ценен, только когда обладает определенной чистотой, цветом и весом. Правду, как и бриллианты, можно отыскать где угодно. А я как раз торгую правдой.

— Странно, что Вы упомянули именно бриллианты. Это опять Ваша дедукция, которой Вы приводите всех в замешательство?

Холмс с застенчивым видом развел руками:

— На этот раз лишь случайное совпадение, сэр.

— Так вот, мистер Холмс, дело как раз в бриллиантах. Они мне нужны, причем в большом количестве. — Тиффани опустился в мягкое кресло, которое Холмс всегда предлагал клиентам. — За сумму, что я готов потратить, можно выкупить саму королеву, если ее, не приведи господь, кто-нибудь похитит.

Холмс изогнул бровь и сложил пальцы домиком в знак того, что он — само внимание. Прославленный ювелир продолжил:

— Европа является одним из крупных поставщиков драгоценных камней для моей компании. Время от времени ряд правящих домов выставляет на торги драгоценности из королевской казны. При этом не буду отрицать, что мы покупаем и превосходные новые самоцветы, буквально только что из шахты. Признаться, лично мне нравятся разноцветные полудрагоценные камни, которыми часто пренебрегают. Что же касается бриллиантов, то у каждого из них непременно должна быть романтическая история. Она делает товар более притягательным — в каждом из нас живет тяга к приключениям.

— Ну разумеется, — промолвил Шерлок Холмс, сверкая глазами. Его впалые щеки горели румянцем от волнения.

— Вам доводилось слышать о Бриллиантовом поясе?

— Ватсон, дайте мой справочник.

Я протянул Холмсу его личную энциклопедию, содержавшую море самых разных сведений о преступном мире и всем, что с ним связано.

Некоторое время мой друг молча перелистывал страницы:

— Я не могу найти у себя упоминаний об этом поясе, однако, если мне не изменяет память, он принадлежал несчастной Марии-Антуанетте.

— Изумительно, мистер Холмс. Даже пребывая в неведении, Вам удается демонстрировать недюжинные познания. Совершенно верно, этот предмет принадлежал именно ей. Как Вы уже поняли из названия, он выглядел как кушак или, если изволите, пояс, состоящий из бриллиантов. Каждый камень в отдельности не представлял собой ничего особенного, но будучи вместе вставленными в оправу, они выглядели совсем иначе. Что это была за цепь! Королева крепила ее к талии в дни приемов и торжеств, когда надевала парадные платья. Поговаривали, что край цепочки доставал до пола.

Я тихо присвистнул, представив, что за зрелище являл собой этот пояс.

— Когда я узнал о его ценности, доктор Ватсон, то отреагировал так же, как и Вы, — кивнул мне мистер Тиффани.

— И этот пояс пропал? — резко спросил Холмс. — Полагаю, во время Французской революции?

— Не совсем. В этом и заключается самое интересное, мистер Холмс. Бриллиантовый пояс пережил революцию и хранился с остальными королевскими драгоценностями в Тюильри. Пропал он только в тысяча восемьсот сорок восьмом году, когда толпа разграбила дворец во время свержения короля Людовика-Филиппа Первого.

— Тридцать три года назад, — задумчиво промолвил Шерлок Холмс.

— Полагаю, немногим больше, чем Вам сейчас лет, — заметил Тиффани.

— Чтобы бриллиант сформировался, требуется уйма времени. Смею Вас заверить, человек набирается ума и развивает дедуктивные способности куда быстрее. Я говорю сейчас лично о себе, — сухо ответил Холмс.

— Я нисколько не сомневаюсь в Ваших талантах, мистер Холмс, — с серьезным видом кивнул Тиффани. — Надо сказать, что я обыскал буквально все возможные места, но мне так и не удалось найти пояс. Он попал в Англию — и это единственное, что я могу наверняка утверждать. Я готов бросить на его поиски все силы. Прежде я пользовался услугами агентства Пинкертона, однако оно не располагает достаточными связями за рубежом и потому не может выполнить поставленную задачу.

— Мистер Тиффани, — промолвил сыщик, — обычно я не занимаюсь поисками пропавших предметов. Положа руку на сердце, должен Вам честно признаться: я берусь за дело только в том случае, если оно мне интересно. Озвученная вами задача достаточно банальна. С ней вполне могут справиться и другие сыщики.

— Мистер Холмс, я буду Вам чрезвычайно признателен, если Вы все же согласитесь заняться поисками Бриллиантового пояса. В агентстве Пинкертона о Вас отзывались крайне лестно, особенно отмечая Ваше внимание к мелким деталям. Кроме того, Вы единственный в мире детектив-консультант. Разве не так?

— Ну что ж, след давно остыл, кто причастен к пропаже пояса — тоже неизвестно, однако… — Холмс громко хлопнул в ладоши, приняв решение: — Все равно мне сейчас заняться нечем. Мистер Ватсон, вне всякого сомнения, подтвердит вам, мистер Тиффани, что бездеятельность мне противопоказана. Лишившись пищи для ума, я становлюсь беспокойным, а порой даже невыносимым. Кроме того, кое-кто из моих предков был родом из Франции, так что, можно сказать, я лично заинтересован в том, чтобы вернуть бриллианты французской королевы.

— Как некогда уже сделали три мушкетера, — рассмеявшись, добавил Тиффани.

Холмс посмотрел на коммерсанта так, словно пожилой джентльмен сошел с ума.

— Как три мушкетера, именно так, — поспешно сказал я, — знаменитые подвески королевы.

Мало кто, кроме меня, знал о крайнем невежестве Холмса в любых областях, не затрагивающих сферу его непосредственных интересов. Художественная литература, как и многое другое, в эту сферу не входила.

— Как говорится, один за всех и все за одного! — вскричал я.

— Какой благородный девиз, мистер Ватсон, — промолвил мой друг, поднимаясь. — Можете быть уверены, мистер Тиффани, я приложу все усилия к тому, чтобы отыскать интересующий Вас пояс.

— Я же, в свою очередь, спешу Вас заверить, мистер Холмс, что Ваши усилия будут щедро вознаграждены. Позвольте прямо сейчас выписать чек на первые расходы.

Холмс с поклоном принял чек, вернул Тиффани цилиндр и проводил гостя до дверей.

— Только подумайте, Холмс, — обратился я другу, когда он вернулся в гостиную, — цепь бриллиантов длиной в семь, а то и в восемь футов!

— Это смотря как Мария-Антуанетта ее носила. Не исключено, что пояс не оборачивался вокруг тела, а просто крепился к талии на манер цепочки, тянущейся до пола.

— Все равно, Холмс, роскошь просто немыслимая.

— Понятно, — протянул сыщик, взяв в руку черную глиняную трубку и персидскую туфлю, источавшую густой аромат табака, который в ней хранился. — Вам уже не терпится заполучить очередной драматический сюжет для рассказа. Задачи и проблемы, стоящие передо мной, для Вас. писателя, слишком скучны и неинтересны…

— Все совсем не так, старина, — возразил я. — Я уже достаточно давно знаю Вас. чтобы хорошенько усвоить: незначительных деталей не бывает, равно как не бывает и простых задач. Я о другом. Неужели Вас не переполняет страстное желание поскорее отправиться на поиски этого сказочного пояса?

— Страстное желание, мистер Ватсон? Перевернуть всю Англию в поисках блестящей побрякушки? Как бы ни был красив Бриллиантовый пояс, ничего хорошего он никому не принес. Его блеск меркнет, если принять во внимание, через сколько рук отупевших от жадности людей он прошел. С ним связаны трагедии, предательство и смерть. Не забывайте об этом.

— «Прекрасное пленяет навсегда», — поспешил я привести слова поэта.

На этот раз Холмс не опростоволосился, как с «Тремя мушкетерами» Дюма, и узнал цитату.

— «Великая красота и великая добродетель соседствуют редко», — возразил мне Холмс, приведя слова Петрарки. — Мне очень жаль, что этот Бриллиантовый пояс, некогда принадлежавший французской королеве, навсегда останется пустым символом мирского успеха для каждого, кому выпадет им владеть. В наш промышленный век короли коммерческого мира приобретают подобные безделушки из чистого тщеславия либо тщеславия тех женщин, которым они с показной щедростью преподносят эту мишуру. По мне, лучше будет, чтобы пояс так и остался ненайденным. Так он искусит меньше народу и принесет меньше зла.

— А может, его выставят в каком-нибудь музее?

Холмс искренне рассмеялся:

— Вы, видимо, забыли, кто такой мистер Тиффани. Он коммерсант, делец. Скорее всего, он прикажет разобрать цепь, после чего продаст камешек за камешком. Так он заработает больше денег, чем получил бы за пояс целиком.

— Не может этого быть, Холмс.

— Вы все еще мечтаете отправиться на поиски сокровищ, мистер Ватсон? Я Вас понимаю. Сам факт обнаружения находки приводит в восторг, даже если потом с ней приходится расстаться. Кроме того, в каждом англичанине живет мечтающий о приключениях мальчишка. Смею заметить, не самое плохое качество. Ладно, попробую отыскать этот Бриллиантовый пояс, однако прошу сразу меня простить за отсутствие должного энтузиазма. В ходе поисков драгоценностей, скорее всего, нам еще не раз придется столкнуться с тем, сколь презрен и низок порой бывает человек. Более того, я абсолютно уверен, что мы обязательно встретимся с людской подлостью, когда я отыщу пояс.

— Если отыщете, Холмс.

— Когда, — спокойно поправил меня он.

Расследование заходит в тупик

Скрипка лежала на бархатной обивке приоткрытого футляра. Трубка одиноко ютилась в пустой соуснице. По полу гостиной корешками вверх были раскиданы страницы «Дейли телеграф», напоминая палатки вставшей лагерем захватнической армии.

Когда я увидел квартиру на Бейкер-Стрит в таком беспорядке, во мне шевельнулось подозрение. Я стал рыться в ящиках в поисках шприца, которым нередко пользовался Шерлок Холмс в пору апатии и праздности, однако ничего не нашел. Тогда я посмотрел под разбросанными газетами. Результат — тот же.

Опустившись в кресло, я было принялся читать газету, которую мне удалось собрать воедино из отдельных страниц, но тут дверь распахнулась, и я почувствовал, как мне в ноздри ударил запах лука и угля.

На пороге я увидел фигуру сутулого краснолицего мужчины с глубоко запавшими глазами и длинной седой бородой, которая сделала бы честь любому из ветхозаветных пророков.

— Слушайте, сэр… — начал я негодующе, возмущенный столь наглым вторжением.

Шелестя черным нарядом, незваный гость быстрым шагом двинулся в мою сторону, напомнив мне своим видом мрачного ворона из одноименного стихотворения По. Я уж было собрался выставить наглеца, как вдруг заметил в его глазах хитрый блеск.

— Холмс? Где Вас. во имя всего святого, носило?

С губ бородача сорвался знакомый смех. Он выпрямился, стащил с головы бесформенную черную шляпу и рухнул в кресло:

— Я только что вернулся из Уайтчепела, дорогой Ватсон. Жаль, что мне больше не удается вводить Вас в заблуждение своими нарядами. К счастью, мои подопечные не столь проницательны, как вы.

— Уайтчепел? Что Вас могло заинтересовать в этих трущобах?

— Бриллианты, мой друг, соединенные в цепь столь длинную, что ею подпоясывалась сама королева.

— Так Вам удалось отыскать бриллианты мистера Тиффани?! Где?

— Насколько я могу судить, Вы считаете, что пояс найден и уже передан заказчику. Должен Вас разочаровать: все не так просто. Однако мне удалось отследить путь бриллиантов от Парижа до Лондона. Вновь в продаже они не появлялись. Из этого следует, что они сейчас принадлежат тому, кто их изначально приобрел.

— И Вам известно, кто это?

— Ну конечно, мистер Ватсон. Выяснить это было не так уж и сложно.

— Значит, Вы выполнили поручение мистера Тиффани.

— Не совсем. Мне предстоит разгадать еще одну загадку, куда более сложную. Владелец бриллиантов пропал пять лет назад. Бесследно. Бриллианты исчезли вместе с ним.

— Вы не могли бы рассказать все по порядку? — взмолился я. — А то Вы сначала воодушевили, а потом снова разочаровали.

— Все-таки надеетесь заполучить сюжет для очередного рассказа? Не хочу Вас расстраивать, однако боюсь, что он окажется недописанным. Вы удивляетесь моему странному наряду, но, думаю, поймете все сами, если я Вам скажу, что лучшими знатоками драгоценных камней и всего того, что с ними связано, являются еврейские торговцы бриллиантами родом из Голландии.

— Теперь я начинаю понимать. Вы переоделись в старого раввина.

— Старого мудрого раввина, мистер Ватсон, — подтвердил мой друг. — В таком виде я мог спокойно ходить по торговцам и выведывать у них драгоценные крупицы информации. Кто поверит, что узкие переулки Уайтчепела служат домом не только тряпичникам, проституткам и ворам, но и торговцам, продающим бесценные камни? Христианские государства много веков назад оказали себе медвежью услугу, запретив евреям торговать и оставив им только ростовщичество. Человек может стать великим вне зависимости от своего вероисповедания. В нашем веке это ярко продемонстрировали и Ротшильд, и Дизраэли.

— Но, Холмс, в Уайтчепеле живут лишь беднейшие из евреев. Что можно узнать, опустившись на самое дно общества?

— Сведения о перемещениях Бриллиантового пояса, мистер Ватсон, если этот глагол можно употребить применительно к неодушевленному предмету. — Сорвав накладную бороду, Холмс принялся отковыривать театральный клей, приставший к его впалым щекам.

— Ну и?

— Не терпится все узнать сегодня, мистер Ватсон? Никаких экивоков и уклонений от темы? И Вы еще потом смеете обвинять меня в равнодушии к основным политическим проблемам современности! Хотите голых фактов — извольте. Нам известно, что пояс пропал во время революции сорок восьмого года. Восставшие граждане свергли Луи-Филиппа и прикарманили кое-что из королевских драгоценностей. Так всегда поступают восставшие, даже преисполненные самого искреннего праведного гнева. Первым владельцем пояса был Жан-Поль Ренар.

Этот хитрый малый сразу же после революции перевез пояс в Лондон. Здесь он отыскал голландского торговца драгоценностями по имени Целлерштейн, который сразу понял, что перед ним предмет огромной стоимости, но продать его в том виде, что он есть, будет очень непросто. При этом Ренар настаивал, чтобы Целлерштейн немедленно нашел покупателя, ясно отдавая себе отчет в том, что из-за подобной спешки цена будет ниже. Если бы Жан-Поль согласился разобрать цепь и продать каждый камень в отдельности, Бриллиантовый пояс был бы уничтожен безо всяких надежд на восстановление.

Однако Ренар, видимо из патриотических побуждений, не захотел губить столь выдающийся шедевр французских ювелиров и настоял на том, чтобы пояс продали целиком. Это требование усложнило задачу Целлерштейна и затянуло процесс сбыта. Поведавший мне всю эту историю сын Целлерштейна, который в то время был ребенком, хорошо запомнил пояс. По его словам, он напоминал «кусочки радуги», свитые в одну нить. Так или иначе, благодаря стараниям Целлерштейна о поясе стало известно в определенных кругах аристократов и богатых коммерсантов, которых не смущало происхождение сокровища. В сорок девятом году о поясе ходили самые разные слухи. Кто-то утверждал, что его новым хозяином стал Альфред Крупп, другие указывали на будущего русского императора Александра Второго, или на нашего ныне покойного принца Альберта, или на кого-нибудь еще из великих.

Самое странное, что в ряды знаменитых претендентов на обладание бриллиантами затесался никому не известный человек — некий Джон Чаппи Нортон по кличке Блэкджек. Мягко говоря, мистер Ватсон, Нортон был малоприятным человеком. Мерзавец и негодяй, которого едва принимали в приличном обществе. А вот партия ему подобралась — на удивление. Честно говоря, на брак с такой женщиной он даже не смел и рассчитывать: он женился на одной из внучек драматурга Шеридана. Потом, правда, она от него ушла, но почему — никто не знает.

— Ушла от него? Даже в наше время одни лишь авантюристки да актрисы живут отдельно от мужей. Представляю, какой грандиозный скандал разразился в пятидесятых.

— Нет, мистер Ватсон, никакого шума не было. Кстати, она забрала с собой трех сыновей.

— Тогда, получается, ее муж был настоящим чудовищем.

Холмс пожал плечами. Детали семейных ссор его интересовали только в том случае, если имели непосредственное отношение к расследованию.

— Кем бы Нортон ни был, вскоре он стал одержим идеей обладания Бриллиантовым поясом. Я подозреваю, у него появилась любовница. Где незаконно приобретенные бриллианты, там и беспринципные женщины рука об руку с жадными мужчинами. Блэкджек был скорее хитрым, чем умным. Денег у него не водилось, однако его жена, благодаря дедовским связям, стала весьма популярной писательницей-романисткой.

Видимо, я озадаченно нахмурился, поскольку Холмс позволил себе ненадолго отвлечься от основной сюжетной линии своего рассказа:

— Нет, Вам вряд ли удастся вспомнить названия ее произведений. В этом нет ничего удивительного. Часто бывает, что десяти лет оказывается вполне достаточно, чтобы публика напрочь забыла писателя, которого некогда превозносила до небес. Нам же хватит и того, что миссис Нортон достаточно быстро сколотила на гонорарах кругленькую сумму, на которую жила вместе с сыновьями. Вот Блэкджек и подал на нее иск.

— Он потребовал ее денег через суд?

— С юридической точки зрения она продолжала оставаться его законной женой. Все, что имела она, принадлежало и ему. Так что суд он выиграл.

— Возмутительно! — вскричал я. — И этот подлец потратил деньги на приобретение Бриллиантового пояса?

— Чего здесь возмутительного, мистер Ватсон? Вы же сами сказали, что лишь авантюристки и актрисы живут порознь с мужьями. Ваши взгляды совпали с точкой зрения суда.

— Да, но в данном случае… А что же их сыновья? Что случилось с ними?

— Ничего примечательного, как, собственно, и с их матерью. Она умерла в семидесятых в той же бедности, которую некогда делила с Блэкджеком. Ее романы вышли из моды, а все деньги забрал супруг.

— А сам Нортон?

Холмс хмыкнул, глубоко затянулся и заговорил, с каждым словом выдыхая маленькое облачко дыма:

— Очень хороший вопрос. Нортон продолжал и дальше выходить в свет. Вел он себя куда заносчивей, будто обладание, пусть и тайное, Бриллиантовым поясом добавило ему уверенности в себе. Он играл в карты, делал ставки на бегах, жульничал и наслаждался плодами трудов своей супруги. Авторские права на произведения жены после ее смерти перешли к нему.

— Какая мерзость, Холмс. У меня буквально вскипает кровь. Поверить не могу, что этот подонок так и остался безнаказанным. Более того, закон был на его стороне. Как такое возможно?

— Похоже, Вы вскоре станете сторонником женского равноправия, — язвительным тоном промолвил Шерлок Холмс и мрачно улыбнулся. — Впрочем, не будем отвлекаться на несовершенство системы правосудия. Это не наша забота.

Я навострил уши и подался вперед, поняв, что сейчас мой друг заговорит о самом главном.

— Короче говоря, Нортон так и жил дальше, не привлекая к себе особого внимания. Вдруг пять лет назад он пропал. Бесследно. Дом в Бромптоне был пущен с молотка. Адвокат, распоряжавшийся доходами от продажи, уже умер. Приятели Нортона никогда больше не видели своего дружка. О поясе тоже никто больше не слышал. На момент исчезновения Нортону было за семьдесят, однако ни на одном лондонском кладбище его могилы нет. Такое впечатление, что он просто растворился в воздухе вместе с бриллиантами Марии-Антуанетты. Именно это мне и придется сказать мистеру Тиффани.

Воцарилось молчание — я переваривал услышанное. Признаться, пока я слушал, мое воображение услужливо соткало драматический образ: несчастная опозоренная женщина, вынужденная бежать от мужа, забрав с собой детей; неожиданный литературный успех, результаты которого обратились прахом, когда подонок отобрал у нее с таким трудом заработанные деньги; смерть бедняжки в нищете. А потом, после долгих лет, все-таки свершается правосудие — великий Шерлок Холмс настигает мерзавца, отбирает у него Бриллиантовый пояс и возвращает его человечеству… Увы, со слов друга я понял, что этому не суждено случиться. Если даже Холмс признал, что находится в тупике, значит, дело действительно безнадежно.

Иногда мне начинало казаться, что мой товарищ не человек, а некий бесчувственный механизм, хоть и одаренный невероятным талантом в дедукции, но при этом напрочь лишенный всякой способности к состраданию. Неожиданно я понял, что его неприязнь к женщинам являлась симптомом куда более глубокой отчужденности. Прославленный детектив чурался человеческих отношений и никогда о них не заговаривал. Пожалуй, из всех людей на белом свете лишь мой друг являлся живым опровержением знаменитых строк Джона Донна «Нет человека, который был бы сам по себе, как остров».

Таким образом, пожалуй, мне стоило позабыть о наивной надежде, что в аскетической жизни моего товарища найдется хоть немного места романтике. Холмс не переставал удивлять окружающих, демонстрируя свои воистину незаурядные способности в сфере логики и криминалистики, однако никаких иных сюрпризов от человека, жившего как автомат, без чувств и эмоций, можно было не ждать. Увы, этот печальный факт должен был стать мне очевидным уже давно.

— Выше нос, мистер Ватсон, — подал голос великий детектив-консультант. — Я с самого начала Вам сказал, что считаю поиски драгоценностей скучным и неблагодарным занятием. Я предупредил нашего клиента, что, скорее всего, в результате расследования я вместо бриллиантов раскопаю какую-нибудь нелицеприятную историю. Мне не удалось отыскать этот пояс, однако с этими нечестивыми камнями связано столько грязи и мерзости, что я даже рад умыть руки. Именно это я и собираюсь сказать нашему выдающемуся американцу мистеру Тиффани, когда мы с ним встретимся в четыре часа.

— Однако кое-что Вам все-таки удалось узнать.

— Жизнь уготовила нам еще много открытий, куда более чудных, чем те, что связаны с этим поясом. Сегодня прелестный вечер. Как насчет того, чтобы около шести часов прогуляться в клуб «Диоген» — самое необычное заведение во всем Лондоне?

ЧЁРНАЯ СТРЕЛА{6}

…Что же касается моей скромной практики, то я, похоже, превращаюсь в агента по розыску утерянных карандашей и наставника молодых леди из пансиона для благородных девиц…

Медные буки

* * *

Всевышний одарил моего друга Шерлока Холмса самыми разными способностями, в том числе весьма редкими. Холмс оказался не обделён и музыкальным талантом. Скажу больше: если великий детектив-консультант вдруг решил бы поменять профессию и стал бы зарабатывать на жизнь игрой на скрипке, боюсь, он не умер бы от голода.

Но, сегодня Холмс от скуки безжалостно терзал несчастный инструмент уже больше часа, и даже моё ангельское терпение начало подходить к концу. В надежде, что дождь кончился, я подошёл к окну нашего жилища № 221-б по Бейкер-Стрит и выглянул на улицу. Я собирался прогуляться: с одной стороны, надо было купить «корабельного» табачку, а с другой — моим бедным ушам срочно требовался отдых. Увы, по-прежнему лило как из ведра. Хотя часы ещё не пробили шесть, уже начало смеркаться, а на улице вовсю трудились фонарщики.

Звонок в дверь показался мне райской музыкой. Стоны скрипки немедленно прекратились — Холмс отложил инструмент и навострил уши. Внизу раздались приглушённые голоса, после чего мы услышали, как кто-то поднимается по лестнице. Вскоре в дверь гостиной постучала миссис Хадсон.

— Войдите! — крикнул Холмс.

Переступив порог, миссис Марта Хадсон впустила нашего гостя. Звали его сэр Чарльз Крайтон из Ричмонда. Он оказался высоким усатым седовласым мужчиной, ростом примерно с Холмса.

Крайтону было за пятьдесят лет. Лицо его выдавало твёрдый характер и недюжинный ум. Когда-то оно было красивым, но теперь выглядело измождённым и осунувшимся. Судя по красноте глаз, наш гость недавно давал волю слезам. Крайтон был одет в чёрное пальто с бархатным воротником.

В руках он сжимал чёрную фетровую шляпу.

— Прошу Вас, заходите! — Холмс поднялся, чтобы поприветствовать гостя. — Позвольте взять Ваши пальто и шляпу.

Протянув вещи моему другу, сэр Чарльз промолвил:

— Большое спасибо, мистер Холмс, что согласились меня принять без предварительной договорённости. Миссис Марта дала мне понять, что Вы сейчас не очень заняты.

— Совершенно верно, никаких срочных дел у меня нет, — подтвердил Холмс и указал на стул: — Садитесь, пожалуйста. Кстати, хочу Вам представить своего друга и коллегу доктора Ватсона. Он — само воплощение благоразумия, поэтому можете спокойно говорить в его присутствии.

Сэр Чарльз кивнул мне и, опустившись на стул, тяжело вздохнул и прикрыл рукой глаза. Я заметил, что пальцы у него так и ходят ходуном.

— С Вами все в порядке? — с тревогой спросил я. — Не желаете бренди?

— Нет, доктор, спасибо. Подождите секундочку, я сейчас приду в себя.

Мы вежливо помолчали, пока наш гость преодолевал волнение. Наконец, набрав в грудь побольше воздуха, он начал:

— Только что, мистер Холмс, Вы упомянули о благоразумии. Я знаю, это одно из многих замечательных качеств, которыми обладает не только Ваш друг, но и Вы сами. Вашу визитную карточку мне дал один знакомый, крайне лестно отзывавшийся о Вас. Его зовут Огюст Фонтэн.

— Ах да, — кивнул Холмс, — хозяин «Золотого петушка».

— Большинство клиентов приходит к мистеру Холмсу по рекомендации, — пояснил я. — Дело в том, что мой друг считает ниже своего достоинства давать рекламные объявления в газетах.

Холмс откинулся на спинку дивана, сложил пальцы рук в замок и произнёс:

— Ну, а сейчас, сэр Чарльз, мне бы хотелось, чтобы Вы рассказали, с чем пожаловали к нам. И главное, не забывайте о мелочах, поскольку именно они подчас оказываются крайне важными и решают исход расследования.

— Я являюсь — вернее, являлся, пока недавно не подал в отставку, — личным парламентским секретарём одного из министров, — сообщил сэр Чарльз. — Уверен, Вы поймёте меня, если я не стану уточнять его имени.

Холмс молча кивнул.

— Я достаточно обеспеченный человек. Мой род никогда не жаловался на нехватку средств, поэтому я работал скорее не из-за денег, а ради интереса. В Ричмонде я проживаю в особняке Молдет-Холл, и вплоть до этого года мне было ровным счётом не на что жаловаться. Теперь же мне кажется, что весь мир летит в тартарары, а сам я нахожусь на грани безумия.

На некоторое время посетитель замолчал, силясь совладать со своими чувствами.

— Может, чашечку чая? — предложил я.

— Да, доктор, окажите любезность, я буду крайне Вам признателен, — кивнул наш гость.

Я дёрнул за шнур и, когда пришла миссис Марта Хадсон, попросил её принести нам чая и печенья. Когда сэр Чарльз взял себя в руки, Холмс попросил его продолжить рассказ.

— В этом году произошли две чудовищные трагедии. В августе после короткой болезни умерла Маргарет, моя жена, а нашего единственного ребёнка, мою доченьку Софи, похитили.

Холмс, слушавший гостя с закрытыми глазами, резко подался вперёд:

— Да что Вы говорите! — Он внимательно посмотрел на сэра Чарльза и спросил: — Вы приехали к нам в кэбе?

— Да, совершенно верно.

— Ну, конечно же. Как же ещё добраться до нас из Ричмонда, когда близится вечер, а на улице такая мерзкая погода? — задумчиво промолвил Шерлок Холмс. — А я-то голову ломал, зачем Вы вышли на Оксфорд-Стрит и весь остальной путь проделали пешком. Теперь мне все ясно.

— Вы что, сэр, ясновидец? — Крайтон в изумлении воззрился на Холмса. — Как Вы узнали, где именно я вышел из экипажа?

— Талант ясновидца был бы незаменимым подспорьем в моей работе, — рассмеялся Холмс, — однако, увы, я им не обладаю. Всё гораздо проще. Во-первых, если бы Вы приехали в кэбе, я наверняка услышал бы, хотя в то время играл на скрипке, как экипаж останавливается у наших дверей. Во-вторых, не забывайте, я забирал Ваше пальто и видел, что оно не сильно промокло. Учитывая, что на улице проливной дождь, я пришёл к выводу, что Вы шли пешком недолго, скорее всего от Оксфорд-Стрит — её как раз проезжают по дороге из Ричмонда.

— Впечатляет! — в восторге произнёс сэр Чарльз.

— Мистер Холмс, Вы сказали, что Вам ясно, отчего наш гость вышел на Оксфорд-Стрит. Лично мне это совершенно непонятно, — признался я.

— Практически всякий раз, когда речь идёт о похищении, особенно похищении детей состоятельных родителей, преступники требуют выкуп, — пояснил Холмс. — Это случилось и с Вами, сэр Чарльз?

— Всё так, — подтвердил наш гость.

— Злоумышленники в записках с требованием выкупа обычно предупреждают, чтобы адресат ни в коем случае не обращался ни в полицию, ни к частным детективам. Именно так произошло и в Вашем случае, сэр Чарльз?

— Вы в точности правы, — согласился Крайтон.

— Ну, и последнее. Чтобы адресат не обратился за помощью, вымогатели, как правило, предупреждают, что за ним постоянно следят. Так было и с Вами, сэр Чарльз?

— Просто в яблочко, мистер Холмс, — кивнул тот.

— Что и требовалось доказать, доктор Ватсон, — повернулся ко мне Холмс. — Сэр Чарльз вышел из экипажа раньше, чтобы избежать слежки.

— Браво, мистер Холмс, будь я проклят! — захлопал я в ладоши. — Вы, как всегда, на высоте.

— Огюст Фонтэн нисколько не преувеличивал, когда с восторгом описывал Ваши дедуктивные способности, — добавил сэр Чарльз.

Холмс лишь небрежно отмахнулся.

— Скажите, а записка с требованием выкупа у Вас с собой? — спросил он.

Крайтон молча вынул из кармана листок бумаги.

Холмс положил его на стол, разгладил и, повернувшись ко мне, попросил:

— Доктор Ватсон, Вы не могли бы мне дать увеличительное стекло?

Протянув лупу Холмсу, я встал рядом с другом и глянул через его плечо, чтобы прочитать записку. Я увидел листок писчей бумаги, к которому были приклеены буквы, вырезанные из газет.

Послание гласило:

«ВАША ДОЧЬ В НАШИХ РУКАХ И ЕСЛИ ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ ЕЁ ЖИВОЙ ЗАПЛАТИ ТЫСЯЧУ ФУНТОВ. НЕ ХОДИ В ПОЛИЦИЮ. ЖДИ ИНСТРУКЦИЙ. МЫ ЗА ВАМИ СЛЕДИМ. ДИК И ДЖОННИ».

Ниже карандашом была грубо нарисована головка женщины, чью шею пронзала чёрная стрела.

— Интересно, очень интересно, — пробормотал Холмс, изучая буквы через увеличительное стекло. — Шрифт гельветика, рубленый, без засечек. Необычно… — Он повернулся к сэру Чарльзу: — Тысяча фунтов — весьма внушительная сумма. Вы сможете столько собрать?

— Смогу, — кивнул сэр Чарльз, — но это займёт время. Я уже начал продавать кое-какие семейные драгоценности, и, думаю, в итоге мне удастся получить тысячу фунтов. Между нами, мистер Холмс, я не задумываясь продал бы и Молдет-Холл — лишь бы только Софи вернулась живой и невредимой.

— Да, конечно, — промолвил Шерлок Холмс и, помолчав, продолжил: — Я поступлю бесчестно, сэр, если не предупрежу Вас заранее, что шансы на успех не очень велики. Очень часто, даже в случае внесения выкупа, похитители убивают заложников, чтобы те потом не смогли опознать злоумышленников.

— Господи, только не это! — поникнув, прошептал сэр Чарльз. — Я не переживу смерть Софи.

Тут в нашу дверь постучали. Вошла миссис Марта Хадсон, которая внесла поднос с чайными чашками и печеньем. Дождавшись, когда она уйдёт, сэр Чарльз обратился к моему другу:

— Скажите, мистер Холмс, а сами Вы человек семейный? У Вас есть дети?

— Увы, я не женат, — покачал головой Холмс.

Сэр Чарльз с рассеянным видом отхлебнул чаю:

— Понимаете, Софи — смысл моего существования. Я люблю её больше всей жизни, и если Вам удастся её спасти, я заплачу Вам двойную или даже тройную ставку.

— О деньгах поговорим позже, — отмахнулся Холмс. — Сейчас самое главное — составить план наших действий.

— Я понимаю, сколь серьёзная ответственность ложится на Вас, — ведь я вверяю в Ваше распоряжение свою жизнь и жизнь дочери. Я полностью доверяю Вам и готов выполнить любое Ваше указание, — горячо заявил Крайтон.

— Смею Вас заверить, мы с доктором Ватсоном сделаем все от нас зависящее, — неловко пообещал Холмс, явно смутившись от такого проявления чувств. — А теперь расскажите мне о Вашей дочери и о том, что предшествовало её исчезновению.

— Софи двадцать четыре года, — начал наш гость, — и она у меня немножко своевольная. А какая красавица!.. Впрочем, сами понимаете, я не могу оставаться беспристрастным, описывая её. Должен признаться, в чем-то я её излишне баловал, особенно после смерти её матери, однако Софи редко противилась моей воле. Она учится в Оксфорде, в колледже Святой Анны, и должна закончить его в этом году. Она пропала в субботу десятого числа, когда отправилась за покупками в Уэст-Энд.

— Была ли она влюблена в кого-нибудь? — спросил Холмс.

— Она встречалась с однокурсником, который посещал вместе с ней театральный кружок. Речь даже шла о помолвке, но я уговорил Софи пока не торопиться и подождать с решением до окончания университета. — Отхлебнув чаю, Крайтон признался: — Честно говоря, мне была ненавистна сама мысль о том, что она уедет из дома, оставив меня в полном одиночестве.

— Вполне понятная реакция, — кивнул Холмс. — Итак, Софи отправилась в Уэст-Энд и не вернулась?

— Совершенно верно. К восьми часам вечера я уже места себе не находил от волнения. Я связался со всеми её друзьями, однако никто из них её не видел. Более того, я взял кэб и объехал весь Уэст-Энд, надеясь отыскать мою девочку, но она как сквозь землю провалилась. Наступило воскресенье, но она так и не вернулась. Тогда я пошёл в полицию. Они приняли у меня заявление о пропаже человека и пообещали сделать все от них зависящее, чтобы её найти. А в понедельник с утренней почтой мне принесли конверт с письмом от похитителей.

— Конверт У Вас с собой? — спросил Холмс.

— Да, вот он.

— Письмо отправили из Ислингтона. Этот район Лондона находится довольно близко, что уже большой плюс. Вот что я Вам предлагаю, — повернулся Холмс к сэру Чарльзу. — Мы вряд ли что-нибудь сможем сделать, пока не получим следующее послание от похитителей. Думаю, нам с доктором Ватсоном имеет смысл вернуться с Вами в Молдет-Холл и ждать развития событий там.

— Я считаю, что это просто превосходная мысль, — ответил сэр Чарльз. — Господь свидетель, с Вами в Молдет-Холле мне уже не будет так одиноко.

Я поставил миссис Хадсон в известность о том, что мы уезжаем на несколько дней, после чего принялся складывать вещи. Вскоре мы уже сидели в экипаже, который вёз нас в Ричмонд.

Молдет-Холл оказался усадьбой с двумя входами, выстроенной в георгианском стиле, к которой прилегал участок в четыре гектара. Стоило экипажу остановиться, как к нему тут же подскочил дворецкий, чтобы открыть дверь.

— Здравствуй, Джефферсон, — промолвил сэр Чарльз. — Эти джентльмены — мои друзья. Они поживут у нас несколько дней. Будь любезен, возьми их багаж и приготовь две гостевые спальни.

— Конечно, сэр Чарльз. Прошу за мной, джентльмены.

Вскоре мы уже сидели в бильярдной у горящего камина и потягивали отменный бренди. Разговаривали мы мало. Сэр Чарльз, что неудивительно, был погружён в свои мысли. Пока мы с Холмсом играли в бильярд, Крайтон, не отрываясь, смотрел на огонь. Так мы его и оставили, когда отправились спать.

На следующее утро меня разбудил голос Холмса.

— Вставайте, мой друг, подъём! — крикнул он мне с первого этажа. — Похитители прислали ещё одно письмо.

Я наскоро побрился и оделся, после чего присоединился за завтраком к сэру Чарльзу и Холмсу, которые как раз изучали послание злодеев.

Как и предыдущее, оно представляло собой листок писчей бумаги, на который были наклеены вырезанные из газет слова:

«ПОЛОЖИ ДЕНЬГИ В СУМКУ. СУМКУ ПОЛОЖИ В ПЯТНАДЦАТУЮ ЯЧЕЙКУ БАГАЖНОЙ КАМЕРЫ ЮСТОНСКОГО ВОКЗАЛА. КЛЮЧ ПРИЛАГАЕТСЯ. О СОГЛАСИИ СООБЩИТЕ В ГАЗЕТЕ ТАЙМС В РАЗДЕЛЕ ЛИЧНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ. ЕСЛИ ОТКАЖЕШЬСЯ ЧЁРНАЯ СТРЕЛА НАНЕСЁТ УДАР! ДИК И ДЖОННИ».

— Превосходно! — хлопнул в ладоши Холмс. — Именно на такое сообщение я и рассчитывал. Злоумышленники предложили способ связи с ними. А теперь я предлагаю следующее… — Холмс принялся мерить столовую шагами. — Доктор Ватсон, возьмите перо и записывайте.

Я извлёк перьевую ручку с блокнотом и записал под диктовку следующее:

«ДИК И ДЖОННИ, СОГЛАСЕН НА УСЛОВИЯ, ЕСЛИ МОЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УДОСТОВЕРИТСЯ В СОХРАННОСТИ ТОВАРА. ВСТРЕЧАЕМСЯ НА УГЛУ ПОРТЛЕНД-СТРИТ И РИДЖЕНТ-СТРИТ В ЧЕТВЕРГ ПЯТНАДЦАТОГО ЧИСЛА В 18:30. Ч. К.».

— Вы собираетесь рискнуть своей жизнью и отправиться с ними на встречу? — забеспокоился Крайтон. — Думаете, это уместно?

— Это единственный шанс спасти Вашу дочь, сэр Чарльз, — пожал плечами Холмс.

— Я с Вами, друг мой, — заявил я.

— Благодарю, доктор Ватсон, я ценю Ваше предложение, — улыбнулся Холмс. — Хотя вслед за сэром Чарльзом должен ещё раз подчеркнуть, что дело опасное.

— Да ну что Вы, ерунда! Вот под пушками в Афганистане — там, да, действительно было опасно.

— Ну, что ж, — хлопнул в ладоши Холмс, — решено. А теперь давайте займёмся этими аппетитными почками на блюде.

После завтрака один из слуг отправился разместить объявление в «Таймс», а мы с Холмсом стали паковать вещи.

— Вы уверены, что не хотите остаться? — спросил сэр Чарльз.

— Пожалуй, мы всё-таки поедем, — покачал головой Холмс. — Бейкер-Стрит ближе к месту встречи. Мы свяжемся с Вами, как только у нас появятся новости.

— Бог Вам в помощь, джентльмены, — пожелал сэр Чарльз на прощание, когда мы пожимали друг другу руки.

* * *

Пятнадцатого числа в половине седьмого вечера мы стояли в назначенном месте в круге света, который отбрасывал газовый фонарь. Карман приятно оттягивал мой старый служебный револьвер, а Холмс прихватил с собой трость с серебряным набалдашником, в которой был спрятан клинок. Вечер выдался промозглым, в воздухе висел лёгкий туман.

Ждать пришлось недолго. Вскоре рядом с нами остановился экипаж. Дверь его распахнулась.

— Поедет только один, — донёсся изнутри хриплый голос.

Шагнув к открытой двери, Холмс произнёс:

— Этот джентльмен — доктор. Он удостоверится в том, что товар в целости и сохранности. Он же будет гарантией того, что меня самого не возьмут в заложники.

Возникла пауза. Злоумышленники шёпотом совещались в экипаже.

— Ладно, залезайте оба, — наконец произнёс все тот же хриплый голос.

Мы забрались внутрь кэба, и дверь за нами тут же захлопнули. Шторки на окнах были опущены, поэтому внутри экипажа стояла кромешная темень.

По мере того как мы уезжали все дальше, глаза постепенно начали привыкать к мраку, и я худо-бедно смог разглядеть злоумышленников, сидевших напротив нас.

Первый, широкоплечий увалень, был одет в длинное рваное пальто свободного покроя. На глаза он надвинул старую матерчатую кепку. Широкий шарф скрывал большую часть его лица, а ноги были обуты в изношенные армейские ботинки. Второго преступника отличали куда более скромные габариты. Выглядел он старше — быть может, потому, что сутулился. На голову он водрузил видавшую виды шляпу-котелок. Злоумышленник кутался в истрёпанное каракулевое пальто. Он тоже прикрыл лицо шарфом, но мне все же удалось разглядеть густые кустистые брови и тёмные глаза.

