Book: Так берегись



Так берегись

Макс Фрай

Так берегись

©Макс Фрай, текст, 2019

©Василий Половцев, иллюстрации, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

– Иногда я испытываю опасное искушение, – сказал Нумминорих.

С этими словами он провалился в ад. И правильно. Чего тянуть.

По удачному совпадению, дело происходило в столице Соединённого Королевства, а здесь в ад не просто никто не верит, его даже умозрительно, как идею вообразить вряд ли кто-то способен, кроме редких представителей иных культурных традиций, вроде меня. Но моей способности вообразить что бы то ни было всё-таки недостаточно для его немедленного овеществления. Я не настолько крут.

Поэтому местному человечеству придётся и дальше обходиться без ада. Но это не страшно, жизнь и без ада вполне ничего. Достаточно сложная штука, чтобы не заскучать. Она полна сюрпризов, в частности ям и оврагов. Или канав. В общем, я точно не знаю, как следует классифицировать углубление в земной поверхности, в которое внезапно провалился мой собеседник. Я никудышный геодезист. Строго говоря, я вообще никакой не геодезист, а часть той силы, что в любой непредвиденной ситуации желает оказаться где-нибудь на другом краю Мира, но неизменно приходит на помощь пострадавшим – а куда деваться? Если уж твой спутник внезапно провалился в неподдающуюся классификации яму, надо его оттуда вытаскивать, иначе останешься один, как дурак.


– Я, в общем, подозревал, что дороги в этой части города находятся в довольно плачевном состоянии, но чтобы настолько… – удивлённо заметил Нумминорих после того, как я помог ему выкарабкаться из канавы.

К счастью, в результате падения пострадала только его одежда, а это вообще не проблема. Для быстрого приведения костюма в порядок в Мире существует Очевидная магия. Разнообразных магических способов почистить одежду так много, что иногда мне кажется, магию изобрели специально для этого, а все остальные трюки придумали позже – надо же было чем-то занять внезапно освободившиеся от стирки и глажки руки.

– А куда мы вообще забрели? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

Я уже довольно давно живу в столице Соединённого Королевства, к тому же питаю слабость к пешим прогулкам, успешно заменяющим мне горькое пьянство, буйный разврат, и какие там ещё бывают нормальные человеческие пороки. Поэтому был уверен, что неплохо изучил город. Но бескрайний пустырь, посреди которого мы с Нумминорихом оказались, не вызывал у меня даже смутного узнавания. Ещё и ночь выдалась пасмурная, небо сплошь затянуто тучами; в результате, темно, хоть глаз выколи. Я неплохо вижу в темноте, но ночью всё выглядит настолько иначе, что даже исхоженный вдоль и поперёк соседний переулок можно не узнать.

– Это уже совсем рядом с Новым городом, – объяснил Нумминорих. – До моего дома отсюда примерно полчаса – если сможем достаточно быстро выйти на нормальную дорогу, что, честно говоря, совсем не факт. Я нарочно повёл тебя кружным путём: на ходу хорошо говорится…

– Да не то слово, – ухмыльнулся я.

– Ладно тебе, мы же не каждые пять минут в ямы падаем. За всю прогулку вообще в первый раз.

И ведь не возразишь. Но я всё равно возразил:

– Главное начать, дальше дело пойдёт веселее. В смысле, будет больше хороших, глубоких ям.

– Такое вполне возможно, – неохотно признал Нумминорих. – Я так увлёкся разговором, что сам немного заплутал.

Я не стал предлагать ему выбираться отсюда Тёмным Путём. И сам понимал, что это неспортивно. К тому же Нумминорих только начал рассказывать про интересное. В смысле, про опасные искушения. Такие разговоры я очень люблю.


– Так что за искушение ты испытываешь? – напомнил я после того, как Нумминорих неуверенно ткнул пальцем в каком-то сомнительном направлении, и мы наконец тронулись в путь. – Ты так и не договорил.

– Остаться в другой реальности, – объяснил Нумминорих. – Не навсегда, конечно, но хорошенько так задержаться, надолго. Хотя бы на год; лучше – больше. По-настоящему там пожить.

Теперь явно была моя очередь проваливаться в ад, или хотя бы в канаву – просто чтобы отвлечься от необходимости осознать услышанное. Но я не справился с этой задачей. Всё-таки слухи о силе моих желаний сильно преувеличены. Даже самую обычную умеренно глубокую яму под ногами в нужный момент не могу для себя сотворить.

– Хренассе у тебя искушения, – наконец сказал я.

– Сам удивляюсь, – легко согласился Нумминорих. – Совершенно на меня не похоже – испытывать желания, которым лучше бы не сбываться. Мне же там даже не особо нравится. Ну как, «нравится», «не нравится» – не разговор. Я пока просто не знаю, как там всё устроено, по моему вкусу или нет. Но чужие запахи почти невыносимы – понятно, что просто с непривычки, но пока оно так. И не только запахи, есть кое-что похуже. Такое, знаешь, явственно ощутимое сопротивление, моё собственное, внутреннее и одновременно внешнее, неведомо чьё, но скорее всего самого незнакомого, чужого мира – тебя здесь не должно быть. В этом вопросе мой организм и иная реальность на удивление единодушны. Понимаешь, о чём я?

Я молча кивнул. Ещё бы я не понимал.

– Поэтому всякий раз…

– «Всякий раз»? – перебил его я. – То есть погоди. Ты уже много раз в одиночку путешествовал между мирами?!

– Всего шесть, – признался Нумминорих.

– Ну ты даёшь, – вздохнул я.

Других комментариев у меня пока не было. Вернее, были, но в таких выражениях, которых не только Нумминорих, а вообще никто во Вселенной не заслужил.

– Это, наверное, самое захватывающее приключение из всех, что у меня были, – мечтательно сказал он. – В одиночку путешествовать через Хумгат, ни с кем не посоветовавшись, никого не предупредив, даже без формального разрешения, которое по-хорошему, наверное, надо было бы получить. Свинство, конечно, с моей стороны – ничего тебе не рассказывать. Но оказалось, это очень здорово – иметь такую тайну. Вдруг остаёшься с Миром один на один, без защитников и посредников. И чувствуешь, что Мир принимает тебя всерьёз, практически на равных. Удивительное ощущение!

– Твоя правда, – согласился я.

Очень неохотно согласился, поскольку ясно понимал, что, если этот красавец однажды заблудится в Коридоре между Мирами, или застрянет в чужой реальности, это будет моя проблема. В смысле, не кому-то, а именно мне придётся его искать. Как – отдельный вопрос, ответа на который я не получу, пока не сделаю. Честно говоря, я бы с удовольствием отложил эту интересную задачу на пару десятков тысяч лет.

С другой стороны, объективно за Нумминориха можно было только порадоваться: одинокие путешествия через Хумгат, о которых никто не знает, – отличное занятие для начинающего мага. То есть для Нумминориха, меня самого и ещё кучи народу, включая сэра Джуффина Халли и его всемогущих древних учителей. По большому счёту, в магии все всегда начинающие. Даже те, кто практикует её много тысяч лет.

Поэтому я не стал оглашать окрестности бескрайнего пустыря бессвязными бранными выкриками, а просто сказал:

– Ты очень крутой. Мне и в голову не приходило, что ты уже можешь вот так запросто в одиночку путешествовать между мирами…

– Так ты же сам меня научил, – напомнил Нумминорих. – Я, собственно, потому и решился на самостоятельные путешествия, надо же тренировать полученный навык. Было бы очень обидно его утратить и потом начинать всё сначала.

– …но круче всего, что ты только сейчас проболтался, – закончил я. – Вот это действительно великий подвиг. Тайны – дело хорошее, и ощущение, что Мир принимает тебя всерьёз, дорого стоит, ты прав. Но лично меня разорвало бы, если бы никому не растрепал.

– Ну, мне в этом смысле гораздо легче, – улыбнулся Нумминорих. – У меня есть жена.

– Брачные узы каким-то образом ослабляют желание хвастаться? – удивился я.

– Самым простым: когда становится совсем невмоготу, можно похвастаться жене. Благо Хенна не хуже сэра Джуффина умеет восхищаться, выспрашивать подробности и делать большие глаза в нужных местах. И молчать она тоже отлично умеет, если её об этом попросить.

– У твоей жены железные нервы, – заметил я. – Мне и то не по себе стало, когда узнал о твоих прогулках между мирами, а уж ей-то впору сразу сойти с ума. Или Хенна думает, это совершенно безопасно – всё равно, что в соседнюю лавку сходить?

– Хенна не настолько наивна, – улыбнулся Нумминорих. – То есть она вообще ни насколько не наивна, ни капельки, совсем! Просто точно знает, что со мной ничего ужасного не случится, я не погибну, не пропаду и не сгину, пока наши дети не вырастут. Я в своё время дал ей такое специальное твёрдое обещание, которое невозможно нарушить, даже если очень захочется. Но мне и не хочется. Зачем это вдруг погибать?

– Да, точно. Специальный древний обет, названный по имени кого-то доисторического[1], – вспомнил я. – Ты об этом как-то рассказывал, но у меня вылетело из головы, что ты настолько неуязвимый. Это, конечно, круто. Особенно меня радует, что твоим детям до совершеннолетия пока ещё далеко; пока они подрастут, глядишь, я успею научиться спасать всё, что шевелится, не вставая с дивана, одним мановением руки… Но твоё искушение мне всё равно не нравится.

– Оно мне самому не нравится, – кивнул Нумминорих. – Поэтому я и решил всё тебе рассказать. Когда так сильно хочется надолго задержаться в месте, где чувствуешь себя настолько чужим, что даже дышать трудно, – это здорово смахивает на безумие. А я предпочёл бы оставаться в здравом уме. В юности я, как многие, думал, что быть безумцем гораздо интересней, чем нормальным человеком, но с тех пор, как учился на знахаря и проходил практику в Приюте Безумных, точно знаю, что это не так.

– Всё-таки вряд ли ты сходишь с ума, – сказал я. – Просто все реальности разные, каждая со своим характером. И среди них встречаются жадины: любого пришельца норовят захапать себе навсегда. Ну или не любого, а только того, кто очень понравится. Но маги обычно всем сразу нравятся, вот в чём наша беда. Меня самого знаешь сколько раз пытались оставить в коллекции? У-у-у, даже вспоминать не хочу! Тебе, на самом деле, ещё крупно повезло отделаться всего лишь желанием задержаться подольше, которое даже тебе самому кажется странным. На фоне того, как обычно бывает, когда хищная реальность разевает пасть на вкусного и полезного юного мага, это вообще не проблема. Главное – память о себе не потерять.

– Не потеряю, – улыбнулся Нумминорих. – Тут мне крупно повезло, я же учился у Тубурских сновидцев. И с тех пор привык в любой ситуации, включая обыденные и привычные, первым делом вспоминать, кто я. «Я – Нумминорих Кута, нюхач из Ехо», – иногда пару сотен раз за день успеваю повторить, наяву, во сне, на Тёмной Стороне и в Хумгате… Кстати, в Хумгате это здорово помогает не растеряться и не забыть, куда собирался пойти. Потому что вообще-то ещё как можно! Я там всегда хочу сразу всего и одновременно ничего конкретного. Но стоит сказать себе: «Я – Нумминорих Кута», – и это почему-то очень отрезвляет. У меня есть обычное человеческое имя, значит, я – просто человек. А у людей всегда есть какие-то понятные дела, цели, желания, вот и у меня тоже…

– Ты очень крутой, – повторил я.

Хотя, наверное, лучше бы всё-таки начал ругаться. Потому что чёрт знает что творит этот псих, за которого я, по идее, несу ответственность. Или уже не несу, раз он и правда такой крутой? Сложный вопрос.

Ну или наоборот, гораздо более простой, чем мне хотелось бы. Потому что, по моим ощущениям, я несу ответственность вообще за всё происходящее во Вселенной, включая ритуальный танец пятисотлетней шаманки Беруди-Ай-Им-Пщутто из племени Кубарачей, обитающего в вечноснежных степях материка Улимхайя на планете Зузадда, что вращается вокруг красной звезды Юль-Камыс – так вот, если достопочтенная дама споткнётся во время своего ритуального танца, все претензии ко мне, это я не уследил. И тот факт, что ни её самой, ни племени Кубарачей, ни планеты Зузадда, ни даже красной звезды Юль-Камыс, скорее всего, не существует, не снимает с меня ответственности, данной мне исключительно в ощущениях, но этого совершенно достаточно. Всё равно кроме ощущений у меня ничего толком нет.

А Нумминорих как минимум ничем не хуже этой наскоро выдуманной шаманки. Поэтому шансы, что я однажды перестану чувствовать ответственность за его жизнь и рассудок откровенно невелики.

Но это исключительно мои проблемы. Нумминорих совершенно точно не должен от них страдать. Поэтому я не стал хмурить брови и изрекать мрачные пророчества с целью надолго отбить у него охоту самостоятельно путешествовать между мирами. А просто сказал:

– Хорошо, что у тебя есть такая подготовка. И это твоё магическое обещание не сгинуть, пока дети не подрастут. С такими козырными картами вполне можно позволить себе флиртовать с иными реальностями. Без них тоже можно, просто ставки будут повыше. Ну и не факт, что непременно повезёт. Впрочем, мне до сих пор везло, как видишь. А у тебя удачи побольше моего.

– Так и знал, что тебе можно всё рассказать! – обрадовался Нумминорих. – И ты не запретишь продолжать в том же духе. И не наложишь на меня какое-нибудь специальное заклятие, препятствующее путешествиям между Мирами, до тех пор, пока опыта не наберусь.

Отличная, между прочим, идея, мрачно подумал я. Но вслух сказал:

– Если запретить, как же ты этого грешного опыта наберёшься? С запретами вечно такая проблема.

– Многие так рассуждают, – улыбнулся Нумминорих. – Но как доходит до дела, сразу решают, что проще всё-таки запретить.

– Им, наверное, действительно проще. А для меня это и есть самое сложное – кому бы то ни было что-нибудь запретить, – признался я. – Сам знаешь, у меня довольно специфическая разновидность могущества: достаточно щёлкнуть пальцами, и мой Смертный Шар лишит воли любого, от королевской особы до воскрешённого мертвеца. С тех пор как я в первый раз проделал этот фокус, нет для меня ничего ужасней чужого повиновения. И ничего гаже отдающего приказы себя. Иногда всё равно приходится – и Смертные Шары метать, и просто командовать, потому что другого выхода нет. Но чем реже меня будет тошнить от себя, тем лучше. Причём сразу для всех.

