Book: Граница миров



Граница миров

Кристель Дабо

Сквозь зеркала. Кн. 4. Граница миров

La Passe-Miroir: La tempête des échos

© Gallimard Jeunesse, 2019

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2020

Краткое содержание третьей книги «Память Вавилона»

Спустя почти три года томительного ожидания Офелия обнаруживает следы Торна на многонациональном ковчеге Вавилон, населенном как коренными жителями, так и выходцами с других ковчегов. Этот ковчег славится своими сверхсовременными достижениями в области культуры и технологии. Офелия попадает на Вавилон благодаря Гаэль, Ренару и Арчибальду, которые уже много месяцев исследуют пространство с помощью Роз Ветров в поисках невидимой Аркантерры.

Прибыв на ковчег, где правят близнецы Поллукс и Елена, Офелия поступает в школу «Дружная Семья» под вымышленным именем Евлалия, чтобы выяснить, какова подлинная сущность Бога. Но тут она сталкивается со Светлейшими Лордами и с заговором молчания, который, как ни странно, царит в Мемориале – огромной библиотеке и центре информации Вавилона. Ее расследование провоцирует странные смерти: лица погибших людей выражают безграничный ужас…

Благодаря упорной учебе Офелии наконец удается разыскать Торна в самом сердце вавилонского Мемориала, где он укрылся, чтобы попытаться напасть на след Бога. К великому изумлению Торна и Офелии, этот след обнаруживается… в детских сказках, принадлежащих перу некой Евлалии Дуаль.

Но если Бог – это Евлалия, тогда кто же тот загадочный Другой, alter ego[1], которого Офелия некогда освободила, пройдя через зеркало, и который вызывает обрушение ковчегов? И что это за эхо, странные отголоски, которые Лазарус – один из пособников Бога – считает «ключом ко всему»?

Персонажи

Офелия

Офелия живет на ковчеге Анима; после того как она отказала двум женихам, ее заставляют выйти замуж за Торна, уроженца ковчега Полюс. Девушка обладает двумя волшебными свойствами: она может читать руками историю вещей и проходить сквозь зеркала. В детстве, во время первого такого путешествия, она застряла между двумя зеркалами, после чего стала донельзя неуклюжей, начала говорить тоненьким, еле слышным голоском и обнаружила редкостный талант навлекать на себя всяческие неприятности.

Маленькая хрупкая девушка скрывает свою застенчивость за очками с прямоугольными стеклами, цвет которых меняется в зависимости от ее настроения, и никогда не расстается со старым трехцветным шарфом, заразившимся от нее анимизмом. Родные укоряют Офелию за то, что она носит наглухо застегнутые старомодные платья и перчатки для чтения, расползающиеся на нитки, поскольку хозяйка нервно кусает их в минуты волнения, даром что они волшебные. Но ради того, чтобы ее не узнали на Вавилоне, Офелия без сожаления расстанется со своими роскошными темными кудрями, сменив их на короткие непокорные вихры, а также со своим пальто и шарфом, вместо которых наденет мундир роты предвестников в школе «Дружная Семья».

Под неприметной внешностью Офелии скрываются решительность и упорство в любых испытаниях. Поначалу беспомощная перед жестокими нравами Полюса, она отказывается подчиняться чужим замыслам, если это идет вразрез с ее чувством справедливости. Настойчивая и волевая, она больше двух лет разыскивала своего исчезнувшего мужа Торна и наконец, встретив его, призналась в любви и обрела в нем самого верного союзника. В стремлении разгадать сущность Бога и понять причину катастрофы, расколовшей мир на множество ковчегов, она становится всё бесстрашнее и изобретательнее.

Торн

Торн – суперинтендант Полюса – полная противоположность маленькой и добросердечной Офелии: это угрюмый и желчный великан с грубыми манерами. Он незаконнорожденный сын человека из клана Драконов и поэтому для всех чужой; только Беренильда, его тетка по отцу, оказывает ему покровительство. От своей матери, принадлежащей к Отверженным – клану Летописцев, впавшему в немилость при Дворе, – он унаследовал феноменальную память. Облик Торна под стать его характеру: он суров и холоден, как лед, покрывающий его родной ковчег, и, будучи убежденным мизантропом, не терпит беспорядка и верит только цифрам. Все свои действия он сверяет с карманными часами, с которыми никогда не расстается. Однако со временем проявляется его истинная суть – отвращение к насилию, яростное желание защитить дорогих ему людей и несгибаемое чувство долга. Он рассчитывает на свойство Офелии читать предметы и надеется, что с ее помощью раскроет тайну Книги Фарука – Духа Семьи Полюса. К несчастью, ситуация выходит из-под его контроля: чудовищный заговор, в который он нечаянно втягивает свою невесту и тетку, не раз ставит под угрозу жизни всех троих.

Решив больше никогда не вовлекать Офелию в свои дела, Торн исчезает, чтобы продолжать поиски Бога и той безжалостной силы, которая тайно управляет жизнью ковчегов. Когда он вновь объединяется с Офелией, каждый из них открывает в себе множество достоинств, словно их недостатки и слабости перестают существовать в глазах другого. Лицо и тело Торна изуродованы шрамами, но под грубой оболочкой скрываются блестящий ум и страстное желание защитить своих близких, принести добро в окружающий жестокий мир.

Арчибальд

Арчибальд – член клана Паутины, наделенный самыми разнообразными свойствами, основанными на врожденной телепатии. Он состоит в ранге посла Полюса, хотя никто не знает точно, в чём заключаются его обязанности, поскольку от посла ждут главным образом некоторого дипломатического чутья. Между тем ни наружностью, ни характером Арчибальд совершенно не соответствует своему высокому положению: неряшливый и беспечный бонвиван, он всегда говорит то, что думает, не заботясь о реакции собеседника. Как это ни парадоксально, в обществе его выходки вызывают у одних безмерное уважение, а у других глубокое презрение. Тем не менее окружающие всегда снисходительны к Арчибальду: ангельская красота, высокая придворная должность и почтительный страх, который внушает клан Паутины, – всё это поддерживает его престиж, хотя он непрерывно компрометирует себя.

За вызывающей бравадой Арчибальда скрываются живой ум и глубокая меланхолия. Внешне беспечный, Арчибальд на самом деле грозный политический стратег; он умело создает впечатление, что действует исключительно в корыстных интересах, хотя большинство его поступков позволяют Офелии, Беренильде и даже Торну выжить в противостоянии с врагами. После того как он был похищен прямо из посольской резиденции – замка Лунный Свет, который считался самым безопасным местом в Небограде, – Паутина разорвала с ним отношения. И Арчибальд, лишившись своего поста и всех привилегий, превращается в бродягу. Но при этом он открывает в себе способность находить «краткие пути» – волшебные коридоры Розы Ветров, позволяющие мгновенно перемещаться с одного конца света на другой…

Тетушка Розелина

Тетушка Розелина не ожидала, что ее отправят на Полюс в качестве компаньонки Офелии. Своим скрипучим голосом и железным характером она напоминает плохо смазанные дверные петли, зато никогда не теряет чувства реальности.

За ее строгим пучком на голове и чопорной осанкой дуэньи скрываются мощный материнский инстинкт и благородство, непоколебимое даже во враждебной среде. Ее семейное свойство заключается в особых отношениях с бумагой, и нередко тетушка Розелина, желая развеять скуку или успокоить нервы, реставрирует все находящиеся поблизости книги или обои. Она ненавидит лютый холод Полюса, зато преданно любит свою крестницу Офелию и обожает Беренильду, с которой у нее завязалась искренняя и крепкая дружба. Исполнив свою миссию наставницы, тетушка Розелина вынуждена вернуться на Аниму, где смертельно скучает по Полюсу и Беренильде – хотя ей легче сжевать свои любимые книги, чем сознаться в этом. Вот почему при первом же удобном случае она без колебаний входит в Розу Ветров и возвращается к своей новой семье, чтобы поддержать ее в трудный час.

Беренильда и Виктория

«Прекрасна и безжалостна» – вот первые слова, которые приходят на ум при взгляде на красавицу Беренильду, тетку Торна и единственную выжившую из клана Драконов. Она фаворитка правителя Полюса – Фарука, и окружающие, восхищаясь ее красотой, боятся интриг, которые она плетет в Небограде. Распри в кланах и коварство придворных стоили жизни ее мужу Николасу и их троим детям: Томасу, Марион и Пьеру. Снедаемая яростью, болью и желанием снова стать матерью, она не останавливается ни перед чем, чтобы упрочить свое положение при дворе. Ее взбалмошный характер часто ставит Офелию в сложные ситуации, но, несмотря на суровое обращение с девушкой, Беренильда очень привязана к ней.

Беренильда обладает особым статусом, ведь она собирается дать жизнь первому за последние несколько веков прямому потомку Духа Семьи. И хотя Беренильда явно презирает Арчибальда, она безраздельно верит в его порядочность и доброту и соглашается выбрать его крестным отцом своей дочери Виктории. Молва утверждает, что Беренильда и Виктория – единственные люди, к которым Фарук искренне привязан и о которых заботится. И это очень кстати, ибо волшебный дар Виктории позволяет ей раздваиваться, посылая вместо себя в путешествия двойника-астрала, которого способны видеть только Бог и Фарук. Чтобы спасти последнего ребенка, который у нее остался, Беренильда не раздумывая выпустит когти…

Ренар и Гаэль

Ренар, чье настоящее имя Рено[2], служит в замке Лунный Свет у Клотильды, бабушки Арчибальда. Это рыжеволосый великан с непокорным, как и его шевелюра, нравом. Когда Офелия приезжает в замок Лунный Свет под видом Мима, лакея Беренильды, Ренар берет ее под свою защиту и посвящает в тайны двора в обмен на первые полученные ею чаевые. После смерти своей госпожи он попадает в тюрьму из-за судебной ошибки, но Офелия, ставшая к этому времени вице-рассказчицей Фарука, берет его на службу в качестве помощника. Ренар – надежный друг, и на его крепкое плечо всегда можно опереться. Уже много лет он любит и почитает Гаэль, девушку-механика, работающую, как и он, в замке Лунный Свет.

Гаэль, которой покровительствует Матушка Хильдегард, – последняя из клана Нигилистов, способного лишать других их волшебной силы. Желая скрыть свое происхождение и свойство разоблачать любой оптический обман, она красит светлые волосы в черный цвет и носит черный монокль. Более сдержанная, чем Ренар, она втайне любит его, но никогда не признáется в этом прямо. Благородная, чуждая притворства, Гаэль ненавидит придворные интриги и помогает Офелии.

Элизабет и Октавио

Элизабет, курсантка-виртуоз школы «Дружная Семья», возглавляет подразделение предвестников. Она помогает Офелии освоиться на Вавилоне и в Школе. Эта высокая стройная девушка с лицом, осыпанным веснушками, занимается базами данных и способна усвоить море информации, но напрочь лишена чувства юмора. И хотя сама Элизабет – бесправная на Вавилоне, она оказывается одним из немногих союзников Офелии среди предвестников.

В отличие от Элизабет, которая принадлежит к Крестникам Елены, Октавио – знатный юноша, потомок Поллукса. Будучи визионером, он наделен сверхмощным свойством видения так же, как и его мать, Леди Септима, преподаватель школы «Дружная Семья». Октавио мечтает стать виртуозом среди предвестников, но хочет заслужить эту почетную степень собственными силами, без помощи матери, которая добивается для него первенства в Школе. Абсолютно не приемля методы Леди Септимы, юноша проникается дружескими чувствами к Офелии, желая доказать ей, что он благородный человек, хотя рискует при этом оказаться втянутым в опасные ситуации, с которыми ему трудно будет совладать.



Лазарус и Амбруаз

Лазарус, известный исследователь, путешествует по ковчегам. Однажды, надев скафандр собственного изобретения, он даже попытался проникнуть в пустоту между ковчегами и сфотографировать Ядро Мира, но ему это не удалось из-за какой-то неведомой космической силы. Когда Лазарус не путешествует по свету, он занимается изобретениями: благодаря ему Вавилон владеет большим количеством роботов, которые должны заменять живых слуг. К несчастью, за его веселой дружелюбной внешностью скрывается слепая преданность Богу. И его цели, возможно, не так благородны, как кажется на первый взгляд.

Амбруаз, сын Лазаруса, полная противоположность отцу, сама невинность и доброта. Он обладает врожденной аномалией: на месте левой руки у него находится правая, и так же перепутаны ноги. Поэтому он передвигается в инвалидном кресле и надеется стать таксвистом[3], чтобы возить людей по всему Вавилону. Он был первым, кого Офелия увидела по прибытии на этот незнакомый ей ковчег, и вызвался помочь ей. Однако он знает о существовании Бога и о причастности своего отца к грандиозному заговору, который грозит разрушить миропорядок. И в то время как Офелия поступает в «Дружную Семью» и шлет ему оттуда отчаянные письма, ответные телеграммы от юноши становятся всё короче и приходят всё реже. Она будет думать, что он отрекся от нее, в то время как Амбруаз решит, что она – тот самый Другой, таинственное существо, которое разрушает ковчеги.

Духи Семей

Никто достоверно не знает, откуда появились Духи Семей и какой катаклизм лишил их памяти. Бессмертные и могущественные, они существуют уже много веков, во всём руководствуясь Книгами – древними манускриптами, изготовленными из материала, похожего на человеческую кожу. Эти странные, загадочные фолианты написаны на неведомом языке и заключают в себе тайны, которые не в силах разгадать даже самые опытные чтецы Анимы и других ковчегов. Все Духи передали магические свойства, которыми они обладают, своим человеческим потомкам и правят ковчегами каждый на свой манер, никогда их не покидая.

Артемида

Артемида, рыжеволосая великанша, Дух Анимы, страстно любит звезды, с головой ушла в их изучение. Она редко общается со своими потомками, но неизменно доброжелательна к ним. И, похоже, равнодушна ко всему, что касается прошлого.

Фарук

Фарук, Дух Полюса, капризен и своенравен, как избалованный ребенок. Его память настолько слаба, что он записывает все свои мысли и решения в блокнот, который носит за ним референт, но мощь его психических сил огромна. Он никогда не пытался обуздывать их, и поэтому волны энергии, которую он излучает, вызывают сильнейшую головную боль у окружающих. Фарук, как и все Духи Семьи, божественно красив, но такой неживой красотой, словно высечен из мрамора. Он часто пребывает в апатии и абсолютно ко всему безразличен. В нем живет лишь одно неугасимое желание – расшифровать Книгу и раскрыть тайну своего прошлого.

Елена и Поллукс

Близнецы Елена и Поллукс, Духи Вавилона, составляют взаимодополняющую пару: Поллукс – воплощение красоты, Елена – воплощение интеллекта. В отличие от других Духов Семьи, Елена внешне уродлива, нескладна, передвигается на колесиках, скрытых под широким кринолином, и пользуется автоматическими руками. Не имея потомков, она посвящает себя защите тех, кто лишен волшебных свойств, – так называемых Крестников Елены. А Поллукс испытывает почти отеческие чувства к своим потомкам, которых называют Детьми Поллукса. Елена и Поллукс, страстные поклонники знаний, руководят созданной ими школой «Дружная Семья», воспитывающей элиту страны, и Мемориалом – огромной библиотекой, возведенной еще до Раскола и, по слухам, сохраняющей коллективную память человечества. Они правят на самом космополитичном ковчеге, куда приезжают люди со всего света. Если на Аниме жить легко и приятно, а на Полюсе царят интриги и распущенность, то на Вавилоне жизнь подчинена неукоснительному соблюдению законов и стремлению к знаниям. Однако, похоже, всем невидимо управляют Светлейшие Лорды, и горе тем, кто посмеет вмешаться в их игру!

Бог

Он может принимать обличье и свойства всех людей, с которыми близко сходится.

Он хочет добиться последней, исключительной власти, которой ему не хватает, – власти над пространством Аркантерры.

Он связан с маленькой романисткой из Вавилона.

Его подлинное имя – Евлалия Дийё.

У него нет отражения.

Он разыскивает Другого.

Другой

Никто, за исключением Бога, не знает, кто он такой и на что похож.

Офелия освободила его во время своего первого прохода сквозь зеркало.

Он почти полностью разрушил древний мир.

И сегодня снова взялся за свое.

* * *

Тебе, мама.

Меня вдохновляло твое мужество.

К. Д.

– Ты невозможен.

– Невозможен?

– Ну, маловероятен, если тебе так больше нравится.

– …

– Ты меня слушаешь?

– Я тебя слушаю.

– Тем лучше. А то мне слегка одиноко.

– Слегка?

– Нет, на самом деле очень. Мои молчальники… то есть начальники… редко спускаются сюда поговорить со мной. Я им еще не рассказывала о тебе.

– О тебе?

– Нет, о тебе, а не обо мне.

– Обо мне.

– Вот именно. Не знаю, пойдут ли они тебя… то есть поймут ли они тебя. Даже я и то не проверена… то есть не уверена, что понимаю тебя. Мне и себя-то трудно понять.

– …

– Ты еще не назвал мне свое имя.

– Еще не назвал.

– Однако мне кажется, что мы намечаем… то есть начинаем узнавать друг друга. Вот я – Евлалия.

– А я – это я.

– Интересный ответ. И откуда же ты возник?

– …

– Понимаю. Я задала довольно сложный вопрос. Тогда скажи, где ты сейчас?

– Здесь.

– Где это – здесь?

– Позади.

– Позади? Но… позади чего?

– Позади того, что позади.

Recto[4]

Из-за кулис

Он смотрит на зеркало: оно ничего не отражает. Но это не страшно, здесь главное – само зеркало. Простенькое, не очень большое, чуточку криво висит на стене. Словом, похоже на Офелию.

Его палец скользит по отражающей поверхности, не оставляя на ней никакого следа. Вот здесь всё и началось, хотя можно сказать и наоборот: не началось, а кончилось. В любом случае, именно здесь всё стало по-настоящему интересным. Он часто вспоминает – так ясно, словно это было только вчера, – о первом проходе Офелии сквозь зеркало той знаменательной ночью.

Он делает несколько шагов, привычно, как завсегдатай, проходя по комнате; бросает взгляд на старые игрушки, которые мельтешат на полках, и останавливается перед двухъярусной кроватью. Сначала Офелия занимала ее вдвоем со старшей сестрой, потом с младшим братом – перед тем как спешно покинуть Аниму. Кому и знать это, как не ему, ведь он долгие годы внимательно следит за ней – тайком, словно из-за кулис. Она всегда предпочитала нижнюю кровать. Родные так и оставили на постели смятые простыни и подушку с ямкой, как будто все они ждали, что она вот-вот вернется домой.

Он наклоняется и с улыбкой разглядывает карту главных ковчегов (их двадцать один), приколотую кнопками на исподе верхней кровати. Укрывшись в своей комнате, подальше от глаз Настоятельниц, Офелия старательно изучала ее в надежде хоть что-нибудь узнать о пропавшем муже.

Он спускается по лестнице и пересекает столовую, где остывает еда на тарелках. Здесь никого нет. Наверняка все выбежали посреди ужина – услышали про дыру. В этих опустевших помещениях у него возникает чувство, словно он находится здесь, действительно находится. Да и сам дом как будто растревожен его вторжением: люстры дребезжат, когда он проходит под ними, мебель поскрипывает, напольные часы встречают звонким вопросительным ударом. Вот это ему кажется самым забавным у анимистов. В конце концов перестаешь понимать, кто тут хозяин – вещь или человек, которому она принадлежит?

Выйдя из дома, он неторопливо шагает в конец улицы. Спешить ему некуда. Он любопытен – что да, то да! – но никогда не спешит. Хотя теперь времени осталось мало – как для всех, так и для него.

Он подходит к кучке соседей, собравшихся вокруг того, что они называют дырой; люди тревожно переглядываются. Дыра посреди тротуара напоминает открытый люк, но, когда в него направляют фонари, никакой свет внутрь не проникает. Кто-то пытается измерить ее глубину и разматывает клубок веревки, которая скоро кончается, так и не достигнув дна. С утра никакой дыры тут не было; тревогу подняла одна из Настоятельниц, чуть не провалившаяся в эту брешь.

Он не может сдержать улыбку. Всё это, мадам, только начало.

Среди собравшихся он замечает отца и мать Офелии; они же, как всегда, не видят его. В их глазах застыло одинаковое недоумение. Они не знают, куда подевалась их дочь, – им даже неизвестно, что эта дыра в тротуаре возникла по ее вине, – но нетрудно догадаться, что нынче вечером они думают о ней больше, чем когда-либо. И судорожно прижимают к себе остальных детей, хотя и не могут ответить на их расспросы. Красивые, рослые дети, пышущие здоровьем. Лучи фонарей пляшут дружными отблесками на их золотистых кудряшках.

Он размышляет о том, что Офелия неспроста выглядит рядом с ними чужой.

Прогулка продолжается. Еще пара шагов – и вот он уже на другом конце света, на Полюсе, где-то между верхними уровнями и подземельями Небограда, в замке Беренильды, у входа. Это поместье в окружении вечной осени знакомо ему так же хорошо, как дом Офелии. Он ведь побывал всюду, где проходила она. Когда Офелия служила Беренильде лакеем, он был рядом. Когда она стала вице-рассказчицей Фарука, он был рядом. Когда она разыскивала людей, пропавших в Лунном Свете, он тоже был рядом. Словом, внимательно, с возрастающим интересом наблюдал за всеми ее злоключениями, но всегда тайком, никогда не показываясь из-за кулис.

Ему нравится регулярно пересматривать самые знаменательные моменты истории, великой истории, истории их всех. Что было бы с Офелией, если бы Беренильда не выбрала ее из числа прочих чтиц в невесты племяннику? Разве смогла бы когда-нибудь эта девушка встать на пути того, кого они именуют Богом? Конечно нет. История просто пошла бы иным путем. Каждый должен сыграть свою роль, как и он сыграет свою.

Когда он пересекает вестибюль, до него вдруг доносится чей-то голос из красной гостиной. Он заглядывает в проем между полуоткрытыми дверными створками. И видит тетку Офелии, которая расхаживает взад-вперед по экзотическому ковру, такому же иллюзорному, как картины с охотничьими сценами и фарфоровые вазы. Она то скрещивает, то разжимает руки, размахивает телеграммой, заскорузлой от ее анимистских манипуляций, говорит о каком-то высохшем озере, похожем теперь на унитаз со спущенной водой, обзывает Фарука «бельевым корытом», Арчибальда – «скользким обмылком», Офелию – «часами с кукушкой», а некий медицинский корпус сравнивает с «публичным сортиром». Беренильда, сидящая в глубоком кресле, ее не слушает. Она тихонько напевает, расчесывая гребнем длинные белые волосы своей дочки, чье маленькое тельце прильнуло к материнскому. Для ушей Беренильды, похоже, не существует ничего, кроме этого тихого детского дыхания у нее под руками.

Он торопливо отводит взгляд. Он отводит взгляд всякий раз, как дело доходит до личных чувств. Он всегда отличался любопытством, но никогда не был соглядатаем.

И только тут он замечает рядом с собой человека, сидящего прямо на полу, спиной к стене, в полутемном коридоре; человек яростно начищает ствол охотничьего ружья. Похоже, дамы – обитательницы замка – нашли себе телохранителя.

Он продолжает свою прогулку. Одним прыжком покидает вестибюль, замок, Небоград, Полюс и оказывается на другом конце света. Теперь он на Вавилоне. Ах, этот Вавилон! Его любимый объект изучения! Ковчег, чья история, чье время скоро подойдут к концу, точка схождения всех путей…

На Аниме был вечер, а здесь сейчас утро. На кровли обрушивается буйный ливень.

Он бродит по садовым аллеям «Дружной Семьи», как бродила по ним Офелия во время своей учебы в роте предвестников. Она была в одном шаге от получения нового серебряного галуна и статуса жительницы Вавилона, что открыло бы великолепные возможности для ее расследования. Но она потерпела неудачу – к счастью, как он полагал. Это сделало его тайные наблюдения еще более захватывающими.

Он взбирается по винтовой лестнице на верхушку сторожевой башни. Отсюда, несмотря на дождь, он различает вдали соседние мелкие ковчеги: прямо по курсу – Мемориал, за ним – Наблюдательный центр девиаций. Эти два объекта сыграют решающую роль в истории.

В это время дня курсанты-виртуозы «Дружной Семьи» уже должны были надеть мундиры, наушники и сидеть в амфитеатре: Дети Поллукса по одну сторону, Крестники Елены – по другую. Но вместо этого все они столпились на крепостной стене малого ковчега. Стоят там в промокших насквозь пижамах и испуганно кричат, указывая друг другу на город, смутно видимый за морем облаков. И даже их директриса Елена – единственный Дух Семьи, не имеющий потомства, – собственной персоной явилась туда и стоит среди них под огромным зонтом, пристально следя за этой природной аномалией.

А он разглядывает их всех со своего удобного пункта наблюдения. Или, вернее, пытается смотреть вокруг их испуганными глазами и видеть, как они, эту пустоту, что заполонила сегодня всё пространство.

И снова он не может сдержать улыбки. Слишком долго он скрывался за кулисами; настало время выйти на сцену.

Пустота

Офелия сохранила незабываемое впечатление от ботанического сада Поллукса. Это было первое, что она увидела на Вавилоне. Ей вспоминались величественные террасы, уступами идущие вверх, и бесчисленные лестницы, которые пришлось одолеть, чтобы выбраться из густых зарослей.

И еще она вспоминала запахи. Краски. Звуки.

От всего этого ничего не осталось.

Оползень унес в пустоту всё до последней травинки. Он поглотил целый мост, половину близлежащего рынка и множество мелких ковчегов. А с ними – и жизни тех, кто там находился.

Офелия должна была ужаснуться, но не чувствовала ничего, кроме тупого изумления. Она смотрела на образовавшуюся пропасть сквозь решетку, которую наскоро соорудили на этой границе между землей и небом. По крайней мере, пыталась смотреть. Ливень кончился, но на город надвигалось море облаков. Этот грозный небесный прилив мало того что мешал ясной видимости, так еще и заволакивал ее очки мутной пеленой.

– Значит, Другой действительно существует, – констатировала она. – До сих пор это было абстрактным понятием. И сколько бы мне ни твердили, что я совершила ошибку, освободив его; что он вызывает разрушение ковчегов по моей вине; что я связана с ним, хочу я того или нет, – я до сих пор не чувствовала себя участницей всего этого. Да и как я могла освободить демона апокалипсиса из зеркала в своей собственной комнате и не вспомнить об этом?! Я даже не знаю, как он выглядит, как действует и зачем всё это устроил.

Вокруг Офелии сгустился такой туман, что ей почудилось, будто от нее остался один только бесплотный голос посреди небытия. Она судорожно вцепилась в решетку, как вдруг облачная завеса разорвалась, открыв кусочек неба над тем местом, где прежде высились дома северо-западного квартала.

– А теперь больше ничего нет. Что, если Анима… а может, даже и Полюс…

Она не успела договорить. Мужчины, женщины и дети канули в пустоту, которая разверзалась перед ней, но все ее мысли были обращены в первую очередь к ее собственной семье.

Стая всполошенных птиц металась в воздухе в поисках исчезнувших деревьев. Где кончалось то, что превосходило разум? Все ковчеги, и большие и малые, вращались вокруг гигантского скопления облаков, в котором не было места никакой форме жизни. Рассказывали, что Ядро Мира было всего лишь сгущением постоянных облаков. Но даже сам Лазарус, знаменитейший из путешественников, так и не смог проникнуть внутрь него.

Офелия надеялась, что никто из ее близких не пострадал. Еще накануне она чувствовала себя такой умиротворенной. Полной радости. Она раскрыла подлинную сущность Тысячеликого Бога, который повелевал их жизнями. Другая Евлалия. Евлалия Дуаль. Услышать наконец ее имя, узнать, что под ним прячется скромная писательница-идеалистка, понять, что она не имела никакого права решать, что хорошо, а что плохо, – всё это принесло Офелии огромное облегчение! Только не следовало забывать, что самый грозный враг, может быть, таится под иной личиной.

«Ты приведешь меня к нему».

– Другой использовал меня, чтобы выйти из зеркала на свободу, а сегодня Евлалия Дуаль использует меня, чтобы разыскать Другого. И, поскольку эти двое вовлекли меня в свои злодеяния, я считаю всё это своим личным делом.

– Нашим.

Офелия повернулась к Торну, не видя его. В этом густом мареве он был всего лишь отдаленным угрюмым шепотом, и, однако, его голос показался ей куда более реальным, чем песок под ее сандалиями. Одним-единственным словом он принес ей облегчение.

– Если выяснится, что Другой причастен одновременно к гибели старого мира, к разрушению ковчегов и к превращению обыкновенной женщины во всемогущее божество, – продолжал Торн бесстрастным бухгалтерским тоном, – тогда он станет главной составляющей уравнения, с которым я пытаюсь разобраться уже много лет.



Послышался металлический щелчок. Этот характерный звук издавали карманные часы Торна, когда они поднимали и опускали крышку, напоминая о времени. С тех пор как их анимировали, они заразились маниями своего владельца.

– Обратный отсчет продолжается, – сказал Торн. – Для большинства смертных обрушения ковчегов, какими мы их наблюдаем, представляют собой природную катастрофу. Но нам-то отныне известно, что к природе это не имеет никакого отношения; более того – что они будут продолжаться. Однако мы ни с кем не должны это обсуждать, пока не узнаем, кому можно доверять и на какие доводы можно опираться. Прежде всего нам следует точно определить сущность отношений, связывающих Евлалию Дуаль с Другим; понять, чего они хотят, кто они, где они, как и почему делают то, что делают, и только потом использовать всю эту информацию в борьбе с ними. Желательно выяснить это как можно скорее.

Офелия зажмурилась. Налетевший ветер разогнал облачное марево, и солнечный свет внезапно обрушился на них знойным каскадом.

Теперь Офелия ясно видела Торна. Он стоял, как и она, лицом к решетке, устремив взгляд в бездонное небо, с часами в руке, неестественно прямой, слишком высокий. Золотые галуны его мундира ослепительно сверкали на солнце, но их блеск не смог заставить Офелию отвернуться. Напротив, она еще шире раскрыла глаза, желая насладиться этим сиянием. От Торна исходила такая непреклонная решимость, что она передавалась как электрический ток.

Офелия всем телом ощущала, кем он стал для нее, кем она стала для него, и ничто в мире не казалось ей более крепким, чем то, что их связывало.

Тем не менее она остерегалась подходить к нему. Вокруг никого не было – власти очистили это место от людей, – но они оба не забывали о протокольной дистанции, которую соблюдали между собой на людях. Ведь их разделяла глубокая социальная пропасть. Офелия не выдержала экзамена в «Дружной Семье» и осталась бесправной на Вавилоне. Торн же, напротив, носил имя Лорда Генри, почтенного Светлейшего Лорда.

– Евлалия Дуаль принимает тысячи разных обличий, Другой же не имеет ни одного, – добавил он. – Нам неизвестно, какими личинами воспользуются эти двое, когда наши дороги сойдутся, но мы должны быть готовы к отпору еще до того, как разыщем их. Или до того, как они разыщут нас.

Внезапно Торн заметил настойчивый взгляд Офелии, устремленный на него. Он прокашлялся, прежде чем сказать:

– Я не могу вырвать тебя у них, но могу вырвать их у тебя.

Он повторил, почти слово в слово, то, что уже говорил ей в Секретариуме Мемориала, только теперь обращаясь на «ты». Офелию беспокоило лишь одно: она верила всему, что он говорил. Торн рискнул своим именем и своим положением, чтобы окончательно избавить ее от пристальной слежки, которая была ей так тягостна и последствия которой она рисковала испытать на себе при первом же неверном шаге. Да, она знала, что Торн способен отказаться от всех своих привилегий, если это позволит ему достичь единственной, заветной цели. Он даже смирился с мыслью, что рядом с ним Офелия рискует подвергнуться опасности, – лишь бы это был ее собственный выбор.

– Мы не одиноки, Торн. Я хочу сказать: не одиноки в борьбе с ними. Арчибальд, Гаэль и Ренар разыскивают Аркантерру и, возможно, уже нашли ее. Если они убедят аркантерровцев нам помогать, ситуация быстро изменится к лучшему.

Торн скептически поднял брови. Накануне они с Офелией уже обсуждали это перед тем, как пронзительный вой сирен заставил их вскочить с постели. Но любое, даже мимолетное упоминание об Арчибальде неизменно вызывало у Торна одну и ту же реакцию:

– Он последний человек в мире, которому я стал бы доверять.

Солнечный просвет закрыла туча, и их снова обволокла серая хмарь.

– Завтра я уезжаю, – объявил Торн под нетерпеливое щелканье своих часов. – У меня новая встреча с Генеалогистами. Насколько я их знаю, меня ждет очередная миссия, имеющая отношение к нашему делу. Итак, до вечера.

Металлический скрип возвестил Офелии, что Торн уходит. Ножной аппарат избавил его от хромоты, но это было пока единственным благодеянием, которое оказали ему Генеалогисты. Торн надеялся проникнуть в тайны Евлалии Дуаль с их помощью: все они единодушно стремились положить конец ее владычеству. Однако работа на Генеалогистов была опасна, как игра с огнем. Они снабдили Торна фальшивыми документами, но в любой момент могли отобрать их у него, а без этого прикрытия – титула Лорда Генри – он вновь становился бесправным.

– Будь осторожен!

Торн замедлил шаг, и Офелия смогла разглядеть его угловатый силуэт.

– И ты тоже. Более чем осторожна!

Он удалился, и туман бесследно поглотил его. Офелия прекрасно поняла, что он имел в виду. Она порылась в карманах тоги. Там лежали ключи от дома Лазаруса, которые ей вручил Амбруаз, и листочек с короткой запиской Елены, ее бывшей директрисы: «При случае зайдите в мой кабинет, мне нужны ваши читающие руки».

Наконец Офелия нашла то, что искала, – алюминиевую пластинку. На ней были выгравированы те же арабески, что украшали Книги Духов Семей, – код, изобретенный Евлалией Дуаль, который по сей день не был расшифрован. Эта пластинка с дырочкой посередине – следом ружейной пули – была единственной вещью, оставшейся от старика-уборщика из Мемориала. Офелию начинало тошнить при одном лишь воспоминании о нем. Он оказался одним из Духов Семей, хранителем прошлого Евлалии Дуаль, и он же смертельно напугал Офелию. Ее спас сын Бесстрашного-и-Почти-Безупречного, желавший отомстить за погибшего отца. На ее счастье, он целился старику в лоб, к которому была прикреплена пластинка. Пуля пробила выгравированный код, и старый подметальщик мгновенно исчез, растаял, как дурной сон. Исчезла жизнь, заключенная всего в нескольких строчках… Когда Офелия рассказала Торну эту историю, та ему очень не понравилась.

Она выбросила пластинку за решетку, в пустоту. Алюминий блеснул в воздухе последний раз, перед тем как исчезнуть в облачной бездне, там, куда канули несчастные обитатели этого края ковчега.

И тут Офелию обожгла мысль о ее поддельных документах. Евлалия. Она бездумно выбрала это имя – то самое имя, которое принадлежало ее противнице. Более того – ее иногда осаждали странные воспоминания. Так где же начиналась память Евлалии и где кончалась ее собственная? Как ей существовать в настоящем, если ее прошлое – такая безнадежная головоломка? Как мечтать о будущем, если окружающий мир рушится на глазах? И можно ли чувствовать себя свободной, если ее жизненный путь обречен скреститься с путями Другого? Да, она выпустила его на свободу – и теперь готова была нести за это ответственность, но винила их обоих – Евлалию Дуаль и Другого – в том, что они отняли у нее шанс стать самой собой.

Офелия дунула на туман, чтобы его разогнать. Она не упустит ни одного следа, на который укажет ей вторая память. Ведь история Евлалии, Другого, Духов Семей и нового мира началась на Вавилоне. И пусть кругом всё рушится, но она, Офелия, не покинет этот ковчег, пока не раскроет все его тайны до последней.

И она решительно отвернулась от зияющей пустоты.

Совсем рядом кто-то стоял. Какая-то тень, почти неразличимая в тумане.

Странно, власти ведь очистили квартал от людей. Давно ли этот кто-то находится здесь? Неужели он подслушал то, о чём недавно говорили Торн и Офелия? Или же какой-то человек просто пришел погоревать на место недавней катастрофы?

– Здравствуйте?..

Тень не ответила, но медленно направилась к завесе тумана. Офелия дала ей отойти подальше и стала красться следом, пробираясь между силуэтами покинутых палаток. Может, у нее просто разыгралось воображение, но, если этот любопытный (или любопытная?) действительно их подслушивал, хорошо бы по крайней мере знать его в лицо.

После обрушения от Большого рынка пряностей осталась лишь половина. Автомат для раздачи прессы, не получивший подзарядки, застыл в центре площади, как статуя, воздев руку с зажатой в ней вчерашней газетой. Самым пугающим в этом безмолвии были тихие звуки, которые Офелия никогда не уловила бы в обычное время. Журчание воды в сточной канаве, жужжание мух над продуктами, брошенными на прилавках. Ее собственное дыхание. Но при этом – ни единого шороха со стороны тени, которая уже исчезала впереди.

Офелия ускорила шаг.

Внезапный порыв ветра разогнал туман, и она вздрогнула при виде своего отражения. Еще миг, и она врезалась бы в витрину магазинчика.

СТЕКЛЯННЫЕ ИЗДЕЛИЯ. ЗЕРКАЛА

Офелия тщетно озиралась, глядя сквозь очки во все стороны, – вокруг не было ни души. Тень ускользнула от нее… ну что ж, тем хуже.

Она подошла к магазинчику. Хозяин, видимо, напуганный обрушением, сбежал, даже не заперев дверь. Изнутри доносился тихий бормоток невыключенного радиоприемника:

– …у нас в редакции газеты «Официальные новости». Гражданин, вы стали одним из немногих свидетелей трагедии… трагедии, которая обрушилась на Вавилон вчера утром. Расскажите всё нашим слушателям.

– Я до сих пор не верю тому, что видел… Но всё же я это really[5] видел… Или, скорее, нет, не видел, а… Вообще-то сложно объяснить…

– А вы просто расскажите всё как было, гражданин.

– Ну, я пришел на свое место и начал расставлять палатку. Дождь лил как из ведра. Прямо разверзлись хляби небесные… да, хляби. Мы все даже подумали: не свернуть ли нам торговлю? И вот тут я вдруг почувствовал… как бы икоту.

– Икоту?

– Ну, будто кто-то икнул… такой легонький толчок. Я ничего не увидел, не услышал, но ощутил… да, именно ощутил…

– А что случилось потом, гражданин?

– Потом я понял, что все другие тоже его ощутили, толчок этот. Мы все повыскакивали из палаток… да, из палаток. И – вот ужас-то! Гляжу, а соседняя палатка… она исчезла! Бесследно исчезла, а на ее месте одни облака. Как подумаю, что это мог быть я…

– Спасибо, гражданин. Дорогие радиослушатели… слушатели, вы слушаете передачу на волне газеты «Официальные новости». Светлейшие Лорды запретили движение… движение в северо-западном секторе города в целях вашей безопасности. Они настоятельно рекомендуют вам ни в коем случае не читать подброшенные листовки, грозящие нарушить общественный порядок. Напоминаем также, что в настоящее время в Мемориале организована перерегистрация… перерегистрация…

Офелия не стала слушать дальше, ее раздражали эти повторы. Прежде они были крайне редки, еще два дня назад почти не встречались, а теперь то и дело перемежали все программы. Лазарус как раз перед своим новым путешествием заявил, что «эхо – ключ ко всему». Вдобавок он сообщил Офелии, что она аномальна, как и он сам; что он исследует ковчеги по заданию Бога и что создает автоматы, дабы усовершенствовать окружающий мир, сделав его совсем уж прекрасным. Словом, Лазарус говорил без умолку и нес бог знает что, зато ему принадлежал красивейший дом в центре города, где расположились Офелия и Торн.

Офелия устремила пристальный взгляд в витрину. В последний раз, когда она проходила сквозь зеркало, ей удалось совершить огромный прыжок в пространстве, как будто ее семейное свойство созрело и укрепилось вместе с ней. Возможность проходить сквозь зеркала спасала Офелию во многих безвыходных ситуациях, но для мира было бы куда лучше, если бы она в самый первый раз воздержалась от этого. Ах, если бы ей удалось точно вспомнить, что произошло в том зеркале ее детской комнаты! От встречи с Другим у Офелии остались только жалкие крохи воспоминаний. Чье-то присутствие за ее отражением… Чей-то призыв, разбудивший ее среди ночи…

Освободи меня

Ну вот она его и освободила, только куда он подевался и под какой личиной выступает теперь? Никто из ее знакомых – ни на Аниме, ни в других местах – не говорил о появлении такого удивительного создания.

И вдруг Офелия изумленно вытаращилась: в зеркале на витрине что-то было не так. Она стояла там в своем шарфе, хотя отлично помнила, что оставила его в доме Лазаруса. Строгий вавилонский дресс-код запрещал ей выходить на люди в цветной одежде, и она подчинилась, чтобы не привлекать к себе внимание. Но главное, она увидела в зеркале нечто другое, пострашнее. Ее тога была вся в крови, очки вдребезги разбиты. Она умирала. Там же виднелись, хотя и смутно, Евлалия Дуаль и Другой, а вокруг них царила пустота.

– Ваши документы, please[6].

У Офелии замерло сердце; она обернулась. Перед ней стоял стражник с властно протянутой рукой.

– Этот сектор закрыт для гражданских лиц.

Пока он изучал фальшивые документы Офелии, она испытала новый шок: отражение в зеркале вернуло себе нормальный облик. Никакого шарфа, никакой крови, никакой пустоты вокруг. Когда Офелия жила на Полюсе, у нее уже бывали подобные видения. Сперва неясная тень, потом ее отражение – может, она стала жертвой галлюцинации? Или, хуже того, чьих-то происков?

– Анимистка в восьмом поколении, – констатировал стражник, возвращая ей документы. – Стало быть, вы нездешняя, miss Евлалия!

Патрулирование сектора, близкого к месту обрушения, явно действовало на него угнетающе. Его длинные уши акустика тревожно вертелись во все стороны.

– Но у меня есть постоянное место жительства, – возразила Офелия. – Я могу идти?

Стражник бросил пытливый взгляд на ее лоб, словно искал на нем какой-то знак.

– Нет. Вы нарушили приказ. Разве вы не слышали объявление? Вы обязаны явиться в Мемориал для перерегистрации. Now[7].

Подпись

Трамаэро был набит под завязку, однако Офелии удалось кое-как туда втиснуться: стражник успел втолкнуть ее внутрь за миг до закрытия дверей. Она не могла и шевельнуться, чтобы не наступить на чью-нибудь ногу. Воздух был раскален, а запах дыхания пассажиров перекрывал даже зловонное дыхание гигантских химер на крыше вагона. Где-то в давке захлебывался плачем грудной младенец. Люди, окружавшие Офелию, выглядели одинаково подавленными. Зачем всех везут в Мемориал? Где причина внезапной перерегистрации тех, кто не является коренным жителем Вавилона? Как это связано – и связано ли? – с разрушением ковчегов? Несмотря на тревогу, никто не осмеливался задавать вопросы вслух. Офелия размышляла о том, что вокруг нее наверняка стоят выходцы с Весперала, Зефира, Корполиса, Пломбора, Ситэ, Тотема… Все изобретения, которыми пользовались в городе, были делом их рук, плодом их совместных усилий, начиная с этого вот трамаэро, в котором они сейчас задыхались и который всё никак не мог тронуться.

Люди были сильно встревожены, но Офелия – больше других. Ей, с ее поддельными документами и задачей воспрепятствовать вселенскому бедствию, уж никак нельзя было проходить перерегистрацию. Отражение в зеркале магазина, то ли реальное, то ли мнимое, потрясло ее до глубины души.

Прижатая к застекленной дверце вагона, она разглядывала толпу, в панике суетившуюся на перроне. Какой-то торговец обматывал веревками ковры на своей тележке; пожилая дама с трудом протискивалась между людьми, таща за собой коляску, набитую детьми; посреди улицы бестолково метался зебу, мешая проходить людям. И ведь все они бежали не просто так: квартал оказался на самом краю пропасти, а дальше зияла пустота. Им было страшно… И любой из них в этой толпе вполне мог оказаться Другим.

Внезапно на улице появился робот на велосипеде. В высшей степени оригинальное зрелище – безглазый, безносый и безгубый автомат накручивал педали, врезаясь в толпу, а из его живота доносился хриплый голос, записанный на пленку:

– Выпалываю сорные травы… травы, чищу медную посуду… посуду, кладу заплатки на сандалии… сандалии… и никогда не устаю. Нанимайте меня, и вы избавитесь от угнетения человека человеком!

Сквозь стекло Офелия встретилась взглядом с мужчиной на перроне: он сидел на чемодане, явно слишком тяжелом для него, и выглядел загнанным беженцем, не знающим, где он проведет ближайшую ночь. Вдруг он крикнул, обращаясь к Офелии и к ее соседям по вагону:

– Найдите себе другой ковчег! Оставьте Вавилон вавилонянам!

Трамаэро наконец отошел от перрона. Офелия чувствовала себя совершенно разбитой, и не только из-за воздушной болтанки. На протяжении всего маршрута она старалась не смотреть вниз, в пустоту под морем облаков. И облегченно вздохнула, когда дверцы вагона раскрылись на площади перед Мемориалом.

Подняв голову и поправив очки, она обвела взглядом это фантастическое сооружение, напоминавшее одновременно и маяк, и библиотеку. Такое колоссальное, что оно полностью подмяло под себя маленький ковчег, оставив место лишь для нескольких кустов мимозы. Здесь, в его стенах, Офелия провела много дней, а иногда и ночей, составляя каталоги, проводя экспертизы, классифицируя материалы, пробивая карточки.

Здесь она была почти дома.

Гвардейцы Поллукса выкрикивали приказы:

– Освободите вагоны, рlease!

– Пройдите вперед, рlease!

– Подождите, рlease!

Едва пассажиры вышли на перрон, как толпа граждан, уже прошедших регистрацию, ринулась внутрь, чтобы вернуться в город. Каждый из них носил на лбу какой-то странный знак.

Офелия словно попала в капкан, угодив в нескончаемую очередь под жгучим солнцем. Как же она завидовала стоявшему за ней дряхлому водолею, который наколдовал себе маленькую тучку над головой!

Долго, бесконечно долго стояла она возле статуи обезглавленного солдата, такой же древней, как и всё остальное. Мемориал существовал еще в эпоху древнего мира – тот самый Мемориал, где Евлалия Дуаль воспитывала Духов Семьи. Не здесь ли она встретилась с Другим? И не здесь ли они сообща задумали Раскол? Мемориал носил следы этой катастрофы. Тогда одна его половина обрушилась в пустоту, но была восстановлена дерзким архитектором и теперь гордо высилась над морем облаков. Всякий раз, глядя на Мемориал, Офелия спрашивала себя: как его творец ухитрился придать этой башне такую устойчивость?

И вдруг всё исчезло из виду. Порыв ветра прилепил к очкам Офелии оранжевый листок с речовкой:

Мы будем пить! Мы будем курить!

Мы не признáем запрета!

Мы готовы любую бузу заварить,

Чтоб отпраздновать конец света!

Офелия перевернула листовку. На оборотной стороне была напечатана только одна фраза:

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К ПЛОХИМ ПАРНЯМ ВАВИЛОНА!

Бесстрашный-и-Почти-Безупречный погиб, но его сторонники продолжали великое дело своего вождя.

Один из стражников вырвал листовку из рук Офелии и приказал:

– Входите, please!

Она наконец прошла в двери Мемориала и, как всегда, в первый момент почувствовала себя совсем крошечной в сравнении с гигантским вестибюлем, с просторным атриумом, вертикальными воздушными коридорами-трансцендиями, читальными залами, висевшими под потолком, глобусом Секретариума, парившим под куполом, но, кажется, больше всего – в сравнении с тысячами книжных полок, сокровищницей знаний. Однако едва первое угнетающее впечатление прошло, Офелия ощутила себя возвеличенной всеми этими страницами, этими неслышными голосами, казалось, шепчущими ей, что и она имеет право возвысить свой собственный голос.

Длинная людская река разделилась на несколько потоков, которые текли в глубину атриума. Немногочисленные мемориалисты, которых Офелия замечала на верхних этажах, крались на цыпочках, отводя глаза, словно стыдясь того, что эта перерегистрация проходит здесь, у них. Офелия стала высматривать среди них Блэза, но сразу поняла, что его тут нет: бедняга-рассыльный был таким невезучим, что его присутствие никогда не проходило незамеченным. Зато здесь обнаружилось множество роботов, которые расхаживали взад-вперед по залу с портативными пишущими машинками.

После нескончаемого ожидания настал и черед Офелии. Она невольно охнула, когда разглядела за стойкой тоненькую стройную предвестницу с пышными рыжими волосами, небрежно забранными в конский хвост.

Элизабет.

Она была командиром ее роты предвестников. Офелия ценила своеобразный характер этой молодой женщины и восхищалась ее умом, но порицала за слепую преданность элите ковчега. И если поддельные документы Офелии покажутся Элизабет подозрительными, ее нипочем не растрогаешь.

– Вот и ты опять? – спросила она вместо приветствия, когда настала очередь Офелии. – Добро пожаловать к стойке мигрантов Вавилона.

Как всегда, она говорила без намека на улыбку. Ее набухшие серые веки нависали над глазами, как абажуры. Веснушкам не удавалось скрыть бледность лица. Сейчас Офелия, долго простоявшая на солнце, была похожа на вавилонянку куда больше, чем она.

– Ты не очень-то презентабельна, – заметила Элизабет, указав своей авторучкой на вспотевший нос Офелии.

– Да и у тебя вид не блестящий, – отбрила та.

Возразить было трудно: Элизабет всегда выглядела неважно. Она недоуменно подняла брови, явно шокированная тем, что Офелия обратилась к ней на «ты», но вспомнила, что та ей уже не подчиняется, и позволила себе расслабиться.

– Нам запрещен макияж, мы обязаны выглядеть абсолютно натуральными во время отправления своих обязанностей. Ну-ка предъяви мне документы, Евлалия, и я проверю, насколько ты у нас натуральна.

– А что происходит? Почему нас всех здесь собрали?

– М-м-м? – протянула Элизабет, оторвав взгляд от документов, которые она изучала. – Светлейшие Лорды решили провести обязательную перерегистрацию для всех мужчин и женщин, прибывших на Вавилон меньше чем десять лет назад. И, уж можешь мне поверить, их тут видимо-невидимо! – объявила она, флегматично указав на длиннейшие вереницы людей, которым не было конца. – Я добровольно вызвалась помогать. Конечно, временно. Скоро я узнаю, куда меня переводят. Я уже получила несколько предложений.

В данный момент будущее Элизабет волновало Офелию куда меньше, чем ее собственное. Фальшивые документы ей изготовил Арчибальд – как всегда, спустя рукава, пришлепнув печать не там, где надо. Одного этого уже было достаточно, чтобы разоблачить подделку.

– Но почему? – настойчиво переспросила она. – Почему Лорды нас перепроверяют?

– А почему бы им вас не перепроверить?

Такого уклончивого ответа следовало ожидать: Элизабет, даже после получения своего последнего звания, не входила в число информированных лиц. Однако тот факт, что Светлейшие Лорды организовали столь масштабное действо на следующий же день после обрушения ковчега, непреложно свидетельствовал: это не случайное совпадение. Тут явно затевалось что-то недоброе.

– Элизабет, – шепнула Офелия, перегнувшись через стойку, – ты не знаешь, были ли обрушения еще где-нибудь, кроме Вавилона?

– М-м-м? А откуда я могу это знать?

– Но ты же предвестница.

По бесстрастной мине Элизабет Офелия поняла, что не получит ответа. Ей требовался более осведомленный источник. И она оглядела соседние стойки.

– А Октавио тоже здесь?

Сейчас Октавио был нужен Офелии не как сын Леди Септимы, принадлежавшей к вавилонской знати, а просто как человек, которому она доверяла – хотя это было довольно странно, если вспомнить, что они с Октавио искренне ненавидели друг друга во времена их учебы в «Дружной Семье».

– Октавио начал работать на полставки в «Официальных новостях», – ответила Элизабет. – И нам не положено делиться с тобой информацией. Сейчас я буду задавать тебе вопросы, чтобы пополнить твое досье, а ты отвечаешь, коротко и четко.

И Офелия подверглась такому допросу, какого доселе не знала. Когда она прибыла на Вавилон? С какой целью здесь поселилась? С какого ковчега пожаловала? Каким семейным свойством владеет? Каково ее нынешнее место работы? Имела ли судимости? Страдал ли кто-нибудь из ее родственников заболеваниями – инфекционными и психическими? Как сильно она привязана к Вавилону, по шкале от одного балла до десяти? Какие сладости считает своими любимыми?

Офелия давно уже готовилась к расспросам о ее вымышленном происхождении, но сейчас ей пришлось напрячь все силы, чтобы спокойно отвечать Элизабет. Тем не менее она с трудом сохранила самообладание, заметив приближение необычной пары. Во всех длинных очередях воцарилось благоговейное молчание: люди перестали шептаться, выказывать нетерпение, зевать и кашлять. До сих пор Офелия видела Генеалогистов только издали – на церемонии вручения наград, которая проходила тут же, в Мемориале, – но сейчас без труда узнала их: они были в золоте с головы до ног. Даже их волосы и лица сверкали позолотой. Они шествовали улыбаясь, прижавшись друг к другу и держась за руки, словно прогуливались по парку.

У Торна была назначена с ними встреча, однако его рядом не оказалось, и это встревожило Офелию. Может, он ждет ее, как они и условились, в доме Лазаруса? Она очень надеялась, что на него свалилось меньше неприятностей, чем на нее.

Генеалогистов сопровождала юная девица из Семьи фараонов, которая испуганно вздрагивала всякий раз, как один из них касался ее руки или что-то шептал на ухо.

Офелия вся сжалась, увидев, что они направились в ее сторону. Почему среди множества стоек Мемориала они выбрали именно эту?

Подойдя, Генеалогисты с двух сторон наклонились к Элизабет.

– Что делает обладательница премии за совершенство на таком скромном посту? – вопросил мужчина.

– Вы произвели революцию в базе данных Мемориала, притом единолично! – подхватила женщина. – Привлекать такого компетентного человека для этой примитивной работы просто неразумно, гражданка!

Элизабет, обычно невозмутимая, сейчас явно растерялась. Она встала по стойке смирно и произнесла традиционную формулу «Знание служит миру!», но Генеалогисты положили ей руки на плечи, заставив сесть.

– Не прерывайтесь из-за нас, юная lady[8]. Просто скажите: подумали ли вы над нашим предложением?

– О, я… я не успела…

– Достаточно простого «да», – сказала женщина.

– Это ведь прямо по вашей части, – сказал мужчина.

– И вы тем самым окажете большую услугу городу! – хором заключили они.

Офелия не понимала, о чём идет речь, но втайне порадовалась, что она не Элизабет, увидев, как та внезапно побагровела. Сейчас, когда Офелия могла рассмотреть Генеалогистов с близкого расстояния, их лица под золотой пудрой показались ей странными – они выглядели пупырчатыми, как гусиная кожа.

– In fact[9], сначала я выбрала должность постоянной ассистентки Леди Елены, – почтительно ответила Элизабет. – Если бы не она, я оказалась бы на улице; я обязана ей каждым из моих галунов.

Генеалогисты обменялись заговорщицкими взглядами.

– Это, конечно, very[10] трогательная история, гражданка, но ваша работа в Наблюдательном центре также напрямую связана с Леди Еленой. Приняв наше предложение, вы будете ей несравненно полезнее.

Бесстрастное лицо Элизабет горестно сморщилось. Офелия покосилась из-под очков на юную фараонку, но та делала вид, что этот разговор ей безразличен, и стояла пристально рассматривая свои туфли. Офелии было нетрудно определить ее роль в этой загадочной беседе. Врожденное обаяние фараонов позволяло им незаметно влиять на эмоции других людей, внушать доверие. Как правило, они работали в больницах, помогая успокаивать пациентов, но эта девушка явно не имела отношения к медицине.

– Тебе не обязательно решать прямо сейчас! – вырвалось у Офелии.

Она не смогла удержаться от предупреждения, видя душевные муки Элизабет, но ей тотчас пришлось пожалеть об этом. Генеалогисты, до сей минуты не удостоившие ее ни единым взглядом, грациозно обернулись к Офелии. Их ресницы были также покрыты золотом.

– Вы собирались что-то сказать, miss? – спросил мужчина, изучая фальшивые документы Офелии.

– Вы, кажется, хотите внести в свое досье какие-то поправки? – подсказала женщина, поглаживая ее свидетельство о рождении.

Они оба внушали Офелии такую глубокую антипатию, что она на всякий случай отступила подальше. Когда они с Торном заключили брак, каждый из них получил семейные свойства другого, и ей достались его когти, когти Драконов. Ее собственные свойства были безобидными, зато когти мужа играли с Офелией дурную шутку, когда она гневалась. Генеалогисты ее не знали, но она-то знала их, видела насквозь. Они не желали добра своему городу, они желали стать тем, чем стала Евлалия Дуаль. Однако Офелия понимала, что должна сейчас выглядеть жалкой ничтожной иностранкой, иначе она сильно навредит и Торну, и самой себе.

И она проглотила вместе со слюной свою гордость и свои свойства.

– Нет.

– Ну так как же? – настойчиво спросили Генеалогисты, повернувшись к Элизабет. – Вы принимаете наше предложение, гражданка?

– Milady, milord[11], я… я почту за честь.

Женщина вынула из декольте свернутый контракт и разложила его на стойке. Мужчина протянул Элизабет ручку-самописку.

И она подписала документ.

Генеалогисты по очереди прошептали на ухо Элизабет сладкими голосами: «Good girl!»[12] – и удалились, рука в руке, в своих развевающихся золотых плащах; юная фараонка следовала за ними на почтительном расстоянии. Офелия вдруг почувствовала, как у нее пересохло во рту, пока они стояли рядом.

Элизабет вытерла вспотевший лоб, к которому прилипли волосы.

– Я… я, наверно, слишком поторопилась… подписать.

– А что это за предложение? – спросила Офелия.

Но тут поднялся возмущенный гам. Теперь, когда Генеалогисты скрылись из виду, все стоявшие в очереди громко выразили неудовольствие задержкой, а старик водолей пригрозил наколдовать грозу.

– Это тайна, я не имею права говорить о ней, – пробормотала Элизабет, которая всё еще не пришла в себя. – Да, кажется, я и вправду поспешила…

Она так растерянно моргала, что Офелия прониклась к ней жалостью.

– Это фараонка постаралась.

– Надеюсь, ради твоего же блага, что ты не то имела в виду! Никто мной не манипулировал! – строго объявила Элизабет, возвращая Офелии документы. – Ведь речь идет о Светлейших Лордах! Так что твое обвинение в высшей степени преступно, тем более что оно исходит от особы, чье досье весьма сомнительно. Имей в виду: тебе придется предстать перед судом!

Не дав Офелии опомниться, предвестница перегнулась через стойку и с размаху поставила ей штамп на середину лба.

– Я пошутила. Пока что у тебя всё в порядке. Осталось пройти медкомиссию, а потом можешь отправляться домой.

Дом

– Ну вы по меньшей мере неординарная личность!

Офелия, сидевшая на табурете, близоруко щурилась, пытаясь разглядеть смутно маячившее перед ней лицо врача: для обследования глаз ей пришлось снять очки, и единственным, что она ясно видела, были его зрачки, блестевшие в полумраке. Множество походных медицинских кабинетов было спешно оборудовано в помещениях множительной техники на втором этаже Мемориала. Офелия сидела в одном белье среди мимеографов, циклостилей и ротаторов. Без очков и перчаток чтицы, лежавших сейчас вместе с ее одеждой и прочими вещами на крышке ксерокса, она чувствовала себя совершенно беззащитной.

Элизабет сказала, что у нее пока всё в порядке. Это «пока» очень тревожило Офелию. А вдруг выяснится, что ее досье не соответствует критериям вавилонской администрации? Дневной свет за окнами уже начинал меркнуть, но обследование продолжалось. А Офелии нужно было поскорее встретиться с Торном.

– Я могу идти? – спросила она. – Меня ждут… в другом месте.

Врач придвинулся к ней поближе. Его глаза визионера, яркие, как лампочки, превосходили точностью любые медицинские приборы. Он ни разу не прикоснулся к Офелии с момента ее прихода, даже давление ей не измерил, но что-то в его взгляде вызывало тревогу.

– Miss Евлалия, вам не приходилось быть жертвой несчастного случая? – спросил он, просматривая ее досье.

Он произнес эти два слова – «несчастный случай» – с какой-то особой интонацией, не свойственной речи, принятой на Вавилоне.

Офелия сощурилась. Уж не намекал ли врач на следы порезов, оставшиеся на ее теле от стеклянных осколков, которыми прорицатели осыпали ее, когда она принимала душ? Или он имел в виду более давний шрам на щеке, которым она была обязана сводной сестре Торна? А может, его смутили множественные переломы костей, полученные ею за последние годы?

Офелия уже поняла, что на Вавилоне опасно считаться человеком слабого здоровья. На ее лбу красовался штамп, который поставила Элизабет, и Офелия еще надеялась, что всё обойдется.

– Да, были такие случаи, – уклончиво ответила она. – Но это никогда не мешало мне выполнять свои обязанности.

Врач покачал головой, и тут Офелия заметила, что он беззастенчиво разглядывает низ ее живота.

– Я имел в виду несчастный случай другого рода… особого, – сказал он наконец, тщательно подбирая слова. – Miss Евлалия, согласно вашему досье, вы ни с кем не связаны матримониальными узами. Вы подтверждаете это?

– Но это мое личное дело.

Разговор принимал странный оборот, и он Офелии очень не нравился. Ей вообще не нравилось всё, чему ее подвергли с того момента, как силой привезли в Мемориал. Администрация Вавилона копала всё глубже и глубже, расследуя ее биографию, а бесцеремонное поведение этого врача и вовсе переходило все границы.

– Я хочу одеться, – заявила она.

– Вы страдаете одним органическим недостатком, miss.

Офелия, уже вставшая, чтобы сгрести с крышки ксерокса свои вещи, медленно опустилась на табурет, надела перчатки чтицы, потом очки, как будто всё это помогло бы ей лучше слышать.

Глаза врача блеснули еще ярче, буквально просвечивая ее насквозь; на его лице было написано странное возбуждение.

– Мне уже случалось наблюдать некоторые любопытные симптомы, но ничего подобного я доселе не встречал! Все частицы вашего тела как будто… I don’t know[13] как бы это сказать… инверсированы, то есть перевернуты! Но я понятия не имею, какой несчастный случай мог спровоцировать такое.

«Несчастный случай с зеркалом, – мысленно ответила Офелия. – Самый первый. Тот, который освободил Другого».

– Я просто не постигаю, как вам удается координировать свои движения, – продолжал врач; теперь его глаза потухли, как выключенные лампочки. – Вы, вероятно, были очень молоды, когда это с вами случилось, и ваш организм смог восстановиться почти completely[14]. Почти, – подчеркнул он с искренним, отеческим благодушием. – Вы понимаете, куда я клоню, юная особа?

– Понимаю. Я инверсирована. Мне уже об этом…

– У вас никогда не будет детей, – прервал ее врач. – Беременность для вас просто физически невозможна.

Офелия смотрела, как врач вписывает результаты осмотра в ее досье. Она помнила слова, которые он только что произнес, но смысл от нее ускользал. И она только снова спросила:

– Я могу идти?

– Вам следовало бы обратиться в Наблюдательный центр девиаций. Они не в силах вам помочь, но им наверняка станет интересно обследовать вас более тщательно. Они специализируются на подобных отклонениях. Одевайтесь, – добавил он, небрежно махнув в сторону ксерокса. – Осмотр закончен.

Офелия долго возилась с застежками сандалий, ее руки как будто утратили способность повиноваться мозгу. Наконец она вышла из кабинета, уступив место следующему пациенту. Второй этаж Мемориала был забит мужчинами и женщинами, ожидавшими своей очереди. При виде всех этих лбов, отмеченных клеймом, Офелии начинало казаться, что она попала на бойню. Охранник собирал тех, кто прошел медосмотр, и направлял их к выходу. Но у Офелии не было никакого желания снова давиться в трамаэро.

Она хотела побыть одной. Прямо сейчас.

Она знала, что в Мемориале нет ни лестниц, ни лифтов, но давно освоилась с искусственной гравитацией трансцендиев. И постаралась незаметно попасть в вертикальный воздушный коридор, который унес ее вверх, от толпы, а там пробралась в туалет. Если не считать обезьяны, лакавшей воду из раковины, она была наконец одна.

Офелия пристально взглянула на себя в зеркало. Она уже не боялась увидеть там нечто нереальное, как это произошло сегодня утром перед витриной магазина зеркал. Теперь ее ужасало то, чего она не видела, но что реально существовало.

Она приложила руку к животу – так осторожно, словно боялась что-нибудь ненароком сломать внутри, нажав посильнее. Значит, Другому мало было разрушить мир. Он вдобавок изуродовал и ее тело. Но почему же она не ощущает горечи, совсем ничего не чувствует? И не ропщет на судьбу – всё в ней молчит.

– Я никогда не представляла себя матерью семейства, да и Торн терпеть не может детей, – прошептала она, глядя в глаза своему отражению. – Значит, с этим никаких проблем не будет.

Она неуклюже вскарабкалась на раковину, мысленно приказала: «Домой!» – и нырнула в свое отражение.


Офелия совсем потерялась. В буквальном смысле слова. Проходя сквозь зеркало Мемориала, она была уверена, что выйдет из зеркала в доме Лазаруса. Но вместо этого ее захлестнуло чувство головокружительного, непостижимого падения, скорее похожего на взлет.

Всё стало смутным, расплывчатым.

Образы.

Звуки.

Мысли.

Внезапно Офелия почувствовала, что кто-то крепко держит ее за руку и тащит, шаг за шагом, по странной, незнакомой местности. Она попыталась сосредоточиться хоть на какой-нибудь части этой новой реальности. Там была статуя. Фигура обезглавленного солдата. Фигура солдата без головы – но на сей раз с головой. Солдат стоял на том же месте, перед входом в Мемориал, – только в те времена, когда там еще не было Мемориала.

А была военная школа.

Облечь в слова окружающие предметы – вот что помогало придать всему этому более четкие контуры. Здание, к которому они приближались, еще не имело того величественного облика, который архитекторы Вавилона придали ему позже, гораздо позже, и всё же оно внушало почтительный трепет. Эта пронзительная голубизна и это золото вокруг него были океаном и мимозой. Остров. Офелия почти наяву ощущала дурманные ароматы – соленый и сладкий. Почти. У нее заложило нос, она с трудом дышала.

Ступени. Женщина, державшая Офелию за руку, помогла ей взойти по этим ступеням, ведущим внутрь здания. Женщина? Да, голос, который нашептывал ей, что нужно поторопиться, несомненно, принадлежал женщине. Она говорила на незнакомом языке, но Офелия вполне могла бы его понять, если бы всё окружающее не было таким расплывчатым, таким зыбким.

Женщина усадила ее в помещении, напоминавшем вестибюль; правда, интерьер был слишком неопределенным, чтобы уверенно судить об этом. Ей чудилось, будто она плавает в акварели, разведенной в стакане воды. Офелия слегка встревожилась, заметив, что ее ноги не достают до пола. Неужели она так сильно уменьшилась? А куда ушла та женщина? Офелия больше не чувствовала, что она сжимает ее руку, но голос женщины доносился откуда-то издалека. И обращалась она уже не к ней, а к кому-то другому. Офелия заставила себя сосредоточиться, и ей наконец удалось перевести на понятный язык услышанную речь:

– …и потом, у меня своих детей полно, разве я смогу прокормить еще одного ребенка?.. И потом, мой муж ушел на войну, а мне-то чего делать, на какие деньги жить?.. И потом, вы не думайте, она девочка прилежная, и вежливая, и умненькая притом! Очень даже умненькая… Да-да, она прекрасно говорит на нашем языке. Да что там – на нашем, еще и на многих других. А больше всего на свете любит придумывать новости, вы представляете? Придумает и печатает их на машинке, ну прямо как взрослая! Конечно, иногда и покапризничает, не без этого, но бедной малышке так досталось… Всю семью потеряла: и родители, и братья с сестрами, и дядья с тетками, и кузены – все сосланы, все до одного!.. Семья печатников, вроде бы так. Похоже, напечатали чего-то неположенное, а там с этим шутки плохи. Прямо чудо, как это ее упустили… Ее фамилие? Дийё. Нет-нет, пишется не «Дьё», как «бог», а «Дийё» – «и», а потом «й»[15]. Да-да, такое вот их фамилие, вечно мы все путали. Ну вот, значит, я тут услыхала, что вы ищете детишков с высоким… как его… а, вот вспомнила: с высоким потенциалом; я в этом не шибко разбираюсь, не то что вы, но девчонка – она головастая, только и мечтает, что поработать для победы.

Офелия подняла голову: к ней кто-то подошел, но не та женщина, а какой-то мужчина. Офелия плохо его видела, однако в нем было что-то знакомое. Она инстинктивно почувствовала, что должна идти с ним, и они долго пробирались по каким-то лестницам, таким же путаным, как и всё остальное. Человек шагал военной поступью, носил тюрбан и бурчал что-то неразборчивое. Офелия была уверена, что уже где-то видела его. Она сконцентрировалась на нем, перестав думать о себе, как всегда делала это во время чтения, и его фигура сразу же приобрела четкие контуры. Концом своего тюрбана он пытался скрыть – правда, безуспешно – низ лица с ужасной, видимо, недавней и плохо зажившей раной, которая лишила его половины нижней челюсти. Старый комендант. Старый комендант, который пока еще не был старым.

Он привел Офелию в какое-то странное помещение на самом верхнем этаже – она не сразу поняла, нравится оно ей или нет. Ясно было одно: ей предстояло провести тут много, очень много ночей.

Дом.

Офелию обступили мальчики и девочки всех возрастов, они смотрели на нее с любопытством и одновременно с опаской. Сироты, как и она сама. Она не различала ни одного лица, зато слышала их вопросы:

– А тебя как зовут?

– Ты откуда взялась?

– А ты случайно не шпионка?

– Ты войну-то видела?

И Офелия услышала свой ответ – серьезный ответ, произнесенный голосом, который принадлежал – и не принадлежал – ей:

– Меня зовут Евлалия, и я хочу спасти мир.


Сироты растворились в облаке пыли. А Офелия раскашлялась и никак не могла остановиться; стоило ей открыть рот, чтобы набрать воздуха, как туда забивалась паутина. В конце концов она упала на выщербленный паркетный пол; его острые занозы впивались ей в щеки.

Офелия изумленно оглянулась на зеркало, из которого вышла. Призрачные картины, только что увиденные в нем, уже таяли. Мать семейства, комендант, сироты – всех этих людей вместила крошечная доля секунды, которую занял ее мгновенный переход между зеркалами.

Однако на сей раз это никак не походило на галлюцинацию. Она участвовала в сцене, которая действительно произошла – несколько веков назад.