— Кто из Вас Дик, а кто Джонни? — спросил я.

— А какая разница? — хриплым голосом ответил мужчина в котелке.

— Да я просто так спросил, для поддержания разговора, — ответил я.

— А ты не спрашивай.

Подобный тембр голоса мне уже доводилось слышать. Он был свойствен тем из моих пациентов, которые всю жизнь проработали на фабриках, ежедневно вдыхая пыль и перекрикивая шум станков. Я решил сказать об этом Холмсу, как только представится возможность.

Я кинул взгляд на своего друга и с удивлением обнаружил, что он, по всей видимости, задремал. Прикрыв глаза рукой, он сидел в углу кэба, откинувшись на спинку сиденья.

Примерно через полчаса, после многочисленных поворотов и смен направления, наш экипаж наконец остановился, и здоровяк, которого я про себя решил называть Диком, тут же вскочил.

Второй злодей, Джонни, выхватил револьвер из кармана и произнёс:

— Ладно, пора Вам глаза завязать.

Дик вытащил ленты из чёрной ткани и обернул их нам с Холмсом вокруг головы, крепко завязав концы. Нам помогли выбраться из экипажа и повели по усыпанной гравием дорожке. Затем мы поднялись по лестнице высотой в три ступеньки и вошли в дом, где пахло плесенью и сыростью. Там нас завели в комнату, и наконец Дик снял с нас повязки. Оглянувшись, я обнаружил, что мы действительно находимся в пустом доме с голыми половицами и старыми обоями, лохмотьями свисающими со стен. На стенах и потолке в мерцании одной-единственной свечи, горевшей на каминной полке, виднелись большие тёмные влажные пятна.

— Иди проверь девчонку, а потом принеси ей пожрать, — велел верзила Джонни. — А я с этими двумя поговорю. Дай мне револьвер.

Джонни беспрекословно подчинился и, ничего не сказав, вышел.

— Значит, так, — с грозным видом заявил Дик, — если Вы решили строить из себя героев и спасти девчонку — сразу об этом забудьте. Пистолет заряжон — если что, первая пуля достанется ей. Растолкуйте это его милости. Как у него с деньжатами? Собрал?

— Собирает, — ответил Шерлок Холмс. — Вы запросили серьёзную сумму, немалую даже для такого человека, как сэр Чарльз.

— Передай, чтоб пошевеливался, а то я жутко нетерпеливый. — Дик угрожающе махнул револьвером: — А теперь шевелите ногами. Выйдете за дверь и повернёте налево.

Холмс двинулся первым, а я за ним.

— Вверх по лестнице, — скомандовал Дик.

Мы поднялись по скрипучим ступенькам и замерли наверху.

— Стоять! — рявкнул преступник. Толкнув нас плечом, он прошёл мимо и, остановившись, принялся возиться с замком одной из спален. Через мгновение дверь распахнулась.

— Сюда, джентльмены, — буркнул Дик, переступив через порог.

Войдя в комнату, мы увидели мисс Софи, лежащую на старой железной кровати. Чтобы несчастной было не очень жёстко, негодяи подстелили ей драный матрас. Девушка была прикована за запястье к спинке кровати. Выглядела она бледной и напуганной. Софи была полностью одета, но при этом босиком.

— Милое дитя, — промолвил я, сделав шаг вперёд, — наберитесь мужества. Ваш отец, сэр Чарльз, послал нас убедиться в том, что Вы целы и невредимы. Я врач. Ответьте мне, с Вами не делали ничего дурного? — Я взял руку Софи в свою. Ладонь девушки оказалась холодной и слегка дрожала.

— Пока нет, доктор, но, если отец не заплатит, они грозятся сотворить со мной ужасные вещи.

Я проверил пульс бедняжки. Он был чётким и ровным, но при этом очень быстрым, что, учитывая обстоятельства, представлялось мне совершенно не удивительным.

— Как папа? — спросила девушка. — Он, наверное, места себе не находит?

Холмс подошёл поближе к кровати и, склонившись над девушкой, произнёс:

— Ваш отец вне себя от горя и волнения, но ему станет легче, когда мы скажем, что с Вами хорошо обращаются. Вас прилично кормят?

— Здесь, конечно, не «Савой», но есть можно, — ответила Софи.

— А как насчёт одеяла? — поинтересовался Холмс.

— Мне его приносят каждый вечер, — сообщила пленница.

— Получается, Вас держат здесь с субботы? — уточнил мой друг.

— Да, с этого дня я не выходила за пределы комнаты.

— Ладно, хватит! — рявкнул Дик. — Чё те надо, а? Чтоб она тебе всю жизнь пересказала, с рождения? — Ткнув Холмса под рёбра, он прорычал: — Всё, пошли, свиданка закончилась.

Злодей вытолкал нас из комнаты и запер за собой дверь.

— Не отчаивайтесь, Софи, все будет хорошо! — крикнул я уже в коридоре.

После того как мы спустились обратно на первый этаж. Дик снова достал чёрные ленты.

— Давай, доктор, чё стоишь? — Жестом он показал, что я должен завязать глаза Холмсу.

После того как я справился с заданием, верзила проделал ту же операцию со мной. Я всерьёз обдумывал, не попробовать ли пустить в ход револьвер, однако, учитывая, что по дому где-то ходил Джонни и жизни Софи угрожала опасность, я счёл за лучшее воздержаться от столь рискованного поступка. Нас снова отвели в кэб, поджидавший снаружи дома, и затолкали внутрь.

Когда экипаж тронулся с места, Дик произнёс:

— Ладно, можете снять повязки. Но, чур, шторки на окнах не трогать. А то ещё шмальну Вас. Случайно.

— Вы заплатите за это злодейство, — гневно заявил я.

— Не думаю, — язвительно расхохотался Дик.

Верзила то и дело проверял, где мы находимся, заглядывая под шторку. Наконец он постучал по крыше экипажа.

— Тпр-р-ру! — крикнул кэбмен, и лошадь, фыркая, остановилась.

— Доброй ночи, джентльмены, — промолвил Дик, открыв нам дверь. — Не пытайтесь следить за нами, а то… — Он многозначительно потряс револьвером.

Мы с Холмсом вышли из экипажа, и кэб, грохоча, скрылся в тумане. Оглянувшись, я понял, что нас доставили обратно к месту встречи.

— Слушайте, друг мой, — повернулся я к другу, — мне кажется, что Джонни, ну, тот, что поменьше, практически наверняка работал на заводе. У меня было несколько пациентов с заводов, которые разговаривали точно такими же хриплыми голосами.

— Сомневаюсь, что Джонни вообще когда-нибудь бывал на заводе, — сухо рассмеялся Холмс и взмахом руки остановил проезжавший мимо кэб. — Нам надо торопиться обратно в Молдет-Холл. У нас очень много дел.

Несколько мгновений спустя мы уже неслись галопом в Ричмонд. Холмс сидел, погрузившись в свои мысли, и, как я ни старался, мне ровным счётом ничего не удалось из него вытянуть. Наконец мы остановились у особняка. Навстречу нам вышел Джефферсон:

— Джентльмены, сэр Чарльз ожидает Вас в библиотеке. Прошу за мной.

Сэр Чарльз нетерпеливо ходил из угла в угол.

— Мистер Холмс! Ватсон! Слава Богу, Вы оба живы! — повернувшись к нам, воскликнул он. — Ну, же, не молчите! Какие у Вас новости?

— Новости хорошие, — ответил я. — Мисс Софи цела и невредима.

— Слава Господу! — выдохнул сэр Чарльз.

— Есть и дурные новости, — добавил Холмс. — Должен Вас сразу предупредить, Вы можете очень многое потерять, но при этом нет никакой гарантии, что Вы вернёте дочь.

— Да, я понимаю, мистер Холмс, нам ещё предстоит долгий путь, — кивнул сэр Чарльз. — Однако, думаю, Вы согласитесь, что первый этап операции прошёл более чем успешно. Что будем делать дальше?

— Предлагаю вернуться в Ислингтон и снова повидаться с Диком и Джонни.

Мы с сэром Чарльзом в изумлении воззрились на Холмса.

— Что Вы такое говорите? — воскликнул я. — Как, во имя всего святого, мы их отыщем?

— Доктор Ватсон, Вы ведь вроде меня знаете не первый день. Неужели Вы думаете, что я действительно уснул в экипаже преступников? Сквозь щель в шторке я считал фонари и, таким образом, составил в уме карту нашего маршрута. На восток по Оксфорд-Стрит — семь фонарей, затем на север — четыре фонаря, ну и так далее. Если память меня не подведёт, мы сможем отыскать дом, где держат мисс Софи.

— Браво, мистер Холмс! — воскликнул я. — Вы настоящее сокровище!

— Доктор Ватсон! Милейший добрейший Ватсон! С Вашей помощью я нашел ключ к этой загадке! Не будем терять больше ни секунды! — великий детектив-консультант, казалось, наконец скинул с себя груз размышлений.

Сэр Чарльз был потрясён не меньше меня.

— Вы не устаёте меня удивлять, мистер Холмс, — покачал он головой.

— Погодите меня хвалить, — поднял руку Холмс, — давайте сначала отыщем нужный дом. Вы можете вызвать нам кэб, сэр Чарльз?

— У меня есть кое-что получше, — ответил хозяин дома, дёрнув за шнур. — Я прикажу снарядить свой личный экипаж.

Крайтон велел передать конюху, чтобы тот немедленно готовил карету, после чего повернулся к нам:

— Надо немедленно связаться с полицией, мистер Холмс, чтобы мерзавцев схватили прямо на месте преступления.

Холмс лишь покачал головой:

— Сэр Чарльз, если мне не изменяет память, Вы говорили, что полностью мне доверяете. Если это действительно так, примите мой совет — не торопитесь обращаться в полицию. Потом Вы поймёте почему.

Крайтон удивился, но спорить не стал:

— Ладно, мистер Холмс, будь по-вашему.

Вскоре мы уже сидели в карете сэра Чарльза и на всех парах неслись к перекрёстку, на котором состоялась встреча с преступниками.

Когда мы туда приехали, Холмс пересел, расположившись в том же углу, где он находился в кэбе у злоумышленников:

— Езжайте на восток, — распорядился он, — а потом, когда я Вам скажу, свернёте налево.

Кэбмен подчинился.

— Теперь снова налево, — подсказал Холмс, — но будьте готовы вскоре повернуть направо.

Так мы ехали некоторое время, пока наконец Холмс не приказал:

— Довольно. Остановите здесь.

Мы находились в бедном районе города, застроенном старыми домами и дышащими на ладан фабриками.

— Если я ничего не напутал, — произнёс Холмс, — чтобы добраться до искомого дома, нам надо повернуть налево и пройти ещё два фонарных столба.

Сэр Чарльз велел кэбмену никуда не уезжать, и мы двинулись вслед за Холмсом. Чтобы чувствовать себя увереннее, я взялся за рукоять револьвера. Через некоторое время Холмс предостерегающе поднял руку и показал на покрытую гравием дорожку, которая вела к виднеющемуся впереди особняку. В маленьком дворике стоял указатель с табличкой «Продаётся». Особняк был погружён во тьму, равно как и другие дома вокруг него, и казался совершенно необитаемым. Стояла гробовая тишина, которую периодически нарушал лишь доносившийся издалека лай собаки.

— Думаю, необходимо разведать, что там позади дома, — приблизившись к нам, прошептал Холмс. — Главное — не наступайте на гравий. Идите за мной и смотрите под ноги.

Неслышно, словно тень, Холмс скользнул вперёд. За ним последовал сэр Чарльз, а я взял на себя роль замыкающего. Стоял настолько непроглядный мрак, что я едва различал силуэты моих спутников и, несмотря на предостережение Холмса, споткнулся обо что-то и полетел головой вперёд, одним лишь чудом удержавшись от падения. Я усмехнулся про себя, представив, как отреагировал бы Холмс, если бы я на самом деле упал и при этом случайно выстрелил. Думаю, он меня никогда за это не простил бы.

Наконец мы оказались за домом. Благодаря свету из кухни, темень здесь была не столь кромешной. Окна оказались частично прикрыты ставнями, а стёкла не отличались чистотой, однако мы вполне могли разглядеть стальные перила и три каменные ступеньки, которые вели к чёрному ходу.

Холмс бесшумно поднялся по ступенькам и заглянул в окно. Мне показалось, он сник. Кроме того, я явственно услышал, как мой друг тяжело вздохнул.

— В чём дело? — прошептал я. — Мы что, ошиблись домом?

— Увы, не ошиблись, — тихо ответил Шерлок Холмс, покачав головой. — Держите себя в руках, сэр. — Поманив сэра Чарльза, он жестом предложил ему взглянуть в окно.

Когда Крайтон увидел происходящее за стеклом, на его лице сначала проступило удивление, а потом и замешательство.

— Что это значит? — севшим голосом спросил он.

Не в силах более сдержать любопытства, я достаточно бесцеремонно оттолкнул моих спутников и сам посмотрел в окно. В свете висевшей под потолком кухни керосиновой лампы я разглядел широкоплечего мужчину, сидящего за столом с остатками трапезы. В очаге грязной кухни горело пламя, отбрасывающее отблески на одежду, висевшую кое-где на спинках стульев. Больше всего меня ошеломило то, что за столом напротив молодого человека сидела мисс Софи и о чем-то оживлённо с ним беседовала.

— Позвольте Вам представить Дика и Джонни, — промолвил Шерлок Холмс.

Вмиг я все понял. Сэр Чарльз, к несчастью, тоже. Лицо нашего спутника исказила гримаса ярости. Прежде чем мы смогли что-либо сделать, сэр Чарльз уже стоял на крыльце, изо всех сил барабаня в дверь и крича:

— София, открывай! Это я, твой отец!

В бешенстве Крайтон двинул по двери ногой.

В следующий миг она распахнулась, и мы все ворвались на кухню.

Мисс Софи бросилась к своему возлюбленному, который обнял её, укрывая от отцовского гнева, и произнёс:

— Умоляю, сэр Чарльз, простите меня! Во всём виноват только я один. Это я вовлёк Софи в эту авантюру. Ради всего святого, не судите её строго!

— Сэр Чарльз, — Холмс положил руку Крайтону на плечо, — прежде чем совершить поступок, о котором будете жалеть всю оставшуюся жизнь, прошу Вас сначала выслушать меня.

Сэр Чарльз раскраснелся от ярости, и я всерьёз опасался, что у него может случиться удар. Я силой усадил его на стул и принёс стакан воды.

— Случившееся — во многом моя вина, — признался Холмс. — Я мог обо всём рассказать Вам раньше, но не сделал этого из опасения, что Вы мне не поверите. Я решил, что Вы должны во всём убедиться сами. Слишком часто люди бывают непоколебимо уверены в том, что их чада не способны творить зло… — Он тяжело вздохнул и продолжил: — Порой, когда я вынужден демонстрировать изъяны натуры некоторых людей, мне кажется, что я напрасно выбрал профессию детектива и моя жизнь была бы спокойнее, занимайся я чем-нибудь другим. — Холмс внимательно посмотрел на сэра Чарльза: — Я же предупреждал Вас. Я говорил, что Вы можете потерять очень многое, но при этом нет никакой гарантии, что Вам удастся вернуть дочь. Я имел в виду не деньги и не опасность, которая грозила жизни мисс Софи.

— Да, Вы меня предупреждали, — сокрушённо кивнул сэр Чарльз, — просто тогда я не уловил скрытый смысл Ваших слов.

— Так Вы с самого начала знали, кто такие в действительности Дик и Джонни? — спросил я.

Великий детектив-консультант посмотрел на юношу и девушку, которые все так же стояли у стола, вцепившись друг в друга.

— Да, доктор Ватсон, я практически сразу догадался об этом. Но, мне не хватало кое-каких деталей. Во-первых, записки с требованием выкупа. Шрифт гельветика довольно редок. Зато им пользуется издательство Оксфордского университета. Я это знаю, потому что сам когда-то там учился. Во-вторых, текст записок. «Ваша дочь в наших руках». Полуграмотные преступники, под которых они рядились, написали бы проще, например: «Твоя дочь у нас». И подобных мелочей очень много.

Холмс продолжил рассказ о том, как ему удалось разоблачить злоумышленников, не упуская при этом ни малейших подробностей. Постепенно до меня дошло, что он намеренно затягивает время, чтобы сэр Чарльз смог прийти в себя.

— Доктор Ватсон, — повернулся ко мне Холмс, — Вы как-то сравнили меня с ищейкой. Мол, благодаря своему уникальному чутью, я могу отыскать улики в самых неожиданных местах. В данном случае мне помог именно нюх в самом буквальном смысле этого слова. Когда я склонился над лежавшей на кровати мисс Софи, от неё исходил запах свежего, чистого тела, что было, мягко говоря, странно — ведь она пробыла в заточении целых пять дней. Кроме того, я не увидел — прошу прощения — даже ночного горшка, что было тем более странно, ведь она пролежала прикованной к постели почти неделю!

Посмотрев на молодых людей, Холмс продолжил:

— Вы нарядились в старую, поношенную одежду, быть может предварительно ещё больше изорвав её. Умно, ничего не скажешь. Однако Вы кое-чего не учли. Настоящие оборванцы дурно пахнут. Отсутствие этого запаха Вас тоже выдало.

— Бедный Ватсон, — повернулся Холмс ко мне, — Вы решили, что Джонни хрипит, потому что всю жизнь проработал на фабрике, а на самом деле мисс Софи просто пыталась скрыть свой высокий голос.

— Моя промашка, — смущённо улыбнувшись, согласился я. — Однако Вы не будете спорить, что маскарад был весьма убедительным.

— Тут возразить нечего, — кивнул Холмс, — однако хочу напомнить, что оба наших горе-злодея занимаются в театральном кружке. Не сомневаюсь, что им доводилось играть роли бедняков. Но, злодеев-пиратов, как видно, впервые. Вы, мой верный друг, упомянули мельком о сокровище. Номер детского журнала «Юнг Фолкс» с последним творением Вашего земляка шотландца Стивенсона мне любезно выслал Лестрейд. Там-то я и отыскал этих имена неудачливых похитителей девочки. Стало ясно, что все это преступление — всего лишь розыгрыш…

Сэр Чарльз тяжело вздохнул и дрожащим голосом спросил:

— Софи, как ты могла так со мной поступить? Зачем ты предала меня? Зачем заставила так мучиться?

— Папочка, — девушка, рыдая, мотала головой, — прости меня, пожалуйста… Всё началось как шутка, а потом…

— Сэр Чарльз, — перебив её, заговорил молодой человек, — я люблю Вашу дочь, люблю почти так же сильно, как и Вы. Сейчас у меня словно пелена спала с глаз, и я понимаю, сколь подло мы хотели с Вами обойтись. Мне ужасно стыдно. Софи сказала Вам о своих чувствах ко мне, но Вы восприняли эту новость очень холодно, и она решила, что Вы никогда не благословите наш брак, а денег, чтобы начать самостоятельную жизнь, у нас нет. Мы часто шутили о том, с какой радостью Вы заплатили бы четырёхзначную сумму в качестве выкупа за Софи… Слово за слово — так мы и задумали эту авантюру. Вряд ли Вы мне поверите, но как раз перед тем, как Вы ворвались, мы обсуждали способ наименее болезненно для всех нас покончить с этой комедией.

— Папочка, он говорит правду. Честно-честно! Всё, до последнего слова, истина, — энергично закивала Софи.

— Доченька, ну почему же ты не сказала мне, что так сильно его любишь? — умоляюще простёр к Софи руки сэр Чарльз. — Если бы я знал, мы бы что-нибудь придумали… А теперь? Ты же меня чуть в гроб не загнала…

Софи зарыдала с новой силой, и тут вмешался Холмс:

— Если позволите, сэр Чарльз, я хотел бы Вам кое-что предложить. Настоятельно Вам советую: возьмите Софи и её молодого человека с собой в Молдет-Холл и обо всём честно и откровенно поговорите. Мы с доктором Ватсоном сами как-нибудь доберёмся до Бейкер-Стрит.

Крайтон встал и устало потёр ладонью лицо:

— Что Вам сказать, мистер Холмс, сэр? Одних слов благодарности, разумеется, будет мало, так что встаёт вопрос об оплате Ваших услуг.

— Не беспокойтесь, я пошлю Вам счёт по почте, — отозвался Холмс и едва слышным шёпотом добавил: — Примите ещё один совет, сэр Чарльз: мир всегда лучше ссоры. Если будете об этом помнить, может, Вам и удастся вернуть дочь.

Крайтон пожал нам обоим руки, и мы вышли, оставив троицу на кухне пустого дома.

* * *

— Как Вы думаете, мистер Холмс, чем все это закончится? — спросил я уже в кэбе, когда мы подъезжали к Бейкер-Стрит. — Они помирятся?

— Я искренне на это надеюсь, доктор Ватсон. Скольких споров, ссор и конфликтов можно было бы избежать, если бы люди просто-напросто чаще общались друг с другом! Количество дел, что я расследую, сократилось бы вдвое.

— Вы правы, мистер Холмс, совершенно правы, — вздохнул я.

* * *

Примерно через год Холмсу с утренней почтой принесли конверт. Прочитав письмо, он с улыбкой протянул его мне, а увидев мой недоуменный взгляд, пояснил:

— Помните дело о похищенной дочке Крайтона? У этой истории счастливый конец.

В письме было сказано следующее:


Уважаемый мистер Холмс, сэр!

Я последовал Вашему воистину бесценному совету, и вот теперь мне хотелось бы поведать Вам, к чему это привело.

Молдет-Холл теперь ничуть не похож на пустой унылый особняк, которым Вы его наверняка запомнили. Теперь здесь постоянно царит веселье и звучит смех.

Мой зять Родни — отличный собеседник и опасный соперник в шахматах, а Софи по-прежнему хороша собой и мила, хотя мне кажется, что, познав радости материнства, она стала ещё краше.

Мы все находимся перед Вами в огромном долгу, и, желая оплатить его хотя бы частично, спешу Вам сообщить, что моего внука назвали в Вашу честь — Шерлоком.

Ваш покорный слуга, Чарльз Крайтон.

ТАЙНЫ ЗАМКА СИССИНГХЕРСТ{7}

…обвел вокруг пальца самого искушенного мошенника в Европе…

Рейгейтские сквайеры

* * *

— Как Вы смотрите на то, чтобы провести день в графстве Кент, доктор Ватсон? — спросил меня Холмс с улыбкой.

Я свернул газету и положил её на колени:

— Без сомнения, Вы намерены просто прогуляться по солнышку и полюбоваться цветочками.

— Вроде того, — ответил прославленный детектив-консультант.

— А что в телеграмме? — спросил я, глядя на бланк у него в руке. — Не из-за нее ли Вы предложили мне отправиться в поездку?

— Возможно, доктор Ватсон. Возможно.

Я посмотрел через плечо моего друга на тёплый солнечный свет, который лился из окна над столиком, служившим Холмсу импровизированной лабораторией. Лучи падали под таким углом, что я не видел дома на той стороне улицы, однако мог представить себе яркие блики на кирпичах стен и на мостовой, чистой после вчерашнего дождя. Определенно, провести день за пределами Лондона было бы замечательно.

Я встал:

— Звучит неплохо. Когда мы едем?

Через сорок пять минут мы уже сидели в поезде, который двигался по южному Лондону в направлении водолечебницы Танбридж-Уэллса. Я нетерпеливо ерзал на сиденье: не терпелось вырваться из города и увидеть естественную и неиспорченную красоту английских деревенек и полей.

Холмс прервал мои размышления.

— Работа — лучшее лекарство, мой друг, — мягко сказал он.

Я поднял голову и понимающе улыбнулся. Задумавшись, я теребил безымянный палец, на котором раньше носил обручальное кольцо, и не нужно обладать потрясающими дедуктивными способностями Холмса, чтобы понять, о чём я думаю.

— Итак, — оглядываясь, произнёс я, как только за окном начали мелькать сельские пейзажи, — куда именно мы едем в графстве Кент?

— В Крэнбрук. Знакомо это название?

— Боюсь, ни разу не слышал.

— Это небольшая деревенька к югу от Мейдстоуна и к востоку от Танбридж-Уэллса. Не думаю, что в самом поселении есть хоть что-то примечательное, однако мы едем в тамошний замок, который, насколько я понимаю, является архитектурной доминантой ландшафта. Несколько дней назад я получил письмо от владельца замка и окружающих угодий, мистера Стэнли Корнуолиса. На всякий случай я изучил здешние места — вдруг это окажется полезным для решения проблемы мистера Корнуолиса.

Поезд набирал скорость и мчался на юго-восток. Солнце уже было почти в зените, а значит, время двигалось к полудню. Все вокруг казалось свежим и зеленым. Последние несколько дней стояла теплая погода, и при этом шел дождь, а потому все расцвело пышным цветом. Вдалеке тянулись равнины, я видел клубы тумана — остаточная влажность испарялась под действием солнца.

— И что же мистеру Корнуолису потребовалось от Шерлока Холмса? — спросил я.

— Ему досаждает охотник за сокровищами.

Я наклонил голову и усмехнулся:

— Сокровища? В Кенте? Я ещё понимаю, где-нибудь вдоль побережья, где веками курсировали контрабандисты и время от времени тонули корабли. Но, в сердце страны? Вряд ли.

— Вы слишком узко понимаете слово «сокровища», доктор Ватсон, — возразил Холмс. — Я всего пару месяцев назад рассказывал Вам о Реджинальде Месгрейве: тогда в ходе расследования я обнаружил утраченную корону, которая принадлежала монаршему роду, а потом попала к предку Месгрейва.

Я кивнул. Странную историю о ритуале, который веками повторяли члены семейства Месгрейвов, Холмс среди прочих поведал мне в прошлом январе. Раньше знаменитый детектив-консультант был очень скрытным, но в последнее время часто стал рассказывать о прошлых делах, чтобы отвлечь меня от мыслей о тяжелой утрате.

— Насколько я помню, корону Карла спрятали в Херлстоне во время правления Кромвеля. Корнуолис подозревает, что нечто подобное случилось и в Сиссингхерсте?

— Нет, напротив, он совершенно уверен, что в доме ничего не спрятано. Замок, по-видимому, имеет некоторое отношение к событиям смутного периода времен перехода власти от Марии Шотландской к Елизавете. В той местности эта история всем известна, но раньше не было и намека на сокровища. Однако несколько недель назад в Сиссингхерст приехал американец и заявил, что нужно обыскать здания и прилегающие территории, чтобы найти нечто ценное. Пока хозяин не пускает непрошеного гостя в замок — видимо, просто не хочет, чтобы его тревожили. Однако, несмотря на изначальный скепсис, мистер Корнуолис заинтересовался, есть ли доля истины в притязаниях американца, — продолжил Холмс. — В первом письме Корнуолис обрисовал ситуацию и спросил, не заинтересован ли я в проведении изысканий, чтобы решить, может ли здесь быть хоть толика правды. Я ответил, что занят небольшим расследованием в Лондоне, но не особо интересным, так что вряд ли оно отнимет у меня много сил. На этой неделе я пару часов потратил на работу в читальном зале Британского музея, где проводил куда больше времени в начале карьеры, когда дни тянулись долго, а клиенты обращались редко. Хотя нашлись данные об исторической значимости сельскохозяйственных угодий, принадлежащих мистеру Корнуолису, я не обнаружил доказательств того, что в Сиссингхерсте может быть спрятано какое-то сокровище. Я собирался изложить результаты своих изысканий владельцу замка, и тут утром принесли телеграмму. Похоже, случилось нечто такое, что требует нашего присутствия. Как Вы видите, послание весьма туманное, — добавил Холмс, выуживая из кармана жилета сложенный листок.

Я развернул его и прочел: «Приезжайте немедленно. Ситуация стала невыносимой. Сообщите о времени приезда телеграммой. Корнуолис». Я протянул телеграмму другу:

— Действительно, весьма туманно. Это может быть что угодно — от неприятной встречи с этим американцем до убийства.

— Надеюсь, все-таки не убийство, — улыбнулся детектив. — Иначе Корнуолис выбрал бы более категоричную формулировку, чем просто «невыносимая ситуация».

— Можете сказать о нем что-нибудь по его первому письму? — спросил я.

— Ничего существенного. Лет двадцать пять, состоятельный, образованный. Нервный, иногда легкомысленный. Возможно, страдает от астмы — определённо есть какие-то проблемы с дыханием. Много путешествовал по континенту.

— И все это Вы поняли по его почерку, выбору слов, фразам и написанию цифр на континентальный манер?

— Разумеется.

— А дыхательные проблемы?

— Все письмо пропахло камфорой, особенно клей, которым запечатан конверт.

Я кивнул. Каждую из этих особенностей Холмс, читая письмо, видел сразу же так явственно, как если бы молодой человек стоял прямо перед ним. Я знал прославленного гения дедукции уже семь лет и потому не удивился, столько информации он выудил из таких мелочей. Нет, я не принимал его талант как должное и не преуменьшал его, просто больше уже не испытывал изумления.

Какое-то время мы ехали молча, иногда по настроению перекидываясь парой фраз. Это был один из тех редких случаев, когда Холмс не зарылся в кипе газет, которые приобрел на вокзале перед отправлением. Постепенно пейзаж за окном становился все более равнинным; вокруг простирались огромные поля. Мы проезжали мимо солодосушилен, причудливых конусообразных зданий, обычных для Кента. Они всегда странным образом напоминали мне Нидерланды: ни дать ни взять мельницы, только без колеса. Я заметил, что и Холмс смотрит на них.

— Да, мы словно в другой стране, — сказал он, и я кивнул в знак согласия.

Когда мы добрались до Танбридж-Уэллса, то прождали ещё около получаса в ожидании местного поезда, который отправлялся в Сиссингхерст. Я съел сэндвич на вокзале, а Холмс отказался перекусывать, вместо этого сверив расписание по «Брэдшоу».

Местный состав прибыл вовремя, и мы сели в купе. Сочетание теплой погоды и легкой тряски в вагоне навевало сон, так что я немного вздремнул, но уже к следующей станции проснулся. На поезде мы добрались до маленькой деревушки, название которой я за давностью лет забыл. Холмс заранее выслал телеграмму, предупредив о нашем приезде, однако вскоре стало ясно, что Корнуолис не отправил за нами свой транспорт, так что пришлось нанять экипаж, который доставил нас прямиком до Сиссингхерста. Вез нас грузный парень, цветом лица, сложением и темпераментом весьма похожий на лошадь, тянувшую экипаж. Несколько миль мы проехали под приятным солнечным светом в молчании. В какой-то момент Холмс спросил кэбмена, может ли тот что-нибудь рассказать о поместье.

— А нечего особо рассказывать-то, — пробубнил парень. — Деревня да поля. Хозяйство хорошее. Ну, ещё есть старый дом. Ему уже лет сто, и он почти весь рассыпался. Иногда его называют замком — может, из-за башни, — но по мне так это просто старая развалюха.

— Что-нибудь интересное там происходило? — спросил Холмс. Я понимал, что он намеренно избегает употреблять слово «сокровища».

— Вроде нет. Разве что там жил Кровавый Бейкер.

Детектив взглянул на меня:

— Если перед фамилией человека стоит слово «Кровавый», то это уже интересно, да, доктор Ватсон? Можете рассказать об этом человеке поподробнее? — снова обратился он к кэбмену.

— А я толком ничего и не знаю, — ответил парень, натягивая поводья. Лошадь и не подумала идти быстрее. — Вроде он был католиком и приспешником королевы Марии во времена её правления. Он владел Сиссингхерстом и считал своей обязанностью превратить в ад жизнь всех протестантов, поселившихся в округе. Это то, что я знаю точно, но ещё много всякого болтают — я про Кровавого Бейкера слышу постоянно, всю свою жизнь.

Кэбмен погрузился в молчание, лишь время от времени цокая языком на лошадь, которая хоть и поводила ухом, но более никак не реагировала. Через несколько миль мы перебрались через небольшой холм, и наш возница указал хлыстом на здание вдалеке:

— Это и есть Сиссингхерст.

На той стороне ухоженных полей мы увидели помещичий дом и руины более старой постройки. Пока мы ехали к ним, работники фермы отрывались от своих занятий, чтобы поглазеть на нас. Вскоре экипаж, изрядно попетляв через поля и луга, добрался до дома, рядом с которым нас ждал молодой человек лет двадцати пяти.

— Мистер Холмс, сэр? — спросил он, подходя к нам, когда мы выбрались из экипажа. — Я Стэнли Корнуолис. Благодарю за то, что приехали. Простите, что не отправил за Вами повозку на вокзал. Меня несколько взбудоражили сегодняшние события.

— Ничего страшного, мистер Корнуолис, — сказал Холмс, а потом представил меня: — Я привез с собой доктора Джона Ватсона, он также расследует преступления и часто помогает мне.

Я пожал руку Корнуолису, чувствуя прилив гордости после замечания моего товарища. Мы с молодым человеком промычали друг другу какие-то приветствия, и Холмс спросил:

— О каких именно событиях Вы говорите?

— Пройдемте, джентльмены. — Корнуолис повернулся и пошел вдоль стены дома, а затем спросил через плечо: — Доктор Ватсон в курсе, почему я изначально Вам написал?

— Отчасти, — ответил Шерлок Холмс. — Однако я ещё не открыл ему всего, что мне удалось выяснить в ходе изысканий.

— Я тоже пока что не получал от Вас отчет, мистер Холмс, — заметил Корнуолис. — Вы нашли хоть какие-то намеки на то, какие сокровища могут быть спрятаны в Сиссингхерсте?

— Ни единой, — признался знаменитый детектив. — Место может похвастаться долгой историей, но здесь нет ничего примечательного — ничего такого, что выделяло бы это место среди бесчисленных деревенек Великобритании.

— Тогда почему этот безумный американец творит такое? — Корнуолис завел нас за угол дома, после чего остановился и показал на площадку, которая тянулась от дома к террасе из широких плит.

Многие плиты в разных местах, причем без очевидной системы, были выворочены из земли. Некоторые косо засунули обратно, а другие просто оставили валяться перевернутыми на соседних камнях. Тыльная сторона перевернутых плит, вся в грязи, впервые с дня строительства террасы увидела солнечный свет.

На некоторых участках, где под плитой обнаруживался пласт земли, кто-то с помощью кирки или лопаты раскопал почву, оставив небольшие ямы около полуметра в ширину и глубину. Из одной такой ямы ближе к краю террасы торчали останки тонкого деревца; свежий срез ствола при дневном освещении казался белым, словно кость. Пока я рассматривал картину разрушений, на обрубок приземлилась птичка, но почти тут же улетела, поскольку хилое деревце прогнулось под её весом, а потом ещё какое-то время покачивалось, уже после того, как птичка перебралась на соседнее.

Мы с Холмсом подошли поближе. Терраса, наверное, когда-то была красивой, но сейчас здесь царила разруха. Когда первый шок от лицезрения столь явного вандализма прошел, я начал подмечать и другие детали. В стороне, там, где к камням примыкала лужайка, громоздилась целая коллекция безукоризненной садовой мебели. Мебель расставили как попало — видимо, просто перенесли с террасы, перед тем как совершить это варварство.

Я обратил внимание на куски извести вокруг перевернутых плит. В некоторых случаях остатки скрепляющего раствора торчали вдоль неровных краев камней, а там, где плиты по каким-то причинам остались нетронутыми, полоски извести виднелись в стыках между ними — поразительно чистые, без намека на траву или мох.

Несмотря на картину, от которой неприятно веяло разгромом, я видел, что на губах Холмса играет легкая улыбка.

— Это Вы имели в виду, мистер Корнуолис, когда упомянули в телеграмме, что ситуация стала невыносимой? — уточнил детектив.

— Разумеется, именно это, — ответил Корнуолис довольно резким тоном. — Вот эту самую ситуацию! И американца! Это невыносимо! Я хочу, чтобы Вы собрали доказательства, которые помогли бы остановить варварство. Я его засужу, сэр! Клянусь! Я отправил Вам телеграмму сразу после того, как увидел разоренную террасу, а потом послал и за представителями закона.

Холмс поинтересовался:

— А с чего Вы взяли, что это дело рук американца? Вы поймали его с поличным?

— Нет, мы обнаружили плиты только утром, когда вышли на улицу. Он сотворил свое черное дело ночью. И я уверен, что это он: несколько недель он уговаривал меня позволить раскопать территорию из-за своей бредовой идеи с сокровищем. Когда я ответил категорическим отказом, он, очевидно, вернулся под покровом ночи и устроил тут…

— Вы сказали, что вызвали полицию? — перебил я.

— Вообще-то я не стал сразу же извещать власти. — Корнуолис вдруг почему-то смутился, а потом продолжил довольно робко: — Первой моей мыслью было послать за Вами, мистер Холмс. Я отправил одного из работников в деревню написать Вам телеграмму. Он дождался Вашего ответа и вернулся, и только через несколько часов я понял, что не отдал распоряжение заодно пригласить сюда и представителей закона. Когда я исправил оплошность и послал человека, он приехал назад и сообщил, что здешний констебль уже занят каким-то другим происшествием, а до нас доберется по мере возможности. Я жду его с минуты на минуту.

— Пожалуй, нам стоит пройти внутрь, — предложил Холмс. — А в ожидании полиции Вы расскажете нам про американца, мы обсудим историю поместья и возможность сокрытия в нем каких-либо сокровищ.

Мы вошли в дом. Оказалось, что это надежное и удобное здание, построенное лет тридцать или сорок назад. Внутри оказалось куда прохладнее, чем снаружи, и меня внезапно пробрала дрожь, пока хозяин вел нас по коридорам до помещения, очевидно служившего ему кабинетом. Это была уютная комната с низким потолком; вдоль стен стояли книжные полки, а на свободных участках висели картины. Несколько затемненных окон в дальнем конце комнаты выходили на лужайку. В центре кабинета красовался массивный письменный стол, заваленный бухгалтерскими книгами. У окна приютился небольшой диванчик, а перед столом обнаружились два стула. Корнуолис пригласил нас присесть, а сам вышел в коридор и распорядился подать чай, после чего вернулся и расположился за столом.

Когда мы устроились, Корнуолис прочел целую лекцию об истории замка.

— Скорее всего, поселение на этом месте существует с двенадцатого века, — сообщил он. — Первое упоминание о Сиссингхерсте содержится в местной хартии 12 века, где упоминается некто Стефан Саксингхерстский. Однако не сохранилось дат, когда здесь появились первые постройки, когда их переделывали и так далее. Разумеется, за долгие века к оригинальным зданиям добавляли различные флигели, которые постепенно тоже приходили в упадок. В какой-то момент возвели и башню, которую Вы видели на подъезде к поместью. Во времена правления Елизаветы башня была центральной частью огромного дома, который тянулся в обе стороны, однако за замком никто толком не ухаживал. Примерно в тысяча восьмисотом году, хотя здание ещё было в приличном состоянии, снесли все сооружения, кроме башни, и отстроили вокруг нее новый дом.

— Проводя свои изыскания, — вступил Холмс, — я встречал слово «замок» в отношении Сиссингхерста, однако, кажется, башня — единственный крупный и неизменный объект в составе этого строения. Впрочем, даже в прошлые века поместье вряд ли заслуживало столь громкой характеристики.

— Вы совершенно правы, мистер Холмс, — подтвердил Корнуолис. — Вообще-то в шестидесятых годах восемнадцатого века все эти строения использовались для содержания французских моряков, захваченных в плен во время Семилетней войны. Их надписи на кирпичах и сейчас еще можно рассмотреть. Тогда-то впервые Сиссингхерст и стали именовать замком. В итоге это обозначение прижилось среди местных, пусть даже от «замка» осталась лишь скромная башня. Когда здесь располагалась тюрьма, дом сильно пострадал. В итоге после войны владелец не смог рассчитаться с долгами по закладной, и дом купил мой дальний предок Эдвард Манн. С тех пор он принадлежит нашей семье.

Я поерзал на стуле:

— А были ли какие-то намеки на то, что здесь может быть скрыто что-то ценное?

— Нет, доктор Ватсон, — покачал головой молодой человек. — Эта собственность у нас уже несколько поколений, но подобная идея никогда не звучала. Сиссингхерст — лишь одна из ферм, которой владеет моя семья, без сомнения лучшая и самая важная, но не более. Моя двоюродная бабушка Джулия, леди Холмсдейл, унаследовала поместье в тысяча восемьсот пятьдесят третьем, тогда-то и начали возводить дом, в котором мы сейчас находимся, а через пару лет закончили строительство. Пять лет назад, в восемьдесят третьем, она умерла, будучи бездетной, и оставила мне поместье в наследство. Мы жили тут тихо-мирно, пока не стали происходить все эти глупости.

— Есть ли свидетельства того, что дом могла посещать особа королевских кровей? — спросил я. — Или, возможно, кто-то из Ваших родных путешествовал за границу, откуда мог бы привезти сокровища?

— По слухам, в самом начале четырнадцатого века здесь останавливался Эдуард Первый Длинноногий, но даже если и так, он не стал бы прятать тут сокровища. Разумеется, был ещё сэр Джон Бейкер, владевший домом в начале шестнадцатого века, которому Генрих Восьмой оставил в завещании двести фунтов, хотя Бейкер прославился приверженностью к католической вере.