– Я не знал, что ты так к этому относишься, – удивился Нумминорих. – Думал, тебе всё легко – могу колдовать, могу не колдовать. А Смертные Шары так редко пускаешь в ход, потому что это слишком просто и не особенно интересно – всё равно, что сейчас уйти отсюда Тёмным Путём прямо в мой сад.

Нарисованный им образ восхитительно могущественного балбеса, способного отказаться от магии только потому, что она чересчур упрощает жизнь, так мне понравился, что я поспешил согласиться:

– На самом деле, правильно думал. Примерно так и есть – пока я не начинаю, горестно заламывая руки, рассказывать о потаённых безднах своей непростой души. Видимо, у меня врождённый талант из всего делать драму. Должен же он как-то реализоваться. Пьес-то я не пишу.

– Может быть, зря, – совершенно серьёзно сказал Нумминорих. – У тебя отлично бы получилось. Возможно, твои пьесы даже помогли бы возродить пришедшее в упадок искусство театральных представлений. Энтузиасты сейчас очень стараются, но на старом классическом материале их шансы заинтересовать широкую публику, сам понимаешь, невелики.

Рассуждать о возрождении театральных традиций Нумминорих мог бы до утра, причём послезавтрашнего. Сразу видно человека, недавно обедавшего с леди Кенлех. В глубине души я уверен: Кенлех кусает всех, кто попадается на её пути, и несчастные со страшным воем превращаются в завзятых театралов. Только своего мужа она почему-то великодушно щадит, по крайней мере, сэр Мелифаро так до сих пор и не увлёкся старинным театром, даже толком не научился делать вид, будто ему интересно, хотя временами очень старается, чтобы не обижать жену.

Меня леди Кенлех тоже пока пощадила, поэтому смена темы не вызвала у меня особого энтузиазма. И я решительно вернул Нумминориха с неба на землю. Можно сказать, сверг с театральных подмостков обратно в Хумгат. Сказал, старательно имитируя фирменную преувеличенно спокойную интонацию сэра Шурфа Лонли-Локли, от которой даже самым безудержным оптимистам обычно становится не по себе:

– А что касается искушения, о котором ты говорил, не вздумай ему поддаваться. Самая большая засада не в том, что тебе там не особо уютно. И даже не в том, что тебе вряд ли понравятся правила, которые придётся соблюдать, полноценно включившись в чужую жизнь. Хуже другое: надолго задержавшись в чужой реальности, можно однажды проснуться человеком, физически не способным попасть в Хумгат…

Лицо Нумминориха явственно вытянулось.

– А что, и так бывает?

– К сожалению, да. Реальность, частью которой мы неизбежно становимся, включаясь в поток её повседневной жизни, постепенно изменяет нас. И далеко не всегда к лучшему. Когда мы совершаем короткие путешествия между Мирами, изменения не успевают даже начаться, поэтому, в общем, всё равно, куда нас занесло. Но места для длительных остановок надо выбирать с умом. Существуют миры, исполненные магии – настолько, что по сравнению с ними у нас, можно сказать, вообще никакой магии нет. Говорят, в древности находились безумцы, которые нарочно отправлялись в подобные места и старались задержаться там подольше. Не всем удавалось уцелеть, но те, кому удавалось, возвращались домой такими могущественными колдунами, что земля не могла их носить; кстати, я слышал, именно из-за них и возникла вернувшаяся сейчас мода ходить, не касаясь земли, чтобы наглядно продемонстрировать свою крутость…



– А когда надолго задерживаешься в реальности, где магии гораздо меньше, чем у нас, можно постепенно перестать быть магом? – перебил меня Нумминорих.

– Именно это я и хотел тебе сказать. Я сам в своё время несколько засиделся в подобном месте. Хвала магистрам, не настолько долго, чтобы совсем разучиться. Но знал бы ты, как мне было страшно в Коридоре между Мирами после долгого перерыва. Мне! Страшно! В Хумгате! Звучит, как полный абсурд.

– Да уж, – удивлённо согласился Нумминорих. – Всё равно как если бы я в собственном доме вдруг начал от ужаса орать.

– Тем не менее именно так и было. Но, хвала магистрам, прошло. Принято считать, будто всякий опыт драгоценен, но знаешь, по-моему, всё-таки нет. Есть вещи, без которых вполне можно обойтись. По крайней мере, добрую половину своего опыта я тебе совершенно точно не пожелаю. И вообще никому, начиная с себя.

По встревоженному выражению лица Нумминориха я понял, что снова перебрал с драматизмом и поспешно сменил тон:

– С другой стороны, без этого опыта был бы сейчас не я, а кто-то другой. И тоже говорил бы тебе ерунду, но какую-нибудь другую. С сослагательным наклонением вечно такая беда. Так что проще махнуть на него рукой и просто порадоваться, что ты такой шустрый, скачешь между Мирами без посторонней помощи, и всё тебе нипочём.

Сказал это и, что удивительно, действительно наконец-то обрадовался. По-настоящему, искренне, я имею в виду. Всё-таки привычка держать слово – отличная штука. При условии, что хотя бы иногда дельные вещи говоришь. И снова повторил:

– Нет, ты всё-таки правда очень крутой.

– Как же легко иметь с тобой дело! – просиял Нумминорих. – Узнал, что я тайком в Хумгате гуляю, и голову не оторвал. Хотя ясно же, что сразу подумал: «А ведь мне потом этого придурка, мать его за ногу, по всей Вселенной искать!»

– Ну уж нет, никакого «придурка» у меня в мыслях не было, – возразил я. – И мать, и нога там тоже отсутствовали. То есть я вообще ни разу не выругался, а очень вежливо и деликатно представил, как буду тебя, придурка, мать твою за ногу, искать по всей этой грешной, мать её за ногу, Вселенной. Оцени!


Я так его насмешил, что какое-то время мы шли, не разбирая дороги. Но больше никуда не проваливались. Наоборот, наконец-то благополучно вышли с пустыря в самом конце улицы Жареных Предков, уж её-то я хорошо знаю, такое название поди забудь. Она ведёт в Новый Город; когда едешь туда в амобилере, улицу Жареных Предков лучше объезжать стороной: мостовую тут ещё и не начинали приводить в порядок. Надеюсь, ещё долго не начнут, потому что мне нравятся цветущие кустарники, проросшие между вывороченными камнями. Ради такой красоты не жалко пару дюжин лишних раз споткнуться, когда идёшь по улице Жареных Предков пешком.

– Кстати, «предки» это просто такие маленькие квадратные пирожки, – заметил Нумминорих. – Старинная угуландская кухня. Драхховская то есть, без Очевидной магии, зато с кучей лесных трав и специальными рифмованными присказками, чтобы залепить каждый угол, теперь такие, наверное, только в самых глухих деревнях пекут. Давно собирался тебе это рассказать, а то даже страшно представить, что ты в связи с этим названием обо всех нас думаешь. Нравы у нас в старину и правда были те ещё, но всё-таки собственных предков на ужин не ели. А если и ели, то не массово. И не каждый день.

– А только по большим праздникам, – кивнул я. – Оно и понятно, количество предков в любом семействе строго ограничено. На каждый день точно не напасёшься. Не переживай, я уже свыкся с концепцией людоедства, до недавнего времени скрашивавшего суровые будни угуландских колдунов. Так что про пирожки можешь не заливать.

– Я и не заливаю, – совершенно серьёзно сказал Нумминорих. – Когда учился в Королевской Высокой Школе, писал курсовую об исторических и культурных причинах возникновения наиболее причудливых городских топонимов. Тогда про пирожки и узнал.

* * *

Я проводил Нумминориха до калитки и наотрез отказался от его гостеприимства, потому что сладкое домашнее вино в беседке среди цветущих йокти и груш – дело, безусловно, хорошее, но не настолько, чтобы жертвовать ради него ещё одной долгой пешей прогулкой – назад, в Старый Город, через пустынный центр, местами всё ещё настолько заброшенный, что похож не на один из районов столицы Соединённого Королевства, а на незнакомый необитаемый мир, исполненный какой-то неизвестной мне тёмной, причудливой магии, соблазнительной, как любая неразгаданная тайна.

На этом месте напрашивается закономерный вопрос: тебе что, незнакомых миров и магии мало? Правильный ответ – конечно мало. Мне всегда будет мало, сколько ни дай. Но одинокие прогулки по запутанным лабиринтам той части Ехо, которая когда-то была дальним пригородом, а после строительства Нового Города внезапно оказалась фактическим центром столицы, отчасти утоляют этот мой счастливый лютый голод по жизни, и ещё жизни, и ещё дополнительной порции жизни, вопреки здравому смыслу и вообще всему. Так что когда я шучу, будто эти прогулки заменяют мне горькое пьянство и прочую бездну пороков, на самом деле, не очень-то и шучу.

Предаваться греху продолжительной пешей ходьбы мне удаётся не сказать чтобы часто: имея все задатки беззаботного бездельника, я как-то незаметно ухитрился стать человеком, чей список обязательных дел может потрясти воображение любого трудяги. А ведь, кроме обязательных дел, существуют не обязательные, но такие приятные, что откладывать их на потом – ищи дурака.

Однако сегодня мне определённо везло: дело шло к полуночи, и никто до сих пор не прислал мне зов с предложением срочно куда-нибудь мчаться, потому что всё, как заведено в нашей жизни, пропало, или вот-вот пропадёт. Например, ядовитый арварохский заяц клец сбежал из Королевского зоопарка и в этот самый момент остервенело грызёт колесо новенького амобилера начальницы Столичной полиции. Поэтому амобилер мёртв, но непременно воскреснет, как только владелица сядет за его рычаг, и эту катастрофу следует предотвратить любой ценой: только оживших мёртвых амобилеров нам здесь для полного счастья не хватало… Так, всё, хватит, стоп!

Я шел по улице Жареных Предков и смеялся в голос, от избытка энтузиазма размахивая руками; со стороны наверняка выглядел, как натуральный псих. К счастью, смотреть на меня со стороны было некому. Эта часть городского центра как раз практически необитаема, бодрые Новые Древние застройщики во главе с моим другом Малдо сюда ещё не добрались.


Весна на меня до смешного предсказуемо действует: как на драного уличного кота. Только вместо вожделенной драной уличной кошки у меня весь этот восхитительный Мир – раньше я бы сказал: «этот город», – но алчность моя с тех пор изрядно возросла. Я даже понемногу начинаю заглядываться на драных кошек с соседних улиц, в смысле, на иные реальности, так что мне ли упрекать Нумминориха. Не то чтобы я собирался всё бросить и устроить себе бесконечно долгий загул по чужим мирам, но любить-то их можно прямо сейчас, авансом, бескорыстно, можно сказать, платонически, то есть не порываясь никуда удрать. Просто чтобы было, чем занять своё сердце, которое по весне становится настолько огромным, что сам удивляюсь: как это я ухитрился такое отрастить?

Впрочем, нынешняя буйная, стремительная весна, пришедшая после долгой, холодной по здешним меркам зимы, свела с ума не только меня. Все вокруг начали чудить, начиная с сэра Джуффина Халли, чей рабочий кабинет в последнее время слишком часто оказывается пустым, и даже нюхачом быть не надо, чтобы распознать в его дыхании явственный аромат Тёмной Стороны. А такое, говорят, случается только с теми, кто проводит на изнанке нашего Мира как минимум вдвое больше своего личного, субъективного времени, чем на его лицевой стороне.

Трикки Лая я самолично застукал в одном безымянном прибрежном трактире с леди Тайярой и до сих пор не решил, радоваться за них обоих или всё-таки заранее сострадать. Профессор Дримарондо почти перестал ночевать дома, и я с понятным содроганием предвкушаю, как в один прекрасный день нам под дверь подкинут лукошко с целым выводком говорящих щенков. Сэр Кофа Йох буквально третьего дня проспал утреннее совещание – я-то на него, разнообразия ради, как раз пришёл, потому что ещё не ложился, и получил счастливую возможность подробно обсудить с коллегами тонкие различия оттенков значения глаголов «удивился», «охренел» и «офонарел». Даже железная леди Кекки Туотли, великий мастер виртуозного ни к чему не обязывающего флирта с потенциальными поставщиками интересной информации, внезапно закрутила роман с музыкантом, от которого только и пользы, что доступ к расписанию ближайших секретных концертов для своих; как профессионал я фраппирован, а по-человечески очень за неё рад. И только Мелифаро, можно сказать, легко отделался – часами кружит над городом на дурацкой летающей доске собственного изготовления, поэтому на более традиционные весенние глупости ему не хватает ни времени, ни сил.

А несколько дней назад столичная полиция поймала мошенника, выдававшего горькие травяные леденцы необычной формы за любовное зелье, якобы изготовленное по тайному рецепту семьи шиншийского Халифа, гостившего в Ехо минувшей зимой. И, по моим прогнозам, будет вынуждена закрыть дело, потому что пока все жертвы беспринципного жулика единогласно твердят на допросах: «Средство отлично подействовало!» – и требуют его освободить.


Последствия одного из особо тяжёлых случаев весеннего безумия сейчас полыхали у меня над головой, натурально огненными буквами в небесах: друг мой сэр Шурф внезапно вспомнил, как мы с ним развлекались полтора года назад, окончательно переложил свои великие магистерские дела на плечи угнетённых секретарей и вплотную занялся начатым тогда просветительским гуманитарным проектом. В смысле, каждую ночь пишет в небе какой-нибудь очередной шедевр угуландской поэзии, древней, классической, или современной – это смотря какая вожжа под какой из хвостов попадёт. Счастье ещё, что врождённое чувство умеренности не позволяет ему сопровождать написанное литературоведческими комментариями, которым всё-таки место на бумаге, а не в небесах.

Днём ему на смену приходят орденские девчонки, которые внезапно увлеклись этой затеей чуть ли не больше, чем он сам. И это отлично, потому что буквы, написанные в небе, остаются видимыми максимум несколько часов, а благодаря добровольным помощницам, стихи сменяют друг друга круглосуточно, практически без перерывов, так что горожане уже привыкли спрашивать друг друга при встрече: «Ты сегодня небо читал?»


Сейчас в ночном небе сияли только две строчки: «Когда я умер в городе, где хрустальные лестницы». Я не великий знаток угуландской поэзии, но именно это стихотворение Айры Кори помнил. И точно знал, что там ещё писать и писать. То есть мой друг совсем недавно приступил к работе. Так что я, пожалуй, и правда успею дойти – не факт, что до самого дома, но хотя бы до границы Старого города – прежде, чем у Великого Магистра завершится плановый приступ гуманитарного весеннего безумия, и он условно деликатно осведомится, не желаю ли я выпить с ним кружку тоже очень условной камры перед совсем уж смехотворно условным сном.