Офелия встала на ноги. Зеркало, висевшее в пустоте, было единственным предметом обстановки в комнате, где она очутилась. Ни дверей, ни окон – только маленькая отдушина на потолке, которая пропускала внутрь лучик света. Она знала, что это за место. Это была потайная комната, надежно скрытая в чреве глобуса, парившего в воздухе в самом сердце Секретариума, парившего, в свою очередь, в самом сердце вавилонского Мемориала.

Офелия подошла к зеркалу, висевшему в пустоте, и увидела свое пыльное отражение. Как и во время первого посещения, она смогла различить смутные контуры стены, на которой оно некогда висело. Поскольку Офелия уже читала это зеркало, она знала, что Евлалия Дийё жила здесь в те времена, когда еще не стала Богом. И ей ясно представлялось, как эта маленькая женщина – так похожая на нее, но притом совершенно другая, – печатала здесь на машинке свои детские сказки. Теперь Офелия понимала, что для Евлалии Дийё эта комната была чем-то бóльшим, нежели рабочий кабинет. Перед тем как стать школой мира, где Евлалия воспитывала Духов Семей, Мемориал был приютом для военных сирот, и там она провела свое детство.

Дом.

Вот куда хотела попасть Офелия, перед тем как шагнуть в зеркало туалета. И оно доставило ее сюда, разбудив в ней вторую память, которая Офелии не принадлежала.

– Это не мой дом, – с упреком сказала Офелия своему отражению, как будто они уже не понимали друг друга. – Я ведь не она!

Но едва Офелия произнесла эти слова, как поняла очевидное: во время первого посещения этого места она увидела Евлалию лицом к лицу с отражением в зеркале – отражением, к которому Евлалия обратилась напрямую; а сегодня этого отражения не было.

Что же она тогда сказала?

«Скоро, но не сегодня», – вспомнила Офелия.

И тут ей пришла в голову очень простая мысль: нужно рассказать об этом Торну.

Она снова нырнула в зеркало, стараясь действовать как можно аккуратнее и проявлять как можно меньше инициативы – иными словами, соглашаться на любые направления, не отдавая предпочтения ни одному из них. В результате ее выбросило в какое-то трудноописуемое пространство, где цвета и формы, расплываясь, смешивались друг с другом – так бывает, если закрыть глаза и сильно нажать на веки.

Некая промежуточная область между зеркалами. Темница Другого – как Офелия понимала теперь, – из которой она его освободила.

Офелия случайно попала в это двойственное пространство, когда сидела в изолярии «Дружной Семьи». И теперь начинала инстинктивно понимать, как можно в него проникнуть. Ей даже казалось, что отсюда почти различимы отзвуки голосов всех зеркал в мире, как бы далеко они ни находились.

Ни секунды не колеблясь, Офелия выбрала одно из них – то, что висело в атриуме дома Лазаруса. Она вынырнула из этого зеркала, висевшего над буфетом, и стала пробираться между кадильницами, как вдруг недоуменно спросила себя: туда ли она попала?

Она застала Торна лицом к лицу… с куклой.

Посланница

– Ну вот и вы наконец-то! – радостно воскликнул Амбруаз, выкатившись в своем механическом кресле навстречу Офелии, когда она неуклюже спрыгнула с буфета. Его оленьи глаза с длинными ресницами радостно блестели, выделяясь на темном лице. На коленях лежал шарф Офелии, свернувшийся клубком. – Мы уже слышали о перерегистрации. Надеюсь, у вас там не было проблем?

И Амбруаз сочувственно протянул Офелии обе руки – левую, находившуюся справа, и правую, находившуюся слева. Этот подросток тоже страдал тяжелой аномалией, но ее, в отличие от других, трудно было не заметить.

Аномалия Офелии была скрытой, невидимой. Еще более противоестественной.

– Мои поддельные документы меня выручили, – ответила она. – Только я не поняла, в чём смысл подобных формальностей.

– В этом было всё что угодно, кроме смысла.

Торн произнес эти слова своим низким чеканным голосом. Он сидел на бортике бассейна, до краев наполненного водой после недавних ливней, и неотрывно, словно гипнотизируя, сверлил взглядом куклу, которую посадил на скамеечку, лицом к себе.

– Во всяком случае, – медленно произнес он, – это наверняка не останется втуне. Светлейшие Лорды готовят план.

– Какой?

– Не знаю. Я ведь только ношу их мундир, не более того.

Офелия протянула было руку, чтобы взять свой шарф, но тот строптиво обмотался вокруг тела Амбруаза и даже обвил трехцветным тюрбаном его голову. Офелия вздохнула: ей было тяжело видеть его привязанность к другому человеку. С тех пор как они с шарфом разлучились – по ее вине, – их отношениям пришел конец.

Амбруаз с виноватой миной протянул Офелии плошку риса.

– Вы, наверно, жутко проголодались, и я велел нашему кухонному роботу приготовить вам поесть. Sorry![16] – со вздохом извинился он, увидев, как у Офелии выступили слезы на глазах после первой же ложки. – Наш повар слишком увлекается пряностями. А что это у вас на лбу?

– У Мемориала не хватило бумаги, – иронически бросила Офелия.

И, подойдя к зеркалу, из которого прошла в дом, попыталась стереть штамп. Но это ей не удалось; вдобавок она украсила свой лоб еще и желтой полосой от соуса карри.

– Алхимические чернила, miss, – объяснил ей Амбруаз. – Они сотрутся только в день и час, назначенный администрацией Вавилона. Придется потерпеть.

Этот мальчик был воплощением доброты. Он ничем не походил на Лазаруса, затейника и весельчака, который предпочел стать пешкой какого-то Бога, вместо того чтобы заботиться о родном сыне. У Офелии не хватило духу попрекать Амбруаза ни этим родством, ни благосклонностью ее шарфа. Она ответила ему сердечной улыбкой.

Амбруаз указал на Торна, который упорно не отрывал стального взгляда от стеклянных глаз куклы.

– Ваш муж пришел сегодня с новой гостьей. Мне было бы extremely[17] интересно узнать о ней побольше, но он не пожелал со мной откровенничать. Поэтому я нашел себе другое занятие: придумал целых тридцать четыре причины, объяснявшие, на что такому серьезному человеку эта игрушка.

Торн сокрушенно вздохнул:

– И все причины он перечислял вслух!

Офелия проглотила рис с жадностью, которая свидетельствовала о том, как она проголодалась. Наконец-то ее желудок перестал подавать тревожные сигналы. Дом… Она была дома.

– Я присяду?

Торн перевел на Офелию пронзительный взгляд, которым до сих пор сверлил куклу. Он кивнул, хотя прекрасно знал, что она не нуждалась в его позволении, когда хотела сесть рядом с ним.

Но таков был их уговор: Офелия не должна делать ничего, что могло застать его врасплох.

Она примостилась на бортике бассейна и тоже стала смотреть на куклу, сидевшую на каменной скамье. Нежное фарфоровое личико с раскосыми глазами под красивой темной челкой слегка напоминало ей Дзен, ее бывшую соученицу по роте предвестников.

– Это что, подарок Генеалогистов?

– Их посланница, – ответил Торн. – Они никогда не обращаются ко мне напрямую, чтобы давать инструкции. У них такой своеобразный юмор.

– Ага, значит, я был не так уж далек от истины в своей девятнадцатой гипотезе! – объявил Амбруаз, подъехав к ним с чайным подносом у себя на коленях.

На Вавилоне температура напитков зависела от погоды: чем жарче грело солнце, тем горячей был чай. Офелия стала усердно дуть в чашку, которую неосторожно схватила с подноса. Увы, аромат мятного чая был сразу вытеснен настырным запахом спирта, входившего в состав дезинфицирующей жидкости, которой пользовался Торн, – он сидел совсем рядом. Дождевая вода в бассейне с кувшинками у них за спиной – и та пахла не так назойливо. Офелия уже привыкла к маниям Торна, но эта приняла поистине угрожающие размеры с тех пор, как он стал Лордом Генри.

– И что же гласило послание?

Торн протянул руку и снял куклу со скамьи. Расстегнув кимоно у нее на спине, он показал Офелии заводной ключик, спрятанный под одеждой.

– Пока не знаю. Запись можно прослушать только один раз. Я ждал твоего прихода, чтобы ознакомиться с ней…

Предложение прослушать куклу доселе не фигурировало в числе общих супружеских дел, к которым Офелии хотелось бы приобщиться. И она смотрела не столько на куклу, сколько на державшие ее длинные костлявые руки Торна. Засученные рукава обнажали некоторые из пятидесяти шести шрамов, испещрявших его тело. Офелия видела их все и, вспоминая об этом, каждый раз вздрагивала как в первый, чувствуя себя избранной.

Встретившись с ней взглядом, Торн откашлялся, поправил единственную прядь, грозившую выбиться из идеально гладкой прически, и добавил каким-то чопорным, непохожим на обычный тоном:

– …чтобы ознакомиться с ней вдвоем.

Офелия кивнула и повторила:

– Вдвоем.

Амбруаз несколько раз перевел глаза с Офелии на Торна и обратно, потом дал задний ход своему креслу.

– Ну, я… well[18] оставлю вас одних. Позовите меня, если что-нибудь будет нужно.

– Желательно соблюдать бдительность, – предупредил Торн, когда скрип инвалидного кресла затих между колоннами. – Этот мальчик посвящен в большинство наших секретов, он открыл для нас двери своего дома, но это вовсе не значит, что он наш союзник. Я ничуть не удивлюсь, если узнаю, что его отец поручил ему следить за нами в свое отсутствие.

Сейчас Торн говорил со своим жестким северным акцентом. Амбруаз, конечно, знал о его происхождении, но Торн снимал маску Лорда Генри лишь наедине с Офелией. Она бросила взгляд на его аккуратно сложенный мундир, оставленный в углу атриума: он избавился от него, как от чужой кожи. Эмблема Светлейших Лордов в виде солнца сияла, отражая свет электрических ламп.

Ночь упала на город, словно театральный занавес. Офелия подняла голову, но не увидела в небе над сдвинутой крышей атриума ни одной звезды. Город затопила новая приливная волна тумана, его сырые клочья уже проникали и сюда.

– Давай послушаем запись, – предложила она, отставляя чашку.

Торн долго вращал заводной ключик на спине куклы. Наконец раздался пронзительный голос, от которого испуганно зазвенела фарфоровая посуда.

«Приветствуем вас, dear friend[19]

Офелия поправила очки, сползавшие вниз. Если это и был голос одного из Генеалогистов, то в процессе звукозаписи он стал совершенно неузнаваемым.

«Поздравляем вас с назначением на пост главного семейного инспектора, – продолжала кукла. – Завтра на рассвете вас примут в Наблюдательном центре девиаций, в чьих стенах… стенах вы проведете несколько недель. По официальной версии, вам поручено проверить, правильно ли расходуются щедрые субсидии, отпущенные Центру меценатами – Светлейшими Лордами. Ваш неоценимый опыт в области бухгалтерского учета позволит вам, как высококлассному специалисту, успешно провести данную ревизию. Тем не менее мы надеемся, что эта very долгая процедура оставит вам время на другое, параллельное обследование… обследование.

Наблюдательный центр девиаций был основан с целью изучения и корректировки некоторых патологий, однако мы знаем, что это только внешняя сторона его деятельности, умело организованной и почти недоступной постороннему взгляду. Несмотря на всё наше влияние… влияние, мы так и не смогли получить доступ к скрытой стороне работы данного учреждения – нам отказывали под предлогом соблюдения врачебной тайны. Мы уже давно подозреваем, что Центр занимается подпольной деятельностью. Одному из наших информаторов удалось туда внедриться. В своем последнем донесении он сообщил нам о существовании некоего секретного проекта.

Ему присвоено название „Корнукопианизм“[20].

Наш информатор не успел сообщить нам дополнительные сведения: он бесследно исчез. У нас есть все основания полагать… полагать, что ответы на наши – а также ваши – вопросы связаны с данным проектом.

Вы исполнили наше первое поручение, сообщив нам некое имя, dear friend. Мы провели скрытое расследование в древнейших архивах, закрытых для публичного доступа, и выяснили, что Наблюдательный центр девиаций являлся военной базой в далеком прошлом, задолго до того как эти слова попали в список запрещенных нашим Индексом. На военной базе, помимо всего прочего, велись работы над одним проектом в режиме строжайшей… строжайшей секретности.

Угадайте, чье имя фигурирует в этом древнем проекте?

Да. То самое.

Теперь вы понимаете, dear friend? Тайна, которая превратила эту женщину в то, что нам известно, – а именно в обладательницу абсолютной власти, способную, среди прочего, обмануть смерть… смерть и спасти наш мир от полного разрушения, – эта тайна скрыта в Наблюдательном центре девиаций.

Те, кто реально подчиняется Центру, намного обогнали нас в данном направлении. И вам, dear friend, надлежит круто изменить ситуацию. Все ваши вещи уже собраны и ждут вас там, на месте. Мы не станем оскорблять вас описанием того, что случится… случится с нашим добрым старым другом Лордом Генри в том случае… случае, если его постигнет неудача».

Раздалось невнятное шипение – знак того, что запись уничтожена, – и кукла умолкла.

Офелия изо всех сил старалась скрыть смятение, охватившее ее при прослушивании этого послания, но ее выдавали потемневшие очки. Только сейчас она ясно осознала, как сильно ненавидит Генеалогистов. Да, они открыли Торну двери в свой мир, который иначе был бы ему недоступен, но потом – с каким наслаждением они использовали его, играли им, словно он был для них такой же послушной куклой, как эта, вызывавшая у нее гадливость!

Однако сам Торн, казалось, не придавал их угрозам никакого значения. Напротив, в его прищуренных глазах и сосредоточенном взгляде угадывалось удовлетворение. Он посадил куклу на прежнее место и тотчас вынул из кармана пузырек с аптечным спиртом, чтобы продезинфицировать руки.

– Наблюдательный центр девиаций, – повторил он. – Если Генеалогисты правы, значит, именно там Евлалия Дийё стала Богом, и мы напали на правильный след.

Офелия нырнула в раскосые, пугающе живые глаза на нежном фарфоровом личике куклы. Ну и ну, опять этот Центр! И она вспомнила, что сказал ей врач в Мемориале по поводу ее женской аномалии: «Они не в силах вам помочь, но им наверняка станет интересно обследовать вас более тщательно». От одной этой мысли у нее схватило живот. Ей нужно было обсудить всё с Торном. Но она лишь сказала:

– Я уже была однажды в Центре девиаций.

Правда, тогда она попала только в застекленный зал для посетителей. Это случилось во время учебы Офелии в роте предвестников: ее злейшую соперницу Медиану заперли в Центре после того, как она лишилась рассудка, смертельно напуганная стариком уборщиком из Мемориала. Офелия пыталась расспросить девушку, но так и не смогла хоть что-нибудь вытянуть из этой несчастной – настолько глубока была ее психическая травма.

– Центр – огромное внушительное учреждение, оно целиком занимает отдельный ковчег. Должна заметить, что их персонал ведет себя довольно странно. Они сказали, что у них есть моя медицинская карта, но не ответили ни на один из моих вопросов… Постой-ка! – воскликнула Офелия, пораженная внезапно пришедшей мыслью. – Генеалогисты хотят послать туда Элизабет! Они сегодня говорили с ней о каком-то Центре, но я тогда не сопоставила…

– Генеалогисты?

Торн постоянно хмурил брови, но обладал любопытным свойством менять их конфигурацию в зависимости от того, насколько сильно он был озабочен.

– Я сегодня видела Генеалогистов в Мемориале.

– Надеюсь, ты не вступала с ними в контакт?

Офелия благоразумно промолчала, и это заставило Торна так сильно свести брови, что оба его шрама на лбу сошлись в одну общую гневную складку.

– Нет-нет, ничего страшного, – поспешила Офелия успокоить его. – На самом деле их интересовала только Элизабет. Так что не думай, будто они назначили меня вице-рассказчицей.

– А почему они ею интересовались?

– Они хотели, чтобы она согласилась на работу в этом Центре. Сказали ей, что тем самым она окажет услугу не только городу, но и леди Елене. Я так ничего и не поняла.

Торн уперся локтями в колени, а подбородком – в скрещенные пальцы и замер, устремив взгляд на геометрические узоры плиточного пола.

– Значит, Генеалогисты внедряют туда своих мелких шпионов.

– Но для одного такого соглядатая это уже скверно кончилось, – напомнила Офелия. – Там ведь было сказано, что он исчез, расследуя проблему этого Карно… Копра…

– Проблему корнукопианизма, – поправил Торн. – В переводе это означает «Рог изобилия».

Офелия растерянно взглянула на него. Рог изобилия? Ее специальность была ближе к истории, нежели к мифологии, но она, разумеется, слышала об этом легендарном предмете, который щедро извергал всяческие блага. Правда, от ковчега к ковчегу версии менялись. Например, у нее на Аниме, где преобладал практицизм, Рог изображали в виде бездонного продуктового пакета. Так какое же отношение он имеет к Другому или к Евлалии Дийё?! Ни тот ни другая никогда не отличались щедростью или добротой по отношению к людям. Напротив – загубили земли, моря и человеческие жизни.

Ей ужасно хотелось прослушать еще раз послание Генеалогистов. Технические помехи в записи сбили ее с толку, и она не могла похвастаться такой же памятью, как у Торна.

– «Обладательница абсолютной власти…» – повторила она, бережно обследуя куклу в поисках дополнительного звукового механизма. – Интересно, можно ли разобраться в таком важном деле, находясь в этом Центре, но так, чтобы никто ничего не заметил?

Офелия вздрогнула, увидев комара на запястье Торна: едва он сел к нему на руку, как безжалостное невидимое лезвие с хирургической точностью рассекло его надвое. А Торн, сосредоточенно изучавший узоры на плиточном полу и погруженный в сложные размышления, даже не заметил этого. Его когти истребляли всё, что попадало в мертвую зону сознания их владельца, независимо от того, была угроза реальной или нет. В Торне просыпался первобытный, неуправляемый охотничий инстинкт, который он стыдливо скрывал. Офелия никак не могла понять, почему и когда унаследованная им сила Драконов обернулась таким извращенным свойством.

– Евлалия Дийё создала бессмертных Духов Семей, – объявил Торн. – Их было двадцать один. Она описала роль каждого из них в Книге, которую сделала неподвластной времени. И она же – вольно или невольно – спровоцировала Раскол мира, а затем распределила семейные свойства по ковчегам, каждому ковчегу – свои. И наконец, – заключил он с презрением, на миг исказившим металлический тембр его голоса, – она сама возвысилась до статуса божества, которое на сегодняшний день обладает властью над всеми Семьями. Тем не менее ее имя никому не известно. Для следующих поколений она осталась лишь анонимным автором детских книжек, притом довольно посредственных. Отсюда вопрос: если столь заурядному существу удалось сотворить столько чудес, то почему бы кому-то другому не сделать сегодня то же самое?!

И он так безжалостно стиснул сплетенные пальцы, что его ногти впились в кожу. Взгляд Торна при этом яростно устремился на пол атриума. Офелия поняла его реакцию, заметив там один дефект: на плитке обнаружился лишний завиток, нарушавший безупречный орнамент. Торн был патологическим приверженцем симметрии. И его глаза так неистово впились в рисунок, словно он пытался одной только силой воли исправить недостаток.

– Генеалогисты дали мне понять, что ответы скрыты в Центре девиаций, – продолжал он, отчеканивая каждый слог. – А вопросов у меня накопилось предостаточно. Каким образом Евлалии Дийё удалось стать Богом? Какова ее реальная доля ответственности за Раскол? Почему она сначала наделила Духов Семей свободной волей и памятью, а затем лишила и того и другого? Почему она до сих пор обладает свойствами всех Семей, за исключением жителей Аркантерры? Если она действительно создала всех Духов Семей, то почему не владеет всеми их свойствами? По какому праву она выдает себя за Бога? И как смеет думать, что радеет за благо человечества, хотя давно утратила всё, что составляет человеческую сущность?!

Голос Торна постепенно набирал силу, всё сильнее вибрировал от сдерживаемого гнева, и Офелии вдруг почудилось, что ее собственная кожа потрескивает от электрических разрядов его когтей. Оставалось только надеяться, что ее не постигнет судьба несчастного комара. К тому же она беспокоилась всякий раз, как Торн произносил слово «Бог». Он понижал голос до почти неслышного шепота, но она всё-таки невольно оглядывала атриум, желая убедиться, что они здесь одни. Роботы Лазаруса были сконструированы таким образом, что превращались в капканы со смертоносными лезвиями при малейшем упоминании о Нем. В этом роскошном античном декоре скрывалось столько автоматов, что невозможно было определить, которые из них грозили гибелью людям. Например, этот графоскоп, стоящий на мраморном столике, – так ли он безобиден, как выглядит? Или вон тот чайник с таймером? Или вот эта статуя в центре бассейна, ударяющая каждый час в медные тарелки?

Торн прикрыл глаза, чтобы не видеть злополучный дефект в орнаменте.

– Я не выношу никаких противоречий. И тем не менее вынужден их терпеть с тех пор, как унаследовал от матери воспоминания Фарука. В этих обрывках памяти нет Другого, но я убежден, то есть это Фарук убежден, – поправился он, – что в день Раскола Евлалия Дийё была наказана. Мне иногда кажется, что я вот-вот вспомню, как всё произошло в тот момент на самом деле. Я абсолютно уверен: Фарук был единственным свидетелем данного события. Именно по этой причине Евлалия и не желала, чтобы кто-то прочел ее Книгу.

Офелия слушала Торна, стараясь не прерывать. Он настолько привык скупо отмеривать слова, что иногда его трудно было понять, но сегодня он решил подробно сформулировать свои соображения. Он по-прежнему сидел не открывая глаз, словно присутствовал при той давней сцене, которая разворачивалась под его опущенными веками.

– Когда произошел Раскол, Евлалия была одна в своей комнате. Она запретила Фаруку входить, но всё же он открыл дверь.

Высокий лоб Торна взмок от пота и страдальчески сморщился от усилия: он пытался вытащить из глубин погибшей памяти матери хоть какие-то сохранившиеся обрывки.

– С одной стороны – паркет, с другой – небо. Комната была рассечена ровно посередине. От нее больше ничего не осталось. Ничего… кроме самой Евлалии и… чего-то еще… чего же? – спросил себя Торн, силясь поймать ускользнувшее воспоминание.

– И кроме висевшего зеркала.

Торн распрямился и открыл глаза.

– Верно, – признал он. – Там было зеркало.

– Оно до сих пор там висит, – сказала Офелия. – Я случайно попала туда, где оно находится, – в Мемориале, в Секретариуме, внутри парящего глобуса…

– …и в самом его центре! – договорил Торн; он наконец вспомнил, и его глаза торжествующе заблестели. – Как раз в том месте, где Раскол унес половину здания. Теперь меня не удивляет, что при реставрации Мемориала Евлалия Дийё приказала архитекторам Вавилона встроить эту комнату в центр Секретариума. Если мы сможем выяснить, чтó там реально произошло, – а искать нужно сперва в Центре девиаций и затем в потайной комнате Мемориала, – нам удастся сложить все части этой головоломки.

Офелию вдруг опять посетило страшное видение: витрина зеркального магазинчика, кровь, пустота, ужасная встреча с Евлалией и Другим на фоне конца света. А что, если в зеркале просто-напросто отразились ее собственные страхи? Она вгляделась в тени – свою и Торна, – неестественно удлиненные светом ламп; они лежали у их ног, накладываясь одна на другую.

– Меня тоже мучит множество вопросов. Я часто спрашивала себя: по какой причине я так похожа на нее? На Евлалию, – уточнила Офелия, заметив вопросительный взгляд Торна. – Похожа гораздо больше, чем на моих родных сестер. Я даже разделяю с ней некоторые из ее воспоминаний, хотя они передались мне не тем путем, каким были внушены тебе.

Она с минуту помолчала. В доме Лазаруса вокруг них царила мирная тишина, едва нарушаемая шелестом противомоскитных сеток на легком ветерке и отдаленным позвякиванием автоматических устройств. С ближайших улиц не доносилось ни единого звука: в Вавилоне не знали ни праздничной музыки на улицах, ни шумных соседей, ни автомобильных гудков.

– И, мне кажется, теперь я знаю причину, – продолжала Офелия, – Другой, которого я освободила из зеркала в моей спальне и с которым я смешалась, – добавила она, подчеркнув это слово, – это отражение Евлалии Дийё.

Подобное заявление могло бы вызвать насмешки Торна, будь он способен смеяться, однако он всерьез задумался.

Офелия медленно подняла левую руку и взглянула на свою тень, которая проделала то же самое правой рукой.

– Отражение, которое Евлалия, возможно, потеряла одновременно со своей человеческой сущностью, – прошептала она изменившимся голосом. – Какая-то часть меня приняла эту теорию – несомненно, гораздо раньше, чем я это осознала, – а другая часть отвергает. Я знаю, что мы живем в мире, где чудеса стали нормой, но всё же… отражение, способное сбежать из зеркала? Способное действовать и думать? Способное разрушать целые ковчеги? Значит, не существует реальности, которую нельзя было бы изменить? И потом, какое отношение это имеет к проекту Центра? Неужели Евлалия Дуаль воспользовалась Рогом изобилия, чтобы иметь в своем распоряжении множество лиц и свойств? И неужели именно по этой причине она начала враждовать с собственным отражением в зеркале? Возможно ли, чтобы из-за этой вражды появился Другой и произошел Раскол?

Торн взглянул на свои часы с цепочкой, свисавшие из кармана рубашки; крышка щелкнула, открылась и закрылась сама собой, показав ему время.

– Мы сами должны найти ответ на все эти вопросы, – деловито объявил он. – Если Евлалия Дийё работала над проектом, который сделал из нее и Другого то, чем они стали сегодня, нужно понять его внутреннюю суть. Ибо то, что создано одними, может быть уничтожено другими – достаточно узнать как именно. Завтра на рассвете я отправлюсь обследовать Центр.

Офелия судорожно комкала свою тунику. Нужно было сказать ему, сказать сейчас же, не откладывая. Торн имел право знать обо всех последствиях того несчастного случая с зеркалом. «Я не смогу иметь детей». Всего лишь короткая фраза, несколько слов, которые, в общем-то, не имели большого значения. Так почему же ей никак не удавалось их выговорить?

И Офелия решила, что для этого сейчас неподходящий момент.

– Я еду с тобой.

Торн пожал плечами, но его отказ прозвучал спокойно, совсем не враждебно:

– Я не могу увезти тебя туда.

– Знаю. Лорд Генри не имеет права афишировать свои отношения с иностранкой, носящей на лбу вот это, – и Офелия с улыбкой постучала пальцем по своему штампу. – Иначе мы вызовем всеобщее подозрение. Я поеду одна, своим путем. В конце концов, Лазарус уверял меня, что я представляю интерес для Центра как инверсивная личность, так что я вполне могу явиться туда в качестве добровольного объекта исследований.

Офелия умолчала о том, что врач в Мемориале посоветовал ей сделать то же самое.

– В такие учреждения никто не является добровольно без веских причин, – возразил Торн. – Возможно, шпион Генеалогистов исчез именно потому, что вел себя неосторожно. И если работники Центра его разоблачили, они удвоят бдительность и будут остерегаться новых людей.

– Ладно, я уже завтра разведаю, какой стратегии мне лучше всего придерживаться. У меня ведь тоже есть свои информаторы.

Торн был верен себе: он не ответил на улыбку Офелии. Зато устремил пронзительный взгляд на отпечаток, полускрытый спутанными кудрями у нее на лбу.

– Несмотря на то что я принадлежу к Светлейшим Лордам, мне неизвестна цель этой перерегистрации. Но обрушение северо-западного квартала города повлечет за собой тяжкие последствия. Я думаю, тебе лучше бы какое-то время не показываться на люди.

– А я думаю, что вся бюрократия Вавилона не помешает мне присоединиться к тебе.

Сдвинутые брови Торна вдруг мирно вернулись на свои места. Он растерянно воззрился на Офелию, словно только сейчас обнаружил ее рядом с собой, на бортике бассейна, притом вполне довольную этим. На его лице промелькнуло поочередно несколько чувств, столь противоречивых и неуловимых, что трудно было отличить одно от другого. Облегчение. Смущение. Благодарность. Нетерпение.

Он откашлялся, избегая устремленного на него взгляда Офелии, и наконец ответил:

– Я буду тебя ждать.

Он вдруг показался ей смущенным донельзя на этом каменном бортике, словно ему стала тесна собственная кожа, стали мешать собственные слишком большие руки, слишком длинные ноги и слишком тяжелый костяк.

И тут Офелия поняла, что близость, которую они разделили накануне, не отдала ей Торна целиком: какая-то его часть оставалась неприкосновенной. Расстояние между ними было ничтожным, но и оно стало излишним. Внезапно она ощутила потребность сократить его до нуля, но тут же вспомнила о своей расцарапанной коже и пыльных волосах. В глазах того, кто считал гигиену первоочередным долгом, она сейчас была не на высоте.

– Наверно, я должна дезинфицироваться?

И вдруг Офелию окутала темнота. У нее пресеклось дыхание, она не сразу поняла, что Торн резко прижал ее к себе. Его объятиям никогда не предшествовали никакие проявления нежности. Сперва – расстояние, потом – полная близость.

– Нет, – сказал он.

И Офелия приникла к нему, забыв всё на свете. Она вслушивалась в сумасшедшее биение его сердца. Ей было приятно, что он такой большой, а она такая маленькая. Торн поглотил ее целиком, как нахлынувший морской вал.

В какой-то миг, заметив ее широко распахнутые глаза под криво сидевшими очками, он вдруг отпрянул и отвернулся, свирепо растирая свой большой нос с горбинкой. Его уши горели.

– Я к этому не привык, – отчеканил он. – Не привык, чтобы на меня так смотрели.

– Как «так»?

Торн снова откашлялся – Офелия никогда еще не видела его таким смущенным. Неизменно уверенный в своих рассуждениях на отвлеченные темы, он сейчас, казалось, никак не мог подобрать нужные слова.

– Ну… так, будто я теперь не способен совершать ошибки. А я их совершаю. И даже больше чем ошибки.

Он почти касался лица Офелии носом, еще горевшим от растирания, и пристально, очень серьезно смотрел ей в глаза.

– Если тебе вдруг что-то не понравится… ну, какой-нибудь мой жест или неудачное слово… ты должна мне сразу сказать. Я не хочу раздумывать и спрашивать себя, почему мне не удается сделать свою жену счастливой.

Офелия прикусила щеку изнутри. Правда состояла в том, что для них обоих любовь была terra incognita[21].

– А я и сейчас уже счастлива. Даже немного больше чем счастлива.

По губам Торна, обычно сурово сжатым, пробежала дрожь. Он было наклонился к Офелии, на сей раз решительно, но этот порыв был пресечен ножным аппаратом, который сковывал его движения. При виде его растерянного лица Офелия не удержалась и начала хохотать.

Да, она была счастлива, невзирая на то что окружающий мир разлетался вдребезги. И спрашивала себя, довелось ли когда-нибудь Евлалии Дийё испытать такое чувство и чем она занята в настоящий момент, где бы ни находилась.

Одиночество

Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк потянулся, воздел мускулистые руки, потряс ими в воздухе и зевнул, показав широченную зубастую пасть.

Виктория испуганно отступила. Но не слишком далеко. Ей не хотелось отставать от Крестного, торопливо шагавшего по улице. Она выглядела очень странно, эта улица. Терраса с зонтиками от солнца скукожилась так, что почти исчезла. И то же самое произошло чуть дальше с разноцветными фруктовыми прилавками. А еще дальше – с красивым газетным киоском. Завидев Крестного, люди торопливо прятались в домах, да и сами дома подражали своим хозяевам, складываясь гармошкой или превращаясь в комки, словно были бумажными. В результате от них оставались одни только белые фасады, без окон, без дверей.

Вскоре улица и вовсе опустела. На ней уже не было ни Крестного, ни Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, ни Дамы-с-Разными-Глазами, ни самой Виктории – но она-то как раз не считалась. И такое же произошло с предыдущей улицей, и с пред-предыдущей, и с пред-пред-предыдущей.

Крестный остановился в солнечном луче, проскользнувшем между крышами откуда-то сверху. Его палец торчал из дыры в кармане, подтяжки свисали с пояса. Прикрыв глаза, он втянул носом воздух, словно упивался этим светом. Его кожа и борода мерцали на солнце.

Когда он обернулся к Другому-Рыжему-Прерыжему-Добряку и к Даме-с-Разными-Глазами, Виктория увидела, что он улыбается.

– Предание не врет: нет никого более неуловимого, чем аркантерровец, не желающий быть найденным.

Виктория плохо слышала его. Путешествовать было так же сложно, как смотреть на мир со дна полной ванны, и у нее складывалось впечатление, что эта ванна становится всё глубже и глубже. Никогда еще она не путешествовала так долго. Голоса доходили до нее всё более искаженными, становились всё более далекими, а иногда и раздваивались. И только улыбка Крестного – лишь она одна! – немного помогала ей чувствовать себя в безопасности.

Дама-с-Разными-Глазами порылась в своей сумке с инструментами, которая висела у нее на поясе, вынула молоток, легонько постучала по ближайшему фасаду и прижалась ухом к стене.

– Минимальная толщина. Прячутся, но нас слушают.

Дама-с-Разными-Глазами говорила одной половиной рта, а из другой всегда торчала сигарета, зажженная или потухшая. Она никогда не выпускала ее из зубов, и оттого понимать ее было еще труднее.

– Избегают вас, господин экс-посол. Похоже, вы прямо коллекционируете дипломатические скандалы. Может, и нам следовало бы вас избегать? Что скажешь, Ренар?

И Дама-с-Разными-Глазами впилась своими разными глазами – один ярко-голубой, другой совсем черный – в Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка. Тот неопределенно мотнул головой, что не означало ни да ни нет. В полуденном солнечном свете его грива полыхала как костер, однако Виктория не чувствовала, что от него исходит тепло.

Крестный разлегся на солнце, прямо посреди улицы, подложив руку под голову; в другой он держал свой дырявый цилиндр и обмахивался им как веером. Его улыбка была обращена к небу.

– Боюсь, что меня избежать невозможно. Даже мне самому.

Ах, как Виктории хотелось кинуться к Крестному! Правда, он не мог видеть ее, слышать или трогать. Да и сама она только смутно различала его фигуру и голос, искаженный до неузнаваемости. Но всё это было неважно – просто она боялась Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка: тот не отходил от Крестного, сам говорил мало, зато всё внимательно слушал. Он наводил на нее страх.

Дама-с-Разными-Глазами запустила молоток в воздух, поймала его за рукоятку и снова проделала тот же фокус.

– Ну что, это и есть ваш план? Полеживать на земле и ждать?

– Именно так, – отозвался Крестный.

Дама-с-Разными-Глазами буркнула ругательство, которое наверняка не понравилось бы Маме. Она чуть не упала, споткнувшись о Балду, который терся об ее ноги.

– Ренар, последи за своим котом!

Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк щелкнул языком, но Балда не двинулся с места, только пристально посмотрел на него. Виктория знала причину. Она тоже видела множество теней, кишевших у него под башмаками. Он был ненастоящий Рыжий-Прерыжий-Добряк, совсем не тот, кто катал ее в коляске по их парку там, дома, и не тот, кто успел ее подхватить, когда она чуть не свалилась с табурета арфиста. Нет, этот Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк был кем-то чужим. Виктория не знала кем именно, но всем своим существом чувствовала исходящую от него угрозу; странно только, что ни Крестный, ни Дама-с-Разными-Глазами этого не замечали.

Виктории очень хотелось, чтобы здесь был Отец. Вот он-то как раз и мог ее видеть. И уж точно прогнал бы Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, как прогнал когда-то Другую-Золотую-Даму.

Девочка испуганно съежилась: Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк бросил взгляд поверх ее плеча. Похоже, он краем глаза уловил ее присутствие. И тени под его башмаками тотчас заплясали, бешено изгибаясь во все стороны.

Но в этот момент раздался голос, отразившийся эхом от белых стен улицы:

– Как бы мне с тобой поступить?

Такого голоса Виктория сроду еще не слышала. Он был одновременно и мужской и женский и, казалось, шел с неба. Она посмотрела наверх: там, высоко-высоко, на краю крыши кто-то сидел. Виктория попыталась его разглядеть, но ее зрение путешественницы делало то, что находилось вдали, еще более расплывчатым.

– Don[22] Янус! – приветствовал его Крестный, резво вскочив на ноги. – Я искал вас.

Существо исчезло с крыши. Оно не упало оттуда, его просто там больше не было. Теперь оно стояло посреди улицы, прямо перед Крестным. Его тело, как и голос, не походило ни на мужское, ни на женское – скорее, на оба сразу.

– Меня никто не ищет, зато я нахожу других. Особенно тех, кто не повинуется мне.

Любопытство моментально перевесило страх Виктории перед Другим-Рыжим-Прерыжим-Добряком. Мужчина-Женщина был таким же огромным, таким же нарядным и таким же непроницаемым, как Отец, хотя ничем остальным не походил на него. У этого была кожа нежно-кремового, карамельного цвета, усы, закрученные спиралью, как винтовая лестница, и жабо на шее, такое пышное, что голова напоминала вишенку на кремовом торте.

Мужчина-Женщина тоже не видел Викторию. И вообще он смотрел только на Крестного.

– Мне известно всё, что происходит на Аркантерре, niño[23]. Я знаю, что ты создал прямой путь между моим ковчегом и Полюсом, что нанес визит первой фаворитке моего брата Фарука, что намеревался привезти ее сюда и представить мне, рассчитывая, что ее влияние вынудит меня изменить планы.

Мужчина-Женщина изъяснялся медленно, протяжно, не переводя дыхание.

– Но мои планы не изменились. И распоряжения остались прежними. Никто не должен проникнуть на Аркантерру, и никто не должен ее покинуть. Включая и тебя, niño. Неужели ты и впрямь думал, что я ни о чём не догадывался?

– Я на это надеялся, – ответил Крестный. – Да я и отсутствовал-то какой-нибудь час, но вернулся ни с чем. Так стоит ли устраивать из-за этого трам-тарарам?!

– Мои Розы Ветров – целых восемь Роз! – исчезли, испарились в пространстве.

Виктория была почти уверена, что Мужчина-Женщина не собирался шутить, но Крестный прыснул со смеху.

– Клянусь, я тут ни при чём! Я всего лишь создал прямой путь до Полюса, да и тот аннулировал сразу по прибытии.

Из белого фасада ближайшего дома выдвинулся большой каменный блок и, раскрывшись как лист картона, превратился в балкон. Люди, стоявшие на нем, перегибались через перила, стараясь рассмотреть, что происходит внизу.

– Восемь моих Роз бесследно исчезли, – повторил Мужчина-Женщина. – И участки, на которых они находились, тоже. Я попросил señores[24] из управляющей компании проверить, в чём дело, и их отчет был предельно ясным. Ты куда-то пропадаешь, а после твоего возвращения, niño, ковчеги разваливаются на части. Лично я склонен считать, что эти явления взаимосвязаны.

Мужчина-Женщина наклонился вперед таким резким движением, что Виктория испугалась, как бы он не упал на Крестного. И тут она заметила, что к нему сзади приникла огромная тень, похожая на дымовую завесу. Никто, кроме Виктории, как будто ее не замечал, эту тень. Она напомнила ей большие когтистые тени Мамы и Отца, хотя и выглядела иначе.

– У меня нет иного выхода, кроме как признать тебя одним из моих потомков, поскольку в твоих жилах течет моя кровь и ты унаследовал от меня небольшую долю моего могущества. Тем не менее мне придется тебя наказать за то, что ты так скверно распорядился ею.

Виктория уж было испугалась, увидев, как Мужчина-Женщина разжал руку с гигантскими пальцами и протянул ее к голове Крестного, словно хотел стиснуть ее в кулаке.

Но тут произошло нечто очень медленное и одновременно очень быстрое. Виктория увидела, как гигантская тень отделилась от Мужчины-Женщины, взвилась в воздух дымным вихрем и приземлилась на мостовую прямо за спиной Крестного. В следующий момент и сам Мужчина-Женщина оказался там же и занял место тени, при этом даже пальцем не шевельнув.

Он хлопнул Крестного по спине так сильно, что у того с головы свалился цилиндр.

– Ладно уж… Я подумал и решил, что ты всё-таки недостаточно могуществен, чтобы вызвать такие потрясения в пространстве.

Виктория перевела взгляд на Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка. Тот стоял неподвижно и спокойно, зато его тени совсем взбесились. Они буйно плясали у него под башмаками, простирая руки – тысячи рук! – к Мужчине-Женщине, словно хотели оторвать от него гигантскую дымовую завесу, но тщетно: им это не удавалось.

Крестный подобрал цилиндр и грациозным движением водрузил его на свою всклокоченную шевелюру.

– Упомянутые вами потрясения, don Янус, вероятно, дело рук Бога. Вам следовало бы постараться вытащить его оттуда, где он скрывается, вместо того чтобы читать мне мораль. Вы – основатель Семьи аркантерровцев, которые свободно преображают пространство, и вам известно, что Эгильеры – их элита – способны разыскать кого угодно и где угодно. А вы заставляете их сидеть под землей подобно кротам… Какая неразумная бережливость!

Виктория не понимала, что такого интересного сказал Крестный, зато тени Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка распоясались вконец, буйствуя совсем уж неистово.

Мужчина-Женщина запустил пальцы в сборки своего пышного жабо, как будто решил покопаться в собственном горле, и вынул оттуда книгу размером с нее, с Викторию. У Отца была точно такая же, и он тоже всегда носил ее с собой.

– Бесполезно возвращаться к этой теме, – сказал Мужчина-Женщина, встряхнув свою книгу. – Я не похож на своих братьев и сестер, моя память в полном порядке. И мои Agujas[25] останутся неуловимыми до тех пор, пока я не приму иное решение. А что касается той персоны, которую ты именуешь Богом, то, заверяю тебя, я прекрасно помню ее настоящее имя.

– Ее настоящее имя? – повторил Арчибальд со жгучим интересом.

– Имя, которое я тебе не назову, если ничего не получу взамен. Ты должен снова завоевать мое доверие, niño. А пока могу сказать тебе только одно: эта персона и я никогда не были близки. Я имею в виду географически. С тех пор как я достиг зрелого возраста и смог пользоваться своим фамильным свойством, мне уже было трудно усидеть на месте. И поэтому я не был рядом с этой персоной в тот день, когда мир раскололся. Как не был рядом с ней и тогда, когда эта персона вырвала страницу из всех Книг, принадлежавших моим братьям и сестрам, тем самым навсегда лишив их памяти. Должен признаться, этот поступок отбил у меня охоту еще раз увидеться с ней. Я решил держаться подальше и спрятал Аркантерру в потаенной складке пространства. Вот так-то! С тех пор я не вмешиваюсь в дела этой персоны, а она не вмешивается в мои; так всем нам спокойнее, и так оно продолжается уже много веков.

И тут Дама-с Разными-Глазами, которая прежде молчала, решительно подошла к ним. Она швырнула наземь дымящуюся сигарету, раздавила ее каблуком, чтобы погасить, и впилась своими разными глазами в глаза Мужчины-Женщины.

– Хватит!

Люди на балконе начали выкрикивать ужасные слова и метать вниз апельсины. Крестный подобрал один из них и как ни в чём не бывало начал его чистить со словами:

– Значит, это я коллекционирую дипломатические скандалы?

Если бы Крестный не улыбался, Виктория сильно встревожилась бы. Потому что Дама-с Разными-Глазами – та и не думала улыбаться.

– Это уже перестало быть правдой, Янус, и вам это известно. Данная персона вздумала отнять у вас ваше семейное свойство, вот почему Матушка Хильдегард…

– …выполнила свой долг, – договорил Мужчина-Женщина и одним ловким движением подкрутил свои спиральные усы. – Она, вероятно, тоже из числа моих потомков, – добавил он, – но это не помешало ей предать меня, изменив свое имя и нарушив устои нашей семейной политики. Основной закон Аркантерры – нейтралитет. А донья Мерседес Имельда активно вмешивалась в дела других Семей, вашей в частности. Так что, покончив с собой, она просто искупила свою вину. Что же касается этой персоны, нам с вами лучше благоразумно подождать здесь, пока она не придет к более удачным решениям.

Виктория заметила, как Дама-с-Разными-Глазами судорожно стиснула рукоятку своего молотка, однако Крестный успел встать между ней и Мужчиной-Женщиной.

– Don Янус, предлагаю сделку: если нам удастся доказать вам, что эта персона вовлекла Аркантерру в свои козни, мы всем скопом покажем ей, где раки зимуют.

Виктория ни слова не понимала в этих взрослых разговорах, но тем не менее удивилась: откуда Крестный знает, где зимуют раки? Как-то не похоже на него. В любом случае, он выглядел настоящим героем. Да он и был всегда ее любимым героем. Вот только почему же он ее не видит?

Мужчина-Женщина сунул свою Книгу обратно в жабо.

– Ладно, уговор принят. А пока, niño, я запрещаю кому бы то ни было на Аркантерре завязывать какие бы то ни было отношения с тобой и твоей шайкой. Вы оказываете слишком дурное влияние на моих подданных.

Люди на балконе мгновенно вернулись в дом, сам балкон сложился всё с тем же картонным шорохом, а на его месте осталась гладкая белая стена.

Виктория увидела, как тень Мужчины-Женщины взмыла в небо, точно большая дымная птица. Миг спустя она исчезла из виду.

Дама-с-Разными-Глазами сверлила Крестного яростным взглядом. Казалось, ей не терпится пустить в ход свой молоток, чтобы повыбивать ему все зубы и стереть с его лица улыбку.

– Н-да, боюсь, нам не скоро доведется поболтать с каким-нибудь аркантерровцем, да мы им ничего и не докажем. А тебе, я гляжу, на всё плевать! – проворчала она, взглянув на Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка. – Мир гибнет на глазах, Матушка Хильдегард пропала ни за понюх табаку, а ты стоишь себе в уголке и в ус не дуешь. Иногда ведешь себя прямо как лакей!

Виктория почувствовала горечь в гневных словах Дамы-с-Разными-Глазами. Казалось, она ждет от Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка чего-то очень важного для нее.

А тот даже не взглянул в ее сторону. Лишь коротко сказал:

– Жаль.

И уставился на тротуар, где еще несколько мгновений назад стоял Мужчина-Женщина. Тени по-прежнему кишели у ног Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, словно искали что-то, чего не могли найти.

Внезапно Виктория увидела, как одна из них поползла к ней; девочка замерла, лихорадочно прикидывая, что выбрать: ей хотелось и сбежать, и остаться.

Но тут тени смешались с солнцем. Вода на дне ванны, откуда Виктория наблюдала этот мир, помутнела, все формы и краски смешались воедино в мощном водовороте. Не стало больше ни Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, ни Дамы-с-Разными-Глазами, ни солнца, ни улицы. Даже Крестный и тот исчез. Виктории еще не доводилось переживать ничего подобного во время своих путешествий. Она так и не уразумела, что произошло. Только почувствовала, как водоворот засасывает ее, грозя растворить и смешать с целой вселенной.

Виктория подумала: «Нет!» – и водоворот тут же изменил направление и замедлился. Краски и формы постепенно вернулись на свои места. Улица обрела более или менее устойчивый вид. Теперь она была темной и безлюдной. Солнечные лучи уже не пробивались вниз между крышами.

Виктория огляделась. Крестный исчез. Где же он? Она пошла прямо, свернула направо, поднялась по лестнице, свернула налево. Небо над улицами, там, в вышине, постепенно утрачивало голубизну. На углу какого-то парка Виктория заметила силуэт человека, которого приняла было за Крестного, но это оказался фонарщик с шестом на плече. На фасадах домов иногда появлялись двери, из них выходили люди, все как один незнакомые; они шептались друг с другом, выгуливали собак и, пожелав соседям доброй ночи, возвращались домой.

Виктория остановилась на высоком мосту и стала разглядывать гирлянды уличных фонарей внизу. Там, в темноте, змеились десятки и сотни улиц.

Она безнадежно потеряла Крестного.

Виктория подняла голову и взглянула в небо – настоящее небо, которое ей всегда так хотелось увидеть, когда она жила дома. Оно уже не было синим. Она осталась одна. Одинокая и растерянная. Девочка стала думать о Другой-Виктории, думать изо всех сил; если бы у нее были настоящие веки, она сейчас крепко зажмурилась бы, тоже изо всех сил, чтобы снова превратиться в одно общее существо. Тело, в котором она путешествовала, съежилось, сделалось совсем крошечным. С самого рождения Виктория не произнесла ни слова, но сейчас внутри нее звучал немой крик:

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама, Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама.

– Я не мирился с разлукой!

Перед ней стоял Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк.

Он так низко навис над Викторией, что даже заслонил звезды. Его взгляд пронизывал ее насквозь, хотя и не различал. Но он всё равно щурился и хмурил свои лохматые брови, как будто это помогало ему угадывать ее присутствие здесь, посреди моста. Виктории и самой с трудом удавалось его разглядеть – ей мешали темнота и путешествие. Однако при этом, как ни странно, она явственно видела тени у него под ногами. И все они указывали на нее пальцами.

– Я не мирился с разлукой! – повторил Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк, но тут же поправился: – То есть я не разлучался с миром. Никогда не разлучался с миром!

Его мускулистое тело вдруг стало таять, зато волосы, наоборот, начали расти, расти, расти. И теперь Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк превратился в Маленькую-Даму-в-Очках. Виктория видела Крестную только один раз в жизни, но эта женщина чем-то походила на нее. А главное, напомнила о Маме. Что-то такое было в этом взгляде, искавшем ее в темноте. Словно пустота, жаждавшая, чтобы ее заполнили.

– Меня зовут Евлалия. И я с тобой не разлучусь, малышка.

С этими словами Маленькая-Дама-в-Очках снова преобразилась в Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка и как-то неуверенно развернулась, как будто ей – или ему? – трудно было заставить себя идти в обратном направлении. Потом остановилась, словно поджидая.

После долгих колебаний Виктория решила идти за ними – за ней или за ним? – и за тенями.

Белизна

– Как вы думаете, что они чувствовали? – спросил Амбруаз. – Те, кто упал в пустоту?

Офелия, примостившаяся на скамеечке за спинкой инвалидного кресла, не видела его лица. Она вообще мало что видела. Юный таксвист развернул над своей пассажиркой механический зонт, который то и дело падал ей на голову, а когда удавалось его оттолкнуть, впереди маячил только огромный тюрбан водителя. Шарф не пожелал расставаться с Амбруазом и упрямо цеплялся за него всеми своими петлями, словно хотел слиться с его волосами и стать неотъемлемой частью своего нового владельца. Из-за строгого дресс-кода Амбруазу пришлось обмотать шарф белой тканью, превратив свою голову в громадный кочан.

И тщетно Офелия пыталась утешить себя – без шарфа она чувствовала себя какой-то неполной.

– Не знаю.

– Я уже рассказывал вам, что мой отец пытался исследовать пустоту между ковчегами, помните? Он хотел сфотографировать Ядро Мира, но ему не удалось до него добраться. Да и никому другому тоже. Может, те люди на самом деле, really не умерли? Может, они теперь находятся в пустоте, в плену вечных бурь? А может быть, – продолжал Амбруаз, едва не сбив додо[26], переходившего улицу, – они выбрались на другую сторону Ядра Мира? И попали к тамошним антиподам, вблизи какого-нибудь другого ковчега? Конечно, это противоречит принципу планетарной памяти – знаете, той самой, согласно которой все ковчеги занимают строго определенную позицию по отношению друг к другу. Но я предпочитаю свою идею той, которая… well… ну вы понимаете.

Амбруаз имел по крайней мере одну общую черту с Лазарусом: он был способен вести разговор за двоих, а то и за большее число собеседников.

– Отец отправился в путешествие в самый неподходящий момент, – со вздохом продолжал он, поглядывая на небо, кое-где видневшееся между крышами Вавилона. – Надеюсь, у него там всё в порядке. Он частенько отсутствует; я не очень-то понимаю, чем он занимается, но… но меня очень любит! – торопливо заверил юноша Офелию, словно боялся, что у нее возникнут сомнения на этот счет. – Он всегда мне говорил, что я для него very важен, несмотря на мою инверсивность.

– Амбруаз, а вам приходилось бывать в Центре девиаций?

– Ни разу, miss. Когда отец заглядывает на Вавилон, он иногда ездит туда, чтобы предложить свои новые автоматы. Руководители Центра – чуть ли не самые выгодные его клиенты! Отец говорит – в шутку, конечно, – что им было бы интереснее вскрыть его – ну вы понимаете, из-за его инверсивности, – но что он предпочитает сначала умереть, завещав свои органы науке, будь они нормальные или situs transversus[27].

Офелии вспомнился огромный портрет Лазаруса в полный рост, выставленный на почетном месте в его доме. Да, такой ответ вполне соответствовал характеру этого человека.

– Амбруаз, я хочу спросить вас о другом. Правда, это очень личное…

– Пожалуйста, of course[28], miss!

– Что стало с вашей матерью?

Амбруаз обернулся и удивленно взглянул на Офелию, чуть не врезавшись в коляску рикши, остановившуюся прямо перед ним. Улица была сплошь запружена экипажами с тех пор, как вавилоняне начали покидать периферийные районы и мелкие ковчеги архипелага. Они чувствовали себя в безопасности только в центре города. Инвалидное кресло Амбруаза могло свободно проезжать между омнибусами и двуколками, но кроме них здесь были еще и велорикши, и багажные тележки, и животные, и автомобили, и толпа пешеходов, которые мгновенно заполняли каждый свободный промежуток на проезжей части. Некоторые люди обступали стоявшие машины, умоляя водителей впустить их на короткое время, пока они не найдут себе жилья.

В воздухе неумолчно звучало: «Please!.. Please!.. Please!..»

Офелия отказывалась считать себя виновницей обрушения ковчегов, но не могла не болеть душой за всех этих бедолаг. У многих из них на лбу стояла та же печать, что у нее. Она чуть не содрала кожу, пытаясь свести это клеймо с помощью мыла, но чернильный отпечаток всего лишь слегка побледнел.

Амбруаз выбрался из пробки, проехав в своем кресле прямо через заросший сквер, где обосновались в палатках целые семьи, оставшиеся без крова.

– Я и сам хотел бы знать, что стало с моей матерью, – ответил он наконец. – Я никогда не видел ее, а отец, такой разговорчивый, сразу умолкает, когда речь заходит о ней. Я даже не могу сказать, с какого ковчега она родом и похож ли я на нее.

Теперь голос подростка звучал совсем не так беззаботно, как обычно. И Офелия устыдилась своей глупой ревности к нему из-за шарфа.

Амбруаз затормозил перед величественным мраморным зданием с вывеской на фронтоне:

ОФИЦИАЛЬНЫЕ НОВОСТИ

– Я доставил вас по назначению, miss, – объявил он и мягко добавил: – Эти обрушения… вы в них не виноваты, miss, поверьте мне!

Офелия сошла со скамеечки и посмотрела прямо ему в глаза:

– Амбруаз, скажу откровенно: я хочу найти Другого не потому, что чувствую себя виноватой, и не потому, что обещала это вашему отцу, а…

– …а потому, что вы сами так решили, – договорил он вместо нее. – Я всё perfectly[29] понял, уверяю вас.

Офелия улыбнулась – и ему, и огромному тюрбану, который нервно ерзал у него на голове. Она хотела самостоятельно выбрать свой путь, и шарф явно стремился к тому же.

– Когда-нибудь, Амбруаз, я надеюсь вас отблагодарить за вашу помощь. Вы обладаете многими прекрасными качествами; жаль только, что в их число не входит деловая хватка.

И она вошла, теперь уже одна, в редакцию газеты, где стоял громкий гул, в котором смешивались телефонные звонки, щелканье ротаторов, людские голоса, хотя все эти пронзительные звуки перекрывало басовитое гудение вентиляторов.

– Sorry, miss, мы не сможем вас проинформировать.

Офелия еще не успела задать вопрос, как портье указал ей локтем на выход: в одной руке он держал телефонную трубку, вторая трубка была зажата между плечом и подбородком.

– Но я только хотела спросить…

– Читайте нашу газету, – отрубил портье, подтолкнув к ней ногой пачку свежеотпечатанных экземпляров. – Там есть всё, что вам полагается знать.

– …где мне найти стажера Октавио, – договорила Офелия.

– Евлалия, ты?!

Она обернулась: перед ней высилась огромная стопка папок, под ней блестели сапоги с серебристыми крылышками, а поверх нее Офелия увидела красные глаза Октавио. Они вспыхнули, как раскаленные угли, под темными арками удивленно поднятых бровей. Затем сапоги повернулись к портье, который тотчас же положил обе трубки.

– Прошу разрешения впустить эту особу. Я с ней знаком.

– Конечно, milord. Sorry, milord.

– Этот служащий говорил с тобой так почтительно, будто ты директор издательства, – заметила Офелия, шагая следом за Октавио через офисы.

Октавио промолчал. Он раскладывал папки по столам сотрудников редакции, отвечая сквозь зубы на подобострастные благодарности, расточаемые журналистами: «Большое спасибо, milord!.. Передайте мой нижайший поклон Леди Септиме!..» Раздав наконец все папки, он привел Офелию в комнату, удивительно тихую по сравнению с остальными; на двери красовалась табличка «Искусствовед». Из радиоприемника лилась негромкая фортепианная музыка – Офелия сочла бы исполнение замечательным, если бы мелодию не прерывали частые помехи. Сидевшая тут девушка-акустик слушала ее с брезгливой гримасой, насторожив остроконечные, как у кошки, уши и время от времени восклицая «ах!» или «ох!».

Октавио знаком предложил Офелии место за пустым столом для совещаний. Оконные жалюзи пропускали сюда только рассеянный свет. Фортепиано и охи с ахами тотчас сменились полной тишиной: это была зона звукоизоляции. Сколько бы они ни находились тут, не услышали бы ни один звук извне и никто не услышал бы их самих.

– Я рад тебя видеть, – объявил Октавио безо всяких предисловий. – Когда в северо-западном квартале случилось обрушение, я вдруг вспомнил, что не знаю, где ты жила, после того как покинула «Дружную Семью».

Офелия покосилась на столешницу, покрытую лаком, отражавшим их лица. Сегодня за завтраком она подвергла такой же проверке лицо Амбруаза, вернее его отражение в серебряной посуде. Это была противная, но необходимая процедура. Офелии приходилось подавлять свои чувства и ни в коем случае не доверять собственным глазам, чтобы распознать сущность того или иного человека. Она не знала, под какой личиной и в какой момент перед ней предстанет Другой или Евлалия Дийё, но, если первый был отражением, которого лишилась вторая, одни только зеркала могли раскрыть их истинную природу, сорвать с них маски.

Убедившись, что Октавио – настоящий Октавио, Офелия почувствовала, как ее тронули его слова. Она заметила, что он так ничем и не заменил цепочку, которую сорвал с него Бесстрашный-и-Почти-Безупречный, и сразу поняла, что юноша никогда не украсит себя чем-то другим. Эта драгоценная вещица свидетельствовала о его родстве с Леди Септимой, одной из Светлейших Лордов. Все окружающие смотрели на Октавио снизу вверх и превозносили как могли. Офелия же считала его равным себе, и не только потому, что они были одного возраста и даже одного роста.

– Мне очень жаль, – искренне сказала она. – Жаль, что даже здесь люди видят в тебе прежде всего сына Леди Септимы.

Сквозь длинную черную челку, скрывавшую половину лица Октавио, она увидела его улыбку, не очень-то радостную, но и не совсем грустную.

– Для меня важно только отношение моих друзей.

Он налил воду из графина в стакан и протянул его Офелии. Луч света из окна, пронзивший воду, заиграл дрожащими отблесками на столе.

– In fact[30], отношение моей единственной подруги. Чем я могу быть тебе полезен? Если ты пришла по поводу этой штуки, – сказал он, указав на печать у нее на лбу, – то коммюнике, исходящее от властей, пока не раскрыло ее назначения. Редакция завалена просьбами о разъяснениях по этому поводу. Я могу тебе сказать только одно: эта мера касается почти исключительно Крестников Елены, живущих на Вавилоне меньше десяти лет.

– Да, Элизабет сказала мне то же самое.

Глаза Октавио вспыхнули ярким красным огнем: это включилось его семейное свойство.

– Ты слегка разочарована, – объявил он. – Я это вижу по тому, как у тебя опустились уголки губ.

Офелия скрестила руки на животе. Она знала, что Октавио не обладает свойством видеть как врач, но ей всё равно было не по себе под его пронзительным взглядом. И он, конечно, это почувствовал, потому что смущенно отвел глаза.

– Не думай, что я стал важной шишкой, если работаю стажером-предвестником в «Официальных новостях». Я всё-таки еще наполовину курсант. Правда, теперь командую целой ротой в «Дружной Семье». А здесь я only[31] проверяю подлинность сообщений, которые нам шлют читатели, – они на девяносто процентов лживы. Вдобавок Плохие Парни Вавилона ставят нам палки в колеса, дезинформируя общественность, – распространяют ложные слухи и листовки панического содержания.

Вот теперь Офелия слушала его очень внимательно. Солнце за оконными жалюзи внезапно померкло – его заволокла густая облачная хмарь, и это отразилось на лице Октавио, даже под его длинной челкой.

– Я не так проницательна, как ты, но зато хорошо тебя знаю. Ты чем-то угнетен? Плохие новости с других ковчегов?

И тут Офелия почувствовала, как судорожно напряглись под тогой ее собственные плечи. Тщетно она пыталась не думать о плохом – ее мучил страх, что она вот-вот услышит объявление о гибели Анимы. Она покинула свою семью, никому ничего не объяснив, полагая, что у нее нет иного выбора: решения в семье принимала мать, а отец раз и навсегда снял с себя ответственность, – но с тех пор каждый день сожалела о том, что не сказала, как она всех их любит.

Октавио бросил взгляд на другую половину комнаты, где искусствоведша, раздраженная помехами, свирепо лупила кулаком по радиоприемнику. Она не обращала на них никакого внимания, а если бы и обратила, то даже ее уши акустика, какими бы чуткими они ни были, не смогли бы уловить ни слова.

– Понятия не имею, – признался наконец Октавио. – Я тебе уже сказал, что к нам непрерывно со всех сторон стекается информация. Например, много телеграмм прислано с соседнего ковчега – Тотема. Оттуда сообщают, что у них тоже возникли трудности. Но в настоящее время мы никак не можем проверить надежность этого источника.

Офелия отпила воды из стакана. Она оказалась такой же горячей, как воздух в комнате, за неимением потолочного вентилятора.

– А разве газета не может послать туда кого-нибудь из сотрудников?

– Нет. В настоящее время все рейсы между ковчегами отменены. Отголоски мешают полетам, и никто не может объяснить, откуда они берутся и почему их вдруг стало так много. Местные рейсы проходят вполне благополучно, я и сам сегодня утром спокойно приехал сюда на трамаэро, но пролететь без проблем над гигантским скоплением облаков – совсем другое дело.

– Опять эхо, отголоски… Да что же они собой представляют?

Этот вопрос был скорее риторическим и не относился конкретно к Октавио, поэтому Офелия удивилась, когда услышала его решительный ответ:

– Их вообще не должно быть, вот в чём главная проблема. С технической точки зрения это вообще не помехи. Например, обычное эхо порождается голосом, отразившимся от какого-нибудь препятствия. То есть это возврат звуковой волны к источнику ее возникновения. А вот отголоски ведут себя совершенно иначе. Они невидимы и беззвучны. Их ловит только наша аппаратура, да и то нерегулярно. Словом, – мрачно заключил Октавио, – у них какая-то совершенно иная длина волны. В них есть что-то ненормальное. Хуже того, они стали попросту опасны.

«Странно, – подумала Офелия, – а ведь Лазарус называл их „ключом ко всему“».

– Здесь, в редакции, – продолжал Октавио, – стало известно, что сегодня ночью был подготовлен к полету целый караван дирижаблей. По инициативе Светлейших Лордов. Видимо, они собираются покинуть Вавилон. Может, они нашли способ борьбы с отголосками, нарушающими работу навигационных приборов? Мы ожидаем официального сообщения, чтобы побольше узнать об этом.

Всякий раз, как Октавио упоминал о Светлейших Лордах, в его голосе проскальзывала тревога за мать. Он сомкнул веки, и они, как пара гасильников для свечей, скрыли его огненные глаза, хотя он был способен видеть, даже не раскрывая их.

– Я должен убедиться в достоверности всех сообщений, – повторил он. – Всех, за исключением той информации, что исходит от Светлейших Лордов. Сказанное Лордами не подлежит сомнению. Не знаю: то ли город перестал быть прозрачным, то ли это у меня плохо со зрением…

Офелию вернул к реальности звон настольных часов. В это время дня Торн уже, наверно, приступил к своим новым обязанностям.

– Я прошу тебя об одной услуге, – сказала она. – Это, может быть, сложно для тебя, но очень важно для меня.

И она набрала в грудь побольше воздуха, подыскивая нужные слова. Октавио считал ее другом, и она относилась к нему так же доброжелательно. Ей хотелось поговорить с ним откровенно, но тогда пришлось бы рассказать о миссии, которую Генеалогисты возложили на Торна, и, следовательно, выдать его. Офелия не могла посвятить в это Октавио, но и лгать ему тоже не собиралась. Она подумала о словах врача во время осмотра в Мемориале – по правде говоря, они не выходили у нее из головы, – и решила пойти на компромисс, прибегнув к ним.

– Мне рекомендовали обратиться в Наблюдательный центр девиаций. Для обследования. Помнишь, ты однажды рассказал мне о своей сестре Секундине и о том, что навещаешь ее каждое воскресенье. Значит, тебе лучше моего известны тамошние порядки. Что ты мне посоветуешь?

Октавио дернулся и взглянул на Офелию так, словно она выплеснула ему в лицо воду из стакана.

– Мой перерыв закончен, – сухо объявил он.

Они встали из-за стола, и тишина тотчас лопнула, словно проколотый воздушный шар. Пишущая машинка искусствоведши затрещала как пулемет, перекрывая бархатный голос, доносившийся из приемника: «…виртуозное мастерство, которым как никто владеет… никто владеет наш Ромулус, достойный сравнения с величайшими… величайшими мастерами клавиатуры в нашем городе…» Октавио стремительно направился к выходу, серебряные крылышки на его сапогах позвякивали при каждом шаге. Офелия едва поспевала за ним, не понимая, завершен их разговор или нет. По дороге она столкнулась с каким-то журналистом, который швырнул в мусорную корзину пакет фотографий, крича, что все они испорчены и что, пока проблема с помехами не будет решена, он отказывается работать. Офелия на бегу подобрала несколько снимков и убедилась: изображения действительно так раздвоены, что трудно даже понять, кто на них фигурирует.

– Уго, за мной!

Октавио отдал этот приказ одному из роботов, стоявших вдоль стены вестибюля. Уго, за отсутствием лица, не выражал никаких эмоций, но повиновался явно с большой неохотой; из его железного чрева доносилась монотонная фраза: «Отсутствие новостей – уже хорошая новость». На плече он нес сумку, похожую на почтальонскую, голова была увенчана антенной, а грудь украшена портативным телеграфом.

– Уго собирает сообщения, которые я должен проверять, – пояснил Октавио, открывая Офелии дверь, ведущую на улицу. – А еще он функционирует как уличные роботы-постовые и приводит меня по заданному адресу. Если ты не слишком торопишься, проводи нас.

Он говорил сухо, но не так враждебно, как Офелия опасалась.

На улице стояла густая белизна. Облачный прилив заволок всё пространство между домами. Офелия многозначительно посмотрела на Амбруаза, чье кресло, едва заметное в тумане, по-прежнему стояло у входа в редакцию, и окунулась, следом за Октавио и его роботом, в белое марево. Ее очки тотчас запотели, и она практически ослепла, то и дело наталкивалась на прохожих или на пожарные тумбы. Через несколько минут ее туника отсырела насквозь. Офелия явственно ощущала, как от этой же сырости у нее завиваются волосы на голове.

– Я не видел, как росла моя сестра.

Голос Октавио, где-то слева от Офелии, звучал глухо – как от горечи, так и от тумана. Крылышки на сапогах нервно позвякивали при каждом его торопливом шаге.

– Я даже не видел, как она родилась, – продолжал он, слегка запинаясь. – Меня отправили в пансион, к Кадетам Поллукса, где родители никогда меня не навещали. В общем, я даже не знал, что моя мать беременна. Потом настал день, когда она сообщила мне две новости: у меня родилась сестренка, а отец нас бросил. Я даже не просил ее показать мне Секундину. И вовсе не потому, что та была ненормальной… Я не мог простить сестре, что она разбила нашу семью. Поэтому, когда мать при следующей нашей встрече в пансионе сказала, что отправила Секундину в Наблюдательный центр девиаций, я только и подумал: «All right[32], скатертью дорожка!»

Офелия едва видела Октавио – его темно-синий мундир мелькал впереди, еле различимый в белой хмари; он шагал порывистой, стремительной походкой, и даже Уго с трудом поспевал за ним, твердя металлическим голосом: «Следуйте, пожалуйста, за гидом!» А позади, на некотором расстоянии, ехал Амбруаз: Офелия слышала знакомое поскрипывание его кресла.

– Я очень долго не хотел знакомиться с сестрой, – продолжал Октавио. – Но однажды всё-таки поехал в Центр, чтобы навестить ее тайком от матери. И вот тут-то я, воображавший, будто знаю всё на свете, вдруг понял, что мне ровно ничего не известно об этой девочке, моей родной сестре. И я стал ездить туда еще и еще, хотя Секундина так и осталась для меня загадкой. Она перестала принадлежать к моему миру в тот день, когда переступила порог Центра.

И глаза Октавио, словно две яркие фары, внезапно впились в Офелию.

– Не езди туда.

– Но я собираюсь пробыть там всего…

– Ты не понимаешь, – прервал ее Октавио. – Попасть в Центр легко, выйти гораздо труднее. Стоит тебе принять их программу, как ты официально попадаешь под опеку. Тебя лишат свободы передвижения, права общаться с близкими, если не считать редких посещений – а их число строго ограничено. Короче, ты будешь всецело принадлежать им.

Офелия содрогнулась. Значит, попав в Центр, она утратит даже ту малую долю свободы, которую ей с таким трудом удалось отстоять за эти долгие годы?

– Я сожалел об отсутствии гласности в нашем городе, – безжалостно продолжал Октавио, – но оно не идет ни в какое сравнение с закрытой жизнью Центра.

Внезапный просвет в небе, словно опровергая его слова, озарил улицу, по которой они шагали в этот момент. Здесь было гораздо меньше народу, чем на центральных площадях. Неожиданный проблеск между двумя волнами облаков зажег крошечные огоньки в каплях влаги на сорняках, проросших между булыжниками мостовой, но никак не украсил кожу, темные волосы и мундир Октавио.

Офелии не хотелось его подводить. И всё-таки она не удержалась и спросила:

– А ты когда-нибудь слышал о Роге изобилия?