— Ах, да. Сэр Джон Бейкер. Как я понимаю, это и есть Кровавый Бейкер. Он — центральная фигура теорий Вашего американца о сокровищах. Что можете рассказать о нем?

Я взглянул на своего друга, сообразив, что вообще-то он уже кое-что знал о Бейкере до того, как кэбмен упомянул его имя по пути в Сиссингхерст. Так типично для Холмса — он ничем не выдал, что уже в курсе, кто такой Бейкер, а иначе возница не стал бы так охотно делиться своими познаниями.

— Вот сэр Джон, — сказал Корнуолис, указав на потускневший портрет, висевший на стене кабинета напротив окна.

Мы с Холмсом поднялись, чтобы подойти и разглядеть получше. На полотне был изображен мужчина лет сорока пяти, темноволосый и бородатый, с ничего не выражающим лицом. Он был одет в темный камзол с высоким воротником, а на голове красовалась модная в те времена среди мужчин круглая шляпа. Художник нарисовал его на темном фоне, не попытавшись украсить картину пейзажем или другими деталями. Но, в целом мужчина на портрете не казался грозным и уж тем более с виду не заслуживал прозвища Кровавый. В то же время нельзя сказать, чтобы от полотна веяло и весельем. Маленькая латунная табличка в нижней части рамы гласила: «Сэр Джон Бейкер (1488–1558)».

— Долгожитель для тех времен, — заметил Холмс, возвращаясь на место. — Насколько я понимаю, его карьера развивалась весьма успешно.

— О, да. Он был ярым католиком, сохранился даже дом для священника, который он построил неподалёку. Яркий контраст с остальными районами, где католикам пришлось скрывать свою веру, чтобы не стать объектом гонений со стороны Генриха. Во многих поместьях того времени хозяева вынуждены были организовать тайники, где прятали католических священников, которые посещали их дома для совершения различных религиозных ритуалов.

Я и раньше знал о наличии тайников, о которых рассказывал Корнуолис. Нам с Холмсом несколько раз доводилось натыкаться на подобные забытые убежища: порой они использовались современными обитателями в преступных целях.

— У сэра Джона сложились отличные отношения с королем Генрихом Восьмым, — продолжал Корнуолис, — несмотря на всю нелюбовь монарха к католикам. На самом деле в те времена, когда Генрих активно отнимал земли, церкви и монастыри у католиков и перераспределял их среди своих друзей и приближенных, он щедро одарил сэра Джона Бейкера, которому в итоге досталось довольно много поместий и земельных наделов в разных уголках Кента. Как я уже говорил, когда Генрих умер, он оставил в завещании сэру Джону двести фунтов. На смену Генриху пришла католичка Мария королева Шотландская, и сэр Джон добился ещё большего успеха, став её агентом и активно выискивая местных протестантов и расправляясь с ними. Потомки местного рода Уэллеров часто рассказывают одну историю. Якобы сэр Джон, представляя интересы правительства Марии, преследовал их предка Александра Уэллера за его веру. В итоге тому пришлось бежать в соседний город и искать защиты у влиятельного друга. Находясь там, Уэллер узнал, что Мария умерла, а трон заняла её сестра-протестантка Елизавета. Смерть Марии означала и конец власти католиков в стране. Уэллер вернулся домой. Вскоре сэр Джон узнал о возвращении своего недруга и собрался расквитаться с ним, однако ещё прежде, чем он успел что-то сделать, ему тоже стало известно о кончине королевы Марии, и он понял, что теперь ему самому несдобровать. Во многом из-за того случая, который передается из уст в уста поколениями рода Уэллеров, сэра Джона и прозвали Кровавым Бейкром.

— Простите, но ведь в истории нет ничего кровавого, — возразил я. — Существуют ли доказательства, что Бейкер проявлял чрезмерную жестокость по отношению к местным протестантам?

— Никаких, доктор, — ответил Корнуолис. — Да, он их допрашивал, зачастую у них отнимали собственность, но я так и не услышал ничего такого, что могло бы стать основанием для подобного прозвища. Видимо, семья Уэллеров затаила обиду на Бейкера и решила очернить его память, поскольку потомки Александра Уэллера считали, что у них поводов для недовольства побольше, чем у остальных.

— Насколько я понял из Вашего первого письма, — сказал Холмс, — таково предположение американского охотника за сокровищами… простите, запамятовал, как его зовут?

— Берк. Фило Берк, — с готовностью ответил Корнуолис.

— Необычное имя, да, доктор Ватсон? Так вот, этот мистер Берк, как я понимаю, считает, что в те смутные времена сэр Джон конфисковал у семейства Уэллеров нечто ценное и спрятал его в своем поместье в Сиссингхерсте. Из-за всей этой неразберихи со смертью королевы и возвращением Уэллера предмет так и не отдали хозяевам. Вскоре сэр Джон умер и унес секрет в могилу.

— Да, таково мнение Берка. Однако для подобных фальсификаций нет основания. Уэллеры много лет твердили о злодеяниях сэра Джона в отношении их предка, в итоге детали возвращения Александра Уэллера во многом известны именно благодаря их семейной легенде. Однако даже они не упоминали никаких утерянных сокровищ и не включали кражу в список прочих поводов для недовольства, когда жаловались властям на сэра Джона.

— Да, есть и ещё более серьезная причина усомниться в притязаниях Берка, — сказал Холмс. — В ходе моих изысканий в Лондоне я выяснил, что сэр Джон не жил в этой местности в момент смерти королевы Марии: в то время он обитал в Лондоне и был на пороге смерти. Он просто не мог находиться в Сиссингхерсте и грозить расправой Александру Уэллеру со смертного одра. Так что вся история о том, будто планы сэра Джона расстроила смерть королевы, фальшивка.

Корнуолис задумался, а потом произнес:

— Это интересно, мистер Холмс. Выбивает почву из-под историй Уэллеров, да? Да и доводы Берка становятся в таком случае безосновательными. Я думаю, это несложно доказать.

— Разумеется, — кивнул мой друг. — Документы легко отыскать в Британском музее. Я расширил область поисков в попытке найти хоть какие-то ниточки, которые могут связывать Сиссингхерст с сокровищами, но, как Вы уже поняли, ничего не обнаружил. В этом уголке графства Кент добрую часть прошлого тысячелетия царили мир и спокойствия. Даже трения между католиками и протестантами никогда не становились поводом для серьезного кровопролития.

— Не могли бы Вы представить доказательства Берку? — с надеждой спросил Корнуолис и, когда Холмс кивнул, воскликнул: — Превосходно!

В этот момент мы услышали, как к дому подъехал экипаж.

Молодой человек встал:

— Должно быть, констебль. Расскажете ему то же, что и мне?

— Непременно, — пообещал Холмс по дороге из кабинета к входным дверям.

Корнуолис повел нас наружу, но вдруг резко остановился на пороге. Я увидел, что перед домом притормозил экипаж, в котором сидели сразу несколько человек, а за ним усталые лошади затащили во двор ещё две повозки, тоже полные.

Из первого экипажа выпрыгнул коренастый мужчина. Пружинисто приземлившись на дорожку, он тут же направился к нам. На нем был скромный коричневый костюм, явно сшитый в Америке. Его попутчики тоже поднялись с мест и аккуратно спустились вниз. Казалось, все они курят сигары, сигареты или трубки, так что экипаж окутало облако табачного дыма. Корнуолис сделал шаг навстречу коренастому человеку и воскликнул:

— Берк, что все это значит? Я же говорил, что Вам запрещено вторгаться в мои владения!

Американец многозначительно оглянулся через плечо на своих помощников, столпившихся вокруг экипажа. Тем временем две другие повозки, полные курящих парней в помятых костюмах, тоже остановились. Их пассажиры присоединились к группе, и все они молча уставились на нас. Некоторые вытащили из карманов маленькие блокноты и начали что-то строчить.

— Доброе утро, мистер Корнуолис, — сказал Берк, подойдя к нам вплотную. — Я понимаю, что раньше у нас были разногласия, но мы не можем допустить, чтобы какие-то мелкие ссоры помешали совершить открытие века. Только подумайте, сэр, когда выплывет вся правда, в Ваш маленький замок рекой потекут посетители из Европы и Америки!

— Убирайтесь! — завопил Корнуолис. — Немедленно! Вскоре здесь будет представитель закона, и Вас арестуют! Неужели Вы думаете, что можно безнаказанно разорять мою собственность, нарушая все мыслимые права? Вас арестуют, я потребую возбудить иск, чтобы Вы возместили убытки, а ещё добьюсь, чтобы Вас депортировали! Или упекли за решетку!

Берк пропустил пламенную речь Корнуолиса мимо ушей и перевел взгляд на нас с Холмсом:

— Не думаю, что имел честь встречаться с Вами, джентльмены. Меня зовут Фило Берк, уроженец Кливленда, штат Огайо. — Он усмехнулся: — Уверен, мистер Корнуолис обо мне рассказывал.

— Ещё как рассказывал, — проворчал Корнуолис. — Они здесь именно из-за Вас и разобьют в пух и прах Вашу теорию. Позвольте Вам представить…

— Да-да, — поспешно перебил его Холмс, — мы проводили кое-какие изыскания для мистера Корнуолиса в Лондоне. — Сыщик протянул Берку руку, которую тот пожал. Я сделал то же самое, а мой друг меж тем продолжил: — Мистер Корнуолис прав. Нет никаких исторических свидетельств, указывающих, что здесь могло быть скрыто нечто ценное. В частности, Ваше заявление, будто сэр Джон Бейкер изъял некий ценный артефакт у семейства Уэллеров, безосновательно, поскольку я выяснил, что сэр Джон умирал в Лондоне в тот момент, когда якобы имело место противостояние с Александром Уэллером в Сиссингхерсте.

Пока мы беседовали, группа людей, толпившихся у первого экипажа, чуть рассредоточилась. Теперь они сделали несколько шагов вперед и внимательно слушали, переводя взгляд с Берка на Холмса и обратно и периодически что-то записывая. Присмотревшись, я понял, что это репортеры, которые приехали в Сиссингхерст, попавшись на удочку громких заявлений Берка, и жаждали историй о потерянных богатствах и семейных распрях.

— Разумеется, так говорится в официальных бумагах, — парировал Берк. — Если существовал заговор с целью скрыть тот факт, что в поместье Бейкера спрятано нечто ценное, то ему пришлось тщательно заметать следы. — Он повернулся к репортерам: — Джентльмены, я просматривал те же документы, что и этот джентльмен, и могу заявить, что это не просто сообщение о смерти Бейкера. На самом деле, — он понизил голос, — я даже смог найти в бумагах зашифрованное послание, из-за чего и предпринял поиски под каменными плитами террасы за домом.

— Да Вы её разрушили! — закричал Корнуолис. — Террасе всего тридцать лет, её построили одновременно с этим домом. Во времена сэра Джона никакой террасы просто не существовало!

Берк выпрямился:

— Мистер Корнуолис, я не знаю, что и думать. Либо Вы не осведомлены об исторической ценности, которая здесь спрятана, либо же сами являетесь участником заговора с цель утаить правду. Я не стану раскрывать, как именно я нашел доказательства существования клада, но я точно знаю, что он зарыт под террасой. В свое время он будет обнаружен. Однако я скажу, что правда должна стать достоянием общественности, и Вы этому помешать не сможете. Я привез с собой этих замечательных репортеров, — он повел рукой вправо и влево, — чтобы убедиться, что сегодня все узнают правду. Секрет хранили слишком долго! — заключил он, потрясая кулаком в воздухе в театральной манере. — Пойдемте, джентльмены! Что бы то ни было, но оно пролежало в земле три сотни лет. Пора извлечь клад на свет божий!

Несколько репортеров достали из экипажей длинные ломы. Корнуолис побежал в дом, крича, что велит слугам привести работников с полей, чтобы противостоять непрошеным гостям. Мы с Холмсом переглянулись. На губах гения дедукции играла легкая улыбка.

— Вы ещё не раскаялись в своем решении провести день в графстве Кент, доктор Ватсон?

— Отнюдь, — ответил я. — Если, конечно, нас не убьют в перестрелке.

К этому моменту три кэбмена уже спрыгнули на землю и с любопытством последовали за Берком и толпой журналистов в обход дома к террасе. Мы с Холмсом тоже пошли за ними.

— Я полагаю, Вы не хотите, чтобы Берк знал, что Вы частный детектив, — сказал я, намекая на то, что Холмс перебил Корнуолиса, когда тот представлял нас.

— Именно. Может, он обо мне слышал, а может, и нет, но в любом случае я хочу пока понаблюдать, к чему он ведет свою игру, а наилучший способ — дать ему в нее сыграть. Терраса уже испорчена. Ещё немного разрушений картину не изменит. Посмотрим, что же мистер Берк запланировал.

Мы обогнули дальний угол дома. Большинство репортеров топтались по периметру террасы, а некоторые работали ломами, переворачивая те каменные плиты, которые остались нетронутыми после вчерашней ночи. Мы с Холмсом стояли рядом с молчаливыми кэбменами, пока Корнуолис метался вокруг, грозя участникам процесса судами и обещая разобраться с ними, как только прибудет подмога.

Берк между тем читал лекцию репортерам, которые старательно конспектировали.

— Как Вы видели, — вещал американец, — я не смог вчера ночью закончить поиски, поскольку вынужден был ретироваться, когда мне показалось, что сейчас меня застанут за этим занятием. Разумеется, я компенсирую мистеру Корнуолису стоимость ремонта террасы, — добавил он, с жалостью глядя на рычащего от ярости хозяина поместья. — Однако мне кажется, после того как найдется клад, он будет настолько благодарен, что поймет необходимость моих действий и откажется от компенсации.

Репортеры увлеченно записывали. Один поднял голову:

— А в чём Ваш интерес, мистер Берк? Ведь если клад и найдут, Вам он не достанется.

— Разумеется, нет, — кивнул Берк. — Я лишь хочу прогресса исторической науки. Мне страшно даже подумать, джентльмены, сколько всяческих артефактов спрятано на просторах Вашей замечательной страны. Каждая находка помогла бы пониманию истории. Возможно, то, что мы обнаружим здесь, даже поможет нам переписать некоторые факты.

— А как Вы обо всем этом узнали, ну, из Огайо? — спросил ещё один репортер.

— Я натолкнулся на старые документы, в которых содержалась ссылка на другие бумаги, — туманно ответил Берк. — В итоге я потянул за ниточку, используя те знания, которые приобрел за многие годы обучения, и обнаружил неопровержимое доказательство существования сиссингхерстского сокровища.

Его перебил один репортер, который перевернул очередную каменную плиту:

— Ой, что это?!

Холмс сделал шаг вперед.

— Думаю, сейчас мистер Берк изобразит изрядное удивление, — шепнул он мне.

Я оторвал взгляд от репортера, который уставился в яму под поднятой плитой, и посмотрел на лицо Холмса. Оно ничего не выражало, но в глазах плясали веселые чертенята.

Подойдя поближе, мы заглянули в дыру. Она была около тридцати сантиметров в глубину, метр с небольшим в длину и где-то полметра в ширину — чуть меньше, чем периметр самой плиты. По краям проступал красноватый глинозем, а дно покрывал рыхлый темный грунт. Однако мое внимание сразу приковал отнюдь не состав почвы.

В яме на боку, с прижатыми к грудной клетке коленями, лежал скелет. Белые кости сияли на солнце, создавая яркий контраст с окружающей буроватой землей. Человек — вернее, то, что от него осталось, — покоился на левом боку, а в правой руке сжимал какое-то ожерелье из потускневших металлических дисков, соединенных цепочкой. На правой части черепа, видимой нам, зияла огромная дыра, очевидно след от сильного резкого удара.

Все, включая Корнуолиса, замолкли. Внимательно посмотрев на останки, Холмс перевел взгляд на Берка.

Тот принял театральную позу и произнес:

— Что ж, такого я не ожидал! А Вы, мистер Корнуолис? Может быть, Вы знали, что мы тут найдем?

Корнуолис продолжал с потрясенным видом смотреть в дыру, а потом пришел в себя и выдавил:

— Нет. Разумеется, нет.

— А Вы что ожидали найти, мистер Берк? — поинтересовался Холмс.

— Ну, честно говоря, сэр, я даже не знаю. Какой-то клад, может быть сундук с драгоценностями, но уж точно не труп.

— Труп? — раздался голос за нашими спинами. — Что ещё за труп?

Я обернулся и увидел, что к нам подходит констебль вместе с работниками с фермы, каждый из которых грозно сжимал что-то из сельхозорудий. Констебль протолкнулся через толпу репортеров и заглянул в дыру. Помолчав немного, он сделал шаг назад и посмотрел на мистера Корнуолиса:

— При каких обстоятельствах найдены останки?

Корнуолис рассказал, как утром обнаружил разрушенную террасу, а потом прибыл Берк в сопровождении репортеров, которые продолжили то, что американец начал прошлой ночью. Берк стоял чуть поодаль, с интересом поглядывая на репортеров, которые с бешеной скоростью строчили в своих блокнотиках.

— У Вас есть идеи, кто это может быть? — спросил констебль, махнув рукой в сторону скелета.

— Ни малейшего представления, — ответил Корнуолис. — Террасе всего около тридцати лет. Ничто не указывало на то, что здесь спрятан клад, несмотря на заверения мистер Берка. Вот он, — Корнуолис указал на Холмса, — Вам расскажет. Он все подробно изучил.

Констебль сделал несколько шагов в нашем направлении.

— Как Вас зовут, сэр? — спросил он, причем на его лице мелькнула тень узнавания.

Холмс мотнул головой:

— Можно переговорить с Вами с глазу на глаз?

— Конечно, — ответил страж закона.

Они отошли шагов на десять и о чем-то несколько минут говорили, понизив голос, а потом вернулись к нам.

— Так, джентльмены, — обратился констебль к репортерам, — мне нужны Ваши имена и названия газет, где Вы работаете. А потом попрошу очистить территорию. Возвращайтесь в деревню, но не покидайте её без моего разрешения.

Он подошел к одному из журналистов, попросил лист бумаги и переписал всех поименно. Несмотря на протесты, он заставил всю толпу, включая кэбменов и работников с фермы, покинуть место преступления. Работников распустил по домам, а репортеров отправили обратно в деревню.

Пока констебль разбирался с зеваками, Корнуолис и Берк стояли молча по разные стороны от импровизированной могилы, глядя на дно ямы. Корнуолис весь напрягся, дыхание его стало прерывистым, что напомнило мне о предположении Холмса касательно наличия у молодого человека проблем с лёгкими. Я не сводил с него глаз на тот случай, если у несчастного случится приступ астмы. Тем временем Берк казался расслабленным: он стоял, скрестив руки, а на лице застыло довольное выражение, будто он просто наслаждается солнечным теплом. Мы с Холмсом тоже хранили молчание, стоя с другой стороны могилы.

Вернулся полисмен.

— Я констебль Вагнер, — запоздало представился он. — Мистер Корнуолис, я собираюсь оставить улики под Вашу ответственность до моего возвращения. Нужно переговорить с начальством. А Вы, мистер Берк, поедете в деревню вместе со мной.

Берк, казалось, вдруг разозлился:

— Нельзя же просто уйти и оставить находку без охраны! Ведь мы не знаем, как туда попали останки, а его семья, — он ткнул в Корнуолиса, — может быть к этому причастна! Когда Вы вернетесь, то сокровища может не быть! Или костей!

— Сэр, — объяснил Вагнер Берку, не обращая внимания на негодующего Корнуолиса, — множество людей видели и скелет, и ожерелье. Большинство свидетелей — репортеры, которых Вы же и привели. Слишком много народу наблюдало это, так что спрятать особо ничего не удастся, а я уверен, что мистер Корнуолис и пробовать не станет. Вряд ли за время моего отсутствия что-нибудь произойдет, и я доверяю этим джентльменым приглядеть за находкой до моего приезда.

Пообещав Корнуолису скоро вернуться, Вагнер кивнул в сторону дома, и они с Берком ушли, причем американец не переставал громко сетовать на бездействие констебля.

После их ухода Корнуолис в отчаянии посмотрел на нас:

— Мистер Холмс, что все это значит? Неужели Кровавый Бейкер не такой уж невинный, как показали Ваши изыскания?

Прославленный детектив пропустил его вопрос мимо ушей:

— Думаю, Вам стоит пойти в дом и отдохнуть, мистер Корнуолис. Мы с доктором Ватсоном присмотрим за останками до возвращения констебля Вагнера.

— Да, конечно. Благодарю Вас, мистер Холмс.

Молодой человек повернулся и побрел прочь, а когда он удалился на значительное расстояние и уже не мог слышать нас, мистер Холмс, указав на скелет, поинтересовался:

— Ну, что думаете об этом, доктор Ватсон?

Я присел на корточки подле ямы и уже через пару минут вынес вердикт:

— Никакого убийства здесь не случилось. Я угадал?

Холмс кивнул:

— Уверен, Вы заметили, что кости слишком чистые и белые. Что ещё более важно, они раньше были скреплены проволокой. О чем это говорит?

— О том, что этот бедняга до недавнего времени был обитателем какого-то учебного класса, возможно при госпитале. Тело препарировали в анатомичке, а скелет собирались использовать как учебное пособие. Судя по отличному состоянию, он умер не так давно и определённо пролежал в этой яме не слишком долго.

— Именно, — подтвердил Холмс. — Не более двенадцати часов, я бы сказал. Кости очень чистые, нет признаков изменения цвета из-за взаимодействия с почвой или грунтовыми водами. Кроме того, края ямы слишком вертикальные, стенки нигде не осыпались. Кости лишь слегка присыпали грунтом с целью создать иллюзию, будто останки были захоронены.

— Но, зачем помещать скелет здесь? Думаю, это дело рук Берка.

— Разумеется. Очевидно, вчера он пришел сюда, закопал несчастного под плитой, достаточно большой, чтобы скрыть скелет, а затем поставил камень на место, зато потревожив несколько соседних. Затем, чему мы стали свидетелями некоторое время назад, он явился сюда и сказал, что вчера его прерывали и он не успел закончить поиски под всеми плитами. Он позволил другим совершить находку, добившись задуманного эффекта — шокировать присутствующих.

— Но, он ведь понимал, что даже при беглом осмотре все догадаются, что скелет свежий?

— Кто знает. Возможно, он настолько низкого мнения о нашей полиции, что решил, будто на состояние скелета не обратят внимание. Или же, что более вероятно, ему все равно. Он умышленно сделал так, чтобы здесь присутствовали репортеры, и, казалось, был очень доволен, что они записывают все, что видят и слышат. Может быть, ему важно лишь первое впечатление, а потому он не утруждал себя созданием иллюзии, что останки пролежали здесь долго.

— Когда Вы говорили об удивлении Берка, Вы точно знали, что мы сейчас обнаружим?

— Не совсем. Когда Берк заявился с репортерами, чтобы продолжить тот акт вандализма, который начал прошлой ночью, я уже понимал, что он наверняка спрятал здесь нечто такое, что, по его замыслу, должно быть найдено в присутствии свидетелей. Однако я не знал, что именно мы увидим. Кроме того, я уже во время первого осмотра заметил, что плиту, под которой в итоге нашелся скелет, сдвигали до этого, но не додумался заглянуть туда пораньше, чтобы проверить, не спрятано ли там что-нибудь, вернув потом плиту на место. Я просто решил, что во время ночных экзерсисов этот камень перевернулся, в итоге снова заняв свое место, но не догадался, что на самом деле его аккуратно водрузили в прежнюю лунку, чтобы спрятать под ним кое-что секретное.

— А как насчет сокровища? Ожерелья? — спросил я, снова присаживаясь у ямы, чтобы рассмотреть получше её содержимое. — А дыра в черепе?

— Для пущего эффекта, — отмахнулся Холмс. — Ожерелье собрано из металлических пластин, которые расплющили, чтобы состарить их, а потом нанизали на цепочку. Вы можете заметить, что звенья цепочки блестящие и выглядят как новенькие. Без сомнения, анализ покажет, что эти металлические штуковины изготовлены из современных сплавов, вовсе не трёхсотлетней давности. Дыру в черепе, без сомнения, проделал сам Берк, чтобы создать впечатление, будто несчастного убили. Если Вы присмотритесь, то увидите, что края отверстия чистые и белые, даже чище, чем поверхность черепа, что указывает на недавнее происхождение этой якобы раны.

— То есть все это, — я поднялся, и колени хрустнули, — задумано, чтобы зачем-то произвести впечатление на репортеров, которых Берк притащил с собой?

— Именно. Хотя я пока и не совсем понимаю его мотивы. Думаю, нам стоит дать мистеру Берку ещё немного порезвиться, чтобы забросить крючок, на который он попадется.

— А констебль? Вы ему это рассказали?

— Да. Оказывается, он знал обо мне и собирался открыть мою личность, когда я его остановил. Я быстро изложил факты про возраст и происхождение скелета и свои мысли по поводу вероятных действий мистера Берка. Вагнер сразу же понял, о чём я, и согласился позволить нашему американскому другу и дальше разыгрывать этот маленький спектакль, чтобы мы могли предъявить ему обвинение посерьезнее, чем вандализм в отношении чужой террасы. Если привлечь его к ответственности сейчас, — пояснил детектив, — то Берк просто заявит, что это шутка, отделается небольшим штрафом и испарится. У нас даже не будет причин предать случившееся огласке.

Через час или около того вернулся констебль Вагнер в сопровождении местного доктора и нескольких рабочих. Врач подтвердил, что скелет всего лишь медицинский экспонат, а никакая не жертва убийства. Рабочие перенесли останки в гроб, который привезли с собой, и погрузили на телегу. Они с доктором ждали в сторонке, пока мы с Холмсом совещались с констеблем.

— Я взял с них обещание держать все в секрете, — сказал Вагнер. — За Берком присматривает один из моих людей в местной гостинице. Американец устроил приём для репортеров, выдвигает одну за другой дикие теории. К тому моменту, как я уехал, он договорился до того, что Кровавый Бейкер похитил половину местных жителей во времена королевы Марии и удерживал их, пока семьи не отдадут ему драгоценности. Он даже сказал, что мистер Корнуолис вскоре выставит поместье на продажу из-за ужасной репутации, которую приобрело это место. В ход пошли и туманные намеки, будто здесь полно призраков. А репортеры кушали за милую душу. Они уже помчались на телеграф, передают сенсационные истории в свои газеты.

Холмс подумал немного.

— Прошу прощения, но придётся позволить Берку разыгрывать этот фарс, пока мы не поймем его настоящие мотивы. Правда, это причинит определенные неудобства мистеру Корнуолису. Однако, как я уже говорил Ватсону, лучше арестовать Берка за что-то посерьезнее простого вандализма.

— Может быть, привлечь Берка за нарушение общественного порядка? — предложил Вагнер. — По его вине деревня кишит репортерами. Они определённо нарушают спокойствие. Именно из-за этих молодчиков я так долго сюда ехал: двое из них, не успев приехать, устроили драку и разбили витрину в магазине. Пришлось задержаться, чтобы принять заявления, пообщаться с рассерженным владельцем лавки, и только потом уже отправляться к Вам. Приезжаю и вижу толпу злющих работников с вилами и косами, которые маршируют по полям к дому. Знал бы я тогда, во что ввязываюсь!

Мы все рассмеялись, а потом Холмс спросил:

— Как думаете, сможете отправить для меня парочку телеграмм, не привлекая внимания репортеров?

Вагнер усмехнулся:

— Ещё бы. На телеграфе работает мой зять.

Холмс написал несколько посланий и передал констеблю:

— Очень срочно. Чем дольше идут телеграммы, тем больше неприятных минут придётся пережить бедному мистеру Корнуолису.

— Конечно же, сэр. Я сообщу, если что-то узнаю. Вы планируете остановиться в поместье?

— Думаю, да. Лучше бы мне не давать мистеру Берку возможности узнать, кто я. Я и так беспокоюсь, как бы кто-то из лондонских репортеров не узнал меня и не передал ему эту информацию.

— Я не слышал пока ничего подобного, — сказал Вагнер, — да и мистер Берк определённо выглядит уверенно, словно все идет по его плану. В любом случае Вам, наверное, стоит остаться здесь, поскольку гостиница забита репортерами. Я их отпустил, сказал, что желающие могут вернуться в Лондон, но они отказались. Жаждут сенсации, полагаю.

— Да, — кивнул Холмс. — Как я и сказал, ситуация складывается не слишком удачно для мистера Корнуолиса, но, пожалуй, мы сможем извлечь из нее нечто позитивное.

Мы вошли в дом, и экономка сообщила, что мистер Корнуолис прилег. Она тихонько добавила, что иногда у него на фоне волнений начинаются приступы удушья. Я сообщил, что я врач, и предложил осмотреть мистера Корнуолиса, но женщина заверила, что в этом нет необходимости, поскольку отдых всегда был для него лучшим лекарством.

Она предложила нам отобедать, и мы с готовностью согласились. Тогда экономка отвела нас в столовую, где нам подали большую порцию свежих овощей и копченый окорок. Даже Холмс, который не может похвастаться хорошим аппетитом, умудрился съесть довольно много. Затем мы прошли в кабинет Корнуолиса, где мой друг закурил трубку, и мы стали ждать новостей от констебля Вагнера.

Чуть позже к нам присоединился Корнуолис, заметно посвежевший. Холмс объяснил ему, что произошло, включая тайну скелета и явные махинации американца. Корнуолис недоумевал, какие у Берка на то причины, но согласился подождать, пока мы всё выясним. Он предложил нам провести экскурсию по территории поместья, но Холмс отказался, предпочитая дожидаться ответа на свои телеграммы. Я же с удовольствием принял предложение Корнуолиса, и он показал мне окрестности. Он явно гордился своим поместьем, и я понял, почему Сиссингхерст считается лучшим из владений, принадлежащих его семье.

Осмотрев руины старого здания, мы поднялись на башню, откуда открывался вид на типичный для графства Кент пейзаж. Корнуолис объяснил, что башню несколько раз перестраивали. Он надеялся, что в один прекрасный день старое здание будет полностью восстановлено. Потом мы заглянули в дом священника по соседству, который сохранился в поразительно хорошем состоянии, учитывая, что ему было несколько сотен лет.

Вечером ответа на телеграммы Холмса так и не поступило, да и констебль Вагнер не вернулся с новостями. Великий детектив-консультант явно терял терпение и даже был почти груб, принимая предложение Корнуолиса переночевать в Сиссингхерсте. Я пожелал Холмсу спокойной ночи и закрыл дверь в его спальню, но знал, что он не уснёт, а всю ночь будет курить трубку и строить различные гипотезы касательно мотивов Берка.

На следующее утро я встал рано, но Холмс поднялся ещё раньше. Я видел из окна, как он меряет шагами террасу. Мы встретились с Корнуолисом на верхней площадке лестницы и вместе вышли на улицу, где поприветствовали знаменитого детектива. Тот в ответ сообщил, что от констебля Вагнера по-прежнему нет известий. Я заметил, что мой друг раздражен.

— Этот парень показался мне умным, доктор Ватсон, — посетовал Холмс. — Не понимаю, почему мы до сих пор ничего не узнали.

— Вероятно, ему нечего пока что нам сказать, — предположил я. — Или если же стая репортеров все ещё в городе и у него есть и другие дела.

— Возможно, возможно.

В этот момент Корнуолис, который бродил по террасе, подошел и спросил, можно ли начать ремонт. Холмс ответил, что не видит причин этого не делать. Корнуолис сказал, что поговорит с управляющим, а потом сразу же присоединится к нам за завтраком.

Когда наконец все собрались в столовой, мы с Корнуолисом наслаждались деревенской трапезой, а Холмс обошелся кофе, нетерпеливо поглядывая в окно. Я уже почти доел, когда услышал, как к дому подъехал экипаж. Детектив тут же вскочил и пулей вылетел из комнаты; мы с Корнуолисом переглянулись и неспешно последовали за ним.

Когда мы вышли, Холмс уже в нетерпении подпрыгивал около экипажа, из которого выбирался констебль Вагнер. Не говоря ни слова, он протянул Холмсу пачку телеграмм, а другой рукой передал Корнуолису кипу газет.

— Боюсь, сэр, новость напечатали во всех газетах, — вздохнул он.

Корнуолис отдал мне половину газет, а потом стал просматривать свою часть. Через мгновение он прислонился к экипажу, со стоном схватившись за голову.

— Сокровища! — воскликнул он. — Все газеты напечатали, что поместье якобы битком набито зарытыми кладами. Да нас наводнят толпы зевак!

Газеты, которые достались мне, лишь подтвердили его слова. Каждая статья, которую я бегло просматривал, рассказывала о кладах и кровавых убийствах, и красноречия репортеров вполне хватило бы, чтобы разжечь буйные фантазии любого юнца. В одной из газет автор даже намекал, что существуют затерянные входы в огромный лабиринт под поместьем, буквально набитый золотом и драгоценными камнями. Другой репортер говорил о башне, в которой тоже по проекту предусматривались тайные ходы и ловушки для неосмотрительных посетителей. Несколько газет утверждали, что нынешний владелец, мистер Стэнли Корнуолис, намерен продать поместье и уехать из страны, поскольку под «старыми каменными плитами обнаружена жертва злокозненного убийства»: он якобы не может оставаться в Британии из-за стыда за своих предков. Одна газета даже заявляла, что Корнуолис знал об останках, как и о других несчастных, которые зарыты на территории замка, а теперь собирается бежать от властей, пока его не упекли за решетку и не начали задавать вопросы.

— Мистер Берк пустил слушок, что сегодня в одиннадцать часов преподнесет общественности ещё один сюрприз, — добавил Вагнер. — Мистер Корнуолис, репортеры скоро нагрянут. По-видимому, к ним присоединится половина местных жителей. Мы с моими ребятами будем здесь, но, боюсь, наших сил недостаточно, чтобы остановить их. Если хотите, мы арестуем как можно больше смутьянов, но я ничего не могу сделать, пока они действительно не посягнут на Вашу собственность.

— Разумеется, благодарю Вас, — сказал Корнуолис.

— Но, Вы можете арестовать Берка. — Холмс помахал телеграммой.

— Да, сэр. В любой момент, как Вы скажете. Я и сам готов, просто хотел сначала переговорить с Вами.

— Отлично! — воскликнул Холмс, а потом обратился ко мне: — Доктор Ватсон, Вы прихватили с собой свой экземпляр справочника «Брэдшоу»? Можно мне взглянуть?

Я быстро сбегал в свою комнату, после чего Холмс отдал мне телеграммы, а я ему — справочник с расписаниями поездов. Детектив быстро нашел время, когда местный поезд отправляется со станции к Лондону:

— Одиннадцать ноль-ноль. Забавное совпадение, Вам не кажется? Точно в то время, когда все соберутся возле усадьбы.

Я поднял голову:

— Возможно, тогда нам стоит быть на вокзале.

Холмс кивнул. Корнуолис спросил довольно резко:

— Что?! Вас не будет здесь в одиннадцать, когда американец вернется с репортерами?

— Полагаю, репортеры прибудут без мистера Берка, — усмехнулся Холмс. — И поскольку в его отсутствие ничего интересного не предвидится, то им вскоре наскучит, и они уедут. А мистер Берк в этот самый момент будет пытаться сбежать из города на первом же утреннем поезде.

— Почему? — Корнуолис явно был сбит с толку.

— Я все ещё не совсем понимаю, зачем мистеру Берку весь этот спектакль, — признался Холмс, — хотя определенные моменты прояснились. Вчера я отправил телеграммы нескольким американским знакомым, в том числе офицеру полиции из Кливленда, штат Огайо. Он мне рассказал о нашем мистере Фило Берке кое-что действительно интересное.

Я посмотрел на текст телеграммы. Мошенник, втирающийся в доверие к честным гражданам; вор, фальсификатор, убийца — все эти слова описывали Берка, которого разыскивали в Америке. Холмс уловил мой взгляд:

— Довольно беспечно с его стороны назвать настоящее имя и место рождения, не правда ли?

Вагнер перебил моего друга и рассказал Корнуолису о сути некоторых обвинений против Берка:

— Как только американцы выяснили, где он, то направили телеграмму мне и мистеру Холмсу с просьбой задержать его, пока они не пошлют за ним своего человека. Их сотрудник прибудет где-то через неделю. — Вагнер обратился к Холмсу: — Как только я получил эту информацию, то отправил своих людей в соседние деревни, чтобы привлечь дополнительных констеблей. Простите, что не смог выбраться раньше, мистер Холмс. Разумеется, Берк все ещё под наблюдением, но пока с ним никаких проблем. Он все ещё сидит в гостиной и кормит репортеров баснями.

— Однако, — возразил Холмс, — когда придет время ехать сюда, он отправит журналистов под каким-нибудь предлогом вперед, а сам потихоньку сбежит на станцию и уедет в Лондон.

— Я так и думал, — кивнул полисмен. — Разумеется, его перехватят.

Мы с Холмсом оставили Корнуолиса в нервозном состоянии: он намеревался встретить репортеров во всеоружии, сказав, что попытается подготовить какое-то заявление для прессы, чтобы свести на нет ущерб, причиненный россказнями Берка. Вагнер обещал Корнуолису, что, как только мы установим слежку за американцем, он отправит обратно кого-нибудь из констеблей, чтобы тот охранял Корнуолиса от назойливых писак.

В деревне мы постарались не попасться на глаза ни Берку, ни журналистам и, заняв позицию возле маленького вокзала, принялись ждать.

В начале одиннадцатого толпа репортеров вывалила на улицу из местной гостиницы и двинулась в сторону нескольких экипажей. Берк, который вышел вместе со всеми, задержался, помахал всем ручкой и крикнул, что будет через пару минут. Как только журналисты уехали, американец снова нырнул в здание гостиницы и почти сразу же появился вновь, но уже с чемоданом в руке.

Мы незаметно проводили его до станции, где он купил билет и уселся на скамейку ждать поезда. Когда мы возникли в поле его зрения, он вскочил с места, но бежать было некуда. Пока мы шли в его направлении, появились Вагнер и другие констебли, окружив Берка со всех сторон. Тот посмотрел на них, а потом с улыбкой обратился к нам:

— Какая-то проблема, джентльмены?

— Да вроде не должно быть, — ответил Вагнер. — Мистер Фило Берк, Кливленд, Огайо. Вы арестованы.

В глазах американца блеснуло бешенство. Он взвесил, можно ли резко вырваться и убежать, однако его уже скрутили два дюжих офицера, и он расслабился. Глядя на Холмса, Берк спросил:

— Кто Вы такой? Вы из Скотланд-Ярда?

— Я — Шерлок Холмс.

Глаза Берка расширились; он покачал головой:

— Я о Вас слышал. Если честно, один парень, с которым я тут познакомился, предупреждал меня, чтобы я с Вами не связывался. Но, я решил, что так далеко от столицы я в безопасности. — Он снова покачал головой: — Вы с самого начала догадались, да?

Его отвели в маленький полицейский участок. Мы с Вагнером отправились следом, причем Холмс нес чемодан Берка. В участке американца усадили на деревянный стол, а сыщик открыл чемодан. Там лежала небольшая стопка чистого белья, однако больший интерес для нас представляла спрятанная под ней пачка тех же газет, которые мы с Корнуолисом просматривали в Сиссингхерсте. Часто газеты были в нескольких экземплярах. Очевидно, как Холмс справедливо утверждал, что Берк хотел, чтобы пресса как можно шире осветила обнаружение скелета.

— Но, зачем, мистер Холмс, тысяча чертей? — спросил я. — Зачем проделывать все это?

Великий детектив, просматривавший документы, написанные от руки, которые нашлись на дне чемодана, ответил:

— А вот зачем. — Он протянул мне бумаги — единственное, что, собственно, представляло интерес в чемодане злоумышленника.

Я увидел множество цифр и описаний, причем речь шла о грядущей продаже замка Сиссингхерст и всех прилегающих угодий.

Многие абзацы повторялись с небольшими вариациями. Очевидно, перед нами был черновик какого-то делового предложения. Некоторые варианты были перечеркнуты, словно бы автор пробовал разные способы, пока не подберет тот, что его устроит.

Холмс постучал пальцем по газетам:

— Я не совсем уверен, но мне кажется, я понял, в чём состоял план Берка. Схема вполне подходит под его характеристики как мошенника и фальсификатора. Поправьте меня, если я ошибусь, мистер Берк. — Американец смотрел на детектива невыразительным взглядом. — Итак, Берк порылся в документах и нашел подходящее местечко в Сиссингхерсте. Здание, конечно, старое, но ни о каких зарытых сокровищах речи не шло. Однако историю о кладе вполне можно выдумать и предать огласке, чтобы она послужила целям Берка. Кроме того, Сиссингхерст безусловно ассоциируется с Кровавым Бейкром, очень интересной фигурой. Остановив свой выбор на здешнем замке, Берк явился в Кент и начал досаждать мистеру Корнуолису. Он планировал нагнетать шумиху в течение нескольких недель, после чего разыграть спектакль с репортерами, скелетом и разрушенной террасой. — Он обратился к Берку: — Думаю, когда Вы только приехали, то ещё сами толком не знали, где именно устроите свое шоу, но уверен, что скелет Вы привезли с собой. Вы его купили или просто украли из медицинского колледжа или госпиталя?

Берк не ответил. Он просто поднял брови, словно показывая, что Холмс может продолжать.