Иными словами, ясно было, что раньше, чем через час, а то и все полтора я не получу возможности наябедничать ему на Нумминориха, одолеваемого опасными искушениями. Душераздирающий монолог с эффектным заламыванием рук стоял в моих планах на грядущую ночь под номером один. Не потому, что я думаю, будто сэр Шурф в последнее время как-то слишком уж хорошо живёт, и надо бы для равновесия пару раз ощутимо его огорчить. Просто для борьбы с опасными искушениями, поджидающими начинающих путешественников по далёким чужим мирам, наверняка есть рецепты, проверенные временем, в смысле, особо безбашенными магами древности. И может быть, пара-тройка этих рецептов даже записана неразборчивым почерком на каких-нибудь истёртых клочках пергамента, от которых в тайной сокровищнице библиотеки Иафаха сундуки ломятся. Ну или не сундуки. Чёрт их на самом деле знает, как они хранят особо древние рукописи, но главное, что как-то хранят, и сэр Шурф рад любому предлогу лишний раз в них порыться, так что, может, чего полезного и отыщет – вот о чём я думал, пока шёл, не разбирая дороги, мимо живописных руин загородной резиденции Ордена Дырявой Чаши. И одновременно о том, что ужасно хотел бы исследовать эти развалины, в идеале, предварительно превратившись в мальчишку, у которого даже при взгляде на мрачное наследие тяжёлого магического прошлого поджилки трясутся, но он всё равно лезет туда искать черепа погибших в последней битве магистров и припрятанные ими в заколдованных тайниках сокровища, такой молодец.

Впрочем, ладно, превращаться в храброго перепуганного мальчишку не обязательно, я и так – практически он, поэтому можно будет однажды исследовать руины Орденских резиденций просто так, по работе. Если, конечно, мне повезёт, и в тамошних подземельях заведётся какая-нибудь потусторонняя пакость, несовместимая с безмятежным течением общественной жизни. Потому что, будем честны, иначе у меня вряд ли найдётся время на это развлечение. Даже короткий романтический пикник на заросших весёлой весенней травой зловещих развалинах, пожалуй, не втиснется в график. Прискорбно, но нет.


Я так погрузился в размышления о спасительных древних рукописях и несбывшихся пикниках, что временно утратил связь с реальностью и опомнился только споткнувшись со всей дури о какой-то подлый неразличимый в темноте выступ, да так сильно, что не устоял на ногах. Рухнул на землю, коротко взвыл, даже толком не выругался поскольку так больно ушибся, что тут не ругаться надо, а срочно вспоминать простейшее знахарское заклинание, позволяющее быстро унять боль. Как это обычно бывает со знахарскими заклинаниями, применять его к себе гораздо трудней, чем к другим людям, поскольку сильная боль целиком захватывает внимание и отвлекает от собственно целительского процесса. Но всё-таки, хвала магистрам, возможно. И я его вполне успешно применил – с третьей попытки, но учитывая мою неопытность, и на этом спасибо. После чего разулся и уже всерьёз занялся стремительно распухающей ушибленной ногой; пока она болела, даже пытаться было бессмысленно: лечить по-настоящему гораздо трудней, чем просто ликвидировать боль.

Ногу я кое-как починил и, надо сказать, в процессе совершенно выдохся. Всё-таки знахарство – не моё сильное место. Счастье, что удалось научиться хотя бы азам, потому что довольно глупо себя чувствуешь, вынужденно обращаясь за помощью по любому пустяковому поводу, вроде хоттийской золотой лихорадки, от которой слегка поднимается температура, а окружающие предметы начинают казаться блестящими, или, как сегодня, ушибленной ноги.

Всё это пустяки, вряд ли заслуживающие внимания, однако возня с малознакомыми заклинаниями хотя бы отчасти объясняет глубочайшую растерянность, охватившую меня, когда издалека послышался шум, очень хорошо мне знакомый и одновременно совершенно невозможный, немыслимый в Ехо и вообще в этом Мире, потому что здесь нет поездов. А шум, несомненно, был звуком приближающегося поезда, такое ни с чем не перепутаешь. Даже если потерял память обо всех прежних жизнях сразу, всё равно встрепенёшься от этого постепенно нарастающего ритмичного гула. А я память, вроде бы, не терял.


Некоторое время я неподвижно сидел на земле, ничего не предпринимая, и вопросительно сверлил взглядом ночную тьму. Только когда упомянутая тьма озарилась сигнальными огнями приближающегося паровоза, до меня дошло, что я сижу практически на рельсах. То есть буквально в нескольких сантиметрах от них. Ясно теперь, обо что я так неудачно споткнулся. Бред собачий: в самом центре столицы Соединённого Королевства умудрился налететь на рельс!

Некоторое время я разглядывал и осторожно ощупывал рельсы и шпалы между ними – надо же, совершенно как настоящие! – наконец сообразил, что следует отойти от них хотя бы на пару шагов. Когда живёшь в Магическом Мире, быстро привыкаешь относиться к иллюзиям с не меньшим уважением, чем к плотным, увесистым материальным объектам. От иного наваждения вовремя не увернёшься – не жалуйся потом, если зашибёт.

Пока поезд приближался, я успел почти перестать ему удивляться. Вспомнил, что в Ехо, кроме невиданного разгула традиционной угуландской Очевидной магии, которой, будем честны, за глаза достаточно, чтобы свести с ума впечатлительного человека, существуют ещё чужие сновидения разной степени достоверности. Большинство из них подобны цветному туману из тюрбана ярмарочного фокусника и рассеиваются от первого же пристального взгляда, но некоторые реальнее самой нашей здешней жизни. Весомее и, я бы сказал, неумолимее: хоть отворачивайся, хоть глаза закрывай, а они никуда не денутся, пока их невольный, или наоборот, злонамеренный создатель не проснётся где-нибудь у себя дома, в одном из невообразимо далёких миров.



В этом смысле приближающийся состав не представлял собой ничего невероятного. Почему бы обитателю какой-нибудь реальности, в которой существуют железные дороги, не увидеть во сне, как он мчится через наш город в поезде? Или даже, что он сам и есть паровоз с вагонами. До сих пор на моей памяти ничего подобного не случалось, но «на моей памяти» означает – всего-то за полтора года. Невелик срок.

В общем, рациональная часть моего ума настойчиво твердила, что ничего необычного в появлении поезда в самом центре столицы Соединённого Королевства нет. Но это совершенно не мешало всем остальным составляющим моей сложно организованной личности натурально верещать от восторга на разные голоса: «Поезд! Самый настоящий поезд! С паровозом! Уже совсем близко! И рельсы гудят!»

Приободрённый моим восхищённым вниманием, паровоз и сам загудел, да так пронзительно, что его наверняка было слышно не только в модных новых кварталах вокруг Удивительной улицы, до которых отсюда ещё идти и идти, но и в Новом Городе. И в Старом за компанию. И, возможно, во всём Угуланде. Вообще везде. По крайней мере, мне сейчас так казалось – громкий паровозный гудок стал впечатлением такой силы, что заполнил меня целиком, временно отменив всю остальную реальность. То есть, конечно, не саму по себе реальность, а только мою способность её воспринимать.


Я стоял, натурально распахнув рот, вдыхал восхитительный запах паровозного дыма и во все глаза смотрел, как мимо меня неторопливо проплывают спальные вагоны, мелькают светящиеся окна купе, в одном пассажиры поднимают бокалы, в другом целуются, в третьем уткнулись в газеты – всё, как обычно бывает в поездах дальнего следования, и в жизни, и в кино.

В детстве я часто бегал к железной дороге, глазел на проезжающие поезда, жадным взором пожирал скучающих пассажиров, за краткий миг успевал придумать каждому целую жизнь, полную фантастических событий и удивительных приключений – ясно же, что в поездах ездят настоящие путешественники, у каждого из них должна быть удивительная судьба.

И теперь, когда выяснилось, что у меня самого настолько удивительная судьба, что впору отыскать у неё регулятор и немного убавить этой грешной удивительности, до, скажем так, совместимой с жизнью величины, в этом смысле ничего не изменилось. Я как завороженный смотрел на пассажиров поезда-наваждения и искренне думал: «Какая же у них чудесная жизнь!»

Теоретическое понимание, что никакой жизни, ни чудесной, ни заурядной, у этих людей нет вовсе, потому что они всего лишь снятся кому-то, а мне мерещатся просто так за компанию, ничего не меняло. С теоретическим пониманием у меня вечно такая беда – оно существует само по себе, как бы для галочки, чтобы, если понадобится, быть высказанным вслух и стать своего рода пропуском в мир разумных, адекватных людей, а на мои чувства оно не особо влияет. Да и на поступки, скажем так, через раз.


Я до сих пор не могу объяснить, что мною двигало в тот момент, когда я вскочил на подножку последнего вагона поезда-наваждения и обеими руками вцепился в поручень. Скорее всего, самая обычная дурь, которой у меня, положа руку на сердце, в избытке. Но радовался я в тот момент неописуемо – в основном, за того мальчишку, которым когда-то был, или не был, не важно, главное, помнил, что был. И как больше всего на свете хотел однажды запрыгнуть на проходящий поезд и уехать неизвестно куда, но так и не решился. Зато теперь – наконец-то да.

Стоял как дурак в одном сапоге, невольно морщился от прикосновения холодного металла к босой пятке – говорю же, некоторые наваждения бывают сокрушительно достоверны – смеялся, подставляя лицо тёплому весеннему ветру, и хотел только одного: чтобы эта поездка длилась и длилась, чтобы так было всегда.

Не знаю, сколько я на самом деле так ехал. Судя по тому, что руки, которыми я очень крепко держался за поручень, не начали ныть, не особенно долго, физически я не слишком выносливый человек. С другой стороны, наваждение есть наваждение. Возможно, способность в нём задержаться зависит не от мышечной силы, а только от силы желания, тогда рукам не от чего уставать.

Я восхищённо разглядывал неторопливо проплывающие мимо знакомые пустыри и развалины центра – вот уж не думал, что однажды доведётся полюбоваться ими с такого необычного ракурса. Потом поезд, не замедляя хода, пересёк Хурон – не по дну, но и не по самой поверхности, рельсы оказались проложены примерно на глубине полутора метров, так что я насквозь промок от поднявшихся брызг, но пока мы мчались через сонное Левобережье, высох, сам того не заметив, слишком быстро, на мой теперешний взгляд, но тогда мне это показалось нормальным – перестать быть мокрым, как только река осталась позади. Мне в тот момент вообще всё казалось нормальным – и мгновенно высохшая одежда, и необыкновенная протяжённость Левобережья, которое всё не кончалось и не кончалось, и причудливые очертания высоких зданий, каких отродясь не было в этом тихом сонном районе, застроенном утопающими в садах домами столичных богачей, и множество разноцветных маленьких лун, озарявших алое, как в Уандуке небо, и невесть откуда возникшую на горизонте горную гряду с заснеженными вершинами, и сам факт, что я повис на подножке поезда, приснившегося неведомо кому.

Впрочем, с какой-то точки зрения, это и правда было нормально. Вполне обычное сновидение, а что я оказался в нём наяву – так мне ли всерьёз полагать чем-то незыблемым границы между явью и сном. Леди Анна, однажды заполнившая наш город разноцветными ветрами, бесконечно сменяющими друг друга закатами и восхитительными наводнениями своих сновидений, раз и навсегда выбила из меня эту дурь. За одно это я перед нею в вечном долгу.


Однако во всём надо знать меру, даже в доверии к происходящим с тобой чудесам. Собственно, в первую очередь в доверии к чудесам: когда ты не их создатель, а только зритель, одна из второстепенных фигур на чужом игровом поле, следует помнить, что соблюдение твоих интересов не является непременным условием всякого чуда. Я имею в виду, в подавляющем большинстве случаев события будут развиваться, руководствуясь собственной внутренней логикой, а не твоими предпочтениями. Хотя это они, конечно, зря.

Я почему-то ждал, что поезд поведёт себя, как маршрутный трамвай: совершит положенный круг и, в конце концов, доставит меня обратно – туда, где я на него запрыгнул. После чего можно будет поблагодарить неизвестного сновидца за доставленное удовольствие и пойти домой. Но не тут-то было. Поезд есть поезд, его дело не кружить по городским окраинам, а мчаться вдаль. В такую невероятную даль, что звёздное небо осталось где-то внизу, под ногами, вернее, под колёсами паровоза, а над головой плещутся тёмные воды и носятся стаи призрачно-серых рыб, и звучит музыка, совсем простая танцевальная мелодия, фокстрот, или что-то вроде того, но об её звуки можно пораниться, как об осколки стекла, если не отвернуться, не спрятать лицо в прохладном пламени рук, недолго осталось терпеть, мы уже исчезаем – острая музыка, мои ледяные горящие руки, звёздное небо, серые рыбы, этот немыслимый поезд и всё, вообще всё.


Счастье, что исчезать мне совсем не нравится. Настолько не нравится, что иногда бывает трудно уснуть. Сейчас, хвала магистрам, такое случается редко, только когда я на взводе, а рядом, как назло, ни одного милосердного колдуна с запасом усыпляющих заклинаний, зато в юности это было серьёзной проблемой – как бы сильно я ни устал, всегда подолгу лежал в постели, ворочался с боку на бок, не закрывая глаз, почти бессознательно предпринимая усилие не исчезнуть, остаться, где есть, не утратить себя, не спать, не спать.

Никогда не знаешь, какой из твоих заскоков однажды окажется спасительным навыком, так что, наверное, лучше иметь их побольше, про запас. Вот и сейчас, почувствовав, что наваждение рассеивается – предположим, неизвестный сновидец неудачно перевернулся на другой бок и вот-вот проснётся от боли в неловко подвёрнутой руке, – я очнулся, мгновенно оценил ситуацию, собрался, сконцентрировался, приготовился открыть глаза в центре Ехо, неподалёку от разрушенных стен резиденции Ордена Дырявой Чаши и как ни в чём не бывало продолжить прогулку, но в самый последний момент передумал. Мне стало так жаль прекрасного поезда, его пассажиров с бокалами и газетами, весёлых паровозных гудков – как же это он возьмёт и бесследно исчезнет, не хочу, не позволю, не могу допустить! – что я покрепче вцепился в поручень и взял управление в свои руки: мысленно приказал поезду продолжать быть, паровозу гудеть, а шпалам и рельсам лежать там, где я их впервые увидел, среди синих и серебристых весенних трав одного из множества пустырей столицы Соединённого Королевства. Ага, есть, спасибо! Отлично, дорогой поезд, оставайся с нами, будь всегда. А теперь самое время замедлить ход, чтобы я не расшибся, когда буду прыгать, тише, ещё тише, пожалуйста; ладно, чёрт с тобой, не хочешь, не тормози, спрыгну и так.