Октавио недоуменно моргнул:

– Of course! Это очень древнее понятие. Рог изобилия меняет свой вид от ковчега к ковчегу: он может выглядеть как тарелка, как кубок, как раковина, хотя в принципе это неважно – главное, он приносит богатство своему владельцу. А какое отношение Рог имеет к нашему разговору?

– Ты сказал, что он преображается от ковчега к ковчегу. Но я хочу точно знать, как он выглядит здесь, на Вавилоне.

Октавио так резко остановился посреди моста, что Уго налетел на него, провозгласив при этом: «Друг – это дорога, враг – это стена!» Октавио пристально взглянул в глаза Офелии сквозь ее темные очки. Она знала, что он пользуется своим семейным свойством, помогавшим ему безошибочно расшифровывать скрытые мысли людей по тому, как они моргают, как меняется цвет радужной оболочки, насколько расширены зрачки.

– У нас Рог изобилия тесно связан со всем запретным. Согласно легенде, еще более древней, чем Раскол, мужчины и женщины так яростно стремились завладеть им, что… что причиняли друг другу… вред.

На Вавилоне было запрещено произносить вслух любые слова, имевшие отношение к войне и агрессии. Даже сказанное слово «преступление» уже было преступлением.

– Рог изобилия счел людей недостойными обладать им и скрылся под землей, где никто не смог его найти, – закончил Октавио. – Там он и находится по сей день, в ожидании тех времен, когда человечество заслужит его благосклонность. Между прочим, в прошлый раз ты задавала мне такие же опасные вопросы, и это чуть было не кончилось катастрофой. Ты можешь мне объяснить, в чём дело?

Он решительно требовал правды, но взгляд выражал страх.

– Нет, – ответила Офелия.

Она не знала, что ее ждет в Центре, но понимала, что не имеет права еще раз впутывать Октавио в свои дела.

Ну а пока ей было непонятно, какую роль играет Рог изобилия во всей этой истории. Однако если Евлалия Дийё работала над проектом, носившим такое название, если с ним был связан Другой и если Наблюдательный центр девиаций проводил в этот момент такие же опыты, значит, Офелии следовало как можно скорее проникнуть туда. И пусть даже она временно окажется пленницей – тем хуже для нее.

– Я с самого первого дня чувствовал в тебе что-то тревожное! – объявил Октавио, прищурившись. – И наконец определил, что именно. Каковы бы ни были твои цели, ты всегда твердо намеревалась их достичь. Вот мне не повезло: моя мать сама определила мой путь, а я так покорно слушался ее, что до сих пор не знаю, чего хочу. Завидую тебе. Now[33], мне, с твоего позволения, нужно кое-что сделать.

И действительно, его робот уже стоял перед ветряной мельницей возле моста, нетерпеливо притоптывая шарнирной ногой. «Если бы роботы обладали человеческим характером, у этого наверняка был бы скверный нрав», – подумала Офелия. Она снова помахала Амбруазу, сидевшему в кресле поодаль; он явно не знал, что лучше – подъехать ближе или держаться на расстоянии. Да и сама Офелия не очень-то понимала, что ей сейчас делать. Октавио, уже не обращая на нее внимания, с деловым видом постучал в дверь.

– Добрый день, milady, – сказал он, когда на пороге показалась старая мельничиха. – Я пришел по этому поводу.

И он показал ей телеграмму, которую Уго с металлическим звяканьем извлек из своего чрева.

– Нет, спасибо, – ответила мельничиха и захлопнула дверь.

Октавио метнул на Офелию горящий взгляд, от которого у нее пропало желание рассмеяться, и начал колотить в дверь, пока старуха снова не открыла ее.

– Я вынужден настаивать, milady, я представитель газеты «Официальные новости». А вы прислали нам вчера вот эту депешу.

Мельничиха нахмурилась, отчего всё ее лицо пошло морщинами, водрузила на нос большое пенсне и прочитала телеграмму.

– Sorry! Я вас приняла за одного из этих Плохих Парней, как они сами себя величают. Они еще с утра дважды пытались всучить мне свои листовки. Вы только посмотрите на меня, молодой человек: я похожа на тех, кто празднует конец света?! Это в моем-то возрасте?!

– Вы нам писали, что были свидетельницей осыпи одного участка, – невозмутимо ответил Октавио. – Мне хотелось бы кое-что уточнить.

– Это была вовсе не осыпь, молодой человек!

Мельничиха говорила так убежденно, что Офелия была поражена. Вдобавок она заметила впечатляющую длину языка старухи, что указывало на ее принадлежность к дегустаторам. Октавио, со своей стороны, сосредоточился на самых мелких нюансах ее речи: он устанавливал степень искренности.

– Разве в вашей телеграмме сообщалось не об осыпи участка, которая унесла в бездну северо-западный квартал города?

– Ну да, именно так, молодой человек! Я была на Рынке пряностей, когда это стряслось. Пришла за своим любимым хлебом с карри. Хотя дождь лил как из ведра. Только там была вовсе не осыпь.

– А что же, как вы думаете?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Это ведь ваша работа – всё нам растолковывать, верно?

– Верно, и вы очень облегчили бы ее, если бы рассказали поподробнее.

– Ну, как бы вам описать… Вот перед вами земля, и вдруг – глядь, а ее нет как нет. Только легкий такой толчок. Что-то вроде как хрустнуло, и квартал исчез. Будто его заглотнул кто-то невидимый, одним махом, вот так, – сказала мельничиха, громко клацнув зубами. – Anyway[34], как-то чуднó всё это выглядело.

Если Октавио смотрел на старуху скептически, то Офелия содрогнулась, несмотря на жару. Невидимая пасть. Пасть Другого? Неужто отражение могло иметь такую?

И она не удержалась от вопроса:

– А вы еще что-нибудь странное не заметили? Что-нибудь такое… непривычное?

– Да ровно ничего, – твердо сказала мельничиха. – Всё было как всегда. Вы что, не верите мне из-за моего пенсне? – возмутилась она, постучав по его стеклам. – Я, конечно, не визионерка, но видела всё это так же ясно, как вижу свет у вас на лбу, here![35]

И она ткнула пальцем в лицо Офелии, которая растерянно заморгала, не понимая, в чём дело. Но тут Октавио тоже взглянул на нее, и его зрачки изумленно расширились:

– Евлалия, твой штамп… Он побелел!

Избранные

Офелия вгляделась в стекло ближайшего окна. Волшебные чернила у нее на лбу не просто превратились из черных в белые – теперь они сияли ярко, как полная луна. Она заслонила штамп ладонью – увы, свет всё равно пробивался между ее пальцами в перчатках.

– А разве…

Но тут ее прервал зычный голос из динамика:

– Внимание, внимание! К сведению населения! Мы извещаем наших сограждан, что выходцам с других ковчегов… с других ковчегов, помеченным белой печатью, надлежит срочно явиться… срочно явиться в главный амфитеатр! Внимание, внимание…

Объявление и его отголоски бесконечно повторялись по всему кварталу. Офелия сквозь очки смотрела по сторонам. Люди выходили из домов, из автомобилей и скучивались вокруг столбов с динамиками. И хотя в облачном мареве они выглядели неразличимой толпой, Офелия всё же заметила среди них перепуганного мужчину с таким же сияющим лбом, как у нее.

Октавио отвел ее подальше, туда, где его голос не заглушали зычные воззвания громкоговорителей.

– Не паникуй, это всего лишь банальная проверка.

– Я не хочу туда идти.

– Ты обязана. Гражданское неповиновение превратит тебя в нелегала. Я убежден, что в этом нет ничего really опасного. Ты ведь еще недавно была курсанткой-виртуозом. Я пойду вместе с тобой.

И Октавио откинул черную завесу своей челки, чтобы взглянуть Офелии в лицо. Она удивленно подумала: «Почему его глаза стали сиреневыми?» – но тут же поняла причину: она смотрела на него сквозь очки, а они сейчас посинели. Может, Октавио и хотел держаться уверенно, но он забыл даже о мельничихе и вздрогнул, когда она спросила его, можно ли ей наконец вернуться к работе. Он не обращал внимания на Уго, чей нагрудный телеграф раз за разом извергал текст обращения, только что прозвучавшего из динамиков.

Офелия поискала глазами Амбруаза, но так и не обнаружила его в толпе, объятой паникой. Зато ей не удалось избежать патрульных, расставленных на всех улицах; они настоятельно требовали, чтобы она явилась в амфитеатр. Более того, зефиры получили приказ дуть во все стороны, чтобы разгонять густой туман в закоулках, где могли прятаться непокорные, уклонявшиеся от выполнения приказа.

Тщетно Октавио успокаивал Офелию – ее мучила тревога. Она обещала Торну придумать, как присоединиться к нему в Центре девиаций, и не желала терять время на все эти административные процедуры. Охотнее всего она сейчас нырнула бы в первое попавшееся зеркало, если бы оно встретилось ей тут по пути.

Вскоре она увидела над самыми высокими крышами громаду городского амфитеатра. Сотни его аркад представляли собой искусное сооружение из камня, металла, стекла и зелени. Со всех сторон к амфитеатру под оглушительные призывы динамиков, от которых звенело в ушах, стекались группы вызванных людей. Офелию потрясло их количество. Они входили под арки, внутрь. Вероятно, здесь были уроженцы большинства ковчегов, в самых разнообразных одеждах и головных уборах. Но у каждого красовался на лбу один и тот же штамп, и у всех были одинаково встревоженные лица.

Смятение Офелии достигло предела, когда подошел ее черед переступить порог амфитеатра. Городские стражники, чьи физиономии с чуткими носами напоминали львиные морды, обнюхали ее с головы до ног. С какой целью обонятелей поставили здесь, у входа?

– Обычные предосторожности, – пояснил Октавио.

Тем не менее Офелия заметила, что его дугообразные брови мрачно сошлись на переносице. Октавио отрекомендовался охране представителем «Официальных новостей» и был встречен протокольными приветствиями, полагавшимися обычно только Светлейшим Лордам. Даже его робот удостоился более теплого приема, чем Офелия, которую заставили вывернуть карманы и предъявить их содержимое.

Затем они вступили в сложный лабиринт темных лестниц, где налобные штампы вызванных образовали длинную вереницу светляков. Хорошо, что Амбруаз не последовал за ними: в своем кресле он всё равно не осилил бы эти крутые ступени.

Офелия растерянно заморгала, одолев последнюю лестницу и выйдя на воздух: ее ослепило солнце. Трибуны располагались под открытым небом. Изнутри амфитеатр выглядел еще внушительней, чем снаружи. Он мог, без всякого преувеличения, вместить в сотни раз больше людей, чем те, кто явился сегодня по вызову.

– Спокойно занимайте места, ladies and gentlemen![36] – приказывали громкоговорители каждые несколько минут.

У Офелии не было никакого желания подчиняться им. Над центральной площадкой она увидела пришвартованные дирижабли, похожие на спящих китов. Такие модели имелись только на Вавилоне: они были оборудованы по последнему слову техники, с учетом самых современных достижений всех ковчегов. На их корпусах сияла солнечная эмблема «Светлейшие Лорды».

– Транспортные, с большой дальностью полета, – прошептал Октавио. – Why here?[37] Ничего не понимаю!

– Мiss Евлалия?

Офелия заслонилась ладонью от солнца. Не успела она сесть на горячую каменную скамью, как над ней навис чей-то незнакомый силуэт. Влажные черные глаза, длинный острый нос, всклокоченные волосы. На кителе мемориалиста поблескивал бейдж «Рассыльный».

– Блэз!

– То-то мне показалось, что я разнюхал ваш запах в этой толпе!

Из всех обонятелей, которых Офелия встречала доселе, Блэз был бесспорно единственным, чье чутье не вызывало у нее страха.

– Что вы здесь делаете? – удивленно спросила она, ища глазами и не находя печать у него на лбу. – Вы же Сын Поллукса. Только не говорите мне, что вас тоже сюда вызвали!

Робкая улыбка Блэза стала смущенной.

– In fact, я провожаю своего… э-э-э… друга.

Офелия никак не ожидала встретить Блэза в этом амфитеатре, но совсем уж ее изумило появление профессора Вольфа, подошедшего следом за ним. Черный костюм, черные перчатки, черные очки, черная бородка; его шляпа, тоже черная, была надвинута на глаза – так, чтобы прикрыть блестящий штамп на лбу. Вольф был единственным анимистом, которого Офелия знала в Вавилоне, но он, в отличие от нее, родился на этом ковчеге. Его очки сами по себе съехали на кончик носа, чтобы позволить ему рассмотреть их обоих – ее и Октавио.

– Ну и ну, – пробурчал он. – А я-то надеялся больше никогда не иметь с вами дела!

Это заявление не помешало ему расположиться на скамье слева от Уго, который тут же выдал максиму: «Люби своего соседа, но не убирай забор между вами!» Скованные движения Вольфа, которые объяснялись его высоким воротником от ключиц до подбородка, соперничали с механическими жестами робота.

– Господин профессор, вас, несомненно, вызвали сюда по ошибке, – сказал ему Октавио. – Вы, конечно, не принадлежите к потомкам Поллукса, но это не мешает вам считаться уроженцем Вавилона. Согласно нашей информации в газете «Официальные новости», эта мера касается только тех, кто поселился здесь сравнительно недавно.

– Они обыскали мою квартиру и нашли коллекцию ору…

– …запрещенных предметов, – торопливо поправил Блэз, сидевший рядом, и боязливо огляделся по сторонам.

Профессор Вольф с иронической усмешкой приподнял шляпу, чтобы показать свой блестящий лоб.

– Бедняга, ты, видимо, боишься, что на меня еще кто-то донесет? Хочу тебе напомнить: этим уже озаботилась моя квартирная хозяйка. И то, что здесь сегодня творится, очень дурно пахнет.

И тут на его сияющий штамп плюхнулась сверху капля птичьего помета. Блэз, посчитав себя виновником новой неприятности, рассыпался в извинениях, помог профессору отчистить лоб, но неуклюже, как всегда, двинул локтем и сбил с него черные очки. Когда Вольф со вздохом опять надел шляпу, Офелия заметила, что его лицо утратило всегдашнее суровое выражение.

В последний раз Офелия видела профессора, когда он прятался на крышах квартала бесправных. Теперь она понимала, что в те дни он боялся не только старого уборщика из Мемориала, который явился к нему и напугал до смерти. Сегодня, казалось ей, в гуще этой толпы, которая непрерывно росла и заполняла трибуны, он боролся с острым приступом мизантропии, которую смягчало только присутствие Блэза. И Офелия неожиданно позавидовала им обоим. Ее тоже мучили дурные предчувствия, она тоже не знала, что их всех ждет, но ей, в отличие от этих двоих, предстояло перенести испытание одной, без Торна. Возможно, он даже не знал о грандиозном созыве людей, находясь на другом конце Вавилона.

– Прошу внимания, please!

Металлический голос, многократно усиленный громкоговорителями амфитеатра, был неприятно знаком ушам Офелии. Октавио судорожно сжал руки, лежавшие у него на коленях. Испуганные шепотки на трибунах затихли. На экранах, прикрепленных к корпусам дирижаблей, появилось гигантское лицо женщины, чьи пронзительные жгучие глаза, казалось, насквозь видят каждого зрителя.

Леди Септима. Мать Октавио, сверходаренная визионерка, принадлежавшая к Светлейшим Лордам. А для Офелии – в первую очередь грозная наставница, которая использовала ее способности чтицы, постоянно унижая при этом.

– Я благодарю всех и каждого из вас за то, что вы откликнулись на наш призыв, – начала она твердым, уверенным голосом. – Огромное спасибо также присутствующим здесь Лорду Поллуксу и Леди Елене за доверие… доверие, оказанное нам, Светлейшим Лордам, скромным служителям нашего города.

Офелия повернула голову в ту сторону, куда обратились все взгляды. Духи Семьи, близнецы, восседали на высокой трибуне для почетных гостей, под пурпурным балдахином. Они находились слишком далеко, чтобы их можно было хорошенько разглядеть, но Офелия даже со своего места заметила блеск многочисленных линз оптического аппарата Елены. И она могла бы поклясться, что у них тоже не было иного выхода, как приехать сюда.

– Вам известно, – продолжали огромные рты Леди Септимы на всех корпусах дирижаблей, – что Вавилон находится в кризисной ситуации. Недавняя осыпь в северо-западном квартале города, а также исчезновение шести малых ковчегов-спутников всех нас потрясли… потрясли. Ничто не указывает на возможность повторения подобной катастрофы; тем не менее случившееся было и остается ужасной трагедией, и потому периферия города временно объявляется необитаемой зоной. Прошу о минуте молчания… молчания в память о тех, кто нас покинул, но также в поддержку тех, кто лишился крова.

Наступила минута молчания, когда любой из присутствующих, несомненно, гораздо больше горевал о своей собственной судьбе. Офелия воспользовалась паузой, чтобы незаметно посмотреть на лестницу, по которой они вошли сюда. Теперь она была перегорожена железной решеткой. Окинув взглядом весь амфитеатр, Офелия констатировала, что таким же образом перекрыты остальные пути к выходу. Значит, для бегства уже слишком поздно.

– Сегодня город нуждается в вашей помощи, – торжественно продолжала Леди Септима. – Наши сограждане должны вернуться к стабильной жизни. Знак, который вы носите на лбу, превращает вас в избранных. Вы были намечены в числе многих… многих других за вашу похвальную способность к автономному существованию.

Офелия явственно чуяла грозившую им всем опасность. Она снова начала тереть свою печать, которая отбрасывала светлые блики на ее очки. Теперь она заметила, что многие из собравшихся пришли, как она и Вольф, в сопровождении людей, не заклейменных этим административным штампом.

– Indeed[38], отныне никто из вас не несет никаких обязательств перед городом, – пояснила Леди Септима, отчеканивая каждое слово, – будь то профессиональный, супружеский или родственный долг. Вавилон приютил вас и долго оказывал вам гостеприимство, но теперь у него больше не осталось для вас места. Вот почему вам предлагается покинуть наш ковчег, начиная с сегодняшнего дня… с сегодняшнего дня. Ваше имущество и ваши дома будут незамедлительно реквизированы городом и распределены по справедливости между коренными жителями. Мы не сомневаемся, что вас встретят с распростертыми объятиями на ваших родных ковчегах. Ваши тамошние семьи позаботятся о том, чтобы вы ни в чём не нуждались, прибыв на место. Спасибо каждому из вас за то, что вы усердно трудились на общее благо. А теперь будьте любезны… любезны занять места в дирижаблях согласно указаниям, которые вы сейчас получите. Ваши налобные штампы исчезнут в тот миг, как вы подниметесь на борт. От имени Светлейших Лордов, Леди Елены и Лорда Поллукса желаю вам удачи; летите с миром!

Лица Леди Септимы исчезли с экранов на дирижаблях. По окончании ее речи наступила такая глубокая тишина, что, казалось, можно было услышать, как выступают капли пота на телах, разогревшихся под жарким солнцем. Когда через несколько мгновений раздались первые протестующие выкрики, громкоговорители испустили пронзительный свист, заставивший всех заткнуть уши.

– Ladies and gentlemen, подходите спокойно, по одному, сначала нижние ряды! Лица, сопровождающие путешественников… путешественников, должны оставаться на своих местах вплоть до полной эвакуации отъезжающих.

Это объявление тотчас сменилось приятной музыкой, запущенной на полную громкость и также прерываемой отголосками, – она так надежно заглушила все голоса, что никто уже никого не слышал.

Городские стражники начали обходить нижние ряды, знаками приказывая сидевшим там мужчинам и женщинам выходить на арену, преобразованную в посадочную площадку. Каждая группа была тщательно проверена, распределена на цепочки, направлена к нужному дирижаблю. Некоторые пытались выразить растерянность: мотали головами, били себя в грудь, указывали на небо и всей этой жестикуляцией, казалось, кричали: «Дом!», «Друзья!», «Работа!» Но стражники в сверкающих панцирях невозмутимо продолжали отбор. Другие несчастные пытались взломать решетки, закрывшие выход, или повязывали на лоб платки, чтобы сойти за сопровождающих, – таких вытаскивали на площадку в первую очередь. Постепенно растерянность толпы перешла в смирение. Операция была организована так идеально, что первый дирижабль, набитый пассажирами, уже взлетел в небо под громкий рокот пропеллеров.

Офелия, сидевшая выше, внимательно следила за происходящим, торопливо прикидывая, что делать.

Она взглянула на потрясенного Октавио, на Блэза, который горестно кривил губы со смешанным выражением страдания, удивления и виновности, и, наконец, на Вольфа, чье лицо под маской стоика побледнело так, что светлый штамп на его лбу стал неотличим от кожи.

– Нет! – сказала она всем троим.

Ей даже не пришлось напрягать голос – ее вид говорил сам за себя. Нет, она не покорится. Однажды ее уже насильно выдворили с ковчега – на Аниму, и во второй раз это никому не удастся. Ее место – в Наблюдательном центре девиаций, рядом с Торном, там, где крылся ответ на все их вопросы.

Вскочив с места, Офелия стала пробираться между людьми, которых стражники уже начали отбирать в этой части амфитеатра. Она выискивала глазами любой промежуток, куда можно было бы втиснуться с ее малыми габаритами, понимая, что ей не удастся долго оставаться незамеченной. Но даже если ее и окликнут, она не сразу это услышит: громовые приказы и музыка из громкоговорителей заглушали все остальные звуки.

Офелия пробиралась к почетной трибуне, минуя сектор за сектором и не спуская глаз с роскошного пурпурного балдахина, раздутого ветром, как корабельный парус. Она не видела, сидят ли еще под ним Елена и Поллукс, но знала, что только они смогут положить конец этому изгнанию.

Офелия была уже почти у цели, как вдруг стальная перчатка стиснула ей плечо, остановив на бегу. Стражник. Мотнув подбородком, он без слов приказал ей сесть на ближайшее место. Он не носил никакого оружия – само это слово являлось преступлением, – зато хватка у него была поистине железная. Офелия посмотрела ему в глаза и с удивлением обнаружила в них боль. Он прижал свои остроконечные уши акустика, почти как испуганный зверь, чтобы заглушить какофонию, несущуюся из репродукторов. Этому человеку явно не хотелось выполнять приказ. И тут Офелия с ужасом осознала, что Светлейшие Лорды, загонявшие людей в дирижабли, подвергают их всех смертельной опасности.

Она напрягла каждый мускул своего лица, чтобы он понял ее ответ по мимике:

– Нет!

И снова начала протискиваться к почетной трибуне, изо всех сил пытаясь освободиться от цепкой хватки стражника. На Вавилоне было запрещено насилие, даже со стороны представителей закона. Если стражник не отпустит свою жертву, ему придется вывихнуть ей плечо.

И он не решился ее остановить.

Наконец Офелия взобралась на трибуну. Перед ней сидели оба Духа Семьи, массивные, как опоры, державшие балдахин. Они безучастно смотрели на эвакуацию.

– Отмените посадку!

Офелия собрала все силы, чтобы выкрикнуть эти слова, но не смогла перекричать мощные голоса динамиков.

Поллукс отвел взгляд от арены. Он ее расслышал. Обладая сверхмощными свойствами, величавой осанкой и отеческой благосклонностью к своим подданным, он мог бы править ковчегом истинно по-королевски. Однако в его золотистых глазах, устремленных на Офелию, читалась лишь беспомощность. Он не был способен ни на какую инициативу.

И Офелия, отвернувшись от него, обратилась к Елене, к одной только Елене.

– Отмените посадку! – взмолилась она, стараясь четко произносить каждый слог. – Отголоски крайне опасны. Они нарушают показания навигационных приборов!

Елена с неспешностью автомата развернула свой кринолин на колесиках в сторону Офелии. Оптический аппарат, сидевший на ее слоновьем носу, пришел в действие, перебирая одну за другой линзы и отбрасывая ненужные, пока не настроился на видимость, позволявшую его владелице различить контуры Офелии. К слову сказать, на фигуру самой великанши трудно было смотреть: ее осиная талия между широченными бедрами и мощным бюстом выглядела такой хрупкой, что, казалось, вот-вот переломится.

Единственной вещью, которая связывала близнецов – Духов Семьи, – была Книга, висевшая у каждого из них на поясе, Книга, чьи страницы были темными, как их собственная кожа.

Стражник, задержавший Офелию, явно колебался между тем, что ему делать и чего не делать, но всё же выбрал первое. Однако Елена одним движением своих паучьих пальцев заставила его отпустить пленницу. Неужели она осознала серьезность происходящего?

Офелия указала ей на второй дирижабль, где уже началась посадка.

– Вы не можете этого допустить! Ведь вы наша Крестная мать, я сама была одной из ваших Крестниц; вам стоит сказать одно слово, и…

Огромный рот Елены произнес ответ, которого Офелия не расслышала, но догадалась по недоуменному выражению ее лица, что это был скорее вопрос. Елена ее не помнила. Как все Духи Семей, чьи Книги повредила Евлалия Дийё, Елена была осуждена на полную беспамятность. Да и почему ей следовало верить какой-то неизвестной девчонке, а не Светлейшим Лордам?!

Офелия торопливо развернула листочек, который бережно хранила вместе со своими фальшивыми документами.

«При случае зайдите в мой кабинет, мне нужны ваши читающие руки. Елена».

– Однажды вы уже оказали мне доверие! – сказала Офелия.

И, встав на цыпочки, протянула записку Елене. Оптический аппарат великанши снова пришел в движение, чтобы позволить хозяйке прочесть записку. Она должна была узнать собственный почерк. Уловить взгляд Елены сквозь многочисленные линзы было невозможно, но теперь Офелии явно удалось привлечь к себе ее внимание. И она взмолилась:

– Помогите нам!

Длинные пальцы Елены обхватили запястья Офелии, впились в них, точно крабьи клешни. Записка разорвалась.

– Отголоски вовсе не опасны, юная особа.

Офелия ощутила на лице вибрацию ее голоса, которая миг спустя охватила ее тело, проникла в уши, заглушив собой остальные звуки. Громкоговорители и крики в амфитеатре – всё это мгновенно исчезло.

– Отголоски говорят с теми, кто их слушает. А вы все, включая моего брата, слепы и глухи.

Рот Елены – настоящая пропасть с ощеренными зубами – придвинулся так близко, что Офелия могла бы пересчитать все зубы до одного, если бы их не было так много.

– Отныне отголоски существуют повсюду. Даже в воздухе, которым ты дышишь.

Наконец Елена выпустила запястья Офелии, на которых ее ногти оставили глубокие отметины. Она сняла оптический аппарат, без которого никогда не обходилась, ибо ее собственные глаза различали окружающий мир только в виде мириадов атомов. Ненормально расширенные зрачки теперь целиком занимали глазницы и уподоблялись ее рту – такие же бездонные темные провалы, поглощавшие свет. И поглощавшие Офелию.

– Они повсюду, юная особа, а вокруг тебя их еще больше, чем где-либо. Ты притягиваешь отголоски, как сахар – мух. Они ждут от тебя непредвиденного.

Офелия растерялась вконец.

– Да, но дирижабли…

– Молчи и слушай.

Огромные зрачки смотрят, улавливают, осязают нечто совершенно недоступное пониманию Офелии.

– Ты должна выбраться из клетки. Обернись. Нет, обернись на самом деле. Тогда и только тогда ты поймешь. И, возможно, даже станешь полезной. Ты утверждаешь, что я доверяла вам – твоим рукам и тебе, – но, когда настанет конец времен, будет ли на твоих руках достаточно пальцев?

Из этой невнятицы Офелия поняла лишь одно: Елена не остановит высылку. Она была подобна приемнику, настроенному на другую частоту, не на частоту Офелии. Вероятно, на частоту отголосков? В тот миг, когда Елена умолкла, сенсорный барьер, который она воздвигла вокруг Офелии, рухнул.

И на Офелию снова нахлынул шум амфитеатра, который создавали теперь не только динамики. Всё, что происходило сейчас на трибунах, говорило о том, что ее вмешательство, может быть, только ухудшило ситуацию.

Фабрика

Мужчины и женщины, едва сдерживаемые стражниками, отталкивали друг друга, умоляюще простирая руки к Духам Семьи. Они тыкали пальцами в Офелию, давая понять, что тоже, как и она, имеют право просить о пощаде. В тени балдахина их штампы светились еще отчетливее. Одни призывы напоминали безнадежную мольбу, другие звучали так угрожающе, что их можно было различить даже сквозь завывания сирен.

И все скандировали одинаковые слова:

– Дайте нам работу!

Елена, державшая свой оптический аппарат в руке, слушала их, не слыша; что касается Поллукса, тот растерянно улыбался толпе. А крики не затихали – напротив, звучали всё громче и громче.

Никогда еще Офелии не доводилось быть свидетельницей таких народных волнений на Вавилоне. Все люди, которых власти хотели отправить туда, где они родились, давно уже начали строить свою новую жизнь здесь, на этом ковчеге. Сколько же этих несчастных не вернутся в свои дома, уступив их коренным обитателям Вавилона?! Скольких он выбросит отсюда, тогда как им больше некуда деваться?! И от скольких неугодных – таких как Вольф – он заодно избавится?! Их отчаяние передавалось Офелии, но ей даже подумать было страшно, что они почувствуют, когда узнают, что их рейс в один конец, может быть, даже не доставит их по назначению.

И как раз в этот момент она увидела в мельтешении испуганных лиц одно безликое создание. Робот Уго прокладывал себе дорогу к трибуне сквозь толпу, раздавая попутно обрывки телеграфной ленты. У него на плечах сидел Октавио. Офелия поняла его замысел, увидев, как он сорвал динамик с ближайшего столба, заставив его умолкнуть. Люди, ободренные этой идеей, начали делать то же самое на всех уровнях амфитеатра.

– Я Сын Поллукса!

Октавио, восседавшему на плечах робота, даже не понадобилось напрягать голос. Его объявление сразу привлекло внимание всех мужчин и женщин, осаждавших почетную трибуну. Октавио не мог похвастаться высоким ростом, зато он обладал харизмой, которой был обязан не только своему мундиру виртуоза. Даже Офелия и та начала прислушиваться к его словам.

– In fact, я сын Леди Септимы. Наследник тех, кто хочет выслать вас из Вавилона. Тем не менее, – продолжал он повелительным тоном, не обращая внимания на протестующие выкрики, – я разделяю ваше возмущение. То, к чему вас сегодня принуждают, незаконно и непростительно. Как представитель газеты «Официальные новости», я сообщу об этом всему нашему ковчегу. А пока очень вас прошу: соблюдайте спокойствие! Мы сможем найти выход из ситуации при одном условии: если будем искать его все вместе, с Леди Еленой и Лордом Поллуксом.

На несколько мгновений воцарилась тишина, и Офелия, завороженная пылающими глазами Октавио, вдруг поверила, что всё образуется.

Однако ни Елена, ни Поллукс не отреагировали на это воззвание: первая вслушивалась в свои отголоски, второй находился в плену своих колебаний.

– Я, milord, я знаю выход! – выкрикнул кто-то из толпы. – Найми меня вместо своего робота!

– Верно! Вот настоящая работа для настоящих людей! – подхватил кто-то другой.

И толпа дружно набросилась на Уго с криками «Не воруй чужую работу! Не воруй чужую работу!», уже не заботясь об Октавио, который вцепился в антенну робота, стараясь сохранить равновесие. Когда из железного чрева Уго донеслись слова «Лень – мать всех пороков!», разъяренная толпа, свистя и выкрикивая угрозы, начала пинать робота. Злоба, копившаяся годами, обратилась на автомат. Октавио, сидевший на плечах Уго, оказался в ловушке; он тщетно отбивался от тех, кто, вцепившись в его сапоги, срывал с них серебряные крылышки предвестника.

Еще миг – и он упал.

Офелия в благородном, хотя и нелепом порыве бросилась в гущу толпы, чтобы помочь ему встать, но тут их всех разбросал в стороны мощный взрыв. Едкий густой дым окутал людей, словно газ, вырвавшийся из жерла вулкана. Все, кто пытался повредить Уго, испуганно пялились на него, выпучив глаза; их белки резко выделялись на темных лицах.

От робота осталась только кучка пепла. Неужели он взорвался?

Люди замерли в ужасе, который мгновенно обернулся полной анархией. Толпа призывала к убийствам и обвиняла правителей в заговоре, уже позабыв, что эти слова считаются запретными. Елена и Поллукс, невзирая на свои гигантские размеры, затерялись в человеческом месиве. Стражники больше ничем не могли им помочь.

Тем не менее из последних уцелевших громкоговорителей снова раздался властный голос Леди Септимы:

– Все вызванные, которые покинут амфитеатр не в дирижаблях, а иным путем, будут объявлены вне закона. Я повторяю… повторяю: все вызванные, которые покинут амфитеатр не в дирижаблях, а иным путем, будут объявлены вне закона.

Но ее никто не слушал. Теперь главной опасностью стала сама толпа. Офелия наконец разглядела в толчее, на земле, скорченную фигуру, осыпанную железным прахом Уго.

– Октавио!

Ей досталось немало ударов, пока она пробиралась к нему, расталкивая людей, в панике топтавших его ногами.

Офелия еще раз окликнула юношу и попыталась приподнять, но ее сразу же опрокинули наземь рядом с ним. Она сжалась в комочек, спасаясь от пинков, сыпавшихся со всех сторон и грозивших раздробить им кости.

Теперь уже помощь требовалась им обоим.

И тут Офелия вспомнила о семейном свойстве Торна, до поры до времени таившемся в ней, подобно дикому зверю в чаще, а теперь готовом прийти на помощь. Когти Драконов! Никогда еще она так остро не ощущала их существование, их мощь, их готовность совершить то, что ей было сейчас необходимо. Офелию так удивила мысль о своем владении этим грозным оружием, что на какой-то миг ей даже удалось забыть об окружающей толпе. Движимая первобытным инстинктом, она почувствовала, как ее сознание вырывается за пределы телесных ощущений: она словно подключилась к другой нервной системе, ей не принадлежавшей. Когти позволили ей различить множество безжалостных ног с ясностью, далеко превосходившей все другие ее чувства.

Только не ранить!

Отдав мысленный приказ своим когтям, Офелия направила их на всё, что не касалось ее и Октавио, и вокруг них обоих мгновенно возникли груды поверженных тел, извергавших ругательства.

Этой короткой передышки им хватило, чтобы вскочить на ноги до того, как на них обрушились новые пинки и удары. Несмотря на слой сажи, покрывшей Октавио, он выглядел невредимым. Или почти невредимым. Поморгав, юноша сощурил глаза, которые уже не горели прежним огнем, и прошептал почти беззвучно:

– Я ничего не вижу.

Офелия схватила его за руку. Октавио пришел в амфитеатр ради нее, и она должна была выйти отсюда вместе с ним. Она потащила его к ближайшей лестничной решетке, на которую люди кидались, отталкивая друг друга и пытаясь разогнуть стальные прутья. Потом они решили сообща приподнять ее. Офелия прибегла к своему анимизму, чтобы внушить решетке желание выпустить их, но та не поддалась. Когти также оказались бессильными: они служили оружием только против живых существ.

– Вон там! – крикнул кто-то из толпы.

По другую сторону решетки была видна рукоять, соединенная с системой зубчатых колес. Но она находилась слишком далеко. Множество рук, просунутых между прутьями, не дотягивались до механизма. Одна из женщин-фантомов с ковчега Весперал превратила часть своей руки в газ и достала до рукоятки. Ей потребовалась масса усилий, чтобы повернуть ее, но с помощью людей, которые приподнимали решетку, она смогла открыть проход.

Отталкивая друг друга, люди опрометью кинулись к лестнице.

Вовлеченная в общий безумный поток, Офелия кое-как спускалась вместе с Октавио, крепко держа его за руку, чтобы не потерять в толчее. На каждой площадке их швыряло об стены.

Сверху, издалека, доносились затихавшие призывы Леди Септимы:

– …вне закона… закона… закона…

Внизу, за последним поворотом лестницы, они окунулись в густой туман. Вот наконец и выход. Офелия бежала прямо, никуда не сворачивая. Ее сандалии скользили по мокрым булыжникам мостовой. Она почти ничего не видела сквозь запотевшие очки и чувствовала только руку Октавио, зажатую в своей.

Внезапно кто-то вцепился в них и потащил назад. Это были Блэз и Вольф. Прижав палец к губам, они кивком указали им на силуэты, маячившие впереди, в тумане. Городские стражники. Они хватали бегущих людей, всех подряд, без разбора. Еще несколько шагов, и Офелия тоже попала бы им в руки.

В отчаянии она озиралась, не зная, что делать, куда бежать. Октавио по-прежнему слепо таращил потухшие глаза: он ничего не видел. Сейчас на его семейные свойства нечего было рассчитывать, а вокруг маячили неведомые тени. Кому они принадлежали? Стражникам? Или беглецам?

Одна из теней стояла рядом с Офелией. Слишком близко.

Безымянная, неподвижная и немая.

Офелия не видела ее лица, но сразу уверенно опознала ее. Это был тот самый неизвестный, встреченный ею в тумане на краю обрушенного ковчега. Да, конечно, это он – тот же силуэт, та же странная поступь, та же настороженная повадка, будто в ожидании чего-то неведомого.

Тень из тумана отвернулась от них и медленно зашагала вперед; она двигалась совершенно бесшумно. Потом остановилась, словно выжидая.

Да, она явно ждала их.

Кто это – друг или враг? Офелия решила, что сейчас не время для колебаний. Если они останутся здесь, их наверняка схватят. Она покрепче сжала пальцы Октавио и знаком велела Блэзу и Вольфу идти за ними.

Тень явно одобрила ее действия и двинулась дальше. Они шагали следом почти вслепую, в клубящемся тумане. Солнце посылало им сквозь густые облака всего лишь тусклые сумеречные отсветы. А вокруг них теснились бесформенные силуэты, что-то невнятно крича, то смешиваясь воедино, то разъединяясь. Такой всеобщей истерии Вавилон не знал уже долгие века. Какие-то люди, пользуясь этим, выходили на улицу, забрасывая бегущих то листовками, то булыжниками, оставлявшими черные прорехи в белой облачной пелене. Злорадный хохот перекликался со свистками городских стражников.

– Празднуйте с нами конец света! Присоединяйтесь к Плохим Парням!

Офелия, Октавио, Блэз и Вольф прошли сквозь хмарь, не столкнувшись ни с патрульными, ни с бунтовщиками. Тень вела их в квартал, напоминавший своим видом так называемые potensfactures, фабрики будущего. Она держалась достаточно близко, чтобы они не потеряли ее из виду, но и достаточно далеко, чтобы не быть узнанной. И ни разу не произнесла ни слова.

«Кто же ты? – думала Офелия. – И куда ты нас ведешь?»

Чем пристальнее она вглядывалась в контуры загадочного существа, тем больше возрастало ее смятение. Оно было не женщиной, но это ничего не значило. Евлалия Дийё больше не имела постоянного облика, то же самое относилось и к ее отражению. Невозможно было угадать, в каком виде оно материализуется, покинув зеркало. Кроме того, с тех пор как начались обрушения, Офелия уже дважды встречала на своем пути этого неизвестного. Случайное совпадение исключалось – следовательно, это вполне мог быть Другой… Но тогда почему некто, забавлявшийся разрушением ковчегов, вдруг озаботился судьбой кучки человеческих существ?

Офелия затаила дыхание: неизвестный внезапно остановился посреди улицы. Он не произнес ни слова, но начал проделывать странные движения, указывая в небо левой рукой, а в землю – правой, затем наоборот: в небо – правой, а в землю – левой.

– Да он сумасшедший! – буркнул профессор Вольф.

Уже стемнело, и тень неизвестного поглотили тени домов квартала. Офелия подошла к тому месту, где он останавливался. И увидела заводские ворота с монументальным кирпичным фронтоном, украшенным фигурными металлическими буквами:

ПРОИЗВОДСТВО АВТОМАТОВ

ЛАЗАРУС & СЫН

И это опять-таки не могло быть простым совпадением.

– Ну и что дальше? – спросил встревоженный голос у нее за спиной.

Офелия огляделась и заметила в тумане множество огоньков. Это были фонари вызванных в амфитеатр – люди в полной растерянности следовали за ними, держась на расстоянии; они не знали друг друга, но теперь все находились в одинаковом положении объявленных вне закона.

Офелия толкнула створку ворот. Они оказались незапертыми.

Вместе они вошли на территорию завода. На их пути встал странный механический многоголовый пес; у него что-то громко звякнуло внутри, но он не поднял тревогу. Впереди виднелся просторный слабо освещенный цех, где безликие автоматы обрабатывали металл, стоя за длинным конвейером. Людей здесь не было, только роботы. Они что-то вырезали, шлифовали, сверлили, формовали, завинчивали. Сосредоточенные на своих монотонных, повторяющихся действиях, они никак не отреагировали на вторжение незваных гостей. Офелия приготовилась было к появлению самого Лазаруса, но вовремя вспомнила, что он сейчас путешествует. Значит, его автоматы запрограммированы на создание других автоматов, и завод работает самостоятельно даже в отсутствие хозяина.

Итак, Лазаруса здесь не было; кроме того, Офелия потеряла из виду незнакомца, который спас их от патрулей, – он исчез. Зато в прилегающем к цеху ангаре, где стоял какой-то фургон с пропеллером на крыше, она обнаружила инвалидное кресло. Пустое.

– Амбруаз! – позвала она.

Дверца фургона тотчас распахнулась, и она увидела подростка, неуклюже наклонившегося вперед: он оторопело смотрел на Офелию и окружавших ее людей. Шарф, намотанный на его волосы, взвился вверх и принял форму вопросительного знака.

– Ах, это вы, miss! А я уж собрался лететь к вам на помощь! Well, я бы точно это сделал, если бы мне удалось поднять в воздух эту штуковину. Но она чуть посложней моего кресла. Как же вы смогли меня отыскать?

– Сама я, конечно, не нашла бы вас. Кто-то привел нас сюда и скрылся, так и не представившись. Нет ли у вас тут, на заводе, аптечки? Мой друг нуждается в помощи.

Едва Офелия сказала это, как Октавио выпустил ее руку и стал тереть глаза, запорошенные черной пылью.

– Мне достаточно будет воды.

– Of course! – воскликнул Амбруаз, выбираясь из фургона. – Рядом с лестницей находится дежурка, и там есть кран.

Он доковылял до своего кресла, с трудом передвигая длинные перевернутые ноги. Его аномалия выглядела так угнетающе, что пришедшие отвели глаза.

– Вы сын Лазаруса? – мрачно спросил профессор Вольф. – Один из ваших роботов только что устроил в амфитеатре дикий тарарам. Он взорвался.

Амбруаз, который устраивался в своем кресле, взглянул на него скорее огорченно, чем с удивлением.

– Взорвался? – переспросил он. – Наверно, распылился. Я полагаю, кто-то хотел вывести его из строя?

– Целая толпа.

– Damned![39] Мой отец снабдил все свои автоматы механизмом саморазрушения, чтобы скрыть секрет их устройства. Это впечатляющее зрелище, но совершенно безобидное.

– Ничего себе безобидное! – усмехнулся Вольф. – Он там наделал такого шуму!.. Неужели Лазарус не мог попросту оформить патент, как все нормальные люди? Хотя… что говорить: уже в те времена, когда этот господин преподавал в моем коллеже, он всегда изображал из себя оригинала.

Офелия взглянула на группу изгнанников – они делили между собой клочки наждачной бумаги, чтобы стереть штамп. Но как бы усердно они ни терли лбы, сияющие чернила не сходили с кожи. И на их лицах читался всё тот же вопрос: что с нами будет? Где теперь наш дом? Куда идти?

Офелии было безумно жаль их. Она провела рукой в перчатке по надписи «Доставка автоматов» на боковой стенке фургона с пропеллером. В отличие от остальных, она знала что, знала где и знала куда. Кем бы ни был незнакомец из тумана, он оказал ей неоценимую услугу.

– Идем, – сказала она Октавио, чьи полуослепшие глаза мигали судорожно, как испорченные лампочки.

Она повела его в дежурку и включила воду. Октавио молча покорно набрал воды в ладони, опустил в них лицо, потом несколько раз повторил процедуру и наконец выпрямился, прижав пальцы к закрытым глазам, как будто решил никогда больше не открывать их.

– Ты еще не раздумала идти в Центр?

– Нет.

– Я пытался тебя отговорить. Забудь об этом. Каждый должен иметь право идти туда, куда хочет.

– Октавио…

– То, что моя мать говорила там, в амфитеатре… – прервал он ее сдавленным голосом. – Мне так стыдно!

Офелия взглянула на серую воду, уходившую в сливное отверстие. У нее стоял во рту горький вкус пепла.

– Ты, наверно, хочешь…

– …да, я хочу остаться один. Please! – Октавио растер кулаками глаза и добавил, четко выговаривая слова: – Завтра я вернусь в редакцию. И вернусь в «Дружную Семью». Я постараюсь взорвать эту систему изнутри. Обещаю тебе. Но сегодня вечером не смотри на меня.

И Офелия, попятившись, ушла. Однако перед тем как выйти, всё же прошептала:

– То, что ты сказал сегодня там, в амфитеатре… Я горжусь тобой.

Даже не раздумывая над тем, что делает, не колеблясь ни минуты, Офелия поднялась по узкой лестнице на крышу, напоминавшую узкую террасу между двумя высокими кирпичными трубами. Они вздымались над пеленой тумана, как мачты корабля.

Там она постояла, крепко держась за кованое железное ограждение и стараясь унять дрожь. Из центра города всё еще доносились пронзительные свистки патрулей.

«Это не из-за меня… не из-за меня…» – твердила она себе.

Да, ковчеги рушились не из-за нее. И взрывы гремели тоже не из-за нее.

Офелия оторвала взгляд от тумана и взглянула сквозь очки вдаль, туда, где над морем облаков, между звездами, мерцали электрические огни. Малые ковчеги Вавилона… Она без труда различила башню Мемориала, сверкающую, как маяк в ночи, и другие, не такие яркие огни фонарей «Дружной Семьи», которые вызвали у нее ностальгию. Сколько месяцев Офелия провела в тех местах, как сроднилась с ними, и до чего же горько ей было теперь чувствовать себя отверженной!

Но сегодня власти вышвырнули с ковчега сотни людей против их воли и послали изгнанников в неизвестность! Удастся ли этим несчастным добраться до места назначения, невзирая на отголоски?

«Они повсюду, юная особа, а вокруг тебя их еще больше, чем где-либо», – так сказала Елена.

«Прислушивайтесь к эху. Эхо – ключ ко всему!» – так сказал Лазарус.

И Офелия пыталась понять, пыталась изо всех сил. Ей чудилось, что какая-то невидимая сила связывает воедино Евлалию Дийё, Другого и обрушения ковчегов, но эта нить состояла из стольких узелков…

Блэз облокотился на ограждение слева от Офелии. Его профиль с длинным острым носом был едва различим в ночной тьме.

– Что бы вы ни задумали, miss Евлалия, вам следует быть very осторожной. Городская стража зафиксировала ваш запах, как и запахи всех, кто был в амфитеатре. Они все обонятели высшего разряда и мгновенно засекут вас.

– Я не собираюсь задерживаться в городе. Но куда денутся все остальные?

Профессор Вольф облокотился на решетку справа от Офелии. Его сияющий лоб, как лампа, освещал темноту. В свалке он потерял очки и шляпу. И, судя по тому, как судорожно он сжимал высокий хомут на шее, бегство через весь город подвергло его позвонки тяжкому испытанию.

– Этот мальчик – сын Лазаруса – приютит нас у себя, пока не уляжется суматоха. Он храбрый парень. Если нас разыщут, его загребут вместе с нами.

Блэз взъерошил волосы, отчего они встали дыбом, и добавил:

– Похоже, теперь жизнь на Вавилоне станет для нас еще сложнее.

Стоя между этими двумя мужчинами, которых преследовал Вавилон, Офелия чувствовала, как в ней крепнет желание защитить их. Если первое же обрушение раскололо надвое целый город, то что будет дальше, когда это начнет повторяться? Где бы ни находился Другой, как бы он ни выглядел и каковы бы ни были его замыслы, Офелия твердо знала одно: он будет злодействовать и впредь, если ей не удастся его остановить.

Она устремила взгляд на самую дальнюю светящуюся точку города. Где-то там, в стенах Центра, именно сейчас вавилоняне трудились над проектом «Корнукопианизм» – точно так же как Евлалия Дийё, перед тем как стать Богом. Неужели Торн был прав, утверждая, что созданное одними может быть уничтожено другими? Возможно ли вернуть Евлалии Дийё человеческую сущность, водворить Другого в зеркало и исправить то, что еще поддавалось исправлению? Может, единственным средством против пустоты было изобилие? Но тогда какую роль играют во всем этом отголоски?

Офелия понимала: она обязана найти ответы на все свои вопросы, а это достижимо только в Центре девиаций. И только вместе с Торном.

«В такие учреждения никто не является добровольно без веских причин», – предупредил он ее.

И это звучало в высшей степени иронически, если учесть тот факт, что Светлейшие Лорды сами снабдили Торна теми «причинами», которых ему не хватало.

Из-за кулис

Он бродит по улицам Вавилона. Крики, свистки… Гвардейцы Поллукса хватают всё, что движется. Всё и всех… кроме него, конечно. Он мог бы танцевать прямо у них под носом, его всё равно не задержат.

Его никто и никогда не задерживает.

В два прыжка он поднимается на вершину самой высокой пирамиды. Садится и обозревает Вавилон, окутанный туманом. Дряхлеющий Вавилон. Слишком старый город для жалкой памяти этих людишек.

История повторится. Он уже об этом позаботился.

Пожалуй, Офелии еще рановато покидать Вавилон. Ей предстоит кое-что сделать здесь, на краю архипелага, в Наблюдательном центре девиаций.

О да, история повторится. И тогда она наконец-то сможет прийти к завершению.

Ловушка

Безжизненные тела роботов болтались на ремнях, свисавших с потолка фургона. Каждый толчок сотрясал их конечности, словно кости скелетов. Офелии, сидевшей тут же, в полумраке, казалось, будто она попала в компанию висельников. Почувствовав, что фургон снижается, она спряталась за ближайшим роботом. Неужели еще один воздушный контроль? Задние дверцы фургона распахнулись, и яркий луч мощного фонаря осветил безликую голову робота рядом с Офелией, затем дверцы были захлопнуты, и пропеллеры снова мерно зажужжали в воздухе.

– Sir[40] Октавио и sir Амбруаз говорят, что больше патрулей не будет.

Офелия скорее угадала, чем увидела тщедушную фигурку, неуклюже пробиравшуюся к ней между автоматами в глубину фургона. Она сдвинула на затылок тюрбан, прикрывавший лоб, и лунный свет ее штампа осветил горестно сморщенное лицо Блэза. При виде этих унылых морщин Офелия пожалела, что рассказала ему о своем намерении проникнуть в Центр девиаций: он тут же твердо решил ее сопровождать.

– Вам нужно было остаться на заводе вместе с другими нелегалами, – со вздохом произнесла она. – Если я попадусь…

– Хотите сказать, что меня тоже вышлют? Честно говоря, miss Евлалия, я бы не хотел остаться на ковчеге, который изгоняет дорогих мне людей. И потом, я просто решил… well… вас поддержать хоть как-то… только чтобы Вольф об этом не узнал…

И Блэз, боязливо озираясь, закатал рукав своего кителя и обнажил руку до локтя. При свете своего штампа Офелия различила на ней татуировку – две переплетенные буквы «А» и «П».

– Альтернативная программа, – пояснил Блэз.

Офелия не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Вы наблюдались в Центре девиаций?

– Не понимаю, зачем вы так стремитесь туда попасть, miss. Лично я могу сказать одно: мне стоило большого труда выйти оттуда. Родители поместили меня в Центр для… для… ну, в общем, для исправления. – Блэз произнес это слово с извиняющейся улыбкой. – Я тогда был еще подростком, но они боялись, что я пойду по дурной дорожке. Я пробыл в Центре до совершеннолетия, однако даже после этого мне приказали следовать их программе.

Офелия, зажатая между роботами, сотрясаемая толчками фургона, не могла отвести глаз от двух букв, вытатуированных на руке Блэза. Заклеймен… на всю жизнь.

– А что это такое – альтернативная программа?

– То, что кроется за внешней оболочкой. Наблюдательный центр девиаций славится своими блестящими результатами в области коррекции отклонений от нормы, в частности таких как… как мое. Меня там обследовали и объявили моим родителям, что данный случай не укладывается в рамки классической программы, что он very особенный, но что они готовы заняться мной, чтобы получше изучить. И взяли на себя все расходы: поселили там, кормили, учили, исправляли… много лет. Каждый месяц я просился домой, и каждый месяц мне отвечали, что решения принимают они, а не я. И вдруг, в один прекрасный день, без всяких объяснений вернули меня родителям. Как будто я уже не представлял для них никакого интереса. Я очень смутно помню, что там со мной делали, что я сам делал и что видел. Могу утверждать одно, miss: Центр интересовался главным образом моей невезучестью, и ничем другим.

С этими словами Блэз оттолкнул Офелию в сторону: ремень, на котором висел робот за ее спиной, развязался, угрожая обрушить ей на голову многокилограммовую массу металла.

– Вашей невезучестью, – повторила Офелия. – Но почему?

– Этого они мне не сказали. Они никогда ничего не говорят. Только наблюдают.

– Но вы-то сами, – настаивала Офелия, – вы заметили там что-нибудь необычное?

– Да там всё необычно, miss. Вокруг меня были одни только необычные люди, перевертыши. Перевернутые мозги. Перевернутые тела. Перевернутые свойства.

Офелия колебалась. Она знала, что ей не представится другого случая расспросить кого-то, кто так хорошо знал Центр изнутри, даже если это было давно.

– Блэз, а вы что-нибудь слышали о проекте «Корнукопианизм»?

Лоб Блэза над его лохматыми бровями сморщился еще сильнее.

– Нет, никогда не слышал.

– Тогда, может, о Роге изобилия?

Но Блэз помотал головой.

– В Центре они при мне о таком не говорили, но я повторяю: они вообще никогда ничего не говорят.

Офелия взглянула на металлическую куклу с неестественно вывернутыми руками и ногами, лежавшую у ее ног. Сейчас, когда робот валялся на полу, он и впрямь походил на скелет. И ей вспомнился разговор с Блэзом в катакомбах города, когда он сказал: «Некоторые люди становятся предметами еще при жизни».

– То, что они с вами делали… И то, что сделают со мной… – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал бодро. – Как вы думаете, мне придется помучиться?

Лицо Блэза вытянулось, как резиновое, и он неловко коснулся ее плеча:

– Да, но не в том смысле, который… который вы имеете в виду. Это только… только… Вlast![41]

Блэз и всегда-то с трудом выражал свои мысли, но теперь, говоря о Центре, стал заикаться так сильно, что казалось, и в его речи звучат те же отголоски, что из динамиков. Его пальцы стиснули плечо Офелии, а темные влажные глаза испуганно расширились.

– В каждом из нас существует некий барьер, miss Евлалия. Что-то такое… такое… необходимое, что ограничивает нас, что… удерживает нас внутри самих себя. А они… попытаются заставить вас преодолеть этот барьер. Но помните: что бы они вам ни говорили, решение остается за вами.

Офелия почувствовала, как ее ноги оторвались от пола, и поняла, что фургон готовится к посадке. Они прибыли. Нет, это она прибыла. Торн ждал ее здесь. И какая разница, что ей готовит этот Центр, – в любом случае она будет не одна. Даже в этом фургоне она не была в одиночестве.

– Спасибо вам, Блэз! Берегите себя. И профессора Вольфа.

Пальцы Блэза разжались, выпустив плечо Офелии, и обхватили ее лицо. Он прижался лбом к ее штампу так крепко, что на мгновение затмил его сияние.

– Я был так одинок целых пятнадцать лет, – прошептал он совсем тихо, словно его мог услышать здесь кто-то другой. – Не знаю, понимаете ли вы, – продолжал он, стараясь рассмотреть глаза Офелии за стеклами очков, – из какого одиночества вырвали меня в тот день, когда заговорили со мной в трамаэро!

И тут их сильно тряхнуло: фургон совершил посадку. Через несколько секунд задние дверцы распахнулись, Офелия и Блэз увидели Октавио.

– Тут никого нет. Поторопись.

Перед тем как выйти, Офелия надвинула тюрбан на лоб. Снаружи теплилась розовая заря. Пальмы, уцелевшие на краю обрыва, опасливо подрагивали от слабого ветра. Фургон стоял на площадке для доставки грузов на вершине башни. Октавио сказал правду: вокруг было безлюдно.

Офелия подошла к краю площадки. Она хотела рассмотреть сверху, снаружи, то место, где ей предстояло жить. Внизу, у нее под ногами, простиралось какое-то хаотическое скопление пагод и подъездных путей, садов и заводских помещений, древних камней и современных металлоконструкций. Всё это походило разом и на античный имперский город, и на индустриальную выставку. Тем не менее Офелия сразу уловила логику в этом кажущемся хаосе: Центр был разделен на отдельные секции крепостными стенами с гигантскими красными воротами. И каждая из этих секций была надежно изолирована от соседних.

А посередине высилась монументальная статуя многоликого колосса.

«Я всё вижу, всё знаю!» – вот что, казалось, беззвучно провозглашал этот великан.

– В таком случае давай поговорим, – шепнула ему Офелия. – Я для того сюда и приехала.

Она подошла к кабине фургона, откуда Амбруаз протягивал ей свою перевернутую руку.

– Good luck[42], miss, я вам слегка завидую; мне так хотелось бы узнать, что они тут исследуют! Мой отец утверждает, что Наблюдательный центр девиаций, по сравнению с другими клиентами, заказывает ему самые необычные устройства. Так что я не удивлюсь, если вы там повстречаете в высшей степени диковинные изделия.

В отличие от него, Офелию мало радовала такая перспектива. Не удержавшись, она потянулась к своему шарфу, намотанному на голову подростка, но шарф обиженно уклонился от ее руки. Эта новая разлука, на которую она обрекала их обоих, отнюдь не располагала к примирению.

– Sorry, – смущенно извинился Амбруаз.

Офелия пожала ему руку так же неловко, как он ее протянул.

– На Аниме есть поговорка: «Каков хозяин, такова и вещь». Вы внушаете моему шарфу то же чувство, что внушали мне со дня нашей первой встречи и сегодня внушаете многим людям, – чувство безопасности.

Октавио наблюдал за их прощанием из-за своей длинной челки. Его поврежденные глаза еще не горели огнем, как прежде, но пристально, со странным, необъяснимым интересом изучали Амбруаза. Он указал на ангар из множества стеклянных граней, стоявший на другом конце воздушного причала.

– Там должен быть служебный вход, – сказал он и добавил, обращаясь к Амбруазу и Блэзу: – Я провожу ее и вернусь.

Войдя в ангар, Офелия и Октавио увидели только груды ящиков и неподвижные вагонетки. Конечно, час был ранний, но после паники, царившей в других местах Вавилона, этот покой сильно действовал на нервы.

Они вошли в грузовой лифт, и он повез их вниз, через множество этажей.

– Этот Амбруаз действительно сын Лазаруса? – внезапно спросил Октавио. – Он совсем на него не похож. In fact, – добавил он, не дав Офелии ответить, – он вообще ни на кого не похож. Я сидел рядом с ним во время полета и рассматривал его тело: оно выглядит в высшей степени странно.

Офелия удержалась от комментария, что ее собственное тело не менее странно, и только спросила:

– Ты собираешься вернуться в «Официальные новости»?

– Нет, сперва в «Дружную Семью». Я возглавляю роту курсантов-предвестников Поллукса, и, если не буду отмечаться каждый день, меня сочтут дезертиром.

Офелия изумленно подняла брови.

– И это после всего, что сегодня стряслось?! После обрушения северо-западного квартала? После волнений в центре города?

– Именно после этого. Отныне хаос можно победить только строгим порядком.

Наконец лифт остановился, и они вышли в коридор, который сменился другим коридором, а тот, в свою очередь, привел их в приемную. Там тоже не было ни души. Зато на стойке лежали анкеты. Нужно было заполнить одну из них, вложить ее в трубу пневматической почты и нажать на рычаг отправления. Офелия поставила галочку в графе «Прием».

Не успела она направиться к двери комнаты ожидания, как ее окликнули:

– Miss Евлалия!

К ней четким шагом направлялась какая-то женщина. Не та молодая девушка, с которой Офелия имела дело во время своего первого посещения, а именно женщина, но одетая в точно такое же сари желтого цвета и в таких же длинных кожаных перчатках. Вдобавок она, как и та девушка, носила пенсне с темными стеклами. На плече у нее сидел механический жук-скарабей, а под мышкой она держала папку для документов, к которой была пришпилена анкета, миг назад заполненная Офелией, как будто женщина уже много дней дожидалась ее появления.

– Сюда, please, – сказала она, распахнув перед Офелией красивую застекленную дверь. – А вам нельзя, milord.

И она холодно улыбнулась Октавио, который уже было собрался идти за ними. Его форма виртуоза не произвела на нее никакого впечатления, и она не спросила, как его зовут. Наверняка прекрасно знала, кто он такой.

Офелия обменялась с Октавио прощальным взглядом. Многозначительным. И шепнула напоследок:

– Изменить мир.

У Октавио вздрогнули губы. Он так резко вскинул голову, что его челка отлетела назад, открыв шрамы на ноздре и на брови – там, где раньше была прикреплена золотая цепочка.

– Изнутри, – ответил он.

И удалился, громко щелкнув каблуками; этот звук придал Офелии храбрости. Она прошла за женщиной в комнату, которую можно было счесть медицинским кабинетом, если бы на всех полках не сидели такие же механические скарабеи. Они поблескивали, как драгоценные камни, в утреннем свете, сочившемся из окон.

– Вы просили о приеме в наш Центр, – начала женщина, устроившись в глубоком кресле и положив перед собой папку. – Я вас слушаю.

Садясь на стул, Офелия попутно убедилась, что ее собеседница отражается в оконном стекле. Значит, если верить отражению, это не Евлалия Дийё и не Другой. Уже хорошо! И она сняла тюрбан, скрывавший казенный штамп у нее на лбу.

– Скажу коротко: один врач посоветовал мне пройти вашу программу. Я знаю, что у вас уже есть моя медкарта. Правда, мне непонятно почему, но я абсолютно уверена, что ваш Центр – мое последнее прибежище и что отсюда меня не выдворят с Вавилона.

Офелии даже не пришлось притворяться отчаявшейся – ее страх был вполне реальным. Если не считать клочка земли, на котором стоял Центр, остальная вселенная сейчас была для нее гигантским вопросительным знаком.

Женщина начала просматривать документы в папке. И Офелии безумно захотелось стать скарабеем, сидевшим у нее на плече, чтобы узнать, какой же информацией на ее счет располагает Центр.

– Другими словами, miss Евлалия, это просьба об убежище?

– Я обязуюсь добровольно выполнить всё, что может представлять для вас интерес.

Женщина наклонила голову и пристально, исподлобья взглянула на нее сквозь черные линзы пенсне. Потом протянула ей чистый лист бумаги и авторучку.

– Я должна здесь подписаться? – спросила Офелия.

– Нет, miss Евлалия. Будьте любезны, напишите просто: «Но этот колодец был не более реальным, чем кролик Óдина».

– Простите?

Офелия пришла в недоумение. Какой колодец? Какой кролик? И, главное, какой Óдин? Кажется, это прежнее имя Фарука…

– «Но этот колодец был не более реальным, чем кролик Óдина», – с загадочной улыбкой повторила женщина. – Пишите, please.

Офелия повиновалась. Женщина тотчас забрала у нее листок, а взамен протянула ей чистый.

– Perfect. А теперь напишите эту же фразу другой рукой.

– Но я не умею писать левой.

– Конечно умеете, – спокойно возразила женщина. – Мы не просим вас писать разборчиво. Просто пишите, и всё.

Офелия снова повиновалась. Из-под стального пера выползали чудовищно корявые буквы. Но женщина, казалось, не придавала никакого значения результату. Она с вежливым интересом смотрела на Офелию, и только на Офелию, сквозь темные стекла своего пенсне. Однако ее глаза не походили на глаза визионеров. Так каково же ее семейное свойство? И пользовалась ли она им прямо сейчас?

– Perfect.

Кожа ее перчаток скрипнула, когда женщина спрятала в папку эти два листка. Каждый жест был предельно выверенным, словно она имела дело с самыми ядовитыми химикатами. Женщина встала и вернула тюрбан на голову Офелии, опустив его так низко, чтобы он прикрыл штамп, и сильно стянув концы. Затем провела Офелию в какой-то темный узкий кабинет и плотно закрыла дверь. Тьма была густой и жаркой, тюрбан слишком туго охватывал голову; у Офелии перехватило дыхание и застучало в висках. Она не видела даже очков на собственном носу.

– Не двигайтесь, please.

За этими словами последовала вспышка света, невыносимо яркая, как молния. Затем вторая такая же. Может, женщина ее фотографировала? Офелия была так ослеплена, что не сразу заметила вновь открытую дверь кабинета.

Женщина с холодной улыбкой указала Офелии на стол, где теперь ее ждала деревянная лакированная коробочка.

– Вы анимистка, miss Евлалия.

Это был не вопрос, а утверждение.

– В восьмом поколении, – солгала Офелия.

– И специалистка по чтению.

Это снова не было вопросом. Если Наблюдательный центр получил доступ к досье Офелии с момента ее поступления в «Дружную Семью», то она не могла сообщить о себе ничего нового.

– Да, я действительно чтица.

– Вы не будете возражать, если я попрошу вас продемонстрировать свои способности?

Офелия, еще полуослепленная вспышками в темном кабинете, подошла к столу с коробочкой.

– Там, внутри, экспонат, – сказала женщина.

Офелия сдвинула вбок крышку. На красной подушечке лежал крошечный свинцовый шарик. У Офелии тотчас вспыхнуло лицо от забурлившей в сосудах крови. Уши заложило от глубинного шума.

– Вы разрешите присутствовать при вашем чтении, miss Евлалия? – вежливо осведомилась женщина.

Казалось, ей неимоверно трудно заставлять себя улыбаться сдержанно, как подобает профессионалу.

Офелия медленно расстегнула и сняла перчатки. Пока еще она чувствовала себя хозяйкой ситуации. Ведь она пришла сюда по своей воле. И по своей же воле подверглась обследованию. И говорила лишь то, что хотела сообщить.

Именно такой она воображала себе процедуру приема.

– Я обязана задать вам вопрос, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал бесстрастно. – Этот предмет является собственностью Центра?

– Разумеется, miss Евлалия.

Первая ложь.

Офелия набрала побольше воздуха в грудь, стараясь подавить гнев, который мог затемнить ее очки. Не дрожать. Не выдавать себя. И она сосредоточила всё свое внимание на свинцовом шарике в коробочке. Пуля. Офелия сознавала, что предмет, который она видит своими глазами, не может – не должен – здесь находиться, и каким бы сильным ни было ее смятение, в данном случае ее никто не мог обмануть. Она досконально знала каждый экспонат в коллекции своего музея древней истории Анимы. И особенно этот.

Она взяла пулю голыми руками, и к горлу тут же подступила тошнота. Не ее тошнота, а та, которую испытал последний человек, державший этот предмет в руках без перчаток. Тот самый юнец, недотепа в шляпе-котелке, пожелавший узнать, каковы были древние войны, – Офелия сурово проучила его тогда. С тех пор прошло четыре года – а ей казалось, что все сорок. Она проникала в прошлое, всё дальше и дальше, вглубь времен, переходя от одних чтецов к другим, от одной тошноты к другой, готовясь к неизбежному шоку в самом конце. Боль – абстрактная, но оттого не менее острая – поразила ее прямо в грудь. Агония солдата, чьи внутренности были разорваны пороховым зарядом много веков назад, стала ее агонией. На сей раз ее горло захлестнула собственная рвота, такая жестокая, что она чуть не извергла ее на стол.

Офелия положила пулю на подушечку, закрыла коробку и прижала к дрожащим губам стиснутый кулак. По ее щеке поползла слеза. Как она могла обречь на такую муку другого человека?!

«Нет!» – гневно подумала она, как только схлынула мощная волна сопереживания. За что ее подвергли этой пытке?! По какому невероятному стечению обстоятельств Наблюдательному центру удалось раздобыть этот экспонат в музее, где она, Офелия – не Евлалия! – когда-то работала?!

– Хотите воды, miss?

Женщина не спускала с нее глаз ни до, ни во время, ни после чтения.

Ее взгляд, обостренный любопытством, блестел даже сквозь темные стекла пенсне.

– Желаете письменную экспертизу? – холодно спросила Офелия.

– Нет, miss Евлалия, это не было целью данного теста.

– А какова же была настоящая цель?

Женщина вынула из ящика письменного стола документ толщиной с большой палец. Перед тем как взять его, Офелия надела перчатки. «Договор между индивидом и Наблюдательным центром девиаций; согласие на обследование по протоколам I–III альтернативной программы в соответствии со статьей о сопутствующей конфиденциальности». От одного лишь чтения заголовка у Офелии пошла кругом голова.

– Светлейшие Лорды диктуют законы, – объявила женщина со скарабеем, – но ни один из этих законов не может сравниться в секретности с медицинской тайной, которая соблюдается здесь на протяжении многих поколений. В течение всего времени, которое вы проведете в наших стенах, вам больше не придется давать отчет кому бы то ни было из внешнего мира.

Офелия не поняла ни слова на десятках страниц, входивших в договор. Специальный жаргон требовал эрудиции опытного юриста.

Но какое это имело значение?! И она его подписала.

Улыбка женщины едва заметно расширилась, когда Офелия протянула ей документ. Теперь только будущее могло показать, кто из них к кому попал в ловушку.

Очки

Офелия с трудом подавила крик. Ее глаза расширились под мокрыми волосами, облепившими лоб и брови. Вода из обжигающе-горячей вдруг превратилась в ледяную, а потом и вовсе перестала течь, и теперь она стояла, пошатываясь и обхватив себя руками; ее кожа побагровела от этих экстремальных перепадов. Вентиляция развеяла пар, открыв взгляду Офелии фигуру в желтом сари, которая выпустила из рук шнур от душа. Даже без очков Офелия различила улыбку на ее лице. Женщина со скарабеем и не подумала считаться со стыдливостью своей подопечной. Она пристально смотрела, как та выбирается из душевого поддона, идет, оскальзываясь, по кафельному полу и растирается полотенцем.

– Где моя одежда?

Офелия не нашла своих вещей, которые перед мытьем оставила на скамейке. Вместо них ее там ждали аккуратно сложенные шаровары и туника без рукавов. Центр явно стремился одеть ее так, чтобы она ничего не могла спрятать. У нее конфисковали даже сандалии.

– Мои перчатки! – потребовала она.

Но женщина отрицательно покачала головой. С того момента, как Офелия подписала договор, она ни разу не услышала ее голоса.

– Но вы же прекрасно знаете, что они мне необходимы!

И снова безмолвное отрицание. Офелия ничего не понимала. Что это означает: ей не вернут перчатки или они ей больше не понадобятся?

Она надела шаровары и тунику, морщась всякий раз, как ее руки помимо воли владелицы читали ткань. Перед мысленным взором Офелии возникла темная мастерская в недрах какого-то восточного базара, старая швейная машинка, беспечно насвистывающий красильщик; одно утешение: до нее эти одежки никто не носил.