— Цель состояла в том, — пояснил мой друг, — чтобы сфабриковать историю, которая всколыхнет фантазию репортеров. Причем историю как можно более загадочную и волнующую: здесь тебе и клад, и внезапное обнаружение покойника, намеки на живущих в замке призраков и заговор. Разумеется, ему нужно было, чтобы в как можно большем количестве разных газет появилось множество версий. При этом история вовсе не обязательно должна была выдержать проверку на прочность. Берк планировал в скором времени уехать, и ему было плевать на то, что быстро откроется подлинное происхождение скелета и дешевой безделушки. Пока газеты пестрят историями о сокровищах и возможной продаже поместья, он мог и дальше воплощать в жизнь свой план.

Он намеревался уехать утренним поездом в Лондон, переждать там пару дней и посмотреть, не появились ли ещё полезные статьи, которые добавят красок к сфабрикованным им легендам о сокровищах замка Сиссингхерст. Он скупил столько экземпляров сегодняшних газет, сколько мог увезти, и собирался вернуться в Америку. Там он напечатал бы кучу брошюр, фальшивых актов и других документов, якобы подтверждающих, что он агент по продаже поместья Сиссингхерст. Потенциальным клиентам Берк рассказывал бы, что англичане не спешат покупать замок из-за боязни призраков. Показывая настоящие английские газеты, которые подтверждали бы факт и причины продажи поместья, он снова и снова продавал бы Сиссингхерст доверчивым американским инвесторам, причем каждый из них считал бы, что получает в ходе сделки поместье не просто с замком, но ещё и с кучей кладов на территории и с интереснейшими историями про привидений. Разумеется, после каждой такой сделки Берк просто перебирался бы в другой город. Не сомневаюсь, после возвращения в Америку он планировал представляться различными именами, чтобы все забыли о Фило Берке, вот почему без опаски назвал здесь свою настоящую фамилию. Правильно, мистер Берк?

Американец улыбнулся:

— Рассказываете тут Вы, мистер Холмс. Я лишь слушаю. Пока что Вы можете предъявить мне только обвинение в вандализме, да и то ещё придётся доказать, что именно я разрушил террасу Корнуолиса. Что с того, что я решил покинуть город? А газеты я, возможно, купил просто потому, что история показалась мне интересной. — Он встал. — Пока, джентльмены, Вы не сможете придумать чего-нибудь получше, я откланяюсь.

— Вряд ли, — ухмыльнулся Холмс, а Вагнер силой усадил Берка обратно на стул. — Вы были излишне беспечны и сказали мне, что Вы из Кливленда, штат Огайо. Я отправил телеграмму в местную полицию. У Вас очень интересная биография. Оказалось, что Вы напали на одного из уважаемых жителей города, что и вынудило Вас сбежать в прошлом году из Штатов, где происшествие до сих пор широко обсуждается. Тот человек впоследствии умер. Полиция Кливленда была счастлива узнать, что Вы здесь, и они прямо сейчас отправляют за Вами своего человека.

Берк резко дернулся и попытался прорваться к выходу. Но, Вагнер с нашей помощью и при поддержке одного из констеблей смог-таки протащить мошенника по небольшому коридору и затолкать в камеру. Идя обратно, мы слышали, как он сыплет проклятьями и бьется о решетку.

Позднее, когда мы ехали в поезде в Лондон, Холмс откинулся на сиденье и сказал:

— Интересное дело, доктор Ватсон.

— Да. Только жаль мистера Корнуолиса. Его будут беспокоить ещё долгие годы.

Днем мы добрались до Сиссингхерста уже после ухода журналистов. Корнуолис уныло выслушал наш рассказ о замыслах Берка и его последующей поимке. Казалось, его куда больше занимают последствия деяний Берка, чем неминуемое наказание обманщика.

— Боюсь, ещё много лет сюда будут приезжать охотники за сокровищами, перекапывать все вокруг, а потом ещё и подавать на меня в суд, если в процессе своих изысканий они упадут и что-нибудь себе повредят, — вздохнул молодой человек, когда мы закончили свой доклад.

— А может, и нет, — сказал я. — Вы смогли представить журналистам некоторые факты, а констебль Вагнер расскажет остальную часть сюжета, когда репортеры вернутся в деревню, чтобы успеть на поезд до Лондона. Думаю, что вскоре историю замнут.

Так и оказалось. Газеты сразу же напечатали опровержение, а потом ещё более пространные статьи о сомнительной жизни и карьере мистера Фило Берка. Читающая публика весной и осенью с большим интересом следила за процессом над Берком в Огайо, за которым последовала смертная казнь.

Впоследствии мистер Корнуолис вполне успешно управлял поместьем. Мы с Холмсом побывали там через несколько лет в ходе другого расследования. Корнуолис был уже старше и степеннее, но я так и не смог забыть юного взволнованного астматика, которого так расстроило происшествие с террасой.

Днем поезд приехал в Лондон. Когда наш двухколесный экипаж отъехал от вокзала в направлении Бейкер-Стрит, Холмс спросил:

— Хотите вечером сходить на концерт? Будут исполнять немецкую музыку, она мне особенно нравится.

— С радостью, — сказал я.

— Отлично, — улыбнулся Холмс. — Тогда у меня есть время рассказать Вам об одном расследовании, которое я проводил вскоре после того, как начал свою работу частным детективом в Лондоне. События разворачивались в местечке, очень похожем на Сиссингхерст, в центральном Норфолке. Однако, в отличие от замка Кровавого Бейкера, в том поместье нашлось-таки одно сокровище, которое, если Вы не слишком заняты, мы сможем увидеть завтра в Британском музее. Конечно, если Вам интересно.

ПАДДИНГТОНСКИЙ ПИРОМАН{8}

Потом, явно заинтересовавшись чем-то, отложил сигарету в сторону, подошел к окну и снова стал осматривать палку, но уже через увеличительное стекло.

Собака Баскервилей

* * *

Мне очень хорошо запомнилось длинное, затяжное лето 1881 года. Дело было не в том, что оно выдалось самым жарким и солнечным за все время моего проживания на Бейкер-Стрит. В действительности то время запомнилось мне — как, уверен, и многим другим — серией пожаров, которые то и дело вспыхивали в Лондоне и причинили ущерба на десятки тысяч фунтов. Уносили они и человеческие жизни.

Всё началось в середине июня. За две недели случились три больших пожара — все в непосредственной близости от вокзала Паддингтона. Первый вспыхнул в общежитии для солдат-ветеранов. Погибло три человека. Второй пожар охватил фабрику по переработке льна. Здание полыхало два дня и две ночи. В третий раз огонь нанёс удар по конюшне при пивоваренном заводе. Внутри была масса сена и соломы, и потому нет ничего удивительного в том, что конюшня вспыхнула как спичка. В огне сгинуло пять превосходных лошадей-тяжеловозов.

Я полагаю, что Холмсу сразу стоило обратить внимание на эти возгорания. Он сам неоднократно повторял: «Одно происшествие — случайность, два — совпадение, три схожих между собой происшествия, как правило, указывают на то, что за ними стоит преступник». В оправдание моего друга могу сказать, что именно в это время он занимался расследованием весьма деликатного дела: речь шла о попытке шантажа одного высокопоставленного дипломата. Не стану углубляться в детали; достаточно сказать, что у Холмса было полно других хлопот. Вскоре после очередного, четвёртого пожара к нам на Бейкер-Стрит заявился Лестрейд. На этот раз выгорел весь верхний этаж постоялого двора под названием «Ручки белошвейки». Прежде чем Лондонская пожарная бригада совладала с огнём, в нём погибла жена хозяина.

Лестрейд постоянно потирал брови, то и дело ослаблял узел галстука и выказывал другие признаки крайнего волнения. Представлялось совершенно очевидным, что беспокоит его не только жара.

— Мистер Холмс, — в голосе инспектора явно слышались умоляющие нотки, — мне нужна Ваша помощь. Сейчас я обращаюсь ко всем без исключения, лишь бы предотвратить ещё одну трагедию. Уверен, что Вы понимаете: все эти пожары, учитывая их сходство, дело рук одного и того же поджигателя.

— Да, инспектор, я действительно, пусть и запоздало, пришёл к такому выводу. Подозреваемые есть?

Лестрейд лишь сокрушённо покачал головой.

— А как поживают поджигатели, которых мы уже знаем? Где Эдриан Филипс? Где Брендан Мёрфи?

— Филипс все ещё сидит за решёткой в Пентонвилле, — ответил Лестрейд, — а Мёрфи в прошлом месяце умер.

— А как насчёт Филдинга-террориста из Беркшира?

Холмс обладал незаурядной памятью на имена злодеев и их преступления. Его ум порой напоминал мне постоянно пополняемую картотеку.

— Его уже допросили, — покачал головой инспектор. — На все дни, когда вспыхивали пожары, у него есть алиби.

— Скажите, а где сейчас Дэмьен Эплгейт? — подумав, спросил Холмс.

Лестрейд нахмурился, вспоминая:

— Эплгейт? Ах да, как же, как же… Он, кажется, занимался поджогами служебных помещений, чтобы потом их владельцы могли потребовать компенсацию по страховке?

— Да, я говорю именно о нём, — кивнул мой друг.

— У Вас потрясающая память, мистер Холмс, — с восхищением заметил Лестрейд. — Надо будет проверить, где у нас сейчас Эплгейт. — Инспектор сделал пометку в блокноте.

— Вы не рассматривали версию, что пожары устраивались ради страховых выплат?

— Это вряд ли, мистер Холмс, — возразил Лестрейд. — Общежитие для ветеранов принадлежало городскому совету, владелец пивоварни вряд ли стал бы сжигать собственных лошадей, а фабрика по переработке льна и вовсе не была застрахована.

Холмс прислонился к каминной полке и внимательно посмотрел на инспектора Лестрейда:

— В таком случае, инспектор, боюсь, нам не повезло. Мы имеем худший из всех возможных вариантов. В городе действует пироман.

— Я вообще-то думал, мистер Холмс, что любой поджигатель является пироманом, — вмешался я.

— Это не совсем так, доктор Ватсон, — помотал головой Холмс. — Преступники устраивают поджоги по самым разным причинам. Об одной мы только что говорили — получение страховой выплаты. Кроме неё есть ещё куча других — попытка убийства, сокрытие следов преступления, вымогательство, организация беспорядков и волнений… я могу перечислять и дальше. Однако во всех этих случаях у преступника есть мотив и от этого мотива ведёт ниточка к самому негодяю. В случае с пироманом все гораздо сложнее. Таким человеком движет лишь безумие, а в его поступках отсутствуют последовательность и логика. Пиромания — психическая болезнь, выражающаяся в неодолимом болезненном влечении к поджогам, причём влечение это возникает импульсивно. Пиромана завораживает вид пламени. Очень часто он стоит в толпе зевак, собравшихся поглазеть на пожар, и радуется делу своих рук.

Повернувшись к инспектору Лестрейду, Холмс спросил:

— Кстати, инспектор, Вы проверяли зевак, смотревших на пожары?

— Ну, конечно, мистер Холмс, — подтвердил Лестрейд. — Мы в Скотланд-Ярде знаем все про этих пироманов. К счастью, они большая редкость. Я велел своим людям, не поднимая лишнего шума, смотреть в оба — вдруг они увидят в толпе на разных пожарах одно и то же лицо. К сожалению, никаких результатов.

— Известно, что как раз ради этого пироманы нередко переодеваются и вообще всячески маскируются, чтобы их не опознали.

— Да, это так, — кивнул Лестрейд, — и мои люди были поставлены в известность об этой уловке. Я велел им быть крайне внимательными. Но, как я уже сказал, все наши усилия не дали результата.

Холмс подошёл к серванту и вытащил большую карту Лондона. Расправив её на столе, он повернулся к инспектору Лестрейду:

— Инспектор, не могли бы Вы показать, где именно происходили пожары?

— Конечно, — с готовностью ответил Лестрейд. — Общежитие находилось на Бишоп-Бридж-Роуд, конюшни — на Лондон-Стрит, а постоялый двор «Ручки белошвейки», вернее, то, что от него осталось, располагается на Хэрроу-Роуд. Завод был на Саут-Ворф-Роуд.

Всякий раз инспектор тыкал в карту пальцем.

— Странно. Очень необычно, — потёр подбородок Холмс.

— Что именно? — спросил я.

— Места возгорания расположены очень близко друг к другу. Буквально рукой подать.

— Это действительно странно, мистер Холмс, — согласился Лестрейд, — но толку нам от этого пока никакого.

— А что тут такого необычного? — изумился я.

— Понимаете, доктор Ватсон, — терпеливо пояснил Холмс, — пироман отдаёт себе отчёт в том, что после поджога полиция и обыватели в том месте, где произошёл пожар, будут настороже. Поэтому в следующий раз он действует в другом месте, достаточно удалённом от первого. В нашем же случае очаги возгорания находятся на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга. В этом и заключается уникальность дела.

— Как Вы понимаете, — добавил Лестрейд, — все наши силы сосредоточены у Паддингтонского вокзала. В этом районе у меня дежурит около дюжины агентов в штатском. Они переодеты в дворников, фонарщиков и так далее. Каждый из них патрулирует окрестности и смотрит, нет ли кого-нибудь подозрительного. Пока нам похвастать нечем — все как обычно.

— Думаю, у нашего поджигателя может оказаться зуб на человека, который живёт или работает в окрестностях Паддингтона. Безумие пиромана часто не ограничивается тягой к огню. Ему свойственны и другие мании, например бред преследования.

— Быть может, Вы совершенно правы, мистер Холмс, — отозвался Лестрейд, — но только что Вы предлагаете мне делать? Не могу же я опросить всех жителей района!

— Ну, конечно, инспектор, — улыбнулся Холмс. — Впрочем, я Вас к этому и не призываю. Я просто пытался размышлять вслух, понять, что творится у поджигателя в голове. Разумеется, сейчас Вы и так делаете всё, что в Ваших силах. — Мой друг прошёлся по гостиной. — Позвольте уточнить, в котором часу произошёл каждый из пожаров?

Лестрейд извлёк блокнот и, полистав его, ответил:

— Вызов в общежитие поступил в понедельник, пятнадцатого числа, в четверть второго. Фабрика загорелась три дня спустя, в пять минут третьего. Конюшни — двадцатого числа около половины третьего. «Ручки белошвейки» — в тридцать пять минут второго двадцать второго числа.

Холмс перестал мерять гостиную шагами и повернулся к инспектору Лестрейду:

— До чего же странно!

— Что Вы находите странным?

— Каждый из пожаров происходит среди бела дня. Львиная доля поджигателей, с которыми мне доводилось сталкиваться, предпочитали действовать ночью. Во-первых, под покровом мрака обстряпывать делишки гораздо проще, а, во-вторых, пламя на фоне ночного неба выглядит куда более впечатляюще. — Холмс на несколько мгновений застыл над картой. — Думаю, следующей целью преступника станет Паддингтонский вокзал. Впрочем, инспектор, я уверен, что Вы уже и так пришли к аналогичному выводу.

Инспектор сокрушённо кивнул:

— Именно поэтому я готов сейчас принять помощь от кого угодно. Мне даже представить страшно, сколько погибнет людей, если этому негодяю удастся воплотить свой план в жизнь.

— Я Вас прекрасно понимаю, инспектор, — промолвил Шерлок Холмс. — У Вас агенты на вокзале есть?

— Ну, конечно. Они переодеты в носильщиков, охранников и даже пассажиров. Но, они пока ничего особенного не заметили.

Холмс взял в руки карандаш и отметил крестиками на карте все очаги возгораний, а также подписал под каждым из них дату и время. Повернувшись к инспектору, он спросил:

— Вам удалось установить причину пожара в каждом из случаев?

— К сожалению, нет, мистер Холмс, — развёл руками Лестрейд. — Наши специалисты работали плечом к плечу с представителями городского пожарного управления, но им так и не удалось установить, как именно преступник устроил каждый из поджогов. Никаких сосудов из-под горючего, никаких следов легковоспламеняющихся материалов в местах возгорания. Ничего.

Холмс снова задумался.

— Насколько я помню, — через некоторое время произнёс он, — Дэмьен Эплгейт нередко использовал достаточно простой, если не примитивный механизм. Он представлял собой будильник и молоточек. Когда звонок будильника срабатывал, молоточек разбивал крошечную склянку с фосфором. Если мне не изменяет память, он пользовался этим приспособлением осенью и зимой, когда в наших краях особенно влажно. Фосфор вступал в реакцию с влагой — вот Вам и пожар.

— Вы снова правы, мистер Холмс, — согласился Лестрейд. — Будильники, вернее, то, что от них оставалось, неизменно приводили нас к Эплгейту. Однако в этот раз на пепелищах нам не удалось обнаружить ничего похожего.

— Незадолго до пожаров где-нибудь поблизости не были замечены подозрительные личности?

— Нет, чёрт побери! — воскликнул Лестрейд, принявшись ходить по гостиной. — Простите меня, мистер Холмс, не сдержался. Никаких подозрительных личностей. Вообще никаких. Я уже себе все нервы вымотал с этим делом. Никогда такого не было. Ни зацепок, ни улик — вообще ничего. Полный ноль!

Холмс успокаивающе положил руку Лестрейду на плечо:

— Будет Вам, друг мой, успокойтесь. Я уверен, что мы непременно изловим преступника. Позвольте мне все ещё раз обдумать, ну а Вы держите меня в курсе дела и сообщайте о любых, даже самых малозначительных новостях.

— Спасибо, джентльмены, — пожал нам руки Лестрейд. — Теперь я знаю, что Вы в деле, и от одного этого мне уже легче. До свидания!

* * *

— И с чего же Вы начнёте, мой друг? — спросил я великого детектива, когда Лестрейд ушёл. — Как Вы будете искать поджигателя? Ведь он все равно что иголка в стоге сена.

— Боюсь, доктор Ватсон, мы ещё слишком мало знаем. — Мистер Холмс, прищурившись, посмотрел на карту. — Возможно, прежде чем мы его поймаем, он ещё успеет натворить бед. Остаётся надеяться, что его следующая цель — не Паддингтонский вокзал.

Надежды Холмса оправдались. Следующий пожар вспыхнул через два дня — в галантерейном магазине на Прейд-Стрит. Не обошлось и без жертв — в результате пожара погибла мать владельца, прикованная к постели болезнью. Её комната находилась на втором этаже прямо над магазином, и несчастная женщина надышалась угарным газом. Скончалась она по дороге в больницу. Поднимавшийся над крышами столб дыма был виден с Бейкер-Стрит.

— Что же это за негодяй! — возмутился Холмс, прочитав в газете о смерти пожилой женщины. — Нам нужно как можно скорее изловить безумца. — Откинувшись в кресле, Холмс задумчиво произнёс: — Никогда за всю свою практику не встречал подобного. Будто наш пироман — призрак, невидимый человеческому глазу. Кроме того, складывается впечатление, что, устроив пожар, он сразу же уходит, вместо того чтобы стоять и наслаждаться видом пламени. В «Ручках белошвейки» полно народу. И тем не менее ему удалось подняться на второй этаж, организовать поджог и скрыться, оставшись при этом незамеченным.

— Может, ему каким-то образом удаётся делать это дистанционно? — выдвинул я версию.

— Уверен, что Вы правы, доктор Ватсон, — кивнул Холмс. — Я пришёл к аналогичному выводу. Но, вот вопрос: как именно ему удаётся это делать? Ни на одном из пепелищ не нашли никаких следов часовых механизмов.

— Пожалуй, Вам стоит поговорить с Вашим братом Майкрофтом. Вдруг ему удастся пролить свет на эту тайну. У него тоже очень острый ум.

Холмс резко выпрямился и воззрился на меня.

— Доктор Ватсон, — объявил он, — Вы — моё вдохновение! Уже не первый раз благодаря своей интуитивной прозорливости Вы подсказываете мне, где искать ключ к разгадке. — Холмс принялся ходить по комнате, бормоча под нос: — Ну, конечно же, погода тёплая, даже жаркая… Люди держат окна и двери нараспашку… Бьюсь об заклад, что окно на втором этаже в «Ручках белошвейки» тоже было открыто.

— Скорее всего так оно и было, мистер Холмс, — согласился я. — От этого пламя горело ещё ярче. Нет ничего хуже, чем при пожаре устроить сквозняк и обеспечить кислороду доступ к огню.

— Всё это так, доктор Ватсон, — кивнул мой друг, — но я думал немного не об этом. Какая последние два дня у нас погода?

— Тёплая, сухая, солнечная. Лёгкая дымка. А что?

— Правильно. Если Вы сверитесь с газетами, то обнаружите, что именно такая погода стояла в дни пожаров. А в другие дни, когда поджигатель залегал на дно, было как раз пасмурно. — Холмс быстрым шагом подошёл к карте и снова глянул на неё. — Сходится! — воскликнул он. — Доктор Ватсон, я болван и тупица. Как же я раньше не догадался?! Вы молодец, спасибо большое за подсказку. Что ж, теперь у нас есть версия.

— Я же всего-навсего посоветовал обратиться за помощью к Майкрофту, — озадаченно напомнил я.

— Не совсем, друг мой. Вы сказали, что, возможно, ему удастся пролить свет на нашу тайну. Ключевое слово «свет»! — Поманив меня к карте, детектив ткнул в неё пальцем: — Смотрите сюда. Первый пожар вспыхнул на Бишоп-Бридж-Стрит. Следующий — на Лондон-Стрит, третий — на Хэрроу-Роуд, а самый последний — на Прейд-Стрит. Все эти пожары начались в самое светлое время суток, вскоре после полудня, и все они словно кольцом окружают Паддингтонский вокзал.

Я сокрушённо покачал головой:

— Простите, мистер Холмс, но я не понимаю, к чему Вы клоните.

Холмс лишь улыбнулся моей недогадливости:

— Если бы мне захотелось что-нибудь поджечь с безопасного расстояния в солнечный день, я бы вполне обошёлся большим увеличительным стеклом, фокусирующим солнечные лучи.

— Вот это да, мистер Холмс! Думаю, Вы правы!

— Сфокусированный луч не так эффективен, если он проходит через оконное стекло, поэтому преступник выбирал открытые окна и двери.

— Ясно как день, — кивнул я. — Но, где он при этом находился сам?

— Разве это непонятно? На крыше Паддингтонского вокзала. Именно поэтому на вокзале пока не было пожаров. По этой же причине никто никогда не видел поджигателя. Ну, а раз злоумышленник любит увеличительные стёкла и линзы, — немного подумав, добавил Холмс, — остаётся предположить, что он наблюдает за пожаром через подзорную трубу.

— Браво, мистер Холмс, Вы снова оказались на высоте! — восхищённо признал я. — Всё сходится. Только что нам теперь делать?

— Устроим нашему поджигателю засаду. Каков прогноз погоды на завтра?

— Ясная сухая погода, — прочитал я, взяв в руки газету, — температура двадцать два — двадцать шесть градусов тепла.

Холмс подошёл к окну, внимательно изучил небо и сказал:

— Пока моя версия умозрительная, и у меня нет ни малейших доказательств моей правоты. В связи с этим я считаю, что пока не нужно зря беспокоить инспектора Лестрейда. Засаду сможем организовать и мы с Вами.

— Жду не дождусь, — улыбнулся я в предвкушении.

Холмс глянул на часы:

— Предлагаю с утра первым делом нанести визит начальнику вокзала. Даже если злоумышленник решит воспользоваться завтрашней погодой, которая, судя по всему, и вправду обещает быть ясной, он вряд ли появится раньше полудня.

Тем вечером почтальон доставил Холмсу телеграмму.

Мой друг прочитал её и, покачав головой, отложил в сторону.

— Ну, и ну, — недовольно буркнул он. — Кто бы мог подумать? Взгляните, доктор Ватсон.

Телеграмма гласила следующее:


Уважаемый мистер Холмс,

Дело закрыто. В ходе подробного допроса Дэмьен Эплгейт во всём сознался.

Спасибо за помощь.

С уважением, инспектор Лестрейд


— Отличные новости! — воскликнул я, но, подняв взгляд на Холмса, обнаружил, что сыщик уже надел шляпу и тянется за тростью. — А куда Вы собрались?

— Мне бы хотелось лично побеседовать с Дэмьеном Эплгейтом. Вы со мной, друг мой?

— Конечно, — я схватил шляпу и кинулся вслед за Холмсом.

Когда мы уже подъезжали к Скотланд-Ярду, Холмс предупредил:

— Доктор Ватсон, мне хотелось бы попросить Вас пока не упоминать о моей версии с увеличительными стёклами.

— Конечно, — с готовностью согласился я.

В кабинете у Лестрейда Холмс первым делом спросил:

— Скажите, инспектор, Эплгейт объяснил, каким образом он устраивал пожары?

— Пока нет, но я как раз собирался ещё раз его допросить. Не желаете ли составить мне компанию, джентльмены?

Вскоре напротив нас уже сидел поджигатель. Им оказался худенький, напоминающий хорька коротышка с тонкими сальными волосами. Вдобавок ко всему преступник косил на левый глаз. Эплгейт насторожённо на нас посмотрел и облизал губы.

— Вот мы и снова встретились, Дэмьен, — промолвил Шерлок Холмс. — Что, опять взялся за старое?

— Вас, мистер Холмс не одурачишь! — Эплгейт ухмыльнулся, продемонстрировав гнилые зубы. — Только я никого не хотел убивать. Честно, не хотел.

— Как ты устраивал пожары, Дэмьен? — спросил Холмс.

Эплгейт хитро посмотрел на нас:

— Если я скажу, мне скидочка выйдет?

— Перебьёшься, крысеныш, — рявкнул Лестрейд. — В огне погибли люди, и тебя вздёрнут за убийство. Я лично за этим прослежу.

— Инспектору вряд ли под силу тебе помочь, — доверительно сообщил Холмс, — а вот я смогу. Я, например, позабочусь о том, чтобы твоей сожительнице и детям помогли деньгами. Им-то от тебя толку никакого, верно?

Эплгейт с минуту смотрел на Холмса изучающим взглядом и наконец произнёс:

— Вы ведь джентльмен, так? Значит, должны держать слово. Правильно я мыслю?

— Правильно, — кивнул Холмс.

— Тогда ладно, скажу. Я отказался от часовых механизмов — они оставляют следы. Я придумал новый способ, чтоб все было чисто и гладко. Дайте спички, и я Вам покажу.

Холмс вынул из кармана коробок и протянул его Эплгейту.

Поджигатель извлёк из коробка спичку:

— Смотрите, если сделать вот так… — Эплгейт закрепил спичку так, чтобы она упиралась концом в зажигательные головки остальных, и плотно прихватил её краем крышки коробка. — Вот и всё. Теперь ставим коробок на пол, накидываем вокруг бумагу, поджигаем верхнюю спичку — и дело в шляпе. Пока огонь доберётся до остальных спичек, пройдёт не меньше минуты. За это время спокойно можно смыться.

— Как все гениальное, просто, — кивнул Холмс. — Значит, вот так ты и устроил эти пожары?

— Ну, да, а как же ещё?

— Скажи, пожалуйста, каким образом тебе удалось провернуть дельце в «Ручках белошвейки» и остаться при этом незамеченным?

— Не могу же я, мистер Холмс, раскрыть Вам все свои секреты, — хитро улыбнувшись, ответил Эплгейт.

— Уж лучше постарайся. Ты же не хочешь, чтобы твоя семья прозябала в нищете?

Улыбка исчезла с лица Эплгейта, а глазки поджигателя забегали. Он нервно прикусил губу:

— Слышьте, мистер Холмс, сдайте-ка назад. Что мог — я рассказал. Разве я виноват, что никто меня не заметил, а? Я быстренько заскочил и тут же выскочил, вот и всё.

— Ты лжец, Дэмьен, — поднялся Холмс, — причём лжец неумелый. Когда решишь рассказать правду, дай мне знать. Идёмте, доктор Ватсон, мы напрасно теряем время.

Когда мы повернулись, Эплгейт крикнул нам в спину:

— Ну, и оставьте свои денежки при себе! Вот увидите, я здесь и на неделю не задержусь!

Холмс повернулся к инспектору Лестрейду, который вышел вслед за нами:

— Он лжёт, инспектор, вот только не понимаю почему. Прежде он совершал преступления из-за денег, устраивал поджоги на заказ. Вы сами сказали, что недавние пожары никак не связаны со страховыми выплатами. Исключение может составлять разве что галантерейный магазин, но хозяин вряд ли стал бы жертвовать жизнью собственной матери ради получения страховки.

— Я-то, мистер Холмс, думал, что Вы умеете проигрывать, — разочарованно протянул Лестрейд. — Ну, поймите же, Вам не под силу изловить всех преступников. Почему Вы не хотите признать, что в результате самых обычных полицеских мероприятий нам всё-таки удалось задержать злоумышленника? Зачем, по-вашему, Эплгейт берёт на себя преступления, которых не совершал? Думаете, ему не терпится оказаться на виселице?

— Что ж, мистер Лестрейд, давайте каждый останется при своём мнении. Будем надеяться, что Вы правы и поджигатель действительно у Вас в руках. До свидания.

— Инспектор привёл достаточно серьёзный аргумент, — заметил я, когда мы уже ехали в кэбе домой. — С чего Эплгейт стал бы себя оговаривать, когда он знает, что за такие злодеяния ему грозит петля?

— Я соглашусь с Вами, доктор Ватсон, это очень странно. Но, видите ли, дело в том, что Эплгейт, являясь поджигателем, никогда не был пироманом. Он устраивал пожары ради денег, а не из-за любви к огню. Я вообще сильно сомневаюсь, что он хотя бы раз остался посмотреть на устроенный им пожар. Кроме того, после его поджогов люди не гибли.

— Значит, план с засадой остаётся в силе?

— Именно так, друг мой.

На следующий день в восемь утра мы уже сидели в кабинете начальника Паддингтонского вокзала мистера Канингема — невысокого жилистого мужчины с цепким взглядом и живым умом. Он сразу же понял, сколь важные сведения принёс ему Холмс, и немедленно выказал желание нам помочь.

— Как нам попасть на крышу? — спросил Холмс.

— Проще простого, — ответил Канингем. — Идёмте за мной, я Вам все покажу.

Мы поднялись по ступенькам на чердак, где располагалась дверь, ведущая к винтовой лестнице. На вершине лестничной площадки имелась ещё одна стальная дверь, которая выходила на крышу. Начальник станции вытащил было внушительных размеров связку ключей, чтобы отпереть замок, как вдруг с изумлением воскликнул:

— Глядите! Дверь взломана!

Холмс наклонился и принялся изучать замок.

— Вы правы, мистер Канингем. Если не ошибаюсь, здесь поработали фомкой. Что ж, значит, мы на правильном пути.

Холмс распахнул дверь и вышел на залитую светом крышу. Мы с начальником станции двинулись следом. От вида с самой верхотуры захватывало дух. На глаза сразу попалось немало достопримечательностей, а вдали в лучах утреннего солнца поблёскивала Темза. Холмс быстрыми шагами мерил крышу, устремив взгляд себе под ноги, отчего напоминал ищейку, пытающуюся взять след. Подойдя к парапету, великий детектив-консультант уставился на дом, где недавно полыхал последний из пожаров.

— Здесь явно кто-то побывал, — повернулся к нам Холмс. — Я нашёл следы ботинок, а на пыли, покрывающей парапет, есть даже отпечаток ладони.

Окинув взглядом крышу, он двинулся к кирпичным трубам и принялся обходить их одну за другой.

— Ясно! — наконец вскричал он. — Как я и предполагал.

За одной из труб мой друг нашёл кожаную сумку. Когда мы подошли поближе, то обнаружили, что внутри находятся большая выпуклая линза, подзорная труба и стальная фомка.

— Что и требовалось доказать, мистер Ватсон!

— Браво, мистер Холмс! — воскликнул я. — Всё именно так, как Вы предполагали!

Холмс сжато объяснил важность наших находок начальнику вокзала.

— Вот хитрый дьявол! — покачал головой мистер Канингем. — Интересно, где он раздобыл такую линзу?

Холмс взвесил в руке стекляшку и ответил:

— Линза — длиннофокусная. Я бы предположил, что она из телескопа.

— И что же нам теперь делать, друг мой? — спросил я.

— Ждать, — пожал плечами Холмс. — Вас, мистер Канингем, это, конечно, не касается — Вы человек занятой, и У Вас наверняка масса дел. Большое Вам спасибо за помощь. Дальше мы с доктором Ватсоном будем действовать самостоятельно.

— Хорошо, мистер Холмс, как скажете, — кивнул начальник вокзала. — Мне вызвать полицию?

— Нет, пока лучше не надо, — покачал головой Холмс. — Всё должно быть так, как обычно, иначе мы рискуем отпугнуть преступника. Если он увидит, что у вокзала стало больше полицейских, он может надолго залечь на дно, и тогда мы его уже не поймаем. Ведите себя самым заурядным образом, а об остальном мы с доктором Ватсоном позаботимся сами.

— Как Вам будет угодно, мистер Холмс. Удачи! — С этими словами мистер Канингем ушёл.

— Значит, так, доктор Ватсон. Давайте спрячемся вон за той большой трубой. Там и подождём нашего приятеля, — предложил Холмс. — Револьвер У Вас с собой?

— Конечно, — кивнул я. — Надеюсь, мерзавец даст мне повод воспользоваться оружием.

Холмс вынул линзу, после чего положил кожаную сумку за трубу, точно туда же, откуда взял.

— Пойдёмте, доктор Ватсон, устроимся поудобнее, насколько это здесь возможно. Нам предстоит долгое ожидание — если преступник вообще соизволит сегодня прийти.

Мы спрятались за трубой так, чтобы нас не было заметно, но чтобы при этом мы могли хорошо видеть дверь на крышу. Я сел в тени, которую отбрасывала труба, приготовившись к нескольким скучным часам вынужденного бездействия. Шло время, солнце катилось по небу, и вскоре тень ушла, а мы очутились на самом пекле. Сидеть на жёсткой крыше было неудобно, и у меня онемели ноги. Я снял плащ, сложил его и, не обращая внимания на грязь, подстелил вместо сиденья, опершись спиной на кирпичную кладку. Как же я жалел, что не догадался прихватить с собой бутылочку воды! Я кинул взгляд на Холмса. Мой друг неподвижно сидел, скрестив ноги по-турецки. Ему не раз доводилось устраивать засады, и терпения Холмсу было не занимать. В тот момент он напомнил мне йога, факира или восточного мистика, способного без всяких для себя последствий часами находиться на солнцепёке, погрузившись в медитацию. Наверное, я задремал, но внезапно почувствовал, как кто-то зажал мне рот и одновременно схватил за руку. Я попытался вырваться, но, скосив глаза, увидел в нескольких сантиметрах от собственного лица возбуждённую физиономию Холмса.

— Ни звука, доктор Ватсон, — еле слышно прошептал он. — Сейчас явится наш приятель.

Я кивнул, и Холмс отпустил меня. Я осторожно выглянул из-за трубы и увидел, как дверь открылась и на крышу вышел высокий худощавый мужчина в форме вокзального носильщика. Он быстро огляделся, и мы с Холмсом тут же нырнули в укрытие, прежде чем он успел нас заметить. Через некоторое время мы услышали удаляющиеся от нас звуки шагов и снова выглянули из-за трубы. Незнакомец направился туда, где лежала кожаная сумка. Нагнувшись, он открыл её.

Холмс бесшумно вышел из укрытия, и я последовал за ним. Злоумышленник, стоя спиной к нам, лихорадочно копался в сумке.

— Вы, случайно, не это ищете? — громко спросил Холмс.

Незнакомец подпрыгнул от неожиданности и резко обернулся. Увидев линзу в руках Холмса, он оскалился, словно загнанный зверь, и зарычал. То немногое, что оставалось от его шевелюры, было каштанового цвета; с левой стороны головы волосы отсутствовали полностью. На первый взгляд преступнику не исполнилось и тридцати лет. Больше всего меня поразили безобразные шрамы от ожогов, покрывавшие его лицо и шею. Через левый глаз пиромана проходил алый рубец, обезображивавший черты его лица. Преступник впился взглядом в нас, после чего быстро зыркнул на дверь — единственный путь к отступлению, который мы теперь преграждали.

— Не пытайтесь скрыться, мы вооружены, — предупредил Холмс.

— Чёрт, — ругнулся я сквозь зубы.

Мой револьвер по-прежнему находился в кармане плаща, который я оставил у трубы. Холмс покосился на меня и сразу же понял, какую оплошность я допустил.

Похоже, это дошло и до преступника. Осклабившись, он выхватил свой револьвер и направил его на нас.

— Берегитесь, мистер Ватсон! — крикнул Холмс и, вскинув руку с линзой, направил концентрированный луч света прямо в глаза преступнику.

Грохнул выстрел. Я услышал, как пуля просвистела мимо моего уха и с визгом срикошетила от трубы, находившейся прямо за нами.

Издав пронзительный крик, преступник выронил револьвер и попытался прикрыть руками глаза. Попятившись, он споткнулся о невысокую ограду крыши и, взмахнув руками, сорвался вниз. Раздался пронзительный вопль; сменившийся жутким звуком удара тела о землю. Мы с Холмсом бросились к краю крыши и глянули вниз. Пироман лежал на мостовой, напоминая сверху изломанную куклу. С первого взгляда я понял, что он мёртв.

— Вы молодец, мистер Холмс, будь я проклят! — повернулся я к другу. — Моя глупость и неосторожность чуть нас не погубили.

— Я сам виноват, — покачал головой знаменитый детектив. — Я видел, что Вы сняли плащ, но не придал этому значения. Впрочем, теперь это не важно. Так или иначе, мы положили конец преступлениям этого негодяя.

После прибытия полиции мы рассказали обо всём инспектору Лестрейду, и он с недовольным видом принёс Холмсу извинения.

Заехав в Скотланд-Ярд, мы снова встретились с Дэмьеном Эплгейтом.

— Ну, и зачем ты взял вину на себя? — поинтересовался Холмс. — Ты же не имел к этим пожарам никакого отношения.

— Значит, Вы его всё-таки изловили? — ухмыльнулся Эплгейт.

— Поджигатель погиб, — буркнул Лестрейд. — Может, чёрт побери, объяснишь своё поведение?

— Мне надо было залечь на дно, — заявил Эплгейт. — А другой вариант, кроме тюрьмы, у меня имелся только один — сыграть в ящик. Вы же знаете, что за человек Рубен Дарнли? Я говорю о хозяине «Ручек белошвейки». Сволочь он и гад, вот кто. Знаете, как он на постоялый двор заработал? Участвовал в кулачных боях в Бермондси. Говорят, забил насмерть двух человек. Он втемяшил себе в голову, будто это я спалил его постоялый двор и смерть его жены на моей совести. Вот мне и надо было где-то схорониться, пока не поймают настоящего поджигателя. Рубен меня так просто не прикончил бы, сначала заставил бы помучиться. Вот я и решил, что в тюрьме безопаснее всего. А как туда иначе попасть, если не оговорить себя? Ведь, сунься я в полицию за помощью, бобби только посмеялись бы надо мной, а потом вытолкали бы взашей.

— Но, если бы мистер Холмс не нашёл настоящего виновника злодеяний, тебя бы вздёрнули! — воскликнул Лестрейд.

— Как бы не так, — покачал головой Дэмьен. — На два последних пожара у меня имелось железное алиби. К тому же я знал, что настоящий поджигатель не остановится и уж тут-то мистер Холмс изловит подлеца.

— Наконец-то мы слышим от тебя правду, — улыбнулся Холмс.

* * *

— А мистеру Эплгейту не откажешь в находчивости, — покачал я головой, когда мы ехали в кэбе домой.

— Вы правы, — кивнул Холмс, — самооговором он спас себе жизнь.

Поскольку Холмс интересуется всеми аспектами жизни криминального мира, одним из которых является мотив, толкающий людей на совершение злодеяний, мой друг решил выяснить подноготную «паддингтонского пиромана», чтобы занести её в свою картотеку.

Хотя поджигатель был одет в форму носильщика, на самом деле служащим вокзала он не являлся. Холмс предположил, что форма скорее всего была им украдена. Преступника звали Седрик Уоллер. Он родился и вырос на ферме. Однажды там случился пожар, в результате которого Седрик получил сильнейшие ожоги и едва не погиб. Знакомые утверждали, что паренька сызмальства завораживал вид огня. Некоторые полагали, что он сам устроил пожар, в котором чуть не сгорел заживо. Седрика подозревали в поджоге полей, но ничего не смогли доказать. По мере взросления в силу своего уродства он сторонился представительниц противоположного пола и постепенно озлобился. Он ездил по стране, нанимаясь то здесь, то там чернорабочим, пока наконец не осел в Лондоне, где устроился на склад, расположенный рядом с Паддингтоном.

Мы так и не выяснили, где он взял линзу, которая теперь стала одним из экспонатов маленького домашнего музея Холмса.

ОБРЯД ДОМА МЕСГРЕЙВОВ{9}

В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире, и его привычки могли свести с ума любого человека, живущего с ним под одной крышей.