Я довольно легко отделался. Когда спрыгиваешь с подножки стремительно мчащегося поезда, не имея необходимых спортивных навыков, зато твёрдо рассчитывая на магию, которая на этот раз почему-то не сработала, одно разбитое колено и две ободранные ладони – совсем неплохой результат. Впрочем, в первый момент я не заметил ни царапин, ни ссадин. Сидел в траве, смотрел вслед стремительно удаляющемуся последнему вагону, думал: интересно, а теперь, без меня, он всё-таки исчезнет? Или выполнит мою просьбу, останется здесь навсегда? Было бы здорово разжиться поездом-призраком, таких развлечений у нас до сих пор не водилось. Толку от него никакого, одна бескорыстная радость, примерно как от стихов на небе; с другой стороны, когда есть радость, зачем ещё какой-то дополнительный толк?

От лирических размышлений меня отвлекла саднящая боль в ладонях; попытавшись встать, я обнаружил, что и с коленом не всё в порядке. Попытался ликвидировать боль, но не преуспел. Меня это не особо встревожило: знахарские умения я приобрёл совсем недавно, и ещё не отвык от естественных для всякого новичка неудач. Подумал: ладно, значит, придётся вернуться домой Тёмным Путём, не хромать же через весь город. Но ни с первой, ни со второй, ни даже с третьей попытки домой так и не попал. Остался стоять, где стоял, и вот тогда, конечно, – нет, даже не испугался. Просто оцепенел от полной невозможности происходящего. Только рыба, внезапно разучившаяся плавать, могла бы меня понять.


У нас принято считать, что нет ничего ужасней, чем утратить магические способности; лучше уж умереть молодым, зато на пике могущества, чем прозябать долгие годы беспомощной никчемностью – в этом убеждены практически все. И больше всего на свете боятся, что их однажды настигнет так называемый «Бич магов», своего рода болезнь, внезапно, без каких бы то ни было внешних причин лишающая чудесной колдовской силы; лекарства от этой напасти не существует, можно только ждать и надеяться, что способность колдовать однажды вернётся, как исчезла, сама. Обычно рано или поздно так и случается, но гарантий нет; по крайней мере, мне рассказывали о нескольких стариках, которые до сих пор не дождались возвращения магической силы. Такая горькая им почему-то досталась судьба.

Однако Бич магов, этот главный страх всякого нормального угуландского колдуна, сейчас казался мне наилучшим из возможных вариантов. Магические способности я уже, было дело, утрачивал, и они вернулись прежде, чем я успел всерьёз затосковать. Если на этот раз всё-таки не вернутся, будет очень обидно, но руки на себя точно не наложу. Благо у нас тут и без умения колдовать вполне можно устроить себе крайне интересную жизнь.

Гораздо хуже, если всё, что меня сейчас окружает – пустырь, развалины загородной резиденции Ордена Дырявой Чаши, голубой свет далёких придорожных фонарей – всего лишь достоверная имитация знакомого фрагмента реальности, а на самом деле ни города Ехо, ни наполняющего его магией Сердца Мира, ни самого Мира, ни моих близких для меня больше нет. Вот о чём я, холодея от лютой тоски и отчаяния, думал после неведомо какой по счёту неудачной попытки послать зов Шурфу, Сотофе, Джуффину, Нумминориху, Кофе, Базилио, Мелифаро, а потом уже всем знакомым подряд, всё равно кому, лишь бы хоть до одной живой души докричаться. Но внутри моей головы была полная тишина. Снаружи, собственно, тоже, но это как раз нормально – с чего бы кому-то шуметь ночью на пустыре.

Подняв глаза к затянутому сизыми тучами ночному небу, я увидел, что на нём нет никаких стихов, ни единой строчки, и это меня окончательно подкосило. Скверный знак.


У меня есть один проверенный способ справляться если не с внешними обстоятельствами, то по крайней мере с попавшим в эти обстоятельства собой: в любой паршивой ситуации делай что можешь, даже если можешь так мало, что это – почти ничего. А сейчас я мог как минимум добраться до Мохнатого дома. Убедиться, что он на месте, и его обитатели тоже; ну или всё-таки нет. И уже исходя из этого обстоятельства думать, что делать дальше. Или не думать, а огласить иллюзорные окрестности скорбным воем начинающего безумца – но только по результатам расследования. Не прямо сейчас.

Поэтому я отыскал свой валявшийся неподалёку сапог, или его точную копию; заодно убедился, что пока предавался отчаянию, от шпал и рельсов не осталось и следа. Обулся и, невольно кривясь от боли в разбитом колене, потопал в сторону Ворот Трёх Мостов, за которыми начинается Старый Город, или что там у нас нынче вместо него.

* * *

– Ага, живой, – сказал сэр Шурф.

Выражение лица у моего друга было такое, словно он собирался собственноручно исправить этот досадный факт. В первый момент я ему даже почти поверил. В роли злодея, внезапно возникающего из тьмы на пути беззащитного странника, сэр Шурф Лонли-Локли чрезвычайно убедителен и по-своему неотразим.

Но чёрт бы с его выражением, видывал я и похуже. Какие только злодеи не возникали передо мной из тьмы. Главное, сейчас я не просто видел перед собой крайне недовольного сэра Шурфа, но и явственно ощущал его силу, как всегда ощущаю её рядом с могущественными людьми. Из чего следовало, что Шурф – настоящий; всё на свете можно сымитировать и подделать, но вот это живое присутствие мага – пожалуй, всё-таки нет.

Следовательно, самого худшего не случилось. А если даже случилось, я с этим худшим больше не один на один.

– Вот, получается, хорошо, что ты вечно всякую жуткую хренотень про меня выдумываешь, сам себе веришь и потом беспокоишься, – наконец сказал я. – Потому что иногда эта жуткая хренотень внезапно случается. И что бы я сейчас, интересно, делал, если бы ты ни о чём не беспокоился и не отправился меня искать? Хотя ясно, что – хромал бы дальше. Благо до Ворот Трёх Мостов отсюда уже совсем недалеко.

Сэр Шурф, надо отдать ему должное, мгновенно оценил ситуацию, убрал с лица угрожающее выражение, предназначенное то ли для пробуждения моей совести, то ли просто для собственного удовольствия. И человеческим, а не специальным великим магистерским голосом, призванным устрашать всё живое, спросил:

– А почему ты хромаешь?

– Потому что разбил колено и не могу его вылечить. Но это как раз ерунда. Гораздо хуже, что я больше не могу ходить Тёмным Путём. И послать зов тоже не могу. Раз сто, наверное, пытался – тебе и ещё куче народу, не преуспел, плюнул и пошёл домой пешком.

– То есть у тебя не получается использовать магию?

– Вот именно. Даже в пригоршню спрятать больше ничего не могу, а ведь фокус – проще не придумаешь. Специально несколько раз проверил – нет, даже эта ерунда не выходит. Из всего, что успел попробовать, вообще ни хрена.

– Ладно, ничего, с этим как-нибудь разберёмся, – с несвойственным ему оптимизмом пообещал Шурф. – Живой, и на том спасибо.

– А почему ты именно так ставишь вопрос? С чего бы мне внезапно перестать быть живым? – осторожно спросил я, заранее содрогаясь от перспективы услышать: «Ну так ты же двести лет назад сгинул, никто уже не верил, что вернёшься, один я как дурак до сих пор тебя ищу».

Теоретически, такое вполне возможно; собственно, возможно вообще всё, и это далеко не всегда хорошая новость. Примерно через раз. Но испугаться по-настоящему я не успел, потому что Шурф сказал:

– Тебя больше суток не было в Мире. И, похоже, вообще нигде. И ощущение от твоего следа нам не понравилось. Слишком зыбкое, ненадёжное – не знаю, как ещё можно объяснить. И сосредоточиться на нём даже с моей подготовкой было довольно трудно; сэр Джуффин примерно то же самое говорил. Как будто сама реальность никак не могла определиться, существуешь ты, или всё-таки нет. Пройти за тобой по этому следу не смогла даже леди Сотофа. Сказала, некуда идти. И Тёмный Путь никого из нас к тебе не привёл…

Что он ещё говорил, я толком не слушал, охваченный ликованием: всего какие-то несчастные сутки меня не было в Мире, а вовсе не двести лет! Впору разрыдаться от облегчения. Я, конечно, не разрыдался, но боюсь, не в силу какой-то особой душевной стойкости, а только потому, что просто заплакать – слишком мало для выражения настолько сильных чувств. Зато в обморок хлопнуться – в самый раз.

Впрочем, до настоящего обморока всё-таки не дошло, я только осел на землю, не в силах устоять на размякших ватных ногах.


– Ладно. Сутки это всего лишь сутки. Повезло, – наконец сказал я и только тогда обнаружил, что сижу не на земле, а на диване в башне Мохнатого дома. Запоздало удивился: – Как это ты так ловко меня сюда притащил? Я даже не заметил.

– Не беда, – сказал Шурф каким-то смутно знакомым и одновременно непривычным в его исполнении ласковым тоном. – Там и замечать-то было особо нечего. Я тебя одним мысленным шагом сюда привёл. Та же самая техника, которую мы используем, чтобы уйти Тёмным Путём, даже не приподнявшись со стула, просто надо вообразить, что идёшь не один, а вдвоём. Я рад, что у нас получилось: так легко провести Тёмным Путём можно только опытного колдуна. Значит, все твои способности и умения по-прежнему при тебе, по крайней мере, потенциально… А ты понимаешь, где мы сейчас находимся? Обстановку узнаёшь?

– Да было бы что узнавать. Это же мой кабинет.

– Очень хорошо.

До меня наконец дошло, что это за ласковый тон. Так обычно знахари разговаривают с особо тяжёлыми пациентами. Спросил прямо:

– Я что, пахну безумием?

– Хвала магистрам, не пахнешь, – ответил мой друг. – Но выглядишь, прямо скажем, не очень. Как будто все минувшие сутки при смерти пролежал.

– Да вроде бы не при смерти, а на поезде. И не лежал, а катался. Причём, по моим ощущениям, это продолжалось не сутки, а максимум полчаса.

– На чём ты катался?

– На поезде. Это такое транспортное средство… Даже не знаю, как его описать, чтобы было понятно, хоть рисуй. Но, кстати, ты вполне мог видеть поезда в кино, когда я притащил телевизор на улицу Старых Монеток. Такие… ну как бы невысокие длинные узкие домики, которые быстро едут по рельсам. То есть по специально проложенному для них пути. Может быть помнишь?

– Кажется, припоминаю нечто похожее, – нахмурился мой друг. – Но не уверен, что мы говорим об одном и том же. Столько лет с тех пор прошло, столько всего случилось. А после того, как все эти удивительные приборы исчезли из твоего бывшего дома, воспоминания о кино стали понемногу стираться из моей памяти, как с возрастом забываются детские сны; остальные, кстати, ещё меньше помнят, я специально расспрашивал. Впрочем, сейчас важно не это. Сможешь рассказать, что с тобой случилось? С самого начала, по порядку.

– Когда это я рассказывал по порядку? – невольно улыбнулся я. – Но ладно, попробую. Если выпить нальёшь. Причём тебе для этого даже никуда ходить не придётся. На ближайшей к окну полке за книгами стоит бутылка укумбийского бомборокки. При условии, что в моё отсутствие её никто не отыскал и не лишил сокровенного смысла. Я уже давно не проверял.

– Я отыскал, – честно признался мой друг. – Причём ещё зимой. Но сокровенного смысла, как ты выражаешься, не лишил. А просто внимательно наблюдал за её судьбой. Мне было интересно, вспомнишь ли ты о своих запасах, и если да, то при каких обстоятельствах. Теперь я знаю ответ.

– На самом деле я и не забывал. Специально хранил для какого-нибудь торжественного случая. Всё-таки редкость – тридцатилетнее капитанское бомборокки, не индюк чихнул. Но если я хоть что-нибудь понимаю в торжественных случаях, сейчас у нас именно он.

Шурф покачал головой – укоризненно и одновременно одобрительно. Как у него это получается, никогда не пойму. Достал припрятанную бутылку, жестом фокусника извлёк откуда-то – не то из-под стола, не то из собственного рукава, не то просто из окружающего космоса – небольшие глиняные стаканы. Почему-то целых три.

– Третий для сэра Джуффина, – объяснил он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Извини, что я пригласил его сюда, не спросив разрешения. Но не сообщить ему о твоём возвращении было бы как минимум неразумно с моей стороны. Сам знаешь, сэр Джуффин человек гораздо более опытный и сведущий, чем я. И тоже был, скажем так, недостаточно сильно обрадован твоим внезапным исчезновением.

«Недостаточно сильно обрадован» – это, конечно, вся правда про сэра Джуффина Халли. Подумаешь, исчез человек на какие-то несчастные сутки и тут же сам объявился. Ему бы задачу посложней.


Однако Джуффин выглядел вполне удовлетворённым сложностью текущей задачи. По крайней мере, когда он возник на пороге моего кабинета, глаза его полыхали азартным огнём, который обычно охватывает шефа Тайного Сыска в исключительно дрянных ситуациях. Причём за долгие годы совместной работы я наблюдал столь высокую интенсивность горения хорошо если дюжину раз.

С одной стороны, я порадовался за Джуффина: в нынешние спокойные времена ему нечасто выпадают достойные развлечения. А с другой – запоздало испугался за себя. Это что же за лютый ужас со мной приключился, если Джуффину до такой степени интересно? Неужели настолько полный трындец?

Не поздоровавшись, Джуффин шагнул ко мне, посмотрел в глаза так пытливо и яростно, словно намеревался вызнать тайные девичьи фамилии вселившихся в меня демонов, а потом испепелить всю компанию вместе с их новым жильём. Одним прикосновением, если не вовсе взглядом поднял меня с дивана, положил на затылок тяжёлую руку, раскалённую, будто он только что вытащил её из костра, другой стремительно ощупал остальное тело и только после этого приветливо улыбнулся. Усадил меня обратно, взял из рук Шурфа стакан с бомборокки, выпил залпом и наконец сказал:

– Хорошая ночь, сэр Макс. Рад, что с тобой всё в порядке. Извини за бесцеремонность. Мне было необходимо убедиться, что ты – это именно ты. И при этом в достаточной степени жив, чтобы продолжать вносить некоторое разнообразие в наше размеренное существование. Прими мои поздравления, ответ по обоим пунктам – «да».

– А что, были какие-то сомнения?