– Мои очки!

И снова отрицательное покачивание головой. Офелия почувствовала, как у нее участилось дыхание, и заставила себя успокоиться. Она ведь готовилась к тому, что ей будет трудно, – главное, чтобы они не взяли над ней верх.

Скарабей, сидевший на плече женщины, с механическим щелчком раскрыл перед Офелией зеркальце, такое крошечное, что ей удалось разглядеть свое лицо только по частям. Но она хотя бы убедилась, что с ее лба исчез штамп. Фосфоресцирующие чернила смыл душ – видимо, здешняя вода обладала какими-то волшебными свойствами.

– Что дальше?

Женщина учтивым жестом попросила Офелию следовать за ней. Как только она уходила вперед, ее контуры становились размытыми и почти сливались с интерьером. Офелия поняла, что ей придется как можно скорее привыкнуть к ходьбе в этом зыбком окружении, без очков, перчаток и сандалий. Значит, разыгрывать шпионку будет куда труднее, чем она думала, но коли уж Центр действительно намеревался усложнить ей задачу, она ответит ему тем же.

Они долго шагали по бесконечным коридорам, и Офелию поразило, что электрические лампы, все без исключения, потрескивали и мигали у них на пути.

Наконец они вышли на открытый воздух, где утреннее солнце мгновенно высушило волосы Офелии. Нагретые плиты, по которым она шагала, обжигали ей ступни. А женщина вела ее всё дальше, через благоуханные зеленые джунгли, сумрачные галереи и бесконечное количество дверей.

Если Офелия видела окружающий мир в каком-то многоцветном, но расплывчатом мареве, то звуки она различала ясно. Ее слух ловил тут жужжание насекомых, там мерный рокот каких-то станков, а из окна, мимо которого они проходили, вдруг вырвался медный голос трубы. Дальше она услышала детский смех и тревожные расспросы родителей: «Как его успехи?», «Она здесь в безопасности?» – а в ответ мягкие голоса, уверявшие, что «успехи налицо», что «безопасность гарантирована», что и молодежь, и люди постарше наслаждаются жизнью в Центре, как нигде больше, что здешняя классическая программа блестяще доказала свои преимущества, но что каждый пациент, разумеется, свободен и может вернуться домой, когда пожелает.

А что, если тайны Евлалии Дийё скрываются где-то тут, совсем рядом?

Офелия не отводила близорукого взгляда от женщины, чье шелковое сари плавно колыхалось впереди. Ее всё еще мучила тошнота, вызванная чтением экспоната из музея Анимы. Когда, каким образом эта женщина раздобыла его? Генеалогисты оказались правы в одном: Центр намного опередил ее. Но насколько именно? Что они знали о ней, о ее прошлом, о ее свойствах, о ее планах?

«И о Торне», – подумала она, вонзив ногти в ладони, в свои обнаженные ладони без перчаток.

Почти три года, больше тридцати месяцев, Офелия прожила под надзором Настоятельниц, в доме родителей, откуда не могла сделать ни шагу без слежки Докладчицы. Больше тридцати месяцев, в течение которых она запрещала себе разыскивать Торна – из страха перед ними, из боязни выдать его. Какая удача, что Арчибальду удалось проскользнуть сквозь петли этой сети, чтобы вытащить ее оттуда, иначе она до сих пор сидела бы на Аниме. Но что, если она ошиблась? Что, если всё время, проведенное ею на Вавилоне, когда она считала, что ускользнула от Евлалии Дийё, та бдительно следила за ней? Что, если Офелия, сама того не сознавая, привела бы ее к Торну?

На самом деле Офелия понятия не имела, кто реально управляет Наблюдательным центром. Может, это вовсе не Евлалия Дийё. Может, это кто-то другой. Некто хорошо знающий ее, Офелию.

Но кем бы ни был этот некто, известно ли ему, что Торн бежал из тюрьмы? И грозит ли Лорду Генри опасность в стенах Центра, как она грозила предыдущему информатору Генеалогистов? Что, если Офелия попала сюда слишком поздно и они уничтожили его?

Офелия сощурилась: женщина прошла под нарядную арку с выбитыми на ней большими буквами:

НАБЛЮДЕНИЕ

Они вошли в зал с такими ослепительно белыми стенами, что на них было больно смотреть. Офелия не могла различить архитектурные детали, но, судя по холоду гладкого пола под ногами, ее привели в настоящий мраморный дворец. Через высокие окна солнце щедро изливало внутрь яркий свет.

Женщина со скарабеем подошла к людям, сидевшим там рядами; приблизившись, Офелия убедилась, что это весьма почтенное собрание. Фигуры в желтых шелковых одеяниях пристально рассматривали ее через черные пенсне; в руках они держали блокноты. Наблюдатели. Стоять в средоточии их взглядов, под ярким светом, было очень неуютно. Офелия, с ее оголенными руками, босыми ногами и вдобавок всклокоченной шевелюрой, сейчас походила на уличного мальчишку.

Какая-то девушка сказала вполголоса:

– Sir, вы просили разрешения присутствовать на каждом вступительном сеансе и на каждом выпускном. Данная инверсивная пациентка представляет собой несколько необычный случай, и ее отклонение требует альтернативной программы.

Вместо ответа в зале послышалось звонкое тиканье часов. Офелия постаралась скрыть облегчение. Она расслабила напряженные мускулы и медленно разжала палец за пальцем – на ладонях остались ранки от ногтей. Торн здесь! Живой и невредимый! Она запретила себе искать глазами его лицо среди множества других, неясных и незнакомых.

Никто не снизошел до представлений.

Какой-то мужчина усадил Офелию на подобие рояльного табурета, белого и холодного как мрамор, и отрегулировал его высоту так, чтобы ее ноги касались пола. Затем бесцеремонно приложил к ее предплечью штамп, который отпечатал на коже переплетенные буквы «А» и «П». Вот так Офелия сменила один штамп на другой.

Затем этот человек начал ее обмеривать: определил размеры черепа с помощью раздвижного циркуля, а длину правого среднего пальца и левой стопы – с помощью сантиметра. Вокруг стояла мертвая тишина, так что позвякивание циркуля разносилось эхом по всему залу. Мужчина скрывал глаза за черными стеклами пенсне; он не улыбался, но еле заметная морщинка в углу его рта – намек на усмешку – раздражала Офелию. На его плече восседала механическая ящерица.

Наконец мужчина вежливым жестом предложил ей встать, а затем сесть на табурет под другим углом, что оказалось довольно сложной задачей.

Теперь она сидела лицом к Торну, чей характерный силуэт резко выделялся среди остальных. Офелия подумала, что отсутствие очков ей сейчас кстати: таким образом, у нее не будет соблазна встречаться с ним взглядом или, наоборот, избегать его. Единственное, что она успела заметить, – это тени, лежащие на его лице, несмотря на яркое освещение зала. Его усадили в кресло сбоку от первого ряда, так что он мог смотреть на происходящее как бы со стороны. Он сидел, скрестив руки, в бесстрастной позе, подобающей его высокому рангу главного семейного инспектора.

И наблюдал за Наблюдательным центром.

У девушки, стоявшей рядом с Торном, пристроилась на плече механическая обезьянка. Теперь Офелия наконец узнала эту вавилонянку: она ее видела во время своего первого посещения Центра. Девушка держала поднос с прохладительными напитками, предназначенными для Торна, и всем своим видом выражала глубочайшее почтение к важному гостю.

Значит, у Торна всё шло прекрасно.

Человек с ящерицей закончил обмеры Офелии и приступил к другим манипуляциям, по-прежнему молча. Он заставил ее прикрыть правый глаз, подняв левую руку, а затем проделать то же самое наоборот. Далее последовала длиннейшая серия аналогичных упражнений, с виду простых, однако всё больше и больше затруднявших Офелию. Возможно, виной тому было отсутствие очков, но ее уже начала мучить мигрень. Беспрерывно меняя левосторонние движения на правосторонние и наоборот, она в конечном счете начала их путать. А зрители тщательно фиксировали это в блокнотах, громко шелестя страницами и перешептываясь, как будто присутствовали на редком представлении.

Офелия сочла ситуацию в высшей степени нелепой. Она очень надеялась, что всё скоро прекратится, как вдруг человек с ящерицей дал ей пощечину.

От неожиданности Офелия на какой-то миг потеряла способность соображать. Она сидела оторопевшая, ничего не понимая, с пылающей щекой и головой, склоненной к плечу.

Единственным, что она уловила, был металлический скрип: это Торн встал на ноги.

– Don’t worry[43], sir Генри, – прошептала девушка с обезьянкой. – Вас, наверно, шокировала данная часть процедуры, но она входит в протокольную программу. Инверсивная пациентка, здесь присутствующая, согласилась на нее, так что никакой закон города не нарушен.

Офелия тут же овладела собой. Она не понимала смысла процедуры, но знала одно: нельзя позволить Торну разоблачить себя ради ее защиты.

И она попросту ответила мужчине такой же пощечиной.

– Вы никак не объяснили мне причину, – спокойно сказала она. – Поэтому я сочла свою реакцию самой логичной.

Собравшиеся загалдели и начали лихорадочно записывать что-то в блокнотах. Человек с ящерицей подобрал упавшее пенсне; пока он нацеплял его на нос, Офелия увидела, что насмешливая складочка в уголке его рта исчезла. А еще она заметила легкий проблеск в его взгляде: словно он вдруг почуял в ней что-то необычное, превосходившее его ожидания. Что-то остававшееся для него неуловимым.

Больше он ни к чему не принуждал ее, никак не комментировал случившееся и молча присоединился к зрителям.

«Их пенсне похожи на монокль Гаэль», – вдруг подумала Офелия, еще не вполне опомнившись от потрясения. Видимо, очки каждого из наблюдателей действовали аналогичным образом. Но какие тайны выдавали они своим владельцам? Что такого они обнаружили в Офелии, чего не знала она сама?

Торн опустился в кресло с рассчитанной медлительностью и теперь сидел, не скрещивая рук на груди. Ему тоже всё стало ясно. Офелии даже не нужно было видеть или слышать его, чтобы понять: он сейчас думает то же, что и она. «Нам нужны такие стекла».

Женщина со скарабеем вышла из зрительских рядов и с преувеличенным почтением попросила Офелию следовать за ней.

– Sir, инверсивная пациентка будет переведена в закрытое отделение, – пояснила девушка с обезьянкой, наклоняясь к креслу Торна. – Важно, чтобы пациенты альтернативной программы не контактировали с теми, кому предписана классическая.

– Значит, мне придется обследовать и это отделение тоже.

Голос Торна отдался эхом в животе Офелии.

– Of course, sir! Мы покажем вам всё, что вы пожелаете видеть… в границах дозволенного.

Проходя по залу мимо собравшихся, следом за своей провожатой, Офелия почувствовала, что ее ноги оставляют влажные следы на мраморном полу.

В границах дозволенного…

Женщина подвела ее к новой арке – вернее, на этот раз к воротам. На них была выбита надпись:

ИССЛЕДОВАНИЕ

Едва Офелия переступила порог этих высоченных ворот, красных сверху донизу, как их створки плотно сомкнулись за ее спиной. Здесь не было слышно ни детского смеха, ни тревожных родительских вопросов. Офелии пришлось пройти еще через трое таких же ворот, и каждые из них отделяла от предыдущих просторная открытая площадка.

Офелия вспомнила неизвестного в тумане, который уже дважды каким-то загадочным образом попадался ей на пути. Она сомневалась, что это произойдет в третий раз, и никак не могла решить, хорошо это или плохо. Доведется ли ей увидеть его еще когда-нибудь?

Наконец они подошли к гигантской статуе, которую она заметила с посадочной площадки. При взгляде снизу статуя выглядела еще более устрашающей. Без очков Офелия нашла в ней сходство с горой. В основании статуи был проложен туннель – по-видимому, единственный путь к той части Центра, что находилась за спиной этого колосса.

Мигрень с каждой минутой мучила Офелию всё сильнее, словно она шагала по собственному мозгу. Она не знала, что с ней сделали, но испытывала только одно желание – укрыться в своей комнате, законопатить все окна и сунуть голову под черную подушку.

Женщина со скарабеем знáком велела ей войти в пеструю вагонетку, какие бывают на ярмарочных аттракционах, но сама туда не села, а нажала на рычаг и, перед тем как отпустить его, наконец-то соизволила улыбнуться.

– Если вы и впрямь хотите понять другого, найдите сперва своего.

– Что вы сказали?

Но слова Офелии, вместе с ней самой, уже поглотил темный туннель. Она посмотрела назад, на кружок света, уменьшавшийся по мере того, как вагонетка мчалась вперед по рельсам. А крошечный кружок света впереди, на выезде из туннеля, наоборот, превратился из искорки в солнце. Офелия сидела, сжимая кулаки и стараясь ни к чему не прикасаться, не столько из этических соображений, сколько из боязни случайно прочитать то, что совсем уж собьет ее с толку. Что означали слова женщины, произнесенные напоследок, – философскую максиму, или она имела в виду Другого? Офелия мечтала хоть на несколько секунд избавиться от своей мигрени, чтобы поразмыслить над этим. Но манипуляции, которым она подверглась в наблюдательном зале, лишили ее способности соображать.

Стены туннеля как-то странно реагировали на дневной свет, который становился всё ярче, рос и рос по мере продвижения вагонетки. Теперь они отбрасывали мириады отсветов – разноцветных геометрических фигур. Только тут Офелия поняла, что этот туннель задуман как трубка гигантского калейдоскопа. Бесконечное множество комбинаций мгновенно ослепило ее, и мигрень превратилась в подлинную пытку. Офелия зажмурилась, чтобы ничего не видеть.

Вагонетка сбавила скорость, остановилась, и в ту же секунду мигрень бесследно прошла.

Офелия открыла глаза. Перед ней простиралась, сколько хватало взгляда, огромная стройка. Она видела ее всю, до мельчайших подробностей, как будто снова носила очки.

И она действительно их носила!

Только это были не ее очки.

Это были очки Евлалии Дийё.

Аттракцион

– Здешняя жрачка рвотная, но вы привыкнете. Тут хотя бы с голоду не подохнешь, как в городе. Там, если не знать нужные места, – кранты! Вы уже бывали в настоящих ресторанах, офицер Дьё?

И сержант бросает на Евлалию взгляд, вроде бы игривый, да не совсем. Она тотчас замечает дрожащую родинку в уголке его глаза. Евлалия гораздо моложе и меньше ростом, чем он, но она ясно чувствует, что он робеет перед ней. Она часто производит такое впечатление на людей, как и прежде – на своих преподавателей.

И Евлалия снисходительно улыбается ему.

– Вишь от жажды… то есть лишь однажды. И потом, моя фамилия, с вашего позволения, не Дьё, а Дийё.

Сержант замолкает, под его военными сапогами звонко хрустит гравий. Евлалия понимает: он обижен. Она ответила ему как ребенку, а не как взрослому человеку – более того, солдату.

Сжимая ручку своего чемоданчика, она оглядывает строительный участок, по которому они проходят. Экскаваторы вздымают тучи мелкого песка, и он шуршит, налетая на ее очки. Эти мощные военные машины уничтожают то, что некогда было запретным городом последнего императора Вавилона; вскоре здесь построят Наблюдательный центр девиаций, единственный в своем роде.

Евлалия задерживает взгляд на трупах поверженных тысячелетних деревьев. Еще одна история, навсегда вырванная из мировой. Их вид ее не трогает: она не чувствует никакой ностальгии по прошлому. Главное – будущее, которое воздвигнется на здешних руинах. И она уже сейчас может ясно представить себе этот новый мир. Он шевелится у нее под ногами, как младенец, готовый родиться. Именно по этой причине она и вызвалась добровольно участвовать в Проекте и посвятила подготовке к нему всё свое отрочество.

Именно для этого она и существует.

Они подходят к полуразрушенной лестнице, ведущей куда-то вниз. С каждой ступенькой звуки стройки там, наверху, становятся всё тише и наконец совсем исчезают. Спуск длится бесконечно. Сержант непрерывно оглядывается на Евлалию. Его родинка вздрагивает всё сильней и сильней.

– Единственная выжившая из всей семьи, верно? Сочувствую.

– Все кого-то теряют во время войны.

– Таких, кто потерял всех своих близких, уже редко где встретишь. Они поэтому вас и выбрали?

Его губы кривятся на слове «поэтому». Евлалия вызывает у него одновременно интерес и раздражение. Она уже давно привыкла к таким реакциям. И спрашивает себя: а что именно он знает о Проекте? Наверно, не больше чем она, а может, и меньше.

– Отчасти, сержант.

Евлалии не хочется объяснять ему настоящую причину, самую главную: ее никто не выбирал. Она сама проявила инициативу, единственная среди сотен военных сирот. Она всегда знала, что призвана спасти мир.

В этом древнем городе армия обнаружила нечто, способное помочь ей осуществить свой замысел. Способное положить конец войне, всем войнам на свете. Несмотря на военную тайну, по городу поползли слухи, и Евлалия знает, что они небеспочвенны. Она всегда думала: если человечество до такой степени воинственно, агрессивно, то причина кроется не в ненависти к соседям, а скорее в боязни собственной уязвимости. Если бы каждый человек в мире был способен творить чудеса, он перестал бы бояться других людей.

Чудеса… Они-то им всем и нужны!

– Что у вас там? Надеюсь, ничего запрещенного?

И сержант указывает на чемоданчик, который она несет. Родинка в уголке его глаза трепещет, как пойманная птичка. Офелия представляет себе – а она непрерывно что-нибудь представляет, – каким он был в детстве (да и сейчас остается ребенком), и внезапно чувствует к нему материнскую нежность. Не будь сержант таким высоченным, она потрепала бы его по щеке, как еще вчера делала это в своем приюте, встречая новоприбывших сирот.

– Там моя машущая пушинка… то есть пишущая машинка. Мне позволили взять ее с собой.

– Это зачем? Сводки, что ли, печатать?

– Нет, романы. Романы без войн.

– Ага, вот оно что. Ну, сидя в подземном блиндаже, поневоле начнешь думать о мире.

Остановившись на нижней ступеньке, Евлалия оглядывает подвальное помещение, где ей предстоит – и она это знает – провести очень много времени. Честно говоря, она разочарована. До этого ей пришлось пройти сверхинтенсивный курс освоения самых современных шифровальных машин.

А здесь стоял всего лишь обычный телефонный аппарат.

И вдруг начался обратный отсчет. Чувство головокружительного падения вверх. Телефон, видный уже с потолка, затем взлет по лестнице, затем парение над стройкой, над имперским городом, над континентом, над всей планетой. Над целой, круглой планетой, без всяких ковчегов и пустоты между ними.

Над древним миром.

Офелия рывком села на кровати, сотрясаемая дрожью, в испарине, с криком, застрявшим в горле. Это случалось с ней каждую ночь при пробуждении, с тех пор как она столкнулась со стариком уборщиком из Мемориала. И каждый раз ей требовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями.

Ее снова и снова будоражила память Евлалии Дийё. Даже больше чем будоражила. Она заполняла ее изнутри, звучала в ее плоти и крови, в ее имени, с такой пронзительной ясностью и яркостью, какой Офелия никогда еще не знала.

И пока в голове Офелии рождался вопрос «почему?», она вдруг поняла, что не узнаёт свою кровать. Стоило ей переменить позу, как та начинала странно крениться, качаться с боку на бок. А вокруг валялись какие-то подушки самых разных форм и расцветок. Даже пижама, в которой она спала, ни о чём ей не говорила.

Вдобавок Офелия напрочь забыла, что она ложилась спать в этой комнате, – более того, что она вообще ложилась спать.

Она пошарила вокруг себя в поисках очков, но тут же вспомнила, что у нее их конфисковали. Так же как и перчатки. И, однако, Офелия не прочла во сне ни простыню, ни подушку. Ее прохватила дрожь, когда она провела рукой по этому немому шелку. Пришлось сделать невероятное усилие, чтобы сосредоточиться и оживить хоть какие-то воспоминания, но все они были далекими, слишком смутными, и Офелия не могла истолковать их. Ей больше не удавалось войти в контакт с окружающими предметами – мешали посторонние видения, которые захлестывали ее с головой. Подняв руки, она начала разглядывать их в свете солнечного луча, проскользнувшего между планками жалюзи. Какие они бледные, ее кисти, в сравнении с загорелыми плечами… Казалось, на них надеты перчатки совсем иного вида.

Офелия проложила себе дорогу между подушками. Но едва она спустила ноги с кровати, как опрокинула стопку книг и, собирая их, заметила, что все они лишены текстов и названий. Остальное убранство комнаты было им под стать: на стенах висели пустые рамки и часы без стрелок. Выключатели не зажигали и не гасили лампы под потолком, и те так судорожно мигали, что у нее мутилось в глазах. Радиоприемник, к которому Офелия кинулась, чтобы послушать новости, не снизошел даже до треска.

Что же касается двери, то она была заперта на ключ.

Офелия не могла прочесть почти ни одной вещи, к которой прикасалась в этой комнате. Неужели Центру удалось всего за одну ночь лишить ее семейного свойства? Об этом даже думать было страшно.

– Ну ничего, обойдется!

Она всё равно раскроет здешние тайны, с помощью чтения или без него.

Механизм подъема оконных жалюзи отсутствовал. Офелия приникла к щелке между полосками, но солнце обожгло ей глаза. Другая надежда тоже не оправдалась: в ванной она обнаружила целую коллекцию зеркал, но все они оказались кривыми: Офелия увидела в них свое перекошенное до неузнаваемости лицо. А для того чтобы пройти сквозь зеркало, ей требовалось безупречное отражение.

От этого обилия бесполезных вещей можно было с ума сойти!

Офелия долго колотила по крану над раковиной, пока он не выплюнул толику воды, позволившую ей умыться. Ее сновидение – нет, воспоминание – продолжало грызть ее изнутри. Она испытывала трудноописуемое чувство, нечто среднее между радостью и печалью.

Офелия всмотрелась в лужицу воды, оставшейся в раковине после умывания. В этом прошлом не было никаких следов Другого, никакого намека на чье-то строптивое отражение или на какую-то хотя бы крошечную мысль, словно Он ни к чему еще не был причастен в то время.

Офелии пришлось долго дергать шнур в туалете, чтобы спустить воду. Теперь она по крайней мере выяснила, что Евлалия Дийё, покинув военный сиротский приют, прошла через Наблюдательный центр девиаций. Проект, который она добровольно вызвалась разработать, несомненно, был проектом «Корнукопианизм», упомянутым Генеалогистами, но пока Офелия не обнаружила в ее воспоминаниях никакого Рога изобилия.

А всего лишь подвал и телефонный аппарат.

Щелчок ключа заставил ее обратить близорукий взгляд на дверь, которая торжественно распахнулась перед женским силуэтом. Силуэт напоминал бочку, увенчанную высоченным шиньоном.

– Мама?

Этот возглас вырвался у Офелии невольно, и только миг спустя она поняла, что обозналась. Эта женщина не была ее матерью. Собственно говоря, она и женщиной-то не была. Это был робот.

Из-за ее фартука, на котором было вышито слово «Няня», донесся нечеловеческий голос:

– Доброе утро, darling[44], как мы поспали… хорошо?

Офелии еще не приходилось видеть роботов такого сорта. У няни было настоящее человеческое лицо с вытаращенными глазами, вздернутым носом и ртом, растянутым в неестественно широкую улыбку. Она двигалась как на шарнирах, точно заводная кукла. Ее нарядили в пышное платье и рыжевато-белокурый парик – это и ввело Офелию в заблуждение. После эксперимента с пулей из музея Анимы нетрудно было догадаться, что этот маскарад не случайность: в Центре отлично знали, кто она и откуда явилась. И воспользовались этим, чтобы вывести ее из равновесия.

– Который час? Что со мной произошло после туннеля? Как долго я проспала?

Няня расстегнула пижаму Офелии, не спросив ее разрешения и не ответив на все эти вопросы.

– Я буду вашей няней всё время, что… что вы пробудете здесь. Я буду заботиться о вас. Давайте-ка оденемся поскорее. Нас ждет длинный день!

– Я оденусь сама.

Няня… это было последнее, в чём Офелия здесь нуждалась. Ее возмущение возросло, когда она надела казенную одежду. Вчера она не могла до нее дотронуться, не вернувшись вспять по времени, вопреки своему желанию; сегодня же все эти вещи оказались практически нечитаемыми.

Пока Офелия пыталась справиться со своими шароварами, няня расчесывала ей волосы, да так усердно, что они в конце концов встали дыбом, потрескивая электричеством. Зато она не позаботилась о том, чтобы подобрать ей какую-нибудь обувь. Офелии пришлось выйти босиком в широкий коридор, заваленный еще бóльшим количеством вещей, чем ее спальня, хотя, казалось бы, это уже невозможно; вазы, мебель, посуда и прочие вещи, явно бракованные и непригодные к использованию, служили здесь только бесполезным декором.

Вдоль всего коридора открывались двери других комнат, откуда выходили заспанные люди. Насколько близорукие глаза Офелии могли их различить, это были мужчины и женщины разного возраста и разного цвета кожи, но всех сопровождали няни-автоматы в самых разных обличиях. Зато их подопечные носили одинаковую одежду, обнажавшую руки и щиколотки, и у каждого на предплечье виднелся такой же черный штамп, как у Офелии.

Значит, все эти люди – инверсы? Кое-кто из них демонстрировал внешнее уродство, другие выглядели нормально. Их было не больше пятнадцати. Но ни один не ответил на приветствие Офелии, да и друг с другом они тоже не говорили.

Она шла следом за ними, спускаясь по лестнице, заваленной картонными коробками. Это помещение напоминало огромную свалку. К величайшему ее неудовольствию, няня шла следом, не отставая ни на шаг. Раскрыть тайны «Корнукопианизма» с таким эскортом будет непросто!

Спустившись на первый этаж, Офелия поискала взглядом подвал с телефоном, увиденный во сне. Но на его месте оказалась столовая. В центре возвышался монументальный буфет, щедро уставленный пирожными, пряностями, кремами, тортами и пирогами, бисквитами и блинами, рахат-лукумом, вареньями и прочими лакомствами.

Такое изобилие было явно излишним, учитывая малое количество едоков.

У Офелии взволнованно забилось сердце. Теперь ей представился в новом свете переизбыток вещей, заваливших общежитие. Мифический Рог изобилия, доселе считавшийся лишь старинной и несбыточной сказкой, внезапно обрел в ее глазах вполне реальные очертания. Может, он даже находится прямо здесь, у нее под носом, в виде какой-нибудь чашки или тарелки?

Хотя… нет, вряд ли. Центр наверняка скрыл его от посторонних взглядов, но это не мешало Офелии почувствовать, что она уже близка к цели своих поисков.

Она с аппетитом вонзила зубы в пирожное и… едва удержалась, чтобы не выплюнуть его: вкус был ужасный. И то же самое – с другим блюдом, которое она взяла с буфета. Вся эта пища соединяла в себе привлекательную видимость и мерзкий вкус. Даже чай и тот нельзя было пить без отвращения.

Этот буфет оказался под стать всему общежитию. Разочарование захлестнуло Офелию. Неужто Рог изобилия – всего лишь это, всего лишь преумножение ни на что не годных материальных благ?! Но тогда каким образом он поможет Торну и ей справиться с Евлалией, с Другим и прекратить обрушение ковчегов?!

А инверсы тем временем молча жевали пищу, каждый в своем углу. Одна Офелия не могла проглотить ни крошки.

Она испуганно мигнула, когда к ней подкатилась по столу большая сдобная булка. Этот подарок прислал ей молодой человек, сидевший на другом конце стола, но достаточно близко, чтобы она могла разглядеть его узкие раскосые глаза, пухлые румяные щеки и улыбку, обнажившую белоснежные зубы. На плече юноши красовался всё тот же черный штамп. Это был первый человек, с которым Офелии удалось встретиться глазами. Она с недоумением спросила себя, в чём выражается его инверсия: выглядел он совершенно обычным парнем. Впрочем, и ее собственная внешность была на первый взгляд вполне ординарной. Недаром Блэз упоминал о том, что существует много разных отклонений: одни воплощаются в телах, другие – в рассудках, третьи – в свойствах.

Торн советовал ей не принимать подарков от незнакомых людей, но здесь любая пища вызывала недоверие. Офелия надкусила булку и нашла ее вполне съедобной.

– Спасибо!

Молодой человек прижал палец к губам, призывая ее к молчанию, потом, указав ей кивком на нянь-роботов, покрутил тем же пальцем, изображая вращение пленки магнитофона. Так, всё понятно! Значит, в них вмонтированы устройства для звукозаписи. Если Офелия не сможет задавать вопросы, зная, что они будут записаны на пленку, ей придется проявить чудеса ловкости, ведя свое расследование.

И тут прозвучал удар гонга.

– Пора, darlings! – объявили хором няни-автоматы.

Все встали и вышли во внутренний двор, также заваленный всяческим хламом, мешавшим пройти. Колонны песочного цвета, изъеденные временем, несомненно, относились к эпохе процветания имперского города. Офелия на ходу прикоснулась к ним, но так и не смогла прочесть их историю. Без очков ей было трудно обозреть весь этот огромный двор, простиравшийся вдаль за зубчатой тенью аркад. Всё это походило не на сад, а скорее на промзону. Значит, вот оно какое, место ее заточения.

Инверсы хранили мрачное молчание. Няни-автоматы бдительно следили за тем, чтобы их подопечные держались на расстоянии друг от друга. Их вереница встретилась с процессией людей в серых плащах с капюшонами, скрывающими лица. Эти явно не были ни роботами, ни инверсами. Один из них на миг обернулся, проходя мимо Офелии, но не сказал ни слова и зашагал дальше.

После долгой ходьбы по галереям, заваленным коробками, инверсов заставили спуститься в другой просторный внутренний двор, уже раскаленный от солнца. Наконец-то промышленные сооружения обрели в глазах Офелии четкие очертания: ржавые карусели, пустые ярмарочные ларьки, огромное, также пустое колесо обозрения и повсюду, куда ни глянь, груды мусора. Неужели это было когда-то парком аттракционов? И неужели в этом заключалась альтернативная программа?

Офелию преследовало неприятное чувство, что она удаляется от того, что смутно видела во сне.

Ее ввели в душное полутемное помещение шапито, и она увидела множество колченогих стульев перед экраном, на который пыльный луч проектора отбрасывал какие-то мечущиеся изображения. Посреди арены стоял проигрыватель, извергавший сиплую, дребезжащую музыку.

Инверсы расселись поврозь, так, чтобы между ними оставалось несколько пустых стульев. Офелии указали на первый ряд. Молодой человек, угостивший ее булкой, сидел через два стула от нее.

Няни-автоматы встали у выхода, дожидаясь конца сеанса. Офелия надеялась, что он не будет слишком долгим. Перед ней на экране непрерывно складывались и рассыпались геометрические фигуры, и это зрелище вызывало у нее одновременно мигрень и тошноту.

– Не смотри на них всё время.

Шепот исходил от юноши с булкой. Он небрежно развалился на стуле, скрестив руки на груди, положив ногу на ногу, и делал вид, будто смотрит на экран, хотя на самом деле его глаза были устремлены на Офелию. Они поблескивали от любопытства в полутьме шапито.

– И на меня тоже не гляди долго. Делай как я. Прикидывайся.

Офелия притворилась, что смотрит на экран. Здесь, под какофонию проигрывателя, поодаль от нянь-автоматов, они могли наконец поговорить.

– Меня зовут Космос.

Офелии понравился его голос, чуть насмешливый, с легким восточным акцентом. Слушая его, она чувствовала себя совсем маленькой, ничтожной. Примерно то же самое ощущала Евлалия Дийё, шагая за сержантом с дрожащей родинкой у глаза. То же самое… но что?

– Ты давно в этой программе, Космос?

– Достаточно, чтобы посоветовать тебе не засматриваться на эти образы. Тут каждый день начинают с таких просмотров. Это действует на нас как тартинки в жавéле… то есть, я хочу сказать, как картинки в туннеле. Трудно тебе пришлось? Не переживай, не ты первая. Меня, например, в туннеле вывернуло наизнанку.

Офелия вцепилась пальцами ног в палас. Он искала глазами – но не находила – хоть какую-нибудь отражающую поверхность рядом с собой.

– А что дальше? – спросила она. – Что они нам уготовили?

– Испытания. Собеседования. Мастерские. Скоро сама поймешь. Или нет: ты, скорее всего, ничего не поймешь. Они здесь все чокнутые. А ты вроде соображаешь. Ты вроде меня.

В глубине шапито раздалось покашливание. И Офелия, мельком глянув назад, скорее угадала, чем увидела за стульями и проектором силуэты в серых плащах.

– Не смотри на них, – еле слышно шепнул Космос. – Это сотрудники. Их специально нанимают в Центр, чтобы газ излучать… то есть, я хочу сказать, чтобы нас изучать.

Офелия сделала глубокий, очень глубокий вдох. Одна такая оговорка могла быть случайностью, но две – уже настораживали. Будь у нее хоть карманное зеркальце, она могла бы проверить, действительно ли Космос – тот, за кого себя выдает. Но едва ее посетила эта мысль, как парень сменил место, отсев на один стул дальше.

– Ты меня в чём-то заподозрила. Почему?

Его голос, который Офелия теперь слышала хуже из-за того, что он отсел, утратил шутливые нотки. Этот парень принадлежал к эмпатикам. Или же был похож на них. Семейное свойство позволяло ему угадывать, хотя бы частично, всё, что исходило от Офелии.

И она решила поговорить с ним напрямик:

– Ты выражаешься как одна моя знакомая. Но она мне не подруга.

Космос, не удержавшись, бросил на Офелию удивленный взгляд, вызвавший новое неодобрительное покашливание в глубине шапито.

– Мои проворные поэмы… то есть, я хотел сказать, мои разговорные проблемы начались с тех пор, как я оказался здесь. В Центре ничего не лечат. Наоборот, превращают нас в полных дегенератов. И вот результат: ты либо несешь бог знает что, либо двигаешься бог знает как. Погоди, с тобой тоже такое будет рано или поздно.

Пальцы ног Офелии разжались сами собой. Значит, нелепые оговорки Евлалии Дийё были следствием того, чтó она перенесла в рамках проекта «Корнукопианизм»? И вполне вероятно, что она сама страдает теперь нарушениями чтения. Неужели один только проезд по этому странному туннелю сделал ее руки слепыми?

Космос заговорил еще тише, сейчас Офелия еле слышала его:

– Разве только сбежать отсюда до того, как тебя изуродуют вконец. Но в одиночку это невозможно. Мы должны изучить шанс… то есть, я хотел сказать, заключить альянс.

– Но я пришла сюда добровольно. И не собираюсь бежать.

– Если мы не сбежим, miss, нам хана, они нас прикончат.

– Как это – прикончат?

– У них тут три протокола. Первый полон под завязку. Не знаю, куда отправляют тех, кого переводят во второй; иногда мы их видим – правда, издалека. Но как только их уводят на укол… то есть переводят в третий протокол, о них больше ни слуху ни духу.

Офелия уцепилась за слова Блэза, сказанные им в фургоне:

– Может, их просто отпускают домой?

– Не всем повезло иметь свой дом, – возразил Космос. – Меня, например, никто на свободе не ждет. Да и тебя тоже, – добавил он с легкой усмешкой. – Пари держу: ты здесь оказалась, потому что больше некуда идти.

Вдали снова загудел гонг, положив конец кинопоказу и их разговору.

– Наблюдательный центр девиаций имеет свой собственный некрополь, – шепнул Космос, вставая. – Не знаю как ты, а у меня нет никакого желания окончить там жизнь.

С этими словами он подошел к своей няне-роботу. А Офелию няня отвела в индивидуальную палатку гораздо меньших размеров, чем шапито, где сотрудники заставили ее проделать множество бессмысленных жестов: согнуть руку, закрыть один глаз, попрыгать на одной ноге, повертеть головой и так далее, – пока у нее не потемнело в глазах. Ни один из них не показал ей своего лица, не обратился к ней с разговором. Она так и не узнала, носят ли они пенсне с черными стеклами под своими капюшонами.

Затем ее посадили в темную кабину, чтобы сфотографировать. Офелию так ослепили вспышки аппарата, что няне-роботу понадобилось держать ее за плечи, чтобы вывести из кабины и проводить дальше. Следующий этап протокола проходил на платформе паровой карусели – Офелия такой никогда не видела. Вместо сидений там были понаставлены мольберты, за какими обычно работают художники. Но никаких стульев – инверсам полагалось стоять. Как только Офелию подвели к ее мольберту, карусель начала вращаться.

– ВАША ЛЕВАЯ!

Одни начали писать буквы, другие стали рисовать, но все делали это левой рукой.

– ВАША ПРАВАЯ!

Все тут же сменили руку. Карусель с жутким скрипом завертелась в другую сторону. Одна из женщин извергла съеденный завтрак.

Космос был прав. Все они здесь просто свихнулись.

Офелия уставилась на белый лист бумаги, не зная, что ей делать. Сейчас она думала только об одном – о разговоре в шапито, и вынуждена была признать, что он сильно ее встревожил. Она боялась не за себя – по крайней мере пока. Она боялась за Торна. Генеалогисты были могущественными правителями Вавилона, однако даже они не смогли защитить своего прежнего информатора. Неужели он стал жертвой третьего протокола?

Офелия знала, что наилучший способ помочь Торну – это быть его глазами и ушами всюду, где Центр не позволит ему лично проводить инспекцию, но она хотела предостеречь его от опасности.

Она вздрогнула, когда няня-робот шлепнула ее.

– Вы не сойдете с карусели, пока не выполните как положено все ваши задания, darling.

Офелия взглянула на своих ближайших соседей. Один из них, старик, регулярно прерывал каллиграфические упражнения и хлопал себя по уху, бормоча: «Надо подняться вниз… надо подняться вниз…» Несмотря на близорукость, Офелия различила круги у него под глазами, такие же черные, как чернила, которыми он брызгал себе в лицо.

На него тяжело было смотреть.

Но когда она повернулась в другую сторону, ей стало еще тяжелее. Она увидела профиль совсем юной девушки, которая прилежно раскрашивала картинку. Ее щека была усыпана подростковыми прыщами. В общежитии Офелия эту девушку не заметила. Странное дело: в отличие от других инверсов на карусели, у нее одной не было няни-автомата. Зато ее пристально разглядывала группа сотрудников.

– Ваше задание, darling! – повторила няня-робот.

Офелия схватила кривой карандаш, такой же нечитаемый, как всё, к чему она прикасалась с момента пробуждения, и написала несколько раз одну и ту же фразу: «Но этот колодец был не более реальным, чем кролик Одина». Она так и не поняла, что означают эти слова, но теперь ей хотя бы удастся избежать унизительного прилюдного наказания на карусели. Вращение то в одну, то в другую сторону превратило написанные слова в неразличимые каракули.

Офелия всё время невольно посматривала на профиль юной девушки, стоявшей рядом. Но чем больше внимания она ей уделяла, тем чаще в ее памяти всплывал странный сон минувшей ночи. Впечатление от него было и горьким, и приятным. Что же это значило, в конце-то концов?!

Вдали загудел гонг, и карусель остановилась. Девушка тут же послала Офелии широкую улыбку, прижав к груди свой рисунок. Теперь она стояла к ней лицом, волосы были заправлены за уши, и Офелия смогла оценить всё своеобразие ее черт. Лицо было пугающе ассиметричным. Уши, брови, ноздри, зубы – всё, вплоть до очертаний лба и челюстей, не сходилось так разительно, словно их владелицу слепили из половинок двух разных людей. В одном глазу даже отсутствовала радужная оболочка, и он слепо уставился на Офелию, пугая ее своей белизной.

А от брови к ноздре тянулась золотая цепочка.

– Секундина! – прошептала Офелия.

Сестра Октавио. Дочь Леди Септимы. Она абсолютно, ни одной своей чертой не походила на них. Если бы не цепочка, никто не заподозрил бы родственной связи между этими тремя.

– Жрачка сено протыкает…

– Что, простите?

Офелия ничего не поняла. Секундина нахмурила свои разные брови и настойчиво повторила:

– …сено протыкает, железо поднимает и горы воздвигает.

Офелия, совсем сбитая с толку, недоуменно затрясла головой. Эта тарабарщина была похуже оговорок, с которыми она до сих пор имела дело. Секундина досадливо вздохнула. Потом сунула свою картинку Офелии и спрыгнула с карусели.

Рисунок был странный, но прекрасно выполненный, все детали прорисованы так тщательно, словно толчки карусели ни на миг не помешали художнице уверенно проводить штрихи. На нем был изображен мальчик, очень похожий на Октавио; он плакал, глядя на клочки бумаги, раскиданные у его ног.

Все присутствовавшие сотрудники тут же собрались вокруг Офелии; они отобрали у нее рисунок и начали передавать его из рук в руки, усердно делая записи в блокнотах. Но Офелия не обращала на них никакого внимания. Она поняла наконец природу того странного чувства, которое переполняло ее с момента пробуждения. Это было то же самое чувство, которое испытывала Евлалия Дийё по отношению к сержанту, по отношению к военным сиротам, чувство, которое она потом, много позже, испытает по отношению к Духам Семей. Глубинное, утробное чувство, пронизывающее каждую жилку в теле Офелии.

Материнский инстинкт.

Исповедь

Облака тянулись по небу, как раздерганные клочья ваты. Виктории казалось, что она сама тоже ватная. Она не чувствовала ни ветра, ни аромата апельсиновых деревьев. Ничего не весила, не имела больше никакой формы. Она погружалась в ванну. Теперь ей не хватало тяжести Второй-Виктории – тяжести, которая прежде так часто ее раздражала. Конечно, ее детский разум еще не мог облечь все эти мысли в такие трудные слова.

– Ты находишь этот мир безмятежным, девочка?

Виктория перевела взгляд на Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка. Он стоял совсем рядом с ней, но звук его голоса был отдаленным, как журчание реки, на берегу которой они оба остановились.

– Мирная жизнь имеет свою цену. Если твоя правая рука грозит тебя подвести, отсеки ее и выбрось подальше. Я сам так и поступил, знаешь ли ты это? Когда мы изменяем себя, девочка, мы изменяем целую вселенную. Ибо всё, что есть у нас в селёдке… то есть в серёдке, есть и там, в угрожающем Риме… то есть в окружающем мире.

Он нашарил камень в траве, неуклюжим взмахом забросил его в реку и указал Виктории на круги, расходившиеся по воде.

– Вот что ты такое.

Глаза Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка поискали Викторию под апельсиновыми деревьями, но ему никак не удавалось долго фокусировать на ней взгляд. А она нуждалась в нем. Или, вернее, ей нужно было чувствовать себя существующей благодаря ему, даром что она не умела выразить это именно такими словами. Пока он будет сознавать ее присутствие, она сможет удерживаться на поверхности в ванне. В последний раз сумасшедший водоворот навел на нее смертельный ужас; что она будет делать, если он снова попробует ее унести?!

– Ты, конечно, еще слишком мала, девочка, и не поймешь то, что я тебе скажу, но я должен это сказать именно потому, что ты слишком мала. То, как ты используешь свое свойство, слишком раскованно… то есть слишком рискованно. Каждый разрыв усугубляет разрыв мира.

И Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк погладил своей мускулистой ручищей толпу теней, которые смешивались с тенями апельсиновых деревьев, обступивших его. Виктория уже приучила себя не бояться их, но пока на всякий случай старалась не подходить слишком близко.

– У меня есть мое другое «я». И я отдал этому другому «я» все свои радости и горести, опыт, желания и страхи – словом, все противоречия, которые мне мешали. И чем больше я отдавал этому Другому, тем больше он давал мне, в свой черед. А потом требовал еще большего от меня. Так что мне ничего не оставалось, как отказаться от него в интересах всего мира.

И глаза Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка остановились на Виктории так, словно наконец-то увидели ее среди мотыльков. Глаза, полные пустоты. Что-то подсказывало ей, что он немного нуждается в ней – и он тоже.

– Та, которая осталась на Полюсе, с родителями, – твоё второе «я» – отреклась от тебя. Ты ведь стояла у нее на пороге… то есть на дороге. Тебе наверняка непонятно то, что я пытаюсь объяснить, девочка, но это очень важно. Потому что Другая – не она. Другая – это ты.

Нет, Виктория ничего такого не понимала. И всё же начала испытывать печаль, которую не могла выразить ни криками, ни слезами.

– Я против тебя ничего не имею, да и не могу иметь, – добавил Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк, с трудом вставая на ноги. – До тех пор пока ты согласна оставаться тенью среди других теней, ты не будешь создавать проблем ни для кого, кроме самой себя. Настоящая опасность возникает, когда отражение выходит из своего зеркала. И разрушает, оставаясь невидимым, всё, что было построено за долгие века.

И Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк, смешно изогнувшись, начал счищать травинки, прилипшие к его одежде. Речная вода отражала весь прибрежный пейзаж – кроме него и Виктории.

– Это беспомощное тело ограничено в своих возможностях, но… терпение! Из всех моих детей Янус всегда был наиболее непредсказуемым и наименее склонным к сотрудничеству. Если он обнаружит меня здесь, на своем ковчеге, до того как я разыщу Эгильеров, придется всё начинать сначала. А у меня нет на это времени. И мы не должны форсировать события, девочка. Иначе в какой-то момент мы повертим прах… то есть потерпим крах. Каждая трещина усугубляет развал мира.

По его знаку Виктория пошла следом за ним, между апельсиновыми деревьями. Когда они были одни, Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк передвигался каким-то странным шагом, словно ему было привычнее путать ноги. Но, едва открыв калитку сквера, он сразу заставил себя шагать нормально. Для Виктории вид всех этих детских каруселей и качалок был истинной пыткой, ведь она не могла ими забавляться. Дети сюда никогда не приходили. Только однажды Виктория приметила вдали группу смеявшихся малышей, но, как только Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк подошел к калитке, они исчезли.

Дама-с-Разными-Глазами сидела на качелях, слишком низких для нее: носки ее туфель уже прочертили в песке две глубокие борозды. Свет заходящего солнца превращал ее черные волосы в почти белокурые. Она крепко держалась за цепи качелей, следя за Балдой, который с мяуканьем проскакивал взад-вперед между ее ступнями. Но как только Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк уселся на соседние качели, Балда поспешно ретировался. Кот не очень-то жаловал его и Викторию.

А Дама-с-Разными-Глазами едва удостоила их взглядом.

– Ну и что ты там нарыл?

– Да ничего.

Виктория давно заметила, что Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк очень скуп на слова в присутствии третьих лиц. А еще она заметила, что у Дамы-с-Разными-Глазами шершавые губы, как будто она их всё время кусала.

– И у меня ничего. Куда ни глянь, одни стены без дверей и пустые сады. Как будто всё, что построено на Аркантерре, свернулось в клубок. Мой нигилизм здесь гроша ломаного не стоит. Это надо же – ничего себе талант!

Голос Дамы-с-Разными-Глазами звучал так натужно, словно он душил ее изнутри. Виктория часто видела ее в гневе, но никогда еще – в таком сильном. Она судорожно сжала цепи качелей, а сама согнулась и низко наклонила голову; вот тут-то Виктория и смогла разглядеть корни ее волос: оказалось, что солнце здесь ни при чём, они были светлыми от природы. Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк промолчал.

И тут, к великому удивлению Виктории, Дама-с-Разными-Глазами расхохоталась.

– Черт подери! Если мы не сможем покинуть этот ковчег или договориться с кем-то из его жителей, я скоро останусь без сигарет!

Скрипнула калитка сквера – это появился Крестный. Он насвистывал какую-то игривую песенку. Виктория кинулась к нему. Даже если он не замечал ее присутствия, даже если ее улыбка была невидимой, при нем Виктории было не так грустно.

– Ну что, господин экс-посол? – пробурчала Дама-с-Разными-Глазами. – Есть какие-нибудь подвижки?

Крестный поддел носком туфли мячик, валявшийся в песке, и стал подкидывать его в воздух, всё выше и выше.

– Возможно.

– Возможно?

Но на этот вопрос ответил только мяч, взлетевший вверх с ноги Крестного. Дама-с-Разными-Глазами встала с качелей так резко, что они завертелись во все стороны.

– Ладно, подождем, когда это «возможно» превратится в «да», а пока схожу-ка я удовлетворить естественную надобность.

И она направилась к маленькому квадратному домику – Виктория знала, что он называется «туалет». Однажды она из любопытства даже прокралась туда вслед за Крестным. Второго раза ей не понадобилось.

Последний пинок послал мяч так высоко, что тот уже не вернулся, а застрял в ветвях дерева. Крестный взглянул на листья, порхавшие в вечерних солнечных лучах, поймал один из них и стал рассматривать его прожилки, как завороженный, словно надеялся прочесть в них все тайны вселенной. Виктории ужасно нравилась эта его манера досконально изучать каждую вещь, ощупывать все предметы, до которых он мог дотянуться, пробовать всё, что можно было положить в рот. Таким образом ей удавалось через него хоть как-то приобщиться к этому миру.

– Я не эксперт по моногамии, – объявил он наконец, – но при взгляде на женщину могу сразу определить, одинока она или нет.

Другой-Рыжий-Прерыжий-Добряк, всё еще сидевший на качелях, глянул в сторону туалета в глубине сквера. Солнце, спускавшееся всё ниже, стирало все тени, не считая тех, что судорожно выгибались под его башмаками.

– Я с ней поговорю.

– А что, если для начала поговорить нам? – предложил Крестный. – С глазу на глаз, как мужчине с мужчиной.

И он со всегдашней своей улыбкой наклонился к Другому-Рыжему-Прерыжему-Добряку, который медленно, очень медленно поднял свои густые брови. Крестный глядел на него точно так же, как миг назад рассматривал древесный лист. Тень, которую Виктория никогда еще у него не видела, начала выбираться из его глаз (даже непонятно, как это столь светлые глаза могли породить такую тьму?!) и проникать в глаза Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка.

– А может, мне следовало сказать, – прошептал Крестный, – «как мужчине с богом»?

Виктория была и возбуждена, и зачарована, и напугана – в общем, испытывала слишком много чувств разом, чтобы найти нужные слова для их описания. А тень Крестного всё ползла и ползла наружу, до тех пор пока не окутала полностью всё тело Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка, гораздо более массивное, чем его собственное. Тот угодил в эту черную ловушку, даже не пытаясь оказать сопротивление. Мало-помалу колебания его качелей сокращались, рот приоткрылся, но он не издал ни звука. Казалось, для него перестало существовать всё окружающее, кроме безжалостных глаз Крестного, который наклонялся к нему всё ниже и ниже, смешивая свои золотистые волосы с его огненными.

– Каково это? Что ты ощущаешь, владея тысячами лиц и погружаясь в сознание одного-единственного человека?

Голос Крестного был мягок как шелк. Тем не менее Виктория почувствовала, что он вызывает у нее благоговейный страх, совершенно непривычный.

И тут произошло нечто удивительное. Лицо Другого-Рыжего-Прерыжего-Добряка вдруг размякло, растеклось так, словно было сделано из жидкого теста. Потом его черты утончились, волосы побледнели, и он в несколько секунд стал точным подобием Крестного. С его красотой, с его щетиной, с его дырявым цилиндром, даже с черным знаком Паутины на лбу. И с его глазами. Одним взглядом он натравил на Крестного все свои тени, которые выползли из-под его ног, как бесчисленные щупальца.

– Ну а что ты сам мальчущаешь… что ты ощущаешь, мой мальчик?

Виктория испытала первый шок, увидев, как Крестный рухнул наземь. И второй – увидев, как Дама-с-Разными-Глазами кинулась на Другого-Крестного и сбросила его с качелей. Потом навалилась на него и стала бить гаечным ключом – еще, и еще, и еще.

– Ты думал, тебе это удастся, вонючка чертова? – вопила она. – Думал, так и будешь нас морочить? Что ты сделал с моим Ренаром?

Перепуганная Виктория видела, как череп Другого-Крестного то сплющивался, то распрямлялся под ее ударами.

– Ну хватит, девочка! – взмолился он. – Успокойся!

– Я… тебе… не… девочка! – заорала Дама-с-Разными-Глазами, сопровождая каждое слово ударами гаечного ключа. – Бог ты или нет… я… тебя… разобью… на части!

– Это совсем не обязательно, – произнес чей-то голос.

Перед ними возник Мужчина-Женщина, тот самый, что и в прошлый раз. Виктория заметила, что он стоит посреди сквера, а потом заметила, что никакого сквера больше нет. Теперь все они находились в каком-то огромном зале. И он был разукрашен куда богаче, чем будуар ее Мамы.

Крестный, распростертый на ковре, приподнялся на локтях и первым делом подобрал цилиндр, упавший вместе с ним.

– Don Янус, мы уж и не надеялись вас увидеть. Я начал опасаться, что вы не получили мое послание.

– Твое послание, niño? Которое заключается в том, чтобы колотить в стены домов, вопрошая: «Бог случайно не у вас?» Я знавал более изысканные послания. Тем не менее должен признать, что ты выполнил свою часть договора. Ты доказал мне, что Аркантерра причастна к вашим делишкам.

Мужчина-Женщина знаком приказал Даме-с-Разными-Глазами посторониться и склонил свое гигантское тело над Другим-Крестным.

– Señora[45] Дийё! Давненько мы с вами не виделись.

Другой-Крестный преобразился в Маленькую-Очкастую-Даму, которую Виктория как-то мельком видела на мосту между двумя Другими-Рыжими-Прерыжими-Добряками. Рядом с Мужчиной-Женщиной она выглядела совсем крошечной и хрупкой, но ничуть не оробевшей.

– Мне больше нравилось то бремя… то есть время, когда ты называл меня матерью.

– Матерью, способной точно воспроизводить каждого встречного-поперечного, но не свои собственные создания. Это всё-таки довольно странно.

Маленькая-Очкастая-Дама подняла было руку к Мужчине-Женщине, который смотрел на нее с высоты своего огромного роста, но он растаял в воздухе и тотчас появился на другом краю ковра.

– Надеюсь, вы меня извините за то, что я не подпускаю вас к себе и к своей Книге, señora Дийё! Я очень дорожу своей личной памятью.

Крестный попытался встать на ноги, но это ему не удалось. Он всё еще улыбался уголком рта, хотя Виктория прекрасно видела, что он дрожит. Он взглянул на Маленькую-Очкастую-Даму с насмешливым интересом.

– Ну и что мы будем с этим делать, don Янус?

Мужчина-Женщина намотал на палец свой длинный витой ус.

– Ничего.

– Как это «ничего»?! – выдохнула Дама-с-Разными-Глазами, сжав в кулаке свой гаечный ключ.

– Ничего, – повторил Мужчина-Женщина. – Вы сейчас находитесь в мертвой зоне, мною созданной. Без моей санкции это место не сможет покинуть даже самый гениальный аркантерровец. В равной мере это относится и к вам, señora Дийё, сколь бы могущественны вы ни были. Я согласился принять участие в том, чтобы все мы – как это вы там выразились? – ах да, «показали ей, где раки зимуют». Считайте, что дело сделано. Вы доказывали мне, что мой ковчег причастен к вашим делам, но это случилось по вашей вине. Это вы, и никто иной, привели сюда сеньору Дийё. Стало быть, это вам надлежит составить ей здесь компанию и прекратить будоражить мир.

– Янус! Дай мне одного аркантерровца!

И Маленькая-Очкастая-Дама откинула назад свои темные волосы, которые сразу упали ей на спину до пояса.

– Дай мне хоть одного Эгильера!

Однажды Виктория слышала, как Мама говорила точно таким же тоном. У нее разорвалось ожерелье, и по гостиной рассыпалось великое множество бусинок. Они были такие блестящие! И такие аппетитные на вид, еще лучше, чем леденцы из бонбоньерки. Виктория заползла под кресло, чтобы их собрать, и потащила одну бусинку в рот, попробовать, какая она на вкус. И тогда Мама встала на колени так быстро, что у нее вздулось платье, протянула раскрытую ладонь, и Виктория увидела, что ее голубые глаза стали серыми, как грозовое небо. Она даже испугалась, а Мама сказала: «Дай ее мне».

Совсем как Маленькая-Очкастая-Дама в этот момент.

Мужчина-Женщина улыбнулся, и от этой улыбки его усы вздернулись кверху.

– Были времена, когда я непременно должен был вам повиноваться, señora Дийё. Вам стоило приказать, и все мои братья и сестры покорно уступали вам. Однако это время прошло. Оно исчерпало себя так же, как вы сами исчерпали себя.

Маленькая-Очкастая-Дама нахмурила брови:

– Ты ошибся, Янус, ошибся врагом. Вы все ошиблись врагом. Это не я разрушаю мир, это – Другой. И если вы сейчас не поможете мне найти и задержать его, потом будет слишком грозно… слишком поздно.

Мужчина-Женщина издал тяжкий вздох, от которого затрепетало его жабо.

– Века проходят, а песня всё та же. И мой ответ будет всё тем же: нет, я не позволю вам встретиться с моими подданными и завладеть их свойствами. Вы недостойны таланта, которым сами наделили меня. Будь это в ваших силах, вы бы давно уже обладали им. Не сочтите за грубость, señora Дийё, но Другой всегда существовал только в вашем буйном воображении. Надеюсь, оно вам пригодится, чтобы не скучать длинными вечерами в моей мертвой зоне.

С этими словами Мужчина-Женщина исчез, оставив большую пустоту на ковре, о который Балда уже начал точить когти. Виктория посмотрела на Даму-с-Разными-Глазами, которая посмотрела на Маленькую-Очкастую-Даму, которая посмотрела на Крестного.

– Виноват! – промолвил он, не вставая с ковра. – Признаю, что не заметил, как здесь появилась эта особа.

Девиация

Офелии плохо спалось. Ее ночи проходили в смутных видениях, где старое время смешивалось с новым. Она всегда просыпалась внезапно, как от толчка, ослепленная мигающими лампами, охваченная каким-то непонятным страхом, словно над ней всё еще стоял старый уборщик, готовый напугать ее до смерти, чтобы держать подальше от тайн Евлалии Дийё. Ее терзали не только эти кошмары, но еще и мысли, вертевшиеся в голове, словно белье в барабане стиральной машины. Да и колченогая кровать совсем не способствовала душевному покою.

Сейчас Офелия была одержима Другим так сильно, как никогда ранее.

Он погубил тысячи людей, ни разу не выйдя из тени, но больше всего ее мучило то, чтó он убил в ней самой. Иметь или не иметь детей – это было решение, которое могли принять только они сами, она и Торн. А Другой навязал ей память, в которой она не нуждалась, и лишил самого главного выбора, на который имеет право взрослая женщина. Теперь Офелия даже не была уверена в собственных чувствах: родилось ли это горькое разочарование в ней самой, или же его испытала в своей собственной жизни Евлалия Дийё?

Всякий раз, как Офелия ловила свое искаженное отражение в кривых зеркалах ванной, она вспоминала ту далекую ночь, когда, сама того не желая, освободила Другого. Вспоминала – и изо всех сил пыталась понять, с чего же всё это началось. Снова и снова вызывала она в памяти свою комнату на Аниме, настенное зеркало, себя самое в ночной рубашке. И ей смутно чудилось позади своего отражения чье-то чужое лицо.

Освободи меня.

Но ведь наверняка было еще что-то. Офелия даже в том подростковом возрасте никогда не исполнила бы без веской причины каприз незнакомого отражения. Не могла она просто так, ни с того ни с сего вообразить, что лучше всего пройти сквозь зеркало, чтобы открыть ему дорогу. И потом, что же произошло дальше? Где был Другой, пока она пребывала в неведомом пространстве, застряв между зеркалами своей комнаты и тетушкиного дома? Куда он подевался? Какой облик принял? И где обретался все эти годы?

Офелия неустанно размышляла о зеркальном магазинчике, в витрине которого увидела себя окровавленную, о Евлалии, о Другом, о пустоте. Размышляла – и приходила в ярость от этих странных видений и невозможности точно вспомнить, что именно случилось с ней в ее собственном детстве!

Каждый день Офелии, под стать этим навязчиво повторяющимся мыслям, был точной копией предыдущего. С утра няня-автомат доставляла ее в шапито, где на экране складывались и распадались геометрические фигуры. Затем вела в палатку, где приходилось делать одни и те же бессмысленные жесты, и в фотокабину, а дальше – с карусели на карусель, с непонятными заданиями; после чего присутствовала при ее медосмотре, при еде и наконец запирала свою подопечную на ключ в комнате – до завтрашнего дня.

Единственными происшествиями в этом монотонном распорядке были довольно частые аварии с электричеством, которые останавливали карусели на полном ходу и погружали в темноту столовую посреди ужина. С первого дня своего пребывания Офелия не увидела ни одной лампы, работавшей нормально.

Она утратила всякое представление о времени. И вдобавок лишилась своего единственного собеседника – Космоса: его попытка пообщаться с Офелией не прошла незамеченной, и ему запретили сидеть рядом с ней в шапито. А других мест, где они могли поговорить, не боясь звукозаписи какой-нибудь няни или бдительных сотрудников, было немного. Приобщившись к альтернативной программе, Офелия уже не видела ни женщину со скарабеем, ни мужчину с ящерицей, ни других наблюдателей. Что же касается директоров Центра, она временами улавливала шепотки по их поводу, но самих директоров так ни разу и не встретила.

Не видела она и Торна, и это было самое горькое из всех ее испытаний. Удалось ли ему разведать что-либо, не вызвав подозрений?

В ожидании возможности наконец поговорить с ним она сама смотрела, слушала, трогала всё, что было ей доступно в этом закрытом секторе. Но не нашла ничего, что напоминало бы Рог изобилия – по крайней мере такой, каким она представляла его себе. Зато она обнаружила, что в коридорах с каждым днем становится всё больше бесполезных вещей, а в столовой – всё больше пищи, годной только на выброс. Ее перестали преследовать видения прежней жизни Евлалии Дийё; за отсутствием новой информации она еще и еще раз мысленно перебирала свое последнее воспоминание, безуспешно пытаясь установить связь между подвалом с телефонным аппаратом, проектом «Корнукопианизм», метаморфозой Евлалии, явлением Другого, обрушением ковчегов и каруселями для инверсов.

Но она была убеждена, что такая связь существует. Возможно, Офелия уже выполнила альтернативную программу первого протокола. Возможно, во втором протоколе задания были более осмысленными. По словам Космоса, из третьего протокола никто не возвращался, но до него было еще далеко. Когда Офелия объявила своей няне-роботу, что чувствует себя достаточно подготовленной для следующих, более трудных испытаний, та ответила зловещим смешком, от которого у нее пошел мороз по коже.

Иногда Офелия бросала взгляд на грузную, оплывшую статую колосса, возвышавшуюся в центре комплекса подобно каменной горе; его голова с множеством лиц высокомерно озирала мир, словно говоря: «Я всё вижу, я всё знаю!» До чего же он раздражал ее!

Короче говоря, время шло, а Офелия ничуть не продвинулась в своем расследовании. Она не видела никакой логики во всём, что Центр заставлял делать ее и других инверсов. Единственное, в чём Офелия убедилась, – это в правоте Космоса, который утверждал, что альтернативная программа не лечит инверсии, а усугубляет их.

С каждым днем Офелии всё чаще случалось анимировать вещи у себя в комнате – всегда невольно и всегда себе во вред. Подушки прыгали по ночам ей на голову. Стулья наступали на ноги, мебель толкала. Однажды во время ужина ей в руку вонзилась вилка.

Ситуация совсем ухудшилась, когда Офелия как-то утром надела свою тунику задом наперед. И тщетно она вертела ее туда-сюда – ей так и не удалось бы надеть ее правильно, если бы не помощь няни-автомата. Потом настал черед ручек: дверных, мебельных, кранов в ванной. Все они стали для Офелии неразрешимой проблемой. И это деградировал не ее анимизм, а она сама. Правая и левая стороны, верх и низ – всё это безнадежно путалось в ее руках. Выход из туалета стал для нее ежедневным тяжелым испытанием. Ей проще было бы коллекционировать словесные оплошности, как у Космоса… Офелия не знала, в чём причина этих расстройств: гимнастические упражнения, которые ее регулярно заставляли проделывать, вынужденные кинопросмотры, карусели, на которых приходилось вертеться с утра до вечера, или всё разом, – ясно было одно: ее дела плохи. Ей понадобились многие годы, чтобы справиться со своей неуклюжестью – следствием того злополучного прохода сквозь зеркало, который освободил Другого и переиначил ее тело; зато здесь, в Центре, хватило всего нескольких дней, чтобы скатиться на прежний уровень.

И, однако, Офелия была еще не самой несчастной по сравнению с остальными. У другой женщины в той же программе во время утренних кинопросмотров в одном случае из трех начинался эпилептический припадок. Человек, страдавший бессонницей, начинал выть как безумный, стоило ему задремать. Старик, который хлопал себя по уху, бормотал одну и ту же фразу: «Надо подняться вниз… надо подняться вниз… надо подняться вниз…» – словно повторяя записанные на пленку слова, которые твердила невидимая толпа. Даже Космос, наиболее стойкий из всех, и тот временами забивался в угол и сидел там часами, не двигаясь.

А еще была Секундина.

Интригующая, загадочная Секундина с ее двойственным лицом, которая не походила ни на кого из инверсов. Она жила по индивидуальному графику: не ночевала в общежитии, не ела вместе с другими, посещала лишь те мастерские, которые ей нравились, и могла разговаривать с кем угодно, не боясь, что ее призовут к порядку. Случалось, она подолгу стояла, глядя в пустоту, вытаращив свой белый глаз без зрачка, а потом вдруг начинала судорожно рисовать, словно получила извне какой-то импульс.

Если она и виделась с Октавио или с Леди Септимой, то эти встречи проходили втайне от всех. Офелия заприметила, что иногда кто-нибудь из сотрудников уводил ее прямо с вертящейся карусели и она возвращалась примерно через час. Одно было удивительно, чтобы не сказать тревожно, – ее присутствие в первом протоколе. По словам Октавио, его сестру поместили в Центр совсем маленькой, а теперь она была уже почти взрослой девушкой. Не слишком ли долгая задержка на первом этапе программы? Кроме того, Секундину никогда не сопровождала няня-робот, зато сотрудники Центра следили за ней с пристальным вниманием. Стоило ей взяться за карандаш, как они начинали делать заметки и перешептываться под покровом своих серых капюшонов. И в обязательном порядке реквизировали каждый ее рисунок. Офелия сочла бы их поведение нелепым, не будь она сама в столь же нелепой ситуации.

Она не знала, был ли тому причиной ее статус новенькой, но Секундина неустанно пыталась общаться с ней – куда больше, чем с другими. Едва завидев Офелию, она кидалась навстречу, хватала ее за руку и засыпала нелепыми восклицаниями типа: «Ощетинь зрачки!», «Зонтик всё портит», «Нужны лопаты без сумбура?» И даже в тех случаях, когда она пыталась выразить свои мысли на письме, выходила всё та же галиматья. Однажды она завела бесконечный монолог, где фигурировали неделикатность погоды, молотые креветки, лунные топоры, ракеты с искривленной траекторией, сокол, считавшийся пропавшим, и волосяной покров на зубах. Офелия, как ни силилась, не поняла ни слова, к великому разочарованию Секундины, которая в конце концов безнадежно махнула рукой и вручила ей очередной рисунок.

Эти рисунки, в противоположность речи, отличались поразительным реализмом. На тех, что предназначались Офелии, Секундина всегда изображала Октавио в самых разнообразных позах, но все их объединяло одно: он неизменно выглядел жестоко истерзанным. Сотрудники конфисковали все ее рисунки без исключения. Офелия не знала, что и думать. Показывала ли девушка эти рисунки самому Октавио? Офелия надеялась, что нет. Они ясно свидетельствовали о том, что его младшая сестра жаждет увидеть, как он страдает.

Впрочем, Офелия слегка пересмотрела свое мнение, когда однажды днем заметила, что Секундина вручает свой рисунок другому инверсу из альтернативной программы. На рисунке был изображен обыкновенный гвоздь, но Секундина сделала множество копий и настойчиво совала их всё тому же человеку. Несколько дней спустя он напоролся на ржавый гвоздь, поднимаясь на карусель, и его срочно отправили в медпункт. Офелию интриговала досада, отражавшаяся на асимметричном лице Секундины всякий раз, как ее не понимали. Неужели она действительно предвидела этот несчастный случай? Во время учебы в «Дружной Семье» Офелия жила вместе с прорицателями и знала, что никто из них не смог бы угадывать будущее с таким опережением.

И ей вдруг показалось, что Секундина, несмотря на трудности с общением, может дать ответы на ее вопросы. А Офелии срочно нужны были эти ответы.

Она не собиралась повторять одни и те же упражнения изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, зная, что Другой может в любой момент устроить новое обрушение ковчегов.

Но вот в одно прекрасное утро произошло событие, нарушившее монотонную рутину протокола. Вместо того чтобы отвести Офелию, как обычно, в шапито вместе с другими, няня-робот объявила:

– Не сегодня, darling!

И они зашагали вдвоем между каруселями – ржавыми, выцветшими от времени, заросшими сорной травой, которая скорбно шелестела под сквозняками, дувшими из туннеля. Справа рельсы воздушного поезда – без поезда. Слева механический планетарий с искореженными орбитами небесных тел. От парка развлечений осталось одно название. И каждый камень на дороге обжигал голые ступни.

Няня-робот направилась к карусели, которую Офелия еще ни разу не видела в рабочем состоянии. Она стояла далеко в стороне от других, почти незаметная за грудами негодных вещей и такая старая, что натужно заскрипела, едва они ступили на подножку.

– Садитесь, darling.

– Эта карусель… из второго протокола?

– Нет, всего лишь детская игра.

В центре карусели осталось одно-единственное сиденье, да и оно выглядело не очень-то привлекательно. Едва Офелия опустилась на сиденье, как няня-робот привязала ее к спинке ремнями, так туго, что у нее перехватило дыхание.

– Вы слишком затянули ремень. Мне больно.

– Всё прекрасно-распрекрасно, darling!

Няня-робот вынула из-за ворота ключ и вставила его в скважину карусели. Платформа не сдвинулась с места, но сиденье поехало вниз, под землю. При этом оно вращалось, издавая ужасающий не то металлический, не то деревянный скрежет и спускаясь всё ниже и ниже. Офелия оказалась в узком непроницаемо-темном колодце. Ее сердце испуганно билось в тисках кожаных ремней. Она едва не сломала ногти, пытаясь ослабить путы, но тщетно. А спуск всё продолжался и продолжался.

Офелия сощурилась, когда вокруг нее замигали лампочки. Сиденье наконец остановилось. Она не могла распутать свою сбрую, да теперь и не старалась: всё равно из этого колодца не было никакого выхода. В воздухе пахло камнем. Значит, она очутилась в подземном зале. Перед ней стоял стол.

А на столе – телефон.

Офелия тотчас забыла все страхи. Это был подвал из ее воспоминания о Евлалии Дийё. Несмотря на близорукость, она узнавала стены, размеры помещения и высоту потолка так уверенно, словно когда-то сама побывала здесь. Неужели этот телефон скрывает в себе все тайны древнего мира и может подарить решение всех проблем – новому? А вдруг он и есть Рог изобилия?