Не то чтобы я сам был безупречен в этом отношении. Сумбурная работа в Афганистане, ещё усилившая мое врожденное пристрастие к кочевой жизни, сделала меня более безалаберным, чем это позволительно для врача. Но, все же моя неаккуратность имеет известные границы, и когда я вижу, что человек держит свои сигары в ведерке для угля, табак — в носке персидской туфли, а письма, которые ждут ответа, прикалывает перочинным ножом к деревянной доске над камином, мне, право же, начинает казаться, будто я образец всех добродетелей. Кроме того, я всегда считал, что стрельба из револьвера, бесспорно, относится к такого рода развлечениям, которыми можно заниматься только под открытым небом. Поэтому, когда у Холмса появлялась охота стрелять и он, усевшись в кресло с револьвером и патронташем, начинал украшать противоположную стену патриотическим вензелем «К. В.» — Королева Виктория — выводя его при помощи пуль, я особенно остро чувствовал, что это занятие отнюдь не улучшает ни воздух, ни внешний вид нашей квартиры.

Комнаты наши вечно были полны странных предметов, связанных с химией или с какой-нибудь уголовщиной, и эти реликвии постоянно оказывались в самых неожиданных местах, например, в масленке, а то и в ещё менее подходящем месте. Однако больше всего мучили меня бумаги Холмса. Он терпеть не мог уничтожать документы, особенно если они были связаны с делами, в которых он когда-либо принимал участие, но вот разобрать свои бумаги и привести их в порядок — на это у него хватало мужества не чаще одного или двух раз в год. Где-то в своих бессвязных записках я, кажется, уже говорил, что приливы кипучей энергии, которые помогали Холмсу в замечательных расследованиях, прославивших его имя, сменялись у него периодами безразличия, полного упадка сил. И тогда он по целым дням лежал на диване со своими любимыми книгами, лишь изредка поднимаясь, чтобы поиграть на скрипке. Таким образом, из месяца в месяц бумаг накапливалось все больше и больше, и все углы были загромождены пачками рукописей. Жечь эти рукописи ни в коем случае не разрешалось, и никто, кроме их владельца, не имел права распоряжаться ими.

В один зимний вечер, когда мы сидели вдвоем у камина, я отважился намекнуть Холмсу, что, поскольку он кончил вносить записи в свою памятную книжку, пожалуй, не грех бы ему потратить часок-другой на то, чтобы придать нашей квартире более жилой вид. Он не мог не признать справедливости моей просьбы и с довольно унылой физиономией поплелся к себе в спальню. Вскоре он вышел оттуда, волоча за собой большой жестяной ящик. Поставив его посреди комнаты и усевшись перед ним на стул, он откинул крышку. Я увидел, что ящик был уже на одну треть заполнен пачками бумаг, перевязанных красной тесьмой.

— Здесь немало интересных дел, доктор Ватсон, — сказал он, лукаво посматривая на меня. — Если бы Вы знали, что лежит в этом ящике, то, пожалуй, попросили бы меня извлечь из него кое-какие бумаги, а не укладывать туда новые.

— Так это отчеты о Ваших прежних делах? — спросил я. — Я не раз жалел, что у меня нет записей об этих давних случаях.

— Да, друг мой. Все они происходили ещё до того, как у меня появился собственный биограф, вздумавший прославить мое имя.

Мягкими, ласкающими движениями он вынимал одну пачку за другой.

— Не все дела кончились удачей, доктор Ватсон, — сказал он, — но среди них есть несколько прелюбопытных головоломок. Вот, например, отчет о тарлтонском убийце[5]. Вот дело Вамбери, виноторговца[6], и происшествие с одной русской старухой[7]. Вот странная история алюминиевого костыля[8]. Вот подробный отчет о кривоногом Риколетти и его противной жене[9]. А это… вот это действительно прелестно.

Он сунул руку на самое дно ящика и вытащил деревянную коробочку с выдвижной крышкой, похожую на те, в каких продаются детские игрушки. Оттуда он вынул измятый листок бумаги, медный ключ старинного фасона, деревянный колышек с привязанным к нему мотком бечевки и три старых, заржавленных металлических кружка.

— Ну, что, друг мой, как Вам нравятся эти сокровища? — спросил он, улыбаясь недоумению, написанному на моем лице.

— Любопытная коллекция.

— Очень любопытная. А история, которая с ней связана, покажется Вам ещё любопытнее.

— Так у этих реликвий есть своя история?

— Больше того, — они сами — история.

— Что Вы хотите этим сказать?

Шерлок Холмс разложил все эти предметы на краю стола, уселся в свое кресло и стал разглядывать их блестевшими от удовольствия глазами.

— Это все, — сказал он, — что я оставил себе на память об одном деле, связанном с «Обрядом дома Месгрейвов».

Холмс не раз упоминал и прежде об этом деле, но мне все не удавалось добиться от него подробностей.

— Как бы мне хотелось, чтобы Вы рассказали об этом случае! — попросил я.

— И оставил весь этот хлам неубранным? — насмешливо возразил он. — А как же Ваша любовь к порядку? Впрочем, я и сам хочу, чтобы Вы приобщили к своим летописям это дело, потому что в нем есть такие детали, которые делают его уникальным в хронике уголовных преступлений не только в Британии, но и других стран. Коллекция моих маленьких подвигов была бы не полной без описания этой весьма оригинальной истории…

Вы, должно быть, помните, как происшествие с «Глорией Скотт» и мой разговор с тем несчастным стариком, о судьбе которого я Вам рассказывал, впервые натолкнули меня на мысль о профессии, ставшей потом делом всей моей жизни. Сейчас мое имя стало широко известно. Не только публика, но и официальные круги считают меня последней инстанцией для разрешения спорных вопросов. Но, даже и тогда, когда мы только что познакомились с Вами — в то время я занимался делом, которое Вы увековечили под названием «Этюд в багровых тонах», — у меня уже была довольно значительная, хотя и не очень прибыльная практика. И Вы не можете себе представить, доктор Ватсон, как трудно мне приходилось вначале, и как долго я ждал успеха.

Когда я впервые приехал в Лондон, я поселился на Монтегю-Стрит, совсем рядом с Британским музеем, и там я жил, заполняя свой досуг — а его у меня было даже чересчур много — изучением всех тех отраслей знания, какие могли бы мне пригодиться в моей профессии. Время от времени ко мне обращались за советом — преимущественно по рекомендации бывших товарищей студентов, потому что в последние годы моего пребывания в университете там немало говорили обо мне и моем методе. Третье дело, по которому ко мне обратились, было дело «Дома Месгрейвов», и тот интерес, который привлекла к себе эта цепь странных событий, а также те важные последствия, какие имело мое вмешательство, и явились первым шагом на пути к моему нынешнему положению.

Два года, до перевода в Оксфорд, я учился в дублинском Тринити-Колледже вместе с Реджинальдом Месгрейвом, и мы были с ним в более или менее дружеских отношениях, невзирая на значительное различие в происхождении.

Он не пользовался особенной популярностью в нашей среде, хотя мне всегда казалось, что высокомерие, в котором его обвиняли, было лишь попыткой прикрыть крайнюю застенчивость. По наружности это был типичный аристократ: тонкое лицо, нос с горбинкой, большие глаза, небрежные, но изысканные манеры. Это и в самом деле был отпрыск одного из древнейших родов королевства, хотя и младший его ветви, которая ещё в шестнадцатом веке отделилась от северных Месгрейвов и обосновалась в Западном Сассексе, а замок Харлстон — резиденция Месгрейвов — является, пожалуй, одним из самых старинных зданий графства. Казалось, дом, где он родился, оставил свой отпечаток на внешности этого человека, и когда я смотрел на его бледное, с резкими чертами лицо и горделивую осанку, мне всегда невольно представлялись серые башенные своды, решетчатые окна и все эти благородные остатки феодальной архитектуры. Время от времени нам случалось беседовать, и, помнится, всякий раз он живо интересовался моими методами наблюдений и выводов.

Мы не виделись года четыре, и вот однажды утром он явился ко мне на Монтегю-Стрит. Изменился он мало, одет был прекрасно — он всегда был немного франтоват — и сохранил спокойное изящество, отличавшее его и прежде.

— Как поживаете, Месгрейв? — спросил я после того, как мы обменялись дружеским рукопожатием.

— Вы, вероятно, слышали о смерти моего бедного отца, — сказал он. — Это случилось около двух лет назад. разумеется, мне пришлось тогда взять на себя управление Харлстонским поместьем. Кроме того, я депутат от своего округа, так что человек я занятый. А Вы, мистер Холмс, говорят, решили применить на практике те выдающиеся способности, которыми так удивляли нас в былые времена?

— Да, — ответил я, — теперь я пытаюсь зарабатывать на хлеб с помощью собственной смекалки.

— Очень рад это слышать, потому что Ваш совет был бы сейчас просто драгоценен для меня. У нас в Харлстоне произошли странные вещи, и полиции не удалось ничего выяснить. Это настоящая головоломка.

Можете себе представить, с каким чувством я слушал его, доктор Ватсон. Ведь случай, тот самый случай, которого я с таким жгучим нетерпением ждал в течение этих месяцев бездейственности, наконец-то, казалось мне, был передо мной. В глубине души я всегда был уверен, что могу добиться успеха там, где другие потерпели неудачу, и теперь мне представлялась возможность испытать самого себя.

— Расскажите мне все подробности! — вскричал я.

Реджинальд Месгрейв сел против меня и закурил папиросу.

— Надо Вам сказать, — начал он, — что хоть я и не женат, мне приходится держать в Харлстоне целый штат прислуги. Замок очень велик, выстроен он крайне бестолково и потому нуждается в постоянном присмотре. Кроме того, у меня есть заповедник, и в сезон охоты на фазанов в доме обычно собирается большое общество, что тоже требует немало слуг. Всего у меня восемь горничных, повар, дворецкий, два лакея и мальчуган на посылках. В саду и при конюшне имеются, конечно, свои рабочие.

Из этих людей дольше всех прослужил в нашей семье Брантон, дворецкий. Когда отец взял его к себе, он был молодым школьным учителем без места, и вскоре благодаря своему сильному характеру и энергии он сделался незаменимым в нашем доме. Это рослый, красивый мужчина с великолепным лбом, и хотя он прожил у нас лет около двадцати, ему и сейчас на вид не больше сорока. Может показаться странным, что при такой привлекательной наружности и необычайных способностях — он говорит на нескольких языках и играет чуть ли не на всех музыкальных инструментах — он так долго удовлетворялся своим скоромным положением, но, видимо, ему жилось хорошо, и он не стремился ни к каким переменам. Харлстонский дворецкий всегда обращал на себя внимание всех наших гостей.

Но, у этого совершенства есть один недостаток: он немного донжуан и, как Вы понимаете, в нашей глуши ему не слишком трудно играть эту роль.

Все шло хорошо, пока он был женат, но когда его жена умерла, он стал доставлять нам немало хлопот. Правда, несколько месяцев назад мы уже успокоились и решили, что все опять наладится: Брантон обручился с Рэчел Хауэлз, нашей младшей горничной. Однако вскоре он бросил её ради Дженет Треджелис, дочери старшего егеря. Рэчел — славная девушка, но очень горячая и неуравновешенная, как все вообще уроженки Уэльса. У нее началось воспаление мозга, и она слегла, но потом выздоровела и теперь ходит — вернее, ходила до вчерашнего дня как тень; у нее остались одни глаза.

Такова была наша первая драма в Харлстоне, но вторая быстро изгладила её из нашей памяти, тем более, что этой второй предшествовало ещё одно большое событие: дворецкий Брантон был с позором изгнан из нашего дома.

Вот как это произошло. Я уже говорил Вам, что Брантон очень умен, и, как видно, именно ум стал причиной его гибели, ибо в нем проснулось жадное любопытство к вещам, не имевшим к нему никакого отношения. Мне и в голову не приходило, что оно может завести его так далеко, но случай открыл мне глаза.

Как я уже говорил, наш дом выстроен очень бестолково: в нем множество всяких ходов и переходов. На прошлой неделе — точнее, в прошлый четверг ночью — я никак не мог уснуть, потому что по глупости выпил после обеда чашку крепкого черного кофе. Промучившись до двух часов ночи и почувствовав, что все равно не засну, я, наконец, встал и зажег свечу, чтобы продолжить чтение начатого романа. Но, оказалось, что книгу я забыл в бильярдной, поэтому, накинув халат, я отправился за нею.

Чтобы добраться до бильярдной, мне надо было спуститься на один лестничный пролет и пересечь коридор, ведущий в библиотеку и в оружейную. Можете вообразить себе мое удивление, когда, войдя в этот коридор, я увидел слабый свет, падавший из открытой двери библиотеки! Перед тем как лечь в постель, я сам погасил там лампу и закрыл дверь. Разумеется, первой моей мыслью было, что к нам забрались воры. Стены всех коридоров в Харлстоне украшены старинным оружием — это военные трофеи моих предков. Схватив с одной из стен алебарду, я поставил свечу на пол, прокрался на цыпочках по коридору и заглянул в открытую дверь библиотеки.

* * *

Дворецкий Брантон, совершенно одетый, сидел в кресле. На коленях у него был разложен лист бумаги, похожий на географическую карту, и он смотрел на него в глубокой задумчивости. Остолбенев от изумления, я не шевелился и наблюдал за ним из темноты. Комната была слабо освещена огарком свечи. Вдруг Брантон встал, подошел к бюро, стоявшему у стены, отпер его и выдвинул один из ящиков. Вынув оттуда какую-то бумагу, он снова сел на прежнее место, положил её на стол возле свечи, разгладил и стал внимательно рассматривать. Это спокойное изучение наших фамильных документов привело меня в такую ярость, что я не выдержал, шагнул вперед, и Брантон увидел, что я стою в дверях. Он вскочил, лицо его позеленело от страха, и он поспешно сунул в карман похожий на карту лист бумаги, который только что изучал.

«Отлично! — сказал я. — Вот как Вы оправдываете наше доверие! С завтрашнего дня Вы уволены».

Он поклонился с совершенно подавленным видом и проскользнул мимо меня, не сказав ни слова. Огарок остался на столе, и при его свете я разглядел бумагу, которую Брантон вынул из бюро. К моему изумлению, оказалось, что это не какой-нибудь важный документ, а всего лишь копия с вопросов и ответов, произносимых при выполнении одного оригинального старинного обряда, который называется у нас «Обряд дома Месгрейвов». Вот уже несколько веков каждый мужчина из нашего рода, достигнув совершеннолетия, выполняет известный церемониал, который представляет интерес только для членов нашей семьи или, может быть, для какого-нибудь археолога — как вообще вся наша геральдика, — но никакого практического применения иметь не может.

— К этой бумаге мы ещё вернемся, — сказал я Месгрейву.

— Если Вы полагаете, что это действительно необходимо… — с некоторым колебанием ответил мой собеседник. — Итак, я продолжаю изложение фактов. Замкнув бюро ключом, который оставил Брантон, я уже собирался было уходить, как вдруг с удивлением увидел, что дворецкий вернулся и стоит передо мной.

«Мистер Месгрейв, — вскричал он голосом, хриплым от волнения, — я не вынесу бесчестья! Я человек маленький, но гордость у меня есть, и бесчестье убьет меня. Смерть моя будет на Вашей совести, сэр, если Вы доведете меня до отчаяния! Умоляю Вас, если после того, что случилось, Вы считаете невозможным оставить меня в доме, дайте мне месяц сроку, чтобы я мог сказать, будто ухожу добровольно. А быть изгнанным на глазах у всей прислуги, которая так хорошо меня знает, — нет, это выше моих сил!»

«Вы не стоите того, чтобы с Вами особенно церемонились, Брантон, — ответил я. — Ваш поступок просто возмутителен. Но, так как Вы столько времени прослужили в нашей семье, я не стану подвергать Вас публичному позору. Однако месяц — это слишком долго. Можете уйти через неделю и под каким хотите предлогом».

«Через неделю, сэр? — вскричал он с отчаянием. — О, дайте мне хотя бы две недели!»

«Через неделю, — повторил я, — и считайте, что с Вами обошлись очень мягко».

Низко опустив голову, он медленно побрел прочь, совершенно уничтоженный, а я погасил свечу и пошел к себе.

В течение двух следующих дней Брантон самым тщательным образом выполнял свои обязанности. Я не напоминал ему о случившемся и с любопытством ждал, что он придумает, чтобы скрыть свой позор. Но, на третий день он, вопреки обыкновению, не явился ко мне за приказаниями. После завтрака, выходя из столовой, я случайно увидел горничную Рэчел Хауэлз. Как я уже говорил Вам, она только недавно оправилась после болезни и сейчас была так бледна, у нее был такой изнуренный вид, что я даже пожурил её за то, что она начала работать.

«Напрасно Вы встали с постели, — сказал я. — Приметесь за работу, когда немного окрепнете».

Она взглянула на меня с таким странным выражением, что я подумал, уж не подействовала ли болезнь на её рассудок.

«Я уже окрепла, мистер Месгрейв», — ответила она.

«Посмотрим, что скажет врач, — возразил я. — А пока что бросьте работу и идите вниз. Кстати, скажите Брантону, чтобы он зашел ко мне».

«Дворецкий пропал», — сказала она.

«Пропал?! То есть как пропал?»

«Пропал. Никто не видел его. В комнате его нет. Он пропал, да-да, пропал!»

Она прислонилась к стене и начала истерически хохотать, а я, напуганный этим внезапным припадком, подбежал к колокольчику и позвал на помощь. Девушку увели в её комнату, причем она все ещё продолжала хохотать и рыдать, я же стал расспрашивать о Брантоне. Сомнения не было: он исчез. Постель оказалась нетронутой, и никто не видел его с тех пор, как он ушел к себе накануне вечером. Однако трудно было бы себе представить, каким образом он мог выйти из дому, потому что утром и окна и двери оказались запертыми изнутри. Одежда, часы, даже деньги Брантона — все было в его комнате, все, кроме черной пары, которую он обыкновенно носил. Не хватало также комнатных туфель, но сапоги были налицо. Куда же мог уйти ночью дворецкий Брантон, и что с ним сталось?

Разумеется, мы обыскали дом и все службы, но нигде не обнаружили его следов. Повторяю, наш дом — это настоящий лабиринт, особенно самое старое крыло, теперь уже необитаемое, но все же мы обыскали каждую комнату и даже чердаки. Все наши поиски оказались безрезультатными. Мне просто не верилось, чтобы Брантон мог уйти из дому, оставив все свое имущество, но ведь все-таки он ушел, и с этим приходилось считаться. Я вызвал местную полицию, но ей не удалось что-либо обнаружить. Накануне шел дождь, и осмотр лужаек и дорожек вокруг дома ни к чему не привел. Так обстояло дело, когда новое событие отвлекло наше внимание от этой загадки.

Двое суток Рэчел Хауэлз переходила от бредового состояния к истерическим припадкам. Она была так плоха, что приходилось на ночь приглашать к ней сиделку. На третью ночь после исчезновения Брантона сиделка, увидев, что больная спокойно заснула, тоже задремала в своем кресле. Проснувшись рано утром, она увидела, что кровать пуста, окно открыто, а пациентка исчезла. Меня тотчас разбудили, я взял с собой двух лакеев и отправился на поиски пропавшей. Мы легко определили, в какую сторону она убежала: начинаясь от окна, по газону шли следы, которые кончались у пруда рядом с посыпанной гравием дорожкой, выводившей из наших владений. Пруд в этом месте имеет два с половиной метра; Вы можете себе представить, какое чувство охватило нас, когда мы увидели, что отпечатки ног бедной безумной девушки обрывались у самой воды. Разумеется, мы немедленно вооружились баграми и принялись разыскивать тело утопленницы, но не нашли его. Зато мы извлекли на поверхность другой, совершенно неожиданный предмет. Это был полотняный мешок, набитый обломками старого, заржавленного, потерявшего цвет металла и какими-то тусклыми осколками не то гальки, не то стекла. Кроме этой странной добычи, мы не нашли в пруду решительно ничего и, несмотря на все наши вчерашние поиски и расспросы, так ничего и не узнали ни о Рэчел Хауэлз, ни о Ричарде Брантоне. Местная полиция совершено растерялась, и теперь последняя моя надежда на Вас.

Можете себе представить, доктор Ватсон, с каким интересом выслушал я рассказ об этих необыкновенных событиях, как хотелось мне связать их в единое целое и отыскать путеводную нить, которая привела бы к разгадке!

Дворецкий исчез. Горничная исчезла. Прежде горничная любила дворецкого, но потом имела основания возненавидеть его. Она была уроженка Уэльса, натура необузданная и страстная. После исчезновения дворецкого она была крайне возбуждена. Она бросила в пруд мешок с весьма странным содержимым. Каждый из этих фактов заслуживал внимания, но ни один из них не объяснял сути дела. Где я должен был искать начало этой запутанной цепи событий? Ведь предо мной было лишь последнее её звено…

— Месгрейв, — сказал я, — мне необходимо видеть документ, изучение которого Ваш дворецкий считал настолько важным, что даже пошел ради него на риск потерять место.

— В сущности, этот наш обряд — чистейший вздор, — ответил он, — и единственное, что его оправдывает, — это его древность. Я захватил с собой копию вопросов и ответов на случай, если бы Вам вздумалось взглянуть на них.

Он протянул мне тот самый листок, который Вы видите у меня в руках, доктор Ватсон. Этот обряд нечто вроде экзамена, которому должен был подвергнутых каждый мужчина из рода Месгрейвов, достигший совершеннолетия. Сейчас я прочитаю Вам вопросы и ответы в том порядке, в каком они записаны здесь:

* * *

«Кому это принадлежит?

Тому, кто ушел.

* * *

Кому это будет принадлежать?

Тому, кто придет.

* * *

В каком месяце это было?

В шестом, начиная с первого.

* * *

Где было солнце?

Над дубом.

* * *

Где была тень?

Под вязом.

* * *

Сколько надо сделать шагов?

На север — десять и десять, на восток — пять и пять, на юг — два и два, на запад — один и один и потом вниз.

* * *

Что мы отдадим за это?

Все, что у нас есть.

* * *

Ради чего отдадим мы это?

Во имя долга».

* * *

— В подлиннике нет даты, указан только месяц — июнь, — заметил Месгрейв, — Но, судя по его орфографии, он относится к середине семнадцатого века. Боюсь, впрочем, что он мало поможет нам в раскрытии нашей тайны.

— Зато он ставит перед нами вторую загадку, — ответил я, — ещё более любопытную. И возможно, что, разгадав ее, мы тем самым разгадаем и первую. Надеюсь, что не обидитесь на меня, Месгрейв, если я скажу, что Ваш дворецкий, по-видимому, очень умный человек и обладает большой проницательностью и чутьем, чем десять поколений его господ.

— Признаться, я Вас не понимаю, — ответил Месгрейв. — Мне кажется, что эта бумажка не имеет никакого практического значения.

— А мне она кажется чрезвычайно важной именно в практическом отношении, и, как видно, Брантон был того же мнения. По всей вероятности, он видел её и до той ночи, когда Вы застали его в библиотеке.

— Вполне возможно. Мы никогда не прятали ее.

— По-видимому, на этот раз он просто хотел освежить в памяти её содержание. Насколько я понял, он держал в руках какую-то карту или план, который сравнивал с манускриптом и немедленно сунула карман, как только увидел Вас?

— Совершенно верно. Но, зачем ему мог понадобиться наш старый семейный обряд, и что означает весь этот вздор?

— Полагаю, что мы можем выяснить это без особого труда, — ответил я. — С Вашего позволения, мы первым же поездом отправимся с Вами в Сассекс и разберёмся в деле уже на месте.

* * *

Мы прибыли в Харлстон в тот же день. Вам, наверно, случалось, доктор Ватсон, видеть изображение этого знаменитого древнего замка или читать его описания, поэтому я скажу лишь, что он имеет форму буквы «L», причем длинное крыло его является более современным, а короткое — более древним, так сказать, зародышем, из которого и выросло все остальное. Над низкой массивной дверью в центре старинной части высечена дата «1607», но знатоки единодушно утверждают, что деревянные балки и каменная кладка значительно старше. В прошлом веке чудовищно толстые стены и крошечные окна этой части здания побудили, наконец, владельцев выстроить новое крыло, и старое теперь служит лишь кладовой и погребом, а то и вовсе пустует. Вокруг здания великолепный парк с прекрасными старыми деревьями. Озеро же или пруд, о котором упоминал мой клиент, находится в конце аллеи, в двухстах метрах от дома.

К этому времени у меня уже сложилось твердое убеждение, доктор Ватсон, что тут не было трёх отдельных загадок, а была только одна и что если бы мне удалось вникнуть в смысл обряда Месгрейвов, это дало бы мне ключ к тайне исчезновения обоих — и дворецкого Брантона, и горничной Хауэлз. На это я и направил все силы своего ума. Почему Брантон так стремился проникнуть в суть этой старинной формулы? Очевидно, потому, что он увидел в ней нечто ускользнувшее от внимания всех поколений родовитых владельцев замка — нечто такое, из чего он надеялся извлечь какую-то личную выгоду. Что же это было, и как это могло отразиться на дальнейшей судьбе дворецкого?

Когда я прочитал бумагу, мне стало совершенно ясно, что все цифры относятся к какому-то определенному месту, где спрятано то, о чём говорится в первой части документа, и что если бы мы нашли это место, мы оказались бы на верном пути к раскрытию тайны — той самой тайны, которую предки Месгрейвов сочли нужным облечь в столь своеобразную форму. Для начала поисков нам даны были два ориентира: дуб и вяз. Что касается дуба, то тут не могло быль никаких сомнений. Прямо перед домом, слева от дороги, стоял дуб, дуб-патриарх, одно из великолепнейших деревьев, какие мне когда-либо приходилось видеть.

— Он уже существовал, когда был записан Ваш «обряд»? — спросил я у Месгрейва.

— По всей вероятности, этот дуб стоял здесь ещё во времена завоевания Британии норманнами, — ответил он. — Он имеет почти семь метров в обхвате.

Таким образом, один из нужных мне пунктов был выяснен.

— Есть у Вас здесь старые вязы? — спросил я.

— Был один очень старый, недалеко отсюда, но десять лет назад в него ударила молния, и пришлось срубить его под корень.

— Но, Вы знаете то место, где он рос прежде?

— Ну, конечно, знаю.

— А других вязов поблизости нет?

— Старых нет, а молодых очень много.

— Мне бы хотелось взглянуть, где он рос.

Мы приехали в двуколке, и мой клиент сразу, не заходя в дом, повез меня к тому месту на лужайке, где когда-то рос вяз. Это было почти на полпути между дубом и домом.

Пока что мои поиски шли успешно.

— По всей вероятности, сейчас уже невозможно определись высоту этого вяза? — спросил я.

— Могу Вам ответить сию же минуту: в нем было девятнадцать с половиной метров.

— Как Вам удалось узнать это? — воскликнул я с удивлением.

— Когда мой домашний учитель задавал мне задачи по тригонометрии, они всегда были построены на измерениях высоты. Поэтому я ещё мальчиком измерил каждое дерево и каждое строение в нашем поместье.

Вот это была неожиданная удача! Нужные мне сведения пришли ко мне быстрее, чем я мог рассчитывать.

— А скажите, пожалуйста, Ваш дворецкий никогда не задавал Вам такого же вопроса? — спросил я.

Реджинальд Месгрейв взглянул на меня с большим удивлением.

— Теперь я припоминаю, — сказал он, — что несколько месяцев назад Брантон действительно спрашивал меня о высоте этого дерева. Кажется, у него вышел какой-то спор с грумом.

Это было превосходное известие, доктор Ватсон. Значит, я был на верном пути. Я взглянул на солнце. Оно уже заходило, и я рассчитал, что меньше чем через час оно окажется как раз над ветвями старого дуба. Итак, одно условие, упомянутое в документе, будет выполнено. Что касается тени от вяза, то речь шла, очевидно, о самой дальней её точке — в противном случае указателем направления избрали бы не тень, а ствол. И, следовательно, теперь мне нужно было определить, куда падал конец тени от вяза в тот момент, когда солнце оказывалось прямо над дубом…

— Это, как видно, было нелёгким делом, мистер Холмс? Ведь вяза-то уже не существовало.

— Конечно. Но, я знал, что если Брантон мог это сделать, то смогу и я. А кроме того, это было не так уж трудно. Я пошел вместе с Месгрейвом в его кабинет и вырезал себе вот этот колышек, к которому привязал длинную веревку сделав не ней узелки, отмечающие каждый метр. Затем я связал вместе два удилища, что дало мне два метра, и мы с моим клиентом отправились обратно к тому месту, где когда-то рос вяз. Солнце как раз касалось в эту минуту вершины дуба. Я воткнул свой шест в землю, отметил направление тени и измерил ее. В ней было около трёх метров.

Дальнейшие мои вычисления были совсем уж несложны. Если палка высотой в два метра отбрасывает тень в три метра, то дерево высотой в двадцать метров отбросит тень в тридцать, и направление той и другой, разумеется, будет совпадать. Я отмерил это расстояние. Оно привело меня почти к самой стене дома, и я воткнул там колышек. Вообразите мое торжество, доктор Ватсон, когда в двух дюймах от колышка я увидел в земле конусообразное углубление! Я понял, что это была отметина, сделанная Брантоном при его измерении, и что я продолжаю идти по его следам.

От этой исходной точки я начал отсчитывать шаги, предварительно определив с помощью карманного компаса, где север, где юг. Десять шагов и ещё десять шагов — очевидно имелось в виду, что каждая нога делает поочередно по десять шагов — в северном направлении повели меня параллельно стене дома, и, отсчитав их, я снова отметил место своим колышком. Затем я тщательно отсчитал пять и пять шагов на восток, потом два и два — к югу, и они привели меня к самому порогу старой двери. Оставалось сделать один и один шаг на запад, но тогда мне пришлось бы пройти эти шаги по выложенному каменными плитами коридору. Неужто это и было место, указанное в документе?

Никогда в жизни я не испытывал такого горького разочарования, доктор Ватсон. На минуту мне показалось, что в мои вычисления вкралась какая-то существенная ошибка. Заходящее солнце ярко освещало своими лучами пол коридора, и я видел, что эти старые, избитые серые плиты были плотно спаяны цементом и, уж конечно, не сдвигались с места в течение многих и многих лет. Нет, Брантон не прикасался к ним, это было ясно. Я постучал по полу в нескольких местах, но звук получался одинаковый повсюду, и не было никаких признаков трещины или щели. К счастью, Месгрейв, который начал вникать в смысл моих действий и был теперь не менее взволнован, чем я, вынул документ, чтобы проверить мои расчеты

— И вниз! — вскричал он. — Вы забыли об этих словах: «и вниз».

Я думал, это означало, что в указанном месте надо будет копать землю, но теперь мне сразу стало ясно, что я ошибся.

— Так, значит, у Вас внизу есть подвал? — воскликнул я.

— Да, и он ровесник этому дому. Скорее вниз, через эту дверь!

По винтовой каменной лестнице мы спустились вниз, и мой спутник, чиркнув спичкой, зажег большой фонарь, стоявший на бочке в углу. В то же мгновение мы убедились, что попали туда, куда нужно, и что кто-то недавно побывал здесь до нас.

В этом подвале хранились дрова, но поленья, которые, как видно, покрывали прежде весь пол, теперь были отодвинуты к стенкам, освободив пространство посередине. Здесь лежала широкая и тяжелая каменная плита с заржавленным железным кольцом в центре, а к кольцу был привязан плотный клетчатый шарф.

— Черт возьми, это шарф Брантона! — вскричал Месгрейв. — Я не раз видел этот шарф у него шее. Но, что он мог здесь делать, этот негодяй?

По моей просьбе были вызваны два местных полисмена, и в их присутствии я сделал попытку приподнять плиту, ухватившись за шарф. Однако я лишь слегка пошевелил ее, и только с помощью одного из констеблей мне удалось немного сдвинуть её в сторону. Под плитой была черная яма, и все мы заглянули в нее. Месгрейв, стоя на коленях, опустил свой фонарь вниз.

Мы увидели узкую квадратную каморку глубиной более двух метров, шириной и длиной около четырех. У стены стоял низкий, окованный медью деревянный сундук с откинутой крышкой; в замочной скважине торчал вот этот самый ключ — забавный и старомодный. Снаружи сундук был покрыт толстым слоем пыли. Сырость и черви до того изъели дерево, что оно поросло плесенью даже изнутри. Несколько металлических кружков, таких же, какие Вы видите здесь, — должно быть, старинные монеты — валялись на дне. Больше в нем ничего не было.

Однако в первую минуту мы не смотрели на старый сундук — глаза наши были прикованы к тому, что находилось рядом. Какой-то мужчина в черном костюме сидел на корточках, опустив голову на край сундука и обхватив его обеими руками. Лицо этого человека посинело и было искажено до неузнаваемости, но, когда мы приподняли его, Реджинальд Месгрейв по росту, одежде и волосам сразу узнал в нем своего пропавшего дворецкого. Брантон умер уже несколько дней назад, но на теле у него не было ни ран, ни кровоподтеков, которые могли бы объяснить его страшный конец. И когда мы вытащили труп из подвала, то оказались перед загадкой, пожалуй, не менее головоломной, чем та, которую мы только что разрешили…

Признаюсь, доктор Ватсон, пока что я был обескуражен результатами своих поисков. Я предполагал, что стоит мне найти место, указанное в древнем документе, как все станет ясно само собой, но вот я стоял здесь, на этом месте, и разгадка тайны, так тщательно скрываемой семейством Месгрейвов была, по-видимому, столь же далека от меня, как и раньше. Правда, я пролил свет на участь Брантона, но теперь мне предстояло ещё выяснить, каким образом постигла его эта участь и какую роль сыграла во всем этом исчезнувшая женщина. Я присел на бочонок в углу и стал ещё раз перебирать в уме все подробности случившегося…

Вы знаете мой метод в подобных случаях, доктор Ватсон. я ставлю себя на место действующего лица и, прежде всего уяснив для себя его умственный уровень, пытаюсь вообразить, как бы я сам поступил при аналогичных обстоятельствах. В этом случае дело упрощалось: Брантон был человек незаурядного ума, так что мне не приходилось принимать в расчет разницу между уровнем его и моего мышления. Брантон знал, что где-то было спрятано нечто ценное. Он определил это место. Он убедился, что камень, закрывающий вход в подземелье, слишком тяжел для одного человека. Что он сделал потом? Он не мог прибегнуть к помощи людей посторонних. Ведь даже если бы нашелся человек, которому он мог бы довериться, пришлось бы отпирать ему наружные двери, а это было сопряжено со значительным риском. Удобнее было бы найти помощника внутри дома. Но, к кому мог обратиться Брантон? Та девушка была когда-то преданна ему. Мужчина, как бы скверно не поступил он с женщиной, никогда не верит, что её любовь окончательно потеряна для него. Очевидно, оказывая Рэчел мелкие знаки внимания Брантон попытался помириться с ней, а потом уговорил её сделаться его сообщницей. Ночью они вместе спустились в подвал, и объединенными усилиями им удалось сдвинуть камень. До этой минуты их действия были мне так ясны, как будто я наблюдал их собственными глазами.

Но, и для двух человек, особенно если один из них женщина, вероятно, это была нелегкая работа. Даже нам — мне и здоровенному полисмену из Сассекса — стоило немалых трудов сдвинуть эту плиту. Что же они сделали, чтобы облегчить свою задачу? Да, по-видимому, то же, что сделал бы и я на их месте. Тут я встал, внимательно осмотрел валявшиеся на полу дрова и почти сейчас же нашел то, что ожидал найти. Одно полено длиной около метра длиной было обломано на конце, а несколько других сплющены: видимо, они испытали на себе действие значительной тяжести. Должно быть, приподнимая плиту, Брантон и его помощница вводили эти поленья в щель, пока отверстие не расширилось настолько, что в него уже можно было проникнуть, а потом подперли плиту ещё одним поленом, поставив его вертикально, так что оно вполне могло обломаться на нижнем конце — ведь плита давила на него всем своим весом. Пока что все мои предположения были как будто вполне обоснованы.

Как же должен был я рассуждать дальше, чтобы полностью восстановить картину ночной драмы? Ясно, что в яму мог забраться только один человек, и, конечно, это был Брантон. Девушка, должно быть, ждала наверху. Брантон отпер сундук и передал ей его содержимое — это было очевидно, так как ящик оказался пустым), а потом… что же произошло потом?

Быть может, жажда мести, тлевшая в душе этой пылкой женщины, разгорелась ярким пламенем, когда она увидела, что её обидчик — а обида, возможно, была гораздо сильнее, чем мы могли подозревать, — находится теперь в её власти. Случайно ли упало полено и каменная плита замуровала Брантона в этом каменном гробу? Если так, Рэчел виновна лишь в том, что умолчала о случившемся. Или она намеренно вышибла подпорку, и сама захлопнула ловушку? Так или иначе, но я словно видел перед собой эту женщину: прижимая к груди найденное сокровище, она летела вверх по ступенькам винтовой лестницы, убегая от настигавших её заглушенных стонов и отчаянного стука в каменную плиту, под которой задыхался её неверный возлюбленный.

Вот в чём была разгадка её бледности, её возбуждения, приступов истерического смеха на следующее утро. Но, что же все-таки было в сундуке? Что сделала девушка с его содержимым? Несомненно, это были те самые обломки старого металла и осколки камней, которые она при первой же возможности бросила в пруд, чтобы скрыть следы своего преступления…

Минут двадцать я сидел неподвижно, в глубоком раздумье. Мейсгрев, очень бледный, все ещё стоял, раскачивая фонарь, и глядел вниз, в яму.

— Это монеты Карла Первого, — сказал он, протягивая мне несколько кружочков, вынутых из сундука. — Видите, мы правильно определили время возникновения нашего «обряда».

— Пожалуй, мы найдём ещё кое-что, оставшееся от Карла Первого! — вскричал я, вспомнив вдруг первые два вопроса документа. — Покажите-ка мне содержимое мешка, который Вам удалось выудить в пруду.

Мы поднялись в кабинет Месгрейва, и он разложил передо мной обломки. Взглянув на них, я понял, почему Месгрейв не придал им никакого значения: металл был почти черен, а камешки бесцветны и тусклы. Но, я потер один из них о рукав, и он засверкал, как искра, у меня на ладони. Металлические части имели вид двойного обруча, но они были погнуты, перекручены и почти потеряли свою первоначальную форму.

— Вы, конечно, помните, — сказал я Месгрейву, — что партия короля главенствовала в Британии даже и после его смерти. Очень может быть, что перед тем, как бежать, её члены спрятали где-нибудь самые ценные вещи, намереваясь вернуться за ними в более спокойные времена.

— Мой предок, сэр Ральф Месгрейв, занимал видное положение при дворе и был правой рукой Карла Второго во время его скитаний.

— Ах, вот что! — ответил я. — Прекрасно. Это дает нам последнее, недостающее звено. Поздравляю Вас, Месгрейв! Вы стали обладателем — правда, при весьма трагических обстоятельствах — одной реликвии, которая представляет собой огромную ценность и сама по себе и как историческая редкость.

— Что же это такое? — спросил он, страшно взволнованный.

— Не более не менее, как древняя корона английских королей.

— Корона?!

— Да, корона. Вспомните, что говорится в документе: «Кому это принадлежит?» «Тому, кто ушел». Это было написано после казни Карла Первого. «Кому это будет принадлежать?» «Тому, кто придет». Речь шла о Карле Втором, чье восшествие на престол уже предвиделось в то время. Итак, вне всяких сомнений, эта измятая и бесформенная диадема венчала головы королей из династии Стюартов.

— Но, как же она попала в пруд?

— А вот на этот вопрос не ответишь в одну минуту.

И я последовательно изложил Месгрейву весь ход моих предположений и доказательств. Сумерки сгустились, и луна уже ярко сияла в небе, когда я кончил свой рассказ.

— Но, интересно почему же Карл Второй не получил обратно свою корону, когда вернулся? — спросил Месгрейв, снова засовывая в полотняный мешок свою реликвию.

— О, тут Вы поднимаете вопрос, который мы с Вами вряд ли сможем когда-либо разрешить. Должно быть, тот Месгрейв, который был посвящен в тайну, оставил перед смертью своему преемнику этот документ в качестве руководства, но совершил ошибку, не объяснив ему его смысла. И с этого дня вплоть до нашего времени документ переходил от отца к сыну, пока, наконец, не попал в руки человека, который сумел вырвать его тайну, но поплатился за это жизнью…

* * *

Такова история «Обряда дома Месгрейвов», доктор Ватсон. Корона и сейчас находится в Харлстоне, хотя владельцам замка пришлось немало похлопотать и заплатить порядочную сумму денег, пока они не получили официального разрешения оставить её у себя. Если Вам вздумается взглянуть на нее, они, конечно, с удовольствием её покажут стоит Вам только назвать мое имя.

Что касается той женщины, она бесследно исчезла. По всей вероятности, она покинула Англию и унесла в заморские края память о своем преступлении.

БРАЧНЫЙ ПОСРЕДНИК С ФЕРРОУ-СТРИТ{10}

…именно незначительные дела дают простор для наблюдений, для тонкого анализа причин и следствий, которые единственно и составляют всю прелесть расследования…

Установление личности

* * *

Семнадцатое марта 1881 года выдалось холодным и пасмурным. От трубки меня отвлек звук проехавшего под окнами квартиры на Бейкер-Стрит, № 221-б, экипажа и раздавшиеся вскоре после этого шаги на лестнице. Холмс бросился к окну и прижал к стеклу высокий лоб, будто пытаясь взглядом заманить приехавшего в кэбе в дом. Потом зазвенел дверной колокольчик, и Холмс бросился вниз — открывать дверь и приветствовать посетителя.