– Как видишь, были. Но больше их нет. Не принимай к сердцу. Давно мог бы привыкнуть, что я всегда допускаю любые варианты развития событий, включая самые нежелательные. Собственно, начиная с них. А ты ещё так красиво выступил. Знатно всем нам нервы потрепал! Даже Сотофа сразу же заявила, что ничего о тебе не знает, призвать или хотя бы указать направление поисков не может, и предчувствий на твой счёт у неё нет, ни дурных, ни добрых, а это вообще ни в какие ворота. Чтобы Сотофа всем сердцем хотела помочь, но не смогла, такого на моей памяти ещё не было. Твои следы то исчезали, то снова появлялись, но при этом не вели никуда. А пытаясь послать тебе зов, мы все явственно ощущали, что ты жив и даже вроде бы присутствуешь в Мире, просто то ли лежишь без сознания, то ли слишком крепко уснул в каком-то неведомом месте, куда нам не добраться. Была у нас рабочая версия, что ты, вдохновившись примером Древних, внезапно решил поспать на Тёмной Стороне и посмотреть, что из этого выйдет. Но на Тёмной Стороне тебя не было; по крайней мере, мы с Сотофой ничего даже отдалённо похожего на тебя там не нашли.

– Всё-таки вы все здорово меня переоцениваете, – вздохнул я. – Да я от одной мысли о том, что иногда случается с уснувшими на Тёмной Стороне, холодею. Не настолько мне жизнь надоела. Она мне вообще ни насколько не надоела, собственно говоря.

– Со стороны это не особо заметно, – язвительно вставил сэр Шурф.

– Да ладно тебе, – отмахнулся я. – Можно подумать, я нарочно всё это устроил. Вот прямо целыми днями хожу, ищу, где тут смертельные опасности всем желающим бесплатно раздают…

– А разве нет?

Джуффин прекратил бессмысленный спор, который мы с переменным успехом ведём чуть ли не с первого дня знакомства, потребовав:

– Давай, рассказывай, что случилось.

– По порядку, – с нескрываемым злорадством добавил Шурф и протянул мне стакан с бомборокки. Из чего я сделал вывод, что сердце у него всё-таки есть.


От бомборокки я предсказуемо расслабился и не то чтобы действительно развеселился, но обрёл былую способность более-менее убедительно это изображать. Улыбнулся своим дознавателям и сказал:

– Угодить на допрос к вам обоим одновременно – вершина карьеры для любого государственного преступника. А я всего-навсего без билета на поезде прокатился. Даже неловко как-то. Не заслужил.

Эти двое зыркнули на меня так, что я почти всерьёз испугался: сейчас поколотят. И принялся подробно рассказывать, как шёл мимо руин резиденции Ордена Дырявой Чаши, замечтался, споткнулся, ушибся, сел лечить ногу, услышал шум приближающегося поезда, и всё, что было потом.

На самом деле, совсем короткий вышел у меня рассказ. Всего-то событий – вскочил на подножку и ехал, восхищённо глазея по сторонам на всякое неописуемое, пока не пришла пора исчезать.

– Я сперва решил смыться подобру-поздорову, – заключил я. – Ну то есть перестать смотреть этот чужой сон и пойти по своим делам. Скорее всего, так бы и вышло, но в самый последний момент я передумал. Жалко стало, что такое отличное наваждение рассеется без следа, и больше никто никогда его не увидит. Поэтому я усилием воли вернул поезд на тот пустырь и попросил его остаться у нас навсегда. А уже потом спрыгнул, как с настоящего; он собственно и был в тот момент настоящим. Вряд ли я бы взаправду расшибся, прыгая с поезда, который просто кому-то снится. Причём даже не мне самому!

– Ну на самом деле ещё и не такое случается, – заметил Джуффин. – Смотря в чьё сновидение попадёшь. Помнишь, тебе самому однажды приснилось, что подрался с капитаном Фуфлосом, а бедняга проснулся в своей постели избитым до полусмерти, со сломанной ногой? А ведь наяву ты его пальцем не трогал. Так что знаешь, на твоём месте я бы давно перестал гадать, что настоящее, а что не очень. Всё, что с тобой происходит, и есть настоящее. Всё!

Я только горько вздохнул, потому что уже раз сто от него что-то подобное слышал. И столько же раз соглашался – что тут возразишь. Но одно дело разделять эту концепцию теоретически, и совсем другое – понять и принять её всем своим существом.

А Шурф спросил:

– Но зачем тебе понадобился этот поезд? Почему ты попросил его остаться навсегда? Какой в этом смысл?

В кои-то веки он выглядел совершенно растерянным. Как, страшно сказать, нормальный человеческий человек перед лицом непостижимой загадки. Что, на самом деле, довольно странно. Какая из меня, к лешим, загадка. Обычно Шурф понимает меня даже лучше, чем я сам себя.

– Да примерно затем же, зачем тебе однажды понадобилась салфетка, на которой весь вечер что-то писал и тут же зачёркивал подвыпивший Киба Кимар, – объяснил я. – Помнишь? Он её сжёг, а ты тайком собрал пепел, вернул его в прежнее состояние и даже каракули расшифровал. И сам потом говорил мне, что из уважения к воле автора следовало бы оставить всё как есть, но иногда бывает совершенно невыносимо смириться с тем, что нечто прекрасное исчезло навсегда. Мы тогда ещё договорились до того, что у некоторых людей есть инстинкт сохранения прекрасного, примерно такой же сильный, как инстинкт самосохранения, потому что для них прекрасное – это и есть сама жизнь.

Шурф нетерпеливо кивнул – дескать, помню, и что с того? Зато Джуффин уставился на меня с недоверчивым интересом. Видимо, попытался примерить образ возвышенного интеллектуала, самозабвенно рассуждающего о прекрасном, на того меня, которого знал все эти годы. И не преуспел.

– Так вот, – заключил я, – у меня, получается, тоже есть этот инстинкт. Просто представления о прекрасном – ну, вот такие. В тот момент поезд казался мне самой восхитительной штукой на свете. Сам толком не понимаю, чем он меня так приворожил.

В ответ на это чистосердечное признание Джуффин положил передо мной явно заранее заготовленный лист дорогой плотной бумаги с неровно обрезанными краями. А Шурф, порывшись в карманах своей магистерской мантии, выдал мне огрызок карандаша.

– Ты обмолвился, что можешь нарисовать, как выглядит очаровавшее тебя транспортное средство, – сказал он. – Вот и нарисуй. Трудно обсуждать предмет, о котором мы с сэром Джуффином пока не имеем никакого представления.

– Но я не говорил, что могу его нарисовать! – запротестовал я. – «Хоть рисуй» – это было не обещание, а просто выражение сожаления, что я не знаю, как описать поезд словами. На самом деле мой рисунок только ещё больше вас обоих запутает. Я уже хрен знает сколько не…

Но Шурф был неумолим.

– Постарайся, пожалуйста. Никто не ждёт от тебя шедевра. Любое мало-мальски правдоподобное изображение сойдёт.

– Это очень важно, – добавил Джуффин. – Мы должны знать, как выглядит наваждение. Как минимум, чтобы безошибочно опознать, когда оно снова появится в Ехо.

– А с чего ты взял, будто оно снова появится? – удивился я. – Думаешь, моей просьбы достаточно? Я, если что, ничего специально не делал. Не колдовал. Если и есть какие-то заклинания, позволяющие овеществить и закрепить наваждение, я их не знаю. Никто меня такому не учил.

– Ну а на что, как по-твоему, ушли все твои силы? – спросил Шурф. – Уж точно не на лечение ушибленной ноги.

– Ушли все силы, – повторил я. – То есть я поэтому больше не могу колдовать? Угрохал все силы разом на этот грешный призрачный поезд? И теперь он у нас есть? Будет всегда туда-сюда по пустырю мотаться? То есть, думаешь, у меня получилось? Класс.

– Получилось или нет, это нам ещё только предстоит выяснить, – заметил Джуффин. – Угрохать все силы далеко не всегда непременно означает добиться своего. Чаще как раз бывает наоборот: маг потому и теряет всю силу разом, что её оказалось недостаточно для осуществления задуманного. Но шанс, что твои усилия увенчались успехом, разумеется, есть.

– Было бы здорово.

– Возможно, – пожал плечами Джуффин. – Хотя лично я не в восторге от такой перспективы. Я сам люблю всякие интересные наваждения – пока они остаются где-нибудь в Красной пустыне Хмиро, или на сумрачных берегах Кирваори. А в Сердце Мира им, на мой взгляд, не место. Мы тут и без дополнительных наваждений совсем неплохо живём. Но если уж наваждение у нас всё равно завелось, не спросив моего разрешения, лучше заранее знать его в лицо. Так что давай рисуй. В награду я готов накормить тебя пирогом, или что там у меня сегодня на ужин. Сейчас, собственно, выясним.

С этими словами сэр Джуффин Халли исчез. И почти сразу же снова появился, я даже начать рисовать не успел. В одной руке у него было блюдо, на котором возлежал кеттарийский слоёный пирог, в другой – относительно небольшой котёл с какой-то густой жидкостью, благоухающей столь прельстительно, что я чуть ума не лишился.

– Всё-таки у Кимпы изумительное чутьё, – сказал Джуффин. – Вроде бы знал с моих же слов, что гостей я сегодня не жду, да и сам вернусь хорошо если под утро. А еды всё равно наготовил чуть ли не вчетверо больше, чем надо мне одному. И так всегда, сколько он у меня служит. На моей памяти ещё ни разу не было, чтобы он не угадал.

– Более того, судя по тому, что в котле не просто суп, а «Шайтохское дымное варево», ваш дворецкий предвидел, что вам придётся обойтись без надлежащей сервировки, – заметил Шурф. И объяснил мне: – «Шайтохское дымное варево» традиционно считается охотничьим блюдом, поэтому, согласно правилам этикета, его не едят ложками из тарелок, а поочерёдно отхлёбывают прямо из котла. Правда и готовить «Шайтохское дымное варево» следует не на кухонной плите, а на сложенном из слегка отсыревших дров костре, дым которого – один из важнейших ингредиентов. Поэтому в городских трактирах это блюдо обычно не подают. Но зная господина Кимпу, не сомневаюсь, что он не поленился развести костёр в саду.

– Да он его и так почти каждый вечер разводит, – пожал плечами Джуффин. – Не ради супа, а просто для удовольствия. Говорит, костёр напоминает ему о детстве, когда с отцом на охоту ходил. Собственно, правильно делает. Многие люди, сами того не осознавая, черпают силу в подобных вещах. Я имею в виду, когда человек достаточно глубоко погружается в счастливые воспоминания детства, он на короткое время становится весёлым, любопытным и энергичным, как в те времена. И потом возвращается в сегодняшний день обновлённым и посвежевшим. Настоящая магия, хоть и не считается таковой.

– Это «дымное варево» пахнет так, что душу за него продать можно, – вздохнул я, только сейчас ощутив, как сильно успел проголодаться. Буквально до темноты – не столько в глазах, сколько в животе.

– Так дёшево ты не отделаешься, – усмехнулся шеф Тайного Сыска. – Зачем мне какая-то подозрительная душа, о существовании которой я знаю исключительно с твоих слов? Я обещал тебе еду в обмен на рисунок, так что давай, работай. Не тяни, а то сами всё съедим.


– Утратив магические способности, я был вынужден рисовать за еду, – продекламировал я, уверенно начертив первую, безобразно кривую линию. – Это, если что, начало моих будущих мемуаров. В один прекрасный день я состарюсь и тогда обязательно их напишу. И выведу на чистую воду вас, злодеев, замучивших бедного сироту непосильным творческим трудом.

– Да выводи на здоровье, – отмахнулся Джуффин. И с неожиданной сердечностью добавил: – Ты главное как-нибудь доживи до этого дня.

– Если не надорвусь от работы и не помру на месте от стыда за её результат, обязательно доживу, – ухмыльнулся я, пририсовывая к вагонам колёса. – Всю жизнь мечтал написать мемуары, а для этого непременно нужна спокойная старость, раньше не стоит и начинать… Какой-то я всё-таки недостаточно гениальный художник, с такими задатками карьеру не сделаешь. Так что придётся, пожалуй, магические способности заново отрастить. Что, кстати, для этого надо делать? Только не говори, что просто сидеть и ждать.

– Тем не менее подождать придётся, – сказал Джуффин. – Строго говоря, сама по себе твоя способность колдовать никуда не делась. Просто сил ею воспользоваться у тебя сейчас нет.

– Странно. Без сил, по идее, пластом лежат. А я сейчас вполне неплохо себя чувствую. Только голова слегка кружится, но скорее приятно, как будто я наконец-то выздоровел после долгой болезни…

– Примерно так и есть, – усмехнулся Джуффин. – Только не выздоровел, а воскрес.

Хорошо всё-таки, что он решил меня не кормить, пока не нарисую поезд. Будь у меня сейчас во рту пирог, я бы непременно подавился. А так легко отделался – просто выронил карандаш. И спросил:

– Почему вдруг именно «воскрес»? Для этого сперва умереть надо. А я, вроде бы, не умирал.

– То-то и оно что «вроде бы»… Ладно, положим, умереть ты, хвала магистрам, не умер. Но между жизнью и смертью болтался довольно долго, это неопровержимый для меня факт. Был бы здесь Нумминорих, сказал бы, что ты пахнешь смертью; я не нюхач, но на некоторые запахи мой нос неплохо натренирован. Так что и без него то же самое могу тебе сказать.

– Я пахну, как труп?!

– Да, но только с точки зрения нюхача и хищного зверя. Кошки с собаками, возможно, первое время будут от тебя шарахаться, ты уж на них не серчай. Ничего, за пару дней этот запах окончательно выветрится, особенно если будешь спать с открытыми окнами. А ты в любом случае будешь, ты даже зимой вечно устраиваешь сквозняк. Не понимаю пока, чьей именно смертью ты пропах, своей, или того сновидца, которому пригрезился поезд. Скорее, конечно, второе. Но всё равно ты прогулялся по самому краю. Извини, если порчу тебе настроение, но такие вещи о себе лучше знать.

– То есть я пропах смертью человека, которому приснился поезд? Это вообще как? Ты сам говорил, что когда человек умирает, исчезают и его сновидения. А если он жив, какой может быть запах смерти? Рано ещё пахнуть.