Офелия попыталась хладнокровно оценить ситуацию. Итак, она наконец-то попала туда, где Евлалия Дийё много веков назад работала над проектом, но телефон был явно не тот. Аппарат, стоявший перед ней, страдал, как и все остальные вещи Центра, техническими пороками, делавшими его почти непригодным для использования; деформированные цифры на диске невозможно было разобрать. Нет, такой аппарат не мог быть Рогом изобилия.

Но не успела Офелия спросить себя, что ей делать, как телефон зазвонил. Собравшись с силами, она дотянулась до стола и сняла трубку.

– Алло!

– Алло

«Это всего лишь отголосок, как и следовало ожидать, – подумала она, – но есть ли кто-то на другом конце провода?»

Конечно есть.

Офелия ничуть не сомневалась, что в рамках этого эксперимента, каков бы он ни был, ее внимательно прослушивали. Если вдуматься, Центр не зря назывался наблюдательным: наблюдение за пациентами было его главной целью.

Офелия сжала трубку до боли в пальцах. Невозможность чтения создавала ощущение полной глухоты. Ведь эту трубку наверняка держали до нее другие руки, но ей не удавалось прочесть ни одной чужой мысли, ни одной эмоции.

А она? Что она должна сейчас ощутить? Чего от нее ждали?

И тут она заметила на столе, как раз за телефонным аппаратом, пюпитр, на котором вместо партитуры лежал блокнот. Он был заполнен бесконечной чередой слов и цифр, еще более бессмысленных, чем фразы Секундины, но зато напечатанных достаточно крупно, чтобы Офелия могла разобрать их без помощи очков. И она поняла, что ее не поднимут наверх, пока опыт не завершится.

Офелия начала громко читать вслух, но ее тут же захлестнули отголоски в телефонной трубке. Вдобавок они смешивались с эхом, которое отражалось от стен подвала, создававших звонкий резонанс. Этих отзвуков было столько, что Офелия едва могла сосредоточиться на тексте. Когда она дошла до конца страницы, какое-то механическое устройство перевернуло ее, чтобы можно было продолжать чтение. Но и тут были одни лишь слова и цифры. Вот уж действительно детская игра…

Шло время, а страницы всё переворачивались и переворачивались. Офелия уже охрипла, в голове у нее стоял гул.

Офелия никак не могла понять смысл происходящего. И тем не менее она была абсолютно уверена, что все нелепости, к которым ее принуждали с момента ее поступления в Центр, – кинопоказы, гимнастика, мастерские – преследовали только одну цель: подготовить ее к этому эксперименту. Здесь были точно воссозданы условия, в которых Евлалия Дийё работала над проектом «Корнукопианизм». Но в чём заключалась работа? И что должно было произойти в этом подвале, рядом с телефоном?

Офелия дорого дала бы, чтобы там, на другом конце провода, кто-нибудь наконец снизошел до объяс…

Внезапно она оборвала чтение. Прошло несколько томительных секунд, в течение которых она слышала в трубке только свое хриплое дыхание. Уши пронзила острая боль, но источник был не в аппарате, а у нее в голове. Офелия готова была раздробить ее, как яичную скорлупу, чтобы извлечь оттуда нужное воспоминание. Она могла… да, теперь она могла вспомнить, что произошло в этом подвале!

Она – Евлалия Дийё – сидит на этом же месте. Измученная. Вдохновенная. Ее руку, всю до плеча, терзает боль оттого, что она сжимает телефонную трубку. Месяц за месяцем сидеть в подвале, произнося тысячи слов в прямом порядке, потом в обратном, без всякого результата…

До какого-то момента. И вдруг…

– Ты невозможен.

– Невозможен?

Голос в трубке так же надорван, как ее собственный. Кто угодно принял бы его за обыкновенное эхо, но Евлалия – не абы кто. Она годами готовила себя к этому моменту. Провела всё свое детство в сиротском приюте, с рукой, привязанной к спине, с каблуками разной высоты, с повязкой на одном глазу, с воском в одном ухе и ватным тампоном в одной ноздре, чтобы полностью деформировать левую половину тела и сделать ее сверходаренной. Она знала, что рождена для этого.

Эхо в трубке намеренно искажено, она в этом убеждена.

– Ну, маловероятен, если тебе так больше нравится.

В ответ – мертвая тишина, и это ее тревожит. Со вчерашнего дня она ни на минуту не выпускала трубку из рук, даже чтобы поесть или сходить в туалет.

Главное – не потерять его. Только не его. После всей ее семьи.

– Ты меня слушаешь?

– Я тебя слушаю.

Она облегченно вздыхает.

– Тем лучше. А то мне слегка одиноко.

– Слегка?

– Ну, на самом деле очень.

Евлалия улыбается сквозь слезы. Профессионалы, конечно, не должны плакать, но она ничего не может поделать. Ее переполняют радость и печаль, надежда и страх. Она вспоминает – словно это было только вчера – тот первый раз, когда ей довелось услышать о необычном явлении. Она только-только появилась в приюте для военных сирот. И там, в дортуаре, после того как гасили свет, ребята часто обсуждали в темноте опыты с отголосками, которые вела армия. «Чтобы создавать помехи вражеским радиосводкам», – так объясняли им надзиратели. Но вот просочилась интересная информация. Случилось невозможное. Говорили, что один отголосок сместился в сторону при контакте с левшой. Это продолжалось всего несколько секунд, отголосок не стабилизировался, но Евлалия с чисто детской решимостью тотчас поняла, что именно она должна сделать это.

Подружиться с отголосками. И, овладев этим чудом, творить новые чудеса.

– Мои молчальники… то есть начальники, – сказала она, – редко спускаются сюда поговорить со мной. Я им еще не рассказывала о тебе.

– О тебе?

– Нет, о тебе, а не обо мне.

– Обо мне.

– Вот именно. Не знаю, пойдут ли они тебя… то есть поймут ли они тебя. Даже я и то не проверена… то есть не уверена, что понимаю тебя. Мне и себя-то трудно понять.

Зажав трубку между плечом и подбородком, Евлалия разворачивает носовой платок и сморкается в него. Попутно бросает взгляд на свою печатную машинку, которая покрывается пылью в углу подвала. Вот уже много недель, как она не удостоила ее ни одной строчкой. Начатый машинописный текст – «Эра чудес» – так и лежит незавершенным. Евлалия вынуждена признать, что сомневается в подлинности своих историй. Своей собственной истории.

Это эхо, этот… Другой, кто бы он ни был, вернул ей уверенность в том, что она делала.

– Ты еще не назвал мне свое имя.

– Еще не назвал.

– Однако мне кажется, что мы намечаем… то есть начинаем узнавать друг друга. Вот я – Евлалия.

– А я – это я.

Евлалия утирает слезы, которые неудержимо текут из глаз. Девиация усиливается. Этот отголосок быстро усваивает всё новое.

– Интересный ответ. И откуда же ты возник?

В трубке снова тишина.

– Понимаю. Я задала довольно сложный вопрос. Тогда скажи, где ты сейчас?

– Здесь.

Да, он и впрямь быстро учится.

– Где это – здесь?

– Позади.

– Позади? Но… позади чего?

– Позади того, что позади.

Офелия взглянула на стоявший перед ней телефон так, словно впервые увидела его. Мигрень исчезла одновременно с воспоминанием. Это продлилось не дольше одного удара сердца – крошечный отрезок времени, в течение которого всё, абсолютно всё стало ясно. Но и это впечатление уже таяло.

И только в одном она была абсолютно уверена: ни подвал, ни телефон не имели самостоятельного значения. Они служили всего лишь необходимым условием исключительной встречи. Вот каким образом Другой вторгся в жизнь Евлалии Дийё. Он не был ее отражением. Он был гораздо бóльшим – отголоском, притом единственным в своем роде.

Мыслящим.

Елена точно угадала это, сидя на своей почетной трибуне в амфитеатре. Всё, что случилось, всё, что случается, и всё, что случится, было непосредственно связано с отголосками. И некогда один из них напрямую ответил Евлалии Дийё; с этого контакта всё и началось. Она доверила ему самое заветное – свои желания, свои воспоминания, свою человечность – и за это получила в дар нечто, позволившее ей создать Духов Семей, способность менять свое обличие, претворять свои романы в жизнь.

И еще: Другой открыл ей тайну изобилия.

Вот чего добивались руководители Центра девиаций – восстановить диалог с Другим. Они очень нуждались в нем. Их Рог изобилия скверно функционировал, выдавая груды бракованных вещей, загромоздивших все помещения.

В этом-то и состоял проект «Корнукопианизм». Или же он был отправной точкой другого проекта, частицей другого, еще более грандиозного эксперимента.

На Офелию напала ледяная дрожь. Она часто спрашивала себя, почему Другой, освободившись из зазеркалья, не вышел из настенного зеркала в ее комнате на Аниме, на глазах всей ее семьи. Что, если Октавио прав? Если отголоски эволюционировали на другой частоте? Если Другой всё это время находился здесь, рядом с ней, хотя она была неспособна заметить его присутствие?

Офелия взглянула на пюпитр, где механическое устройство настойчиво барабанило по очередной странице блокнота, чтобы заставить ее вернуться к чтению. Она знала, что ее подслушивают, но сейчас, в этом подвале, у нее появился шанс – быть может, уникальный – связаться с Другим, как это сделала задолго до нее Евлалия.

– Ты воспользовался мною, чтобы выбраться из зазеркалья, – сказала она в трубку, – значит, ты мой должник. Не знаю, дойдет ли до тебя мое сообщение, но нам пора встретиться вновь. Покажись! Заговори со мной! Разыщи ме…

Щелчок, а за ним длинные гудки в трубке дали понять Офелии, что связь внезапно прервалась.

Сиденье стало подниматься, заставив ее выпустить трубку из рук. Наверху солнце безжалостно обожгло лицо Офелии. Няня-автомат расстегнула ремни. Ее постылое лицо – скверная карикатура на мать – расплылось в искусственной улыбке.

– Детская игра закончена, darling.

Свидание

– Спустите меня обратно!

Офелия изо всех сил дергала за платье няню-робота, но та невозмутимо шагала через парк аттракционов, с каждым шагом удаляясь от карусели, от подвала, от телефона.

– Позвольте мне продолжить опыт!

Няня-робот даже не снизошла до ответа. Она с равнодушным видом двигалась вперед; из магнитофона на ее животе доносилась какая-то пошлая песенка.

Офелии была невыносима сама мысль о том, что сейчас ее вернут к привычной рутине, словно ничего не произошло, тогда как Другой, может быть, находится рядом с телефоном. Если Центр хотел с ним связаться, как и она сама, то почему бы не позволить ей это сделать?!

Жара, нависшая над парком аттракционов, была поистине убийственной. Раскаленный воздух словно преобразился в плотный занавес, отгородивший людей от реальности. Инверсы уже покончили с утренними заданиями, у них начался обеденный перерыв. Офелия смутно различала только их понурые силуэты. Они разбрелись по парку аттракционов, ища тени возле стендов, и сидели каждый в своем углу, жуя несъедобный рис, который няни ежедневно подавали им в это время.

Евлалия Дийё была одной из таких же пациентов задолго до рождения нынешних. И упорно, истово тренировалась, стараясь превратиться в инверса, как будто считала это необходимым условием, чтобы вступить в диалог с Другим.

Офелия была уже не в силах выносить одиночество, к которому их всех принуждали, чтобы превратить в живых роботов. Сощурившись, она разглядела вдали Космоса. Он стоял у бортика карусели с жуткими деревянными тиграми вместо лошадок. Его няня-автомат наблюдала за ним издали.

Офелия решительно направилась к нему. Ее собственная няня, конечно, скоро заметит, что подопечная не идет за ней следом, поэтому нужно было уложиться в несколько секунд.

– Нам нужно поговорить. И срочно.

Космос тут же отвел от нее взгляд. Он жевал то, что, судя по запаху, было блинчиком из чечевичной муки. Вероятно, он водил дружбу с поварами, потому что всегда ухитрялся получить пищу, достойную этого названия.

– Успокойся, – бросил он и умолк.

– Ты находишься в Центре гораздо дольше меня и сам сказал, что мы должны помогать друг другу. И теперь мне очень нужно знать всё, что знаешь ты.

– Успокойся, – повторил Космос, уже повелительно. Теперь он совсем не походил на веселого юношу, который угостил ее булочкой в первый день. Офелия слишком поздно поняла, что его инверсивность заключалась в биполярности[46]. При других обстоятельствах она оставила бы его в покое, но сейчас ее подстегивало нетерпение.

– Они ведь и тебя заставили проделать опыт с телефоном, не так ли? – допытывалась она. – Можешь хотя бы сказать мне, услышал ли ты что-нибудь? Какой-нибудь отголосок, который звучал ненорм…

Космос бросился на Офелию так свирепо, что они оба рухнули на гравий. Он вцепился ей в плечи и задышал в лицо. Его узкие глаза выкатились из орбит, дыхание стало хриплым, рот ощерился, показывая зубы, облепленные чечевицей.

– Успокойся!

Офелия не понимала, кому он отдает этот приказ – ей или себе самому, – вообще ничего уже не понимала. Она попыталась оттолкнуть от себя его тело, навалившееся на нее, но чем больше отбивалась, тем сильнее Космос вонзал ногти ей в плечи. Он тряс ее и бил головой о землю с такой неистовой яростью, что она почти теряла сознание от этих ударов.

– Успокойся! – вопил он. – Успокойся!

Офелия уперлась рукой в его подбородок, чтобы отстраниться, но тщетно. Он придавил ее своим телом, и она не могла высвободиться без посторонней помощи. Сотрудники бесстрастно наблюдали за этой сценой, делая записи, и она смутно видела их серые фигуры. Инверсы боязливо подошли ближе; Секундина, стоявшая среди них, рисовала с лихорадочной скоростью, словно боялась, что Офелия и Космос переменят позу. Что касается нянь-автоматов, то они воздерживались от вмешательства, как будто эта ситуация не имела к ним никакого отношения. Значит, ни одна из них так и не поможет ей?

И тогда Офелия инстинктивно прибегла к своим когтям, как сделала это в амфитеатре во время столпотворения. Но, несмотря на то что Космос прижался к ней вплотную, они не подействовали. Видимо, их мощь иссякла так же, как ее анимизм. Офелия испустила крик, когда Космос впился зубами в ее руку. Казалось, он готов ее растерзать.

Она широко раскрыла глаза. Неужели его никто не остановит?! Неужели ему позволят убить ее?!

Наконец зубы и ногти Космоса оторвались от Офелии: это один из сотрудников обхватил его за талию и оттащил подальше.

– Вставай, Евлалия.

Голос был женский. Офелия не заставила себя просить дважды – она отползла подальше, прижав к животу раненую руку.

Сотрудница как могла удерживала разъяренного Космоса, а тот яростно выл с пеной у рта. Удар локтем прямо в лицо женщины откинул назад ее капюшон.

Это была Элизабет.

Офелия совсем забыла, что та работает в Центре. Рот девушки был в крови: удар Космоса поранил ей губы, а может, даже сломал зуб, но, несмотря на это, она сохранила хладнокровие. И по-прежнему крепко обхватывала талию Космоса, чьи разъяренные жесты мало-помалу утрачивали силу. Его эмпатия впитывала, как губка, спокойствие Элизабет, глаза постепенно теряли свой гневный блеск, становясь абсолютно пустыми.

Наконец он безвольно плюхнулся лицом в землю, бормоча:

– Пусти… Пасти… Расти… Прости…

Элизабет мягко выпустила его из рук. И устремила на Офелию усталый взгляд из-под своих тяжелых век, не обращая внимания на сотрудников, которые наблюдали за ней со стороны, неодобрительно покашливая, как строгие судьи.

– Ты не очень-то презентабельна.

Офелия указала на брызги крови, смешавшиеся с веснушками Элизабет. Даже без очков она ясно видела их.

– Да и ты тоже неважно выглядишь.

И они обменялись беглыми улыбками, которые длились всего миг. Подошедшая няня-робот Офелии сильно дернула свою подопечную за ухо. Бороться с машиной, пусть даже переодетой в женщину, было бесполезно. И Офелии поневоле пришлось тащиться за ней через бесконечный лабиринт каруселей, галерей и лестниц до своей комнаты, где ее заперли на ключ.

– Вы сегодня были непослушной, darling, и за это я лишаю вас игр и еды до… до завтрашнего дня!

Оставшись в одиночестве, Офелия долго металась по комнате, слепо натыкаясь на колченогую мебель, в бесплодных попытках разрешить одолевающие ее вопросы и прислушиваясь к ударам послеполуденного гонга; потом, выбившись из сил, легла в пенную воду ванны. На плечах кровоточили ранки от ногтей Космоса, кисть распухла от его укуса, а кривые зеркала свидетельствовали о том, что механические пальцы няни оставили ссадину на ее ухе. Но самую острую боль Офелия чувствовала в затылке: вытаскивая из волос мелкие камешки, она нащупала огромную шишку.

Ладно.

Долгие дни протекали без единого происшествия, и вот теперь, буквально за несколько минут, она обнаружила подлинную сущность Другого, вызвала ярость Космоса и недовольство Центра.

Лежа в ванне и переосмысливая ситуацию, Офелия поняла: то, что она сказала в телефонную трубку, было капитальной глупостью. Она предложила Другому встретиться с ней. А что, если эта просьба дошла до него? Что, если он поймает ее на слове, решит выполнить эту просьбу и заявится к ней в комнату, всё уничтожая на своем пути? Да, сегодня она, может быть, узнала о нем чуть больше, но по-прежнему понятия не имела, каким образом взяться за дело, чтобы уничтожить отголоски, способные разрушать ковчеги.

Офелия уже в пятый раз вывернула свою пижаму, не в силах отличить лицевую сторону от изнанки, как вдруг в ее дверь поскреблись, а затем она услышала торопливо удалявшиеся шаги.

Кто-то подсунул под дверь сложенную бумажку.

Офелия развернула ее, и оттуда высыпалась на пол кучка сухофруктов. Ей пришлось чуть ли не вплотную поднести бумажку к глазам, чтобы разобрать крошечные буковки:

Сожалею.

Теперь ты понимаешь, почему снаружи меня никто не ждет.

А тебя ждут сегодня вечером.

Под этими словами она увидела неумелый рисунок – фигуру, отдаленно похожую на статую колосса. У Офелии заколотилось сердце. Торн! Неужели он доверился Космосу, чтобы условиться с ней о встрече?! Но как это возможно? Ведь Наблюдательный центр с самого начала не допускал его к инверсам.

Офелия скомкала записку и бросила ее в унитаз. Сквозь полоски жалюзи пробивались лучи заходящего солнца. Что же ей делать? Как выбраться наружу сегодня вечером? Торн наверняка рассчитывал, что анимизм Офелии поможет ей отпереть дверь комнаты, как она сделала это в замке Беренильды, в ночь своей самовольной прогулки. Но он не знал, что ее семейное свойство здесь, в Центре, уже не работает. Настенные часы без стрелок оплевывали ее своими колесиками, когда Офелия проходила мимо, и она давно уже перестала подкладывать книги под ножки кровати – те всё равно выбирались из-под них, забавы ради, прямо посреди ночи.

– Евлалия?

Офелия поспешно обернулась к двери. Этот голос…

– Элизабет?

– Тише!

Шепот из-за двери был почти неразличим. Офелия прижала ухо к замочной скважине, чтобы расслышать его.

– Я не имею права находиться здесь. И не имела права вмешиваться там, в парке. Никаких сношений с испытуемыми – это железное правило для всех сотрудников.

Она говорила спокойно, но под этим ровным тоном чувствовалась тревога. Офелия достаточно хорошо знала Элизабет, ее благоговение перед правилами. И то, что она нарушила регламент – сначала выручив ее в парке, а теперь придя сюда, – было действительно неожиданным поступком с ее стороны.

Офелии попались на глаза сухофрукты, рассыпанные возле двери, – она совершенно забыла о них.

– Как там Космос? – встревоженно спросила она.

– Получше. Сейчас он ужинает в столовой. Его эмпатии свойственно редкое отклонение: он не только фиксирует чужие эмоции, но ощущает их как свои, возводит в абсолют, претворяет в действия и соответственно реагирует. В следующий раз, когда будешь в плохом настроении, держись от него подальше.

Офелия приникла лбом к двери. Сегодня она потеряла контроль над собой и, что еще хуже, спровоцировала Космоса на агрессию. Если вдуматься, именно на это и рассчитывали ее наблюдатели. Подопытных превращали в смирных детей, изолировали от общества и разрушали как личности, чтобы сделать из них бессловесных роботов.

И она допустила, чтобы они взяли над ней верх! Офелии была ненавистна сама мысль об этом.

– Элизабет, ты можешь открыть мою дверь?

– Конечно.

Но радость Офелии была недолгой.

– Я пошутила. Я и без того сегодня нарушила ради тебя много запретов. Да будет тебе известно, что Лорд Генри в настоящее время проводит инспекцию Центра, – продолжала Элизабет, явно стараясь отвлечь Офелию от мысли выйти на свободу. – Ему доложили об… инциденте между тобой и Космосом. В принципе, его нельзя посвящать в медицинские тайны, но на этот раз они решили, ввиду крайней серьезности происшествия, сделать исключение. И Лорд Генри потребовал, чтобы ему разрешили лично допросить Космоса после вашей… э-э-э…

И Элизабет умолкла, пытаясь подобрать слово, не идущее вразрез с Индексом.

– …нашей схватки? – нетерпеливо спросила Офелия.

– После вашего разногласия, – с упреком поправила Элизабет.

Значит, вот как Торн смог передать ей свое сообщение. Из-за одного этого Офелия перестала сожалеть о доставшихся ей побоях. Она заглянула в темную скважину. Что же теперь делать? Можно ли довериться Элизабет, чтобы связаться с Торном втайне от наблюдателей Центра? И до какой степени они обе вообще могут доверять друг дружке? Ведь, помимо совместной учебы в «Дружной Семье», их больше ничто не объединяло.

– Элизабет, что ты здесь делаешь?

– Ну ты же видела, как я подписала контракт с Генеалогистами. Это уж скорее я должна задать тебе такой вопрос. Увидеть тебя в этом Центре, среди инверсов, было очень даже неожиданно.

Офелии вспомнилась вереница сотрудников, которую она встретила в первый день пребывания здесь: один из них, не удержавшись, оглянулся на нее, проходя мимо.

– Я хотела сказать: что ты делаешь сейчас здесь?

– Вот как?!

Раздался легкий скрип: это Элизабет прислонилась к двери.

– Евлалия, однажды ты попросила у меня совета. Помнишь, что я тебе ответила?

– Да. «Держись золотой середины. Наблюдай, не давая оценок. Подчиняйся, не рассуждая. Слушай, не принимая ничью сторону. Интересуйся, ничем не увлекаясь. Выполняй свой долг, не ожидая награды. Вот единственный способ избежать страданий. Чем меньше страдаешь, тем лучше работаешь. А чем лучше работаешь, тем больше служишь городу».

Когда-то Офелия выучила этот совет наизусть. Он был наихудшим из всех, что ей когда-либо давали.

– Мне больше нельзя… – дыхание Элизабет на секунду прервалось, но затем еле слышный шепот превратился в поток слов: – Я не могу тебе рассказать, какую работу делаю здесь. Я не имею права обсуждать это с другими сотрудниками, ведь и на нас тоже распространяется обязанность соблюдения тайны. Мы все дали клятву преданности Центру. И такую же клятву – Генеалогистам. Они ждут от меня информации, как только мне удастся всё декодировать. Они говорят, что это мой долг как предвестницы. С точки зрения иерархии они – мое начальство, но с точки зрения деонтологии[47] я – служащая Центра. Так кому я должна подчиниться, Евлалия?

Офелию пронзила острая жалость. Она не могла сейчас видеть Элизабет, но легко представляла себе ее длинное плоское тело, прильнувшее к двери, – ни дать ни взять растерянный ребенок. Она была ровесницей Офелии, значительно превосходила ее интеллектом, но необходимость сделать выбор приводила ее в такой ужас, что она просила малознакомую женщину принять решение за нее.

– Ты должна ответить на этот вопрос только самостоятельно, Элизабет. Подумай как следует: чего ты хочешь?

– Быть достойной Леди Елены, которая протянула мне руку помощи, когда я была уличной бродяжкой. И теперь я почувствовала, что только работая здесь смогу быть ей полезной.

На сей раз голос Элизабет звучал твердо. Офелия пришла в недоумение. Каким образом предвестница собиралась помочь Духу Семьи?

Но когда та заговорила снова, ее речь обрела прежнюю невозмутимую интонацию:

– Генеалогисты – это Светлейшие Лорды, а Лорды лучше всех знают, что полезнее для общества. Поэтому я буду полагаться на их суждение, как и раньше. Я едва не усомнилась в них, а мне не следовало опускаться до сомнений, и я покаюсь перед ними в этом грехе при ближайшей встрече. Да и сам Центр ничего не должен от них скрывать. Спасибо тебе за совет. А теперь мне нужно вернуться к сотрудникам.

Офелия нахмурилась. «Спасибо за совет»? Значит, Элизабет не поняла ни слова из того, что она пыталась ей объяснить.

– А тебе спасибо за то, что вступилась за меня, несмотря на приказ, – вздохнув, ответила Офелия. – Я оценила твое благородство.

– Это был мой долг. На Вавилоне запрещена агрессия.

Офелия расслышала шуршание плаща по ту сторону двери. Кажется, Элизабет решила, что разговор окончен. Офелия подумала: а будет ли у меня еще одна возможность затронуть такую важную тему?

– Элизабет!

– М-м-м?

– Я знаю, что такое проект «Корнукопианизм». А ты видела Рог изобилия?

Из замочной скважины не донеслось ни звука, и Офелия уже решила, что предвестница ушла. Но вдруг прозвучал ответ, и голос был скорее усталым, чем рассерженным.

– Повторяю: я ничего не могу сказать. И не только потому, что не хочу, но еще и потому, что мы – сотрудники – понятия не имеем о проекте в целом. Я занимаюсь частной задачей, которую мне поручили, и точка. Да и тебе не мешало бы поступить точно так же… Ох, чуть не забыла!..

Послышался шорох, и из-под двери выполз листок бумаги. Офелия нагнулась: это был рисунок, и она моментально узнала манеру Секундины. Скорее всего, та сделала зарисовку во время нападения Космоса, но изобразила не его и даже не Октавио. На сей раз девушка набросала автопортрет, который верно, хотя и несколько утрированно передавал особенности ее лица: разные брови, уродливый нос, подростковые прыщи, перекошенные губы, криво поставленные уши и белый глаз, лишенный зрачка. Вдобавок по какой-то неведомой причине Секундина провела красную линию поперек своего лица.

Офелия перевернула листок и обнаружила на обратной стороне другой рисунок. При виде его она изумленно вытаращила глаза. Художница впервые изобразила ее – в виде совсем крошечной фигурки на белом поле. По бокам стояли два персонажа – справа дряхлая старуха, слева какое-то совсем уж монструозное существо. Но этим Секундина не ограничилась: она закрасила маленькое тело Офелии красным карандашом, да так усердно, что красный цвет почти целиком скрыл его. Словно тело было обагрено кровью.

– Секундина так настойчиво совала мне этот рисунок, – шепнула из-за двери Элизабет, – что я поняла: она сделала его для тебя. Только обещай, что завтра же отдашь его сотрудникам. Не спрашивай почему – я знаю только одно: Центр хранит все рисунки Секундины в своем архиве. А пока оставляю его тебе. Знание служит миру!

На этом традиционном воззвании, произнесенном с прежним пылом, Элизабет удалилась, и вскоре ее шаги затихли в дальнем конце коридора. Офелия невольно почувствовала разочарование: Элизабет, как и Октавио, была поставлена перед выбором, но, в отличие от него, избрала путь, на котором выбору не оставалось места.

Тем не менее она поведала Офелии о своей работе куда больше, чем та рассчитывала. Слово «декодировать», произнесенное Элизабет, о многом говорило ей. Ведь эта предвестница изобрела уникальный алгоритм, необходимый для базы данных Мемориала. И если уж она оказалась способной на такое, то наверняка сможет взломать чужой код.

Кроме того, она, видимо, была уверена, что своей работой окажет важную услугу Елене. А чего мог желать Дух Семьи больше всего на свете, как не расшифровки собственной Книги?! Центр ждал от Элизабет ровно того же, чего Фарук ждал от Офелии и чего до сих пор никто не смог сделать, а именно: расшифровать язык, придуманный Евлалией Дийё, чтобы создать Духов Семей.

Офелия понимала: всё это – неотъемлемая часть проекта «Корнукопианизм». И всё это нужно рассказать Торну…

Она уныло взглянула на меркнувший свет в щелях между пластинками жалюзи. Близился вечер, а она всё еще понятия не имела, как попасть на место встречи. Ей не удалось превратить Элизабет в свою посланницу: та слишком ревностно служила идеалам Вавилона и вполне могла выдать ее, даже после того как оказала помощь.

Нужно было выходить из положения в одиночку.

Офелия запретила себе рассматривать подарок Секундины при свете мигающих лампочек: ей не хотелось снова увидеть свое изображение, залитое кровью. Слишком уж оно напоминало тот случай с гвоздем. Нет, этот рисунок не имел ничего общего с ее видением в зеркале на витрине магазина.

Старуха, конечно, не символизировала Евлалию Дийё, а чудовище – Другого. И белое поле вокруг них вовсе не предрекало пустоту, грозившую поглотить всех троих.

Не могло это быть окончательным приговором Истории!

Офелия решительно разорвала рисунок и выбросила клочки в унитаз – тем хуже для архива! Потом прижалась ухом к замочной скважине и услышала неясное шарканье босых ног: это инверсы расходились по своим комнатам после ужина. Раздались металлические щелчки: няни-роботы запирали двери, перед тем как покинуть общежитие.

Наконец в коридоре настала мертвая тишина, и Офелия подошла к окну. Просунув пальцы в щели между пластинами жалюзи, она вцепилась в них и стала тянуть на себя, рывок за рывком. Все здешние предметы были неисправны; что ж, раз ей не выйти в дверь, значит, выйдет в окно. Наконец жалюзи поддались, потом уступила одна оконная петля, за ней другая, и Офелия, отлетев от окна, упала на постель с оторванным ставнем в руках.

Подойдя к открытому окну, она выглянула наружу, в темноту. Теплый ночной ветерок взъерошил ей волосы. Сейчас она впервые смогла рассмотреть задний фасад здания. Он отвесно, как скала, уходил вниз. Слева и справа от своего окна Офелия увидела окна соседних комнат. Слишком далеко: дотянуться до них было невозможно. Она посмотрела на окна верхнего этажа. Тоже недоступны. Тогда она попыталась определить, сколько метров отделяют ее от земли, но ничего так и не разглядела. Офелия сощурилась, в надежде преодолеть свою близорукость, которая превращала звезды в расплывчатые пятнышки. Внизу не было ни двора, ни сада, ни соседних крыш.

Не было ничего.

Окно ее комнаты выходило в пустоту.

Офелия медленно попятилась, словно ковер, паркет и бетонные перекрытия таяли у нее под ногами, и забилась в дальний угол комнаты, как можно дальше от черного квадрата ночи, так зловеще манившего к себе. Ее одолело головокружение – казалось, она вращается внутри собственного тела.

Нет, она, конечно, никогда в жизни не сможет спуститься по этой отвесной стене, когда внизу подстерегает пустота, грозящая гибелью; ее руки стали здесь вконец неуклюжими и не удержат ее. И она не увидит Торна – ни сегодня и никогда.

Центр был сильнее, чем она. Сильнее, чем они оба.

Офелия коснулась ранки от укуса Космоса, и острая боль произвела на нее неожиданный бодрящий эффект. Нет, она так просто не сдастся, ведь Торн пошел на большой риск, чтобы назначить ей встречу. Нужно сосредоточиться и хорошенько подумать. Порассуждать, как рассуждала бы коренная вавилонянка. Город был окружен множеством мелких ковчегов, и соседство с пустотой так давно стало повседневной реальностью, что к ней приспособилась даже архитектура. Значит, и Центр никогда не подверг бы риску своих испытуемых, поселив их в смертельно опасной пустоте.

Офелия заставила себя забыть о головокружении. Взяв с кровати подушку, она выбросила ее наружу. Подушка коснулась фасада как раз под окном и… повисла в воздухе с полным пренебрежением к гравитации, способной увлечь ее вниз.

Трансцендий!

Набрав побольше воздуха в грудь, Офелия вскарабкалась на подоконник. Кровь гулко, как набат, билась в висках. Инстинкт самосохранения буквально кричал, что сейчас она рухнет вниз, что ночная тьма уже поглотила ногу, которую она высунула наружу. Но Офелия старалась не думать об этом.

Она упорно твердила себе: это трансцендий! Трансцендий! Трансцендий!

Офелия оперлась коленом на каменный бортик окна. Сосредоточила все мысли на подушке, парившей рядом с фасадом, совсем недалеко. Теперь нужно забыть, где верх, а где низ. Единственный закон, царящий здесь и сейчас, – это закон, который держит подушку в воздухе.

После бесчисленных манипуляций Офелия наконец встала коленями на стену.

«Нет, не на стену! – внушила она себе. – На землю!»

Она решительно повернулась спиной к пустоте – нет, к горизонту! – и поднялась – нет, прошла! – вдоль фасада. Ей довелось сотни раз пользоваться трансцендиями в Мемориале и в «Дружной Семье», но ни один из них не давался ей так трудно, как этот. А что, если архитектура Центра страдает пороками строительства, как всё остальное? Что, если один неверный шаг перечеркнет все свойства этой искусственной гравитации?

Офелия ощущала босыми ступнями каждую шероховатость каждого кирпича. Наконец она добралась до карниза крыши. Она была почти у цели. Ей пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы сменить вертикаль стены на горизонтальную поверхность кровли, и когда она вскарабкалась на нее, то какое-то время лежала на спине, глядя на звезды и стараясь унять дрожь в ногах. Ее пижама насквозь промокла от пота. В голове мелькнула мысль о глыбах, отколовшихся от ковчегов, о дирижаблях, отправленных в никуда, несмотря на опасность. Впрочем, это была даже не мысль, а нечто иное, отныне и навсегда запечатленное в ее теле.

Крыша спускалась уступами к каменной ограде. Офелия несколько раз подвернула лодыжки и всё-таки добралась до плиточного пола галереи. Возвращение в свою комнату сулило ей новый вызов реальности, но об этом она подумает позже.

Офелия бежала по темному лабиринту галереи, не обращая внимания на колкие камешки под ногами и комариные укусы. Она остановилась только тогда, когда добралась до подножия колосса, до входа в туннель, пробитый в цоколе статуи.

Одна из теней встретила ее там щелканьем крышки часов.

– До первого утреннего гонга осталось шесть часов сорок семь минут.

Офелия медленно подошла ближе. В тот миг, когда руки Торна обняли ее, высота и бездна, левая и правая стороны – всё вернулось на свои места. Наконец-то она прибыла в родную гавань.

Тень

В недрах туннеля-калейдоскопа стояла непроницаемая тьма. И хотя его стены были разделены на множество зеркальных фрагментов, сейчас они не отражали ничего, кроме двух силуэтов, вслепую пробиравшихся вперед. Офелия то и дело спотыкалась о рельсы, но всё равно предпочитала эту темноту: в прошлый раз, когда ее везли по туннелю средь бела дня, ей стало плохо от невыносимо яркой игры зеркал. И теперь она шла, ориентируясь на механическое поскрипывание ножного аппарата, раздающееся впереди. Оно выдавало присутствие Торна. Вздумай он самолично пройти по лабиринтам корпуса, где жила Офелия, этот скрип всполошил бы весь Центр.

Однако, невзирая на хромоту, Торн шагал необычайно быстро! Офелия следовала за ним молча, не задавая вопросов, на разумном расстоянии от его когтей, хотя не возражала бы против более длинной передышки: объятие Торна, с часами в руке, длилось каких-нибудь пять секунд, после чего они немедленно тронулись в путь.

И вдруг он остановился в самой середине туннеля. На стены внезапно упал, заиграв в бесчисленных зеркалах, сноп электрического света. Он исходил из потайной дверцы, такой низкой, что Торну пришлось согнуться в три погибели, протискиваясь в нее. Во время проезда в вагонетке Офелия эту дверцу не заметила. Войдя следом за Торном в подземный коридор, она прикрыла ее за собой.

Близоруко щурясь в неверном свете мигавших ламп, Офелия пыталась определить размеры коридора, как вдруг Торн склонился к ней и опустил на ее переносицу что-то холодное. Офелия вздрогнула. Лицо Торна, застывшее над ее лицом, стало видно до мельчайших подробностей. Стальной блеск в глазах. Глубокие шрамы. Суровая складка между бровями. Но, главное, вновь ощущалось то, что питало эту суровость, – первозданная энергия, пронизавшая Офелию до мозга костей. Вернув очки, Торн вернул ей не только зрение, но гораздо большее.

А вслед за ними вручил и перчатки чтицы.

– Их нужно будет прятать. Они лежали в ящике службы приема. Я подменил и очки, и перчатки другими, похожими. Кстати, что касается похожести…

И Торн взмахнул перед ней своими часами. Сперва Офелия решила, что он указывает ей на время, но тут же сообразила, что дело в другом – в отражении на их блестящем циферблате.

– Всегда проверяй, отражается ли твой собеседник. Не ослабляй бдительности даже тогда, когда появлюсь я сам. Евлалия Дийё и Другой способны принять любое обличье, чтобы ввести тебя в заблуждение.

Высказав этот совет, Торн двинулся дальше торопливым шагом, всё так же пригибая голову: он не мог распрямиться, не задев потолок.

– Нам нельзя терять время. Я должен тебе кое-что показать.

Засунуть израненные пальцы в перчатки было неимоверно трудно, но Офелии непременно хотелось сделать это; Торн уже знал, что произошло, но ему совсем не обязательно видеть следы от укуса Космоса. Интересно, удастся ли ей еще когда-нибудь воспользоваться своим семейным свойством? Она ведь ничего не читала с тех пор, как ей подсунули экспонат из музея древней истории Анимы.

– Я должна сказать тебе одну вещь, прямо сейчас. Они знают, кто я, кем я была. И о тебе, может быть, тоже знают.

Если это сообщение удивило или расстроило Торна, он не подал виду. Потом ткнул пальцем в пол, давая понять, что нужно внимательно смотреть под ноги. Коридор привел их к подземному резервуару со стоячей водой, покрытой зеленой ряской. Сделай Офелия еще один шаг, и она плюхнулась бы туда.

– Если это верно, – ответил наконец Торн, – то у них пока нет на мой счет никаких доказательств. Они вываливают на меня кучи информации, чтобы запудрить мозги, открывают двери всех своих служб, но держат подальше от главного – под предлогом соблюдения медицинской тайны.

Вслед за Торном Офелия обогнула водоем древнего вида. Стальная арматура ножного аппарата позванивала, задевая за старинную каменную резьбу.

– На самом деле наблюдатели далеко не так хорошо информированы, как хотели бы нам внушить. Они не обладают реальной властью принимать решения. Каждый работающий здесь человек имеет лишь частичное представление о проекте в целом; никто из них не знает, чем занимается его сосед. Молодая наблюдательница, которая приставлена ко мне как референт, либо самая невежественная из всех, либо еще более опытная комедиантка, чем моя тетка. Она преисполнена почтения к моему мундиру, осыпает меня похвалами, но не отвечает ни на один вопрос. Честно говоря, – продолжал Торн, успев подхватить Офелию, которая всё-таки споткнулась о бортик, – сегодня я и сам информирован не больше, чем в день моего приезда. Мне даже неведомо, что происходит за стенами этого заведения. Радиоприемники уже не работают, а «Официальные новости» доходят до нас с огромным опозданием.

– Мне очень многое нужно тебе рассказать, – отозвалась Офелия.

И тотчас же заговорила, пока они шли дальше по коридору, разделенному на отсеки безопасности, где нужно было открывать и закрывать за собой бесчисленные бронированные двери.

Сбор людей в амфитеатре. Насильственная высылка с ковчега. Взрыв робота. Всеобщее смятение. Паническое бегство вместе с Октавио, Блэзом и Вольфом. Неизвестный в тумане. Убежище на фабрике Лазаруса. Прибытие в Центр с помощью Амбруаза. Вступительное тестирование. Отнятые личные вещи. Признания Космоса. Секундина и ее странные рисунки. Телефон в подвале. Работа Элизабет по декодированию.

Вот таким был торопливый, сбивчивый, но всеобъемлющий обзор последних событий. Торн выслушал его на ходу; он не замедлил шаг даже тогда, когда Офелия рассказала о своих видениях прошлого Евлалии Дийё, – но она знала, что он запомнил каждое ее слово так же прочно, как если бы всё это записала на пленку няня-автомат.

Наконец они вышли к воздушному мостику над подземным цехом, где пыхтели, выпуская клубы дыма, огромные машины, напоминавшие неподвижные паровозы. Здесь стояла адская жара. Офелия не стала расстегивать пижаму, но про себя дивилась, как Торн выносит такую температуру в своем плотном, шитом золотом мундире.

– Ты хотел мне их показать?

– Нет. Просто я должен кое-что здесь проверить.

Торн приподнял крышку железного короба со счетчиками, стоявшего у перил мостика. Пыль и жирная смазка, покрывавшие приборы, явно внушали ему отвращение, но он только прикрыл нос платком, скрупулезно обследовал циферблаты и удовлетворенно кивнул. Затем вынул из кармана флакон и тщательно продезинфицировал руки.

– Так, с этим я покончил. Поднимаемся.

Мостик привел их к лестнице, выбитой в камне. Здесь, как и всюду в Центре, лампочки судорожно мигали, грозя вот-вот погаснуть. Вдоль стен тянулись канализационные трубы, переплетенные с проросшими корнями растений.

Офелия начала взбираться наверх, не спуская глаз со своих ног и стараясь не путать левую с правой. Лестница была винтовой, то есть самой сложной для ходьбы. А пальцы ног – не очень-то чистые.

– Мы всё еще находимся внутри статуи?

– Да. Центр был построен на руинах древнего города, и от него осталось много потайных ходов, которыми никто больше не пользуется. Я просмотрел все планы и запомнил их.

В тесном пространстве винтовой лестницы голос Торна звучал еще внушительней. Он крепко держался за перила, отпуская их только на миг, чтобы выправить шарнир своего ножного аппарата, который иногда цеплялся за какой-нибудь выступ. Офелия подумала: наверно, и ему тоже нелегко дается подъем. Она чувствовала, как он напряжен, ощутила это еще в момент их объятия. Его когти гудели вокруг него, словно рой потревоженных пчел.

Преодолев бесчисленные витки лестницы и потайную нишу, они вышли в холл, отделанный сверкающим кафелем. В одной из стен поблескивала кованая дверца лифта. Напротив, на монументальных дверях из черного дерева без ручки, сияла золотая пластинка с надписью:

ДИРЕКТОРСКИЕ АПАРТАМЕНТЫ

ПОСЕТИТЕЛЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

Офелия никак не была готова к встрече с директорами Центра. Не слишком ли это рискованно – прийти сюда? Что, если они с Торном наткнутся на них?

Торн направился к стенному зеркалу холла, бросив ей:

– Жди меня здесь.

Офелию поразил безжалостный, напрочь лишенный самолюбования взгляд, который он устремил на свое отражение, перед тем как нырнуть в зеркало. Впервые она увидела, как он прибег к ее семейному свойству. Оно требовало от человека полного отрешения от своей сущности. Торну это удавалось, но вряд ли ему нравилось увиденное.

Через несколько секунд дверь апартаментов отворилась, за ней стоял Торн. Снаружи у двери не было ручки, зато она была внутри. Офелия с тревогой осмотрела просторное полутемное помещение, освещенное только слабо мерцавшими лампочками-ночниками, – оно походило на огромную библиотеку. Потолок терялся где-то далеко наверху. Все элементы декора выглядели одновременно изысканными и функциональными: картотека с этикетками на ящиках, строгая мебель, полотна старых мастеров, мерно тикающие настенные часы, симметрично расставленные бюсты и ни одной безделушки, рискующей оскорбить этот безукоризненный стиль. Ничего общего с запущенным видом общежития и его грудами бракованного хлама. Но почему это помещение пустует?

– Здесь никого нет, – сказал Торн, закрыв дверь.

– А что, если придут директора?

– Никаких директоров не существует. Эти апартаменты служат фасадом и архивом. А настоящий мозг Центра пребывает в тени.

Офелия захлопала глазами. Значит, сотрудники работают на наблюдателей, которые работают на несуществующих директоров?

– А что, если Евлалия Дийё и есть этот мозг?

– Я тоже об этом думал – такая непрозрачная пирамидальная структура вполне в ее стиле, – однако сильно сомневаюсь, что она в курсе всех здешних манипуляций. Вряд ли ей хочется, чтобы другие научились создавать то, что некогда сотворила она; это не в ее интересах.

После своего заявления, сделанного довольно едким тоном, Торн выдвинул один из ящиков архивного шкафчика. Каждое его движение было предельно выверенным и осторожным: он не хотел оставлять здесь никаких следов. Офелия заметила зеркало в красивой раме на ножке – оно отражало маленькую женщину в криво застегнутой пижаме, с торчащими во все стороны кудряшками. Наверно, именно через него Торн и вошел сюда. Значит, он здесь не впервые.

Пока Торн методично просматривал карточки в ящике, Офелия приникла к одному из огромных круглых окон. У нее пресеклось дыхание, когда она бросила взгляд наружу. Окно выходило на площадки всего Наблюдательного центра. И оно было не просто окном, а глазом колосса. Отсюда Офелия благодаря своим вновь обретенным очкам могла различить огни города. Мелкие ковчеги образовывали созвездия вокруг главного светила – маяка Мемориала. Рядом с ним мерцали менее яркие огни «Дружной Семьи», а вдали виднелось море облаков, готовых поглотить сияние Вавилона.

Что сталось с Блэзом и профессором Вольфом? Как там ее шарф? По-прежнему ли все они живут у Амбруаза? Продолжается ли охота на нелегалов Вавилона? Удалось ли Октавио объявить населению о том, что произошло?

Только теперь Офелия в полной мере осознала, как надежно Центр изолировал своих пациентов от внешнего мира. Задумчиво обводя взглядом территорию, она обратила внимание на участок, обнесенный каменной стеной. Неужели это те самые монолитные глыбы, которые она смутно различала в ночной темноте? Могилы. Значит, Космос сказал правду: у Центра есть собственный некрополь. Офелия невольно подумала о зловещем третьем протоколе, из которого, по его словам, никто не возвращался.

Отвернувшись от окна, Офелия стала рассматривать фотографии в рамках на большом письменном столе. Это были старинные, выцветшие от времени снимки. Один из них вызвал ее особый интерес. На нем позировали, стоя перед ярмарочной каруселью, прежние инверсы, легко узнаваемые по их внешним аномалиям. Офелию заинтриговала дырка в самом центре фотографии. Одна фигура была полностью вырезана, удалена из группы. Вместе с ней исчезла и рука парня, который, видимо, дружески обнимал за плечи своего злополучного приятеля; лицо парня показалось Офелии смутно знакомым. Кто они – все эти люди?

– Смотри!

Офелия так увлеклась изучением фотографии, что не услышала, как подошел Торн. Он протянул ей какую-то папку.

– Что это?

– Медицинские снимки. Они касаются тебя.

Офелия дрожащими руками в перчатках раскрыла папку, на удивление толстую. Там лежали фотографии в конвертах – многие и в мелком, и в крупном формате. Но на всех фигурировала Офелия: в фас, в профиль, со спины.

Фотографии, сделанные в темном кабинете.

Неужели они раскрывали тайну, которую Офелия еще не поверила Торну, – тайну аномалии, помешавшей ей стать матерью, а ему – отцом? При мысли о том, что он мог узнать правду таким путем, а не из ее уст, она почувствовала, что ее тело словно налилось свинцом.

Офелия стала внимательно разглядывать фотографии при свете лампочки-ночника. И так поразилась, что начисто забыла о своих предшествующих мыслях.

Тень.

Она выступала из-за ее тела, бледная в резком свете вспышек, похожая на дымок с размытыми контурами, и менялась от снимка к снимку. Особенно густой она была на уровне рук Офелии. И еще одна странность: тень слегка отступала от ее тела, они не совсем совпадали. Может, причиной тому инверсивность?

– Эти снимки были сделаны в день твоего поступления сюда, – объяснил Торн. – А теперь взгляни на этот – его сделали на следующий день.

Тень никуда не делась, но теперь расстояние между ней и Офелией увеличилось. Всего за один день между телом Офелии и ее аурой произошло настоящее раздвоение. Неужели это было следствием тех «асимметричных» упражнений, которые ее заставляли делать? На каждой новой фотографии, день за днем, раздвоение становилось всё более явным.

– Не знаю, что они с тобой делают, – буркнул Торн, – но это тебя сильно меняет. Даже чересчур сильно.

В его голосе звучал металл. Найденные фотографии явно вызвали у него самые мрачные подозрения.

Он попытался удержать Офелию, которая уже рванулась к стеллажу. Ее медицинскую карту он извлек оттуда с бесконечными предосторожностями, стараясь не сдвинуть ни на миллиметр соседние папки. Но Офелия была на такое не способна. Она выдвинула один за другим все ящики и понесла их к столу, растеряв по дороге половину папок, под изумленным взглядом Торна.

Ей было необходимо выяснить самой, что происходило с другими испытуемыми Центра.

Тень присутствовала на каждой фотографии, но была гуще у тех, кто не обладал семейными свойствами (это было указано в их медкартах), и отделялась от тела лишь у инверсов, проходивших наблюдение по альтернативной программе. Она менялась от человека к человеку: у одних более вытянутая на уровне ушей, у других – на уровне груди, у третьих – на уровне шеи. Чем же объяснялись эти особенности? Почему тень Офелии была особенно густой на уровне рук? И тут Офелия всё поняла.

– Тени отражают наши семейные свойства! – воскликнула она. – Вот почему мой анимизм и мои когти потеряли силу. Они попросту отделились от меня!

– И это еще не всё, – добавил Торн, который методично возвращал на место папку за папкой, ящик за ящиком, пытаясь восстановить порядок всюду, где Офелия устроила хаос. – Центр девиаций располагает целым арсеналом измерительных приборов, более или менее скрытых от посторонних глаз; с их помощью он составляет каталог отголосков. И не только доступных зрению или слуху, но еще и главным образом тех, что не поддаются нашему восприятию. Их гораздо больше. Я тщательно изучил статистику.

Прервав на секунду уборку, Торн протянул Офелии листок, исписанный его нервным, убористым почерком, со старательно вычерченными графиками.

– Первый знаменательный факт: количество отголосков возросло с обрушением северо-западного квартала города.

Офелия кивнула: да, она тоже это заметила.

– Второй знаменательный факт: их количество варьируется в зависимости от некоторых условий.

– Это я тоже заметила, когда сидела в подвале. Я там чуть не оглохла.

– Третий знаменательный факт, – продолжал Торн так невозмутимо, словно она его и не прерывала. – Их количество зависит также от природы испытуемых. Количество отголосков, зафиксированных в непосредственной близости от людей, лишенных семейных свойств, весьма незначительно. Оно резко возрастает рядом с теми, кто состоит в кровном родстве с Духами Семей, иными словами, обладает семейными свойствами. Но особенно оно велико рядом с инверсами. Я бы даже сказал так: чем сильнее инверсивность, тем больше отголосков она вызывает.

И Торн устремил на Офелию стальной взгляд поверх выдвинутого ящика.

– Четвертый и последний знаменательный факт: ты поставила рекорд. Из всех зарегистрированных здесь инверсов альтернативной программы ты вызываешь максимальное количество отголосков.

Офелия вспомнила Елену – там, на почетной трибуне амфитеатра – и то, что сказала ей тогда великанша: «Они повсюду, юная особа, а вокруг тебя их еще больше, чем где-либо». Вот что было гораздо важнее, чем ее последующие слова: «Ты должна выбраться из клетки. Обернись… Когда настанет конец времен, будет ли на твоих руках достаточно пальцев?»

– Итак, подведем итоги, – сказала она. – Все мы обладаем тенью, которую не можем видеть. У инверсов эта тень отделена от их тел, и чем серьезнее инверсия, тем больше расстояние между ними. Эта особенность по какой-то неизвестной причине вызывает отголоски. Другой сам является отголоском – отголоском очень редким, способным к независимому мышлению. И Центр использует инверсов как приманку, чтобы вырвать у него тайну Рога изобилия, которую он некогда доверил Евлалии Дийё. Я что-нибудь упустила?

И Офелия стала усердно протирать очки, надеясь, что это поможет ей навести порядок в мыслях, пока не заметила, что их стекла и без того сверкают как никогда. Видимо, их не миновала маниакальная чистоплотность Торна.

– Мне пришлось ограничить свои изыскания пятью последними годами, – сказал он. – Видимо, более ранние архивы куда-то перенесли или уничтожили.

Офелия стала наугад открывать папки, которые Торн минуту назад положил на место. Это были досье подопытных пациентов с фотографиями их теней. Из чего же состояли эти тени? И почему они не были видны невооруженным глазом?

– Черные стекла! – выдохнула Офелия. – Вот для чего они им служат. Чтобы видеть наши тени. А может, заодно и ловить отголоски.

И она вспомнила о пощечине, которую залепил ей человек с ящерицей. Он тогда заметил нечто витавшее вокруг нее. И, возможно, почувствовал, как ее когти инстинктивно отреагировали на его враждебность. Офелия даже начала думать, что он сознательно спровоцировал ее, чтобы понаблюдать когти в действии. Здесь, видимо, ничто не делалось случайно, и это было самое страшное.

Офелия снова и снова перебирала фотографии в надежде на какое-нибудь озарение, и ее поразила улыбка одного из пациентов, притом видная на каждом снимке. Тут же были портреты иного рода, где он позировал то с музыкальным инструментом, то с гончарными изделиями. Потом ей попалась групповая фотография с другими подопытными: все они строили веселые рожи, глядя в объектив. Даже члены наблюдательной группы, с их черными пенсне и желтыми шелковыми одеяниями, присоединялись к их смеху. Здесь не было ни сотрудников в плащах, ни нянь-роботов. Одни только веселые лица.

Офелия подумала о Космосе и его приступе бешенства. Подумала о старике, хлопавшем себя по уху. О Секундине, замкнутой в своем бреду. Центр мог бы им помочь, но вместо этого предпочитал усугублять их отклонения, чтобы использовать в своих интересах.

– И всё это время, – прошептала она, чувствуя, как в ней закипает гнев, – они спокойно смотрят, как мы сходим с ума, заключенные в своих телах.

– Одно твое слово…

Торн произнес это негромко, но что-то в его голосе побудило Офелию оторваться от снимков и взглянуть на него. Он стоял, наклонившись к ней, опершись кулаком на стол, и пристально смотрел ей в глаза. Если бы Офелии было дано видеть тени, она непременно заметила бы, как растет вокруг него такая тень, грозно выпуская когти. Торн причинял Офелии боль, хотя, вероятно, бессознательно, но она ни за что на свете не призналась бы ему в этом.

– Одно только твое слово, – повторил он, – и я сегодня же ночью увезу тебя отсюда. У нас не очень много времени, но пока это еще возможно. Мы подыщем надежное место, где ты будешь в безопасности и откуда тебя никто не прогонит.

– Ты хочешь, чтобы я ушла из Центра? Нет, не ушла, а сбежала?

В тусклом свете мигавших лампочек трудно было определить выражение лица Торна.

– Главное, хочешь ли ты этого. У тебя есть и всегда будет возможность выбора.

«Возможность свободно решать свою судьбу», – подумала Офелия.

– Скажи, ты… ты иногда скучаешь по Полюсу?

Неожиданный вопрос явно привел Торна в недоумение, но его пальцы невольно сжали карманные часы. Подарок Беренильды… Офелия знала это с тех пор, как случайно прочла игральные кости его детства.

– Я оставил там несколько незавершенных дел. Но ни одно из них не превосходит по важности то, которым я занимаюсь в настоящее время.

Этот ответ не отличался сентиментальностью и всё же тронул Офелию. Разумеется, Торн боялся, так же как и она, никогда больше не увидеть своих близких. Разница заключалась в том, что у него, в отличие от Офелии, не было выбора. Он не мог вернуться на свой ковчег, не отчитавшись перед Генеалогистами Вавилона и не оправдав себя перед юстицией Полюса. Он давно уже принял решение.

И никогда об этом не жалел.

Вот и Офелия ни о чём не собиралась жалеть.

– Я тоже должна закончить начатое.

На лице Торна, даже в неверном свете мигающих ламп, отразились самые противоречивые чувства.

– Теперь я могу тебе сказать: я надеялся, что ты сделаешь именно такой выбор.

– Правда?

У Офелии взволнованно забилось сердце. Она успокоилась лишь тогда, когда Торн вручил ей план Центра и указал на один из секторов.

– Было бы очень интересно посетить сектор сотрудников. Ручаюсь, что мы найдем там ответ на многие вопросы: узнаем подлинную природу теней и отголосков, их связь с Евлалией Дийё, с Другим, с обрушениями ковчегов, Рогом изобилия и декодированием Книг. Пока у меня нет никакого права вникать во все эти задачи. Мне даже не разрешили посетить лаборатории. Поэтому мы устроим так, чтобы ты попала туда вместо меня.

Офелия внимательно изучила план. Она и сама не отличалась особой сентиментальностью, но этот знак доверия был поистине самым сдержанным из всех проявлений чувств, которые питал к ней Торн.

– Когда?

Длинный костлявый палец прошелся по плану.

– Я изучил рабочее расписание всех сотрудников и точно знаю, кто где находится в каждый момент. Есть только один промежуток времени, когда все они заняты вне своего сектора, – между третьим и пятым дневными гонгами.

– Мне удалось выбраться наружу ночью, но днем это будет намного труднее.

– Я тебе помогу, – уверенно заявил Торн. – С завтрашнего дня я перехожу в наступление. Показания электросчетчиков, которые я только что проверил, не совпадают с предоставленными мне данными. Иными словами, здесь, в этом Центре, есть нечто потребляющее электроэнергию в огромных количествах. И это нечто они весьма тщательно скрывают.

Офелия подумала о лампах, которые всегда работали вполнакала, и о внезапных остановках каруселей.

– Рог изобилия?!

– Именно! И я воспользуюсь неполадками, чтобы провести самую тщательную инспекцию закрытого сектора. Центр девиаций, конечно, не подчиняется Светлейшим Лордам, но он благополучно функционирует только благодаря их субсидиям. Так что здешнему начальству поневоле придется разрешить мне техническую проверку. Короче, – заключил Торн, складывая план, – я постараюсь привлечь к себе всеобщее внимание в течение двух часов, пока сектор сотрудников будет пустовать. И ты сможешь проникнуть туда вполне спокойно.

Чем дольше Офелия слушала Торна, тем больше она убеждалась в том, насколько он остался верен своей прежней работе интенданта. Казалось, он до мозга костей проникнут духом Севера. Даже внешне Торн, с его обличьем полярного медведя и бледной кожей, сопротивлявшейся жаркому солнцу, совсем не походил на жителя Вавилона – странно, как это люди принимали его за подлинного Светлейшего Лорда. Генеалогисты были поистине всесильны, если решились представить его общественности, не боясь вызвать подозрения.

– А что делать, если меня перед этим опять спустят в подвал?

– Подчинись. Я не знаю, действительно ли данный опыт направлен на установление контакта с Другим, но, если так, нужно не привлекать его внимания. Мы пока не готовы к встрече ни с ним, ни с Евлалией Дийё.

Офелия надеялась, что еще не поздно исправить ситуацию после ее глупой телефонной выходки. И заставила себя не думать о том, что видела – что ей померещилось – в витрине зеркального магазинчика.

– Завтра, между третьим и пятым дневными гонгами, я проберусь в сектор сотрудников. Вдруг мне повезет и там окажется Рог изобилия…

Торн скептически покривился.

– Главное – понять сам принцип этого явления. Если мы выясним, каким образом Евлалии Дийё удалось избавиться от своей человеческой сущности, а Другому – от своей сущности отголоска, то сможем в свой черед избавиться от них обоих.

Офелии показалось, что теперь ей легче дышится. Торн иногда вел себя резко и бесцеремонно, но именно это отсутствие колебаний помогало Офелии справиться с собственной неуверенностью. И она решительно отогнала от себя жуткое видение в зеркальной витрине, рисунок Секундины, кровь и пустоту. Единственной реальностью был Торн, была она, были они двое.

Торн вытянул из кармана за цепочку часы; крышка откинулась, показав время, и звонко защелкнулась.

– Хорошо, – сказал он деловым тоном. – Раз ты решила остаться в Центре, у нас еще есть немного времени.

– Времени… для чего?

Офелия опасалась, что в ответ он даст ей какое-нибудь дополнительное поручение. А она была не уверена, что сможет успешно выполнить завтрашнее, основное, и не попасться. Но тут же заметила, что ее вопрос повлиял на Торна самым неожиданным образом. Его лицо посуровело, застыло, начиная с напряженных морщин на лбу и кончая стиснутыми челюстями.

– Для нас.

Офелия недоуменно подняла брови. В этих двух словах прозвучали повелительные нотки собственника, но в следующий миг Торн смущенно опустил глаза, словно устыдился самого себя. Офелия уже не впервые замечала у него эти противоречивые реакции.

Какой-то неосознанный порыв толкнул ее к нему. Торн благоразумно не выпускал ее из поля зрения. Его глаза походили на лед, такие же сверкающие и холодные. Как же хотелось Офелии хоть немного смягчить непреклонность этого взгляда! Ее тело пронзил жгучий электрический ток, исходивший от его когтей. Привстав на цыпочки, она неловкими, но решительными движениями попыталась расстегнуть золотые пуговицы мундира Торна. Освободить его от оболочки, вернуть самому себе, хотя бы на одну ночь!..

Сосредоточенное выражение лица Торна сменилось хищным. Казалось, сейчас его, равнодушного к еде, обуял волчий голод.

И когда Офелия оказалась в плену его объятий, она дала себе новое обещание.

Она изменит взгляд Торна в зеркале.

Сотрудники

День начался как обычно, в полном соответствии с правилами альтернативной программы. Офелия, совершенно разбитая после бессонной ночи, с трудом проглотила мерзкий завтрак, с притворным интересом посмотрела пляску геометрических фигур на экране шапито, проделала традиционную гимнастику перед группой сотрудников и выдержала нескончаемо долгий сеанс фотографирования, который – теперь она это знала – должен был зафиксировать возросшее расстояние между ее телом и тенью. Потом начались обычные упражнения в парке аттракционов. Офелию заставили писать обеими руками, сидя на крутящейся карусели, а потом шагать спиной вперед по беговой дорожке. В результате она задремала прямо на велотренажере, крутя педали и глядя на бумажную вертушку, прицепленную к рулю.

Но о подвале с телефоном даже речи не шло.

Офелия отворачивалась от Секундины всякий раз, как та кидалась к ней с новым рисунком. Ей было больно видеть этот страшный, вытаращенный белый глаз и огорчать несчастную девочку, но она больше не хотела смотреть на свое изображение, сплошь заштрихованное красным карандашом. Что касается Космоса, тот держался подальше от Офелии, но она несколько раз поймала его взгляд, устремленный на ее укушенную руку.

Наконец третий удар гонга разбил удушающую тоску долгого дня.

Протирая вспотевшую шею, Офелия с тревогой взглянула на размытые серые силуэты сотрудников, вяло слонявшихся по парку аттракционов между двумя каруселями. Как и предсказывал Торн, все они покинули свои рабочие места. Однако он до сих пор не подал ей знака. Офелия уже было подумала, что их план рухнул, как вдруг вокруг нее поднялся переполох и все дружно зашептали: «Лорд Генри пришел!»; этот шепоток пронесся через весь парк, словно бумажный самолетик.

Няни-роботы моментально прервали упражнения своих подопечных и развели их по комнатам, сунув каждому поднос с едой. На карусели, которая продолжала вертеться, осталась только Секундина.

– Это обыкновенная плановая проверка электроприборов. Мы продолжим наши игры завтра, darlings!

Как только в двери щелкнул ключ, Офелия взялась за дело; нельзя было терять ни минуты. Надев перчатки и очки, припрятанные под кроватью, она сняла оконный ставень, державшийся на одной петле. Ее первое бегство прошло незамеченным, и она очень надеялась, что ей снова повезет.

Наконец она выбралась из окна наружу. Ходить по отвесной стене ночью, в темноте, было куда легче: сейчас, средь бела дня, когда вокруг нее простиралась пустота и в лицо дул горячий ветер, это оказалось несравненно труднее. Железная крыша общежития безжалостно обожгла ей ступни.

Неожиданная инспекция Торна и его появление в секторе общежития произвели должный эффект. Фигуры в серых плащах, словно миниатюрные статуэтки, столпились вокруг его сияющего мундира.

Офелия переходила с уступа на уступ и после нескольких акробатических номеров и почти стольких же ушибов очутилась во фруктовом саду. Если она не ошиблась маршрутом, здесь был сектор сотрудников. У нее оставалось чуть больше часа, чтобы вырвать у этого места его тайны. Офелия прошла через медпункт, скрипторий[48], библиотеку и кухню с бесстыдно восхитительными запахами – здесь явно готовили еду не для инверсов. В помещениях не было окон, как и значилось на плане, который Торн заставил ее выучить наизусть. Тени вздрагивали в слабеньком, мигающем свете лампочек. Что ж, по крайней мере на первом этапе Офелии повезло: она никого не встретила на своем пути.

Везение продолжалось до самого центра сектора. А дальше Офелия едва успела спрятаться в стенной нише: охрану помещения несли двое сотрудников. Она рискнула выглянуть из укрытия и увидела, как они вышагивают по коридору, лицом к лицу, в накинутых капюшонах, шурша своими рясами и храня молчание. Один из них наступал, другой пятился. Сделав несколько шагов, они менялись ролями: теперь тот, кто отступал, шел вперед, а первый, только что наступавший, пятился. И всё это совершенно безмолвно.

В дальнем конце коридора Офелия разглядела маленькую закрытую дверь. Если ее так бдительно охраняли, значит, она наверняка вела в лаборатории. Офелия не могла подобраться к заветной двери, оставшись незамеченной, – по крайней мере в данный момент. Но они с Торном предусмотрели такую ситуацию. Забившись в свой уголок, Офелия терпеливо ждала, надеясь, что эта немая вахта не будет продолжаться вечно. Каждая минута забирала часть того малого времени, которое было ей отпущено на осуществление плана.

Наконец все лампочки разом погасли. Вот оно, короткое замыкание, обещанное Торном! Сектор, в котором не было окон, погрузился в непроницаемую тьму. Офелия услышала звук столкновения, а следом – растерянный шепот:

– Опять авария?

– Опять авария.

Офелия на цыпочках прошмыгнула по коридору, прижимаясь к стене, чтобы не наткнуться на обоих сотрудников. Нащупав дверь, ведущую в лабораторию, она приоткрыла ее. Скорей, скорей, хоть бы успеть до того, как вспыхнет свет! Ее руки в панике хватались за дверную ручку, бестолково дергая ее то вправо, то влево, – теперь для Офелии были проблемой самые простые движения. Наконец защелка поддалась, Офелия проскользнула в узкий проем и медленно, сантиметр за сантиметром, прикрыла за собой дверь, стараясь, чтобы та не скрипнула.

Она проникла сюда!

Прислонившись к косяку, Офелия смотрела в царившую здесь темноту, впитывая ее глазами, ушами, всем своим существом. Что, если Торн ошибся и сотрудники лаборатории остались на своих местах? Что, если сейчас вспыхнет свет и выдаст ее присутствие?

И лампочки действительно вспыхнули, все разом, но, кроме нее, здесь никого не оказалось.

Зал был разделен толстыми перегородками на отсеки, подобные ячейкам улья. Следом за лампами пришли в действие потолочные вентиляторы, и в помещении сразу стало легче дышать. Пустые вешалки на стенах явно предназначались для плащей сотрудников.

Здешнее пространство, как и в общежитии, было завалено коробками с бракованными изделиями: беззубыми расческами, ломаной бижутерией, дырявыми горшками, погнутыми ложками – ничто из этого даже отдаленно не напоминало продукцию Рога изобилия. Офелия содрогнулась при мысли, что им с Торном никогда не удастся обнаружить причину, последствия которой бросались в глаза на каждом шагу.

Среди этой свалки Офелия обнаружила пенсне. Оно оказалось в плачевном состоянии – похоже, кто-то из сотрудников нечаянно сел на него. Единственное оставшееся стекло, да и то растресканное, свисало с оправы. Оно было черным.

Офелия подсунула его под очки, прижала к глазу. И тотчас всё окружающее преобразилось. Каждую перегородку, каждую лампу, каждый предмет окутывала жутковатая белесая дымка, которая непрерывно рассеивалась и снова сгущалась вокруг них. Вентиляторы, словно корабельные винты, нагнетали в пространство ту же дымку, и она расходилась по залу широкими концентрическими кругами.

– Что же это?..

Шепот из уст Офелии материализовался в такую же дымку, которая, в свой черед, разошлась вокруг нее.

Офелия попыталась схватить эту белесую субстанцию. Но ее собственная рука вдруг раздвоилась прямо у нее на глазах. Одна из рук была черной и такой же твердой, как стеклышко, прижатое к глазу; вторая – белая и расплывчатая – не совпадала с первой.

Но на этом сюрпризы не кончились.

При каждом движении или даже ничего не делая, Офелия отбрасывала вокруг себя часть своей тени. И временами эта тень, перед тем как окончательно рассеяться, возвращалась к ней в размытом виде, подобно вновь прихлынувшей волне, – такая неуловимая, что ее с трудом можно было заметить, несмотря на черное стеклышко пенсне.

Но Офелия видела не только тени. Она видела также и отголоски.

Значит, пенсне наблюдателей действовали как фотонегатив: они обнаруживали то, что было скрыто от невооруженного глаза. И тени, и отголоски бесследно исчезли, как только Офелия перестала рассматривать их в пенсне. Ей очень хотелось унести его с собой, но поврежденное стекло рассыпалось у нее в пальцах.

Итак, каждая вещь обладала тенью. Более того, тени и отголоски были различными проявлениями одного и того же феномена.

Ну что ж, это хорошее начало.

В поисках ответа Офелия обошла одну за другой все лаборатории и всюду обнаружила неработающие дистилляторы, грифельные доски, испещренные уравнениями, весы, похожие на те, которыми пользуются на почте, и множество других измерительных приборов. Усилившаяся физическая неловкость и боль от укуса Космоса не упростили ей задачу: она подолгу возилась с каждым ящиком, чтобы открыть его. А научные записи были настоящей абракадаброй.

И повсюду фигурировали два слова: «aerargyrum»[49] и «кристаллизация». Офелия понятия не имела, что это значит, зато в одном из отчетов наткнулась на фотографию Космоса. Пролистав текст, она увидела, что каждая строчка соответствует какой-то дате, но надпись неизменно гласила одно и то же:

«Подопытный неспособен к кристаллизации. Семья не требует его возвращения. Рекомендован к протоколу № 1».