Вскоре инспектор Лестрейд уже сидел возле камина, а Холмс как ни в чём не бывало расхаживал по комнате.

— Ох уж эта погода, совсем не по сезону, не правда ли, мистер Холмс? — заметил Лестрейд.

Холмс не успел ответить, потому что в комнату вошла миссис Марта Хадсон и принесла поднос с чаем и вечерние газеты.

— Благодарю Вас, миссис Хадсон! Лестрейд, полагаю, недавно произошло убийство, и Вы пришли сюда, чтобы спросить у меня совета?

С этими словами Холмс нечаянно задел и уронил газету, которую Лестрейд быстро поднял с пола.

— Там Вы об этом ничего не найдете, мистер Холмс. Об этом деле Скотланд-Ярд предпочитает не распространяться.

Холмс упал в свое кресло и вытянулся в нем.

— Ну, тогда, прошу Вас, расскажите мне о нем.

Милейшая миссис Марта Хадсон восприняла эти слова как сигнал к тому, что ей пора удалиться.

— Итак, — начал Лестрейд, — полагаю, Вы помните дело Малыш-мясника из Патни?

— Доктор Ватсон, подайте мне мою папку, будьте так добры.

Я принес ему коричневую папку из манильской бумаги, в которой Холмс хранил записи о самых громких преступлениях века.

— Хм, Малыш-мясник из Патни… Да, вот он…

— За шесть недель убил двенадцать человек, тела резал так, чтобы они напоминали тела животных. В 1880 году пожизненно осужден в суде Олд-Бейли. От виселицы его спасло только то, что ни одну из жертв никому так и не удалось опознать.

— Вы хотите сказать, что было совершено ещё одно убийство и то, как это произошло, заставляет Вас вспомнить о нем? Если мне не изменяет память, в прошлом месяце он сбежал из Пентонвильской тюрьмы? — проговорил Холмс, листая страницы своей папки.

— Да, в некотором смысле Вы правы.

Но, Холмс уже захлопнул папку и снова был на ногах, нетерпеливо взмахивая рукой всякий раз, когда Лестрейд пытался что-то сказать.

— Так, значит, Малыш-мясник вернулся? Но, почему Вы так уверены, что это именно он? Тот факт, что он бежал из-под стражи и довольно простой метод убийства, которым он пользовался, делает его идеальным объектом для подражания. Полагаю, Вы уже все осмотрели в поисках присущих именно ему особенностей: отметин от мясницкого крючка под левым ухом, ножевых ран на груди…

— Мистер Холмс, — перебил его Лестрейд, — мы точно знаем, что убийца не он.

Мой друг замер.

— Почему Вы так считаете?

— Потому что он жертва, — терпеливо объяснил инспектор.

* * *

Мы сидели в кэбе, и я слушал, как Холмс рассуждает, перелистывая содержимое своей драгоценной коричневой папки.

— Так, бостонский каннибал… Мотив есть, кажется, они познакомились и подрались в 1878 году, однако, учитывая, что он находится по другую сторону океана, его участие в этом преступлении маловероятно… Уолтер Викерсон — мотив был бы, если бы он был жив…

Кэб остановился на затененной стороне улицы, где в тот момент было множество полицейских. Холмс быстро вышел из кэба и направился прямо к телу, лежавшему на грязной мостовой.

— Доктор Ватсон, что Вы обо всем этом думаете? — обратился он ко мне.

Я подошел к телу и, к своему изумлению, увидел, что вся его кожа покрыта синяками самых разных размеров.

— Этого человека забили камнями.

— Именно. Что ещё Вы заметили?

Я наклонился поближе и тут только понял, что человек, сначала показавшийся мне морщинистым стариком, на самом деле довольно молод, а седые волосы, ставшие причиной моего заблуждения, отделились от головы да так и остались у меня в руках.

— Мистер Холмс, этот человек пользовался профессиональным гримом.

Холмс горько рассмеялся.

— Он знал, что я буду его искать, вернее, подозревал это. Меня не стали бы звать на поиски какого-нибудь мелкого преступника, сбежавшего из тюрьмы не самого строгого режима.

Я стоял и смотрел, как Холмс обследует место преступления, время от времени останавливаясь, чтобы издать радостное восклицание или внимательнее рассмотреть заинтересовавшую его деталь. Внезапно послышался стук копыт о мостовую, и подъехал ещё один полицейский кэб. Из него выпрыгнул молодой констебль и бросился к инспектору Лестрейду.

— Сэр, — закричал он, — там ещё один труп, сэр!

* * *

И снова мы ехали в кэбе, и Холмс говорил с растущим чувством беспокойства:

— Кто бы это мог быть? Ни один из этих преступников не имеет отношения к культуре, которая практикует забивание камнями. Размер и форма синяков на теле указывают на то, что все камни были остроугольными и небольшими по размеру. Следовательно, убийцей мог быть и старик, и женщина. Но, кто же из них…

Мы снова вышли из кэба, и Холмс направился к трупу.

— Тела находятся на небольшом расстоянии друг от друга, где-то в пределах квадратной мили… Имеет ли эта деталь значение или нет, мы узнаем, когда появится следующая жертва.

— Следующая жертва?

Но, Холмс уже исчез во тьме улицы.

Заметив на земле кровавые следы, он вскричал: «Ага!» — и я не замедлил присоединиться к нему. Я нашел его склонившимся над телом молодого человека, а его холодные серые глаза уже горели азартом погони. В его длинных тонких пальцах была зажата белая визитка с надписью «Браки, заключенные на небесах» и адресом.

— Как видите, доктор Ватсон, этот джентльмен — клиент «Брачной конторы Кархила», которая находится на Ферроу-Стрит.

— Да, мистер Холмс. Это не та ли Ферроу-Стрит, которая проходит в полумиле отсюда?

— Совершенно верно, мой дорогой друг. Не желаете прогуляться туда со мной?

* * *

Ферроу-Стрит была узкой, плохо освещенной мощеной улочкой, на которой, казалось, самыми частыми прохожими были лысеющие джентльмены средних лет. Они двигались так, словно их непреодолимо тянуло в одном направлении. Брачная контора Кархила располагалась в неприметном маленьком домике, стоявшем прямо посередине улицы.

Мы с Холмсом завернули в гостиницу, расположенную напротив конторы, подошли к окну. Холмс раскрыл папку и наклонился вперед.

— Мы установили, что обе жертвы являлись клиентами брачной конторы. Причина обращения туда первой жертвы понятна: он только что бежал из тюрьмы и желал как можно скорее начать свои грязные дела по новой. Отсюда — стремление найти беззащитную и доверчивую жертву, которое так печально по иронии судьбы для него закончилось. Вторая… Хм! Вторую жертву опознали как мистера Бенсона Форбса, который на момент смерти был счастливо женат.

— Наверное, он искал новую жену?

Холмс покачал головой:

— Брачные конторы не обслуживают желающих завести интрижку на стороне. Уважающий себя брачный агент знает, что его клиенты захотят знать все о своем предполагаемом партнере, и если он не сможет подать эту информацию так, чтобы она заинтересовала клиента, то он просто потеряет сделку. Однако не все агенты уважают себя.

В этот момент из дверей брачного агентства выскочил невысокий лысеющий мужчина, уселся на место кэбмена в стоявшем неподалёку кэбе и медленно тронул по улице.

Холмс напрягся. Казалось, он готов броситься вдогонку уезжающему, но спустя мгновение он уже взял себя в руки.

— Доктор Ватсон, помните, я перечислял возможные характеристики убийцы?

— Да, это может быть как женщина, так и немощный человек или старик. Но, Вы же не можете думать…

— Напротив, я все-таки думаю, друг мой. Предлагаю Вам перейти улицу и поинтересоваться, кто таков этот джентльмен, который сам управляет кэбом.

* * *

Владелец Брачной конторы мистер Кархил оказался маленьким, похожим на крысу человеком, источавшим запах маринованных огурцов.

— Джентльмены, чем могу Вам служить? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, бросился к шкафу, стоявшему возле стены, и принялся рыться в одном из ящиков. — Мисс Рэйчел Уилсон, двадцать девять лет, стройная, чёрные волосы, отец — банкир, девушка с приданым… Или нет, давайте лучше взглянем на мисс Лили Куртис, тридцать два года, среднего телосложения, блондинка, отец в настоящий момент не работает, но получил в наследство чайную компанию, в приданое идет небольшой дом и…

Тут Холмс потерял терпение.

— Я совершенно не заинтересован в этих молодых леди, какими бы замечательными они ни были, — произнёс он. — Но, был бы Вам крайне признателен, если бы Вы назвали мне имя того человека, который только что покинул Ваше заведение.

Подняв глаза, я увидел, что мистер Кархил помрачнел и насупился.

— Сожалею, — процедил он, — но мы не имеем права делиться информацией частного характера с лицами, никакого отношения к нашей конторе не имеющими. Всего доброго! — И с этими словами он захлопнул ящик шкафа и исчез в мрачноватых недрах своего агентства.

Лицо Холмса тоже приняло мрачное выражение, но в его чертах появилась и суровая решительность.

— Что нам теперь делать, мистер Холмс, тысяча чертей? — спросил я. — Мистер Кархил явно не заинтересован сотрудничать с нами, но что особенного в том человеке?

Силуэт удалявшегося кэба все ещё виднелся в конце улицы, подрагивая, когда его колёса наезжали на края каменных плит.

— Этот человек в кэбе, друг мой, — ключевая фигура в нашем расследовании.

— Так давайте же его догоним! — предложил я.

Но, мой друг лишь улыбнулся в ответ. Когда кэб полностью исчез из виду, Холмс подался вперед и начал говорить:

— Этот человек и есть наш подозреваемый, доктор Ватсон. Он не молод, не способен убить кого-либо иначе, чем используя мелкие камни, и у него есть мотив…

— Мотив? — перебил его я. — Да какой у него может быть мотив?

— Доктор Ватсон, Вам кажется, что все клиенты этого заведения состоятельные мужчины в расцвете сил?

На самом деле я так и думал.

— А наш подозреваемый не богат и не молод. Он убивает других клиентов просто из звериной потребности убрать конкурентов в поисках женщины.

— Так почему же мы его не задержим?

— Потому что вопрос о том, виновен он или нет, решится только при определении личности его следующей жертвы.

К тому моменту мое терпение было уже на исходе.

— Откуда Вы знаете, что будут ещё жертвы? — спросил я, раздражаясь.

— Дорогой мой Ватсон, — невозмутимо отозвался Холмс, — я не уверен в том, что будут ещё жертвы. Я могу только на это надеяться.

Пару минут мы постояли в полном молчании.

— Итак, судя по всему, пока у нас нет никаких известий о новой жертве, поэтому я предлагаю Вам отправиться в дома, где жили те, кто нам уже известен, и там поискать ключи к разгадке тайны их убийства.

Жилищем первой жертвы оказалась убогая, грязная, крохотная комнатка, заваленная газетами. Единственными предметами мебели в ней были тюфяк и маленькая топка. Когда я одолел крутой подъём по лестнице, Холмс уже был на месте и тщательно обследовал содержимое сейфа. Закончив, он с торжествующим выражением на лице протянул мне конверт с надписью «БКК».

— Доктор Ватсон, — произнёс он, — в этом маленьком конверте может содержаться ключ ко всем этим убийствам.

С этими словами он разорвал конверт и вытряхнул его содержимое себе на руку. Там оказалась визитка Брачной конторы Кархила и маленькая фотография, которую Холмс взял двумя пальцами и поднес поближе к глазам, чтобы лучше рассмотреть.

— Хм! А вот и новое лицо в этой истории, доктор Ватсон.

Я тоже стал рассматривать фотографию. На ней была изображена молодая неулыбчивая женщина, которая смотрела на фотографа почти со злостью, но тем не менее это лицо так завораживало, что от него было невозможно отвести глаз.

— Как Вы думаете, кто она такая? — спросил я.

— Она — наша ниточка к убийце. — Холмс положил снимок в карман. — Могу лишь надеяться, что мы найдём её снова в доме второй жертвы.

Покойный мистер Бенсон Форбс проживал в двухэтажном доме в лондонском районе Челси, и к его услугам был целый сонм слуг и жена. Я следовал за Холмсом, который, как ледокол во льдах, прокладывал дорогу между рыдающими кухарками, горничными и поденщицами, направляясь к комнате хозяина.

Вдова Форбса, маленькая полная женщина с копной светлых волос, не сдерживая рыданий, открыла нам нужную дверь. Подойдя к двери, Холмс отступил в сторону, пропуская меня вперед, затем вошел сам и захлопнул дверь за собой перед самым носом несчастной хозяйки. После десятиминутных поисков был обнаружен конверт с надписью «БКК» и фотография той же самой таинственной женщины. Из соображений такта Холмс спрятал улики в карман пальто, чтобы их не увидели домочадцы жертвы.

* * *

Тем вечером мы сидели у камина на Бейкер-Стрит, и Холмс обдумывал завершение дела.

— Итак, дорогой Ватсон, нам остаётся только ждать.

— И как долго, по-вашему, продлится ожидание?

— Сколько нам ждать следующей жертвы? Ну, судя по активности нашего убийцы, я думаю, не дольше пары часов. А потом нам останется лишь найти фотографию, задержать извозчика, пригрозить ему хорошенько и выбить из него признание. Должен сказать, доктор Ватсон, хоть я и развлекся, расследуя это дело, к моему разочарованию, оно оказалось слишком простым.

В этот момент внизу послышался ужасный грохот, топот ног, затем дверь распахнулась, и на пороге появился бледный и измученный инспектор Лестрейд. Холмс вскочил из своего кресла.

— Что такое, инспектор Лестрейд? — с нетерпением спросил он.

— Произошло ещё одно убийство!

— Превосходно. Теперь нам осталось найти фотографию и задержать извозчика.

— Боюсь, мистер Холмс, что этого не выйдет.

Холмс замер на месте:

— Это почему?

— А потому, — устало ответил инспектор, — что извозчик убит.

* * *

Мы с Холмсом неслись к месту нового преступления в полицейском кэбе. Холмс был мрачен и молчалив. Наконец он воскликнул:

— Это женщина, мистер Ватсон! Должно быть, это она! Я шел по ложному следу, думая, что она — наша связь с убийцей, в то время как она сама и была убийцей!

Обыскав карманы жертвы, мы обнаружили знакомую фотографию, и настроение Холмса тут же изменилось. Преисполненный энергией, он исчез, чтобы спустя несколько часов вернуться с победой.

* * *

— Она — его дочь, мистер Ватсон!

Я оглянулся на голос и увидел, как в нашу гостиную входит крепкий портовый грузчик.

— Мистер Холмс, чья, тысяча чертей?

Холмс — конечно, это был он — снял накладную бороду и сел.

— Эту женщину зовут Элизабет Кархил, она дочь нашего знакомого брачного посредника. И она же — убийца.

— Но, мистер Холмс, как Вы можете быть в этом уверены? Зачем ей убивать клиентов своего отца?

— Все наши жертвы интересовались ею, и все были убиты на первой же встрече с ней. Жертва номер один — Малыш-мясник из Патни. Он ничего не заподозрил. Будучи сам убийцей, он был способен постоять за себя, но его будущая невеста знала о его прошлом и решила, что её долг — заставить его заплатить за содеянное. Жертва номер два — Бенсон Форбс. О нем Кархил знала, что он уже женат, и пожелала отомстить за неверность и обман.

— А извозчик? Зачем было убивать его?

Холмс пожал плечами:

— Может, захотелось острых ощущений? Или ради особого удовольствия от убийства невинного? От ощущения своей власти? Кто же может сказать наверняка? Едва ли сама убийца знает ответ на этот вопрос.

— К тому же, — не унимался я, — как она вообще могла их убить? Каждый из этих мужчин по меньшей мере шести футов ростом, а чтобы умертвить таких верзил с помощью мелких камней, требуется не меньше двадцати минут. За это время они легко могли справиться с ней.

Холмс рассмеялся:

— О, это было умно! Замысел, достойный гения! Она приезжала на встречи заранее, подсыпала им в питье наркотическое вещество и перевозила их в другое место, где и убивала.

— Зачем ей вообще понадобились камни, я ума не приложу?

Мы все ещё были погружены в разговор, когда в дверях появился Лестрейд:

— Мистер Холмс, если Вы готовы, то мы можем ехать на арест.

— И кого Вы намерены арестовать?

— Как кого? Элизабет Кархил, разумеется.

— Её одну? И все?

— Да…

Холмс вскочил на ноги:

— Нет! Тогда Вам придётся арестовать и её отца.

Лицо Лестрейда вытянулось. Холмс же, беря в руки пальто и направляясь к выходу, продолжал объяснения:

— Элизабет Кархил непосредственно совершала убийства, но она не единственная преступница. В столе мистера Кархила, я полагаю, Вы найдете исчерпывающие доказательства его участия в этом деле. Там лежат адресованные ему письма от некоего таинственного лица, в которых идет обсуждение стоимости убийств всех жертв, в которых исполнителем выступила его дочь. Мистер Ватсон, поторопитесь!

— Но, мистер Холмс, — взмолился Лестрейд, — кто же был заказчиком этих убийств?

Холмс остановился:

— Его имя — Мориарти.

ЧУДО ИЗ ХАММЕРСМИТА{11}

…«Вигор, Хаммерсмитское чудо»…

Вампир в Сассексе

* * *

— Какой ужасный день! — пожаловался Холмс. Он стоял у окна нашей гостиной на Бейкер-Стрит, барабаня пальцами по стеклу, с другой стороны которого сплошным потоком хлестал мартовский дождь. — Никаких расследований для оживления умственной работы! Нет книг, стоящих чтения! Не на что смотреть, кроме мокрых зонтов да извозчичьих лошадей, от которых идет пар! Нам надо хоть что — то сделать, мистер Ватсон. Я не вынесу даже часа в этих стенах — задохнусь от скуки!

В таком беспокойном состоянии мой друг пребывал весь день, то вышагивая по комнате, то бросаясь ни диван и задумчиво глядя в потолок.

— Что Вы предлагаете, мистер Холмс, сэр? — спросил я.

Я сидел у камина и читал вечернюю газету, никакого желания покидать дом в такую мерзкую сырую погоду у меня не было.

— Давайте-ка посмотрим, что нам предлагает «Стар», — сказал он, подойдя ко мне.

Взяв газету, Холмс перелистал её и нашел раздел с развлечениями.

— Что Вы предпочитаете? Театр или концерт в Сент-Джеймс-Холл? А может быть, пойдем в ресторан «Гольдини»?

— Если честно, мне ничего этого не хочется. Жуткая погода, мистер Холмс.

— Ну, и скучный же Вы человек! От сырости ещё никто не погибал. Ага! Я, кажется, нашел кое-что, что оторвет Вас от камина. В «Мюзик-холле Королевского знамени» поет «французский соловей». Думаю, это Вас вдохновит! — сказал Шерлок Холмс и очень развеселился, увидев, с какой живостью я вскочил на ноги. — Кажется, она Ваша любимица, не так ли?

— У нее замечательный голос, — ответил я немного скованно.

— И совершенно потрясающие лодыжки. Что Вы на это скажете, мой друг? Дождь ведь не помешает нам её увидеть?

— Если Вы так хотите. Это сугубо Ваше решение, но я ему с удовольствием подчиняюсь.

Холмс все ещё посмеивался от удовольствия, когда мы, тепло одевшись, остановили кэб и отправились в «Мюзик-холл Королевского знамени», заехав по пути к «Марчини».

Из-за дождя народу было немного, и мы легко нашли места в третьем ряду партера, откуда отлично видны сцена и ведущий, объявляющий номера.

Начало программы, по правде говоря, мне не очень понравилось. Выступал скучный клоун, посредственные канатоходцы, «человек — змея», одетый в трико из леопардовой шкуры, причудливо изгибавшийся и принимавший самые неожиданные позы, а также пара дрессированных тюленей, которым по причинам, одному ему ведомым, горячо аплодировал Холмс.

Я же приберег свои восторги для Маргерит Россиньоль, которая появилась в конце первого отделения.

Те, кому не довелось видеть «французского соловья» на сцене, лишились возможности послушать одну из величайших певиц мюзик-холла.

Она не только обладала, по словам Холмса, дивным сопрано, ангельским и абсолютно нефорсированным чистым верхним «до», но, на мой взгляд, также немного полной и вместе с тем очень изящной фигурой.

В тот вечер, как я помню, она была одета в шелковое платье цвета лаванды, которое прекрасно оттеняло её роскошные пшеничные волосы, элегантно украшенные плюмажем из одного пера, и алебастрово-белые плечи.

Декорации удачно подчеркивали очарование актрисы. Она пела в беседке, увитой розами, на фоне декораций с изображением цветущего сада. Певица и сейчас стоит у меня перед глазами с чуть поднятой вверх миловидной головкой. Исполнив несколько баллад, она закончила выступление несравненной «Колыбельной» Годара, а затем красный бархатный занавес скрыл её под неистовый восторг зала.

Мои ладони ещё не успели остыть от аплодисментов, когда Холмс потянул меня за рукав и прозаически предложил отправиться в бар.

— Виски с содовой, мистер Ватсон? Если мы поспешим, то будем у стойки в числе первых.

Холмс принес напитки и стаканы к скамейке, стоявшей в углу под пальмами в бочках, где я сидел, вес ещё находясь под впечатлением очаровательного «французского соловья».

— Ну, — произнёс он, глядя на меня с улыбкой, — разве Вы не благодарны мне, мой дорогой друг, за то, что я сумел оторвать Вас от камина?

Прежде чем я успел ответить, наше внимание при влекло какое — то оживление в противоположном конце зала. Пухлый бледный человек в вечернем костюме и крайнем волнении пытался прорваться сквозь толпу, которая уже заполнила бар. Сквозь гомон смеха и разговоров я слышал его напряженный голос:

— Пожалуйста, леди и джентльмены, минуточку внимания! Есть ли среди Вас врач?

Это было настолько неожиданно, что сначала я даже не отреагировал. Холмс заставил меня подняться и одновременно взмахнул рукой.

— Мой спутник доктор Ватсон — военный врач в отставке, — объяснил он человеку, приближавшемуся к нам. — Объясните толком, в чём дело?

— Мне бы не хотелось обсуждать это здесь, — ответил незнакомец, с неудовольствием оглядывая любопытных, окруживших нас со всех сторон.

Мы отошли в безлюдный угол фойе, и он продолжил, вытирая потное лицо большим белым платком:

— Меня зовут Мериуик, я работаю здесь управляющим. Случилась ужасная трагедия, доктор Ватсон. Одного из артистов нашли за сценой… мертвым.

— При каких обстоятельствах? — спросил я.

— Убийство, — прошептал Мериуик, и его глаза от ужаса чуть не вылезли из орбит.

— В полицию уже сообщили? — спросил мой новый друг. — Кстати, я — Шерлок Холмс.

— Мистер Холмс, сэр? Знаменитый детектив-консультант? — Мне было очень приятно прозвучавшее в голосе управляющего удивление и облегчение. — Я слышал о Вас, сэр. Какая удача, что именно сегодня Вы пришли послушать наш концерт. Могу я попросить Вас о профессиональных услугах от имени всего нашего руководства? Любые неблагоприятные слухи были бы убийственны для «Мюзик-холла Королевского знамени»… В полицию, мистер Холмс, сэр? Да, они, должно быть, уже едут сюда. Я послал помощника управляющего в Скотланд-Ярд. В «Мюзик-холле Королевского знамени» все должно быть по высшему разряду. А теперь, если Вы последуете за мной, джентльмены, — продолжал он, волнуясь и запинаясь от страха, — доктор Ватсон сможет осмотреть тело, а Вы, мистер Холмс… Вы просто не представляете себе, какое облегчение я испытываю при мысли о том, что именно Вы оказались тут!

— Чье это тело, мистер Мериуик? — спросил я.

— Как, я не сказал Вам? О Господи! Какое ужасное упущение! — воскликнул Мериуик, снова выпучив глава от ужаса. Это Маргерит Россиньоль, «французский соловей». Лучший номер нашей программы! «Мюзик-холл Королевского знамени» не сможет оправиться после такого скандала. Просто представить себе невозможно, но кто-то задушил певицу в её собственной гримёрной.

— Маргерит Россиньоль! — воскликнул я в шоке.

Взяв меня за руку, Холмс принудил меня идти дальше.

— Пойдемте, доктор Ватсон. Держитесь, друг мой. Нас ждут дела.

— Но, мистер Холмс, лишь четверть часа назад несравненная Маргерит была ещё жива и…

Я смолк, будучи не в силах продолжать.

— Прошу Вас, вспомните Горация, — произнёс мой друг, — «Наша жизнь так коротка что строить планы на отдаленное будущее не имеет смысла».

Все ещё потрясенный трагической новостью, я последовал за Мериуиком по пыльным проходам — их голые кирпичные стены и каменные полы резко контрастировали с плюшем и позолотой парадных залов здания. Наконец мы прошли в большое унылое помещение, где размещались костюмерные.

Там собралось много людей — как рабочих сцены, так и исполнителей. Актеры все ещё были одеты в костюмы своих сценических героев, на плечи они накинули одеяла или халаты, и все громко обсуждали случившееся. В этом страшном хаосе я смутно помню какие-то железные ступени, ведущие в затемненный верхний этаж, и дверь на сцену, у которой стояла небольшая кабинка. В её окошко высовывал голову какой-то человек в кепке и шарфе. В следующее мгновение Мериуик свернул ещё в один, более короткий коридор, который упирался в небольшую конторку дежурного у служебного входа на сцену, и, вынув ключ из кармана, отпер дверь.

— Место преступления, — прошептал он замогильным голосом, отступая в сторону, чтобы пропустить нас вперед.

Сначала мне показалось, что в комнате делали обыск — такой там царил беспорядок. Одежда била разбросана повсюду — на обшарпанном кресле, напоминавшем шезлонг, на складной ширме, стоявшей в углу; нижнее белье висело на веревке, натянутой на двух крюках.

Мое смятение лишь усилилось, когда я поймал наше отражение в большом трюмо, стоявшем напротив двери. Среди многоцветного беспорядка наши строгие вечерние костюмы выглядели довольно мрачно.

На стуле перед трюмо все ещё сидела женщина; стриженая тёмная голова её лежала на туалетном столике среди разных склянок, флаконов, рассыпанной пудры и грима. «Это не Маргерит Россиньоль, — подумал я с облегчением, — хотя одета она была в то же самое лавандовое платье. Мериуик ошибся».

Лишь увидев рядом парик пшеничного цвета, украшенный плюмажем и выглядевший как отрубленная голова, я понял, что ошибся не Мериуик, а я. Холмс с деловым видом вошел в комнату и склонился над телом, внимательно его изучая.

— Она умерла недавно, — объявил мой спутник. — Тело ещё теплое.

Внезапно он громко вскрикнул и с отвращением отпрянул, вытирая кончики пальцев носовым платком.

Подойдя ближе, я увидел, что чистый белый алебастр плеч певицы был размазан в тех местах, где рука Холмса коснулась её кожи — он оказался не чем иным, как толстым слоем пудры и румян.

— Задушили её же собственным чулком, — продолжал Холмс, указав на свернутую в жгут полоску шелка лавандового цвета, которым было плотно перетянуто её горло. — Другой чулок все ещё на ней.

Если бы он не привлек мое внимание к этому факту, в замешательстве я бы даже не заметил её ног, видневшихся из — под платья — одна в чулке, другая босая.

— Так, так, — бросил Холмс. — Все это очень важно.

Однако почему это было важно, он не сказал и тут же, подойдя к зарешеченному окну, отодвинул закрывавшую его занавеску. Затем Холмс заглянул за ширму. По всей видимости, этот короткий осмотр его удовлетворил, поскольку он сказал:

— Я увидел достаточно, доктор Ватсон. Пора побеседовать с потенциальными свидетелями этой трагедии. Давайте найдём Мериуика.

Долго искать его не пришлось. Управляющий с нетерпением ждал нас за дверью в коридоре и тут же сообщил, что театр уже пуст — по его поручению зрителей под каким-то предлогом попросили разойтись — и теперь он полностью в нашем распоряжении. Холмс выразил пожелание расспросить того, кто обнаружил тело. Мериуик провел нас в свой весьма удобный кабинет, а сам пошел за мисс Эгги Бадд — костюмершей мадемуазель Россиньоль, которая и обнаружила тело убитой.

Вскоре в кабинет вошла уже немолодая женщина-кокни, одетая бедно и во все чёрное. Мисс Бадд была настолько маленького роста, что когда Холмс предложил ей сесть на стул, ноги у нее едва касались пола.

— Я так думаю, — начала костюмерша без тени смущения, глядя на нас черными и блестящими, как пуговицы на ботинках, глазками, — что Вы хотите меня спросить о том, как я вошла в гардеробную и нашла мадемуазель мертвой?

— Это позднее, — ответил Шерлок Холмс. — Сейчас меня больше интересует то, что случилось раньше, когда мадемуазель Россиньоль была ещё на сцене. Вы, насколько я понимаю, находились здесь, ожидая окончания представления? Когда именно Вы покинули эту комнату и как долго отсутствовали?

Вопрос этот озадачил меня не меньше, чем мисс Бадд, отреагировавшую на него таким же вопросом, какой я и сам хотел бы задать, хотя, конечно, сделала она это в несколько иной манере.

— Это ж надо! — воскликнула она, и на её морщинистом лице отразилось неподдельное изумление. — От куда Вы об этом знаете?

Холмс заметил наше удивление и отвечал, судя по всему, нам двоим сразу.

— А! Это все мой метод дедукции! — сказал он, пожимая плечами. — Ковер за ширмой буквально засыпан белой пудрой, которой посыпали плечи мадемуазель Россиньоль перед тем, как она надела платье. Хорошо различимы свежие следы трёх человек. Следы двоих миленькие, они принадлежат женщинам: Вам, мисс Бадд, и, как я полагаю, мадемуазель Россиньоль. Третьи большие, без сомнения, принадлежат мужчине. К сожалению, они слишком смазаны, чтобы можно было определить их размер или рисунок подошвы ботинок. Тем не менее вывод напрашивается сам собой. Мужчина, предположительно убийца, спрятался за ширмой после того, как мадемуазель Россиньоль уже напудрили плечи. Судя по его скрытному поведению, в гости этого человека не приглашали, значит, он проник в гардеробную, когда там уже никого не было, то есть после ухода мадемуазель на сцену. Очевидно, мисс Бадд, Вы в то время тоже отсутствовали. Отсюда и мои вопросы: когда Вы ушли из комнаты и как долго Вас здесь не было?

Мисс Бадд, следившая за объяснениями Холмса с живым интересом, не отрывая острого взгляда от его лица, кивнула головой.

— Да, в сообразительности Вам не откажешь! Не из обычной полиции, верно? Нет, конечно, нет. Но, кем бы Вы ни были, Вы правы. Я и вправду вышла из комнаты к концу выступления мадемуазель и ждала за кулисами, чтобы подать ей халат. Она всегда набрасывает его на свое платье, ведь здесь так грязно! Стоит только задеть за что-нибудь, тут же испачкаешься.

— Значит, Вы всегда так делали?

— Что Вы имеете в виду — всегда ли я так делала? Ну, конечно, всегда.

— Из Вашего ответа можно сделать вывод о том, что мадемуазель Россиньоль выступала в «Мюзик-холле Королевского знамени» и раньше?

— Много раз. И всегда её номер был гвоздем программы.

— Когда Вы во второй раз ушли из гардеробной перед тем, как обнаружили тело мадемуазель Россиньоль?

— Позднее, уже после её выступления. Она, как всегда, послала меня в «Краун» купить полпинты портера. Это по соседству. Мадемуазель любила пропустить стаканчик портера, говорила, что он хорошо смачивает ей горло. Сказала, что, пока я хожу за пивом, она переоденется, поскольку спешила в «Эмпайр», к концу второго отделения. Вот почему здесь она выступала в первом отделении. Две недели назад мадемуазель выступала там в лавандовом платье, поэтому теперь захотела надеть розовое. Она всегда следила за тем, чтобы не носить одно и то же платье слишком часто. Так вот, значит, забежала я в «Краун», а когда вернулась обратно, наш «соловей» был уже мертв. Я так страшно испугалась, что и передать Вам не могу.

— И как долго Вы отсутствовали на сей раз? — спросил Холмс.

— Я тут же вернулась обратно.

— Что значит «тут же»?

— Несколько минут; не больше пяти.

— Что Вы сделали, когда обнаружили тело мадемуазель Россиньоль?

— А Вы бы что стали делать? Выбежала и давай кричать. Бажер, привратник у входа на сцену, услышал меня и прибежал в гардеробную. Мы все хорошо осмотрели вокруг — вдруг убийца был ещё где-то рядом? — но никого не нашли.

— Где Вы его искали?

— Неужто непонятно? — вспылила мисс Бадд, будто ответ на этот вопрос был совершенно очевиден. — За ширмой, занавесями и даже за туалетным столиком.

— А дальше что было?

— Бажер пошел за мистером Мериуиком, а мне стало плохо — для меня, сами понимаете, это был страшный удар, — я ведь проработала с мадемуазель пятнадцать лет. Мне надо было выйти из гардеробной. Одна из акробаток в серебряных блестках взяла меня в свою гардеробную и дала нюхательной соли, чтобы я пришла в себя.

— Значит, комната мадемуазель Россиньоль была оставлена без присмотра?

— Видимо, да, — согласилась мисс Бадд. — Но, она же была пустая, если не считать тела бедной мадемуазель. Так какая разница? А через несколько минут Бажер вернулся с мистером Мериуиком, тот осмотрел комнату и запер ее, а ключ положил к себе в карман. Вот, пожалуй, и все, что я знаю.

— Ну, я думаю, это ещё не все, — сказал Холмс. — Как по-вашему, у мадемуазель Россиньоль были враги?

Мисс Бадд покраснела, на её морщинистых щеках выступили два ярко — красных пятна.

— Нет, не было! — сердито огрызнулась она. — А любой, кто скажет Вам, что были, врет. — Спустившись со стула на свои маленькие ножки, мисс Бадд пересекла комнату и бросила через плечо: — С меня достаточно! Я не собираюсь слушать разную чепуху.

— Будьте добры, пришлите ко мне Бажера, — сказал ей вдогонку Холмс.

В ответ она хлопнула дверью.

Холмс, ухмыльнувшись, откинулся в кресле.

— Совершенно необузданная женщина и очень преданная своей госпоже. Что ж, если мисс Бадд не расположена сплетничать, возможно, нам поможет Бажер. Вы следили за логикой моих вопросов, доктор Ватсон?

— Думаю, да, мистер Холмс. Убийца, видимо, проник в гардеробную и спрятался за ширмой, пока мисс Бадд, как обычно, встречала мадемуазель Россиньоль за сценой. Кто бы ни был убийца, он знал об этом. Следовательно, он, скорее всего, не посторонний человек, а кто-то из окружения мадемуазель — артист или служащий театра, верно?

— Отличное рассуждение, мой друг! Вы ещё не настолько хорошо изучили мой дедуктивный метод, но мне стоит подумать о том, как сохранить свое первенство. Мы можем также заключить, что, когда мисс Бадд ушла за портером, убийца покинул свое укрытие и задушил мадемуазель Россиньоль её же собственным чулком. Обратите на этот факт особое внимание. Он чрезвычайно важен для расследования. Остается ещё один важный вопрос, на который, надеюсь, ответит Бажер. Когда именно убийца вышел из гардеробной? О, это, кажется, он! — воскликнул Холмс, услышав стук в дверь. — Входите!

В ответ на приглашение в комнате появился мрачный человек в кепке и кашне, которого я уже видел раньше в окошке будки, стоящей у выхода на сцену. Несмотря на седину, его обвислые усы были покрыты коричневым налетом, свидетельствующим о частом употреблении дешевого нюхательного табака. О его пристрастии к крепкому элю можно было сделать безошибочный вывод на основании исходившего от него запаха.

В ответ на вопрос Холмса о перемещениях мадемуазель Россиньоль Бажер пустился в подробные объяснения.

— Да, я видел, как она уходила со сцены вместе со своей костюмершей, — сказал он, предварительно посопев, как старая фисгармония, которая никак не желала издавать первый звук. — Я все вижу из своей будки. Видел, как она прошла в свою гардеробную; видел, как Эгги Бадд несколько минут спустя снова вышла из гардеробной, чтобы купить полпинты портера для своей госпожи, а потом возвратилась.

— Прошу Вас, подождите, — сказал Холмс, подняв руку, чтобы прервать поток красноречия Бажера. — Давайте вернемся немного назад. Входил ли кто — нибудь в гардеробнуюую в период между уходом оттуда мисс Бадд за сцену и их совместным с мадемуазель Россиньоль возвращением?

Обдумывая ответ, Бажер напряженно пыхтел в усы.

— Не могу точно сказать. Не стану же я только в ту сторону все время смотреть. Да и народ тут постоянно ходит! Одни тюлени чего стоят! Ненавижу представления с животными! — с неожиданной ненавистью произнёс Бажер. — Гадят всюду, а другим убирать приходится. За свежей рыбой и мясом для них в самое неподходящее время бегать надо! Это же просто не по-христиански! Вот с акробатами совсем другое дело!

— Да, конечно! — согласился Холмс. — Но, прошу Вас, Бажер, давайте вернемся к нашей теме. Что случилось, когда мисс Бадд вернулась из «Крауна»?

— Ну, потом я запомнил этот её крик. Леденящий душу вопль, сэр. И когда пошел посмотреть, что случилось, то увидел мадемуазель: она лежала на туалетном столике мертвая, как баранья отбивная.

— Насколько мне известно, Вы с мисс Бадд обыскали комнату?

— Да, cэp.

— И никого не нашли?

— Нет, сэр. Вот это как раз и не дает мне покоя. Кто бы это ни сделал, он просто растворился в воздухе, поскольку из двери не выходил и в комнате мы его тоже не нашли. Куда ж он деться — то мог? Вот от чего у меня голова идет кругом.

— Вполне логичный вопрос! — сказал Холмс. — И я постараюсь на него ответить. А что Вы могли бы сказать о самой мадемуазель Россиньоль? Она ведь француженка, не так ли?

— Француженка? — презрительно хмыкнул Бажер. — Да в ней ничего французского никогда и не было, если, конечно, не считать духов, которыми она себя от души поливала. Родилась она в Бермондсее, настоящее имя Лизи Битс. А волосы её Вы видели?

— Волосы? — спросил Холмс, не менее меня озадаченный этим загадочным вопросом. — Вы, наверное, имеете в виду парик, который она надевала?

— И это тоже, — так же загадочно ответил Бажер. — Но, прежде всего, сэр, я говорю о том, как она задирала нос перед такими, как я. Она меня за грязь под ногами держала. А гордиться — то певичке особо было нечем. Я знал её как облупленную. Мне все через мое окошечко видно.

В этот момент он подмигнул столь откровенно, что очевидный смысл этого намека доставил мне нестоящую душевную боль — молча слушать, как этот грубиян Бажер снимает с мадемуазель Россиньоль последние покровы женского достоинства и чести, было для меня поистине мучительным испытанием.

Холмс весьма осторожно подошел к обсуждению этой деликатной темы.

— Я так понимаю, Бажер, — сказал он, — что Вы имеете в виду джентльменов?

— Если Вам так угодно выражаться, сэр. Хотя я бы их джентльменами не называл.

— А среди актёров, которые сегодня выступали, их случайно не было?

— Вопрос в другом — трудно найти такого, кто не входит в число этих мужчин. В разное время она каждого из них попробовала.

— Каждого! — взорвался я, не и силах больше сдерживаться.

Бажер бросил на меня понимающий взгляд.

— Каждого из них, cэp. Рано или поздно, если Вы понимаете, что я имею в виду.

— Спасибо, — сказал Холмс. — Я думаю, что мы с доктором Ватсоном услышали достаточно.

Как только Бажер дотронулся до своей кепки и шаркающей походкой вышел из комнаты, мой старый друг повернулся ко мне с озабоченным выражением на лице.

— Мне очень жаль, дорогой Ватсон, что эти откровения Вас так сильно расстроили. Всегда неприятно узнавать о том, что предмет обожания — не более чем колосс на глиняных ногах.

От ответа я был избавлен сообщением от мистера Мериуика, что в театр пришли полицейский инспектор из Скотланд-Ярда со своими помощниками. Это было весьма кстати, поскольку от волнения мне все ещё трудно было говорить. К тому времени, когда мы добрались до сцены, пятеро одетых в форму по лицейских уже сняли с головы мокрые капюшоны, а один из них, невысокий худощавый человек в гражданском, стоя спиной к нам, сосредоточенно беседовал с мистером Мериуиком.

— Инспектор Лестрейд! — воскликнул Холмс, направляясь к нему. Человек в штатском обернулся, и я узнал желтовато-бледные черты лица инспектора, которого впервые встретил во время расследования убийства мистера Дреббера и его личного секретаря Джозефа Стэнджерсона.

Выражение его лица ясно свидетельствовало о том, что инспектор Лестрейд не ожидал нас здесь увидеть, да и не особенно этому обрадовался.

— Вы, мистер Холмс, сэр! — вскрикнул он. — И доктор Ватсон! Что, позвольте узнать, Вы-то здесь делаете?