– Сам знаешь, иногда люди умирают во сне. И это последнее сновидение может стать чем-то гораздо большим, чем просто сон. Я сам не раз становился свидетелем рождения недолговечных, но очень ярких, достоверных реальностей из таких вот снов. Так уж мне повезло: мой учитель Махи Аинти был большим любителем наблюдать рождение новых миров буквально из ничего – из человеческих грёз, не осуществившихся потаённых желаний, отчаяния умирающего тела и могущества последнего выдоха. И меня приохотил к этим фантастическим зрелищам. Иногда Махи успевал дотянуться до умирающего и продлить его жизнь, а вместе с ней – существование новорожденного Мира. Но такие удачи даже для выдающегося мастера вроде него огромная редкость. Обычно всё, что мы могли сделать, – вовремя унести свои задницы, чтобы не разделить судьбу реальности, исчезающей вместе со своим почти невольным творцом. Ты, кстати, тоже вполне мог так исчезнуть. К тому явно шло.

– Ты об этом когда-то рассказывал, – вспомнил я. – Реальность, где сидел в плену Лойсо Пондохва, вроде бы, родилась из подобного сна. Но мой поезд – это всего лишь поезд. Просто средство передвижения, не целый отдельный мир.

– А места, по которым он ехал? По твоему описанию как-то непохоже, что тебя прокатили по столичным окраинам и окрестным лесам.

– Да, пожалуй, – согласился я. И, подумав, добавил: – Но это было больше похоже на хаос обычного бесконтрольно протекающего сновидения, чем на какую-то иную реальность. Сумбурная каша из гор, небоскрёбов, звёзд и прозрачных сияющих рыб. С другой стороны, что я знаю о других реальностях? Весь мой опыт даже не капля в море, а часть этой капли. Несущественно малая часть.

– То-то и оно, – кивнул Джуффин. – Ну и потом, сны умирающих всё-таки довольно редко порождают целые миры. Махи говорил, что гораздо чаще они становятся просто видениями, миражами, наваждениями, которые только и могут – промелькнуть перед чьим-нибудь взором и исчезнуть прежде, чем случайный свидетель ущипнёт себя, чтобы привести в чувство. Но ты всегда был везучим. Вот и поймал чужую грёзу за хвост. И возможно, подарил новую жизнь – то ли самому сновидцу, то ли только его сновидению. А может, и не подарил. Растратить все силы далеко не всегда означает добиться успеха… впрочем, это я уже говорил. Чтобы разобраться, чем дело кончилось, мне надо увидеть этот поезд самому. Ну или наоборот, убедиться, что он больше не появляется. Поэтому давай сюда твой рисунок, должен же я хоть примерно представлять, что именно разыскивать. И не смотри на меня с таким отчаянием. Я не в Королевскую галерею картины отбираю. И вообще отродясь не был строгим критиком. Любую работу приму.

– Просто я ещё пассажиров в окнах не дорисовал, – объяснил я, подбирая с пола оброненный карандаш. – Люди – это очень важная деталь. Так отлично они там за окнами выпивали и целовались, что я захотел стать одним из них.

– А то тебе дома не наливают, – укоризненно сказал Джуффин.

– Наливают, – согласился я. – А вот целуют недостаточно активно. Но это, сам понимаешь, не к тебе лично претензии. А к мирозданию в целом.

– Не уверен, что ты обрадуешься, если мироздание полезет к тебе целоваться, – усмехнулся шеф. – Впрочем, может, тебе именно этого и не хватает для полного счастья? С тобой никогда не угадаешь.

– Головы оторванной ему не хватает для полного счастья, – заметил сэр Шурф, всё это время молча слушавший Джуффина и мрачневший с каждым его словом.

Ну, это обычное дело: Шурфу чрезвычайно не нравится, что такая ценная штука как моя жизнь находится в настолько ненадёжных руках. Мне, собственно, тоже не особенно это нравится. Но технически невозможно поручить кому-нибудь другому аккуратно и бережно за меня её проживать.

В общем, я его понимаю, поэтому даже не попытался прикинуться рассерженным, а с неприсущей мне обычно кротостью попросил:

– Давай не сегодня. Я уже утратил магические способности и последнюю надежду на карьеру художника, а ты предлагаешь ещё и без головы меня оставить. Слишком много потерь для одного дня.

– Ладно, как скажешь, – флегматично согласился мой друг. И помолчав, добавил: – Я осознаю, что довольно нелепо себя веду. Сержусь на тебя, словно ты нарочно всё это устроил. Хотя ясно, что нет. Просто регулярно влипать в опасные истории – твоё естественное свойство. Такой этап становления мага; иначе, кажется, и не бывает. Я, собственно, сам долгое время таким был…

– На твоём месте, сэр Шурф я бы не стал употреблять прошедшее время, – заметил Джуффин. – Преждевременный оптимизм! Если за последние четыре дюжины дней ты ни разу сдуру не влип в какую-нибудь опасную историю, это вовсе не означает, будто всё уже позади.

– Ну всё-таки я, как правило, сознательно и взвешенно принимаю решения, во что ввязываться, а во что нет, – сухо возразил тот.

– Да, случается с тобой и такое, – миролюбиво согласился Джуффин. – Примерно в одном случае из шести.

С этими словами он отобрал у меня рисунок, который я всё это время тщетно пытался довести до ума, и вручил мне благоухающий котёл.

– Уже, по-моему, не настолько горячий, чтобы без остужающего заклинания не удержать. Но ты всё равно будь осторожен. Причём не только сейчас, но и в ближайшем будущем. Когда меня в своё время настиг Бич Магов, самой большой опасностью оказались даже не многочисленные враги, которые были рады меня прикончить, а обычные бытовые травмы. Внезапно утратив способность колдовать, вдруг обнаруживаешь, что огонь обжигает, лезвие ранит, под водой невозможно дышать, а от зимнего ветра можно не просто озябнуть, но и свалиться с какой-нибудь лихорадкой. Первое время я вечно ходил весь в ссадинах и ожогах. И постоянно чихал. Не повторяй моих ошибок. И самое главное, не выйди однажды по привычке из окна. Рассеянность в твоём положении может слишком дорого обойтись.

На этом месте сэр Шурф натурально схватился за голову. То есть технически он, конечно, остался сидеть, как сидел, но мысленно за неё явно схватился. И теперь, можно спорить, спешно просчитывал варианты: что лучше – запереть меня в одном из подвалов Иафаха? Или просто уменьшить и носить в пригоршне, вытряхивая только чтобы покормить? Или сговориться с комендантом Холоми, чтобы снова взял меня под стражу до лучших времён? И самое главное, как убедить меня добровольно на всё это согласиться? Последний вопрос делал задачу заведомо нерешаемой. И он сам это понимал.

Я поспешил его успокоить.

– Привычки выходить в окна у меня, хвала магистрам, до сих пор нет. И холодным оружием я на досуге не особо размахиваю. Даже в кухню практически не захожу, а других опасных мест в доме вроде бы нет. Так что как-нибудь выживу, – пообещал я. И наконец отхлебнул вожделенного «дымного варева». И закусил пирогом.


Что плохо в устройстве моего организма: до меня довольно медленно доходит суть произошедшего. Что ещё хуже: рано или поздно до меня всё-таки доходит. То есть беспечным жизнерадостным идиотом не особо долго удаётся побыть.

Вот и сейчас, пока я истреблял принесённую Джуффином еду, мой ум продолжал обрабатывать полученную информацию в привычном ему неторопливом режиме. И когда он закончил, я содрогнулся. Положил на стол недоеденный кусок пирога и сказал:

– Какой ужас.

– Разве ужас? – удивился Джуффин. – По-моему, нормально пирог пропечён.

– Пирог отличный. Ужас – всё остальное.

– А, – обрадовался шеф. – Это ты наконец-то начал осознавать, что произошло? А я как раз сижу, гадаю, почему ты такой спокойный. То ли так рад, что всё остальное не имеет значения, то ли настолько ослаб, что не до переживаний, то ли просто удачно выпендриваешься, разыгрывая невозмутимость…

– Хотел бы я уметь так выпендриваться, – честно сказал я. – Но пока даже пробовать не возьмусь. Рад-то я рад, конечно. Особенно тому, что не двести лет тут у вас без меня прошло, а всего сутки. Не пропустил собственную жизнь! И вы оба мне, скорей всего, не мерещитесь. По крайней мере, ваше присутствие ощущается вполне убедительно, как я привык. А уж если вы настоящие, то и вся остальная реальность тоже, в этом смысле на любого из вас даже поодиночке можно положиться. А уж сразу на двоих…

– Погоди, а у тебя были сомнения в подлинности происходящего? – оживился Джуффин. – А что именно показалось тебе подозрительным? Что с реальностью стало не так?

Всё-таки привычка допускать любые варианты развития событий, включая самые нежелательные, – сущее спасение для шефа Тайного Сыска. Я имею в виду, помогает ему не свихнуться от скуки в невыносимой обстановке общественного благополучия и гражданского мира, когда на скорый апокалипсис даже у самых пессимистичных пророков не осталось ни малейшей надежды.

Но на этот раз мне пришлось его разочаровать.

– Да всё в порядке с реальностью. Просто когда я не смог никому послать зов, решил, что на самом деле никуда пока не вернулся, и знакомый пустырь только выглядит, как знакомый пустырь. Не сразу сообразил, что проблема во мне. С этим почему-то очень трудно внутренне согласиться. Умом понимаю, что это вполне обычное дело – лишиться магических способностей, чуть ли не с каждым такое хоть раз, да случалось, Но сомнения всё равно закрадываются, даже сейчас. Что это за реальность такая подозрительная, в которой я не могу колдовать? На моей памяти в Лабиринте Мёнина так было. И в Тихом Городе. В общем, нет у меня доверия к подобным местам.

– С таким опытом, как у тебя, и правда, впору спятить, утратив могущество, – неожиданно согласился Шурф. – На самом деле, с учётом обстоятельств, ты удивительно стойко держишься. Не уверен, что сам на твоём месте смог бы так.

– Это не стойкость, к сожалению, – вздохнул я. – Это называется: «нет сил заорать». И хвала магистрам, что нет. А то вы на своём веку истерик не видели. Зачем вам ещё одна? Потому что ужас кромешный, конечно. Что это вообще было? Куда меня занесло? Ещё и смертью чьей-то пропах, только этого не хватало для полного счастья. И как я теперь буду без магии? На хрена я тогда нужен? Вам обоим – ладно, допустим, в качестве сувенира. Но ни этому Миру, ни самому себе – точно нет.

– Ну, значит, какое-то время побудешь нужным только нам с сэром Шурфом. Это гораздо лучше, чем совсем никому, – пожал плечами Джуффин. И ехидно добавил: – У меня в гостиной как раз есть специальная полка для сувениров. Пока совершенно пустая. Затоскуешь без дела, приходи на ней посидеть.

А Шурф сказал:

– Ты вспомни, как в прошлый раз было. Вернулись твои магические способности меньше, чем за дюжину дней, ты и сам не заметил. Только не вздумай сейчас говорить, будто дюжина дней – это целая вечность. Нет, не вечность. Гораздо меньше, поверь, я неоднократно считал.

– Да не вечность, конечно, – неохотно согласился я. И ещё более неохотно признался: – На самом деле, меня сейчас другое волнует. Я тут с вами как-то незаметно наклюкался и наелся. И теперь зверски хочу спать. Но боюсь засыпать – а вдруг меня во сне унесёт туда… ну, обратно. В этот грешный погибельный поезд, который… Ну в общем, не важно. На самом деле туда, наверное, даже при большом желании невозможно вернуться. Но мне всё равно страшно засыпать.

– На этот счёт не беспокойся, – отмахнулся Джуффин. – Мы тебя сейчас одного не оставим, даже если будешь умолять. Мы с сэром Шурфом люди хозяйственные. Если уж обрели утраченное сокровище, будем его сторожить, как два злобных фэтана. Тем более бомборокки ещё почти полбутылки осталось. Грех уходить, не допив.

– То есть я буду спать, а вы – меня караулить? – изумился я. – Что, правда?

– Ну а почему нет? Мы даже в опере до конца спектакля способны высидеть, если для дела надо, а с тобой ещё проще, ты во сне не поёшь, – усмехнулся Джуффин. – А когда совсем заскучаем, посмотрим, что с тобой на самом деле случилось. Лично я сгораю от нетерпения. Но усыпить тебя, не накормив, было бы свинством, а этот фокус, сам знаешь, только со спящим человеком получается провернуть.

– Посмотрите, что на самом деле случилось? – растерянно переспросил я. Но уже и сам сообразил, что он имеет в виду.

Это и правда не то чтобы сложно, по крайней мере, для опытного колдуна. Сперва учишься узнавать прошлое вещей, то есть наблюдать события, случившиеся в помещении, где находился выбранный для допроса предмет, а потом оказывается, что ровно то же самое можно проделать с живым человеком. Дождись, пока он заснёт, и вперёд, выясняй, что душе угодно. Вернее, на что у тебя хватит могущества, всё-таки человек – активно сопротивляющийся материал. Но насчёт Джуффина можно особо не беспокоиться, он с кем угодно справится. В смысле, разговорит и увидит, что ему надо. И со мной у него этот номер уже получался неоднократно. Когда-то шеф тащил меня ночевать к себе домой после всякого мало-мальски значительного происшествия, а наутро неизменно оказывалось, что он осведомлён о моих похождениях куда лучше, чем я сам.

– Ну и чего ты смотришь зверем? – укоризненно спросил Джуффин. – Сам должен понимать, мы не из праздного любопытства собираемся вызнавать подробности. А только для того, чтобы защитить – тебя и весь город, если вдруг выяснится, что есть от чего.

– Да вызнавайте на здоровье, – вздохнул я. – Зверя, которым я на тебя смотрю, сейчас другое интересует: на кой было заставлять меня рисовать этот грешный поезд?

– Чтобы продать картину на аукционе и заработать кучу денег, – ухмыльнулся шеф. – На долгое и приятное лечение нервов в куманских притонах, мы с сэром Шурфом честно его заслужили… Эй, ты что поверил? Нет, правда поверил?

– Да кто ж тебя знает, – буркнул я. – Ты хитрый. Никогда не угадаешь, что у тебя на уме. Рисунок-то вы из меня действительно вытрясли. И теперь я не понимаю, зачем.

– Просто любая кропотливая работа отвлекает и успокаивает, – объяснил Шурф. – Особенно непривычная, которую делаешь не каждый день. С тем же успехом мы могли бы усадить тебя вышивать, но было бы довольно непросто придумать, зачем это нужно. А рисунок понятно, зачем.

– Ну и потом, твой рисунок действительно может понадобиться, – добавил Джуффин. – Если вдруг объявятся новые свидетели этого – как его?…

– Поезда.

– Да. В общем, если кто-нибудь увидит в городе нечто похожее и не сможет объяснить, что это было, лучше иметь под рукой хотя бы примерное изображение. Не беспокойся, я не выдам твоё авторство, если это тебя тревожит. Но хоть убей, не понимаю, почему ты считаешь свой рисунок настолько плохим.