Офелия пробежала глазами приложения к отчету – в частности фотографии, подобные тем, что она видела в директорском архиве. На каждой из них было видно, как от тела Космоса отделяется тень, словно его подобие шагнуло в сторону от оригинала. К этим снимкам прилагались рисунки, в которых Офелия не без удивления сразу признала характерную манеру Секундины. На самом деле они представляли собой не законченные работы, а скорее наброски, и на всех без исключения фигурировал один и тот же темный силуэт. Внизу, под каждым из них, рукой сотрудника была проставлена дата.

Значит, Секундина видела тени людей? Но даже если и видела, почему ее рисунки были настолько важны – ведь в Центре девиаций умели фотографировать тени?

Офелия стала поспешно разыскивать отчет о себе самой. И нашла его в отдельном ящике. Этот документ был не таким подробным, как у Космоса, – с учетом того, что она приобщилась к альтернативной программе совсем недавно. Но в начале стояла всё та же фраза:

«Подопытная неспособна к кристаллизации. Семья не требует ее возвращения. Рекомендована к протоколу № 1».

Однако Офелию ждал шок – ниже эта фраза изменилась:

«Подопытная способна к кристаллизации. Семья не требует ее возвращения. Временно оставлена в протоколе № 1. В ближайшем будущем запланирован перевод в протоколы № 2 и 3».

Офелия просмотрела приложенные снимки. Они очень походили на первые, на них был виден всё тот же промежуток между телом и тенью. Ничего нового. Так же обстояло дело и с рисунками Секундины, однако последние из них выглядели совершенно иначе. Торопливо набросанная тень как бы распадалась в верхней части, словно кто-то злобно надрезал ее ножницами в районе плеча, решив отсечь всю руку, сверху донизу.

Сквозь черное стеклышко Офелия ничего такого не увидела. Неужели Секундина угадывала то, что снимки и пенсне еще не умели показывать?

И ей вспомнился рисунок с гвоздем. Вспомнилось и другое изображение – сплошь красное, словно залитое кровью. И старуха на рисунке. И чудовище.

Но тут замигали лампочки, и Офелия встрепенулась. Нужно было воспользоваться вторым коротким замыканием, чтобы незаметно покинуть лабораторию. Времени оставалось совсем мало.

Офелия начала торопливо просматривать другие документы, как вдруг ее внимание привлек один из письменных столов, на котором царил чудовищный беспорядок. Там были свалены в кучу десятки, если не сотни документов; владелец бокса, видимо, не найдя чистой бумаги, исписал даже столешницу из ценной породы дерева. На что уборщики помещения откликнулись запиской, лежавшей тут же: «А бумага для кого – для кенгуру, что ли?»

Офелия подошла, чтобы просмотреть записи. И с первого взгляда узнала характерный шрифт текстов Книг. В попытках раскрыть смысл загадочных букв исследователь испещрил страницы многочисленными стрелочками и кружочками, но, судя по множеству зачеркнутых слов, не добился успеха.

Работы Элизабет по декодированию.

Генеалогисты специально направили ее сюда с этой целью, но почему Книги представляли для них такой интерес? Неужели потому, что в них скрывалась тайна бессмертия Духов Семей? А в чём состоял интерес Центра девиаций? Чего тут ждали от декодирования? И какое отношение оно имело к теням и отголоскам? И чем могло помочь в поисках Рога изобилия?

Офелия понимала, что не успеет изучить до пятого гонга такие груды материалов и найти ответы на все вопросы. Сейчас ее мозг уподобился этому залу, разделенному на ячейки: он видел отдельные шестерни, но никак не весь механизм.

Хватит.

Евлалия Дийё передала собственную память Другому, который, в свою очередь, передал ее Офелии. И теперь настал момент использовать эту память по назначению. Придвинув к себе стул, она села перед столешницей, которую Элизабет сплошь исчертила загадочными знаками. Это был язык, некогда изобретенный Евлалией.

«Язык, изобретенный мной», – поправилась Офелия, сделав глубокий вдох.

И она сейчас воспользуется этим языком, чтобы вызвать новое видение. Устремив пристальный взгляд на записи, она постаралась отогнать мысли об уходящем времени, о собственном нетерпении, о будущем и прошлом. Остались только вот эти необычные знаки. Она смотрела на них, и это почти не отличалось от чтения.

Забыть себя, чтобы вспомнить.

И вдруг у нее в голове словно что-то взорвалось. Мигрень, которая никогда не отпускала ее полностью с тех пор, как она поступила в Центр, внезапно перешла в нестерпимо острую боль. У Офелии возникло странное ощущение: ей почудилось, будто она отделилась от стула, рухнув откуда-то сверху. Записи превратились в стратосферу, затем в рассеянные облака, затем в древний мир, затем в город, изуродованный бомбардировками, затем в старый квартал, где началось восстановление, и наконец в маленький столик, на котором поблескивали две фарфоровые чашки.


Евлалия сжимает одну из чашек в иссохших руках. И упрямо смотрит на сидящего перед ней коменданта. Очки в черепаховой оправе – напротив очков в железной. Он здорово постарел со времени их последней встречи. Конец шарфа, из которого скручен его тюрбан, по-прежнему прикрывает челюсть, вернее, то, что от нее осталось. Да и всё лицо, наподобие Вавилона, изуродовано войной.

– Твоя первая увольнительная за четыре года, – бурчит он в свой шарф. – И ты сразу явилась ко мне?

Евлалия кивает.

– Вид у тебя ужасный. Как будто ты моя ровесница.

Евлалия снова кивает. Да, ей пришлось пожертвовать как минимум половиной жизни. Что ж, из ничего ничего не сделаешь. Она ни о чём не жалеет.

– Я уже знаю о приюте.

– Да, что тут скажешь… Эта окаянная бомба поубивала всех наших мальцов. Люди покинули этот окаянный ковчег. Все, включая меня. Школьный комендант без школы – ну куда это годится?!

Евлалия всем сердцем сочувствует ему. Ей кажется, что у нее во второй раз отняли семью.

– Ничего, мы опять откроем нашу школу, – обещает она. – Откроем вдвоем, ты и я.

Комендант не двинулся с места: он сидит прямо, сохраняя свою прежнюю военную выправку, и только его руки, держащие чашку, дрогнули при этих словах.

– Да я сто раз успею сдохнуть, пока они дадут тебе восстановить мирную жизнь.

И он опасливо косится на солдат, навытяжку стоящих снаружи, возле открытой двери закусочной. С тех пор как Евлалия начала работать над проектом в Наблюдательном центре, она и шагу не может сделать одна – они ходят за ней по пятам. И уж конечно, охраняют не ее жизнь, как это утверждают руководители Центра, а информацию, которую она может выдать посторонним.

– И всё-таки мы откроем школу, – упрямо повторяет она. – Совсем другую школу для… для совсем других детей. Только я должна знать: ты будешь со мной?

Комендант смотрит, как она пьет чай, но сам не прикасается к чашке.

– Разве я могу сказать «нет», окаянная девчонка?! Ты же всегда была моей любимицей.

Евлалия это знает. В сиротском приюте все детишки боялись коменданта – все, кроме нее. И пока остальные играли в войну, она прибегала к нему в дежурку, чтобы поговорить о всеобщем мире, и рассказывала ему истории, в которых главными героями были дезертиры.

Евлалия игнорирует солдат, которые бдительно следят за ней из-за двери закусочной. Ее интересует только он, ее друг. Старый комендант, которому, как и ей, нечего терять.

– У меня нет… нет ни разрешения, ни желания говорить с тобой о проекте. Я никогда не признаюсь тебе в том, что видела там, что слышала, в чём участвовала… словом, во всём, что проект изменил во мне. Я могу тебе сказать только одно: они там, в Центре, избрали не тот путь… неверный путь…

Ее сбивчивая речь заставляет коменданта нахмуриться. Евлалия знает, что ей понадобятся недели, а может, и месяцы реабилитации, после того как она доведет свое дело до конца, и врачи предупредили ее, что она никогда не сможет полностью избавиться от последствий. Что ж, это еще небольшая плата за всё сделанное.

Она поднимает очки к маленькому лоскутку неба над своей головой. Крыша закусочной пробита, ее сейчас ремонтируют. Молотки плотников временами мешают им спокойно разговаривать, зато они же мешают тем, другим, подслушивать.

– Мои руководители заботятся только об одном – о мире для города, мире, не допускающем новые… новые войны. Только нужно мыслить шире. Гораздо шире. У меня есть план.

Комендант ничего не отвечает, но Евлалия уверена, что он внимательно слушает. Он всегда ее слушал. Именно поэтому она его и выбрала.

– Мы не будем одиноки. Я… ну, скажем так, мне удалось выбрать кое-кого. Необыкновенную личность. Он заставил меня по-иному взглянуть на мир. Да и меня саму переиначил. От него я узнала, что существует… существует нечто другое, еще более необычное. Оно превосходит всё, что ты можешь представить, всё, что я сама до сих пор представляла себе, а ведь я отнюдь не лишена воображения.

Евлалия чувствует, что приходит в экстаз от одного лишь упоминания о Другом. Он стал ей так близок, что она угадывает его присутствие в каждой отражающей поверхности: в медных сковородах на стенах, в чае, который пьет, даже в стеклах ее собственных очков. Он стал ею, а она стала им. Единственные в своем роде и слитые воедино.

– И что ж это за план?

В вопросе коменданта нет ни капли иронии. Пылкая увлеченность Евлалии зажгла искру и в его взгляде. Он знает ее с того дня, как она впервые переступила порог сиротского приюта, а она знает, что он никогда не считал ее несмышленой девчонкой. И сегодня он смотрит на нее так, словно она ему мать, словно она мать всего человечества.

Евлалии тепло от этого взгляда.

– План – спасти мир. И на этот раз я знаю как.

Солдат, стоящий у двери, показывает Евлалии на стенные часы. Ее увольнительная закончилась. Значит, нужно вернуться в Центр и снова подчиняться приказам. Но теперь уже недолго. О да, теперь уже совсем недолго.

Она наклоняется, чтобы положить на стол купюру и заодно незаметно шепнуть коменданту:

– Мне нужны всего три пустяка: отголоски, слова и дубликат.

Его изумленное лицо становится белым, как мел на черной доске.

Офелия, всё еще переполненная воспоминаниями Евлалии Дийё, растерянно замигала, ей стало трудно дышать. В мозгу, измученном мигренью, рождались новые ассоциации, новые ходы, открывая перед ней двери в потаенные места, о существовании которых она даже не подозревала.

Теперь Офелия поняла механику происходящего.

Она не забыла, что должна как можно скорее выбраться отсюда, вернуться к себе в комнату и, дождавшись ночи, встретиться с Торном в директорском кабинете. Но сначала ей хотелось кое-что проверить. Заглянув в чей-то ящик стола, она достала оттуда лупу, а потом вытащила из коробки с бракованными вещами первое, что попалось под руку. Это была чугунная форма, служившая, судя по ее мерзкому запаху, для выпечки несъедобных кексов, которые им подавали в столовой на завтрак. Офелия внимательно осмотрела эту посудину со всех сторон. Ей пришлось сильно напрячь зрение, даже глядя в лупу, чтобы найти наконец то, что она искала, – микроскопические буковки, выбитые в металле, очень похожие на буквы Книг.

Да, Офелия наконец-то разгадала ее, эту механику.

Рог изобилия НИЧЕГО НЕ СОЗДАВАЛ.

Он только превращал отголоски в материю.

И делал это благодаря секретному коду.

Офелия положила форму для выпечки и лупу туда, где она их взяла. У нее уже начинали складываться воедино все части головоломки, но она решила привести их в порядок, когда уйдет отсюда подальше. А сейчас нужно было придумать, как обмануть бдительность пары охранников в коридоре на тот случай, если Торн не сможет устроить еще одно короткое замыкание.

Но она не успела.

Дверь, через которую она попала сюда, отворилась, впуская в зал толпу сотрудников. Они расстегнули свои серые плащи и, оставив их на вешалках, стали расходиться по боксам. Офелия, дрожа, укрылась за одним из них. Почему сотрудники уже здесь? Неужели инспекция Торна закончилась раньше, чем было предусмотрено?

Все они сейчас хранили молчание так же, как и в парке, наблюдая за инверсами. Единственное, что слышала Офелия, был скрип паркета под их сандалиями. Она подумала: «Как хорошо, что я босиком!» – это помогало ей неслышно перебегать от бокса к боксу, чтобы не быть замеченной. А сотрудники между тем расходились по рабочим местам.

Услышав приближавшиеся шаги, Офелия в отчаянии втиснулась в ближайший бокс и залезла под стол. Как назло, сотрудник, от которого она хотела скрыться, вошел туда же. Теперь она попала в ловушку. Скорчившись в своем убежище, она затаила дыхание. Показалась рука в серой перчатке, схватила табурет; но вместо того чтобы придвинуть его к столу, приставила табурет к перегородке между боксами.

– Это было не случайное замыкание, – прошептал сотрудник. – Не понимаю, что произошло, но certainly[50] не случайное.

Офелия задумалась, с кем говорит сотрудник Центра – уж не с самим ли собой? – но тут ему ответил из-за перегородки другой голос:

– Это нас не касается.

– Когда речь идет о дочери Леди Септимы, это касается всех.

Офелия чуть не стукнулась головой о стол, под которым сидела. Неужели что-то произошло с Секундиной?!

– Будем надеяться, что она пострадала не слишком серьезно, – прошептал другой голос. – Она нам очень нужна. Одно хорошо: этот инцидент сократил визит Лорда Генри. Лично я считаю его вторжение very неуместным.

Офелия осторожно выглянула из-под стола. Сотрудник стоял на табурете, приникнув ухом к перегородке. Его лысая макушка блестела от пота. Если он еще несколько секунд не сменит позу, ей, может быть, удастся выскользнуть из бокса незамеченной.

– Пострадала? – огорченно прошептал он в тот миг, когда Офелия выбралась из своего убежища. – Но ведь она еще совсем девочка.

– Вы really наивны, дорогой коллега, – откликнулся голос из соседнего бокса. – Давайте поговорим об этом через несколько месяцев. А еще лучше вообще никогда это не обсуждать. Но сейчас – ни слова больше, иначе мне придется, как ни прискорбно, выдать вас дирекции.

Офелия бросилась к выходу из лаборатории. Она даже не пыталась скрыться от взгляда хозяина бокса: он наверняка ее заметил и сейчас поднимет тревогу.

Но этого не случилось: никакого переполоха, никаких криков.

Однако ее облегчение было недолгим. Теперь, даже если бы все лампочки разом погасли, Офелия не смогла бы выбраться через дверь, не столкнувшись с целой когортой сотрудников. Нужно было искать другой выход.

В глубине зала она заметила занавес, а над ним – надпись крупными буквами: ТОЛЬКО ДЛЯ НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. На плане Торна Офелия такого не помнила, но за этим занавесом она по крайней мере не столкнется с сотрудниками из другого ряда боксов.

И она стала пробираться к нему, пригибаясь всякий раз, как проходила мимо рабочего стола.

Одна из сотрудниц была занята разгрузкой тележки на рельсах, которая доставила сюда новую партию изготовленных вещей. Это был такой же никудышный хлам, что загромождал все здешние помещения и выкидывался на помойки, но женщина обращалась с ним так бережно, словно держала в руках драгоценные камни, и аккуратно заносила название каждой вещи в инвентарный журнал.

Прокравшись у нее за спиной, Офелия откинула край занавеса и увидела лабиринт слабо освещенных лестниц. Она долго поднималась, спускалась и снова поднималась, оступаясь на каждом шагу. Откуда взялись эти лестницы? На плане Торна их не было.

Наконец она выбралась в какой-то коридор.

На самом деле это название ему никак не подходило. Он отличался такими гигантскими размерами, что Офелия не могла толком разглядеть ни его дальний конец, ни сводчатый потолок на высоте многих десятков метров. Палочки ладана курились благовонными дымкáми, кое-где их пронизывали солнечные лучи, попадавшие внутрь сквозь высокие витражи. Словом, не коридор, а собор, весь из камня и стекла.

Офелия невольно содрогнулась.

Она прошла мимо кропильницы, водруженной на спину согбенной каменной фигуры с искаженным лицом. Неужели это настоящая чаша со святой водой?

Потом она долго шагала вперед, неизвестно куда, всё еще не видя конца нефа. Но ведь где-то он должен был кончиться… Вдоль стен тянулись двери – вероятно, там были часовни. И за каждой дверью мог скрываться сотрудник, а может, даже Рог изобилия, почему бы и нет?!

В пол, замощенный каменными плитами, были врезаны гигантские золотые буквы. Офелия на секунду остановилась – и снова шагнула вперед.


Один шаг. ОЧИЩЕНИЕ.

Еще один. КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ.

И еще один. ИСКУПЛЕНИЕ.


Это место внушало ей гнетущий страх. Офелия уже решила повернуть обратно, как вдруг раздался голос, повергнувший ее в столбняк:

– Benvenuta[51] во второй протокол!

Ошибка

Эти слова долго метались отзвуками между резными стенами нефа. Офелия завертела головой в поисках говорящего, пытаясь разглядеть его сквозь дымки´ благовоний. И наконец обнаружила в боковом приделе, на одной из деревянных скамеечек для коленопреклонений, скорченную фигурку, такую застывшую, что, казалось, она навеки срослась с этим деревом и бархатом. Ее профиль с красными блестками мерцал в свете, сочившемся сквозь витражи.

Медиана.

Офелия бросила взгляд на полированные плиты пола: отражается ли в них скорченная фигурка? Но, даже убедившись в том, что отражается, она всё-таки не рассталась с сомнениями. Конечно, Офелия знала, что Медиана, как и она сама, находится в Наблюдательном центре, куда ее отправила лично Леди Септима, но со времени собственного приезда сюда она ни разу не вспомнила о прорицательнице.

– Так значит, это и есть второй протокол? – удивленно спросила Офелия, обводя взглядом неф. – А ты-то что здесь делаешь?

Медиана не ответила. Ей даже не требовалось быть Евлалией Дийё или Другим, чтобы навести страх на Офелию. Во время их совместной учебы в «Дружной Семье» эта прорицательница угрожала ей разоблачением благодаря семейному свойству, позволявшему ей насильно проникать в чужие воспоминания. В последний раз Офелия видела ее здесь же, в Наблюдательном центре, в Стеклянном зале для посетителей, незадолго до первого обрушения ковчега. Тогда Медиана была настолько потрясена встречей со старым уборщиком из Мемориала, что не могла связно вести разговор. И сейчас, скорчившись на низенькой скамеечке, она выглядела точно такой же раздавленной, как в прошлый раз. Ее исхудавшее тело по-прежнему терялось в слишком просторной пижаме, словно в чересчур растянутой коже.

И тем не менее Офелия почувствовала, насколько сильно изменилась ее бывшая соученица.

– Что ты здесь делаешь? – настойчиво повторила она. – Разве ты тоже участвуешь в альтернативной программе? Я же знаю, что ты, в отличие от меня, никак не можешь быть инверсом.

Но Медиана упорно молчала, а Офелия благоразумно держалась от нее подальше – она не очень-то доверяла ее молитвенной позе.

Кроме того, ей было противно сознавать, что она нуждается в помощи Медианы.

– Ты можешь хотя бы указать мне, где тут выход?

Губы Медианы дернулись в судорожной усмешке. Только тут Офелия увидела, что та прикована к скамеечке ручными и ножными цепями и скрючилась вовсе не по собственной воле: ее держали здесь насильно. ОЧИЩЕНИЕ. КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ. ИСКУПЛЕНИЕ. Так вот в чём заключалась программа второго протокола! В обращении с пациентами как с преступниками!

– Я провинилась.

Медиана говорила слабым, еле слышным голосом, но акустика разнесла этот звук по всему нефу, до самой крыши. Прорицательница выглядела изможденной вконец. Сколько же времени она провела на этой скамеечке в оковах?

Офелия боязливо озиралась по сторонам. Из любой часовни в любой момент мог выйти наблюдатель. У нее не было никакого желания задерживаться здесь, и всё же никто, даже Медиана, не заслуживал такого обращения.

В поисках ключа от оков Офелия обшарила ниши со статуями, но ничего там не обнаружила. Она опорожнила горшочек с палочками ладана и до краев наполнила его водой из купели. Когда она неловко поднесла горшочек к губам Медианы, та никак не отреагировала; вода потекла по ее подбородку. Расширенные глаза прорицательницы были устремлены в пространство и не видели ни воду, ни Офелию, ни стены нефа. В них светился лихорадочный огонь религиозного экстаза.

– Я провинилась, – медленно повторила она. – Я провела tutta mia vita[52] в погоне за мелкими, ничтожными секретами. Но скоро, очень скоро буду годна для третьего протокола.

Вот в чём состояла пугающая перемена Медианы – она была чисто внешней. Но под этой потускневшей оболочкой таился всё тот же огонь, что пылал в блестках на ее коже.

Наклонившись, Офелия шепнула ей на ухо:

– Ты видела здесь Рог изобилия?

Но Медиана никак не отреагировала на этот вопрос. Взгляд прорицательницы стал еще более отрешенным, словно его притягивали только необъятные просторы нефа.

– Я не могу тебя освободить, – со вздохом сказала Офелия, – но попробую сообщить о тебе родственникам, если они всё еще находятся на Вавилоне.

– Зачем?

– Но ведь то, что с тобой делают, возмутительно!

– Я искупаю свою вину.

– А ты знаешь, что из третьего протокола никто не возвращается?

Пренебрежительная усмешка, тронувшая губы Медианы, напомнила Офелии прежнюю королеву прорицателей.

– Я не повторю своей прежней ошибки. С мелкими секретами покончено. Теперь единственная стóящая тайна – та, что обещана мне Центром. Но сначала я должна пройти кристаллизацию. И лишь тогда я удостоюсь искупления.

Медиана трепетала в мистическом экстазе, пока произносила эти слова, не имевшие для Офелии никакого смысла. Ей было ясно только одно: нужно во что бы то ни стало спастись от следующих протоколов, не дожидаясь, когда ее постигнет та же участь. В отчете, который Офелия прочитала в лаборатории, кто-то написал, что она «способна к кристаллизации». И всё это лишь потому, что Секундина нарисовала разрез на плече ее тени.

– А что такое кристаллизация? Для чего она им нужна?

Медиана провела рукой по сухим губам. Офелия подозревала, что той приятно сознавать себя более информированной, чем она сама: как будто даже здесь их соперничество снова вступило в свои права.

– Им? Этого они мне не сказали. Зато мне кристаллизация позволит получить то, чего я всегда желала, – подлинное знание. Аssolutamente[53] новый взгляд на нашу реальность.

Офелия поправила очки, сползавшие с носа. Евлалия Дийё держала ту же речь после своей телефонной беседы с Другим в подвале. И этот отголосок, так или иначе, коренным образом перевернул ее представление о мире. Неужели кристаллизация была средством, позволявшим вызвать Другого? Похоже, Наблюдательный центр девиаций очень нуждался в нем и в его волшебных свойствах.

Вероятно, Медиана восприняла молчание Офелии как свидетельство ее разочарования. И, несмотря на свое физическое истощение и блуждающий взгляд, возликовала.

– А ты небось вообразила, signorina, что здесь пользуются этой привилегией одни только инверсы вроде тебя? Нет, главного-то тебе никогда не получить!

– А что здесь главное? – нетерпеливо спросила Офелия.

Она больше не могла задерживаться. Сейчас ей надлежало, как всем остальным инверсам, сидеть в своей комнате, запертой на ключ, а если ее поймают здесь, она тоже кончит жизнь в кандалах, прикованная к молитвенной скамеечке.

– Отрешение.

Ответ Медианы утонул в громовых раскатах, заполнивших неф, – приближались чьи-то шаги. При таком мощном резонансе Офелия даже не могла определить, с какой стороны идут эти звуки.

Медиана взглядом указала Офелии на исповедальню – пространство между двумя часовнями, задрапированное желтыми шторами. Шум шагов с каждой секундой становился всё громче и громче. Людей явно было много. У Офелии не оставалось времени на колебания. Она проскользнула за желтую штору в тот самый миг, когда Медиана обратилась к пришедшим:

– Укажите мне путь к кристаллизации. Per favore![54]

Офелия осторожно выглянула наружу: скамеечку Медианы обступила целая группа наблюдателей. Их легко было узнать по желтым одеяниям, маленьким наплечным роботам и пенсне с черными стеклами.

Они стояли молча. И просто смотрели на Медиану.

Офелия попятилась, чтобы укрыться в темной глубине исповедальни, как вдруг уловила сбоку какое-то движение. Там, где должна была находиться решетка, отделявшая исповедника от исповедуемого, – по крайней мере, так она когда-то прочитала в учебнике по истории религии, – висело зеркало.

Вот он, выход, который она искала! Только в каком направлении бежать? Насколько Офелии было известно, единственные зеркала Центра, не искажавшие отражение, находились в директорских апартаментах, а ей не хотелось появляться там до наступления ночи. Может, директора действительно не существовали, но ведь кто-то должен был заниматься медицинскими снимками в их архиве, и вынырнуть там из зеркала в разгар рабочего дня было слишком рискованно.

Офелия представила себе Мемориал. А внутри Мемориала – Секретариум. А в Секретариуме – зеркало, висевшее в воздухе. Вот там, в потайной комнате Евлалии Дийё, она могла бы спокойно поразмышлять вдали от чужих взглядов.

Офелия нырнула в свое отражение, пролетела сквозь пространство между двумя зеркалами так легко, словно была тоненьким листком бумаги, и… приземлилась в ярком свете ламп, лицом к лицу с изумленной старой дамой в университетской мантии. В одной руке дама держала древний фолиант, в другой – лупу. Офелия, пораженная столь же сильно, не сразу поняла, что делает здесь эта почтенная преподавательница, и только миг спустя уразумела, что это она попала не туда, куда надо. Она вынырнула из зеркала исповедальни прямо в библиотеку Мемориала, в самый центр читального зала. Посетители оторвались от книг и с испугом воззрились на нежданную босоногую гостью, дерзко нарушившую самые элементарные правила дресс-кода. Их теперь было значительно меньше, чем до обрушения, но всё же еще вполне достаточно, чтобы Офелия не смогла остаться незамеченной.

Подняв голову, она взглянула сквозь очки на глобус Секретариума, паривший в невесомости над центром атриума. Она дважды нечаянно попадала в него, сама того не желая; неужели теперь, когда ей нужно именно туда, она потерпит неудачу?

Вот он, результат смещения ее тени!

Оно не только затронуло ее способность читать и оживлять предметы, но еще и повлияло на свойство проходить сквозь зеркала. Что же делать, как ей теперь вернуться в Центр? Мемориалисты уже подняли тревогу, а почтенные граждане возмущенно указывали на нее полицейским.

Первым к Офелии подошел один из некромантов.

– Прошу вас, miss, следуйте за мной. Я должен проверить ваши документы.

У Офелии их, разумеется, не было. Все они лежали в ящичке стеллажа директорского кабинета, во многих километрах отсюда, и ее татуировка «А. П.» на плече никак не могла их заменить. Вне стен Наблюдательного центра Офелия считалась нежелательным элементом, и при задержании ей грозила немедленная и окончательная высылка с Вавилона.

Офелия повернулась к зеркалу, из которого так неудачно вылетела. Какой бы ни была ее тень, нормальной или смещенной, нужно вернуться назад. Сейчас или никогда.

– Мiss! – окликнул ее некромант еще более строго.

Тело Офелии уже начало холодеть. Она знала, что этот человек не колеблясь превратит ее в лед прямо тут, не сходя с места, если заподозрит в намерении сбежать.

– Мiss!

Офелия внезапно почувствовала, что с трудом двигается. Зеркало висело совсем рядом, но ее дыхание уже превращалось в пар, легкие пронизывала жгучая боль, и лицо в зеркале побелело под очками. А фигура некроманта в мундире за ее спиной вырастала на глазах; гигантская рука поднялась, чтобы схватить ее за плечо.

И она. Уже. Почти. Схватила.

Офелия рухнула, как ледяная глыба, в свое отражение, и оно тотчас поглотило ее. Какой-то жалкий остаток сознания приказал: «Центр!» Она пересекла промежуточное пространство, и наконец тусклое освещение убедило ее, что она спасена. Оставалось только возобновить полет там, где она его прервала.

Ковер.

Скорчившись на полу, Офелия содрогалась от жестокого озноба. У нее не было сил ни подняться, ни заговорить. Каждый вздох причинял жгучую боль.

Над ней склонилась какая-то расплывчатая фигура – силуэт на фоне светлого окна.

– Х-х-холодно…

Это было единственное слово, которое Офелии удалось выговорить сквозь стучащие зубы. Внезапно она очутилась в полной тьме, со страхом подумала, что лишилась зрения, и только миг спустя поняла, что ее накрыли одеялом. Она закуталась в него и стала постепенно согреваться. Оледеневшая кожа горела всё сильнее по мере того, как к телу возвращалась чувствительность. Конечно, на Вавилоне жестокость была под запретом, но, если бы Офелию избили дубинкой, она наверняка страдала бы куда меньше.

Пошарив вокруг себя, она отыскала очки, упавшие вместе с ней на ковер, и нацепила их. Теперь она смогла разглядеть комнату. На кровати сидел мужчина, насвистывая колыбельную. Казалось, появление незнакомки из зеркальной дверцы шкафа ничуть не всполошило его.

Офелия протянула ему одеяло, которым он ее прикрыл:

– Спасибо!

Мужчина нерешительно взял его и, словно не зная, что с ним делать, прижал к себе, не переставая насвистывать мелодию.

Подойдя к окну, Офелия приподняла занавеску. Солнце, уже клонившееся к горизонту, щедро заливало своим светом сады. Гигантская статуя колосса, высившаяся вдали, заслоняла край светила. Ну вот, так она и думала: траектория ее полета снова искривилась. Она нацелилась на директорские апартаменты, а попала в комнату общежития классической программы. Тот факт, что она никогда не отражалась в здешнем зеркале, не имел никакого значения. Да и хозяин комнаты, спасибо ему, оказался весьма гостеприимным. Он не задал ей ни одного вопроса и, когда Офелия, прижав палец к губам, выскользнула в коридор, спокойно дал незнакомке уйти. Словно это была раненая птица, которую вылечили и отпустили на свободу.

Офелия бежала с этажа на этаж, минуя классы и комнаты; в одних занимались музыкой, в других звучал детский смех. Это был позолоченный фасад Центра девиаций.

«Но я, – подумала она, – я-то видела оборотную сторону». Ее очки всё еще сохраняли воспоминание о Медиане, прикованной к молитвенной скамеечке.

Офелии едва удалось избежать встречи с наблюдателями. Здесь никто не скрывал лиц под серыми капюшонами, зато у каждого висел на шее свисток. Поблуждав по переходам, она разыскала мостик, который, если верить указателям, вел в директорские апартаменты. И в самом деле: он углублялся в туловище гигантской статуи, а там, впереди, поблескивала клетка лифта. Однако его охраняли двое сторожей, и Офелия, завидев их, тихонько развернулась и пошла назад.

Теперь ей предстояло решить еще одну проблему.

Наконец она обнаружила черную лестницу, такую ветхую, что ступени едва не рассы´пались у нее под ногами. Лестница вела к цоколю статуи. Слава богу, вот и туннель! Офелия бежала по нему, стараясь не смотреть на тысячи слепящих отражений солнечного заката, которые играли на стенах этого нескончаемого калейдоскопа. В середине туннеля она увидела потайную дверцу, через которую ее провел накануне Торн. Офелия пришла в себя только в тот миг, когда оказалась наверху, в голове статуи. Задыхаясь, не чуя под собой ног, она рухнула на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей к нише, скрытой за старинным гобеленом, рядом с директорскими апартаментами. И долго сидела не двигаясь. В тишине, в тусклом свете мигающих лампочек, раздавалось только ее хриплое прерывистое дыхание.

Ей всё удалось.

Несмотря на путаный маршрут, она смогла найти дорогу к сектору сотрудников, а потом разыскать условленное место встречи, да еще прийти сюда раньше назначенного часа.

Но именно в эту минуту Офелию внезапно сотрясло такое глубокое чувство, что у нее едва не разорвалось сердце, и ей пришлось изо всех сил прижать руки к груди, чтобы умерить его сумасшедшее биение. Это был страх. И не просто пережитый испуг от того, что она рисковала угодить в руки наблюдателей или оледенеть, попавшись некроманту. Нет, ею завладел другой, панический страх, который родился в недрах ее собственного тела. Офелия знала лишь ничтожную часть тайн Евлалии Дийё, но сейчас перед ней как будто раскрылась всеобъемлющая истина, доселе таившаяся в каком-то дальнем уголке ее памяти и чреватая такими катастрофическими последствиями, что она перестала узнавать самое себя.

Как это Торну хватало сил долгие годы сносить тяжкий гнет памяти, переданной ему матерью? Он всегда знал, что их мир был гигантской паутиной, которую век за веком ткал некто провозгласивший себя Богом, и счел своим долгом положить этому конец, ни у кого не спросив ни помощи, ни совета.

Скорчившись на лестничной ступеньке, Офелия уронила голову на колени. Хоть бы Торн пришел поскорей! Он был ей нужен, чтобы почерпнуть у него хоть немного мужества…

Видимо, Офелия незаметно задремала, потому что разбудило ее позвякивание лифта. Кто-то поднимался на нем сюда, в директорский холл. Притаившись за гобеленом, Офелия услышала хорошо знакомый ей металлический скрип.

– Я подожду один.

Вавилонский выговор считался одним из самых мелодичных в мире, но в устах Торна он звучал довольно мрачно.

– Вы позволите составить вам компанию, sir? Директора всегда extremely заняты. Лично я никогда еще их не видела. Мне известно, что вы хотите отчитаться перед ними непременно сегодня вечером, но вам, скорее всего, придется долго ждать, пока они вас примут.

Это была девушка с обезьянкой на плече, неотступно сопровождавшая Торна. И если она верила в существование директоров, значит, была очень плохо информирована. Но сейчас в ее голосе угадывалась кокетливая нотка, производившая на Офелию неприятное впечатление. За ее словами крылось нечто большее, чем простая учтивость.

– Я подожду один.

Торн отчеканил каждый слог бесстрастно, как робот. И Офелия сразу же упрекнула себя в проснувшейся было ревности. Торн настолько безжалостно относился к самому себе, что не поверил бы никому, кто счел бы его привлекательным.

Как ни странно, девушка с обезьянкой не утратила присутствия духа.

– Возможно… возможно, вам следовало бы переодеться, sir? Я могу отнести ваш мундир в нашу прачечную, если вы… well… если вы мне его доверите.

Офелии показалось, что этот диалог принимает поистине любопытный оборот.

Она как будто воочию видела сквозь разделявший их гобелен изящную фигурку девушки в желтом сари, обезьянку-автомат на ее плече, руки, нервно прижимающие к груди папку с документами. Офелия даже представляла себе ее глаза, темные и одновременно сияющие, устремленные на Торна, хотя сама она, вероятно, держалась от него на почтительном расстоянии.

– По поводу miss Секундины, – вновь заговорила девушка, – доктор сказал, что рана обширная, но не серьезная.

Недоумение Офелии возросло еще больше.

А голос по другую сторону гобелена, напротив, упал почти до шепота:

– Я не уполномочена об этом говорить, sir, но черные стекла в моем пенсне позволяют мне ясно видеть некоторые вещи. Вопреки очевидности, этот инцидент произошел не по вашей вине. Miss Секундина не должна была вот так, спонтанно, бросаться на вас. Она иногда слишком импульсивна с этими своими рисунками! Вся ответственность лежит исключительно на ней. Совершенно неважно, кем вы были в прошлом, – в настоящее время вы Светлейший Лорд! – И тут голос девушки окреп и почтительно завибрировал: – А Светлейшие Лорды неприкосновенны и никогда не допускают оши…

– Я подожду один.

Ответ Торна остался неизменным, но на сей раз в нем ясно прозвучала угроза, и девушка сочла за лучшее не спорить.

– Доброй ночи, sir.

Зашуршало шелковое сари, хлопнула дверца лифта. Дождавшись, когда он унес девушку вниз, Офелия отдернула гобелен и ступила на плиточный пол холла.

Торн стоял в свете ламп, сурово взирая на дверь из черного дерева, ведущую в директорские апартаменты. Вряд ли он всерьез полагал, что она распахнется перед ним, – просто таким образом он мог не видеть своего отражения в блестящих поверхностях комнаты. И отвел взгляд от двери лишь для того, чтобы перевести его на Офелию, как только заметил ее присутствие. Он не проявил ни удивления, ни радости. Все чувства, которые отражались в его глазах, были направлены на него самого. Он стоял, прислонившись спиной к стене и упорно не отходя от нее, словно хотел постоянно держать в поле зрения всё пространство холла. В руке он сжимал мятый лист бумаги. Золотые позументы на мундире были забрызганы кровью.

Его вид потряс Офелию.

– Всё случилось из-за рисунка.

Торн говорил ровным, бесстрастным тоном. Однако едва он это произнес, как его бесстрастие дало трещину, суровые черты лица горестно исказились. Стальная арматура ноги прогнулась, словно больше не могла удерживать тело, ставшее непомерно тяжелым.

И под ее металлический скрежет Торн рухнул на колени.

Он вцепился в Офелию обеими руками с такой силой, что она пошатнулась и едва не упала сама. Но всё же устояла на ногах. Здесь, сейчас, потрясенная до глубины души, она должна была держаться стойко – за двоих. А Торн корчился на полу, вытягивая шею, судорожно, до хруста, напрягая плечи и сжимая Офелию так, словно хотел удержать ее и вместе с тем отодвинуть от себя.

Нужно было помешать его когтям найти еще одну жертву.

Пропасть, в которую он вот-вот мог рухнуть, походила на пустоту между ковчегами, на бесконечное падение в бездну, откуда никто не возвращался.

Офелия не могла этого допустить.

И она вцепилась в Торна так же сильно, как он в нее. Зажмурилась, чтобы яснее видеть их когти, действующие в хаотическом ритме. Ее когти, притупленные Центром; его – острые как жала. Сами по себе они были не опасны. Они подчинялись ему и подчинялись ей. И Офелия, с инстинктом, полученным от чужого семейного свойства, попыталась войти в резонанс с нервным импульсом Торна, чтобы нейтрализовать его. Первые попытки оказались неудачными из-за смещения ее тени, но в конечном счете ей это удалось. Она почувствовала, как Торн, прижавшийся к ней, вздрогнул, а его мускулы напряглись еще сильнее. В какой-то момент она испугалась, что он сейчас придет в ярость и оторвется от нее, но вот его плечи расслабились и постоянная хищная напряженность, которая держала в плену это длинное сухощавое тело, наконец отступила. Он перестал бороться с собой.

Теперь он недвижно стоял на коленях, уткнувшись лицом в плоский живот Офелии. И плакал.

Скомканный рисунок Секундины валялся на полу.

Кролик, выскакивающий из колодца.

Кроваво-красный.

(хакбокс В)

За одиннадцать месяцев, четыре дня, девять часов, двадцать семь минут и тринадцать секунд до описываемых событий.

Торн сидел на золотом стуле. Восемьдесят четыре сантиметра в высоту, сорок восемь в ширину, сорок два в глубину, без учета десятичных знаков и расстояния между сиденьем и полом. Он считал машинально: цифры сами собой внедрялись в его сознание, запечатлеваясь там при каждом контакте с окружающей средой. Они гнездились повсюду: в петлях противомоскитных сеток на окнах, в расстоянии между ножками золотой мебели, в объеме жидкости, налитой в золотой графин, в геометрических узорах золотого ковра.

А главное, в стрелках – тоже золотых – настенных часов гостиной.

Вот уже две тысячи триста восемнадцать секунд, как Торн ждал, сидя на этом стуле, на втором этаже Генеалогического клуба. Странные люди: они не питали никакого уважения к пунктуальности. И это было больше чем невежливо – это было нелогично. Ведь если он терял время, значит, и они тоже его теряли. А он мог бы потратить эти две тысячи триста восемнадцать секунд (нет, теперь уже тридцать четыре секунды!) на выполнение миссии, которую они же ему и поручили.

Но он был не настолько наивен, чтобы так думать. Он прекрасно знал, что ожидание – часть игры. Их игры.

В тот момент, когда к вышеуказанным секундам добавилась еще тысяча шестьсот шестьдесят восемь, в гостиную наконец-то вошла пара Генеалогистов. Впервые Торн увидел их, явившись на Вавилон жалким беглецом – грязным, измученным лихорадкой и еле волочившим разбитую ногу. Как всегда, они были безупречно прекрасны в своих золотых тогах и поздоровались точно так же, как и в каждую их встречу, в один голос:

– Welcome[55], sir Генри!

Они сами присвоили ему такое имя. Торн до сих пор не знал их имен, но и не нуждался в этом, поскольку ему было известно, кто они такие. Он слышал о них задолго до своего бегства с Полюса, задолго до появления на Вавилоне. Уже много лет он держал в памяти политические структуры всех ковчегов, был в курсе всех межсемейных связей. И еще до встречи с ними понял, что из всех служителей Бога только эти двое заботились исключительно о собственных интересах. Чтобы заметить это, не требовалось быть тонким психологом.

Мужчина и женщина сели на софу так близко друг к другу, что расстояние между ними невозможно было вычислить. Поэтому Торн перенес внимание на размеры их черепных коробок – по вертикали, по горизонтали и по окружности. Он мог определить показатели одним взглядом, но был неспособен перевести цифры в область эстетики, понять, красивы ли эти люди. Лично он находил их отвратительными. Хуже того, чудовищными.

– Я пришел согласно нашему договору.

Его нетерпеливый тон забавлял их. Мужчина с нарочитой медлительностью взял с подставки графин и поднес его к губам жены, не спуская глаз с Торна. Издевательский взгляд. В воздухе запахло вином. Алкоголь был запрещен на Вавилоне, так же как курение, непристойности, азартные игры, брутальная музыка и романы ужасов. Всё это имелось в клубе Генеалогистов, но кто рискнул бы донести на знатнейших граждан города?!

Ничуть не смутившись, Торн взглянул на стенные часы гостиной (четыре тысячи триста шестьдесят две секунды). В посольской резиденции Полюса он еще и не такое видел.

– Прошу задать мне вопрос.

Генеалогисты для виду поколебались, после чего произнесли в унисон:

– Вы добились успеха?

На этот вопрос было только два ответа. «Пока нет», «скоро» или «почти» в их число не входили.

– Нет, – ответил он.

Его неудачи были их неудачами; тем не менее оба кивнули с нескрываемым удовлетворением. А ведь им не меньше, чем Торну, хотелось – правда, по совсем иным причинам – узнать, что позволило Богу стать Богом. Эта миссия оставалась неизменной со времени их первой встречи, когда Торн неожиданно появился перед ними здесь же, в этой гостиной. Они предоставляли ему средства, и он пускал их в дело; они открывали перед ним все двери, ему оставалось лишь войти. Они использовали его так же, как он использовал их. Но если бы Торну вздумалось открыть хоть одну лишнюю дверь, она захлопнулась бы за ним навсегда, отрезав ему обратный путь, и Генеалогисты избавились бы от него так же быстро, как наняли. Отобрали бы у него имя, отреклись бы от него, заявив, что никогда не имели с ним дела, и выдали бы его Богу, как и подобает разумным, послушным детям.

Таковы были правила игры. Во всяком случае, одно из правил.

– Сядьте поближе, dear friend.

Торн придвинул свой стул к софе на двести шестьдесят семь сантиметров и уселся на него под скрип ножного аппарата. Теперь он находился совсем близко от них.

Женщина наклонилась вперед; ее волосы и тога мягко всколыхнулись. Обладай Торн хоть каплей воображения, он подумал бы, что и то и другое состоит из жидкого золота. Она пригласительным жестом протянула к нему руки. Когда она впервые сделала это, он не сразу понял, чего от него ждут. Но сегодня он уже точно знал, что ей нужно, как знал и то, что не сможет этого избежать. И он тоже протянул ей руки. Как только позолоченные пальцы женщины сплелись с его собственными, он почувствовал тошноту. Ему всегда внушали отвращение физические контакты. Все, кроме одного-единственного, но именно о нем нельзя было думать – не здесь и не сейчас.

– Это не страшно, – сладеньким голоском протянула женщина. – It’s alright[56]. Мы знаем, что вы делаете всё возможное.

Мужчина, откинувшийся на мягкую спинку софы, наблюдал за этой сценой с явным удовольствием. По раззолоченным телам обоих Генеалогистов волнами пробегала дрожь, это было видно невооруженным взглядом.

Торн вполне серьезно задал себе вопрос: действительно ли он сделал всё возможное? Ему-то казалось, что с момента побега из тюрьмы его жизнь состояла из сплошных импровизаций. Он использовал свое благоприобретенное семейное свойство, чтобы пройти сквозь бронированную дверь камеры, не будучи уверен, что ему это удастся. Однако всё-таки вышел из зеркала в библиотеке своей тетки, чей замок уже много недель стоял в запустении. Разве он был уверен, что найдет там временное убежище и работающую телефонную линию? Конечно нет. Он попал туда, ведомый чисто животным инстинктом, ибо это было единственное место, которое он мог считать своим домашним очагом. А когда он связался с Владиславой, разве он был уверен, что Невидимка поможет ему покинуть Полюс в обмен на услуги, которые он оказал ее клану? Торн непрестанно терзался мыслью, что она его предаст. Ему до сих пор не верилось, что она этого не сделала. Что же до выбора направления бегства, этим он был обязан только непредсказуемой памяти Фарука, которую носил в себе.

И чем дольше Торн размышлял над всем этим, тем больше убеждался: нет, он не осуществил всего, что мог бы. Самое большее, что ему удавалось, это фальсифицировать статистические данные.

– Мы знаем, вы способны на многое, – продолжала женщина, еще сильнее сжимая руки Торна. – Вы нам уже не раз это доказывали и, конечно, докажете в будущем.

Торн ощутил первые симптомы семейного свойства осязателей: казалось, во все поры его руки впиваются острые иглы. Он мысленно приказал лицевым мускулам расслабиться. Только не показывать, что ему больно. Не выпускать мужчину и женщину из поля зрения. Обманывать свое собственное семейное свойство.

– Дракон с отцовской стороны. Вы certainly думаете, что это, – тут женщина чуть сильнее сжала его пальцы, – детские игрушки в сравнении с когтями вашей семьи?

Торн ровно ничего об этом не думал. Сравнение между болью, причиненной Драконом, и болью, исходившей от осязательницы, было просто невозможно. Первая была ложной информацией, посланной мозгу, которую тело превращало в физическую боль. Вторая была реальным импульсом, передаваемым от тела к телу напрямую, без внешних проявлений.

Болезненное ощущение в руках усилилось, распространилось до самых плеч. Теперь Торну казалось, что его ранят не иглы, а гвозди. Шероховатые, раскаленные гвозди. Он сосредоточил внимание на стенных часах гостиной (четыре тысячи восемьсот пятьдесят девять секунд), пытаясь внушить своим когтям, что с ним не происходит ничего страшного, что это добровольная пытка, на которую он обрек собственное тело.

Женщина хищно вглядывалась в лицо посетителя, стараясь найти хотя бы малейшую трещину в его бесстрастии. Она знала, что Торн не может причинить ей боль, прибегнув к своим когтям, а главное – что они оба, и она и ее муж, слишком нужны ему для достижения личных целей.

– Говорят, дочь монсеньора Фарука уже совсем большая, – заметил мужчина, полулежавший на софе.

– Но редко кому выпадает такая честь – увидеть вашу юную кузину, – подхватила женщина.

– Госпожа Беренильда скрывает ее от света, как самое драгоценное свое сокровище, – хором договорили они.

В течение двух секунд – одно тиктаканье стенных часов – сопротивляемость Торна дала трещину. Всего две секунды, но их было достаточно, чтобы боль еще глубже проникла ему под кожу. Пришлось сконцентрировать всю свою энергию, чтобы не позволить памяти увести его в прошлое, в те времена, когда он был незыблемой опорой для своей тетки, опорой, которая помогла ей выжить. Потом ему нашли замену, но это было в порядке вещей. Никто больше не ждал его на Полюсе.

– Задайте мне второй вопрос, – сказал он.

Женщина ответила двусмысленной усмешкой. Ее пальцы еще крепче сомкнулись на руках Торна. Ощущение было такое, словно у него под кожей росла жгучая крапива.

– Пойдете ли вы до конца в выполнении вашей миссии? – спросили Генеалогисты.

– Да.

– Good boy![57]

Женщина разжала руки. Торн, как и всякий раз, невольно подивился тому, что его кожа выглядит невредимой. Прикосновения осязателей никогда не оставляли следов на чужих телах. Он бросил последний взгляд на часы (пять тысяч шестьсот две секунды) и вышел, зная, что два тела позади него уже сплелись в объятии на софе.

Он уже закрывал за собой дверь гостиной, когда услышал слова Генеалогистов, произнесенные в унисон:

– Мы с нетерпением будем ждать вашего следующего визита.

Остановившись посреди коридора, Торн аккуратно отвинтил пробку флакона и продезинфицировал руки. Один раз. Второй. Третий. Грязи на них не было, но он чувствовал себя оскверненным целиком, вплоть до нервных волокон, вплоть до когтей, которые всё еще вздрагивали от ненависти, разлитой вокруг него.

Нет, никто не ждал Торна на Полюсе, и это его вполне устраивало.

И пока на свете есть человек, который ждет Торна в другом месте, этого ему будет достаточно.

Фальсификация

Сухая трава шуршала под ногами Офелии. Она проходила между надгробиями и светляками, и зрачки ее были расширены, как луна в небе. В прошлом, на Аниме, ей уже случалось посещать кладбище, и всякий раз оно с первых же минут завораживало ее своей глубокой тишиной. В этом безмолвии не ощущалось ни светлой печали, ни мрачной скорби, как полагается в таких местах, – скорее, оно походило на сосредоточенное молчание канатоходца, идущего по проволоке между двумя безднами.

Но то, что Офелия чувствовала здесь, в некрополе Наблюдательного центра девиаций, посреди ночи, оказалось куда более загадочным. Она едва осмеливалась дышать. На древнем военном кладбище даже ровные шеренги прямоугольных надгробий уподоблялись войсковым построениям. И поскольку все эти слова были запрещены на Вавилоне, Офелия подумала, что и упоминания о таком месте вряд ли возможны. Скорее всего, о нем никогда не говорили. Просто молча терпели его существование в дальнем уголке ковчега, как терпят присутствие соседа, от которого нельзя избавиться.

Тем не менее и здесь все аллеи были завалены бесполезными предметами, словно Центр девиаций был уже переполнен избытком вещей, которые сам же и производил.

Но как бы это место ни завораживало Офелию, ее взгляд постоянно возвращался к Торну, шагавшему впереди. С тех пор как они вышли из директорских апартаментов, он не произнес ни слова. Молча спустился по потайной лестнице в статуе колосса, обогнул карусели парка аттракционов, пересек розарии, не видные из окон общежития, распахнул ворота некрополя. И теперь широким шагом пересекал кладбище, вынуждая Офелию почти бежать следом.

Она старалась не смотреть на кровь, запятнавшую его мундир с той стороны, куда Секундина бросилась, чтобы вручить ему свой рисунок. Торн довольно скупо описал обстоятельства инцидента, но главное Офелия поняла. Секундина, сама того не желая, привела в действие его когти, и, хотя ее жизни ничто не угрожало, они навсегда оставили след на ее лице. Как и в памяти Торна. Свидетели этой сцены даже не поняли, что произошло. Никто не винил Торна в случившемся, но Офелия достаточно хорошо знала его и чувствовала, что он предпочел бы взять ответственность на себя. Торн терзался сознанием вины, от которого не мог избавиться.

Изменить после всего этого мнение о самом себе было бы труднее, чем когда-либо.

Они поднялись на стену, служившую границей между землей и пустотой. Там, наверху, на сторожевой тропе, ветер разгулялся вовсю, хлестал Офелию по щекам, по голым рукам и лодыжкам. Она не жалела о своих длинных волосах и старом платье, зато ей ужасно не хватало обуви: оттого что она всюду бегала босиком, ступни просто огнем горели.

– Ох! – вырвалось у нее.

Вид здания «Дружной Семьи» – там, вдалеке, за зубчатой стеной, – взволновал ее до глубины души. Никогда еще маленький ковчег не казался ей таким близким, как с этого наблюдательного пункта. Отсюда можно было до мельчайших подробностей разглядеть контуры двух воздушных островков-близнецов, соединенных мостом, – один для Детей Поллукса, другой для Крестников Елены. В стеклах куполов, амфитеатров и гимнастического зала отражалась луна.

Наверно, Октавио сейчас спит где-то там, среди всего этого блеска. А может, и не спит, а ворочается в постели, раздумывая о том, как изменить мир изнутри. Что он сделал бы, увидев свою младшую сестру израненной? При одной мысли об этом у Офелии сжалось сердце. Дружба с Октавио была самым светлым эпизодом ее учебы в Школе. Знал ли он – и если да, то насколько хорошо? – о той роли, которую играла Секундина в Центре девиаций? Ведь судьбы инверсов зависели от рисунков этой девочки: ее карандаш определял, кто из них останется в первом протоколе, кто перейдет во второй, а кто будет крутиться на карусели до конца дней и завершит жизнь прикованным к молитвенной скамеечке. Секундина была сообщницей хозяев Центра – сознательной или нет, это уже другой вопрос. Знала ли об этом Леди Септима? Понимала ли она, с какой целью Центр держит у себя Секундину, или же не интересовалась ее судьбой?

Торн, стоявший впереди, указал Офелии на угловую многоярусную башню. Ее так искусно встроили в стену, что она была почти незаметна. Сейчас, в ореоле лунного света, башня казалась на удивление тусклой, невзрачной рядом с остальными, чрезмерно яркими строениями Центра. И только приглядевшись получше, можно было различить слабенький свет, сочившийся из щелей ставней на всех ее этажах. Этот свет ярко вспыхнул, когда Торн отворил входную дверь; Офелии почудилось, будто она угодила внутрь мощного фонаря. Торн наконец-то подал голос.

– Здесь, – объявил он.

Они стояли в центре восьмиугольного зала, служившего цокольным этажом башни. Свет исходил от лампад, горевших в стенных нишах. Каждая лампада освещала урну с фотографией. Таких здесь было великое множество.

Колумбарий.

– В этих урнах, – продолжал Торн, – прах людей, которых не востребовали их семьи и которые скончались в Центре.

Офелия похолодела, словно на нее всё еще действовали мрачные силы некромантии. Однажды ей довелось побывать в подземной одиночке Полюса, но то, что она увидела здесь, выглядело еще ужаснее. Неужели те, кто попал в третий протокол, вот так кончили свою жизнь? И сколько же их здесь! Ниши занимали множество этажей, до самой верхушки башни; к ним вели десятки лестниц, дававших доступ ко всем урнам.

– Мы ищем… кого-то определенного?

– Мы ищем нечто, – ответил Торн, щелкнув крышкой часов. – Но сперва давай сопоставим наши открытия.

Он вел себя так, словно вернулся к своему прежнему статусу чиновника. Но Офелия не обманывалась на сей счет: в его манере держаться теперь проскальзывала непривычная стеснительность, он старался избегать ее очков, когда она слишком настойчиво смотрела на него.

Она решила начать первой.

– Мы были правы: черные стекла наблюдателей позволяют им видеть наши семейные свойства. Но не только их.

Офелия перевела дыхание. Память Евлалии Дийё позволила ей истолковать отчеты, которые она прочла в секторе сотрудников. И теперь ей нужно было объяснить всё это своими словами. Притом – в колумбарии, среди множества погребальных урн, что действовало на нее особенно угнетающе.

– Тени, которые нас окружают, это… – Офелия замолчала, подбирая нужное слово. – …Это проекции нас самих. И когда наши тени отклоняются, я думаю, что с проекциями происходит то же самое и они в конечном счете возвращаются к нам в виде отголосков. Это немного напоминает… э-э-э…

И Офелия взмахнула рукой, изображая движение йо-йо[58].

– Иными словами, это гироскопическая прецессия[59], – перевел Торн.

– Тени инверсов подчиняются принципу рикошета, – подхватила Офелия. – Они воздействуют на тени всего, что их окружает, порождая еще больше отголосков. Когда обрушивается ковчег, это приводит к гораздо большей пертурбации. В конечном счете совершенно неважно, как мы это называем – «тень», «проекция», «распространение» или «отголосок»; всё это одно и то же явление – эраргентум.

– Эраргентум? – повторил Торн, явно уязвленный тем, что этот термин отсутствует в запасниках его памяти.

– Во всяком случае, именно такое название присвоил ему Центр. Это настолько тонкая материя, что ее невозможно уловить невооруженным глазом. При определенных условиях она может… как бы сказать… превращаться в твердое тело. Именно это и удалось сделать Евлалии Дийё, создав Духов Семей. И именно это Центр девиаций хочет воспроизвести в рамках проекта «Корнукопианизм». То есть создать реальный Рог изобилия, который производил бы неограниченное количество материальных ресурсов, – прошептала Офелия прерывающимся голосом. – Но это им пока не удается. Всё, что они производят, никуда не годится, потому что у них нет того, что имелось у Евлалии Дийё, – им не хватает Другого.

И Офелия стиснула руки, которые Центр сделал еще более неловкими и разбалансированными, чем прежде.

– Инверсы притягивают к себе отголоски. А Центр усугубляет наши девиации, надеясь, что один из нас вызовет самый могущественный отголосок.

Офелия прикрыла глаза, чтобы глубже проникнуть в ту, вторую память, которая жила в ней, и продолжила:

– Рог изобилия нуждается в отголосках. Они подчинены только собственным законам и логике, которые нам мог бы объяснить только сам отголосок, будь он наделен даром речи. Начиная с того момента, когда Евлалия Дийё наладила диалог со своим собственным отголоском, то есть с Другим, она смогла познать законы мира вообще и природу отголосков в частности. Именно это и позволило ей использовать Рог изобилия в полную силу. Такое познание и есть предмет изысканий, которые упорно ведутся в Центре.

Офелия крепче зажмурилась, стараясь сосредоточиться. О чём просила коменданта Евлалия Дийё? Слова, отголоски и дубликат.

– Бракованные вещи, как и Духи Семей, – это отголоски, которые обрели материальную форму. Их объединяет одно: они нуждаются в коде, чтобы воплотиться в реальности. Я нашла на форме для выпечки кексов буквы, похожие на те, что видела в Книгах. Элизабет наняли якобы для того, чтобы расшифровать Книги для Духов Семей. Но на самом деле Центр хочет создать такой же код для собственных нужд. И пока этот код не будет идеальным, их Рог изобилия продолжит извергать груды никчемной продукции.

Потом Офелия рассказала Торну об отчетах, которые она просмотрела в секторе сотрудников, о разрезе, который Секундина нарисовала на плече ее тени, о видении Евлалии Дийё, которое ей удалось вызвать в памяти, о своем нечаянном вторжении в неф второго протокола и о насильственном искуплении Медианы ради кристаллизации.

Кончив говорить, она подняла глаза и увидела, что Торн пристально разглядывает ее в призрачном свете ламп. В его глазах блестело смущение, которое, как ни странно, очень походило на зависть.

– Прекрасная работа! – объявил он.

Офелия залилась краской до самых очков. Комплимент из уст Торна – это было нечто из ряда вон выходящее.

– У нас еще много вопросов, на которые нет ответа, – сказала она. – Мне кажется, что Рог изобилия сам по себе – всего лишь внешняя сторона чего-то более скрытого, более значительного, и это меня пугает. Мы практически ничего не знаем о том, что называется эраргентум, который нас окружает. И, кроме того, есть еще пресловутая кристаллизация, по-видимому, важная для Проекта. Она является сутью второго протокола, но я понятия не имею, в чём это выражается. Имеет ли она отношение к тому разрезу, который Секундина изобразила на моей тени? – прошептала Офелия, потирая плечо в поисках невидимой раны. – С тех пор как она его нарисовала, мне грозит перевод во второй протокол.

Торн резко взмахнул рукой, словно отсекал эти рассуждения, считая их неважными.

– Мы поставили себе цель – узнать, каким образом Евлалия Дийё превратилась в Бога и как это повлияло на нынешний апокалипсис. Теперь нам известно, что функция Рога изобилия заключается в конверсии. В кон-вер-си-и, – отчеканил он эти четыре слога, – а не в создании чего бы то ни было.

Офелия кивнула. Каждая фраза Торна дышала бодрящей энергией.

– Евлалия не удовольствовалась превращением отголосков в Духов Семей, – продолжал он. – И, вероятно, провела обратный опыт с превращением себя в отголосок, чтобы принимать любое обличье и проявлять любые свойства.

– А ее преображение одновременно затронуло Другого, – подхватила Офелия, заразившись возбуждением Торна. – Возможно, именно эта метаморфоза и произошла в замурованной комнате Мемориала. А может быть, даже и спровоцировала Раскол. Это была еще одна конверсия.

– И если мы выясним, каким образом Евлалия Дийё достигла успеха, значит, узнаем, как помешать всему этому, – заключил Торн. – В настоящий момент она и Другой держатся в тени, но долго это продолжаться не будет. И следующий этап наших поисков, здесь и сейчас, – Рог изобилия.

Офелия обвела взглядом урны в нишах, тянущихся рядами по всей башне.

– Неужели он здесь, в этом колумбарии?

И тут она вздрогнула от жуткого скрипа. Стальная арматура ножного аппарата Торна снова прогнулась, когда он начал взбираться по лестнице.

– Сорок лет назад, – объявил он, выправляя шарнир аппарата, – здание Центра подверглось капитальному ремонту. К тому периоду как раз и относится создание альтернативной программы и трех ее протоколов. А также системы электрического освещения. Я уже объяснял тебе, что показания счетчиков Центра расходятся с представленным мне отчетом. В ходе моей неожиданной инспекции ни один представитель здешнего персонала не пожелал или не смог ответить мне, куда уходит излишек электричества. В ответ на мои вопросы я слышал только одно – «sorry».

Чем выше Торн поднимался, тем ниже звучал его голос, словно лакированные деревянные стены башни стали для него гулким корпусом контрабаса.

Офелия старалась поспевать за ним, переходя с лестницы на лестницу, но усталость и недосыпание замедляли ее подъем. В конце концов она потеряла Торна из виду. Ряды ниш с урнами чем-то смутно напоминали ей лабиринты полок библиотеки. Мрачной библиотеки.

– Кто тебе указал этот колумбарий?

– Дочь Леди Септимы, – ответил из бокового коридора отдаленный голос Торна. – Но не напрямую. После того как она угодила под мои когти, ее срочно доставили в клинику альтернативной программы. И я ее сопровождал… На расстоянии, конечно, – добавил он после паузы. – Я хотел убедиться, что… ну, ты понимаешь…

Он говорил отрывисто, то и дело замолкая. У Офелии дрогнуло сердце. Торн никогда не скрывал своего отвращения к детям, но его мучило сознание, что он причинил боль этой девочке. Может быть, какая-то часть его существа еще не полностью отрешилась от мысли когда-нибудь заиметь своего ребенка?

Голос Торна звучал всё глуше по мере того, как он проходил по этажам башни:

– И вот я очутился в зале ожидания больницы в обществе робота, выполнявшего функции больничной няньки. Какая-то древняя модель. Он замучил меня своими поговорками. Но одна из них всё-таки очень заинтересовала меня.

Офелия, пытавшаяся догнать Торна по звуку голоса, перешла на очередную лестницу.

– И что же он сказал?

Голос Торна, где бы он сейчас ни находился, понизился еще на одну октаву:

– «Есть люди, которых все считают мертвыми, хотя они таковыми не являются».

Офелия недоуменно заморгала. Конечно, Лазарус вкладывал в свои автоматы самые разнообразные поговорки, но эта не походила ни на что ранее ею услышанное.

– Вероятно, робот повторил чьи-то слова, произнесенные здесь, в Центре, – продолжал Торн. – Когда я потребовал от него разъяснений, он не смог их дать и вместо этого поделился со мной рецептом приготовления баклажанной икры. Я тут подумал о том, что ты мне рассказывала по поводу третьего протокола: пациенты, которых туда переводят, никогда не возвращаются. И запомнил местоположение колумбария на плане.

Внезапно Офелии почудился упрек в глазах умерших на фотографиях, слабо мерцавших вокруг нее в свете лампад. Люди, которых все считают мертвыми, хотя они таковыми не являются…

– Значит, эти погребальные урны пусты?

Где-то впереди звякнула крышка урны и послышался ответ, произнесенный самым что ни на есть деловым тоном:

– На первый взгляд нет. Но я не стал бы утверждать, что это пепел человеческого тела.

– Если люди на фотографиях не мертвы, то что же с ними стало? – прошептала Офелия.

Металлический скрип аппарата Торна на мгновение затих.

– А ты ни на что не обратила внимания? – спросил он после паузы.

Офелия промолчала, но подумала, что здесь ее внимание привлекает буквально всё. Этот колумбарий – вполне возможно, фальшивый. Лица мужчин, женщин и детей, наверно, давно растворившихся в небытии. Украденные жизни… И вдруг она поняла:

– Лампады!

Великое множество лампад, и ни одна из них не мигала и не потрескивала. Эта маленькая заброшенная башня в дальнем конце ковчега, на границе с пустотой, была оснащена электричеством куда лучше, чем весь Центр.

– Я абсолютно уверен, что Рог изобилия где-то поблизости, – заключил Торн. – Если он преображает отголоски в материю, ему требуется мощный источник энергии.

Офелия кивнула, но подумала: одно дело – знать это, и совсем другое – поставить себе на службу. Неужели Рог изобилия был частью погребальных урн? Вряд ли, ведь он должен иметь несравненно бóльшие размеры. А все эти люди, которых Центр выдавал за мертвых… неужели они служили тем самым дубликатом, о котором говорила Евлалия Дийё?

Эта мысль привела Офелию в ужас.

Она открыла внутренний ставень одного из окон. За стеклом вдали виднелся соседний ковчег, где располагалась «Дружная Семья»; отсюда он был виден лучше, чем со стены кладбища. Или просто ночная тьма становилась уже не такой густой: звезды на небе постепенно меркли, близился рассвет. Офелии было необходимо вернуться к себе и лечь в постель до того, как ее придет будить няня-автомат.

– Мы не ведем традиционную супружескую жизнь.

Торн произнес это как нечто очевидное в тот момент, когда Офелия наконец догнала его на верхнем этаже башни. Он стоял, тщательно протирая руки дезинфицирующим раствором – вероятно, из-за всех тех урн, которые он открыл, чтобы ознакомиться с содержимым, а потом закрыл. Его взгляд был устремлен на электрический кабель, проложенный вдоль балок.

– А мне нравится, что мы не следуем традиции, – заверила она Торна.

И вдруг с удивлением заметила, что кровь Секундины бесследно впиталась в ткань его мундира. Это подействовал маниакальный анимизм Торна, уничтожавший любое пятно, любую морщинку на всех его костюмах. Что же касается Офелии – ей, наоборот, приходилось бороться с капризами своего семейного свойства. С тех пор как она получила назад очки, они упорно пытались удрать от нее, вынуждая то и дело водружать их обратно себе на нос.

Торн недовольно поморщился, увидев, что кабель ушел в потолок, и перевел строгий взгляд на Офелию.

– Только что там, в холле, ты испробовала свои когти на моих. Я предпочел бы, чтобы ты больше так не поступала.

– Я сделала тебе больно?

– Нет.

Торн говорил жестко, но вместе с тем слегка смущенно.

– Нет, – повторил он уже мягче. – На самом деле я не знал, что когти Драконов могут служить чему-то другому, а не только ранить. Но ты не всегда будешь рядом со мной, чтобы регулировать их силу. И я должен полностью контролировать это свойство. Есть такие проблемы, которые мы можем решать только поодиночке.

Офелия знала, что он прав и что с ее стороны было очень неосторожно сочетать свое изменяющееся свойство с неуправляемым свойством Торна. Но тем не менее иррациональная сторона ее натуры восставала против убеждения, что их общее «мы» недостаточно сильно для преодоления всех испытаний.

– Посмотри вон туда, – попросила она.

Едва заметная щель в потолке выдавала наличие люка. Чтобы открыть его, стоя на полу, требовался шест, но Торн, всего лишь подняв руку, дотянулся до дверцы, откинул ее, вытащил из люка складную лесенку и мрачно буркнул:

– Я не смогу туда подняться.

Офелия не заставила себя просить и начала взбираться на чердак, хотя управлять своими разбалансированными руками на этом трапе было намного труднее, чем на обычной лестнице. Торн недаром утверждал, что некоторые проблемы можно разрешить только в одиночку. А Офелия испытывала желание – пусть и немного детское, как она сама признавала, – доказать ему, что другие проблемы можно разрешить только сообща.

Она ощупью нашла шнур выключателя, дернула за него, и бледный свет лампочки под сводчатым потолком упал на погребальные урны. Опять только урны! По крайней мере на первый взгляд. И ничего, что напоминало бы Рог изобилия.

– Погоди, я сейчас осмотрюсь тут, – сказала она. – А ты пока поищи там, вокруг себя.

– Офелия!

Она выглянула из люка и вопросительно посмотрела на Торна. Его худое лицо с резкими чертами было обращено к ней с каким-то непривычным, сурово-торжественным выражением.

– Я тоже… – сказал он, предварительно откашлявшись. – Тоже ценю, что мы ведем нетрадиционную жизнь. Даже более чем…

Офелия начала пробираться между урнами с улыбкой, совершенно неуместной в этой погребальной обстановке. На чердаке и урны, и фотографии выглядели куда древнее, чем внизу, в колумбарии. Может, их убрали оттуда за нехваткой места? Вот и паркет тут был запущен, не натерт – Офелия то и дело кривилась от боли, когда ей в ступню вонзалась очередная заноза.

Здесь, в окружении праха, который, возможно, и не был человеческим, она снова начала размышлять о Другом. Чем больше она узнавала о тайнах Центра и Евлалии Дийё, тем трудней было представить его облик. Воображение не рисовало никакого конкретного лица. Он был только голосом – голосом, который попросил девочку освободить его из зеркала. Он был тем неизвестным, который искалечил ее тело. Он был той чудовищной пастью, которая целыми кусками заглатывала ковчеги. Он был тем молчанием в телефонной трубке, которое не ответило на ее призыв.

Каким же образом это незримое существо так мощно воздействовало на мир? И сохранил ли Другой с момента выхода из зеркала свою неуловимую субстанцию, свой эраргентум, или обрел более вещественную оболочку? И если Рог изобилия может превращать отголоски в материальные предметы, то способен ли он на обратный процесс, как это предположил Торн? В последнем случае им, наверно, удалось бы преобразовать Другого в его отголосок и вернуть Евлалии человеческую сущность. Вот только успеют ли они это сделать? И еще: повезло ли Арчибальду, Гаэль и Ренару разыскать недоступную Аркантерру? И если да, то уговорили ли они Януса и аркантерровцев объединиться с Торном и Офелией? Ведь тот, кто повелевает пространством, способен найти любое создание и скрыться в любом месте; иными словами, получить решающее преимущество над противником. Но что, если этим свойством завладеет Евлалия Дийё? Тогда им придется вести борьбу не только с апокалипсическим отголоском, но и с всемогущей мегаломанкой…[60]

Офелия, обуреваемая вопросами, замерла перед одной из урн, покрытых древней пылью. Ее потрясла увиденная на ней фотография. Протерев выцветший снимок рукой в перчатке, она узнала юношу с оленьими глазами.