— Когда случилось убийство, мы были в зрительном вале, и управляющий попросил нас заняться этим делом, — кратко объяснил Холмс. — Вы вовремя пришли, инспектор. Что касается меня и доктора Ватсона, то дело мы раскрыли. Вам остаётся только арестовать убийцу, что, я уверен, Вы и сделаете с присущим Вам хладнокровием.

Мое удивление было ничуть не меньшим, чем удивление инспектора.

— Раскрыто?! — воскликнул я. — Но, мистер Холмс, тогда я ничего не понимаю. На основании каких улик Вы утверждаете, что личность убийцы установлена?

— На основании очевидных фактов, друг мой. На чем же ещё может строиться успешное расследование?

В наш разговор вмешался Лестрейд, на лице которого отражались недоверие и подозрительность.

— Все это замечательно, однако мне хотелось бы знать, на какие именно факты Вы ссылаетесь, мистер Холмс. Я не могу арестовывать подозреваемых только по Вашим рекомендациям, не имея доказательств и не будучи в состоянии оценить их самостоятельно. От ошибок ведь никто не застрахован, и Вы в том числе.

Холмс, самоуверенность которого иногда доводила меня до белого каления, снисходительно улыбнулся, не обратив внимания на скептицизм Лестрейда.

— В данном случае, дорогой Лестрейд, даю Вам слово, я не ошибаюсь. А что касается доказательств, то Вы вскоре с ними познакомитесь. Если Вы пройдете со мной в гардеробную мадемуазель Россиньоль, Вы не только осмотрите место преступления, но и узнаете от меня те сведения, которые я получил из бесед с костюмершей и привратником. И Вам останется только прочитать вот это. — С этими словами Холмс вынул из кармана свою программку концерта в «Мюзик-холле Королевского знамени». — Не тратьте времени на просмотр имен исполнителей номеров второго отделения. Они не имеют отношения к нашему расследованию.

Все ещё озадаченно сжимая программку в руке, инспектор Лестрейд пошел вслед за Холмсом в гардеробную мадемуазель Россиньоль. Распахнув дверь, Холмс сказал:

— А теперь, инспектор Лестрейд, посмотрите вокруг. Обратите внимание на ширму, загораживающую угол, где прятался убийца, когда проник в комнату. Его следы четко видны на рассыпанной пудре. Посмотрите на надежно зарешеченное окно и особенно на тело, лежащее головой на туалетном столике с шёлковым чулком лавандового цвета вокруг шеи, и на то, что из — под полы платья видна одна босая нога. И наконец, обратите пристальное внимание на то, как аккуратно уложены шлейф и юбка платья.

И Лестрейд, и я внимательно смотрели туда, куда указывал Холмс, — Лестрейд впервые, а я второй раз, — стараясь обнаружить те детали, которых я не заметил раньше. И окно, и ширма, и тело — все оставалось точно в том же положении, как и во время первого осмотра.

Что же касается платья мадемуазель Россиньоль, то по нему решительно никак нельзя было составить представления о личности убийцы, хотя на этот раз, памятуя о просьбе Холмса обратить на него особое внимание, я заметил, что юбки и длинный шлейф были уложены вокруг стула так, чтобы не помять рюши, которыми были украшены и юбка и шлейф.

Пока мы осматривали комнату, Холмс продолжал объяснять то, что здесь произошло, Лестрейду.

— Мы знаем из показаний мисс Бадд — костюмерши мадемуазель Россиньоль, — что она выходила из гардеробной дважды. Первый раз, чтобы подождать за кулисами возвращения своей хозяйки со сцены. Именно в этот момент, как я полагаю, убийца незамеченным проник в гардеробную и спрятался за ширмой. Второй раз мисс Бадд вышла в бар «Краун», чтобы купить там по просьбе своей хозяйки полпинты пива, и, вернувшись, обнаружила мадемуазель Россиньоль мертвой. Давайте остановимся здесь, инспектор Лестрейд, и поразмышляем над тем, какими уликами мы располагаем и что, по нашему разумению, произойдет дальше.

— Ну, это просто! — с оттенком пренебрежения воскликнул Лестрейд. — Убийца вышел из-за ширмы и удушил мадемуазель Россиньоль.

— Видимо, так, — ответил Шерлок Холмс. — Я думаю, что пока у нас нет разногласий. Теперь давайте обратимся к другим уликам. Когда мисс Бадд возвратилась из «Краун», она вскрикнула, увидев тело своей госпожи, и привратник Бажер тут же бросился ей на помощь. Они вдвоем обыскали комнату, но никого не нашли.

Прежде чем Холмс мог продолжить, инспектор Лестрейд нетерпеливо заметил:

— Значит, убийца уже убежал.

— Ага! — воскликнул Холмс с явным удовлетворением. — Вы слишком спешите с выводами, дорогой инспектор. Бажер готов поклясться, что с момента ухода мисс Бадд в «Краун» до того, как она обнаружила тело своей хозяйки, дверь в её гардеробную находилась под его постоянным наблюдением и ни одна живая душа отсюда не выходила.

Потребовалась пара секунд, чтобы важность этого заявления дошла до Лестрейда. По его лицу, постепенно менявшему выражение от легкого удивления до совершенного изумления, можно было буквально читать его мысли. В то же время взгляд его метался по комнате от зарешеченного окна до двери и наконец остановился на выцветших, обшитых бархатом створках ширмы.

— Нет, — сказал Холмс, следивший за его взглядом. — Убийца прятался не там. Бажер и мисс Бадд Искали за ширмой и в других местах, в частности под туалетным столиком.

— Тогда где же? — спросил инспектор Лестрейд. — Если убийца не был в комнате и не выходил из нее, куда, чёрт возьми, он делся?

— То же самое спросил и Бажер, хотя в иной форме: что же он, испарился, что ли?

Желтое лицо инспектора Лестрейда побагровело от гнева и изумления, и он воскликнул:

— Но, это невозможно!

— Это выражение уже давно стало моим принципом, — заметил Холмс, — когда исключишь невозможное, ключ к разгадке должен находиться в том, что осталось, каким бы неправдоподобным оно ни казалось. Поскольку ни Вы, ни доктор Ватсон не готовы предложить объяснение случившемуся, давайте продолжим обсуждение улик. Мы говорили о передвижении убийцы, но пока что никак ни принимали во внимание саму мадемуазель Россиньоль. Скажите мне инспектор, как Вам кажется, если исходить из имеющихся в нашем распоряжении фактов, что делала мадемуазель Россиньоль за минуту до того, как её убили?

На сей раз Лестрейд был более осторожен, в его маленьких темных глазках застыло подозрение.

— Смелее, смелее! — ворчал Холмс, видя колебания инспектора. — Разве ответ не очевиден? Её задушили чулком, верно? Одна нога голая, видите? Какие ещё улики Вам нужны? Она переодевала чулки и, видимо, по этой причине не заметила убийцу, подкравшегося к ней сзади. — Затем он неожиданно спросил: — Вы женаты, инспектор Лестрейд?

— Не понимаю… — начал было Лестрейд, но Холмс взмахом руки прервал его:

— Впрочем, это не имеет особого значения. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы даже такому закоренелому холостяку, как я, представить себе эту сцену и сделать соответствующие выводы. Но, я вижу по Вашему выражению лица, инспектор Лестрейд, что Вы не смогли этого сделать. И Вы, доктор Ватсон, тоже. Ну, ну! Вы меня просто поражаете. Задачка эта выеденного яйца не стоит. Тем не менее раз уж Вы с ней не справились, я бы хотел обратить Ваше внимание, дорогой Лестрейд, на последнюю улику — программку, которую Вы держите в руке. Может быть, кто-то из участников концерта привлек Ваше внимание?

Лестрейд развернул программку и начал вслух читать напечатанные там имена исполнителей:

— Крошка Джимми Уэллс — прекрасный комик кокни: искрометный юмор, пантомима и веселые куплеты. Бесстрашный Дайнос — потрясающий канатоходец…

Как раз в этот момент чтение его было прервано стуком в дверь, после которого в дверном проеме по явилась голова Мериуика.

— Простите меня, инспектор, — сказал он. — Я выполнил Вашу просьбу и попросил всех артистов собраться на сцене. Прошу Вас, сэр, сюда, пожалуйста Мистер Холмс, доктор Ватсон, будьте любезны, пройдите с нами.

Когда мы следовали по коридору за Мериуиком, Холмс тихонько шепнул мне:

— Вряд ли этот спектакль имеет какой-то смысл, поскольку имя убийцы нам уже известно, впрочем, я не вижу оснований для того, чтобы уклоняться от участия в нем. Ведь что ни говори, доктор Ватсон, это мюзик-холл, и потому вполне понятно, что главное действие должно разворачиваться именно на сцене.

Потом он догнал Лестрейда, который шел впереди вместе с Мериуиком, и уже обычным голосом сказал ему:

— Инспектор, Вы позволите мне дать Вам один совет? Обязательно поставьте констеблей вокруг сцены. Когда имя преступника будет названо, он, скорее всего, попытается скрыться.

— С этим не будет никаких проблем, мистер Холмс, — настороженно отозвался Лестрейд, — однако мне так и не ясно, кого именно я должен арестовать?

Действительно ли Холмс его не расслышал или предпочел притвориться, я с уверенностью сказать не могу. Хотя склоняюсь ко второму предположению. Продолжая пребывать в приподнятом настроении, мой друг распахнул металлическую дверь и прошел на сцену, чувствуя себя среди сваленных в кучи бутафории и декораций так же непринужденно, как среди книг и научных приборов на Бейкер-Стрит.

Если бы иллюзии, которые я испытывал в отношении театральной жизни, уже не были вдребезги развиты, то по ним был бы нанесен сильный удар, как только мы вышли на сцену. Без ослепительного света прожекторов, в полумраке нескольких тусклых лампочек сцена выглядела жалкой и убогой: она не имела ничего общего с тем восхитительным зрелищем, которое я наблюдал, сидя в третьем ряду партера.

В рассеянном свете тусклых лампочек декорации, казавшиеся мне раньше великолепными, на самом деле представляли собой грубую мазню, а утопавшая в розах беседка являла собой не более чем согнутую в форме арки хлипкую металлическую решетку, покрытую унылыми искусственными цветами с пыльными лепестками.

Артисты, принимавшие участие в первом отделении, представляли собой столь же неприглядное зрелище. Они стояли на сцене несколькими небольшими группами, некоторые из них ещё были в своих вызывающе крикливых шелковых с блестками актёрских костюмах, другие уже переоделись. На этих обшарпанных подмостках, на фоне неряшливо размалеванных холстов и пыльных искусственных цветов актёры выглядели самыми заурядными смертными, да ещё и на удивление подавленными.

Продолжая неотступно следовать за Холмсом, мы прошли через всю сцену, гулко печатая шаги, и остановились перед опущенным занавесом. Тем временем констебли по приказу Лестрейда заняли посты с двух сторон сцены, чтобы в любой момент преградить путь убийце, если он попытается спастись бегством.

Но, кто же был этим самым убийцей? Один из двух канатоходцев, стоявших рядом со своими партнершами, или «человек — змея» в накидке, накинутой на трико, который с близкого расстояния выглядел несколько менее уверенно, чем на сцене? А может быть, преступление совершил клоун в поношенном клетчатом костюме или дрессировщик тюленей, который теперь, к счастью, был здесь без своих питомцев?

Пока эти вопросы роились у меня в голове, между Холмсом и инспектором Лестрейдом происходила тихая перебранка, во время которой полисмен все время норовил сунуть программку под нос моему другу. Хоть я почти не мог разобрать их слов, общий смысл перепалки был вполне ясен — по выражению тупой ярости на лице Лестрейда и вскинутым бровям Холмса, недоуменно взиравшего на него с невинной улыбкой.

— Кто убийца? — спрашивал Лестрейд.

— Неужели Вы до сих пор так этого не поняли? — донёсся до меня ответ моего друга.

Мне было совершенно очевидно, что Холмс, который сам нередко испытывал склонность к театральным эффектам, сейчас просто наслаждался сложившейся ситуацией. Тем не менее вскоре он смилостивился. Взяв у Лестрейда программку, он вынул из кармана карандаш и манерным жестом провел жирую линию под одним из напечатанных там имен, после чего, слегка поклонившись, вручил программку инспектору.

Лестрейд взглянул на имя, удивлённо уставился на Холмса и, получив в ответ утвердительный кивок, прочистил горло и сделал шаг вперед.

— Дамы и джентльмены, — произнёс он, — в мои намерения не входит надолго Вас здесь задерживать. Тщательно рассмотрев все имеющиеся в распоряжении следствия улики, я должен исполнить свой долг и арестовать убийцу мадемуазель Россиньоль. Этот человек… — Лестрейд заглянул в программку, чтобы удостовериться в правильности произносимого имени, — этот человек… Вигор, «чудо из Хаммерсмита».

В течение нескольких секунд стояла гробовая тишина, потом послышался шорох торопливых шагов, поскольку те, кто были рядом со злодеем, поспешно от него отходили, так что вскоре он оказался в одиночестве посреди сцены.

«Человек-змея» скинул с себя накидку и остался в одном трико из шкуры леопарда. Одеяние это было вполне уместным, поскольку, когда он присел на корточки и стал пятиться от нас к дальнему краю сцены, во всем облике — в сильном и гибком теле, напряженных мышцах рук, сверкающем взгляде — чувствовалось сходство с этой огромной хищной кошкой, когда её загоняют в угол.

Никто из присутствующих и вскрикнуть не успел, как он, подобно сжатой пружине, распрямился и прыгнул, причем не к краю сцены, у которой находились дюжие полицейские констебли, а вперед, к просцениуму, где перед самым опущенным занавесом стояли мы с Холмсом и Лестрейдом.

Лишь удивительное присутствие духа Холмса помешало Вигору проскочить мимо нас в темную пустоту зрительного зала. Холмс успел схватить боковую тюлевую часть занавеса и резко дёрнул её вниз: она, как сеть, упала сверху на летящую в прыжке фигуру.

Я воздержусь от изложения потока ругани и проклятий, которые изрыгало «Чудо из Хаммерсмита», пока констебли не надели на него наручники и не увели прочь. Достаточно будет заметить, что репутации «французского соловья» был нанесен окончательный и непоправимый удар, не оставивший присутствующим никаких сомнений относительно её нравственности. Даже Лестрейд, несмотря на свое тесное знакомство с преступным миром, был шокирован таким потоком площадной брани.

— Это просто возмутительно, — сказал он, когда мы сошли со сцены. — Певица, конечно, не была дамой безукоризненного поведения, но это не повод для того, чтобы поливать её такой бранью.

— Тем не менее Вы арестовали преступника, за которым пришли, — резонно заметил ему Холмс.

— Благодаря Вам, мистер Холмс. Но, простите, я так и не понял, где же, чёрт возьми, он мог спрятаться в гардеробной певицы. Если верить мистеру Бажеру и мисс Бадд, они там все обыскали, даже за стол заглянуть не забыли.

— А под стул — забыли, — возразил Холмс. — Этот Вигор — «человек-змея», он мог складываться самым неестественным образом. Когда мисс Бадд отправилась в «Краун» исполнять поручение своей хозяйки, он бесшумно вышел из-за ширмы, где спрятался загодя, и, подняв с пола чулок, напал на мадемуазель Россиньоль сзади. Поскольку в тот момент мадемуазель Россиньоль была занята вторым чулком, она не заметила его приближения.

Вспомните, инспектор Лестрейд, мое замечание о том, что даже мне, холостяку, не надо обладать чересчур богатым воображением, чтобы представить себе картину преступления. Что делает женщина, когда снимает чулки? Ответ очевиден — она поднимает юбки, чтобы облегчить себе задачу. Однако юбки мадемуазель Россиньоль были в полном порядке. Мало того, они были очень тщательно расправлены вокруг стула.

Вопрос о том, почему так случилось, напрашивался сам собой, и ответ на него только один. Это сделано для того, чтобы убийца мог обезопасить себе второе убежище, такое, которое не было бы обнаружено даже при поверхностном обыске гардеробной. Ни один человек, даже самый что ни на есть усердный, не осмелился бы прикоснуться к телу мадемуазель Россиньоль, а тем более заглядывать ей под юбки.

Второй вопрос является логическим следствием первого. Кто мог спрятаться на таком незначительном пространстве? И на него можно было дать лишь один ответ — Вигор, «Чудо из Хаммерсмита», единственный «человек-змея», фигурирующий в программке сегодняшнего концерта. Вигор прятался под стулом до тех пор, пока Бажер с мисс Бадд не побежали за управляющим. Как только они вышли, убийца незамеченным выскользнул за ними из своего укрытия.

Что касается мотива преступления, думаю, Вам его называть не нужно. Брань в адрес мадемуазель Россиньоль со всей очевидностью свидетельствует о том, что совсем недавно чувства, которые она испытывала к Вигору, были отданы Майро — дрессировщику тюленей.

Пораженный и немного пристыженный Лестрейд тепло пожал знаменитому детективу-консультанту руку.

— Благодарю Вас, мистер Холмс. Должен признаться, что иногда у меня возникали сомнения в том, что Вы правильно разгадали эту загадку. Теперь Вы с доктором Ватсоном, как я понимаю, собираетесь нас покинуть? Ну, что ж, хочу Вам пожелать всего самого наилучшего. Мне ещё предстоит здесь задержаться, чтобы проследить за всем и предъявить Вигору обвинение в убийстве.

Мы вышли из театра, и Холмс нанял кэб. Кэбмен натянул поводья, и мой друг с веселым блеском в глазах сказал:

— Я уверен, доктор Ватсон, что и это дело Вы опишете во всех деталях. Ваших читателей ждёт очередная занимательная история, которую Вы подадите им должным образом.

— Да, мистер Холмс, наверное, — ответил я с наигранным безразличием. — В этом деле, несомненно, много необычного. Однако то же самое можно сказать и о многих Ваших расследованиях, поэтому трудно решить, какие из них больше заслуживают публикации.

* * *

Мне не хотелось лишать моих читателей, особенно тех, кто восхищался несомненным талантом мадемуазель Россиньоль, которую я все ещё даже про себя не могу назвать мисс Лизи Битс, тех иллюзий, которые и я в свое время испытывал в отношении «французского соловья». Мне кажется, что для них самих будет лучше оставаться в блаженном неведении относительно истинного положения дел.

Поэтому я решил написать конфиденциальный отчет исключительно для собственного удовлетворения и с единственной целью: сохранить в памяти все детали этого дела, которое напоминает мне одну добрую старую поговорку: «Не все то золото, что блестит».

ВЕРОЛОМНОЕ ЧАЕПИТИЕ{12}

…я подмечал такое мечтательное, такое отсутствующее выражение в его глазах, что заподозрил бы его в пристрастии к наркотикам, если бы размеренность и целомудренность его образа жизни не опровергала подобных мыслей.

Брикстонская тайна

* * *

Я понял, что уснул, лишь когда меня разбудил какой-то стук на лестнице. Меня разморило из-за жара от камина, который растопили даже слишком сильно для столь прекрасной весенней погоды и столь плотного обеда, так что я задремал и бесцельно потратил полдня. Теперь я резко выпрямился в кресле; больную ногу пронзил спазм, я дёрнулся, и в этот момент дверь на площадку распахнулась.

Я услышал сердитые протесты миссис Хадсон, но они уже не могли отвлечь меня от стоящего на пороге мужчины, похожего на медведя. Войдя в комнату, посетитель нараспашку открыл дверь. От удара дверной ручки, скорее всего, потрескалась бы и без того хлипкая штукатурка на прилежащей стене, если бы правая рука великана не метнулась с невероятной скоростью, пресекая движение двери.

— Где Холмс? — требовательным тоном спросил здоровяк.

Миссис Марта Хадсон маячила за его спиной и ворчала, но он не обращал на нее внимания, будто наша экономка была лающей шавкой, путающейся в ногах у быка.

— Сэр, — сказал я, поднимаясь с кресла. Всю сонливость словно рукой сняло. — Нельзя же просто так врываться…

— Нет времени! — воскликнул он. — Меня преследуют. Будут тут в любую секунду. Мне нужен Холмс. Я должен сказать ему…

Я услышал, как входная дверь снова хлопнула, и снова её не пощадили. На лестнице раздался топот бегущих ног, и тут же нашу квартиру заполонили констебли, которые скрутили непрошеного гостя. Миссис Марта Хадсон потерялась среди скопления людей в униформе. Я быстро пересек гостиную, отыскал нашу экономку и в последний момент выдёрнул её из толпы.

Здоровяка в мгновение ока повязали, заломив ему руки за спину и надев наручники. Поняв, что сопротивление бесполезно, мужчина тут же обмяк. К счастью, гостиная и миссис Марта Хадсон не пострадали.

Когда незнакомца уводили, он оглянулся через плечо и посмотрел мне прямо в глаза:

— Ольсен. Билли Ольсен. Скажите Холмсу, что я этого не делал. Пусть он мне поможет… Передайте ему!

Вся компания проследовала вниз по лестнице. Хорошо еще, что, минуя лестничный пролет, они не опрокинули ни столик, ни вазу, стоявшую на нем.

Внезапная тишина после их ухода показалась оглушительной. Сердце бешено колотилось, отчасти от волнения, отчасти от того, что меня слишком резко вырвали из сна.

— Ну, и дела, — произнёс я.

Миссис Марта Хадсон посмотрела в мою сторону.

— Да уж, — согласилась она.

Затем я услышал, как кто-то снова поднимается в гостиную, минуя семнадцать ступенек. В этот раз шаги были тише, чем топот констеблей и громилы-арестанта. Когда фигура замаячила на лестнице, я понял, что к нам пожаловал инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда.

В последние годы я с гордостью называю Лестрейда другом. Зачастую ему кажется, что они с Холмсом участвуют в некоем соревновании, но инспектор упорный и честный человек, который всегда хочет доискаться до правды. Мы столько всего пережили с инспектором Лестрейдом, в том числе вместе прятались жутковатой ночью на мрачных болотах Дартмура, ожидая, когда свершится зловещее покушение на сэра Генри Баскервиля.

* * *

Но, в тот момент, о котором пойдёт речь, я ещё не знал Лестрейда настолько хорошо, как теперь. Это было весной 1882 года, через год с небольшим после того, как меня представили инспектору, и сначала он не вызвал у меня той симпатии, которая появилась в процессе дальнейшего общения. Мне казалось, что он попросту использует таланты моего друга, но при этом не отдает ему должное. Холмс же был настроен куда благодушнее и называл Лестрейда и его коллегу Грегсона «лучшими из этой не самой блестящей компании».

— Простите за налет, — сказал инспектор Лестрейд, слегка запыхавшись после подъёма по лестнице. — Парень чуть не сбежал от нас.

— Он сказал, что его зовут Билли Ольсен. А что он натворил?

Миссис Марта Хадсон направилась к двери и обошла Лестрейда, который сделал несколько шагов вперед, но после моего вопроса замерла, ожидая услышать ответ инспектора.

— Отравил человека. Подсыпал что-то в чай коллеге, представляете себе?

Миссис Марта Хадсон покачала головой и пошла к выходу, возмущенно фыркнув, как умеют только шотландки, — этот звук мы часто слышали, если Холмс излишне досаждал ей.

Когда дверь за ней закрылась, я жестом пригласил Лестрейда занять плетеное кресло и поинтересовался, не хочет ли он выпить.

— Ещё слишком рано, доктор. Если только совсем чуть-чуть. Прийти в себя после погони, ну, Вы понимаете. — Он взял у меня бокал и осушил его в два глотка, а потом отставил в сторону.

Я предложил:

— Еще?

Инспектор в ответ покачал головой, и тогда я наконец перешел к сути дела:

— А где работал этот Ольсен?

— В компании «Гилдер и сыновья». Это строительная контора, расположенная неподалёку от станции «Паддингтон». Меньше мили отсюда. — Он откинулся в кресле. — Там работает жена владельца, она говорит, что покойный несколько часов назад поссорился с Ольсеном. Это она обвинила Ольсена. Он слышал её слова и, разумеется, все отрицал. Сидел себе тихонько, когда мы его задержали, ждал, пока мы закончим осмотр и отвезем его в участок. А на улице вдруг вырвался и бросился наутек. Повезло, что мы не потеряли его из виду, хотя нашим парням — стыд и позор, ведь пришлось гнаться за преступником целую милю.

— Особенно учитывая его габариты, — заметил я. — Удивительно, что он обогнал целую толпу офицеров.

— А он всегда был быстрым, — хмыкнул Лестрейд. Я поднял брови в немом вопросе, и инспектор пояснил: — Работал в полиции. В начале этого года был освобожден от своих обязанностей. Помните наши затруднения?

Я кивнул. Ряд инспекторов уволили после того как выяснилось, что они вовлечены в различные преступные схемы, подразумевающие взятки от известных преступников. С поличным поймали во время проверок и нескольких констеблей.

— Он был простым полицейским? — уточнил я.

Лестрейд покачал головой:

— Инспектором. Разумеется, клялся и божился, что невиновен и ничего незаконного не совершал. Я был склонен ему верить. Похоже, Ольсен просто оказался не в том месте и не в то время. Однако он выкрутился. Потом сменил ещё несколько работ, но всегда служил в респектабельных местах. На этого строителя успел потрудиться два или три месяца — это самый долгий срок после того, как Ольсен покинул наши ряды, — и якобы изучал там строительное дело.

— А что произошло сегодня утром? — спросил я.

Лестрейд заикнулся было о конфиденциальности, но я предупредил:

— Холмс так или иначе примет участие в расследовании. Ольсен, когда его уводили, попросил нас о помощи. Можете все мне рассказать. Тогда Вам, возможно, не придётся ещё раз передавать информацию Холмсу, хотя в любом случае он наверняка захочет услышать факты из первых рук.

Лестрейд вздохнул и сдался:

— В конторе, где произошло убийство, работают восемь или девять сотрудников, которые задействованы в разных отраслях строительства. Всеми делами заправляют владельцы, Чарльз Гилдер и его супруга. Хотя в названии компании фигурируют некие «сыновья», я их не видел. Ольсен учился там профессии. По-видимому, он вполне ладил со всеми, кроме убитого. Жертву зовут Челтнем, Эрнст Челтнем. Они оба были стажерами в конторе. Челтнем чуть помладше Олафссона, но проработал на Гилдера дольше. Якобы Челтнем начал задаваться на этой почве и попытался руководить Олафссоном, хотя на самом деле не имел полномочий. В итоге Олафссон, по-видимому, какое-то время мирился с существующим положением вещей, хотя окружающие видели, что его все это немного утомляет. Жена владельца, которая заправляет всем в конторе, утверждала, что в последнее время Челтнем приносил планы, над которыми работал Ольсен, и указывал на ошибки. Наш подозреваемый возражал, утверждая, что с его расчетами все нормально, а Челтнем не вправе вносить коррективы.

Сегодня утром они крепко поссорились. Ольсен в итоге вышел проветриться, а потом вернулся и заварил чашку чаю. В конторе все пьют чай из простых белых кружек, довольно крепкий. Это важно, доктор. Когда Олафссон вернулся к столу, к нему подошел Челтнем. С точно такой же кружкой. Они пили чай и вроде как даже помирились и общались вполне по-дружески. Как бы то ни было, Челтнем подсел за стол Олафссона. Коллеги слышали, как он извинялся и якобы даже признался, что сам довел Олафссона. Тот, как всем показалось, принял извинения. Они тихонько болтали несколько минут, вроде как о пустяках. Олафссон сказал, что речь шла о погоде и прочей ерунде: они лишь пытались найти какую-нибудь общую тему. В этот момент в дальнем кабинете раздался звонок. Туда доставили тяжелую мебель. Челтнем встал и пошел помочь, а вскоре за ним последовал и Олафссон. Свидетели единодушно утверждают, что Олафссон задержался всего на минуту. После того как мебель внесли в помещение, оба вернулись к столу Ольсена, Челтнем взял свою кружку и ушел на свое рабочее место. Где-то полчаса все спокойно трудились, а Челтнем попивал чай. Вдруг он захрипел, взмахнул руками, сполз со стула и рухнул на пол. Свидетели позднее вспомнили, что за пару минут до приступа он, казалось, плохо себя чувствовал, сильно потел и ерзал на стуле. Оно и понятно, яд уже начал действовать. Коллеги окружили бедолагу, пытались привести в чувство, напоить водой. Кто-то додумался послать за доктором, но вместо этого им встретился констебль. Увы, когда тот добрался до места, Челтнем был уже мертв.

Случилось это незадолго до моего приезда. Сомнений не оставалось: его отравили. Остальное Вы знаете. В результате допроса мы выявили разногласия между Челтнемом и Ольсеном. Жена владельца рассказала про чай. Она предположила, что Олафссон отравил напиток: возможно, подсыпал что-то в чашку Челтнема, пока тот пошел помочь выгрузить мебель, или же добавил яд в свою чашку, а потом поменял их местами. Это легко сделать, поскольку посуда совершенно одинаковая. Кроме того, миссис Гилдер знала, что Олафссон раньше служил в полиции, а потому, по её мнению, имел доступ к ядам. В любом случае все очевидно, хоть я и ненавижу расследовать отравления. Думаю, Ольсен хотел найти Холмса, чтобы тот запутал нас своими версиями. Но, между нами, доктор, тут все ясно как божий день.

Я понял, что больше Лестрейду добавить нечего, и не стал расспрашивать. Мы по-товарищески посидели перед камином ещё несколько минут. Инспектор вновь отверг мое предложение налить ему ещё бокал и встал:

— Что ж, доктор, мне пора идти в участок. Нужно написать отчет и опросить свидетелей. Строить теории — хорошее дело, но ничто не заменит работу по старинке.

Я не стал комментировать его замечание, а вместо этого сказал:

— Уверен, Холмс скоро свяжется с Вами.

Лестрейд кивнул, а потом, пожелав мне доброго дня, откланялся. Я же снова устроился у огня, пытаясь сообразить, когда придет Холмс. Он ушел накануне вечером, намереваясь всю ночь наблюдать за одним питейным заведением в Ист-Энде. Тогда я ещё не сопровождал прославленного детектива-консультанта почти повсюду, как делаю это в последние годы, и все ещё прихрамывал после ранений, полученных в Афганистане, а Холмс, зная о моем недуге, лишь изредка просил составить ему компанию.

Вскоре я услышал, как хлопнула входная дверь, а затем раздались знакомые звуки — это Холмс снимал пальто и свою охотничью шапку-двухкозырку, которую в прохладную погоду упорно носил даже в городе. В мгновение ока мой друг преодолел семнадцать ступенек, перепрыгивая с одной на другую, словно кошка, и оказался в гостиной.

— Ага, доктор Ватсон, — сказал он, входя в комнату и вешая на крючок пальто и шапку. — Я рад, что Вы здесь. Мне нужна Ваша профессиональная помощь. — Он протянул правую руку, на которой красовалась окровавленная повязка вокруг суставов пальцев.

Я достал свой чемоданчик.

— Это становится привычным занятием, — буркнул я, приглашая сыщика сесть на стул около обеденного стола, где сводчатое окно обеспечивало наилучшее освещение. — Однако должен заметить, я рад, что Вы хотя бы просите обработать Ваши раны, а не игнорируете их, как раньше.

— Уверяю Вас, друг мой, что Вы мой любимый врач. А кроме того, — добавил Холмс, морщась, пока я обрабатывал спиртом ссадины на опухших фалангах, — Вы один из немногих знакомых мне докторов, которых мне не приходилось сдавать полиции за какое-нибудь преступление.

Я перевязал руку заново и напомнил, что после прекращения кровотечения надо снять бинт, чтобы раны обветрились и подсохли.

— Могу ли я поинтересоваться, откуда Вы вернулись с такими кровавыми трофеями? — спросил я, закончив работу.

— Это, доктор Ватсон, одна из тех неприятных историй, которые случаются, если собрать на небольшом клочке земли пару миллионов человек. Причем самые отъявленные негодяи у нас скопились на участке в несколько квадратных миль, известном как Ист-Энд. Вы ведь знаете, что я уже какое-то время наблюдаю за таверной «У Бо» — местные переиначили название в «Убогую», поскольку это редкое сосредоточение убожества и порока. Там никто не веселится, не поет и не братается. Женщины обходят это местечко стороной, поскольку знают, что мужчины посещают его с одной лишь целью: напиться. Напиться и забыться. Хотя завсегдатаи этого заведения — никому не нужные отбросы общества, сюда захаживают и те, у кого ещё есть близкие люди. Один из таких посетителей недавно исчез, а его дочь, пытающуюся разыскать отца, направил ко мне знакомый инспектор из Скотланд-Ярда. Я бы не вмешивался, но почти в то же время один мой знакомый в правительстве проинформировал меня ещё об одном случае, который стал ему недавно известен. Простите, пока я не могу сообщить Вам имя моего информатора, доктор Ватсон, он желает сохранить анонимность из-за характера своей деятельности.

В тот момент я не догадывался, но позднее понял, что Холмс говорил о своем брате Майкрофте, личность которого он открыл мне лишь осенью 1888 года. До того момента я считал, что у великого детектива в Британии так же мало родственников, как и у меня.

— Сейчас я не могу открыть Вам детали, доктор Ватсон, поскольку обещал держать все в тайне, чтобы не началась паника. Достаточно сказать, что источник в правительстве проинформировал меня, что в трущобах Лондона похищают и убивают людей, а тела продают в самые известные больницы для препарирования студентами-медиками. Словно бы вернулись из прошлого расчленители тел Берк и Хейр, ведь преступники не выкапывают тела с местных кладбищ, а сами множат трупы. Разумеется, общественность вряд ли сильно озаботят систематические убийства богом забытых нищих с Ист-Энда. Но, может получиться и наоборот: начнется паника, которой правительство не хотело бы допускать. Отсюда и заинтересованность моего информатора. И определённо общественности очень не понравится, что в преступных схемах участвуют респектабельные медицинские учреждения. В любом случае убийствам нужно положить конец.

Я установил связь между пропавшим отцом девушки и тем случаем, о котором рассказал мне мой источник в правительстве. Опуская подробности, — Холмс помахал забинтованной рукой, — я пришел к выводу, что этого человека похитили убийцы из таверны «У Бо». Поскольку там собираются одинокие отщепенцы, их вряд ли кто-нибудь хватился бы. Дальнейшие расспросы подтвердили, что оттуда и раньше пропадали люди, однако у них не оказалось любящих дочерей, пожелавших отыскать их. Я отправился дежурить подле таверны при поддержке моей «нерегулярной армии».

— Но, разумно ли втягивать в это дело детей? — спросил я.

«Нерегулярной армией с Бейкер-Стрит» Холмс называл ватагу мальчишек-беспризорников, которые могли проникнуть куда угодно, оставаясь при этом никем не замеченными. Они были бесконечно преданы великому детективу-консультанту, поскольку он им доверял и ценил их, в отличие от остальных.

Мой друг помрачнел:

— Возможно, Вы правы. В таверне орудуют настоящие злодеи, доктор Ватсон, не испытывающие никакого уважения к чужой жизни, пусть даже речь о жизни никчемной и жалкой. Однако мальчики лишь дежурят на прилежащих улицах, вдали от логова злоумышленников. Мои помощники просто должны запоминать экипажи, которые курсируют по улице, где расположена таверна «У Бо».

Достаточно сказать, что в итоге мы поймали убийц с поличным. К несчастью, тот человек, которого я изначально искал, оказался одной из жертв, и мы не смогли предотвратить его убийство. Однако мой информатор в правительстве заверил меня, что всех участников преступлений, включая и самого Бо, — похитителей и убийц, а также врачей, которые покупали тела, — накажут по всей строгости закона. И здесь, доктор Ватсон, речь не о том законе судейских мантий и напудренных париков, где ловкий адвокат может найти лазейку для богатого клиента, а о негласном, но эффективном законе, который использует правительство, когда справедливость должна восторжествовать, но без шума.

Я задумался о неумолимой справедливости, о которой говорил Холмс. Кажется, я всегда подозревал, что правительство при необходимости применяет жесткие меры, но в подробности особенно не углублялся. Понятное дело, расспрашивать Холмса о деталях дела было бесполезно. Его слово нерушимо, и если прославленный детектив-консультант пообещал не раскрывать подробностей, то так оно и будет. Однако я не мог отделаться от тревожной мысли: а что, если больница Святого Варфоломея, где я проходил практику, прежде чем в 1881 году познакомился с Холмсом, была одним из медицинских учреждений, замешанных в преступлениях?

Студентом я особо не задумывался, откуда берутся трупы, на которых мы учимся. Мы быстро перестали проводить ассоциации между живыми дышащими существами и остывшими сломанными механизмами, которые лежали на столах перед нами. Но, если люди — включая докторов, которых, возможно, я знаю и уважаю, — замешаны в подобном преступлении, то они настолько ожесточились, что утратили всякое сочувствие и к живым, и к мертвым.

В прошлом я уже помогал великому детективу в паре расследований, в ходе которых осознал, что секретное правосудие, о котором говорит Холмс, действительно существует. Меня терзало подозрение, что в ближайшем будущем несколько видных врачей уйдут в отставку, а то и внезапно умрут или попросту исчезнут. И мне никогда не узнать, с кем это случилось по естественным причинам, а кто наказал сам себя.

Помолчав немного, я сказал:

— Кстати, к нам сегодня заходил посетитель. Мужчина по имени Билли Ольсен. Но, его почти сразу арестовали.

— Ольсен, — повторил Холмс. — Хороший парень, только невезучий. Лично я пришел к выводу, что к громкому скандалу в Скотланд-Ярде он никоим образом не причастен. Однако моих заверений не хватило, чтобы сохранить ему работу. Как я понял, он вполне неплохо устроился стажером в какую-то контору. — Он взглянул на дверь и улыбнулся: — По возвращении я заметил, что у нашей двери возятся какие-то парни, но не присматривался, решив, что это Вы праздновали что-то со своими друзьями. — Я нахмурился, а мой друг продолжил: — Так чего хотел Билли?

Я описал сцену театрального появления Ольсена и его последующего ареста, а потом пересказал короткий отчет Лестрейда о событиях, приведших к преследованию и поимке подозреваемого. В середине рассказа миссис Хадсон принесла горячий чай. К её чести, она даже не попыталась остаться и подслушать нашу беседу, хотя, разумеется, ей не терпелось узнать подробности сегодняшнего инцидента.

Холмс поднялся, отставив недопитую чашку, и подошел к книжным полкам, где лежали его записи. Я слышал, как он пару минут шуршал страницами и что-то тихонько бормотал, а потом поставил папку на место и сел обратно.

— Нет ничего о компании «Гилдер и сыновья», — проворчал он. — Мои записи подтверждают то, что я говорил о Билли Ольсене. Честный парень, но невезучий. — Он снова поднялся и многозначительно взглянул на чашку, которую я в тот момент подносил к губам. — Если Вы закончили, доктор Ватсон, то стоит отправиться в участок, чтобы поговорить с клиентом.

* * *

Меньше чем через полчаса мы сидели в кабинете, ожидая, когда приведут арестованного. Когда появился Ольсен, все ещё в наручниках, инспектор Лестрейд предупредил, что у нас есть лишь ограниченное время.

— Констебль останется дежурить у дверей на тот случай, если он Вам понадобится, джентльмены, — подчеркнул инспектор.

В комнате стоял полумрак; освещалась она лишь газовым фонарем, закрепленным на стене, да светом, падавшим из зарешеченного окна, расположенного высоко над уровнем пола. Холмс и Ольсен с минуту пристально разглядывали друг друга, а потом сыщик наконец спросил:

— Билли, как Вы угодили в эту передрягу?

— Я и сам не понимаю, мистер Холмс. Все, что я знаю, — Челтнем умер прямо у меня на глазах. Я решил, что у него удар. Даже когда вызвали полицию, я счел, что это обычное дело. Я же служил в полиции, мистер Холмс. Если бы я заподозрил неладное, то определённо обратил бы больше внимания на происходящее. И тут я слышу, что миссис Гилдер обвиняет меня в преступлении, причем я даже не заметил, как оно произошло. Внезапно меня окружили констебли и заявили, что я арестован по подозрению в убийстве. В тот момент мне показалось, будто свет вокруг померк, словно я оказался в туннеле. Кровь шумела в ушах, я поверить не мог в такую невезучесть. А потом подумал о Вас. Я ещё служил в полиции, когда Вы раскрыли запутанное убийство в Норвуде. Помните, там одного парня нашли мертвым в кабинете, а на голове у него было надето пять свадебных венков?

Холмс кивнул, однако я ничего не знал о том деле. Ольсен продолжил:

— Я никогда не забуду, мистер Холмс, Вашу лекцию о том, как важны мелочи. Вот я и решил, что нужно позвать Вас на помощь. Я даже сам не успел понять, что делаю, как вырвался из рук полицейских и помчался по Прайд-Стрит по направлению к Вашему дому. Разумеется, констебли бросились за мной, но я о них не думал, просто машинально огибал экипажи и пешеходов, пока не увидел Вашу дверь. Ваша экономка стояла на пороге — наверное, проверяла почту, — и я проскочил мимо нее внутрь. Затем я поднялся по лестнице и успел поговорить с этим джентльменом, — он кивнул в мою сторону, — а потом Лестрейд и его парни скрутили меня.

— Хорошо, Билли, — сказал Холмс. — Что же случилось в то утро в конторе Гилдера, перед тем как Челтнем умер?