– Просто поверь на слово, он ужасный. Не передаёт даже сотой доли впечатления. Так нельзя.

– Но на оригинал хоть немного похож?

– Похож, – неохотно согласился я. – То есть опознать поезд по этому изображению можно. А больше ничего от него и не требуется, ты совершенно прав.

– Если тебя так угнетает собственное несовершенство, ты можешь брать частные уроки рисования и повышать мастерство, – совершенно серьёзно заметил сэр Шурф.

В чьих угодно устах это сейчас прозвучало бы как издевательство. Но с Шурфом я знаком уже много лет. И совершенно точно знаю: когда он настолько не вовремя говорит такие абсурдные вещи, он не издевается. Он правда так думает. И сам на моём месте именно так бы и поступил.

* * *

Утром – ну то есть не факт, что именно утром, с уверенностью можно утверждать только, что было светло, – я проснулся у себя в спальне. Причём один. Из чего даже спросонок смог сделать вывод, что дела мои пошли на лад – если уж Джуффин с Шурфом бросили меня без присмотра. Ну или наоборот, всё настолько ужасно, что проще махнуть рукой и отправиться завтракать, нет смысла время терять.

Эй, ты чего? – спросил я себя. – Что значит – «нет смысла время терять»? Это же Шурф. И Джуффин. Не какие-то левые дяди. Я знаю их много лет. Будь что не так, они бы меня ни за что не бросили. Небось с того света волоком бы приволокли – хоть зомби, хоть призраком, хоть голодным духом, а оставайся с нами, шоу маст гоу он. Благо оба любят задачи повышенной сложности. И меня, как живое воплощение этих задач. И не умеют сдаваться. В общем, с такими друзьями врагов не надо – в смысле, хрен спокойно в своей постели помрёшь.

Однако факт остаётся фактом: эти любители сложных задач пресытились созерцанием моего спящего тела и смылись. И даже записки не оставили. Хотя, между прочим, могли бы сообразить, что человеку, лишённому возможности воспользоваться Безмолвной речью, будет приятно, проснувшись, прочитать: «С тобой всё в порядке, подробности позже, приходи туда-то в таком-то часу». Или наоборот: «Никуда не уходи, сиди дома, мы скоро вернёмся». Всё равно что, лишь бы не гадать, как теперь жить и где их искать.

Ай, ну да, – вспомнил я, – записки же считаются плохой приметой. Жители столицы Соединённого Королевства верят, что если один человек оставит другому записку, они больше не встретятся. Записка, что бы в ней ни было написано – это прощание навсегда. Причём даже мне очевидно, откуда эта примета взялась. В обществе, где все владеют Безмолвной речью и могут побеседовать друг с другом, когда пожелают, записка по умолчанию означает: «Я больше не хочу с тобой говорить». То есть записка – не мистическая причина расставания, а просто способ достаточно деликатно о нём объявить.

Ну молодцы ребята, – сердито подумал я. – Взрослые образованные люди, могущественные колдуны. Они что, получается, верят в приметы? Правильный ответ: охренеть.

С другой стороны, их можно понять. Я и без всяких плохих примет исчезаю несколько чаще, чем следовало бы, так что лучше уж переусердствовать с осторожностью. Кто со мной связался, тот спокойно не спит, – насмешливо думал я, засовывая руку под подушку, просто на всякий случай – а вдруг получится? Но никакого «вдруга» не вышло. В смысле, я не смог достать из щели между Мирами утренний кофе. Стыд и позор. Бедный я.


Буквально пары минут хватило убедиться, что я действительно бедный. То есть совершенно беспомощный. Кофе – ладно, невелико горе, обойдусь без него, но послать зов кому-нибудь из домашних и потребовать камры я тоже не мог. И мгновенно переместиться Тёмным Путём сперва в кухню за завтраком, а потом на крышу Мохнатого Дома, где люблю сидеть по утрам, теперь не получится. Только пешком, по лестнице. Ну или просто забить, – мрачно думал я, поднимаясь с постели. – Хорошо хоть до ванной недалеко. Вполне можно дойти ногами, даже такими ватными и негнущимися, которые зачем-то сейчас растут из меня.

Я уже забыл, что бывают такие тяжёлые утра. А ведь когда-то почти каждое пробуждение давалось мне нелегко. Хорошо, что эти времена давным-давно миновали, плохо, что они вернулись опять, – меланхолично думал я, лёжа в бассейне, наполненном тёплой ароматной водой, от которой, теоретически, следовало бы получать колоссальное удовольствие. Но я даже умеренного не получал. Где я, и где удовольствия. Что они такое вообще?

Больше всего меня сейчас бесила невозможность воспользоваться Безмолвной речью. Вроде бы всегда недолюбливал этот способ связи, потому что освоил его не в младенчестве, как все местные уроженцы, а уже взрослым, то есть Безмолвная речь для меня примерно как с горем пополам выученный иностранный язык. Но сейчас, утратив её, я заново осознал, какая же это прекрасная, удобная штука – в любой момент можно с кем угодно договориться о встрече, узнать, как дела, задать вопрос, или просто поболтать, если соскучился, а возможности встретиться вот прямо сейчас нет. А теперь, получается, придётся топать пешком в Дом у Моста в надежде, что Джуффин окажется на месте. А если нет, то сидеть и ждать.

А с Шурфом вообще никаких шансов, пока сам не придёт. Потому что пробиваться к нему через толпу вышколенных младших магистров Ордена Семилистника, охраняющих общественную приёмную, в смысле, Явный вход в Иафах, развлечение, скажем так, на любителя. А я сегодня – совершенно точно не он.

Чем больше я обо всём этом думал, тем сильнее портилось настроение. Ничего на свете так не бесит, как собственная беспомощность, особенно если давным-давно от неё отвык. Поэтому в гостиную я вошёл, как говорят, в таких случаях, мрачнее тучи. Хотя вряд ли тучи нагрешили на такое сравнение. Даже несущие град.


Хорошо, конечно, что Джуффин заранее предупредил меня о запахе смерти, который отпугивает зверей. Поэтому когда при моём появлении кошки пулей выскочили из гостиной, а Друппи вместо того, чтобы по заведённому обычаю лезть обниматься, испуганно попятился в самый дальний угол и уселся там, поскуливая, как побитый щенок, я, конечно, всё равно огорчился, но, по крайней мере, понимал причины их поведения. Настроения это, мягко говоря, не улучшило, зато я ни на кого не рассердился. Что в моём случае уже грандиозный успех.

Базилио, увлечённо малевавшая какие-то ужасающие чертежи на огромном обеденном столе, хвала магистрам, никуда не сбежала. И даже жалобно скулить не стала, очень мило с её стороны. Но так настороженно подобралась при моём появлении, что, честное слово, лучше бы уж выскочила в окно. Оно и понятно, всё-таки Базилио только с виду человек, симпатичная юная леди с рыжими косичками, а на самом деле – чудовище. Химера, одушевлённая иллюзия, неожиданный результат случайного колдовства. В каком-то смысле вполне себе зверь.

Но ладно, по крайней мере, с Базилио можно поговорить человеческим голосом. То есть поговорить-то можно с кем угодно, хоть с табуреткой, не вопрос, но когда разговариваешь с Базилио, есть все основания надеяться, что собеседник тебя поймёт. И даже внятно ответит что-то разумное, если, конечно, реветь в три ручья, как это у неё в обычае, не начнёт.

– Всё не так плохо, как можно подумать, – сказал я, усаживаясь за заваленный чертежами стол. – Если тебе показалось, будто я покойник, так это скоро пройдёт. Не веришь, спроси сэра Джуффина, он в подобных вопросах крупный эксперт. Причём я до такой степени не покойник, что хочу жрать. И камры. Лучше бы не домашней, но ладно, какая есть, такая и сойдёт. Попроси поваров что-нибудь принести, пожалуйста. Я быстро позавтракаю и уйду.

– А почему мне должно было показаться, будто ты покойник? – удивилась Базилио.

Значит, на её счёт я ошибся. Чудовище это всё-таки не зверь. По крайней мере, нос у Базилио вполне человеческий. И это ей крупно повезло.

– Попал в неприятную переделку, – объяснил я. – Чужой смертью пропах. Сам ничего такого не ощущаю, но Джуффин сказал, звери будут какое-то время от меня шарахаться. И, как видишь, был прав. А ты так на меня посмотрела, что я подумал, ты тоже этот запах почуяла. Хорошо, если нет.

Друппи, внимательно слушавший меня из своего угла, на словах «попал в переделку» коротко, но жалобно взвыл. Вроде много лет его знаю, а всё не привыкну, что этот лохматый балбес прекрасно понимает не только специальные собачьи команды, которые как раз обычно игнорирует, но и всю остальную человеческую речь.

– Спасибо за сочувствие, – поблагодарил я собаку. – И не переживай насчёт запаха, он быстро выветрится. Сэр Джуффин сказал, буквально за пару дней.

На этом месте Друппи взвыл ещё более жалобно. Для него «пара дней» – такая же вечность, как для меня сотня лет.

– Ничего такого я не учуяла, – наконец сказала Базилио. – Я без всякого запаха испугалась. Самой теперь стыдно, что такая трусиха. Просто ещё никогда в жизни не видела тебя таким.

– Каким – «таким»?

– Не знаю, как объяснить, – нахмурилась она. – Чужим? Неприятным? Нет, эти слова не подходят. Просто раньше, когда ты приходил, от этого становилось радостно, даже если ты сам в этот момент на кого-нибудь злился, или был усталый, или горевал. А сегодня – никакой радости. Наоборот, сразу такая тоска, что мне захотелось уйти. Всё равно куда, лишь бы тебя там не было… Ой. Извини, пожалуйста. Я как-то не сообразила, что это, наверное, очень обидно звучит.

– Да нормально звучит, – вздохнул я. – Хорошо, что ты честно сказала. Когда такая хренотень творится, полезно знать, как это выглядит со стороны. Почему радость ушла, как раз понятно – она же, строго говоря, была не столько от меня самого, сколько от магии. Сам люблю постоять возле какого-нибудь могущественного колдуна, это как зимой на солнце погреться. И рядом со мной всем было так же хорошо. А теперь я утратил способность колдовать.

Базилио тихо ахнула и хотела схватиться руками за голову, но промазала, получился нелепый хлопок в ладоши, как будто она решила встретить новость аплодисментами. Когда тело не своё, а наколдованное, сильное волнение это выдаёт.

– Не навсегда, – поспешно сказал я. – Скорее всего, через несколько дней всё наладится. Буду как новенький. Настроение у меня пока, сама понимаешь, не то чтобы замечательное. Но объективно, ничего страшного не произошло.

– Если наладится, тогда ладно, – обрадовалась Базилио. – И главное, теперь понятно, почему от твоего настроения хочется на край Мира сбежать. Я же, представляешь, сперва решила, это вообще кто-то другой тобой притворился. Например грабитель. Или какой-нибудь твой старинный враг. Говорят, изменить внешность довольно легко. Поэтому я испугалась. Подумала, вдруг этот враг нас с Друппи убьёт или превратит во что-нибудь жуткое, чтобы тебе отомстить? Сидела и думала: ну я и дура, надо было не математику первым делом учить, а магию. Смогла бы тогда нас всех защитить.

– Получается, даже хорошо, что ты пока боевой магии не научилась, – невольно улыбнулся я. – А то осталась бы от меня кучка пепла, сама бы потом небось весь день ревела…

– Я бы целую тысячу дней ревела, если бы с тобой такое случилось! – горячо заверила меня Базилио. И рассудительно добавила: – Но вообще-то магия бывает разная. Я имею в виду, не обязательно вот прямо сразу всех вокруг испепелять.

– Не обязательно, – согласился я. – Но поначалу часто именно так получается. Самую опасную боевую магию новички обычно осваивают в первую очередь, убивать почему-то легче всего. Тот же Смертный Шар – совсем простой фокус. Я когда-то чуть ли не с первой попытки научился. И до кучи нечаянно обзавёлся ядовитой слюной – убивай не хочу, ни в чём себе не отказывай. И кроме этого долгое время почти ничего не умел.

– Но ты же не убиваешь всех подряд, не разобравшись? – с надеждой спросила Базилио.

Похоже, она впервые всерьёз задалась вопросом, как я провожу время за порогом Мохнатого Дома. И чем таким интересным зарабатываю на нашу общую развесёлую жизнь. Что, на самом деле, понятно. Базилио, конечно, выглядит, как почти взрослая барышня и математические задачки повышенной сложности щёлкает как орехи, но не следует забывать, что на свет она появилась всего полтора года назад, причём не младенцем, а говорящим чудовищем с уже сложившимся добродушным характером и живым ненасытным умом. Когда рождаешься не обычным способом, а вследствие чужого колдовства, ещё и не такие парадоксы случаются. Но знаний об устройстве окружающего мира всё равно набираешься постепенно и поначалу мало что о нём понимаешь, будь ты хоть трижды волшебное существо.

Поэтому я не стал ни смеяться, ни тем более обижаться, а серьёзно ответил:

– Я обычно, даже разобравшись, никого не убиваю. Живые люди мне нравятся гораздо больше, чем мёртвые: они тёплые, шевелятся и рассказывают разные интересные вещи. А мёртвые просто уныло лежат.


Видимо, в награду за пропаганду гуманизма среди молодёжи жизнь моя незамедлительно начала налаживаться. Повар принёс кружку вполне сносной камры и творожные блины, до смешного похожие на сырники моего детства, только больше их раза в четыре, – ну так на то и Магический Мир, чтобы сбывались мечты. Друппи мужественно покинул укрытие, подошёл, умостил на моих коленях свою мохнатую башку, подождал, пока я его поглажу и даже после этого не убежал на край Мира, жалобно завывая, а неторопливо отступил. А Базилио объявила:

– Сэр Джуффин прислал мне зов. И велел передать тебе, что ещё часа два будет запугивать какого-то Тари Умхаллу; не знаю, кто этот человек, и зачем его надо запугивать, но сэру Джуффину, наверное, видней…

– О, этого красавца давным-давно пора запугать, – заверил её я. – Он шантажист, причём, можно сказать, бескорыстный. Кучу людей держит в страхе, не требуя ни денег, ни каких-то услуг, просто ради удовольствия иметь над ними тайную власть. Формально его и осудить-то не за что, но сэр Кофа давно за ним наблюдает и, видимо, наконец-то нашёл, к чему прикопаться. В общем, отличная новость, я этому рад.

– Ну тогда хорошо, – кивнула Базилио. – А ещё сэр Джуффин просил тебе передать, что примерно через два часа будет ждать тебя в Доме у Моста. Странно, конечно, что он сам тебе это не сказал. Вы же не поссорились, правда?