Амбруаз!

Здесь, на фотографии, его руки и ноги не были перепутаны местами и сам он твердо стоял на земле, но, несмотря на это различие, Офелия была абсолютно уверена, что перед ней именно Амбруаз. Да и его имя ясно виднелось на табличке урны… только, судя по дате смерти, он скончался сорок лет назад.

«Есть люди, которых все считают мертвыми, хотя они таковыми не являются».

У Офелии перехватило дыхание. Это был он – инверс, чье изображение кто-то вырезал из старинной фотографии, найденной ею в директорских апартаментах. Можно было даже разглядеть чужую руку на его плече – руку другого юноши, который позировал вместе с ним и прочими инверсами рядом с каруселью в парке аттракционов. Теперь Офелия понимала, отчего второй юноша показался ей таким знакомым. Это был Лазарус сорока годами раньше.

Отец и сын, в одном и том же месте, в одном и том же возрасте…

Офелия стояла, пытаясь разобраться в своих путаных соображениях, как вдруг уловила краем глаза какое-то движение. Она круто повернулась и зорко осмотрела каждый угол помещения. Нет, это не был оптический обман. Кто-то действительно стоял в нескольких шагах от нее, там, куда не падал свет лампочки. Офелия смутно различала лишь контуры этой фигуры.

Силуэт медленно задвигался. Он не сходил с места, только безмолвно делал широкие пассы руками на манер мимов. Сначала указал на потолок правой рукой и на пол – левой, затем правой – на пол и левой – на потолок. Небо и земля, земля и небо, небо и земля…

Это был тот самый незнакомец из тумана.

Невозможно поверить, но он нашел Офелию.

– Кто ты? – спросила она.

И, твердо решив наконец разглядеть его лицо, шагнула в полумрак чердака. Незнакомец ловким пируэтом уклонился от нее, отвесил шутовской поклон и одним прыжком скрылся в люке. И всё это в мгновение ока!

Офелия торопливо спустилась с чердака. Коридор был пуст – одни урны. Она встретилась с недоуменным взглядом Торна, который подбежал к лесенке так быстро, как только мог, встревоженный шумом.

– Здесь кто-то есть, – шепнула она ему.

– Я никого не видел.

Но, если неизвестный не спустился из люка, он наверняка находился где-то поблизости. Может, сбежал через крышу?

Офелия распахнула внутренний ставень и неловко попыталась открыть окно, ища взглядом тень человека среди множества других теней, знаменующих конец ночи.

Но тут она увидела в стекле собственное отражение и в ужасе замерла. Отражение умирающей. Она была залита кровью. Даже шарф у нее на шее – тот самый шарф, который никак не мог здесь находиться, и она твердо знала это, – был забрызган кровью. И не было там ни окна, ни башни, ни урн – только пустота. Небытие, которое поглотило всё на свете, кроме нее самой, Евлалии Дийё и Другого.

На ее плечо легла рука Торна, и это вернуло Офелию к действительности.

– Что случилось?

Она ничего не понимала. Страшное видение растаяло как сон, оставив после себя лишь стойкую тошноту. Офелию преследовало необъяснимое ощущение, что все ее чувства прошли сквозь некую гигантскую нездешнюю аномалию, которую она бессильна была воспринять.

Торн, в свою очередь, посмотрел в окно, и его стальной взгляд замер, словно притянутый чем-то непонятным в небе. Странное дело: там ничего не было. Но вдруг Офелия поняла, что за сигнал ей посылают ее чувства.

«Дружная Семья» бесследно исчезла.

И в тот же миг внизу, по всему Центру, взвыли тревожные сирены.

Из-за кулис

Он стоит на самом верху башни-колумбария, на самой высокой из всех здешних кровель, взобравшись, точно цапля, на ее шпиль, и вслушивается в завывание тревожных сирен. Еще одним осколком мира меньше, еще одним!

И он улыбается встающему рассвету.

Бедняжка Офелия; интересно, какое у нее сейчас лицо… А ведь он ее предупреждал.

Verso[61]

Неназываемый

Обрушившись в море облаков, ковчег вызвал такую приливную волну, какой Офелии еще не доводилось видеть. Возник почти неподвижный смерч, рокочущий громами и молниями, насыщенный, как извержение вулкана; он повис словно провал мрака, разорвавший бледное утро. Даже температура воздуха упала на несколько градусов.

Сотрудники, инверсы и роботы, толкаясь, спешили выскочить из зданий. Беспорядочная беготня во все стороны, крики, перекрываемые воем сирен, противоречивые приказы – в общем, полная паника. Наблюдательный центр девиаций, до того знавший лишь приглушенные переговоры и закрытые двери, теперь превратился в один всполошенный улей.

– Я недооценил Другого, – признал Торн.

Офелия оторвалась от апокалиптического зрелища и повернулась к нему, с трудом умещавшемуся в их укрытии. Они спешно покинули некрополь, боясь, что их там застанут, и, главное, застанут вместе, – а потом застряли в центре старого парка аттракционов, где собралась толпа сотрудников, которые ошеломленно разглядывали столб облаков, разрывающий небо. Офелии с Торном ничего не оставалось, кроме как спрятаться в павильончике какого-то фокусника под названием «У факира».

– До сегодняшнего дня я считал Евлалию Дийё нашим самым злостным врагом. Придется мне пересмотреть свои приоритеты.

Хладнокровие Торна впечатлило Офелию. Что до нее, то каждая клеточка ее тела дрожала от усталости, страха и ярости. От ярости в основном. Загнанный внутрь гнев затемнял очки, гудел под кожей, как потревоженный рой, и возвращал к тому, чего она не хотела, совсем не хотела чувствовать.

– Тот чужак, которого я видела в колумбарии, вертится вокруг меня еще с первого обрушения. Он всегда знает, где меня найти, а потом сразу исчезает. Я даже спрашиваю себя, а вдруг он и есть…

Ее горло сжалось так сильно, что конец фразы там и застрял. Она испытывала к Другому столь мощное отвращение, что легкие давали сбой. Оказавшийся взаперти вдох ревел внутри, как тревожная сирена, требуя правосудия и отмщения, даже если Офелия гнала из мыслей саму причину этой боли.

Он жив. Он просто обязан остаться в живых. И пока его имя не будет произнесено, он продолжит существовать.

– В любом случае, – отозвался Торн, – тот чужак явно проявляет повышенный интерес к нашему расследованию. Может, он и сам ищет Рог изобилия. Кем бы он ни был и чего бы ни хотел, именно мы должны обнаружить Рог до следующего обрушения.

Офелия невольно подумала, что они потеряли слишком много времени. Им бы давно уже следовало отправить Другого в зеркало и помешать ему творить преступления.

Так же невольно она подумала и об отражении в стекле. О крови. О последних находках. О пустоте повсюду, снаружи и внутри. А если отдельные отголоски действительно идут из будущего? Должна ли она поделиться этим с Торном?

Он разворачивал схему Центра, которую держал при себе. Та была слишком большой для такого крошечного пространства, и Торн прилагал все усилия, чтобы не натыкаться на дощатый каркас павильончика. Первые лучи дня, пробивающиеся сквозь щели хибары, высвечивали его шрамы и такую аскетическую худобу, словно он сам и был факиром.

– Нам казалось, что главные разгадки – в колумбарии, – сказал он, уставив палец в башню на схеме. – Мы проверили все его этажи и не нашли ничего примечательного. Ничего, – добавил он глухим голосом, – кроме погребальной урны с прахом юноши, который, по всей видимости, не является ни прахом, ни юношей.

Офелия покачала головой. Та фотография сорокалетней давности повергла ее в шок. Амбруаз тоже был так или иначе связан с проектом «Корнукопианизм». Как и Лазарус. Придется ей задать им парочку-другую вопросов, как только она выберется из этого треклятого Центра.

Она посмотрела в щель павильончика. Эвакуированные всё прибывали и продолжали толпиться около карусели с тиграми, но из-за тревожных сирен их было не слышно. Рано или поздно кто-нибудь заметит, что Офелия не отозвалась на сигнал тревоги. Решаться следовало немедленно. Едва замолкнут сирены, начнется прежняя круговерть: программы, протоколы, киносеансы в шапито, упражнения на карусели, суррогатная еда, умолчания, секреты, отгороженность от остальных… Мир может лететь в тартарары, но Центр девиаций будет до самого конца продолжать поиски абсолюта. Только здесь знают, в чём решение проблем, но Офелия сильно сомневалась, что у всех причастных к Центру одни и те же намерения.

– Второй протокол, – заявила она. – Я вернусь туда и выясню, что они делают с Медианой. Я не вижу ее среди тех, кто эвакуировался, она наверняка осталась в нефе. Центр хочет использовать ее в своих опытах с Рогом изобилия: я должна понять как и почему.

К большому удивлению Офелии, Торн согласился, даже не пытаясь ее отговорить. В это мгновение она испытала к нему бесконечную благодарность. Она была признательна ему еще и за то, с каким непоколебимым постоянством он остается в ее жизни, присутствующим среди отсутствующих, а главное – живым.

– От второго до третьего протокола всего один шаг, – всё же напомнил он. – Мы не знаем, что стало с «людьми, которых все считают мертвыми, хотя они таковыми не являются».

– У меня нет ни малейшего желания к ним присоединиться, – заверила Офелия. – Я вернусь в первый протокол, подожду до вечера и сегодня же ночью испарюсь. Почти в буквальном смысле, – добавила она, с опаской подумав о трансцендии, который граничил с пустотой. – Увижусь с тобой еще до рассвета в директорских апартаментах. Если хоть немного повезет, я наконец-то пойму, как положить конец всему… всему этому.

Она мотнула головой в сторону черных туч, которые безостановочно неслись вверх по небу. Грозовой ветер, сходный с тем, что бушевал у нее внутри, уже вздымал цветастое полотнище, наброшенное на каркас павильончика.

Торн с преувеличенным вниманием вгляделся в Офелию, словно чувствовал, что главное еще не сказано.

– Где находится второй протокол? – спросил он, протягивая ей план здания.

Как она ни пыталась добиться от очков на своем носу максимальной ясности, ничто не помогало.

– Не могу определить, где он, – призналась она, указывая на пустое место рядом с жилищами сотрудников. – Должен быть где-то здесь. Там еще полно лестниц, а за ними неф… Может, это какое-то искривление пространства вроде тех, что создавала Матушка Хильдегард? Я знаю, что она раньше жила на Вавилоне, но мне и в голову не приходило, что здесь обнаружится одно из ее творений.

Морщина между бровями Торна стала глубже, но он сложил схему с той же тщательностью, какую вкладывал во всё, что делал.

– Так или иначе, я буду неподалеку. Воспользуюсь последними событиями, чтобы продолжить свою инспекцию на месте. Обследую, в каком состоянии здесь всё находится, проверю целостность ковчега, ну и прочие формальности.

Сирены смолкли. Тишина подействовала как удар.

– Я должна присоединиться к остальным, – прошептала Офелия.

– А я – как можно быстрее исчезнуть, – заявил Торн, щелкая крышкой часов. – Формально мне нечего делать в закрытом секторе.

Противореча собственным словам, он ни на йоту не сдвинулся с места. Хмуро глянул на свои длинные ноги, словно вросшие в землю и не желающие подчиниться приказу. В нем снова схлестнулись две противоборствующие силы, они безжалостно сражались друг с другом и придавали всему поведению Торна странную неоднозначность. Мускулы его шеи напряглись, пытаясь удержать то, что он не желал произносить.

Увидев, в каком он состоянии, Офелия почувствовала, как у нее слабеют колени, плечи, веки, вся она целиком, а те же немые слова душат ее изнутри.

«Бежим. Прямо сейчас. Ты и я».

Она сняла перчатки, сдернула очки, наконец-то вернувшие себе прозрачность, и передала их Торну.

– До рассвета, – повторила она.

– Я буду неподалеку, – повторил он.

Они расстались. Офелия всеми пальцами ног вцепилась в землю, словно пытаясь изо всех сил удержать ковчег от обрушения, не позволив ему дать слабину подобно прочим, потом побежала к собравшейся толпе. Теперь, когда сирены смолкли, в воздухе витали отзвуки вопросов, не находящих ответа. Как далеко зашло новое обрушение? Что его вызвало? Кого затронула катастрофа? Останется ли Центр девиаций надежным убежищем? Что делать – уйти или вернуться? Никто больше не решался первым взять слово.

Офелии пришлось поработать локтями, проталкиваясь между сотрудниками, перешептывающимися так тихо, что их невозможно было расслышать. Некоторые стояли в плащах нараспашку, прямо поверх пижам, но все они, оставаясь профессионалами до конца, нашли время в момент эвакуации из жилищ накинуть свои капюшоны. К счастью, Офелии удалось проскользнуть к инверсам альтернативной программы, не привлекая к себе внимания.

Только Космос обратил к ней свои темные глаза, будто ее и поджидал. Он подошел ближе, всё же стараясь сохранять дистанцию: ему хватало собственного беспокойства, чтобы не впитывать еще и тревогу других.

– Где ты была? Они привели в действие автоматическую разблокировку всех дверей, чтобы обеспечить эвакуацию. Когда я пошел таскать рубя… искать тебя, в твоей комнате никого не было, ты исчезла.

– Я была тут, – уклончиво ответила Офелия. – А уже известно, кто был… там?

Она не могла оторваться от завораживающего набега туч, застилавших небо: казалось, они вот-вот обрушатся на Центр, как цунами. Она старалась не давать точного названия тому, что вызвало подобное явление, изгнать образы исчезнувшего ковчега, некоторое время служившего ей приютом, а главное, не называть тех – того, – кто был унесен обрушением «Дружной Семьи».

– Нет, неизвестно, miss. Никто ничего не говорит. Кроме него.

Космос кивнул на старика из альтернативной программы. Тот стоял в нескольких шагах от них, храня полное спокойствие среди всеобщего переполоха. Его седые волосы разлетались под ветром, обрамляя лицо с изможденными чертами. Впервые Офелия видела, как он не бьет себя по левому уху. Напротив: казалось, он с безмятежным вниманием вслушивается в пространство, лежащее за пределами перешептываний, повторяя через равные промежутки времени одну и ту же фразу:

– Надо подняться вниз!

Няни-роботы стояли, свесив руки, в ожидании приказов. Со своими широкими искусственными улыбками они представляли собой неуместное зрелище среди перепуганных лиц. Они настолько переполнились отголосками, что издавали только бесконечные «DAR-DAR-DAR-DAR», которые так и не завершались обычным «LING». Возможно, их фонографические устройства пришли в негодность, что само по себе было неплохой новостью.

Как можно незаметнее Космос растер между пальцами землю и начал мазать ею предплечье, пока не скрыл татуировку «А. П.».

– Пора уносить ноги.

Он указал на крошечный край еще голубого неба за гигантской головой колосса. Прищурившись, Офелия различила странно мерцающую пунктирную линию. Воздушные суда. Целый флот воздушных судов.

– Маленькие везунчики из классической программы скоро обойдут понятия… то есть попадут в объятия своих семей, их-то уж точно заберут. Полная неразбериха, все двери нараспашку. Такой случай больше не представится. Попробуем на пару?

– Нет.

Офелия ответила без всякой враждебности, но даже не раздумывая. Ее задачей было раствориться в окружающей обстановке до следующей ночи. И уж точно сейчас не лучший момент, чтобы попасться на попытке побега.

Космос придвинулся еще ближе, несмотря на риск эмоционального заражения.

– В Центре кризисная ситуация. Они постараются всё ускорить. Я, может, и не предел твоих мечтаний, но всё же не так опасен, как задетая жесть… то есть как то, что ждет тебя здесь.

Офелии не требовались очки, чтобы заметить чувство вины, которое проступало в чернильной темноте его глаз. Именно тут, рядом с этой каруселью, он напал на нее и укусил. Неужели он полагал, что она всё еще злится на него?

– Ты как-то сказал, что тебе некуда идти, – шепнула она. – Если однажды подвернется случай посетить Аниму, одна дверь для тебя всегда будет открыта.

Космос выдавил улыбку, на мгновение обнажившую белые зубы и вызвавшую румянец на скулах, потом, медленно пятясь, выбрался из толпы, делая мелкие шажочки, чтобы не привлечь к себе внимания, и всё больше расплываясь в глазах Офелии, пока не исчез окончательно. Он ушел.

Вдали первые воздушные суда начали маневрировать, готовясь к приземлению. Даже отсюда, наверно, будет явственно слышно, как самые знатные семьи Вавилона заголосят во всех коридорах Центра, бегая и разыскивая своих отпрысков, чтобы вернуть их домой. Не лучший момент и для перевоспитания тоже. Края ковчега обрушивались один за другим, и всем хотелось держаться вместе и никогда больше не расставаться.

Офелия сосредоточилась на собственных босых ногах, топчущих гравий. Не думать о Торне. Не думать о матери, об отце, о сестрах, о брате, о двоюродном дедушке-крестном, о тетушке Розелине, о Беренильде, о малышке Виктории, об Арчибальде, о Ренаре, о Гаэль, о Блэзе, о шарфе, об Амбруазе, кем бы он в действительности ни был, обо всех людях, рядом с которыми она так жаждала сейчас очутиться.

Не думать о нем.

Последовало долгое ожидание, за время которого небо еще не раз взрывалось грозовыми раскатами, пока наконец в толпе кто-то не появился. Офелия увидела лишь смутный желтый силуэт, только что взобравшийся на платформу карусели и вставший между деревянными тиграми, чтобы оказаться выше всех собравшихся. При его появлении перешептывания виновато смолкли.

– Я должна сделать два заявления.

Офелия узнала голос женщины со скарабеем, когда-то давшей странный совет, смысл которого так и остался недоступным: «Если вы и впрямь хотите понять другого, найдите сперва своего».

– Первое – это напоминание, – продолжила женщина. – Вы все, здесь присутствующие, пациенты и сотрудники, связаны контрактными обязательствами с Наблюдательным центром девиаций. Поэтому вы останетесь тут, в закрытом секторе, так долго, как будет действовать альтернативная программа. All right?[62]

Офелия плохо различала ее лицо, частично скрытое за темным пенсне, но ей показалось, что в голосе женщины поубавилось уверенности. Очевидно, массовое вторжение семей в корпуса классической программы не прошло даром. Космос был прав, Центр переживал критический момент. Но если директоров не существовало, то кто этот кризис урегулирует?

– Второе – это объявление. Нам недавно нанес визит официальный представитель Лорда Поллукса. Он не обладает полномочиями посещать закрытый сектор и, соответственно, не мог обратиться непосредственно к вам, но, учитывая исключительный характер сложившейся ситуации, я согласилась стать его глашатаем. Мой печальный долг известить вас, что климатическое явление пока не установленного происхождения унесло с собой ковчег «Дружной Семьи». Как и всех находившихся там курсантов, – добавила женщина после паузы. – Наш прекрасный город лишился не только будущих виртуозов, но и заведения, позволявшего достичь вершин мастерства. Это огромная потеря для всех нас. Мы выражаем самое искреннее сочувствие тем, чьи близкие оказались среди жертв обрушения.

Последовавшее молчание давило, как рухнувшая скала. Плотное и тяжелое. Его едва могло поколебать «DAR-DAR-DAR» роботов-нянь.

Даже старик замолк, выдав свое последнее «надо подняться вниз!».

И тут черные стекла женщины со скарабеем опустились вниз, направившись в одну определенную точку, куда вслед за ней устремились и взгляды остальных. Сидя на корточках, Секундина рисовала, нимало не смущенная тем, что внезапно стала предметом всеобщего внимания; свесившиеся волосы не позволяли различить ее лицо. На ней был простой больничный халат.

Офелию охватило ощущение, что ее тело обратилось в ту же материю, из которой состояла давящая тишина. Слюна, которую она с трудом сглатывала, казалось, превратилась в камни. Несмотря на все усилия, которые она прилагала, чтобы не называть его, чтобы дать ему последний шанс существовать, Октавио упал в пустоту.

– Это еще не всё, – продолжила женщина со скарабеем еще более траурным тоном. – Мне крайне sadly[63] и тяжело сообщить вам, что Леди Елена также находилась там в момент трагедии.

– Нет!

Крик вырвался из-под капюшона одной из сотрудниц. Это была Элизабет. Она согнулась пополам, обхватив себя руками, как будто получила удар в живот. Ее страдальческий вопль разнесся по всему парку аттракционов, отразившись от металлических конструкций каруселей и заставив вспорхнуть испуганную стайку голубей. Он пронзил Офелию, причинив ей боль. Это горе поглотило ее, сменив то, которое она не в силах была выразить. И всё же, если другие сотрудники отворачивались от Элизабет, Офелия оставалась единственной, кто был способен понять предвестницу.

Теперь, когда каждая потеряла кого-то из близких, они обе осиротели.

Вернее, все трое.

Офелию неудержимо потянуло к лихорадочно рисующей Секундине. Как всегда, та была предоставлена самой себе. Не было никого, кто сказал бы ей хоть слово, никого, кто протянул бы ей руку, никого, кто открыл бы ей правду.

Октавио впал бы в ярость.

Офелия склонилась над Секундиной.

– Твой брат, – сказала она.

Как? Как назвать того, кого нельзя называть? Тучи над миром продолжали наливаться чернотой.

– Он не вернется.

Секундина наконец подняла голову. Сейчас, под гривой темных волос, ее асимметрия была заметна как никогда. Половина лица, та, где золотая цепочка связывала бровь и ноздрю, дергалась в нервном тике; и наоборот, другая половина, оставаясь совершенно неподвижной, пялилась белым, ничего не выражающим глазом; и, словно пролегший между ними мостик, пропитанная кровью повязка перерезáла нос и щеки, доходя до основания ушей. Наверняка ей было чудовищно больно даже просто приоткрыть рот. Когти Торна нанесли ей рану, рубец от которой отныне станет частью ее самой.

Офелия сглотнула еще один камень. Она вспомнила рисунок, который выбросила в туалет. Секундина изобразила там собственный портрет, перечеркнутый вещей чертой, сделанной красным карандашом; тем же красным карандашом, которым она набросала и закрасила на оборотной стороне листа тело Офелии, зажатое между старухой и монстром.

Тот же красный карандаш она и сейчас держала в руке. Ее новый рисунок изображал разорванную пополам тень.

Она вручила его Офелии, торжественно заявив:

– Но этот колодец был не более реальным, чем кролик Одина.

Раздался хруст гравия. Сотрудники, инверсы и няни-роботы расступались, пропуская женщину со скарабеем. Она подошла к Офелии так близко, что та смогла ясно рассмотреть металлическое насекомое, переливающееся на ее плече. С механическим щелканьем оно извлекло лупу, позволившую наблюдательнице ознакомиться с рисунком.

Женщина не смогла сдержать ликующей улыбки.

– Будьте любезны следовать за мной, miss Евлалия. Вы готовы для второго протокола.

С неба посыпался град.

Закольцованность

ОЧИЩЕНИЕ. КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ. ИСКУПЛЕНИЕ. Офелия чувствовала под ногами металл букв, врезанных в плиты, и густой аромат кадильниц вокруг. Она шла между огромными колоннами нефа с ощущением невероятной тяжести, подобной тому граду, который обрушился на нее и едва не прибил, пока вереница наблюдателей сопровождала ее сюда. Граду, которому в это место доступа не было. Немые витражи резко контрастировали с царящим снаружи гвалтом.

Так где же в действительности находится пресловутый второй протокол? Офелию провели совсем иным путем, совершенно не тем, которым она шла в первый раз. Ее заставили пересечь подземелье, прежде чем она поднялась по какой-то совсем уж узкой лестнице. Дальше пошла череда одних и тех же колонн, одних и тех же витражей, одних и тех же кропильниц и часовен, которым не видно было конца.

Словно она застряла в бороздке на пластинке, а ту заело.

На очки она больше рассчитывать не могла и потому вся ушла в слух. С набухших от дождя одежд наблюдателей звонкими каплями стекала вода, смешиваясь с клацаньем их сандалий. Не прикасаясь к ней и не заговаривая, наблюдатели образовали вокруг Офелии подвижную стену, неумолимо толкающую ее вперед. Их было много – слишком много, чтобы она смогла опробовать на них свои когти.

Опять она влипла в передрягу, да еще какую. Офелия спрашивала себя, не заставят ли ее занять место Медианы на молитвенной скамеечке, но прорицательницы нигде не было видно. Перешла ли она в третий протокол? Может, фальшивая урна с ее прахом вскоре отправится в колумбарий?

Офелии следовало бы испугаться. Ловушка, которой она так старательно избегала, только что захлопнулась за ней, а Торн, возможно, ничего не знал.

Процессия наблюдателей остановилась. Неподвижные фигуры выстроились плотным желтым коридором, с неизбежностью ведущим к двери одной из часовен. Их внимательные лица, частично скрытые за пенсне, оставались замкнутыми; руки в длинных кожаных перчатках не шевелились. Офелии оставалось только нажать на ручку, но ей пришлось долго вертеть ее налево-направо, прежде чем удалось повернуть. Едва она переступила порог, как дверь захлопнулась за ней и была заперта на замок. И всё. Ей не сказали, чего ждут от нее, – точно так же, как было и в первом протоколе.

Офелия прищурила глаза, пытаясь разобраться в волне красок, хлынувшей сквозь ресницы. Освещенный витражом овального окна в потолке, купол часовни целиком состоял из отражателей, которые каждую секунду с чуть слышным механическим рокотанием меняли свое положение. Офелия немедленно отвернулась. Тот же механизм, что в калейдоскопическом туннеле и кинозале: смотреть означало усугублять свой разрыв с семейным свойством. Или еще того хуже. Она напрягла плечи, пытаясь помешать своей тени разорваться, как то предсказал вещий карандаш Секундины. Ей была ненавистна мысль, что будущее можно предопределить заранее, как ненавистно и окровавленное отражение, представшее перед ней уже несколько раз, словно обещание неминуемой смерти. Она не могла видеть этот эраргентум, тени и отголоски, но если их и впрямь можно превратить в материю, то она сама вылепит свое будущее.

Часовня была пустой. Ни стула, ни стола, ни шкафов, ничего.

Офелия ощупала все мраморные поверхности вокруг в поисках любой щели, которая помогла бы выскользнуть отсюда, или опоры, чтобы добраться до купола, но только обломала ногти. Единственным предметом, который она обнаружила в каменной нише на уровне пола, оказался ночной горшок. Там бултыхалась вонючая жидкость, в природу которой она предпочла не вдумываться.

По всей очевидности, ей предстояло пробыть здесь какое-то время.

Она заметила любопытный барельеф на поверхности камня в самом центре мощенного плитами пола, прямо под светом, льющимся из овального окна. Лежащий на спине человек. Надгробие? Она осторожно приблизилась, чтобы рассмотреть получше. Фигура изображала труп с торчащими ребрами, почти лишенный плоти. Нет, не совсем обычное надгробие: это была так называемая транзи´, изваяние в форме разложившегося тела. Впалые глазницы уставились в игру отблесков над ними, словно подавая пример, которому лучше последовать: улечься и смотреть до скончания времен.

На плите, где покоилась голова, была вырезана надпись:

ИСТИНА – ЭТО МНОГОКРАТНО УСЛЫШАННАЯ ЛОЖЬ[64].

Только сейчас Офелия стряхнула с себя оцепенение, овладевшее ею с момента выступления женщины со скарабеем. Внезапно она почувствовала, как с ее волос стекает вода, туника прилипла к коже, а ноги дрожат, – собственная телесная оболочка наконец напомнила о себе.

Она была в ужасе. Вообще говоря, ужас ее так и не отпускал, но она слишком отрешилась от самой себя, чтобы осознать это до настоящего момента.

Прямо перед ней уродливое мраморное тело купалось в изменчивых резких красках, льющихся с купола. Офелия прикрыла веки. На месте изваяния она увидела галереи для гуляния, спальни, коридоры и лаборатории «Дружной Семьи». Она видела сотни курсантов, в свободном падении летящих в вечные бури великой пустоты, туда, где никто никогда не бывал. Она видела Школу, на которую наваливается слишком сильное давление, видела, как взрываются стеклянные потолки гимнастического зала, видела, как разлетаются тела и мебель.

Она видела, как спящего Октавио подбрасывает к потолку его комнаты. Проглочен невидимой пастью Другого.

Офелия снова разомкнула веки, чтобы взглянуть на отвалившуюся челюсть трупа, которому скульптор постарался придать патологическую достоверность. Неизвестный, которого она преследовала в колумбарии, – он ли нес ответственность за все эти смерти, как ей и начинало казаться? А если бы ей удалось вовремя поймать его, смогла бы она помешать новому обрушению? Она так ни разу и не сумела разглядеть его лицо, и, однако, при каждой встрече ее не отпускало ощущение чего-то знакомого.

– Кто ты? – пробормотала она, словно он мог услышать ее отсюда.

– КТО ТЫ?

Офелия почувствовала, как желудок чуть не вывернулся наизнанку: прозвучал искаженный отзвук ее собственного голоса. Она сразу не заметила, что скульптура транзи держит в своих скелетообразных руках совсем маленького робота. Попугая. Скорее всего, он был устроен так, чтобы воспроизводить первую фразу, которую запишет.

– КТО ТЫ? – повторил он измененным голосом Офелии. – КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Только этого не хватало. Запись и ее отголоски зациклились, пойдя по кругу. Офелия хлопнула по попугаю, надеясь остановить его, но только ушибла руку. Отголосок рикошетом перелетал от одного отражателя в куполе к другому, смешивая в единую какофонию краски и звуки. Сама часовня очень напоминала подвал Евлалии – место, созданное как резонатор.

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Это было невыносимо. Офелия в полной мере оценила слова Амбруаза, как-то раз сказавшего, что из всех клиентов Лазаруса именно от Центра девиаций поступали самые необычные заказы. Хоть это оказалось чистой правдой.

Она долго барабанила в дверь часовни, прежде чем услышала наконец перестук приближающихся сандалий. В маленькой решетке открылось потайное окошечко на высоте глаз – во всяком случае, глаз человека среднего роста. Офелии пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть пенсне с темными стеклами на носу наблюдателя.

– Выпустите меня, – потребовала она.

Никакого ответа.

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

– Тогда заткните эту машинку.

Снова молчание.

Офелия решила выложить карты на стол.

– Ладно, – громко выговорила она, стараясь перекричать попугая. – У вас есть Рог изобилия, который не работает. Вам нужен Другой, и, чтобы завлечь его сюда, вам нужна я. Но почему? Какие у вас намерения? И что вы будете делать потом? Если вы еще не заметили, там, снаружи, на кону стоит судьба всех ковчегов.

Наблюдатель снова воздержался от ответа. Тем не менее он не проигнорировал Офелию и не закрыл глазок, а чего-то ждал. Чего именно?

ОЧИЩЕНИЕ.

Этого и добивались от Офелии? Раскаяния? Исповеди? Отречения? Должна ли она, как Медиана, просить прощения за все свои ошибки? За все грехи, которые совершила с тех пор, как повернулась спиной к своей семье и к замыслам Евлалии Дийё?

– Одну секунду, прошу вас, – сказала она.

Офелия отошла, вернулась и выплеснула в пенсне содержимое ночного горшка. Глазок захлопнулся с яростным стуком.

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Она села, прислонившись к стене, закрыла глаза и заткнула уши. И снова гнев взял верх над страхом. Офелия хотела вернуться во второй протокол; вот она сюда и попала, хотя не совсем так, как планировала, и теперь дойдет до конца. Они ничего больше от нее не получат, не предоставив объяснений.

Молчание за молчание, слова за слова.

Хотите – берите, не хотите – не надо. Торг неуместен.

Она берет.

Солнце. Воздух. А главное – простор.

Этим утром Евлалия встала рано с единственным желанием: бежать из своего рабочего кабинета. Клавиши ее пишущей машинки еще не успели остыть, как она всё отправила в мусорную корзину, даже не перечитав. Она выбрасывает уже второй машинописный текст.

Откуда же взялась эта внезапная неудовлетворенность? После встречи с Другим она постоянно чувствует вдохновение во всём. Постоянно. Так что же сейчас?

Евлалия шмыгает носом.

Она ступает по песку – руки в карманах, глаза устремлены на океан – и с трудом вдыхает водяную пыль. Наверняка всё из-за приступов синусита. Трудно оставаться оптимистом, когда каждую ночь только и делаешь, что пытаешься нормально дышать. Евлалия еще молода, но чувствует себя преждевременно состарившейся. Она отдала Другому половину жизни.

– Окаянный мальчишка! – вопит чей-то голос.

Евлалия поворачивается к своей школе мира, которая занимает почти весь остров. Ее школе. Она ищет глазами коменданта, который продолжает всё более выразительно ругаться по-вавилонски; замечает его в пяти метрах над мимозами в состоянии левитации: бедолага обеими руками вцепился в тюрбан, чтобы тот не свалился. Он клянется, что всыплет Урану по первое число, если тот немедленно не опустит его на землю.

Их школа. Дети выросли так быстро… слишком быстро. Они все уже переросли Евлалию, хотя по-прежнему совсем дети. Елена не может передвигаться без колесиков. Белизама случайно вырастила эвкалипт прямо в своей кровати. Мидас превратил всё столовое серебро в навоз зебры. Венера спрятала целый выводок удавов в туалетах на пятом этаже. Артемида сотворила идеальную копию головы статуи солдата перед школой, а потом снова эту голову снесла. На маяке до сих пор идут ремонтные работы после того, как Джинн, Гайя и Люцифер объединили свои силы, чтобы придумать новое метеорологическое явление. Янус… А он-то куда подевался?

Евлалия шмыгает носом.

Она сморкается, но нос так и остается заложенным. Неудовлетворенность, причину которой она никак не может себе объяснить, вроде бы делается еще сильнее, когда ее внимание переключается на школу. Она смотрит на океан и на алеющий вдали в закатных лучах континент, где по-прежнему, как и всегда, идут восстановительные работы. Война недалеко. Куда ни пойди, война всегда рядом.

У Евлалии мелькает мысль, что им нужен охранник для защиты школы. Какое-нибудь пугало. Значит, она сядет на первый же корабль и вернется в Наблюдательный центр. Там все мертвы с момента последней большой бомбардировки, как и предсказывал Другой. Рог изобилия спрятан под развалинами, в месте, известном отныне одной лишь Евлалии. Она поклялась себе, что больше не будет никаких превращений, но детям потребуется защита, пока они не достигнут полной зрелости. Комендант, который до сих пор исходит руганью над мимозами, уже совсем не молод.

Что до Евлалии – то, может, срок ее предполагаемой жизни и сократился вдвое, но для нее время вскоре остановится. И вся ее реальность изменится.

На пути своей обычной прогулки Евлалия замечает большой замок из песка; скорее всего, это дело рук Поллукса, судя по эстетической изысканности отделки. С долей растерянности она осознает, что едва не поддалась желанию пнуть творение.

– Дийё?

Евлалия поднимает голову и поворачивается к Одину. Она не слышала, как тот появился. Он держится поодаль, смотрит в сторону, сгорбив плечи, словно чувствует себя лишним; его большое тело сияет белым пятном на алом пляже. Он великолепен… и так несовершенен. Евлалии хочется и прогнать его, и обнять; она не делает ни того ни другого.

– Я хотел бы показать тебе одну вещь.

Он изъясняется на родном языке Евлалии, том, на котором говорили ее ссыльные родители, языке исчезнувшей семьи и далекой страны, почти изгладившейся из ее памяти. Если всё пойдет согласно ее планам, этот язык однажды станет общим для всего человечества. Потому что война начинается там, где перестают понимать друг друга.

– С твоего позволения, – добавляет Один, видя, что она молчит.

Евлалия шмыгает носом.

Этот ребенок с одинаковым нетерпением и требует ее мнения, и оспаривает его. Когда же он научится относиться к себе как к отдельной личности, независимой от нее, Евлалии?

– Показывай, – отвечает она.

Один медленно выпрямляется, становясь еще выше, его прозрачные глаза сосредоточенно прищуриваются, как у ученика за роялем, готовящегося исполнить перед учителем двести раз отрепетированную пьесу. Облачко тумана между его почти сведенными ладонями начинает уплотняться, пока не превращается в нечто осязаемое. В коробочку. Он старается выглядеть невозмутимым, но по тому, как едва заметно расслабляются сведенные брови, Евлалия чувствует его облегчение.

Она берет коробочку у него из пальцев, проверяет на прочность, крутит ее в пальцах, наконец открывает. Та, разумеется, пуста.

– И что? Это всё?

Реакция Евлалии вроде бы застает Одина врасплох. По правде говоря, она в не меньшем замешательстве. Ему впервые удалось стабилизировать иллюзию – наверняка он много тренировался, пытаясь раздвинуть границы своего небогатого воображения.

Ей бы следовало ободрить его, ведь он на верном пути.

– Дай-ка мне свою Книгу, – вместо этого говорит она.

Лицо Одина, словно слепленное из снега, искажается, но он тут же достает из-за пазухи предмет, с которым никогда не расстается. Тщетно он старается сдержать это движение другой рукой – знак заранее проигранной внутренней борьбы. Как и его братья с сестрами, он запрограммирован на подчинение ее приказам. Евлалии это известно лучше, чем кому-либо, потому что она сама включила данную строку инструкций в каждую Книгу.

Она извлекает из кармана свою верную перьевую ручку, зубами снимает колпачок.

– Ты сердишься, Дийё?

В глазах Одина, которые он старательно отводит в сторону, Евлалия подмечает огонек ненависти и любви, слитых воедино. Он несчастен оттого, что разочаровал ее, в той же мере, как и оттого, что она разочаровала его.

Она листает страницы книги, осознавая, что прикасается к тому, что для Одина самое заветное. Она знает наизусть каждый из тысяч значков, составляющих придуманный ею код. Первый раздел контролирует моторику Одина, второй – его способность анализировать, третий – восприятие цветов. Она делает свой выбор и втыкает металлическое перо в плоть книги, не обращая внимания на приглушенный крик Одина и осознавая боль, которую причиняет собственному ребенку. Она вычеркивает выбранную строку кода, тщательно следя за тем, чтобы не задеть какую-нибудь соседнюю.

– Ты будешь есть, не чувствуя вкуса, – говорит она, возвращая Книгу. – Ни одна ласка не доставит тебе радости. Я лишила тебя права испытывать удовольствие.

Один прижимает к груди книгу с вымаранной строкой. Океанский ветер развевает его белоснежные волосы. Он распахивает глаза, полные отвращения и обожания, но по-прежнему избегает смотреть Евлалии в лицо. Несмотря на всё, что она с ним сделала, он не хочет ранить ее той силой, которую не контролирует.

– Это обычные чернила, – поясняет Евлалия, завинчивая колпачок перьевой ручки. – Они выцветут со временем. Используй это время, чтобы помочь мне спасти мир.

Один убегает, оставляя за собой отпечатки башмаков на песке.

Евлалия шмыгает носом.

Она снимает очки; чувство неудовлетворенности мучит ее как никогда, а она по-прежнему не может понять причины. Пока она дышит на стекла, чтобы протереть их, в них отражается заходящее солнце, и внезапно она видит его: собственное отражение заговорщицки ей подмигивает.

Уже скоро, говорит Другой.

Евлалия отбрасывает очки как можно дальше. В висках бешено пульсирует кровь. Носовые пазухи взрываются болью. Голова сейчас лопнет. Во что она превращается? Может, посчитав себя Богом, она теряет саму себя?

Это не из рабочего кабинета ей хочется сбежать, а от зеркала, которое там висит.

– Скоро, – бормочет она дрожащим голосом. – Но не сегодня.

Офелия шмыгнула носом.

Вздрогнув, проснулась, задыхаясь, как после долгого бега, охваченная жутким ощущением, будто падает вверх. На мгновение показалось, что и Центр обрушивается в свой черед. Она с трудом встала: тело совсем занемело после сна на плитах. Ног она больше не чувствовала.

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ? – продолжал надрываться попугай.

Часовня оставалась на месте, несокрушимая, с упорно запертой дверью. Тот же полупрозрачный свет просачивался сквозь витраж овального окна, как если бы солнце остановило свой бег. Освещение менялось только благодаря механическим отражателям на куполе, на которые Офелия всячески старалась не смотреть. У нее начиналась мигрень, и очень хотелось пить. Сон вспоминался смутно, зато обеспечил ей основательный насморк.

– Думаю, носового платка у тебя нет? – спросила она у изваяния.

Сколько времени она уже заперта в часовне? Она боролась со сном, пока тот не взял над ней верх.

И Торн ждет ее возвращения…

Скрип петель привлек внимание Офелии к нижней части двери. Там приоткрылась заслонка у пола, и затянутая в перчатку рука просунула в отверстие миску. Офелия метнулась вперед, большим пальцем придержала заслонку, чтобы та не захлопнулась полностью. Сделала она это совершенно явно, но никаких протестов не последовало, и стук сандалий уже удалялся. Офелия досчитала до ста, потом, борясь с собственной неуклюжестью, как можно осторожнее подняла заслонку. Отверстие оказалось на удивление велико для подачи тарелок. Она изогнулась, чтобы просунуть голову, посмотрела направо, налево: насколько она могла судить, в нефе никого не было.

Сантиметр за сантиметром она начала протискиваться в отверстие. Не будь она такой миниатюрной, ничего не получилось бы. А ведь все должные округлости в ее фигуре присутствовали. Она услышала, как рвется ее одежда. Всякий раз, как она застревала, приходилось выдыхать, чтобы выиграть немного пространства. Акустика в нефе была такой чувствительной, что скрип дверных петель створки отдавался чудовищным грохотом.

А теперь желательно не чихнуть.

Офелия была почти удивлена, что очутилась по другую сторону, не переполошив всех наблюдателей в округе. Она исцарапалась, но у нее получилось.

И куда теперь двинуться?

Налево? Колонны, часовни, круглые витражи.

Направо? Колонны, часовни, круглые витражи.

«Налево», – решила Офелия. Она побежала сквозь струйки дыма, подымавшиеся из кадильниц, с ощущением, что затерялась в бесконечности мрамора и стекла. Близорукость не добавляла ей шансов. Если она столкнется с наблюдателями, то заметит их только в последний момент. Она не смогла найти лестницу, по которой ее насильно доставили сюда. Зато в завершение нескончаемого бега она узнала клочок собственной туники, застрявший под дверью часовни. Из-за двери доносился звук ее собственного приглушенного голоса:

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Но ведь бежала она только прямо, никуда не заворачивая, а против всякой логики вернулась в исходную точку. Этот неф был заключен в закольцованное пространство. Никакого сомнения: подобная архитектурная уловка могла быть только делом рук Матушки Хильдегард.

Офелия кинулась в противоположную сторону, решительно настроившись найти проход. Ведь должен же он существовать, иначе как посвященные передвигаются здесь по своим делам? В какой-то момент, собравшись перевести дыхание, она оперлась о столп, объемный, как дерево. И тут ее глаза остановились на примостившемся в боковом нефе между двумя часовнями небольшом закутке, задрапированном желтыми шторами.

Исповедальня. Если внутри найдется зеркало, как в прошлый раз, то она спасена.

Офелия бросилась вперед, уже не заботясь о том, что ее могут услышать. Скорость сейчас была важнее скрытности. Она ударилась коленом о молитвенную скамеечку и скорее ввалилась, чем вошла в исповедальню.

Поискала глазами отражение, но вместо зеркала там была решетка. А позади решетки – чей-то профиль.

Какой-то подросток невозмутимо листал иллюстрированный журнал.

– Однако, мадемуазель, – сказал он, сдерживая зевок, – я полагал, что у вас это займет меньше времени.

И он обратил на Офелию свои очки с толстыми стеклами и лицо, перечеркнутое большим черным крестом.

Роль

В последний раз Офелия видела шевалье при дворе Фарука три года назад. Его осудили, изувечили, лишив семейного свойства, а потом сослали в Хельхайм, заведение с мрачной репутацией, куда на Полюсе помещали трудных детей.

– Меня там больше нет.

Подросток предупредил вопрос, облизав палец, чтобы перевернуть очередную страницу своего журнала. Офелия не узнавала его голоса – так он переменился. Разделяющая их решетка частично скрывала его, но ей показалось, что он здорово вырос. Густая шевелюра падала ему на плечи множеством светлых завитушек. Несмотря на черный крест и толстые очки, Офелия угадывала, что детскую припухлость лица сменили резкие, уверенные черты. Она собственными глазами видела его отражение на лаковой деревянной обшивке исповедальни, а значит, он не был ни Евлалией Дийё, ни Другим.

Шевалье не мог находиться здесь. Его присутствие в этом нефе, в этом Центре, в этой части мира было просто-напросто невозможно.

– Так это был ты, – выдохнула Офелия. – Все эти подстроенные фокусы, образец в музее, робот, которому придали сходство с моей матерью… Ты преподнес им мое прошлое на блюдечке.

Шевалье улыбнулся, продемонстрировав свои брекеты.

– Конечно. Я же им обещал.

– Кому – им?

В ушах Офелии стоял гул. Она больше не замечала, что у нее течет из носа, а на колене вздувается шишка. Шевалье был лишен своего семейного свойства, он больше не мог навязывать напитанные отравой иллюзии, но при этом не стал менее опасным. Ей следовало бежать из исповедальни как можно скорее.

– Кому? – продолжила допытываться она решительным тоном. – Кто вытащил тебя из Хельхайма? Кто действительно командует в Центре?

Шевалье захлопнул журнал, снял очки и прижался к решетке с такой силой, что металлические перекладины впились в его тело. Он широко распахнул глаза, столь же светлые, сколь темным был крест на лице.

– Здесь командуют те, мадемуазель, чье видение вещей неизмеримо шире! Они говорили со мной, как до того не говорил ни один из взрослых. Они дали мне второй шанс, в котором отказал мой собственный клан.

Офелия отступила к стене, когда шевалье просунул пальцы сквозь решетку и вцепился в прутья.

– Я ждал так долго… Считал каждый день в том ужасном заведении. Вы хоть представляете, как мне там было холодно? Я думал, что Она по крайней мере навестит меня.

«Она» в устах шевалье могло означать только Беренильду. Офелия заметила, что его ногти обгрызены до мяса. Владевшая им одержимость ничуть не ослабела со временем.

– Она не пришла, – добавил он, расплющивая улыбающиеся губы о решетку. – Она покинула меня, но я, ее рыцарь, никогда не покину ее. Близится день, когда я смогу дать ей всё, что она только пожелает. Они обещали мне изобилие! Хоть это у нас с вами общее, мадемуазель, верно? Дорогое существо, которое следует защищать.

Офелии всё меньше и меньше нравилось, какой оборот принимает разговор – если только это вообще могло сойти за беседу. Шевалье заходился монологами; в этом он тоже остался прежним.

Она приподняла занавеску своего отделения исповедальни и, к великому удивлению, увидела шеренгу желтых силуэтов. Какой же дурой она была! Она идеально сыграла свою роль. Наблюдатели всё предвидели, от ее побега через лаз до попытки скрыться через исповедальню. Послание было яснее ясного: что бы она ни делала, Центр всегда будет на шаг впереди. Отголосок будущего, вот в чём всё дело. Возможно, не обошлось и без провидческих рисунков Секундины.

Шевалье снова нацепил очки и вместе с ними вернул себе долю сдержанности.

– Разумеется, всё это является частью проекта, – преувеличенно вежливо пояснил он. – А вы сами принимаете в нем участие куда дольше, чем вам кажется. Для них вы особенная – хотя, по моему скромному мнению, вы по-прежнему удручающе заурядны. Они уже располагали столь полными сведениями о вас, вы бы даже удивились! От меня потребовались только отдельные… скажем так, наиболее значимые детали вашего прошлого. Ценность в ваших глазах музея на Аниме, ваш последний рабочий день там, сложные отношения с матерью, ну и прочие мелочи в этом роде.

Спасаясь от удушающей жары в исповедальне, шевалье стал обмахиваться журналом. Офелия различила на обложке розовых щенков. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не показать, какой униженной себя чувствует.

– Я никогда ничего не доверяла тебе.

– Но вы доверяли своему крестному. Я читал каждое из писем, которое вы отправляли вашему двоюродному дедушке, пока были на Полюсе. То, что я узнал, не слишком важно, – заверил шевалье, увидев, как Офелия стиснула зубы. – Важно, что теперь знают они. Например, они знали, что вы явитесь в Центр по собственной инициативе. Всего лишь вопрос времени, говорили они, нам остается только подождать. Это должно было стать вашим решением, понимаете, мадемуазель? Весь эксперимент зависел от этого. Как зависит и сейчас от того, что вы решите. Или вы послушно возвращаетесь в вашу часовенку, или мы устроим серьезные неприятности месье Торну. Или Лорду Генри, как его тут величают. Моя дама тяжело пережила, что я уничтожил ее клан; тем более я не хотел бы причинять вред ее племяннику.

Офелии показалось, что кровь застыла у нее в жилах. Слова шевалье вонзались ей в грудь, оставляя глубокие раны. Ей следовало бежать вместе с Торном, когда у них была такая возможность.

– Я хочу поговорить с ним.

– Это невозможно, мадемуазель. Они обязались не причинять ему ни малейшего вреда, если вы проявите добрую волю. Они всегда выполняют свои обещания. Вот вам крест!

Большим пальцем шевалье обвел вертикальную и горизонтальную черные линии на своем лице.

– Добрую волю к чему?

– К очищению, к кристаллизации и к искуплению. Они говорят, что вы уже почти готовы, мадемуазель, но мы не можем завершить этот труд вместо вас.

– Я не совершала никакого преступления, чтобы нуждаться в очищении, я не знаю, что такое кристаллизация, и мне не нужно ваше искупление.

Голос Офелии был так же сух, как она сама. Жаркий гнев пожирал то малое количество влаги, которое еще оставалось в ее теле.

Тон шевалье остался безмятежен:

– Они говорят, что вы откроете всё это для себя сами.

– А Медиана? Я знаю, что она была здесь, – потеряла терпение Офелия, забыв про всякую осторожность. – Она уже смогла кристаллизовать? И обрела искупление? Что вы с ней сделали?

Шевалье со скучающим видом встряхнул золотистыми кудряшками.

– Ваши вопросы не представляют ни малейшего интереса. Я вот вижу только один, который имеет смысл задать. Мадемуазель Офелия, маленькая Артемида, мадам Торн, мисс Евлалия, – перечислял он со всё более широкой улыбкой, – многовато ролей для одной-единственной личности. А без них – кто вы в действительности?

Он трижды постучал по деревянной обшивке исповедальни. Рука в перчатке тут же задернула штору на отделении Офелии; разговор был окончен. Шевалье уже погрузился в чтение своего журнала, грызя то, что еще оставалось от его ногтей.

Офелию под солидным эскортом сопроводили до часовни. Распухшее колено вынуждало ее прихрамывать, но для нее было делом чести держаться прямо и высоко нести голову. Она не покажет, до какой степени потрясена; ну уж нет, такого удовольствия она им не доставит.

Когда дверь за ней захлопнулась и была заперта на ключ, она осталась стоять в переливающихся бликах часовни, такая же неподвижная, как скульптурное изображение трупа, отвечая упрямым молчанием на бесконечное «КТО ТЫ?» механического попугая. Ей уже приходилось переживать самые разные ситуации, сильно бьющие по самолюбию. Ее унижали Настоятельницы Анимы, ее оскорбляли придворные Полюса, ее выгнали с Вавилона…

Но никогда еще она не чувствовала себя настолько осмеянной.

Миска, просунутая в дверное отверстие, всё еще ждала ее. Остывший рисовый отвар. Офелии пришлось поднять миску обеими руками, так сильно ее трясло. Ей хотелось выплеснуть пойло в наблюдательное окошко; она всё выпила. Ей хотелось завопить так, чтобы услышал Торн; она молчала.

Офелия перевернула пустую посудину. Пища была такая же отвратительная, как в первом протоколе. Будь у нее лупа, она смогла бы разглядеть микроскопические буквы, вкрапленные в фарфор. С каждым глотком она поглощала древний отголосок, превращенный в материю. Ее желудок протестовал. Пресловутый Рог изобилия был решительно далек от совершенства.

А если наблюдатели его добьются, этого совершенства? Если у них появится возможность производить сколько угодно съедобной пищи, питьевой воды, полезных вещей или же земель, которые никогда не обрушатся? Если они решат и сами превратиться в новых богов? Тогда они станут столь же могущественны, как Евлалия и Другой. И столь же опасны.

Но кто же в конце-то концов их настоящий вдохновитель?

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Миска выскользнула из пальцев Офелии и вдребезги разлетелась у ног. И тут же испарилась, вернувшись в состояние эраргентума в момент, когда ее код был разрушен, – в точности как старик уборщик из Мемориала, когда ружейная пуля пробила его пластину. Офелию снова мучили голод и жажда, как если бы она не проглотила ни капли отвара. Напрасно она проводила языком по нёбу – неприятный привкус исчез.

Она посмотрела на плиты, где танцевали радужные огни. Теперь она понимала, что часовня была улучшенным вариантом подвала с телефоном. То, что у Евлалии Дийё заняло недели, здесь происходило в ускоренном порядке. В тот момент, когда Офелия поднимет глаза к механическим отражателям, она приговорит свою тень. Переживет ли она это?

Она вдруг вспомнила странную дымку, которая покинула тело шевалье, когда Фарук отнял у него семейное свойство. Может, она тогда, сама того не ведая, увидела эраргентум? Может, это и есть кристаллизация? Отказ от части себя? Каким образом это позволит улучшить Рог изобилия? До сих пор Офелия думала, что Центр пользуется инверсами, чтобы привлечь Другого, воссоздавая обстоятельства его встречи с Евлалией Дийё; но здесь не было ни подвала, ни телефона.

Только попугай, подумала она, бросая взгляд на маленький механизм в руках транзи. Машинка, обреченная тупо повторять один и тот же отголосок.

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Офелия легла на плиты, вытянувшись рядом с транзи. Она была так близко, что видела каменных личинок, вылезающих из носовой полости изваянного трупа. В последний раз ее заставили вот так столкнуться с самой собой в изолярии «Дружной Семьи». Тогда ей пришлось взглянуть в лицо собственному чувству вины и трусости, которые не давали ей двигаться вперед. И у нее не было ни малейшего желания переживать это во второй раз.

Офелия отвернулась от купола в последней попытке сопротивления, потом подумала о Торне.

«Они всегда выполняют свои обещания».

Решившись, широко открытыми глазами она глянула на гигантский калейдоскоп в вышине. Тело изогнулось дугой под оптическим ударом. Ее близорукость превращала геометрические фигуры в месиво красок. Словно ей воткнули в зрачки радугу, а потом продолжили ввинчивать ее в самую глубину черепа.

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Если бы в желудке Офелии еще оставался рисовый отвар, она бы его извергла. Вместо этого ее вырвало жгучей желчью. Она сделала глубокий вдох, а когда спазмы поутихли, снова вытянулась на спине. Тысячи зеркальных осколков над ней множили витражный узор окна, снова, снова и снова воспроизводя традиционную розу. Офелию словно освежевали и бросили в охваченную безумием галактику.

И это было только началом нескончаемого зрелища, и прекрасного, и жуткого. Многие часы Офелия пролежала на плитах, расцвеченных буйством красок. Она поднималась, только когда мигрень становилась невыносимой, или из носа начинала идти кровь, или голова слишком кружилась, но в конце концов всегда ложилась обратно. И пытка возобновлялась с того места, на котором прервалась.

Вопреки заверениям шевалье, решение продолжить или остановиться никоим образом ей не принадлежало. Ведь от этого зависел Торн.

Ночь в часовне никогда не наступала; вскоре Офелия совершенно утратила представление о времени. Очень быстро она отказалась от мысли считать бесконечные «КТО ТЫ?» попугая, сосредоточившись на мисках, которые ей проталкивали сквозь отверстие в двери, но их возрастающее число ее не успокаивало.

Как и собственный запах. Когда она в последний раз мылась?

Офелия позволяла себе только самые короткие перерывы, необходимые, чтобы немного поспать и поесть. Она решила, что чем дольше будет пребывать в калейдоскопе, тем быстрее выполнит свою часть договора.

Как узнать, выбрала ли она верный путь? Время от времени до нее доносился стук открывшегося окошка, извещая, что она по-прежнему под неусыпным наблюдением, но с ней никогда не заговаривали. Ни указаний, ни поощрений, ничего.

Однако Офелия заметила перемены. И они были неприятными.

Так, она ощутила, что плиты необъяснимым образом разрыхлялись под ее телом там, где она обычно ложилась. Потом миски стали распадаться через несколько мгновений в ее руках, вынуждая торопливо заглатывать отвар, пока он не исчез. Ее анимизм не только разладился – он стал разрушительным. Использование ночного горшка превратилось в настоящий кошмар.

Нетерпение Офелии достигло предела, когда против нее обратилось и ее свойство Дракона. Руки и икры мало-помалу покрывались царапинами, словно она шла через невидимые колючки.

Очищение.

Сама мысль вызывала в ней взрыв протеста. За что ее наказывали? Ведь это по вине Евлалии и Другого всё пошло хуже некуда. Амбициозное человеческое существо и ненасытный отголосок. Они пожертвовали частью мира, якобы чтобы спасти другую его часть, устроили тайком от всех междусобойчик, заключив какой-то договор, а теперь еще и меняли его условия.

Нет, не вина Офелии, что Другой воспользовался ею, что она похожа на Евлалию, что ковчеги рушатся и что Октавио лишился жизни. Не ее вина, что ей пришлось покинуть свой дом и родных. Не ее вина, что она не может создать собственную семью.

Это не моя вина.

Офелия раскрылась вся целиком. Что это сейчас было? Она почувствовала себя словно отделенной от собственной мысли. Каждую секунду новые фракталы[65] возникали под куполом часовни. Каждое сочетание вызывало у нее всплеск страдания, но она не могла ни моргнуть, ни отвернуться.

– КТО ТЫ? КТО ТЫ? КТО ТЫ?

Я не они, и они не я.

Свет, краски и формы исполняли сложный танец. Они уже были не только в вышине. Они сливались и распадались в каждой молекуле тела Офелии.

– КТО ТЫ?

Я больше не анимистка.

– КТО ТЫ?

Я не та дочь, которую желала мама.

– КТО ТЫ?

Я никогда сама не стану матерью.

– КТО ТЫ?

С Торном я была «мы». Без него я осталась лишь «я».

– КТО ТЫ?

Кто я?

Унесенная вихрем калейдоскопа, Офелия превратилась в созерцательницу мыслей. Она остро осознавала рыхлость плиты под своей спиной, пространство вокруг и внутри себя. Чем более опустошенной она себя ощущала, тем пронзительней менялось само ее существование.

«Они говорят, что вы почти готовы».

Пробивалось начало понимания. Всё, через что Центр заставлял инверсов пройти в альтернативной программе, не имело целью ни повредить их семейное свойство, ни разорвать их связь с тенью. Это были всего лишь побочные эффекты куда более глубокого раскола. Самоотречение Медианы. Раздвоение Евлалии.

КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ.

Нет, по своей сути Офелия не была в действительности ни маленькой Артемидой, ни мадам Торн, ни Евлалией, ни Другим, ни даже Офелией. Потому что она была всем этим одновременно, но и чем-то намного большим.

«В каждом из нас существует некий барьер, – предупредил ее Блэз. – А они попытаются заставить вас преодолеть этот барьер. Но что бы они вам ни говорили, решение остается за вами».

Мое решение.

Наше решение.

Краски исчезли.

Они все слились в белизну, в белизну бумаги, в страницу книги, где Офелии отводится лишь шесть букв.

Только имя, и оно стирается.

Простая роль.

И страница разрывается.

ИСКУПЛЕНИЕ.

Перрон

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Офелия чуть пошевелила пальцами ноги. Она чувствовала себя такой оцепенелой, словно вросла в пол. Была ли она без сознания? Она разлепила веки. Наверху механические отражатели калейдоскопа застыли неподвижно. Она повела глазами в сторону изваяния-транзи, лежащего справа. Череп, вместо того чтобы смотреть в купол, уставился пустыми глазницами на Офелию.

Скульптура сменила позу. Ладно.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Офелия приподнялась на локтях. Вокруг нее вся часовня преобразилась. Из плит выросли огромные минеральные лепестки; они наслаивались друг на друга в невероятно сложном чешуйчатом цветении, будто воспроизводя внизу калейдоскопические отражения купола.

Офелии потребовалось время, чтобы осознать, что именно она, и только она, была тому причиной. Ее анимизм, который едва был способен качнуть вазу, на расстоянии остановил механизм, изменил античное изваяние и перемесил многие кубические метры мрамора, как пластилин.

Взгляд Офелии скользнул вдоль лишенных плоти ребер транзи, пока не остановился на неожиданно распахнувшихся ладонях, где лежал металлический попугай.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

А вот новый отголосок, в отличие от всего остального, не имел отношения к ее анимизму.

Только теперь она заметила посреди расцветших плит тень. Незнакомец из тумана, чужак из колумбария, он стоял перед ней. Офелию пробрала дрожь. Напрасно она старалась различить его лицо – оно было по-прежнему невидимо. Он весь состоял из черной материи, словно естественный свет из овального окна был над ним не властен.

Тень была тем, чем всегда и казалась: тенью.

Офелия попыталась встать, но у нее ничего не получилось.

– Ты Другой?

Тень покачала головой – или тем, что этой головой служило. Нет, молча ответила она, я не Другой. Прикованная к полу, Офелия долго не отрывала от пришельца сурового взгляда. Ей не хотелось верить Тени, и не только потому, что она встречала ее на своем пути при каждом обрушении, но и потому, что Тень казалась очевидным их виновником. Ненавидеть кого-то, с кем ни разу не столкнулся лицом к лицу, – это выматывает. Нет, у Офелии не было ни малейшего желания верить Тени. И однако она ей поверила. Ощущение кого-то знакомого, которое та ей внушала, не имело ничего общего с давним воспоминанием детства, с тем присутствием за зеркалом в ее спальне, со словами «Освободи меня».

– Ты отголосок кого-то, кого я знаю?

Тень замялась, потом пожала плечами, что не было ни решительным «да», ни окончательным «нет».

– Но ты-то знаешь Другого?

Тень не без лукавства наставила на Офелию сотканный из мрака палец.

– Это я знаю Другого?

Тень кивнула.

– Я встречала его?

Тень кивнула.

– После того как я освободила его из зеркала?

Тень кивнула. Несколько раз подряд.

– Я видела Другого и не признала его?

Тень кивнула. Офелия впадала во всё большую растерянность.

– Как выглядит Другой?

Тень снова ткнула пальцем в Офелию. Кто-то похожий на нее. Не самое точное указание.

– Но ты, – продолжала настаивать она, – кто ты? Другой Другой?

Тень сделала знак, что нет. На этот раз ее палец, описав дугу, указал на попугая.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Офелия с возросшим вниманием вслушалась в закольцованный отголосок. Это был ее голос, и всё же не совсем ее. Разъединение, через которое она прошла, тот разрыв, расколовший ее пополам, и чувство освобождения, которое за ним последовало, – всё это вызвало к жизни некую девиацию. Пробуждение чужого сознания. Формирование мыслящего отголоска.

Евлалия Дийё не повстречала Другого: она его породила точно так же, как только что это проделала сама Офелия.

– Я создала другого Другого? – ошеломленно прошептала она.

Тень воздела два больших пальца, выражая поздравления. В следующее мгновение она растворилась в свете витража.

– Останься!

Офелия устремилась туда, где исчезла Тень. Охваченная головокружением, упала на колени. Как она была слаба и как при этом трепетала от волнения! Произошедшие в ней перемены не чувствовались бы острее, даже если бы она всю жизнь прожила с искривленным позвоночником, а потом одним махом ей бы выпрямили все кости, вправив их как положено.

А пока что Тень, кем бы она ни была, ушла. Снова.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Офелия подняла с пола тяжеленный кусок плиты, расколовшейся, когда по обеим сторонам расцвел камень. Занесла его над попугаем. Она пришла сюда, чтобы исправить ошибки Евлалии, а вовсе не для того, чтобы их повторить. Маленький автомат, как две капли похожий на детскую игрушку, превратился в бомбу замедленного действия. Его следовало уничтожить, прежде чем отголосок сумеет отделиться окончательно.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Пальцы Офелии, сжимавшие кусок мрамора, задрожали. Обломок был слишком тяжел для нее, и всё же она не решалась разжать руки. Этот отголосок был лишь первым лепетом сознания, но ведь сознания уже существующего, причем порожденного ее собственным, но освободившегося от родителя. Дрожь охватила всё тело Офелии. Чувство куда более мощное, чем моральная дилемма, выворачивало ей внутренности.

Она не могла.

Кожаные перчатки осторожно забрали камень у нее из рук. Офелия пребывала в таком смятении, что не заметила, как часовня заполнилась наблюдателями. Они без всякой грубости оттеснили ее, обступили попугая, записали какие-то наблюдения и достали целую коллекцию инструментов. Некоторые даже простерлись на полу.

Офелию вывели из часовни, подальше от отголоска. От ее отголоска. Она сопротивлялась, но сил не хватало; она словно превратилась в тряпичную куклу. Чужие руки больше принуждали ее, чем поддерживали. Ей показалось, что она краем глаза увидела в желтой мельтешне наблюдателей улыбку шевалье и его брекеты. Не очень понимая, каким образом, она очутилась на лестнице и начала спускаться по ней, потом по другой, потом по третьей. Ее вели прочь из нефа. Идущие рядом мужчины и женщины придерживали ее, то ли направляя, то ли оберегая. Каждое соприкосновение с их перчатками вызывало у Офелии всплеск эмоций, которые не были ее собственными. Лихорадочное возбуждение, надежда: она вновь читала.

После умопомрачительного количества лестниц ее привели в какой-то склеп и силой уложили в очень горячую воду купели баптистерия[66]. Офелию намылили, ополоснули, вытерли, умастили маслом, надушили, накормили; всем этим занималась целая безымянная толпа, которая затем в молчании исчезла, оставив ее обнаженной и оглушенной в окружении мозаик.

Ворота склепа захлопнулись с железным лязгом. Офелию перевели из одной тюрьмы в другую.

На подушке лежали аккуратно приготовленные вещи. Именно их у нее конфисковали в день, когда ее приняли в Центр; рядом дожидалось сменное белье. Офелия увидела среди прочего очки и перчатки, которые Торн подложил в ящик службы приема.

Торн. Сколько ночей он ждал ее в директорских апартаментах? А вдруг как раз в этот момент он подвергает себя опасности, пытаясь отыскать ее?

Она оделась так быстро, как только позволило головокружение. С удивительной легкостью обмоталась длинным полотнищем тоги и зашнуровала сандалии. Ее левая и правая руки больше не вели борьбу; несмотря на дрожь, одна дополняла движения другой с тревожащей гармонией. По правде говоря, как бы далеко Офелия ни забиралась в своих воспоминаниях, никогда еще она не была такой ловкой. И тем не менее ее не отпускала глубокая уверенность, что ей не хватает чего-то важного. Что этот Центр с нею сделал?

Ответ она получила, когда взглянула на свое отражение в великолепном высоком зеркале на ножках. Это было ее лицо, ее тело, но ей казалось, что она смотрит на незнакомку.

Она больше не была проходящей сквозь зеркала.

Офелия поняла это всеми фибрами своего существа еще до того, как прикоснулась к поверхности стекла и ощутила всю его неуступчивость. Она уже сталкивалась с моментами, когда ее передвижения были невозможны или затруднены, но то, что она чувствовала сейчас, не шло ни в какое сравнение со всем предыдущим. Будто она осознала, что под рукавом блузы у нее больше нет руки.

Ее искалечили.

– Thank you[67].

Офелия думала, что в склепе она одна. Но на каменной скамье торжественно восседала женщина со скарабеем.

– Поговорим немного, miss.

Она разгладила желтый шелк своего сари и непринужденным приглашающим жестом, который резко отличался от ее обычных чисто профессиональных ухваток, предложила присесть рядом. Офелии казалось, что сам фундамент Центра раскачивается под ее сандалиями, но она осталась стоять. Женщину со скарабеем это нисколько не обидело. Маленький механизм, который поблескивал у нее на плече, вызывал сбивающее с толку ощущение, что из них двоих именно он был настоящим наблюдателем.

– С нашей первой встречи я знала, что между нами состоится этот разговор. Я имею в виду настоящий разговор, без недомолвок и уловок.

– После многих недель всевозможных уверток, – едко бросила Офелия.

– Мы должны были как можно меньше вмешиваться в ваше внутреннее продвижение. Такова процедура в альтернативной программе. Вы бы это знали, если бы внимательнее прочли соглашение, когда его подписывали, юная lady.

– А то, чему вы меня подвергли в часовне? Это не было вмешательством? Вы лишили меня семейного свойства.

– Только его части. Могло быть хуже. Это могла быть часть вашей жизни. Не хочу вас обижать, но окончательное решение отказаться от этой вашей составляющей оставалось за вами. Мы вам very признательны.

Офелия почувствовала, как у нее участился пульс. Отголосок отделился от нее, унося с собой часть ее тени? Значит, у нее еще оставался шанс вернуть свое свойство.

– Но и вы должны быть признательны, – заметила женщина. – Вы еще никогда не были настолько собой, как сейчас! Благодаря нам вы наконец вновь выровнялись. Последние смещения мало-помалу сгладятся. Всё-таки вы годами жили с серьезной асимметрией.

Услышав эти слова, Офелия непроизвольно поднесла руку к животу. Первым делом она подумала о своем приобретенном пороке, хотя ни грана первостепенного в нем сейчас не было.

– Sorry, – отозвалась женщина со скарабеем. – Вы никогда не сможете родить. Ваше тело осталось неизменным, изменилось только восприятие. Другой отметил вас в юности, верно? – продолжила она с живейшим любопытством. – Можно сказать, он сделал из вас полное отражение Бога. Или Евлалии Дийё, если вам так больше нравится, – поправилась она, увидев, как Офелия нахмурила брови. – Великолепная стартовая площадка, но, если бы вы попали к нам слишком рано, эксперимент провалился бы. Это должно было стать вашим выбором, вашим очищением и вашим искуплением. Вы их больше не будете носить?

Женщина указала на очки и перчатки, оставшиеся на подушке. Офелия заставила себя надеть и то и другое, хотя они не подходили ни к ее глазам, ни к рукам. Настоящие оставались у Торна. Наблюдатели знали уже достаточно, и необязательно было оповещать их еще и о том, что Офелия с Торном встречались без их ведома, чтобы порыться в их закромах.

– Вы сдержали свое обещание? Вы ничего ему не сделали?

– На что вы намекаете?

Женщина улыбалась, сидя на скамье с несгибаемо прямой спиной. То ли она на свой лад давала понять, что тайна Лорда Генри осталась неприкосновенной, то ли действительно не знала, в чём состоял шантаж со стороны шевалье. Эта неопределенность чудовищно раздражала, но Офелия не могла рисковать тем, что рассекретит прикрытие Торна, если оно по-прежнему его защищало. Она решила не настаивать.

– Что вы сделаете с отголоском?

– Бросьте, miss. Вы знаете, что мы знаем, что вы знаете.