Ольсен обрисовал ход событий, и его рассказ удивительным образом совпал с тем, что инспектор Лестрейд поведал мне чуть раньше.

— Я не знаю, как его отравили, мистер Холмс, — сказал в заключение Ольсен. — Знаю только, что яд мог предназначаться мне.

— Мне тоже пришла на ум такая версия, — ответил Шерлок Холмс. Он встал. — Хорошо, Билли. Мне нужно кое-кого опросить и понять, сможем ли мы докопаться до сути. Мы вернемся, если потребуются детали.

Ольсен протянул сыщику руку, все ещё в наручниках:

— Спасибо, мистер Холмс. Я знаю, что не совершал этого, а Вы выясните правду, и меня скоро освободят, я уверен.

Он пожал руку и мне, а потом повернулся к выходу. Дверь тут же распахнулась, и мы увидели констебля, который ждал арестанта, чтобы отвести его в камеру. После того как они удалились по коридору, в комнату проскользнул Лестрейд:

— Ну, мистер Холмс, сэр? Вы согласны, что мы взяли того, кого нужно?

Мой друг пару мгновений не отвечал, а потом произнес:

— Посмотрим, инспектор Лестрейд, посмотрим, — и вышел без дальнейших объяснений.

Я встретился взглядом с удивлёнными глазами Лестрейда, пожал ему руку, пробормотав слова благодарности, и поспешил за Холмсом.

На улице детектив подозвал экипаж.

— Вот так история, доктор Ватсон, — сказал он. — А вдруг в один прекрасный день окажется, что инспектор Лестрейд прав? — Холмс выдал свою обычную язвительную усмешку. — До конторы Гилдера совсем близко, но я заметил, что у Вас болит нога. Хотя день определённо очень приятный, воздержимся от пешей прогулки и наймем кэб.

Наш экипаж с грохотом поехал на запад, преодолев короткое расстояние по нескольким оживленным улицам и миновав ряд не столь людных переулков. Когда мы повернули на Прайд-Стрит, я не обратил внимания на дом с номером «7», не зная в тот момент, что через шесть лет он станет моим пристанищем, где я поселюсь со второй женой Мэри и приобрету небольшую, но постоянно растущую медицинскую практику. Спустя долгие годы здесь же обоснуется один родственник Холмса. Но, все это дело будущее: в день убийства Челтнема я понятия не имел, что буду жить на Прайд-Стрит неподалёку от Паддингтона.

Компания «Гилдер и сыновья» располагалась в старом невысоком здании — всего два этажа и подвал. Первый этаж изначально занимала какая-то лавка, но в последнее время тут поставили перегородки, чтобы создать небольшую зону для приема посетителей. Остальную часть помещения занимали чертежные столы и переговорные. Большая дверь вела на склад. Я видел раздвижные ворота, которые выходили на погрузочную площадку за домом. Второй этаж был перегорожен и разделен на кабинеты, а подвал также отдан под склад. Здание недавно покрасили, внутри явно шел ремонт, доказательством чему служили декоративная лепка и отделка.

Когда мы вошли, в приемной оказалось пусто, хотя над дверью и прозвонил маленький колокольчик. Мы немного подождали, но никто не вышел нас поприветствовать. Внутри пахло плесенью, хотя кругом царили чистота и порядок. Мы услышали через дверь приглушенные голоса и, не сговариваясь, прошли дальше.

В разных углах большой комнаты собрались небольшими группами сотрудники. Чертежные столы пустовали, забытые планы лежали в беспорядке. По мере того как работники замечали незваных гостей, все постепенно смолкали. Самой последней замолчала грузная женщина, стоявшая к нам спиной. Почувствовав неладное, она обернулась и увидела меня и Холмса.

Пока леди шла через комнату, у меня была возможность рассмотреть ее: чуть за сорок и, судя по неуклюжей походке, страдает плоскостопием; платье шилось на фигуру килограммов на пять постройнее, а густые белокурые волосы выбились из строгого пучка и торчали, словно пружинки. Дама явно нарумянилась, но при этом не предприняла ничего, чтобы скрыть неровность кожи и несколько оспин. Яркость румян контрастировала с природным сероватым цветом её лица и светлыми волосами, отчего казалось, что на скулах у нее синяки. Глаза были блестящие и светлые, но необычно близко посаженные, и в них не читалось никаких признаков скорби.

— Что Вам надо? Вы из полиции? Репортеры? — спросила она.

— Не то и не другое, — ответил мой друг.

Он не успел продолжить, поскольку женщина перебила:

— Тогда уходите. Нам нужно работать. — Затем, словно бы поняв, что нужно как-то утвердить свою власть, леди добавила: — Я миссис Гилдер.

— Добрый день, — поздоровался детектив. — Я — Шерлок Холмс, а это мой помощник доктор Джон Ватсон.

Миссис Гилдер не удостоила меня и взглядом. Её глаза были прикованы к лицу сыщика; они сузились от раздражения.

— Я знаю, кто Вы, мистер Холмс, — бросила она, подойдя к нам почти вплотную, — достаточно близко, чтобы заглянуть моему другу прямо в глаза. — Я о Вас слышала. Уверена, Вы здесь из-за сегодняшнего ужасного происшествия. Но, Вам тут расследовать нечего, не так ли? Дело раскрыто, полиция поймала убийцу.

— Я бы хотел задать Вам пару вопросов, — заявил Холмс. — И мистеру Гилдеру по возможности.

— Он болен. Неудивительно после событий последних месяцев. — Миссис Гилдер отвернулась, ища кого-то взглядом. — Роббинс, — сказала она, обращаясь к тощему седому мужчине, стоявшему за одним из чертежных столов, — проводи наших гостей на выход.

С этими словами хозяйка конторы демонстративно вышла из комнаты. С нами определённо никто здесь не хотел общаться. Роббинс, странно ссутулившись, подошел к нам и тихо произнес, указывая на дверь, ведущую в приёмную:

— Сюда, джентльмены.

Нам ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ним. Я кожей ощутил молчание, которое повисло в комнате, пока остальные работники наблюдали, как мы уходим. Стоило нам удалиться, за закрытой дверью снова возобновилась беседа. Роббинс проводил нас через приёмную на улицу.

— Простите миссис Гилдер за резкость, джентльмены. Обычно она более любезна, но сегодняшние события… — Он осекся, вспомнив о том, что случилось утром.

— Мы понимаем, — заверил его Холмс. — А что произошло с мистером Гилдером? Мой друг доктор. Возможно, он сможет помочь.

— У мистера Гилдера свой врач, доктор Россман. Хороший старикан. Он лечит все семейство ещё с момента рождения мистера Гилдера. Уверен, у него все будет хорошо, сэр. Он сильный человек. Я о мистере Гилдере. Просто нужно оправиться от событий последних месяцев.

— Да, — кивнул Холмс, — миссис Гилдер упоминала об этом. А разве до сегодняшнего убийства произошло что-то еще?

— Ну, ничего такого, как нынешним утром, сэр. Слава Богу. Не хотелось бы снова увидеть нечто подобное. Нет, просто пару месяцев назад оба сына мистера Гилдера умерли от отравления едой, а за пару месяцев до этого скончалась и первая жена мистера Гилдера. Она какое-то время уже болела, так что её смерть не стала ни для кого из нас сюрпризом.

— Первая жена? То есть нынешняя миссис Гилдер появилась недавно?

— Да, сэр. Она работала экономкой у Гилдеров несколько месяцев до смерти первой супруги. Мне кажется, с прошлой осени. А потом помогла хозяину справиться с горем. Достаточно быстро она начала участвовать и в делах фирмы, предлагала различные идеи по улучшению работы. Мы и глазом моргнуть не успели, как они поженились.

Я видел, что Холмс готов задать очередной вопрос, но внезапно Роббинс понял, что, похоже, заболтался с нами дольше положенного, извинился и сказал, что нужно вернуться к работе. Холмс спросил, нельзя ли встретиться с Роббинсом попозже и поговорить о произошедшем, но тот не дал прямого ответа, просто простился и скрылся в здании.

Мы медленно пошли на восток по Прайд-Стрит. Холмс погрузился в размышления, а через пару минут опомнился и спросил, не хочу ли я нанять кэб. Однако нога не доставляла мне неудобств, а потому я сказал, что стоит прогуляться.

Я позволил другу вести меня и не удивился, когда через пару минут мы вновь оказались около полицейского участка. Холмс попросил пригласить Лестрейда, и вскоре тот вышел из дальнего кабинета.

— Отчет о вскрытии? — переспросил он, когда Холмс задал первый вопрос. — Я как раз читал его, когда Вы пришли. Отравление стрихнином. Неудивительно, учитывая симптомы и скоротечность. Остатки стрихнина обнаружились в чашке Челтнема и в его крови. — Он заглянул в пачку листов в руке. — Strychnine nux vomica — дерево чилибуха. Почти половина семечка. Вы же понимаете, мистер Холмс, что и меньшей дозы этого растительного стрихнина хватило бы для летального исхода.

Он протянул бумаги моему другу, который быстро просмотрел записи.

— Нам не придётся идти в морг, доктор Ватсон, — сказал сыщик. — Стрихнин очень горький, инспектор Лестрейд. Челтнем никак не прокомментировал, что почувствовал его в чае?

— Видимо, нет. Просто взял и выпил. Несколько человек сообщили, что Челтнем любил очень крепкий чай. Заваривал его почти как кофе, никакого сахара, никаких сливок. Это знали все в офисе. Ольсен подтвердил. Он признался, что и сам любит крепкий чай. Наверное, это единственное, что объединяло их с Челтнемом.

— Ольсен ещё здесь? Его не перевезли? — спросил Холмс. — Я бы хотел переговорить с ним.

— Да, он тут, мистер Холмс. Следуйте за мной, джентльмены.

Лестрейд провел нас по узкому коридору мимо дверей, ведущих в камеры. Возле четвертой справа инспектор остановился, посмотрел в глазок и жестом велел констеблю, дежурившему поблизости, отпереть дверь.

— Дайте знать, когда захотите выйти, — велел Лестрейд на прощанье.

Ольсен лежал на нарах, но не спал. Когда мы вошли, он повернулся и сел, причем не выглядел ни обеспокоенным, ни расстроенным.

— Как успехи, джентльмены? — поинтересовался он.

Я понял, что бедняга действительно безоговорочно верит в талант великого детектива-консультанта.

— Пока никак, — признался Холмс, — но я хочу задать ещё пару вопросов. Мы побывали в конторе у Гилдера, но нас там приняли не слишком приветливо.

— Неудивительно, — сказал Ольсен, приглашая нас присесть на край койки. Мы оба отказались. — Я проработал там пару месяцев, но успел заметить нездоровую атмосферу. Вроде как неписаное правило: не лезь в чужие дела, просто делай свою работу. Я связывал такую настороженность с недавними смертями в семье Гилдера.

— Да, мы слышали об этом от одного из сотрудников по имени Роббинс. Что Вам о нем известно?

— Ах, Роббинс. Он начинал как стажер, лет двадцать назад. Знает все что только можно о строительстве, но так и не смог подняться по карьерной лестнице. Мне кажется, это даже на руку Гилдерам. Другой на месте Роббинса захотел бы стать партнером или перешел бы в другое место на лучшую должность. Роббинс же просто работал дальше. Он — настоящая опора этой организации.

— Насколько я понял, первая миссис Гилдер умерла накануне Рождества, а сыновья чуть позже. Вы в тот момент уже работали в конторе?

— Нет, сэр. Я получил место через пару недель после смерти сыновей. Они отошли в мир иной в середине марта, а я заступил в начале апреля.

— Смерть прямо-таки преследует мистера Гилдера, — заметил Холмс. — Как так вышло, что он потерял всех родных за столь короткое время?

— Я не знаю подробностей, — признался Ольсен. — У первой миссис Гилдер вроде было больное сердце. Она слегла, а однажды, когда её муж и сыновья были на работе, прислуга обнаружила её мертвой.

— А что произошло с сыновьями? — спросил Холмс. — Несчастный случай?

— Нет, не совсем. Не в том смысле, который Вы вкладываете, мистер Холмс. В компании было массовое пищевое отравление. Многие сотрудники тогда пострадали: мучились животом, как я понял. Пришлось даже закрывать контору на пару дней. Б́ольшая часть работников выздоровела, сыновья вроде тоже пошли на поправку, но потом им вдруг стало хуже, и они оба внезапно умерли. Поговаривали даже о холере или вроде того. Власти не хотели паники, а потому проверили воду на предмет заражения, но все оказалось нормально. В итоге пришли к выводу, что дело в пищевом отравлении. Незадолго до случившегося в компании проводили общее собрание — возможно, все тогда что-то не то съели.

Холмс задумался на минуту, потирая пальцем нижнюю губу, а потом уточнил:

— А нынешняя миссис Гилдер помогала своему мужу в офисе, когда Вы пришли на работу?

— Да, сэр. Мистер Гилдер тогда был убит горем, работал из рук вон плохо — ну, Вы понимаете, ему казалось, что жить теперь незачем, осталась только компания. Миссис Гилдер, которая тогда ещё была мисс Уикетт, стала его посредником, передавая распоряжения Роббинсу и остальным сотрудникам, пока сам хозяин сидел, запершись в кабинете. Всего через пару недель после этого они объявили о желании сочетаться браком. Гилдер объяснил, что понимает: после смертей родных прошло слишком мало времени, однако мисс Уикетт нужна ему, и он не хочет ждать. Некоторые, конечно, перешептывались, но я тогда был новичком, едва знал их, а потому не обращал внимания на сплетни. — Ольсен потер нос. — В последнее время мистер Гилдер все время проводит дома, а его новая жена взяла на себя руководство конторой.

— У Вас были хорошие отношения с коллегами? Как Вы ладили с Челтнемом?

— Нормальные, мистер Холмс. Что бы там ни говорили, но я уже достаточно взрослый, чтобы уметь уживаться с людьми, а Челтнем никогда не делал ничего такого, за что его стоило убивать. Он действовал мне на нервы, поскольку постоянно пытался найти ошибки в моих расчетах, хотя я на самом деле хорошо справлялся, просто мой стиль работы отличается от его. Два разных пути прийти к одному ответу, если Вы понимаете, о чём я.

— А остальные? — спросил Холмс. — Если Вы не убивали Челтнема, то это сделал кто-то другой. Стрихнин не валяется на каждом углу и не может оказаться в чашке случайно. Если не Вы, то кто-то другой убил Челтнема, — повторил сыщик, — или же по какой-то причине пытался отравить Вас.

— Я думал в эту сторону, сэр, но ни к чему не пришел, — вздохнул Ольсен. — У меня нормальные отношения со всеми. У Роббинса я многому научился, да и другие всегда вели себя дружелюбно. За пределами конторы мы никогда не встречались, разве что миссис Гилдер я видел разок.

— Да? — оживился Холмс. — При каких обстоятельствах?

— Дайте подумать. Где-то в районе прошлого Рождества. Я тогда работал в полиции и опрашивал жителей того района, где живёт мистер Гилдер, не видели ли они чего подозрительного. В нескольких домах по соседству произошли кражи со взломом. В том числе я заходил и в дом Гилдеров. Дверь открыла его теперешняя жена, она тогда работала экономкой и носила девичью фамилию Уикетт. Должно быть, первая миссис Гилдер только-только скончалась, поскольку на двери висел черный венок. Разумеется, я её запомнил. Вы видели эту даму? У нее довольно необычная внешность, как Вы заметили: эти светлые кудри врезаются в память. Я пришел тогда, объяснил, в чём дело, и спросил, нельзя ли поговорить с хозяевами, на что получил отказ. Я спросил, кто умер, и мисс Уикетт ответила, что хозяйка. Я выразил соболезнования и откланялся.

— Больше Вы с ней не встречались вне офиса?

— Ни разу. Вскоре я ушел из полиции, успел поработать в нескольких странных конторах, а потом нашел место у Гилдера. На самом деле, та встреча в декабре не произвела на нее впечатление. Всего пару недель назад мы с ней говорили, и я упомянул о том, как любезно она со мной пообщалась, когда я заглянул под Рождество. Миссис Гилдер напрочь забыла о том случае, пока я не напомнил. Она, казалось, удивилась, что я служил в полиции, а теперь работаю на её мужа. Мы ещё пошутили, что мир очень тесен.

Холмс немного помолчал, потом поднял голову:

— Думаю, на сегодня все, Билли. — Он повернулся к двери. — Надеюсь, вскоре будут добрые вести. — Сыщик постучал, чтобы нас с ним выпустили.

Ольсен спросил:

— Я могу надеяться, мистер Холмс, сэр?

— Появилась зацепка, — ответил мой друг на прощанье, выходя из камеры. — Маленькая зацепка, но я раскручу эту ниточку, и посмотрим, куда она приведет.

Вернувшись на Бейкер-Стрит, Холмс задержался в прихожей, чтобы снять пальто, а потом подошел к полке у камина, где хранились его записи. Очевидно, он не нашел того, что искал, поскольку снова вернулся на лестницу, поднялся на чердак и даже не спустился, когда миссис Марта Хадсон подала чай. Я поднялся взглянуть, как он там, и обнаружил знаменитого детектива-консультанта сидящим на полу по-турецки. Он просматривал кипы газет, которые хранил все эти годы, разложив в соответствии со своей особой, весьма эксцентричной системой.

Через час Холмс спустился, весь в пыли, но воодушевленный. Он вызвал посыльного и отправил несколько телеграмм. За ужином детектив в основном молчал, ковыряя еду в тарелке с отсутствующим видом, а потом пересел в кресло и зажег трубку.

Я же почти весь вечер читал, но книга мне так наскучила, что в конце концов я собрался спать. Холмс поднял голову.

— Остается только ждать ответа на мои телеграммы, больше пока Ольсену ничем не помочь. А пока что я завтра поищу концы в деле о событиях в таверне «У Бо».

Я встал и потянулся. Похоже, Холмс собрался просидеть в кресле всю ночь, куря и размышляя: он имел обыкновение рассматривать проблему под разными углами, пока наконец не находил разгадку.

— А что Вы хотите прочесть в ответах на свои телеграммы? — поинтересовался я.

— Разрешение эксгумировать останки родных Гилдера.

На этой жутковатой ноте я поднялся в свою спальню и отправился в постель.

На следующий день я почти не виделся с Холмсом. У меня самого нашлись дела утром, а мой друг ушел до вечера и вернулся перед самым ужином, причем не удивился, когда я сказал, что на вчерашние телеграммы ответа не поступило.

— Как я и думал, — прокомментировал он. — У меня выдалась пара свободных минут, так что я позвонил в пару мест, а ещё коротко переговорил с доктором Россманом, семейным врачом Гилдеров. Он лечил ещё его матушку, а самого Гилдера знает с рождения. Если учесть, что мистеру Гилдеру за шестьдесят, можете себе представить, что Россман уже весьма почтенный старец. Увы, добрый доктор не смог добавить ничего к тому, что мы уже узнали. Он осматривал миссис Гилдер накануне смерти, а потом лечил и сыновей через пару месяцев, и убежден, что женщина скончалась из-за слабого сердца, а юноши не смогли оправиться от пищевого отравления, источником которого стала контора Гилдера. Он считает, что обоим молодым людям в наследство от матушки досталось слабое здоровье, что и послужило причиной столь тяжелой реакции. Как ни странно, обоим сыновьям Гилдеров, Стюарту и Генри, было чуть за двадцать. Видимо, сначала у супругов не получалось завести детей, а потом, когда они уже не надеялись, миссис Гилдер забеременела и родила мальчиков-погодков. Россман считает, что эти незапланированные беременности дополнительно износили её и без того нездоровое сердце.

Потом мне удалось передать записку Роббинсу и попросить его выйти на пять минут и пообщаться со мной. Он задержался, и я вообще уже решил, что он не появится. Однако Роббинс пришел, и мы проговорили почти четверть часа. Он ничего особо не добавил к имеющимся у нас сведениям, разве что пару деталей о личности второй миссис Гилдер, в девичестве Уикетт.

Роббинс поведал, что она приступила к обязанностям экономки осенью прошлого года. Однако вскоре стала проводить слишком много времени в компании. Началось с того, что она приносила в контору корзинки с обедом для мистера Гилдера и сыновей, частенько подолгу задерживалась и явно интересовалась делами предприятия. К весне она уже стала там постоянной гостьей, и, кстати сказать, на праздновании дня рождения мистера Гилдера, после которого и произошло массовое отравление, именно мисс Уикетт готовила б́ольшую часть угощения, которым потчевали работников.

Я попытался навестить хозяина дома, но его нынешняя экономка сказала, что доктор запретил ему подниматься с постели, а потому он не принимает посетителей. Экономка добавила, что все вопросы касательно компании можно обсудить с миссис Гилдер в конторе, но я решил не возвращаться туда. Зато я зашел к вдове Челтнема. Она не смогла дать никаких зацепок относительно того, кто мог желать смерти её мужу, и утверждала, что за пределами работы он ни с кем из коллег не общался. А ещё я встретился с инспектором Лестрейдом, изложил ему свою версию и даже умудрился убедить его в том, что она как минимум имеет право на существование, а потому процесс эксгумации пройдет без нашего участия. Правда, я надеюсь, что инспектор Лестрейд привлечет нас в самом конце, если мои подозрения оправдаются.

Я попросил великого детектива-консультанта поделиться его версией, но Холмс в ответ лишь улыбнулся:

— Интересно, сможете ли Вы сами догадаться, друг мой. Я видел, как в какой-то момент, когда я рассказывал о событиях сегодняшнего дня, на Вашем лице блеснуло понимание.

Я не обиделся на скрытность Холмса, поскольку уже знал отличительную черту его характера — хранить свои догадки втайне, а потом весьма театральным образом раскрывать их. Я встал и подошел к своему столу, стоявшему между окнами. Холмс проводил меня взглядом, а потом и сам поднялся. Написав на листке бумаги два слова, я запечатал его в конверт, который положил на каминную полку:

— Вот мое решение, дружище. Увидим, прав ли я.

Холмс улыбнулся:

— Увидим.

Я спросил, есть ли какие-то новости по делу о таверне «У Бо». Детектив ответил коротко:

— Я работаю. Простите, но больше пока я ничего не могу Вам сказать, доктор Ватсон. Это действительно необычное дело.

Я промолчал, понимая, что больше из него ничего не выудишь.

На следующее утро, когда мы завтракали, Холмс получил телеграмму. В нетерпении развернув ее, он прочел текст, усмехнулся с довольным видом и бросил листок мне, а сам пошел в спальню, по пути снимая халат. В телеграмме говорилось: «Стрихнин присутствует. Встречаемся у Гилдера как можно быстрее, будем брать. Инспектор Лестрейд».

Мы почти сразу же нашли свободный экипаж и за считаные минуты оказались перед зданием компании «Гилдер и сыновья». Полиция уже прибыла, и, когда мы поднимались, два констебля выводили сломленную и подавленную миссис Гилдер на улицу. За ней шел Лестрейд. За спиной инспектора маячил Роббинс: заламывая руки, он через плечо что-то объяснял группе сотрудников, которые оставались в тени.

Увидев Холмса, миссис Гилдер встрепенулась и начала осыпать его такими ругательствами, которые вряд ли ожидаешь услышать из уст леди, тем более её статуса. Однако манеры женщины после первой нашей встречи кардинально изменились: она вела себя как базарная торговка и не переставала изрыгать проклятия, даже когда её сажали в тюремную карету, чтобы перевезти в полицейский участок.

Лестрейд стоял за нашими спинами, пока мы наблюдали, как карета удаляется по Прайд-Стрит.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон, — произнёс инспектор, — стрихнин оказался там, где Вы и говорили. Должен признаться, что я действительно рискнул, мистер Холмс. Но, как говорится, все проверяется на практике. Мне пора, но жду Вас сегодня в участке. — Он повернулся на каблуках и последовал обратно в офис Гилдеров.

— Очередной триумф инспектора Лестрейда, — пробормотал Холмс себе под нос.

— Полагаю, Вы мне все объясните, — отозвался я.

— Разумеется, друг мой, — ответил прославленный детектив-консультант. — Но, давайте вернемся на Бейкер-Стрит. Незачем обсуждать дела на улице, когда можно прекрасно поговорить перед камином.

Уже через несколько минут мы оказались в нашей уютной гостиной и устроились у огня, попивая кофе, который даже не успел остыть после завтрака. Холмс жестом попросил меня подойти к каминной полке.

— Могу я увидеть, что Вы написали? — поинтересовался он.

Я встал и протянул ему конверт, не сумев скрыть улыбки. Холмс разорвал конверт и вытащил листок бумаги.

— «Миссис Гилдер», — прочел он. — Очень хорошо, доктор Ватсон. Вы молодец. Скажите, как Вы пришли к этому выводу?

— Да ничего сложного. Эту леди просто окружала смерть.

— Но, то же самое можно сказать и о мистере Гилдере, — напомнил Холмс.

— Что правда, то правда, — кивнул я. — Вы об этом уже говорили. Однако я не видел здесь его личной выгоды. Он мог бы прикончить свою супругу, чтобы жениться на экономке, мисс Уикетт, но зачем убивать собственных детей? Я не видел повода и для отравления Челтнема или Ольсена, кто бы из них ни предполагался жертвой. Вообще-то поначалу я не находил причин и для миссис Гилдер убивать Челтнема или Ольсена, если только она не решила, что один из них обнаружил её связь с предыдущими смертями. Кроме того, я подозревал, что в деле может быть замешан Роббинс или кто-то из сотрудников, с кем мы не встречались, но опять-таки не мог придумать, как и почему они это сделали. И хотя того же Роббинса, несомненно, волнует развитие компании, ему явно недостает амбиций, чтобы совершить убийство. В итоге мой окончательный выбор пал на миссис Гилдер. Определенно, она лицо заинтересованное. Ведь теперь она жена владельца компании. К тому же Вы говорили мне, что яд — любимое оружие женщины.

— Зачастую это правда, доктор Ватсон, хотя не всегда. Я тоже почти сразу заподозрил миссис Гилдер по тем же причинам, что и Вы… Услышав печальную историю семьи, я понял, что она наиболее вероятный подозреваемый: именно она выиграла бы после смерти первой супруги Гилдера. Мисс Уикетт довольно быстро заняла место покойной и женила на себе вдовца. Гибель сыновей лишь упростила дело. Да и мистер Гилдер после смерти своих родных совсем сдал. Все это указывало на нее как на убийцу или как минимум основного подозреваемого, на которого стоит обратить особое внимание. Разумеется, смерти могли быть вызваны естественными причинами — проблемы с сердцем у женщины средних лет и пищевое отравление, от которого пострадал весь коллектив; сыновья же умерли лишь по случайности, поскольку отличались слабым здоровьем. А кончина Челтнема могла вообще не иметь никакого отношения к этим трагедиям: причиной убийства могли стать какие-то факты, связанные с его личной жизнью, а не с работой; его даже могли отравить по ошибке вместо Билли Ольсена.

После нашего возвращения на Бейкер-Стрит сегодня утром я порылся в старых газетах на чердаке — хотел найти статьи о смертях в семье Гилдеров. Увы, никаких деталей, кроме того, что мы уже и так знали, выяснить не удалось. Остаток вечера я провел, строя разные теории и отвергая их. Раз за разом я создавал хитроумные цепочки, которые могли бы связать предыдущие смерти с убийством Челтнема, но постоянно отметал очередные версии, пока не появилась одна, которая показалась мне лучше других. Моя идея заключалась в том, что первую миссис Гилдер все-таки каким-то образом убила мисс Уикетт, которая жила с ней под одной крышей. Смерть от сердечного приступа вполне сгодилась бы, либо же кончину можно было спровоцировать иначе, но в любом случае полиция вряд ли стала бы расследовать этот инцидент, поскольку миссис Гилдер уже какое-то время болела.

Я не сомневался, что экономка положила глаз на своего хозяина. Помогла ли она его первой жене покинуть бренный мир или смерть оказалась случайностью, для моей версии не столь важно, поскольку я чувствовал, что последующую гибель двоих сыновей нужно изучать в свете убийства Челтнема. Как Вы знаете, доктор Ватсон, некоторые симптомы употребления стрихнина сходны с признаками пищевого отравления. Предположим, что экономке удалось испортить еду, которую она сама и привезла на собрание сотрудников, чтобы вызвать массовое отравление и скрыть свой изначальный замысел. Вы же понимаете, есть способ провернуть подобное, если человек, замысливший преступление, дьявольски умен.

Я кивнул:

— Она могла просто использовать какой-то несвежий ингредиент при приготовлении еды. Скорее всего, протухшую рыбу…

— Именно, — согласился Холмс. — Пищевое отравление вызвало бы серьезные симптомы. Без сомнения, злодейка выбрала блюдо, которое любили и сыновья. Возможно, она даже отравила еду, которую подавала им дома, чтобы ещё сильнее подорвать их здоровье. Если положить яд в блюдо, предназначенное для общей трапезы на празднике в конторе, то пострадают все, кто его попробовал. И даже если кто-нибудь из работников вдруг умер бы, все последующие события лишь получили бы дальнейшее обоснование. Таким образом, все сотрудники отравились, скрыв в итоге зловещий план экономки. Юноши боролись с недугом, при этом они восстанавливали силы дома, а там их поджидала мисс Уикетт, которая, разумеется, заботливо поила их бульонами или чем-то ещё для подкрепления сил, куда по мере необходимости добавляла яд, вызывая рецидивы и ослабляя организмы молодых людей. В конце концов ей удалось подсунуть им стрихнин, который, возможно, она дала и их матери несколько месяцев назад. Оба сына скончались, но возникли ли у кого-то подозрения? Уж точно не у древнего доктора Россмана, который не усомнился в том, что причиной стало пищевое отравление. Итак, молодые люди якобы просто стали трагическими жертвами той самой эпидемии, которая недавно охватила всю контору.

— А экономка смогла преспокойно женить на себе мистера Гилдера, — добавил я. — Но, почему умер Челтнем? Или же яд предназначался Ольсену?

— Да, жертвой с самого начала был намечен Ольсен, — ответил Шерлок Холмс. — Разумеется, Лестрейду придётся подтвердить мою гипотезу, но я пришел к выводу, что миссис Гилдер решила, будто Ольсен её заподозрил, и вознамерилась его убить. Она подсыпала Билли стрихнин в чашку, пока они с Челтнемом разгружали новую мебель. Все знали о размолвке этих двоих, так что в смерти коллеги должны были обвинить Челтнема. Одинаковые кружки каким-то образом перепутали, Челтнем выпил отравленный чай и в итоге умер.

* * *

Через пару часов к нам зашел Лестрейд в компании благодарного Билли Ольсена. Они уселись подле камина, и Лестрейд подтвердил основные детали версии Холмса:

— Когда преступница заговорила, мне показалось, будто она даже гордится собой. Она подтвердила, что давала первой жене убойные дозы отвара наперстянки, что нарушало сердечный ритм. В итоге бедная женщина слегла. Через пару недель экономка ускорила процесс, прижав подушку к лицу несчастной.

Разумеется, она закрутила роман с хозяином за несколько месяцев до этого, почти сразу как начала работать в их доме. После смерти жены Гилдер испытывал очень сильное чувство вины, которое мисс Уикетт умело использовала, манипулируя любовником. Нам она не переставала повторять, как легко его было одурачить. По её заявлению, она сначала не собиралась убивать сыновей, планировала лишь выйти замуж за Гилдера, однако со временем поняла, что не хочет делить состояние. В прошлом она работала некоторое время медсестрой и знала кое-что о действии ядов. Она отравила еду во время празднования дня рождения, как мы и думали, мистер Холмс, — повернулся Лестрейд к моему другу, а тот лишь улыбнулся, услышав это «мы». — Короче, когда все узнали, что юноши тоже стали жертвами пищевого отравления, она добила обоих стрихнином.

Вскоре после этого интриганка вышла замуж за Гилдера и считала, что все прошло идеально, но потом наш друг Билли, — инспектор кивнул в сторону Ольсена, — устроился к ним на работу. Примерно неделю назад в разговоре он упомянул о своем визите в дом Гилдеров в прошлом году. Отравительница припомнила, что они действительно беседовали в районе прошлого Рождества, и забеспокоилась, что Олафссон на самом деле по-прежнему служит в полиции, а тут работает под прикрытием, исключительно чтобы собрать улики против нее. Она волновалась все сильнее, и в итоге у нее родился план: убить Билли, но так, чтобы подозрения пали на Челтнема. Хорошо, что мы её поймали. Она пыталась разобраться в делах компании не из праздного интереса. Как только она научилась бы управлять предприятием самостоятельно, то избавилась бы и от мистера Гилдера. Когда мы доставили её в участок, она не верила, что Олафссон вовсе не работает под прикрытием, и пыталась заставить своего адвоката выдвинуть версию, что её вынудили убить Челтнема: якобы всему виной то давление, которое оказывал на нее своим присутствием Ольсен, и её беспокойство по этому поводу. Адвокату едва удалось её утихомирить. Не удивлюсь, если он попытается разжалобить судью ходатайством о признании миссис Гилдер невменяемой.

— Мне дали её увидеть перед тем, как мы отправились к Вам, — сказал Ольсен. — Сначала она сдерживалась и даже гордилась содеянным, но когда не смогла вынудить меня признаться, будто я все ещё работаю в полиции, то пришла в такую дикую ярость, что её даже пришлось удерживать силой.

— Все всплыло из-за ошибки, — заключил я. — Если бы после смерти сыновей Гилдера она не совершила новых убийств, то и остальные никто не стал бы расследовать.

— Именно, — кивнул Лестрейд. — Должен признаться, когда я передал запрос мистера Холмса на проведение эксгумации своему начальству, то всерьез опасался, что скоро придётся искать себе новую работу, как когда-то Ольсену. К счастью, ко мне прислушались. Летальные дозы стрихнина обнаружились в останках обоих сыновей Гилдера. В теле первой жены, разумеется, нет ничего подозрительного, но после сегодняшнего признания это и не важно.

Чуть позже я расспросил Холмса поподробнее:

— Мне кажется, Вы построили свою теорию в значительной степени на догадках.

Знаменитый детектив пару минут помолчал, а потом поднялся, выбил остатки табака о решетку и положил трубку на каминную полку.

— Вероятно, Вы правы, доктор Ватсон, — признался он. — Цепочка событий, которые стали основой моей гипотезы, не была подкреплена доказательствами. Однако все, что я могу утверждать, — сама цепочка держалась куда крепче, чем остальные мои версии, а этого, учитывая предыдущий опыт, мне показалось достаточно, чтобы предпринять дополнительные меры. Я решил, что нужно действовать смело, с уверенностью в собственной правоте, чтобы избежать ненужных шагов. Я осознавал, что если бы Лестрейд, организовав по моей просьбе эксгумацию трупов, в итоге не нашел бы следов отравления, мой авторитет серьезно пострадал бы. Однако игра стоила свеч. Я поставил все на кон и выиграл. Миссис Гилдер сделала то же самое и проиграла. В жизни нужно рисковать. На этом, доктор Ватсон, позвольте пожелать Вам доброй ночи.

* * *

Так закончилась эта история.

Миссис Гилдер приговорили к смерти, но впоследствии смягчили наказание. Думаю, остаток дней она проведет в лечебнице для душевнобольных. Ольсену предложили должность в полиции, но он предпочел стать стажером в другой компании. Роббинс выкупил фирму Гилдера, оставив старое название из-за давней репутации. Однако вскоре компания развалилась, поскольку, несмотря на великолепные таланты строителя, Роббинс не смог как следует управлять конторой и в итоге свернул деятельность. Мистер Гилдер перебрался на север страны; больше я о нем не слышал.

И кстати, вскоре после описанных событий таверна «У Бо» в Ист-Энде сгорела дотла при загадочных обстоятельствах, и примерно в это же время несколько известных врачей, которые работали в лондонских клиниках, где проходили обучение студенты-медики, оставили практику; или вышли на пенсию, или, как это случилось с двумя видными хирургами, покончили с собой.

ДЕЛО ОБ ОДНОГЛАЗОМ ПОЛКОВНИКЕ{13}

…мы посадили за решетку полковника Карузерса…

Необыкновенное приключение с мистером Джоном Скотт-Эклсом

* * *

В 1880 году после моего возвращения из Афганистана, где я служил военным врачом, меня уволили из армии, назначив пенсию по ранению, полученному в битве при Майванде. Не зная, что предпринять и куда ехать, я решил остаться в Лондоне, где уже жил когда-то. Примерно год спустя я подыскал себе жилье — квартиру на Бейкер-Стрит, № 221-б, которую снимал вместе с Шерлоком Холмсом. Впрочем, до того, как наши отношения из простого знакомства двух квартиросъемщиков переросли в настоящую дружбу, я чувствовал какую-то неприкаянность. Холмс часто отсутствовал, вечно занятый разнообразными делами, о которых я в то время понятия не имел, а я метался между поиском развлечений и попытками решить, чем мне заниматься дальше.

Как-то в апреле во время бесцельных блужданий по городу я набрел на клуб «Кандагар», располагавшийся на Саттон-Роу, поблизости от Оксфорд-Стрит. Это было скромное и даже довольно захудалое заведение, предназначавшееся специально для младших офицеров Индийской армии, таких как я, мелких гражданских чиновников и неприметных путешественников, большей частью холостяков, которые коротали время в странствиях по экзотическим областям Британской империи.

В отличие от шикарных клубов Пэлл-Мэлл, например «Военного клуба» или «Клуба путешественников», обслуживавших верхние эшелоны этих столь разных сообществ, «Кандагар» собирал умеренные взносы и предлагал своим членам простую и непритязательную пищу — жаркое и рисовый пудинг, какие Вам подадут в любом английском доме или колледже. То же готовила и наша домовладелица миссис Марта Хадсон. Впрочем, ценителям настоящей индийской кухни в «Кандагаре» подавали отличное карри, до того острое, что слезу вышибало.

Именно здесь я познакомился и подружился с Сэрстоном. Он тоже был отставной офицер, но в Афганистане занимался по преимуществу гражданским делом — служил помощником главного счетовода в Управлении общественных сооружений. За исключением нескольких поездок с инспекциями он все время находился в Калькутте, при центральной конторе управления. Мы, военные, пренебрежительно называли таких «тыловиками», хотя в отличие от большинства из нас Сэрстон знал хинди — это было обязательное требование Военно-гражданской экзаменационной комиссии. К тому же он полюбил страну, в которой оказался, и активно интересовался её историей и культурой. Холостяк сорока одного года от роду, для немногих близких друзей он был приятным, общительным человеком, но, подозреваю, временами, как и я, ощущал себя довольно одиноким. Вскоре мы с ним обнаружили, что у нас много общих интересов, в частности бильярд, которым я увлекся ещё в работая в больнице Святого Варфоломея. Хотя на первом месте у меня всегда стояло регби, из-за ранения в ногу я больше не мог заниматься активными видами спорта, а бильярд требовал минимального физического напряжения. Поэтому я согласился на предложение Сэрстона стать его партнером. Между прочим, играл я весьма неплохо, поскольку много упражнялся — сначала в армии, потом в госпиталях Пешавара и Нетли, где лечился после ранения. С этого времени мы с Сэрстоном раз в две недели вместе завтракали в «Кандагаре», а затем играли в бильярд.

Во время одной из этих встреч Сэрстон представил меня новому члену клуба — полковнику Годфри Карузерсу.

В тот день я приехал в клуб немного раньше обычного и ожидал Сэрстона в баре. Он явился в сопровождении высокого осанистого мужчины лет пятидесяти, с рыжеватыми волосами, небольшими аккуратными усиками и повязкой на правом глазу. Судя по его выправке и по повязке, это был бывший военный, получивший ранение на службе.

Сэрстон познакомил нас, и Карузерс протянул мне свою твердую, мужественную ладонь. Я заметил, что он окинул меня внимательным, настороженным взглядом.

— Сэрстон говорил, Вы служили в Афганистане, — сказал он. — Я тоже. Во всяком случае, мой полк был в составе корпуса, которым командовал генерал-майор Робертс, или Бобс, как его называли. Это он снимал осаду с Кандагара.

— Вот как! — оживился я. — Я и мои армейские товарищи многим обязаны Вам! Если бы не Ваши войска, мы были бы разгромлены и разделили участь наших собратьев под Майвандом.

— Вы, разумеется, говорите о газиях с их не слишком приятной привычкой расчленять тела всех оставшихся на поле боя, живых и мертвых.

— Вот именно. Причем среди них были не только мужчины, но и женщины, отличавшиеся не меньшим усердием.

— Жуткое дело, — скривился Карузерс.

По его голосу и поведению я понял, что он предпочел бы не обсуждать это, и из уважения к нему не стал настаивать. Я и сам до сих пор с трудом нахожу слова, чтобы описать ужасы этой битвы, которые мне довелось наблюдать собственными глазами. Он тоже, должно быть, немало перенес во время того трёхсотдвадцатимильного горного марш-броска из Кабула к лагерю Аюб-хана. Там Карузерс и его товарищи, обратив мятежников в бегство, сняли осаду с Кандагара.

Однако у меня осталось немало вопросов к нему. Когда он был ранен? Быть может, во время снятия осады? Ведь в сражении пострадало свыше ста девяноста наших людей. А вдруг его, как и меня, переправили в главный госпиталь в Пешаваре? Если да, то интересно было бы узнать, не помнит ли он лейтенанта Уилкса и капитана Гудфеллоу, с которыми я сдружилс