Сердце Офелии затрепетало. Да, она знала, что наблюдатели стремятся установить диалог с отголоском, как когда-то Евлалии Дийё удалось с Другим. Она знала, что они намерены изучать его, пока не поймут саму его суть изнутри, дабы посредством этого понимания овладеть речью отголосков и наладить наконец жизнеспособное общение. Она знала также, что им с Торном тоже нужен Рог изобилия в идеальном рабочем состоянии, как бы дорого ни пришлось за него заплатить.

Она всё это знала, но речь шла об ином.

– Выражусь иначе. Что вы будете делать с Рогом изобилия?

Женщина со скарабеем глубоко и снисходительно вздохнула.

– Вы совершили чудо, miss. Ни одному кандидату до вас не удавалась кристаллизация. Мы проследим за тем, чтобы ваше чудо в свою очередь совершило новые чудеса.

– Какие новые чудеса?

– В наши обязанности не входит это решать.

– А в чьи тогда? Кто здесь действительно решает? Кто думает за вас?

– В наши обязанности не входит вам это сообщать.

Сердце Офелии больше не трепетало. Оно иступленно билось о ребра.

– Бога, который правит миром, и Другого, который его разрушает, вам недостаточно?

Женщина сняла свое пенсне. Только тогда Офелия заметила морщинки, разбегающиеся вокруг ее усталых глаз. Она больше не была наблюдательницей – теперь это была простая вавилонянка, на которую солнце и жизнь наложили свой отпечаток. Потеряла ли она тоже кого-то из близких за две последние недели обрушений?

– Разрушает или очищает, miss, – всё зависит от точки зрения. Старый мир был адом, зараженным войной, – пробормотала она, понизив голос на последнем слове, словно Индекс действовал здесь, как и вовне. – Благодаря Другому Евлалия Дийё сотворила новое человечество, управляемое выдающимися опекунами, и все вместе они стараются от поколения к поколению изгнать порок из наших душ. Честно признаюсь, я понятия не имею, почему Другой сегодня отступил от изначального плана. Возможно, он решил, что новый мир еще не достоин спасения? Вот почему наш собственный долг заключается в том, чтобы продвинуться как можно дальше в поисках совершенства, – говорила женщина с нарастающим пылом. – Что касается вас, вы свой долг уже выполнили.

Вот и добрались до сути. Именно то, чего боялась Офелия. Кем бы ни был мозг, управляющий Центром девиаций, он следовал шаг в шаг за Евлалией Дийё, делая проложенную колею еще глубже. Его намерением было не освободить мужчин и женщин от тайной диктатуры, а вернуть заблудших овец на путь истинный. Речь неизменно шла о том, чтобы указывать им, как следует мыслить и поступать, – этакий инструктаж длиною в жизнь. Короче, вечное детство.

– Истинная проблема этого мира, – продолжила женщина, от которой не ускользнуло внутреннее несогласие Офелии, – заключается в том, что он остается безнадежно незавершенным. Мы все незавершенные, in fact, а некоторые еще больше прочих.

Офелия была не в настроении пускаться в новые философские рассуждения. Ей требовались конкретные ответы.

– Что такое тени? Что такое отголоски? Что такое Другие? Что они такое в действительности?

Женщина заколебалась, потом ее лицо приобрело мечтательное выражение.

– Воздух, которым вы дышите, miss, – это не единственно возможный воздух. К нему подмешивается другой воздух, и здесь, и повсюду вокруг вас, и в данный момент тоже. Без запаха. Не поддающийся обнаружению. Мы называем его эраргентум, буквально «воздух-серебро». Вы впитываете его всем телом и своим семейным свойством тоже, если таковое у вас имеется. Местами этот воздух становится достаточно плотным, чтобы его можно было уловить, если у вас имеются соответствующие инструменты. Каждое ваше действие, каждое слово погружается в него. Если в этом воздухе происходят возмущения, вызванные особыми обстоятельствами – большим обрушением или даже ничтожным сдвигом, – он отсылает их вам обратной волной.

Офелия инстинктивно задержала дыхание. Когда она смотрела через черное стекло сломанного пенсне на лабораторные боксы, то подумала, что только тени и отголоски состоят из эраргентума. Теперь она осознала, насколько ошибочно всё истолковала. Эраргентум был повсюду. То, что увидели тогда ее глаза, было лишь пеной на невидимом океане.

– А теперь представьте себе, – медовым голосом продолжала женщина, – что одна из таких волн вдруг прониклась отраженной мыслью и начала размышлять уже сама по себе. Отраженной… В данном случае perfectly подходящее слово. Так вот, представьте: ваш собственный двойник, целиком состоящий из эраргентума, внезапно осознает себя, кристаллизуется вокруг этой мысли, овладевает вашей речью и желает лишь одного: поведать вам о том, что недоступно вашему восприятию. Вот это и есть Другой.

Офелия подумала о Тени, которая нанесла ей визит в часовне без ведома Центра и всячески старалась быть понятой. Концентрат эраргентума, лишенный тела, но наделенный волей и при этом утверждающий, что он не Другой.

Нет, она наверняка упускает самое главное.

– А этот ваш эраргентум, – сказала Офелия, – откуда он взялся?

Женщина со скарабеем указала своим пенсне на каменную арку в самой глубине склепа. Мигающий свет лампочек не мог развеять царивший там мрак.

– Если вы желаете это знать, miss, пройдите через последнюю дверь.

До того момента Офелии было трудно по-настоящему сосредоточиться на разговоре. От непривычных очков болели глаза, а пальцы пропитывались прошлым этих фальшивых перчаток чтицы, навязывая ей видения предыдущей владелицы – некой Жеже из классической программы, которая была помешана на зажигалках и йогуртах.

Но упоминание о двери приковало всё ее внимание.

Осторожными шагами она приблизилась к внушительной фигурной арке, которая нависала над темнотой. В камне виднелись выбитые красивые буквы – как те, которыми были сделаны надписи НАБЛЮДЕНИЕ и ИССЛЕДОВАНИЕ на дверях, через которые Офелия прошла в день, когда ее приняли:

ПОНИМАНИЕ

Здесь явно питали слабость к заглавным буквам.

Офелия прищурилась, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте под аркой. Через несколько мгновений она различила две параллельные линии. Рельсы. То, что наблюдательница назвала дверью, на самом деле было подземным перроном. Рельсы терялись в глубине туннеля, уходящего в недра земли.

– Это третий протокол?

– Да.

Женщина присоединилась к ней у края перрона. Она приложила сложенную ковшиком руку к своему уху, призывая Офелию прислушаться. Та уловила перестук колес. Ее ослепили фары. Порыв теплого воздуха обвил полóй тоги ее бёдра. Поезд, состоящий из одного-единственного вагона без всякого локомотива, остановился, открылась автоматическая дверь.

– Каждый кандидат, принятый во второй протокол, получает привилегию: право пройти через последнюю дверь, – объявила женщина, осенив себя крестным знамением. – И не имеет значения, что до вас ни один из них не сумел кристаллизовать, – они все помогли нам усовершенствовать альтернативную программу. Мы не желаем проявлять неблагодарность. И в этот момент, когда я говорю с вами, они уже постигли последнюю тайну вселенной. Да будут они благословенны.

Офелия задумчиво посмотрела на остановившийся поезд.

– Они все мертвы.

– Никто не мертв.

– Тогда почему они никогда не возвращаются?

– Да, miss. Почему?

Офелия выдержала пронзительный взгляд женщины. Пыталась ли та намекнуть, что остальные сами решили не возвращаться? В это трудно было поверить.

Внутри вагона стояли элегантные бархатные кресла. Из-под абажуров струился мягкий свет. В купе никого не было, даже кондуктора. Подножка вагона, казалось, ждет Офелию.

– Предполагается, что я должна зайти в поезд?

– Of course.

Офелия обратила очки на закрытые ворота склепа. То ли благодаря настоящей еде, которую в нее впихнули, то ли благодаря чувству опасности, но силы возвращались к ней, а вмести с ними и оба семейных свойства. Она больше не была проходящей сквозь зеркала и сомневалась, что способна повторить чудеса, которые ее анимизм творил в часовне под воздействием кристаллизации. Однако она могла ощутить колебания внутри мозаичных плиток у себя под ногами и пульсацию нервной системы стоящей перед ней женщины.

Та снова нацепила пенсне и улыбку.

– Ваша тень ощетинивается прямо на глазах, – заметила она с веселым видом, постукивая по одной из черных линз. – Вы случайно не собираетесь воспользоваться против меня своим анимизмом или когтями, чтобы сбежать?

– Назовите хоть одну причину этого не делать.

Женщина казалась до ужаса уверенной в себе. Офелия в очередной раз задалась вопросом, а каким семейным свойством та обладает.

– Как по-вашему, miss, в чём заключается третий протокол?

Офелия затаила дыхание. По вавилонской легенде, которую рассказал ей Октавио, Рог изобилия счел людей недостойными себя и укрылся под землей, там, где никто не мог его найти. Под землей. Торн и Офелия искали его на всех этажах колумбария; но погребен он был под зданием. И подземный поезд привезет прямо к нему.

Женщина с явной симпатией отслеживала ее реакцию.

– Любопытство терзает вас изнутри, верно? Это у вас общее со всеми другими кандидатами. Именно любопытство сделало из вас столь одаренную чтицу, оно же привело вас в музей древней истории на Аниме, а потом – в Мемориал на Вавилоне, чтобы в конце концов вы оказались в этом склепе. Пока вы не узнаете истину во всей ее целостности, вы не почувствуете цельной себя саму. Поезд отвезет вас ко всем ответам.

Ее слова вызвали у Офелии новый всплеск ярости и возбуждения.

– Все, кто приблизился к Рогу изобилия, взглянули в лицо истине! – продолжала настаивать женщина с непритворным жаром. – Истине, которая не только перевернула их восприятие реальности, но и глубоко переменила их самих. Я столько раз смотрела, как мужчины и женщины отбывают в этом поезде… Уже и счет потеряла! Он всегда возвращался пустым. Ни один из них не принял решения сесть обратно в вагон.

– Вы хотите сказать, что сами ни разу не видели Рог изобилия?

Офелия была поражена.

– Я не имею права, miss. Пока нет. Нам, наблюдателям, еще предстоит выполнить свою работу здесь, на поверхности. Но грядет день, когда и мы в свой черед сядем в поезд.

Женщина снова сняла пенсне; глаза у нее сверкали. Скарабей на ее плече вытянул членистую лапку, чтобы похлопать наблюдательницу по щеке.

– What?[68] Ах да, я должна передать вам это от miss Секундины.

Она достала из складок сари лист бумаги. Ничего удивительного, что это оказался рисунок: портрет Октавио, похожий на все те, которые Секундина воспроизводила вновь и вновь, в очередной раз порвав предыдущие наброски. Его глаза – изображенные всё тем же кошмарным красным карандашом – выражали несказанную тоску. Мольба о помощи, которую Офелия не сумела услышать. Всё задрожало у нее внутри. Секундина предвидела, что случится с «Дружной Семьей», она неустанно пыталась всех предупредить, но в очередной раз не смогла быть вовремя понятой.

– Иногда, – тихо проговорила женщина со скарабеем, – отголосок доходит до нас раньше породившей его причины. Эти отголоски ускользают от наших линз, но никогда – от miss Секундины. У малышки острый глаз, если будет позволено так выразиться. Она также поручила мне передать вам следующее: «Но этот колодец был не более реальным, чем кролик Одина».

– Что это значит, в конце-то концов?

– Не имею ни малейшего представления, – заверила женщина с преувеличенно широкой улыбкой. – Miss Секундина произнесла эти слова перед самым вашим появлением в Центре девиаций и с тех пор повторяла их множество раз, что довольно необычно. По моим предположениям, они должны что-то для вас означать.

«Абсолютно ничего», – подумала Офелия. Не довольствуясь повторением своей абсурдной фразы, Секундина проиллюстрировала ее рисунком, который постаралась любой ценой вручить Торну. Шрам от этого поступка останется у нее на всю жизнь.

– Вы используете ее.

Женщина со скарабеем потерла подбородок, как если бы всерьез задумалась над предъявленным обвинением.

– Не стану утверждать, будто я ее понимаю, но мне кажется, miss Секундина только и ждет, чтобы ее использовали. Она очень важна для нас, – охотно признала женщина со скарабеем. – Она видит, обладает ли индивидуум скрытой способностью к кристаллизации. Первый протокол позволяет нам, насколько возможно, разъединить испытуемого и его тень, поскольку инверсы особенно склонны к такого рода разделению, но сам разрыв происходит спонтанно. Miss Секундина заранее чувствует, когда тень готова отделиться. В те времена, когда ее еще не было среди нас и мы вынуждены были доверяться только нашим линзам, такое выявление запаздывало: пока мы переводили субъекта во второй протокол, тень успевала отделиться сама по себе, ускользая от любого контроля и обнаружения, и порожденный отголосок терялся, не кристаллизуясь. С другой стороны, если перемещение происходило преждевременно и ни субъект, ни его тень не были готовы к переходу на следующий, высший этап, исход для них был фатальным. Все эти мертворожденные отголоски и пораженные безумием подопытные… вы себе не представляете, какой это был кавардак. О да, miss Секундина стала для нас истинным благословением. Конечно, и после ее появления у нас случались провалы, множество неудавшихся кристаллизаций, но мало-помалу мы смогли исправить наши протоколы таким образом, что, когда вы, miss, оказались в моем кабинете, мы были наконец готовы!

Офелия еще внимательней вгляделась в остановившийся перед ней поезд с его распахнутой дверцей, откинувшейся подножкой, бархатными креслами внутри и нежным светом ламп под абажурами, который не рассеивал темноту туннеля.

– В том, что вы говорите, есть противоречие. Как одно и то же явление может быть одновременно спонтанным и прогнозируемым?

Женщина со скарабеем расплылась в загадочной улыбке, которая еще больше разозлила Офелию, потом указала на портрет Октавио.

– Мы еще плохо управляем кристаллизацией, но по крайней мере нам удалось уяснить одну важную вещь. Потеря близкого играет ключевую роль. Мы называем это «эффект компенсации».

Пальцы Офелии всё сильнее мяли рисунок. Неужели она породила мыслящий отголосок, чтобы восполнить пустоту, оставшуюся после ухода Октавио? А Секундина осознала это? Неужели она поняла, что рождение нового Другого было обусловлено смертью ее родного брата?

Офелия разорвала портрет. Сегодня как никогда сама мысль о предопределенности была ей отвратительна. Чего ради рисовать тени, разрывы, братьев, гвозди, старух и монстров, если не остается места случаю?

– У вас столько вопросов! – смягчилась женщина со скарабеем, вглядываясь в лицо Офелии с почти ревнивым интересом. – Позвольте предложить вам еще один. Что бы вы отдали, чтобы увидеть мир глазами Другого?

Офелия посмотрела на разорванный рисунок в своих руках, как если бы он был ее тенью. На Евлалию снизошло невероятное озарение, когда она сотворила Другого в телефонной трубке. Ее ви´дение мира переменилось навсегда. А вот Офелии казалось, что она знает не больше, чем раньше. Мелькнула мысль о попугае, вызвав чувство внутреннего дискомфорта. КТО Я?

Женщина лукаво вздернула брови, пока ее скарабей указывал суставчатой лапой на поезд, предлагая подняться в вагон.

– Когда вы получите этот ответ, miss, вы получите все ответы.

С этими словами, к великому смятению Офелии, женщина спокойно удалилась, осенив себя по дороге крестом, когда проходила мимо баптистерия, открыла железные ворота и двинулась вверх по лестнице, не закрыв за собой двери.

– Не может быть, чтобы всё было так легко!

Ни угроз, ни шантажа. Просто предлагался выбор: поезд или лестница.

Протестующий вскрик Офелии затерялся среди церковных изваяний. Женщина и ее скарабей были уже далеко.

На перроне дверца вагона оставалась открытой. Войти в поезд означало для Офелии найти наконец Рог изобилия, но, не исключено, никогда не иметь возможности – или, какой безумной ни казалась бы эта мысль, желания – вернуться назад. Подняться по лестнице означало снова увидеть Торна, который ждет ее так давно, или, что представлялось более вероятным, навсегда застрять в новом закольцованном пространстве. Каждый выбор нес в себе обещание награды и риск приговора.

Поезд или лестница?

Офелии ужасно хотелось йогурта.

Она стащила с себя перчатки Жеже, благо больше не нужно было притворяться. Зато оставила очки: подходящие или нет, это было всё-таки лучше, чем вообще ничего не видеть. Она выдохнула, создавая внутри себя пустоту, и, не поднимаясь в поезд, прикоснулась голой рукой к поручням дверцы.

Она перестала быть собой, скользнув в другое тело, усыпанное красными блестками, похудевшее и обезвоженное, тело проигравшей, тело потерпевшей поражение, тело, не сумевшее заслужить искупления, но какая разница, signorina, раз я всё равно тебя опередила. Этот поезд – последний шанс, и я сяду в него первой. Преуспеешь ли ты там, где я провалилась? Мне плевать, потому что я обнаружу истину раньше тебя, signorina, а это единственное, что по-настоящему важно в нашем бренном мире!

Офелия почувствовала, как на ее губах расцветает триумфальная улыбка, но не ее собственная. Впервые кто-то специально запечатлел свою мысль в предмете, чтобы послать ей персональное сообщение. Медиана вошла в поезд по доброй воле и решила ее об этом уведомить. У Офелии накопилась куча вопросов, но ее уже захватила волна обратного времени, унося всё дальше в прошлое всех женщин и мужчин, кто прикасался к поручням, чтобы подняться на подножку вагона. Сонм душ, одни в нетерпении, другие в ужасе, и только одно у них было общим: никто не имел представления о том, что их ожидает, и каждого снедало любопытство.

Офелия отпустила поручни и устремила глаза в недра туннеля. Тьма чернее ночи. Все те люди были убеждены, что поезд отвезет их к ответам. Был ли среди них и давнишний информатор Генеалогистов?

«Пока вы не узнаете истину во всей ее целостности, вы не почувствуете цельной себя саму». И это правда. Офелию сжигало желание придать смысл тому, что смысла было лишено, отыскать того, кто разорвал мир – ее мир, – и наконец-то взять реванш. Торну это тоже необходимо. Оставалось слишком много вопросов без ответов, слишком много жертв без виновного.

Она поднялась в вагон и опустилась в одно из кресел. Дверца тут же закрылась с механическим лязгом. Сердце Офелии издало сходный звук. Она сделала глубокий вдох, готовая к встрече с загадочным пунктом назначения этого поезда. Поклялась не оставить от себя Торну фальшивой урны с прахом. Она вернется с Рогом изобилия. Она получит обратно свой отголосок и свою способность проходить сквозь зеркала. Вместе они повергнут противников.

Ее бросило вперед, когда поезд пришел в движение.

Он не спускался. Он вез ее обратно на поверхность.

Отступники

Офелия больше ничего не понимала. Поезд на головокружительной скорости уносился из недр Центра девиаций, с каждой секундой отдаляя ее от главной цели – от Рога изобилия и всех ответов. Потом он резко затормозил. Прижатая к спинке, она почувствовала, как из легких вылетает весь воздух. Абажуры вокруг лампочек в купе выплясывали странный танец.

Дверца открылась. Опустилась подножка. Офелия прибыла.

Она выждала какое-то время на случай, если поезд решит снова сорваться с места, на сей раз в правильном направлении, но пришлось признать, что он этого не сделает. Потом спустилась на перрон, такой же темный, как туннель, который она покинула. И оказалась всё в том же подземелье древнего города.

Поезд, вернее, одинокий вагон, отбыл обратно точно так же, как прибыл. Самым абсурдным образом.

Офелия на ощупь двинулась вперед в лабиринте лестниц. Ее растерянность нарастала. К потере ориентации добавилась новая трудность: необходимость заново учиться ходить. После многих лет существования в инверсивном теле со всеми его смещениями вдруг оказалось ненужным задумываться, спрашивая себя, какой ногой ступить, в каком порядке сгибать колени и как поддерживать равновесие. Передвигаться в пространстве стало обескураживающе просто. Офелия так мало доверяла собственным ногам, что не решалась слепо положиться на них, но стоило ей попробовать внести коррективы, как она неизменно спотыкалась, а то и шлепалась.

Ее мучило дурное предчувствие. И оно стало еще сильнее, когда, добравшись до пересечения коридоров, она наконец обнаружила источник света. Все лампочки перегорели, кроме единственной, которая миганием обозначала, какой путь выбрать. И так повторялось на каждой развилке и на каждом перекрестке: только одна лестница была освещена, остальные оставались в тени.

Преодолев бесконечные ступени, Офелия наконец-то различила дневной свет. Хотя, скорее, вечерний. Грозовые сумерки, пылающие, как плавильный горн, просачивались сквозь подвальные окна. Стрекот сверчков смешивался с запахом влажной зелени.

Свобода казалась слишком близкой, слишком возможной. Если поезд вез ко всем ответам, тогда почему он доставил Офелию в исходную точку? Почему, от лампочки к лампочке, ее вывели на поверхность? Она слишком много знала, Центр наверняка помешал бы ей вернуться в нормальный мир. И уж точно ей бы не позволили поговорить с Торном.

Ей никогда не позволили бы снова его увидеть.

Офелия заморгала, ослепленная заходящим солнцем. Последняя лестница, по которой, запыхавшись, она взобралась, выходила на великолепную веранду, застекленные окна которой заволакивала неуместная дымка трещин. Среди растущих в кадках лимонных деревьев, на краю очень длинного стола спиной к свету сидели три силуэта. Они все повернулись к Офелии, но она смотрела только на самого высокого.

Судя по тому, как выпрямился Торн, его удивление не уступало ее собственному.

– Присаживайтесь, – заявил один из мужчин, указывая на стул у другого конца стола.

Офелия села в полубессознательном состоянии. Она узнала наблюдателя с механической ящерицей на плече: именно он при всех дал ей пощечину в первый день. Насмешливая складочка в уголке его рта неприятно перекосилась. Казалось, появление здесь Офелии не вызвало у него ни удовлетворения, ни удивления.

– Это не она.

Офелия поискала глазами, от кого исходит голос с другого конца стола. Совокупный эффект сосредоточенности, страха и обостренного анимизма подействовал на ее новые очки, так что после нескольких мгновений подгонки она смогла различить Леди Септиму, восседающую на почетном месте, в кресле во главе стола. Ее глаза, пылающие как никогда, издалека впились в Офелию; ее сходство с сыном было столь велико, что подействовало на девушку как мощный удар в живот. Никогда еще уход Октавио не ощущался так нестерпимо, как за этим столом. На лице его матери отражалась борьба ненависти и горя, словно ей была невыносима мысль, что недостойная маленькая иностранка не упала в пустоту вместо ее сына.

– Это не она, indeed, – сказал наблюдатель, – но она представляет собой неплохую замену. В конце концов, она была вашей ученицей.

– Какую замену? – спросила Офелия.

Ей приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не уставиться на сидящего чуть в стороне Торна, которого она видела лишь краем глаза из-под очков. Если Офелия посмотрит на него здесь и сейчас, то больше не сможет притворяться и выдаст истинную природу их отношений.

– Моей ученицей? – прошипела Леди Септима. – Она никогда бы ею не стала, если бы Леди Елена, да упокоится она с миром, мне ее не навязала. В любом случае это к делу не относится. Лорд Поллукс лично поручил мне позаботиться о безопасности всех его потомков, переместив их в центр города. Малые ковчеги более ненадежны, мы должны приступить к эвакуации наших граждан.

Мужчина с ящерицей кивнул, протирая свое пенсне полой тоги.

– Семьи, выразившие такое желание, смогли забрать наших постояльцев уже сегодня.

– Не всех.

– Miss Секундина – особый случай.

Офелия старалась следить за разговором, который она прервала. Значит, Леди Септима вдруг вспомнила, что у нее есть дочь. Но складывалось впечатление, что ее устами говорила вовсе не мать. Скорее уж владелица.

– Примите наши искренние соболезнования, milady, – произнес наблюдатель понимающим тоном, – но miss Секундина принадлежит альтернативной программе. Вы сможете видеть ее только в рамках дозволенных посещений.

Леди Септима поджала губы. Она вела себя как хозяйка, ослепительная в своем мундире Светлейших Лордов и величественная на почетном месте, но Офелия почувствовала, что превосходство было за мужчиной с ящерицей. Лично ей они казались один страшнее другого. Несмотря на облегчение, которое она испытала при виде Торна, дурное предчувствие не покидало ее. Атмосфера на веранде была на редкость едкой – возможно, из-за острого запаха лимонных деревьев.

Было и еще кое-что. Осколки оконного стекла поблескивали на полу, как будто остались там после града, вызванного последним обрушением. Когда Офелия бросила взгляд сквозь потрескавшиеся окна, то заметила, что аллеи еще мокры, несмотря на жаркую вечернюю духоту. Окна элегантных зданий классической программы тоже были почти все разбиты, и однако, как и на веранде, их осколки до сих пор оставались неубранными. В небе она заметила рой удалявшихся дирижаблей. Единственное воздушное судно, пришвартованное в саду, охранялось гвардейцами и несло на себе солнечную эмблему Светлейших Лордов.

Офелия крепко сжала руки – и чтобы успокоиться, и чтобы помешать себе прочитать собственную тогу. Неужели то, что во втором протоколе показалось ей долгими днями, здесь свелось к нескольким часам? Может ли время течь по-другому в закольцованном пространстве? Значит, обрушение «Дружной Семьи» случилось лишь сегодня утром?

Ее внимание вновь привлекла веранда, когда Леди Септима нетерпеливо прищелкнула языком.

– Обстоятельства переменились; отныне место Секундины – среди других граждан Вавилона. Не вынуждайте меня приказывать вам немедленно привести ее.

– При всём нашем уважении, milady, Центр девиаций более не склонен получать никаких приказов от Лордов.

Голос мужчины с ящерицей оставался мягок, но неумолим. Хотя Леди Септима не была светлокожей от природы, Офелия даже с другого конца стола увидела, как та побледнела.

– Вы получали более чем щедрые пожертвования…

– Пожертвования, направленные на должные цели; присутствующий здесь Лорд Генри может это засвидетельствовать. Польза Центра для Семьи была официально признана: он содействовал исправлению большого числа девиаций и формированию образцовых граждан. Мы не давали повода для нареканий. Чего нельзя сказать о вас, к нашему сожалению.

Офелия сжалась на своем стуле, борясь как никогда раньше с желанием взглянуть на Торна. Она должна была догадаться! Наблюдатели собираются выдать их Леди Септиме. А если они прямо сейчас заявят, что Торн не только не является Лордом, но еще и изуродовал ее дочь? Что ученица, с которой она занималась лично, никогда не открывала ей своего настоящего имени? Это означало конец Лорду Генри, конец Евлалии; маски сброшены. На Вавилоне любая ложь являлась правонарушением, а их ложь тянула на серьезное преступление. Они окажутся в тюрьме, будучи в одном шаге от главной тайны Евлалии Дийё и Другого, а мир тем временем может обрушиться в любое мгновение.

Почему, будь оно всё неладно, этот поезд не мог отвезти ее к Рогу изобилия?

Мужчина с ящерицей прикоснулся к колокольчику. Явившись на зов, один из сотрудников, терпеливо дожидавшийся снаружи, вступил на веранду. Покорным жестом он откинул свой серый капюшон, обнажив растрепанную голову. Элизабет. Ее глаза пострадали не меньше, чем стекла Центра, а рот вспух после полученного от Космоса удара локтем. Вид у нее был самый жалостный. И тем не менее, держась очень прямо, она щелкнула каблуками и поднесла кулак к груди.

– Знание служит миру.

Леди Септима поглубже вдвинулась в кресло. Несмотря на всю свою одаренность, Элизабет никогда не пользовалась ее благосклонностью.

– Вы что, решили собрать всех моих бывших учеников?

– Данная гражданка нарушила конфиденциальность. Работая в Центре, она передавала секретную информацию Светлейшим Лордам, – сказал наблюдатель всё с той же морщинкой в уголке рта.

Пальцы Леди Септимы перестали барабанить по подлокотнику. Ее удивление казалось искренним.

– Это very серьезное обвинение.

– Это very обоснованное обвинение. Вот отчеты, которые мы перехватили и которые были предназначены вам.

Мужчина передал Леди Септиме досье, которое та пролистала кончиками пальцев, словно боясь, как бы ее репутация не оказалась замаранной одним лишь прикосновением.

– Предвестница, что вы можете сказать в свою защиту?

– Обвинение заслуженно, milady. Я нарушила профессиональную тайну.

Офелия вгляделась в лицо Элизабет, на котором веснушки потухали вместе с солнцем. И всё? Неужели она не объяснит им, что сделала это по приказу Генеалогистов? Такая преданность граничила с глупостью.

Морщинка в уголке рта мужчины стала еще виднее, хотя на губах не было и следа улыбки.

– Вы понимаете, что подобный инцидент подрывает доверительные отношения между Центром девиаций и Светлейшими Лордами? Отныне мы не будем ожидать от вас никаких пожертвований, а вы лишаетесь права какого-либо вмешательства в нашу деятельность. Можете поверить, что мы сами крайне огорчены.

Это была настоящая декларация независимости. На самом деле мужчина совершенно не казался огорченным, и Офелия поняла, что именно ей он был обязан этим чувством превосходства. Центр девиаций более не нуждался ни в меценатстве Лордов, ни в услугах Элизабет. Предоставив в их распоряжение нового Другого, Офелия раскрыла перед ними бесконечные возможности. Слишком большая власть попала в слишком недостойные руки.

Она поднялась так резко, что ее стул под воздействием анимизма удрал со всех ножек.

– Я тоже должна сделать заявление.

– Да, кстати, – прервал ее наблюдатель, – вернемся на время к истории с miss Евлалией. Она была принята сюда до того, как к нам поступило новое коммюнике о необходимости разрешения на пребывание в Вавилоне. Мы оказали гостеприимство персоне вне закона. Ради поддержания добросердечных отношений со Светлейшими Лордами, несмотря на наши разногласия, и чтобы доказать нашу неизменную готовность к сотрудничеству во имя общих интересов, сегодня мы исправляем эту ошибку. Мы передаем вам miss Евлалию.

Небрежным жестом он вручил Леди Септиме другое досье. Офелия воспользовалась их быстрым обменом взглядами, чтобы посмотреть наконец в сторону Торна. Тот знаком приказал ей молчать. Сам он сидел, застыв как истукан, сжимая в руке часы, словно боялся, как бы любой металлический скрежет или малейшее щелканье крышки не сделали ситуацию еще более катастрофичной.

На его мундире не осталось следов крови Секундины, кроме крошечного пятнышка, которое его анимизм не отчистил. Алого пятнышка, еще не успевшего поблекнуть. Каким бы безумным это ни казалось, пребывание Офелии в нефе второго протокола действительно уложилось в один-единственный день.

– Лорд Генри, – сказал наблюдатель, делая в сторону Торна вежливый жест, – это также кладет конец вашей инспекции. Передайте наилучшие пожелания Генеалогистам.

Леди Септима направилась к выходу, сама обозначив окончание переговоров. Она щелкнула пальцами, приказывая Офелии, Элизабет и Торну следовать за собой, не адресовав им более ни слова, ни взгляда. Снаружи гвардейцы выстроились двумя почетными шеренгами, которые неумолимо смыкались за ними, стоило миновать очередного стража.

Офелия покидала одну ловушку ради другой. Она чувствовала себя и обманутой, и глупой.

Рядом с ней мерно вышагивала Элизабет. На веранде она избавилась от серого плаща, оставшись в темно-синем с серебром мундире виртуозов, который так и носила под одеянием сотрудницы. Гражданка Вавилона – до кончиков сапог. Ожидавшее ее наказание не имело значения, она его заранее приняла.

С Офелией дело обстояло иначе. Она строила планы спасения один отчаянней другого. С болью вспомнила о своей утраченной способности проходить сквозь зеркала, увидев, как сумерки отражаются на гладкой поверхности луж. Подталкиваемая гвардейцами, она поднялась по трапу дирижабля и исподтишка глянула сквозь очки на высокую спину Торна. Может, хоть у него есть план?

На борту дирижабля находилась куча гражданских с набитыми чемоданами. Все разговоры смолкли, стоило Леди Септиме обвести их пылающим взглядом. Странно было видеть, какое мощное воздействие на окружающих оказывает такая маленькая женщина. Ей не понадобилось отдавать приказания, чтобы началась подготовка к взлету: каждый гвардеец выполнял положенные действия и в полном молчании возвращался на пост.

Только Торн осмелился это молчание нарушить.

– Высадите меня в городе вместе с вашими двумя ученицами. Генеалогисты захотят задать им несколько вопросов, и я также должен составить отчет.

Леди Септима посмотрела на эмблему в виде солнца, приколотую к его мундиру, потом на крошечное пятнышко крови у него на обшлаге.

– Вы одеты не по форме, Лорд Генри.

Таков был единственный ее комментарий. Она указала Офелии и Элизабет на скамью, потом уселась в кресло пилота. Торн занял место справа от нее. Бросив на Центр девиаций последний взгляд, в котором сквозило нечто вроде сожаления, Леди Септима со сдержанной яростью взялась за штурвал.

Офелия приникла к иллюминатору. Во всё удлинявшейся тени колосса она заметила наблюдателей, собравшихся посмотреть на отлет. Все они улыбались. Почти все. Девушка с обезьянкой вовсю махала руками, прощаясь с Торном, который не замечал ее сквозь стекло, полностью сосредоточившись на новом уравнении, требовавшем незамедлительного решения.

Последние швартовы были отданы. Воздушное судно взмыло в воздух с тихим шелестом винтов.

Из-за кулис

Ковчег Титан потерял три небоскреба, ковчег Фарос – загородные увеселительные центры, Тотем – свои фермы химер, Пломбор – всю промзону, а Серениссима – четверть речной сети. Он перепрыгивает с одного ковчега на другой (гляди-ка, у Гелиополиса больше нет Южного вокзала). Куда бы он ни направился, земли распадаются, время убыстряется, пространство всасывается в пустоту. Множество мужчин, женщин, животных и растений были втянуты в дыры (прощайте, огромные ветряки Зефира). Оставшиеся больше не осмеливаются выходить из дома. Если уж придется исчезнуть, лучше сделать это в кругу родных и друзей, в своем доме и со своей собакой. А он думает о том, что события становятся всё интереснее и интереснее (а пустыни Весперала всё пустыннее и пустыннее).

Он думает об Офелии, о ее взгляде, исполненном гнева и смятения. Она приняла его за разрушителя мира, это его-то, вот уж забавная мысль… А ведь она была так близка к тому, чтобы всё раскрыть, всё понять! К великому счастью, ее ждала неудача – в очередной раз. Неудачи Офелии куда значительнее ее побед.

Он перешагивает через многие тысячи километров и возвращается на далекий Вавилон, в Центр девиаций, на макушку колосса, в директорские апартаменты.

И появляется как раз вовремя. Все наблюдатели в полном сборе и обмениваются поздравлениями. В центре зала возвышается большой стеклянный колпак, из-под которого доносится приглушенный голос механического попугая:

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Вокруг все пожимают друг другу руки, хлопают по плечам, поднимают чашки с чаем за директоров, блистающих своим отсутствием. В этом собрании, одетом поголовно в желтое, половина не знает, что директоров не существует вовсе, а вторая половина не очень себе представляет, кто реально дергает за ниточки.

А вот он знает. Без ложной скромности следует отметить, что в его познаниях совсем немного пробелов.

Он позаботился о таком укрытии, где никто не смог бы его заметить. Без своих пенсне с темными стеклами наблюдатели не видят ничего дальше собственного носа; зато с пенсне они видят даже чуть лучше, чем хотелось бы. От них не укрылось бы не только его присутствие, каким бы неосязаемым оно ни было, но и его истинная внешность. А он вошел во вкус анонимности.

Он поглядывает на двух молодых гостей, скромно сидящих среди наблюдателей. Шевалье прячется за толстыми очками, своей крестообразной татуировкой и брекетами; Секундина скрывается за неровной челкой, широченной повязкой, идущей через всё лицо, и листом бумаги, на котором она рисует.

И смех и грех.

Мало-помалу излияния иссякают, разговоры смолкают. Сегодня лучше не засиживаться допоздна, дамы и господа, завтра наконец-то начнется настоящая работа! Наблюдатели расходятся один за другим, не забыв бросить последний исполненный надежды взгляд на попугая под стеклянным колпаком.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Вскоре в директорских апартаментах остаются только мужчина с ящерицей, женщина со скарабеем, шевалье, Секундина и отголосок. Не считая его самого, разумеется.

В атмосфере поубавилось жизнерадостности; начинается самое интересное. Он идет на риск, чуть раздвигая границы кулис и ближе приникая к реальности, которая вообще-то не совсем его собственная. Секундина почти замечает его уголком глаза, на мгновение замирает, потом снова прилежно склоняется над рисунком. Кроме нее, никто не ощущает его присутствия.

Шевалье отставляет свою чашку, демонстрируя якобы аристократические манеры.

– Поговорим о делах. Если этот отголосок прошел кристаллизацию, то отчасти благодаря мне. Я выполнил свою часть договора и желаю получить свою долю изобилия. Вот мои требования.

Он протягивает конверт женщине со скарабеем, та просматривает его содержимое.

– Целый ковчег?

– Который не обрушится, – уточняет шевалье.

– Не многовато ли территории для вас одного…

– О, я не собираюсь оставаться там в одиночестве. Когда от Полюса ничего не останется, даме Беренильде будет открыт туда доступ. Желательно без ее дочери.

Женщина со скарабеем и мужчина с ящерицей обмениваются непроницаемыми взглядами.

– Вам следует набраться терпения, young man[69]. Наш отголосок еще недостаточно зрелый, чтобы раскрыть нам все свои тайны. У него пока что слишком бедный словарный запас.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Секундина, на редкость молчаливая, рисует, широко распахнув глаза, захваченная новым видéнием будущего.

Шевалье встает, не удостоив взглядом ни ее, ни остальных.

– Я подожду, но не слишком долго. Если понадобится, я отправлюсь искать изобилие сам. Вообще-то я знаю, где его найти. Доброй ночи.

Теперь их осталось четверо. Мужчина с ящерицей, женщина со скарабеем, Секундина и отголосок. Пятеро вместе с ним, невидимым свидетелем, бесплотным зрителем, Тенью среди теней.

– Верное ли решение было принято, многоуважаемый коллега? – внезапно спрашивает наблюдательница. – Отдать ее – ее! – Леди Септиме? Зная всё, что она сможет разгласить Светлейшим Лордам?

– Рог изобилия отверг ее, многоуважаемая коллега. Да будет священна его воля.

Ответ мужчины с ящерицей звучит как непререкаемая истина. В то же мгновение все лампочки апартаментов гаснут и снова зажигаются. Электрическое подтверждение.

– Ничего подобного раньше не случалось, – признает женщина. – Рог изобилия всегда принимал кандидатов, которые садились в поезд. Такое произошло впервые… И всё же, многоуважаемый коллега, – спохватывается она, поправляя пенсне, – неужели была необходимость отдавать и ту сотрудницу? Miss Элизабет почти расшифровала Книги.

– Именно, и я избавил нас от нее, пока она не узнала слишком много. В последний раз, когда Генеалогисты подослали к нам шпиона, наша ошибка заключалась в том, что мы посадили его на поезд третьего протокола. Он был недостоин этой чести, а его исчезновение только привлекло к нам более пристальное внимание Генеалогистов. Будьте спокойны, многоуважаемая коллега, miss Элизабет более не имеет никакой важности. Ее труды позволят нам выиграть значительное время. Нам остается только поставить финальную точку уже без нее… и с ним.

Мужчина с ящерицей почтительным, но собственническим жестом кладет руку на стеклянный купол, под которым пульсирует всё тот же отголосок.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Женщина со скарабеем задумчиво смотрит на круглые витражи вверху, сквозь которые пробиваются первые лучи дня.

– Ну-ну, многоуважаемая коллега, вам больше нечего опасаться со стороны этих юных особ. Вне стен Центра они более не смогут навредить нам. Посмотрите же на miss Секундину! Все последние часы она работает над рисунком.

Оба наблюдателя наклоняются. Под скрупулезным карандашом Секундины летающий корабль рушится с неба.

Он улыбается, глядя на картинку. Всё складывается идеально. История Офелии, их общая история получит наконец достойное завершение. Он должен быть готов к великой развязке.

Но сначала ему остается доделать здесь одну мелочь.

– КТО Я? КТО Я? КТО Я?

Он пользуется тем, что внимание наблюдателей отвлечено, чтобы приблизиться к стеклянному куполу и скользнуть внутрь, как тень, коей он и является. Слегка щелкает по отголоску, плененному в механизме автомата. Лети, дружок.

– КТО Я? КТО…

Лицо мужчины с ящерицей искажается. Женщина со скарабеем бледнеет. Секундина перестает рисовать.

Попугай замолк.

Дирижабль

В иллюминаторе Центр девиаций уже превратился в островок, окруженный бурным морем облаков.

Офелия пребывала в полном ошеломлении. Она оставляла позади неуловимый Рог изобилия, неопознанную тень, отделившийся отголосок и жуткое чувство незавершенности. Зачем Центр девиаций внушил ей иллюзию выбора, если всё равно пошел наперекор ее решению? Зачем рассказывать ей столько всего в том склепе? Зачем показывать поезд? Зачем манить ответом на все вопросы?

Чувство обделенности было так велико, что Офелия слышала, как оно рычит внутри, подобно запертому в клетке зверю. Эти наблюдатели насмехались над ней до самого последнего момента.

Снаружи окончательно спустилась ночь. Иллюминаторы превратились в зеркала. Отражение сидящей рядом Элизабет представляло собой маску непробиваемого безразличия. А вот Офелии не сиделось на месте. Она обернулась, разглядывая пассажиров. Судя по дресс-коду, здесь находились потомки Поллукса, а также, как ни удивительно, немало бесправных.

По знаку Леди Септимы гвардеец щелкнул выключателем, погасив все светильники на борту. Офелия поняла зачем, когда глаза привыкли и она смогла разглядеть в иллюминаторе звезды. Из-за отголосков радиосвязь стала ненадежной; навигацию приходилось осуществлять вприглядку. А земли легче различать, когда вокруг всё не залито светом.

Наконец в конце полета, прошедшего в мертвом молчании, воздушное судно пристало к маленькому ковчегу, который Офелия узнала, потому что успела дважды здесь побывать. Это был квартал бесправных, где раньше проживал профессор Вольф и где Бесстрашный-и-Почти-Безупречный погиб от ужаса. Однажды Офелия провела ночь на одной из этих крыш, в заброшенной оранжерее, вместе с Октавио. С той ночи они стали друзьями.

Она резко отвернулась, не давая всплыть воспоминаниям.

Нахмурилась, услышав задушенные протесты в темноте позади нее. С профессиональной ловкостью и быстротой гвардейцы опустили трап и вынудили некоторых пассажиров покинуть борт. Всё произошло молниеносно; дирижабль уже набирал высоту. Офелия протерла запотевший от ее дыхания иллюминатор. На перроне, где они приземлялись, мужчины, женщины и дети в окружении своих баулов казались совершенно растерянными. Отблески фонарей высветили белизну их одежд. Это были те бесправные, которых она видела на борту. Леди Септима переместила их из центральных районов города, чтобы собрать в одном-единственном квартале – на малом ковчеге, у которого, по ее собственному признанию, было куда больше шансов обрушиться, чем у внутренних земель. Эти люди родились на Вавилоне и жили здесь уже несколько поколений, но их виной было отсутствие крови Поллукса в их жилах.

Оставшиеся на борту пассажиры сдержали смущенное покашливание. Офелия чувствовала себя не лучше них. Ее дух противоречия застрял где-то в желудке.

У штурвала Леди Септима всё шире распахивала пылающие глаза. Это было уже не проявлением власти визионерки, а отражением клокочущего внутри вулкана. Сидящий справа от нее Торн почти сливался с окружающей темнотой. Он не двигался и ничего не говорил.

Они пролетели недалеко от Мемориала, чья гигантская башня, опиравшаяся на крошечный клочок земли и нависавшая над пустотой, сверкала тысячами огней. Возможно, внутри в этот час никого и не осталось, но ее лампочки были не так задуманы, чтобы их можно было погасить. Они освещали купол, где угадывался парящий земной шар.

«А внутри, – подумала Офелия, – потайная комната Евлалии Дийё и висящее зеркало, где она говорила с Другим».

Именно там закончился старый мир и начался новый, там Евлалия превратилась в Бога, там Другой перестал быть невинным маленьким отголоском. Ее бесило, что по-прежнему оставалось непонятным, как именно это произошло.

Мемориал сиял так ярко, что, несмотря на царящую ночь, можно было разглядеть окружающие его мимозы и обезглавленную статую солдата у входа.

Офелия повернулась к Элизабет, чье дыхание чувствовала в полутьме. Под вспухшими веками тусклые глаза. Ни высадка бесправных, одной из которых некогда была она сама, ни вид Мемориала, который был обязан ей своей модернизацией, не тронули ее. Она выстроила всю свою жизнь вокруг Елены, служа ее интересам и мечтая о ее благодарности, но это существование завершилось.

Наконец под дирижаблем раскинулся центр Вавилона, где слой туч достигал невероятной толщины. Из него выступали лишь последние этажи зданий и трубы гигантских фабрик. Леди Септима сумела идеально произвести посадку, несмотря на нулевую видимость. Гвардейцы выбрались наружу, чтобы пришвартовать и надежно закрепить дирижабль.

– Сохраняйте спокойствие и проходите на выход, – приказала Леди Септима, впервые обратившись к пассажирам. – Снаружи вас ждет трамвай. Вас перевезут во временное жилье. Там вы будете в perfect безопасности.

– Когда мы сможем вернуться домой? – робко спросил один из пассажиров.

– Вы дома, Дети Поллукса. Весь Вавилон – ваша вотчина. Какая разница, где жить – здесь, в сердце города, или на каком-нибудь малом ковчеге?

Никто не ответил. Трап уходил в туман, настолько плотный, что сама ночь казалась белесой. Гражданские растворились в нем один за другим вместе со своими чемоданами. Когда эвакуация была закончена, фары трамвая исчезли вдали.

Щелкнув каблуками форменных сапог, Леди Септима развернулась к Торну.

– Оставайтесь на борту, sir. Я лично сопровожу вас к Генеалогистам, но мне осталось выполнить здесь последнюю формальность. Вы двое, за мной.

На этот раз она обратилась к Элизабет и Офелии, которые с трудом отклеили свои влажные тоги от скамьи.

– Что вы с ними сделаете?

Вопрос Торна прозвучал как предупреждение, но вместо ответа он услышал только стук каблуков Леди Септимы по трапу. Элизабет покорно двинулась за ней. Офелия, напротив, инстинктивно отступила, чем привлекла к себе внимание гвардейцев в перчатках с железными наручами.

Торн опередил их, положив руку на плечо Офелии.

– Я сам займусь ею.

Вместе с Офелией он погрузился в туман. Гвардейцы гремели подкованными каблуками. Они были впереди, сзади, повсюду. Куда их вели? Единственные ориентиры ждали их уже на земле: мостовые, рельсы, канавы, усеянные растоптанными листовками:

А КАК ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ ПРАЗДНОВАТЬ КОНЕЦ СВЕТА?

Офелия не могла говорить с Торном, но чувствовала, как судорожно его пальцы впились в ее плечо. Она обшарила глазами туман, надеясь, что из него появится Тень и в очередной раз поможет им выбраться. Вместо этого в конце пути их встретили огненные глаза Леди Септимы.

– Я велела вам оставаться на борту, sir.

Пальцы Торна сжались еще сильнее. Офелия поняла причину, когда ночной ветер развеял ближайшие облака. Они находились на том, что осталось от Рынка пряностей, там, где произошло первое обрушение. Огромный дирижабль был пришвартован на границе с пустотой. Транспортный корабль дальнего плаванья. Ужасающее количество рук билось изнутри в иллюминаторы его гигантской гондолы.

На земле рядом с причалом были выставлены посты гвардейцев, державших наготове ружья с примкнутыми штыками. Настоящие ружья.

И только при виде их веки Элизабет наконец-то дрогнули. Казалось, ее впервые посетило сомнение. Колеблясь, она приоткрыла рот, но запретное слово произнес Торн:

– Оружие? Это незаконно.

Леди Септима скривилась, будто он сказал непристойность.

– Инструменты для защиты мира. Вы слишком долго оставались в Центре девиаций, Лорд Генри. Как я уже сказала, обстоятельства переменились. Законы тоже. Но Индекс по-прежнему в силе.

Офелия вдруг осознала, что сама она не испытывает никакого удивления. Стоило ей увидеть Леди Септиму на той веранде, как в глубине души она почувствовала: чем-то подобным всё и закончится. Ее сын был мертв, и теперь она искала, на ком выместить свою ярость. И желала принести их в жертву как можно скорее, в ночи и тумане, всего в нескольких шагах от трамвая, который унес благонамеренных граждан в их новые жилища.

– Сколько человек вы запихнули в этот аппарат? – спросил Торн.

– Сколько нужно, – ответила Леди Септима. – И добавлю еще двоих: miss Евлалия, miss Элизабет, вы опорочили покойную Леди Елену и более недостойны зваться ее Крестницами. Я приговариваю вас к изгнанию.

– Я ее не опорочила.

Пусть это был всего лишь прерывающийся шепот, Элизабет всё же решилась наконец отреагировать.

– Обвиняйте меня во всех грехах, но только не в этом, – взмолилась она. – Только не в этом.

– Оставляю вам выбор, экс-виртуоз. Вы подниметесь по трапу с достоинством или же оное утратив.

Элизабет была на целую голову выше Леди Септимы, и, однако, она вдруг показалась совсем маленькой рядом с ней. Ее распухшие губы дрожали. Она склонила голову в знак капитуляции, поднесла кулак к груди в последнем уставном приветствии, потом поднялась на борт дирижабля.

Рука Торна еще тверже сомкнулась на плече Офелии.

– Данный воздушный аппарат не предназначен для транспортировки такого количества пассажиров, не говоря о проблемах с радиосвязью. Эти люди не прибудут в пункт назначения, и вы это знаете.

– Я знаю другое, Лорд Генри: вы не являетесь коренным вавилонянином.

Леди Септима высказала свое утверждение, не удостоив Торна и взглядом. Она рассматривала его ножной аппарат, необходимый, чтобы он мог стоять прямо. Вокруг них ночные бабочки с глухим стуком наталкивались на фонари в руках гвардейцев.

– Вы ошибка, которая вкралась в наши ряды. Генеалогисты предоставили вам шанс, которым вы постоянно пренебрегали, хотя не в моей компетенции судить об этом, – скрепя сердце признала Леди Септима. – Отправляйтесь выполнять свой долг и представьте им отчет, а мне позвольте выполнить мой, распорядившись судьбой miss Евлалии. Now.

Офелия глянула на множество кулаков, стучащих в иллюминаторы, потом на пустоту – неизмеримую, бездонную пустоту, – которая их ждала.

Ей казалось, что через пальцы Торна она ощущает, как кровь несется по жилам под его кожей, спеша напитать кислородом клетки лихорадочно работающего мозга. Конечно, она не обладала его математическими талантами, но и без того могла понять, что их противники слишком многочисленны и слишком хорошо вооружены. Если Торн здесь и сейчас пустит в ход свои когти, гвардейцы обратят против него ружья. Анимизм Офелии не так силен, чтобы остановить пули.

– Я готова, – твердо сказала она.

Решительно поведя плечами, она высвободилась из хватки Торна. По крайней мере хоть один из них выйдет из этой ситуации целым и невредимым.

А раз уж это суждено не ей, самое время дать наконец себе волю.

– Вы осквернили память Октавио.

Она четко выговорила каждый слог, глядя на пылающий огонь во взгляде Леди Септимы. Та могла сколько угодно прощупывать ее хоть до мозга костей – впервые и Офелия видела ее насквозь. Слова достигли цели. Убийственная ярость, сжигавшая эту женщину, была направлена прежде всего против нее самой. Она не могла простить себе потерянного сына и брошенной дочери, но, будучи слепа в отношении собственных чувств, искала виновника вовне.

– Поднимайтесь, little girl[70].

Офелия сделала шаг к дирижаблю; в следующий момент она растянулась на мостовой. Ее сандалии ожили против ее воли, связав между собой ремешки, чтобы помешать ей идти дальше. Как она ни пыталась хорохориться, собственный анимизм ей было не провести. Леди Септима прищелкнула языком, но напрасно Офелия извивалась, ей не удавалось ни развязать узлы, ни снять сандалии. Сейчас ее затолкают в дирижабль ударами штыков.

– Верните это Генеалогистам от моего имени.

Прозвучал голос Торна. Настоящий его голос, каким он говорил на Севере.

Он снял с себя эмблему Светлейших Лордов и вручил ее Леди Септиме. Затем с металлическим скрежетом опустился на колени рядом с Офелией. Его лицо, вечно напряженное, словно под кожей проходили высоковольтные провода, вдруг расслабилось. Не осталось никаких противоборствующих токов, лишь одна-единственная очевидность, которой сияли его глаза в сердце ночи.

– Вместе.

Он неловко подхватил Офелию на руки и вместе с ней поднялся на борт воздушного судна.

Водоворот

Викторию всегда завораживал дверной глазок в их доме. Сколько раз она подглядывала, как Мама приникает к нему, даже когда никто не стучится! Сколько раз ей хотелось тоже выглянуть наружу, за пределы настоящих стен дома и фальшивых деревьев вокруг него!

А сегодня Виктории казалось, что она перебралась по другую сторону глазка. От мира остались только миниатюрные картинки и едва слышные звуки. Она так глубоко погрузилась в огромную ванну, заполненную тенями, что не могла ни потрогать что-либо, ни что-либо почувствовать. По правде говоря, она едва осознавала собственное существование, растворяясь, как те таблетки аспирина, что Мама бросала в ее стакан. Всё чаще и чаще она спрашивала себя, кем были на самом деле эта Мама и этот дом, куда ее постоянно возвращали собственные мысли. А заодно спрашивала себя, кто такая эта Виктория, думающая об этой Маме и этом доме.

Шум, заглушаемый отголосками, привлек ее внимание к глазку в мир на самой поверхности ванны. Хотя… не совсем шум, скорее голос. Голос Крестного. Кто такой Крестный?

До сих пор Виктория лавировала меж двух вод – памяти и забвения, формы и бесформенности, – но она знала, что стоит использовать остаток сил, чтобы вынырнуть на поверхность, как неизбежно последует стремительное скольжение вниз, которое увлечет ее в самую глубину ванны, откуда она никогда не вернется.

Увидеть Крестного в последний раз. Прежде чем забыть навсегда.

Она целиком сосредоточилась на глазке, на ускользающем голосе, на красках, обретающих смысл по мере того, как она распространяла свой взгляд всё дальше. Какой-то мужчина расправлял лохмотья своей рубашки. Он был плохо выбрит, плохо причесан, плохо одет, но каждое его движение было исполнено значимости. Он напевал. Красная нитка, которую он выбрал для швов своей одежды, выделялась на белизне ткани, и, когда он, закончив приводить в порядок залатанные тряпки, с весьма довольным видом заново застегнул рубашку, Виктории показалось, что всё его тело ободрано и покрыто ранками. Она смутно припомнила, что это Крестный, но чем меньше Виктория чувствовала себя собой, тем глубже в ее восприятие, более не ограниченное глазами и словами ребенка, проникал образ Крестного. Неужели раньше он казался ей красивым? Разве она не видела, какой телесный порок скрывала его улыбка? Но таким она любила его еще больше. Этот человек был частью ее самой с момента, когда он впервые склонился над ее колыбелью, и – что-то внутри Виктории вдруг вспомнило об этом лучше, чем она, – с момента, как он прошептал: «Никто не достоин тебя, но я всё-таки постараюсь».

– Хвой вдох… то есть твой ход, экс-посол.

Восприятие Виктории расширилось еще больше, проникая сквозь глазок, и охватило женщину напротив Крестного. Маленькая-Очкастая-Дама. Оба сидели среди нагромождения подушек и ковров, разделенные игровой доской. Маленькая-Очкастая-Дама ждала без видимого нетерпения, ее лицо, почти скрытое длинными темными волосами, было лишено выражения, но тени лихорадочно копошились под ее телом.

Крестный двинул на доске три черные пешки и одним мановением руки смел все белые.

– Придумываешь новые правила, экс-посол.

– Применяюсь к противнику, экс-мадам.

Виктория видела их, но видела также волны, исходящие от них при каждом движении и слове, будто круги на воде ванны. Некоторые иногда возвращались отголосками.

Виктория еще больше расширила свое восприятие. Они находились в гигантской кунсткамере, где были собраны предметы с самых разных ковчегов: чучела химер, парящие в невесомости стулья, книги запахов, огромная карта ветров, облака под стеклянным колпаком, электромагнитные бильбоке, анимированная картина, на которой разыгравшаяся морская буря раскачивала во все стороны корабль. Викторию удивила собственная способность определять сущность каждой вещи, не прибегая к словам, как если бы любая диковина была ей хорошо знакома или же внутри нее сидел некто, знавший про них куда больше и ждущий только, когда же растворится она, Виктория, чтобы самому всплыть на поверхность. Ее восприятие стало теперь столь полным, что она могла бы воспроизвести в своем сознании всё окружающее целиком, вместе с мельчайшими закоулочками и путаницей залов; она даже ощущала за пределами стен тот пространственный сдвиг, который изолировал это место от остальной вселенной.

– Вы никогда не едите?

Теперь Крестный занялся банкой, которую спокойно открывал консервным ножом, но в глазах его был вопрос, обращенный к Маленькой-Очкастой-Даме, сидящей напротив за игровой доской.

– Вот уже много веков я свободна от нежданных органов… то есть от органических нужд, экс-посол.

– Что не помешало вам оказаться запертой в ловушке вместе с нами, экс-мадам.

Крестный прищурился, словно это должно было помочь ему лучше разглядеть суть Маленькой-Очкастой-Дамы за ее круглым личиком, розовыми губами, длинными ресницами и странным платьем, из-под которого торчали голые коленки.

– Признаюсь, мне трудно приспособиться к вашей внешности. Вы так похожи на нашу малышку мадам Торн, что просто жуть берет.

– Скорее уж она на меня похожа.

Консервный нож застыл в пальцах Крестного.

– Как, прах вас побери, вы дошли до того, что стали красть лица людей? Собственная симпатичная мордашка вас больше не устраивала?

Маленькая-Очкастая-Дама вяло повела плечами.

– Понимаю, – пробормотал Крестный с новой улыбкой. – Это не ваше решение, так само получилось. Вы заигрались с силами, которые обернулись против вас. Но почему ваш дар становиться двойником не срабатывает с Духами Семей? В конце концов, это же ваши создания. Приняли бы облик одного из них…

– Духи Семей – пустое место без своих Книг, – объяснила Маленькая-Очкастая-Дама. – А я не могу повернуться лигой… то есть обернуться Книгой.

Крестный решительным жестом вспорол консервную банку.

– Я передумал. Между вами и мадам Торн нет ничего общего.

В соседней комнате раздался взрыв ругательств, плеск воды и возмущенное мяуканье. Другая женщина, наполовину брюнетка, наполовину блондинка, захлопнула за собой дверь, нимало не озабоченная тем, что вокруг нее растекается лужа. От всего ее тела исходили волны гнева. Это была Дама-с-Разными-Глазами, Виктория смутно ее помнила. Проскользнувший за нею кот – Балда, тоже вспомнила Виктория, – яростно шипел.

Не выпуская из рук консервной банки, Крестный выдавил то ли вздох, то ли улыбку.

– Помилуйте. Только не говорите, что у нас больше нет удобств, экс-механик. Не гарантирую, чем закончится эта трапеза.

– Я хоть выход ищу.

– Вы не найдете его ни в туалете, ни где-либо еще. Неужели я должен объяснять вам, любимице нашей горячо оплакиваемой Хильдегард, что такое мертвая зона?! Мне не удалось отыскать ни одного краткого пути, ведущего во внешний мир, и даже Бог собственной персоной, – ухмыльнулся он, указывая на свою противницу, – не смогла выбраться отсюда, несмотря на свои тысячи свойств! Наберемся терпения, моя дорогая.

Дама-с-Разными-Глазами бросила презрительный взгляд на игровую доску, но Виктория знала по той дрожи, которая пробрала Маленькую-Очкастую-Даму, что единственным объектом этой лютой ненависти была именно она.

– Продолжайте свои игрища. А я разберу всё это место по кирпичикам, если потребуется.

– Ты мне обещала часть ужа… то есть ту же участь, – припомнила Маленькая-Очкастая-Дама.

Дама-с-Разными-Глазами сняла со стены дротик из набора спортивного снаряжения. Свирепо воткнула его в затылок Маленькой-Очкастой-Дамы, а затем вышла вон, снова хлопнув дверью. Жестокость сцены не вызвала у Виктории ни удивления, ни ужаса, только живейшее любопытство. Скоро она снова погрузится вглубь ванны, где не будет чувствовать вообще ничего.

– Нельзя сказать, что вы этого не заслужили, – заметил Крестный, облизывая палец, густо измазанный в паштете. – Занять место Ренара было очень неудачной мыслью.

Маленькая-Очкастая-Дама задумчиво посмотрела на кончик дротика, торчавший из ее горла. Неестественно вывернув руку, она ухватила рукоять, подрагивавшую у нее за спиной, и одним движением вырвала лезвие. Рана на шее тут же закрылась без единой капли крови.

– Какая разница, убила я его или пощадила. Это бедное дитя не верит ни единому слову, которое устает из моего уха… то есть исходит из моих уст. Она уже пыталась меня убить сорок три раза. А вот ты – никогда. Почему?

С лукавым видом Крестный снова расставил пешки на игровой доске.

– Потому что, поместив нас вместе в эту мертвую зону, Янус превратил меня в ваше наказание. Вот я и изощряюсь как могу, чтобы сделать мое общество как можно неприятнее для вас.

Маленькая-Очкастая-Дама положила дротик на ковер рядом с подушкой, на которой сидела. Ее движения были спокойными, но тени вились всё быстрее под ее телом.

– У тебя отлично получается.

– Хуже, чем у Торна, – пробормотал Крестный, двигая по доске пешку перепачканным в паштете пальцем. – Хотелось бы мне, чтобы он оказался здесь с нами! Ему нет равных, когда нужно подпортить людям праздник.

Маленькая-Очкастая-Дама тоже пошла пешкой. Виктория, которая точно уже не была собой, увидела, как на доске рождаются отголоски всех будущих атак. Она отметила, что знает, каков будет исход едва начавшейся партии.

– Повторяю, экс-посол: я посвятила всю свою жизнь спасению мира. Каждая секунда, которую я теряю в этой мертвой зоне, оставляет моих детей снаружи без защиты, в которой сегодня они нуждаются как никогда. Ты не внял творогу… то есть ты принял за врага не того.

Рот Крестного растянулся до самых ушей.

– Ах, вы имеете в виду Другого? Поговорим начистоту, экс-мадам. Ваш Другой для меня фигура слегка абстрактная. Ведь именно из-за вас барон Мельхиор убил моих гостей. Из-за вас старушка Хильдегард покончила с собой. Из-за вас моя связь с Паутиной была разорвана и сестры отвергли меня. Говорите, спасение мира? Мой вы разрушили.

Маленькая-Очкастая-Дама оглядела Крестного с отрешенной сосредоточенностью. Как заметила Виктория, от которой не ускользала ни одна деталь, ее глаза за стеклами очков не отражали света ламп. И сама Маленькая-Очкастая-Дама не отражалась ни в стекловидной поверхности шахматной доски, ни в стоящем на столе сифоне с водой. Она никогда нигде не отражалась.

– Значит, решил поиграть теперь в эту игру, экс-посол? Отлично. – Ее пешка съела одну за другой пешки Крестного, как и предвидела Виктория. – Барон Мельхиор от моего имени убил твоих гостей, но разве не твоим долгом было обеспечить им убежище? Матушка Хильдегард покончила с собой, чтобы лишить меня своих свойств, но разве ты когда-нибудь предлагал ей хоть что-то, ради чего имеет смысл жить? А что до твоих сестер, тебе не приходило в голову, что они только и ждали предлога отделаться от слишком назойливого брата? Я вот лично думаю, что ты зашорил… то есть разрушил свой мир сам. И оставил за собой посольство в полном разброде, опозоренных жен и оскорбленных мужей. Ты всегда был помехой для своей семьи, для нашей семьи. Когда ты умрешь, по тебе никто не затоскует, как и ты не затоскуешь ни по кому.

Крестный взглянул на доску своего разгрома. Он по-прежнему улыбался.

– Когда я умру, – тихо повторил он. – Вы же знаете, верно? Как давно вы в курсе?

– Я принимала твой облик и была тобой, – сказала Маленькая-Очкастая-Дама. – Пусть недолго, но достаточно, чтобы почувствовать плотью пожирающую тебя болезнь. Болезнь, которая унесла твоих родителей и теперь день за днем распространяется в тебе. Мы оба знаем, что твои счета удалены… то есть что твои дни сочтены. И мы оба знаем, что если ты избегаешь сестер, то из страха при мысли, что и их дни – тоже.

Виктория никогда не понимала разговоров взрослых; теперь же что-то в ней и вокруг нее, какое-то новое нечто понимало всё. Но совсем не этому «нечто» вдруг захотелось кричать. Крик рвался из самой Виктории. Впервые за долгое время Маленькая-Очкастая-Дама, прищурившись, повернула голову в ее сторону, словно уловив этот молчаливый вопль.

Крестный издал смешок, потирая знак Паутины между бровями.

– Моя собственная открытость обернулась против меня. Вынужден признать, что вы правы, экс-мадам, за исключением маленькой детали: по крайней мере одной особы я точно не избегаю и мне будет ее не хватать.

Виктория услышала только конец фразы. Словно судорога прошла по мертвой зоне. Картины попадали со стен, шахматная доска перевернулась, а Крестный упал в объятия Маленькой-Очкастой-Дамы.

– Ну надо же, – сказал он, высвобождаясь. – Что там еще разнесла наша экс-механик?

– Это не я, – проворчала Дама-с-Разными-Глазами.

Держа по дрели в каждой руке, она только что открыла дверь, через которую ушла чуть раньше; Балда просочился следом.

– Это оно.

И она указала на дыру размером с тарелку, которая появилась прямо посреди ковра. Все нагнулись над ней. Дыра выходила в беззвездную тьму, но вот чего ни один из них не сумел разглядеть, так это рожденного ею водоворота. Бури отголосков. Виктория почувствовала, как ее втягивает туда, словно в открытый слив; некая сила грозила сейчас унести ее даже не в глубину ванны, а гораздо дальше.

– Обрушения, – пояснила Маленькая-Очкастая-Дама. – Другой раскалывает пространство, и даже мертвая зона не может устоять. Теперь ты мне веришь, Янус?

Она повернулась к гигантскому Мужчине-Женщине, стоящему там, где секундой раньше никого не было. Он тоже с крайне удрученным видом разглядывал дыру посредине ковра, накручивая на палец свой длинный ус.

– На самом деле у меня не осталось выбора. Пустоты´ всё больше, а земли´ всё меньше. И если вы не покидали мертвой зоны, señora Дийё, значит, проблема в чём-то другом.

– Дай мне последнее свойство, которого мне не хватает, Янус. Позволь мне отыскать Другого, пока он не увлек весь мир, включая твой ковчег, в бездны.

– Ваш Другой, señora, еще более неуловим, чем я. Я велел своим лучшим Эгильерам определить его местоположение. Это ни одному из них не удалось.

– Чтобы найти, нужно гнать… то есть знать, что ищешь. Вы не знаете Другого, как я его знаю. Сделай из меня своего Эгильера, Янус, и всё придет в норму.

– Гибельная идея, – заметил Крестный.

– Дерьмовая идея, – подхватила Дама-с-Разными-Глазами.

Виктория не узнала, каков был ответ Мужчины-Женщины. Она больше ничего не слышала. Водоворот заглатывал звуки и формы. Маленькая-Очкастая-Дама, казалось, внезапно ее заметила, и все тени, мятущиеся у нее под ногами, жадно простерли к Виктории руки. Тысячи рук, но ни одной не удалось схватить ее. Водоворот унес ее далеко от поверхности, к таким глубинам, где уже не было границы между ею и не ею.

Она забыла Крестного, Маму и дом.

Она забыла Викторию.

Дрейф

В те времена, когда Офелия проходила обучение в «Дружной Семье», у нее была одна обязанность, которую она ненавидела больше любой другой: прочистка сливных труб в душевых. Всё наиболее неприятное, что выделяется телом, скапливалось там в форме волокнистой каши, которую следовало регулярно вытаскивать из сливов, чтобы избежать засоров, особенно если душевые используются сообществом мужчин и женщин всех возрастов. Вонь из сливов общежития шла невыразимая.

Именно такой запах и пропитывал весь дирижабль.

Кабины, трюмы и туалеты были переполнены пассажирами. Они прижимали к себе те немногие личные вещи, которые смогли унести в момент облавы; какой-то мужчина судорожно вцепился в тостер, не позволяя никому отнять его. Некоторые были настолько измотаны, что лежали прямо на полу, не протестуя, даже когда другие задевали их ногами.

В царящей кругом жаре было что-то животное, первобытное.

Когда ведущую к трапу дверь закрыли, Торн остался стоять, застыв на пороге. Каждый пассажир представлял для него алгебраическую переменную, которую следовало вписать во всё более сложное уравнение. С привычной маниакальностью он уже открывал свой флакон с дезинфицирующим средством.

– Иди за мной, – сказала ему Офелия.

Она наконец-то справилась со строптивыми сандалиями. Прокладывая дорогу, она просила других подвинуться, чтобы дать пройти, не раз получая в ответ недовольное ворчание. С момента, когда она проснулась в часовне, ей не удавалось идти по прямой – она невольно пыталась выправить движения, которые больше в этом не нуждались. Несмотря на все усилия избежать соприкосновений, она читала разную одежду, всё больше и больше пропитываясь страхом, гневом и горем. Семейные говоры почти всех ковчегов смешивались, накладываясь друг на друга. Помимо дежурных лампочек свет исходил от штампов, сияющих на лбах тех нелегалов, кому удалось скрыться из амфитеатра. Всё, что осталось от космополитизма и разнообразия Вавилона, сконцентрировалось здесь.

Сутулясь под низким потолком, Торн старался не допустить, чтобы его кто-то задел. Любая случайная подножка могла вызвать гибельный бросок когтей.

Офелия заметила Элизабет, сидевшую в глубине переполненной раздевалки, но та не ответила на ее приветственный взмах рукой. Она поджала под себя длинные ноги, безропотная, похожая на гладильную доску, которую сложили и надолго убрали в шкаф.

Добраться до прогулочных палуб на корме оказалось истинным подвигом: их брали приступом мужчины и женщины, которые бились о двойное остекление. Они отчаянно ругались запрещенными словами. У этих не было штампа на лбу, но их разношерстные броские тоги никак не вписывались в положенный дресс-код.

Плохие Парни Вавилона.

По крайней мере, здесь Торн сумел прислониться к стеклу, держа всех в поле зрения. Сквозь смотровые окна вид