– Если бы мы поссорились, я бы здесь уже не сидел, – мрачно хмыкнул я. И сразу пожалел о сказанном: Базилио считает сэра Джуффина Халли добрейшей души человеком, и вряд ли следует вот так грубо лишать её этой приятной иллюзии. Поэтому я поспешно добавил: – Делать нам больше нечего – ссориться. Просто как бы, интересно, он мне сказал, если я утратил магические способности?

– А при чём тут ма… – начала было Базилио, но и сама уже сообразила. – Ой, так Безмолвная речь – тоже магия? – изумилась она.

– Ещё какая магия. Забыла уже, как сама ей училась?

– Почти забыла, – смущённо улыбнулась она. И, помолчав, добавила: – Я стараюсь не очень-то вспоминать, как всё было в самом начале, когда я выглядела… не как человек. Сразу начинает казаться, что я гораздо хуже всех остальных. Что бы ни делала и как бы ни старалась, а всё равно родилась чудовищем, и этого уже не исправишь. Жалко, что нельзя совсем об этом забыть.

– Так наоборот же! – воскликнул я. – Ты не хуже, а в сто раз круче. Люди – ну просто люди. Ничего выдающегося. Нас тут много таких. Все рождаются примерно одинаковыми, и надо очень здорово постараться, чтобы кем-нибудь необыкновенным стать. А тебе и стараться не надо, ты – с самого начала удивительное волшебное существо. Хвастаться этим на всех углах, конечно, не стоит, потому что остальным станет завидно и обидно, а тебе среди нас ещё жить. Но самой-то лучше понимать, что чудовище, которое выглядит как девчонка, – это ужасно круто. Ты – волшебное существо с удивительной судьбой.

– Ну надо же! – просияла Базилио. – Умеешь ты всё перевернуть с ног на голову! Тебе для этого, получается, даже не обязательно колдовать.


В этот момент дверь распахнулась, и в гостиную вошёл молодой человек в бело-голубом лоохи Ордена Семилистника. Вид у него был такой потерянный, что Базилио сразу спросила:

– У вас что-то случилось? Надо помочь?

Она – добрая душа.

Друппи, в общем, тоже добрая душа, но сейчас он внезапно вспомнил, что собакам положено охранять свою территорию и условно грозно сказал: «Гав».

Молодой человек в орденской униформе явственно побледнел, но не дрогнул. То есть дрогнуть-то он, конечно, дрогнул, но, по крайней мере, не сбежал. Даже шагу назад не сделал. Что, по моим меркам, приравнивается к настоящему подвигу: когда видишь Друппи впервые, он производит довольно сильное впечатление. Всё-таки овчарки Пустых Земель очень крупные собаки. И встречаются, мягко говоря, не на каждом углу. Строго говоря, Друппи пока вообще единственный представитель этой породы в столице Соединённого Королевства. То есть привыкнуть заранее – никаких шансов. Поэтому, когда мохнатая гора размером примерно в полтора человека начинает на тебя лаять, сохранять безмятежность довольно непросто. Я бы сам, пожалуй, в штаны наложил.

– Ты нас всех натурально спас, дружище. Спасибо, – сказал я собаке. – А теперь оставь человека в покое, очень тебя прошу.

Друппи, который явно намеревался развлечься по полной программе, включая пылкие объятия с незнакомцем на полу, разочарованно взмахнул ушами и снова улёгся на ковёр, всем своим видом показывая: «день не задался».

Наш гость наконец-то собрался с духом, придал лицу настолько суровое выражение, насколько это возможно в присутствии разъярённого пса-людоеда, и объявил:

– Я – Реди Талла, Младший магистр Ордена Семилистника, Благостного и Единственного. Имею честь передать вам распоряжение Великого Магистра незамедлительно прибыть в Иафах для конфиденциального разбирательства по делу государственной важности. Мне велено вас туда сопроводить… – на этом месте он явственно втянул голову в плечи, вероятно, приготовившись к тому, что сейчас в него полетит как минимум табуретка, но скорее всё-таки Смертный Шар, и поспешно добавил: – Разумеется, не для контроля за вашим передвижением, а исключительно ради вашего удобства.

Что сэр Шурф Лонли-Локли умеет лучше всех в Мире, так это поднять мне настроение. Превратить приглашение выпить с ним камры в захватывающую общественно-политическую драму – это действительно надо уметь.

– Ради моего удобства – это, что ли, в амобилере до ворот резиденции подвезти? – уточнил я.

– Именно так, – трагическим голосом подтвердил Младший магистр Реди Шталла.

Бедняге, конечно, не позавидуешь. Могу представить, какой лютый армагеддон бушевал сейчас в его голове. Начальство, мать его за ногу, окончательно разругалось с Тайным Сыском и затеяло какое-то разбирательство, наверняка у него ещё со старых времён мешки компромата на сэра Халли и всех остальных, страшно подумать, что теперь будет, так и до гражданской войны недалеко; интересно, этот сэр Макс понимает, что я – всего лишь скромный посыльный, с которым нет смысла сражаться, можно просто прогнать, если что-то не нравится? Или он всё-таки оторвёт мне голову, чтобы наглядно продемонстрировать своё отношение к распоряжению Великого Магистра? Он же, говорят, бешеный. И собака не лучше. А девчонка, рассказывают, умеет превращаться в страшное чудище, вдруг она сейчас каааак… – примерно такие мысли отображались на бледном челе орденского посланца. Но, справедливости ради, держался он очень неплохо. Боялся, но делал, что должно. Наш человек.

– Ну раз так, поехали, – кивнул я. – Чего тянуть.


О единственной реально нависшей над ним опасности орденский посланец так и не узнал. Я имею в виду, что когда я по воле судьбы-затейницы оказываюсь на пассажирском сиденье амобилера, передвигающегося по городу со скоростью, вряд ли превышающей двадцать миль в час, во мне просыпается жестокий маньяк-убийца, всё остальное время мирно дремлющий на самых дальних задворках моего сложносочинённого существа. И начинает изобретать страшные пытки и казни, которым следовало бы подвергнуть возницу, потому что – ну а чего он первый? В смысле, зачем истязает меня?

Я, конечно, не даю воли внутреннему маньяку, а просто беру рычаг амобилера в свои руки и еду, по моим меркам, довольно медленно и осторожно; никогда не пойму, почему некоторые с непривычки вопят. И сейчас, собственно, мог бы: амобилер, хвала Магистрам, работает на специальных магических кристаллах, которые у него вместо топлива, так что вознице не обязательно быть колдуном. Но я пожалел своего конвоира. Хватит с него на сегодня потрясений. Пусть едет спокойно, не отбиваясь от разбушевавшегося меня.

Поэтому до Иафаха мы добирались чуть ли не полчаса. Я бы за это время, пожалуй, пешком дошёл. Но ладно, – думал я, озирая окрестности, – будем считать, это у меня обзорная экскурсия по Старому Городу. Самое время, весна, сады зацветают. Когда, если не сейчас.

Однако как я ни старался получить удовольствие, вышло наоборот: от медленной езды у меня снова испортилось настроение. Хуже того, мне стало скучно, а это уже ни в какие ворота. С момента возвращения в Ехо я скучал только несколько дней в тюрьме Холоми, когда меня там заперли, чтобы выспался. Но на то и тюрьма, чтобы испытывать невыносимые страдания. А сейчас-то чего?

Тем не менее факт остаётся фактом – я смотрел на знакомые улицы и вместо того, чтобы сладко погибать от любви к этому прекрасному городу, как у меня заведено, думал сердито: ещё и поехали самой неинтересной дорогой, я почти каждый день здесь хожу. Налюбовался на тысячу лет вперёд, спасибо, можете унести. Сам, конечно, дурак, сижу сиднем в Ехо, как будто кроме этого города в Мире ничего нет. Съездить куда-нибудь, что ли? Всё равно толку от меня сейчас никакого, так хоть на новые места погляжу. Правда путешествовать без магии то ещё удовольствие. Ни тебе утреннего кофе из Щели между Мирами, ни удобной кровати, даже новостей не узнать. И домой Тёмным Путём не прыгнешь обратно на пару часов повидаться с друзьями, чтобы после этого снова продолжить путь. А если какие-нибудь лесные разбойники вылезут из пещеры, чтобы показать мне кузькину мать, придётся очень внимательно эту мать разглядывать за неимением других вариантов. Без колдовства мне в дороге точно трындец.

Ну, по крайней мере, душераздирающие сцены последней битвы с лесными разбойниками, услужливо нарисованные моим буйным воображением, скрасили мне остаток дороги. Развлекли, но настроения не улучшили. Всё-таки хуже самой беспомощности может быть только ясное понимание, до какой степени ты беспомощен. А до меня как раз окончательно дошло.

* * *

Мне ещё пришлось минут десять просидеть в пустом кабинете Шурфа наедине всё с теми же унылыми мыслями. Поэтому, когда он не просто вошёл, а ворвался, как ветер, в распахнутое окно, с виду спокойный и строгий, но переполненный бесшабашной весёлой силой, которая ещё недавно казалась мне просто нормой – а как иначе-то? – я чуть не помер на месте от зависти, чувства, настолько мне прежде не свойственного, что легче поверить, будто сошёл с ума, чем признать, что действительно его испытываешь. Но у меня такие номера не проходят, я привык быть честным с собой.

– Ну и настроение у тебя! – изумлённо сказал мой друг, поставив передо мной кружку лучшей в мире камры, которую можно получить только у его личного повара и больше нигде во Вселенной. – Я был уверен, что мой посланец с распоряжением тебя насмешит. Но получается, ошибался. Ты что, рассердился? Всерьёз?

– Да, это было бы круто, – невольно улыбнулся я. – Но нет. Не настолько я псих. Я, к сожалению, вообще ни насколько не псих. Совершенно нормальный человек, скучный и неприятный, как все нормальные люди. Представляешь, смотрю на тебя, и мне завидно, что ты – великий колдун, а я – больше нет.

– Вот такая страшная тебе досталась судьба. Обречён прозябать в ничтожестве бесконечно долгие пару дней, – флегматично согласилось это чудовище, по какому-то недоразумению родившееся человеком. Сэр Шурф Лонли-Локли – такая же вопиющая ошибка природы, как Базилио. Только наоборот.

– На самом деле ты совершенно напрасно преувеличиваешь масштабы своих временных затруднений, – добавил он. – Если не из уважения к здравому смыслу, с которым у тебя сложные отношения, то хотя бы просто ради моего удовольствия поверь: эта проблема – вообще не проблема по сравнению с тем, чего ты, по словам сэра Джуффина, избежал.

– Ещё какая проблема, – упрямо сказал я. – Всего пару часов назад проснулся, а уже сам себе до смерти надоел. Ты бы от полной неспособности даже зов кому-то послать тоже на стенку полез, спорим на что угодно… хотя нет, не надо нам спорить. Давай мы лучше просто никогда не узнаем, как ты поведёшь себя в подобной ситуации. Не будем ставить такие зверские эксперименты ещё и на тебе.

– Настоящего злобного завистника из тебя не получилось, – заметил мой друг. – Полный провал, сэр Макс.

– Ещё и тут полный провал, – усмехнулся я. – День явно не задался. Но твой посланец меня утешил. Насильственное препровождение в Иафах для конфиденциального разбирательства по делу государственной важности способно украсить самый неудачный день. А как он на Друппи смотрел, когда тот залаял! И явно прикидывал, испепелю я его прямо сейчас, или уже в амобилере, чтобы дома зря не сорить. Но всё равно стойко держался, такой молодец. Небось напьётся сегодня до беспамятства – собственно именно ради беспамятства и напьётся. И его можно понять.

– Это не называется «стойко держался», если ты заметил его волнение, – строго сказал сэр Шурф, и глаза его полыхнули адским педагогическим огнём, сулящим горемычному Младшему магистру дополнительные часы дыхательных упражнений. Многие сотни дополнительных часов.

– Ну так просто меня этой вашей хвалёной стойкостью не проведёшь. Я даже твоё волнение всегда замечаю, – напомнил я. – Так что не особо придирайся к человеку. Программу-минимум он точно выполнил: от собаки не убежал. И со мной говорил вежливо, но не заискивал, хотя добра от этого разговора явно не ждал. И амобилером управлял нормально… то есть, конечно, совершенно ужасно он управлял, ехали со скоростью нетрезвого пешехода, я чуть не рехнулся от скуки, но неторопливость обычно свидетельствует о самообладании. И в рычагах парень не путался. И руки у него не тряслись.

– Ещё чего не хватало, – возмутился сэр Шурф. – Трясущиеся от волнения руки я бы и послушнику не спустил.

Однако педагогические тучи, сгустившиеся было над головой горемычного посланца, явственно начали рассеиваться. И хорошо. Бедняга не виноват, что я так чутко улавливаю чужое настроение. Думал, кстати, это тоже из-за магии, но получается, всё-таки нет.

– В общем, спасибо тебе за этот нелепый арест, – сказал я. – Смешно получилось. И главное, вовремя… ну, почти. С утра я на вас с Джуффином совершенно всерьёз рассердился, что ушли, не оставив записки. Потом вспомнил, что записка считается плохой приметой, и рассердился заново, что вы верите в такую ерунду. А кстати, действительно верите? Или просто не сообразили, что можно написать?…

– «Не сообразили» – это, конечно, блестящая версия, – язвительно заметил мой друг. – Куда уж нам.

– А верить в дурацкие приметы, значит, нормально?

– Совершенно нормально, – невозмутимо подтвердил он. – Особенно для людей, которые многократно наблюдали, как вздорная примета становится чем-то гораздо большим, когда в неё поверит достаточно много народу. Причём, что занятно, именно от количества всё зависит. В какой-то момент набирается критическая масса поверивших, и глупая примета, три тысячи лет назад придуманная невежественными крестьянами, становится чуть ли не новым законом природы. Поэтому в особо серьёзных случаях имеет смысл согласовывать свои действия и с приметами тоже. Осторожность не повредит.

– Ну надо же, – удивился я. – То есть тысяча дураков, объединившись, может победить здравый смысл?

– Справедливости ради, тысячи обычно недостаточно, – педантично заметил сэр Шурф. – Эффект, по моим прикидкам, наступает примерно после десяти-пятнадцати тысяч поверивших; впрочем, эти цифры требуют уточнения. Насколько я знаю, специальных исследований никто пока не проводил.

– Ладно, пусть десять тысяч дураков. Всё равно удивительно. Мне даже в голову не приходило, что такое может быть. А почему тогда не работает… ну, например, примета, что нельзя брать деньги голыми руками, чтобы не лишиться способности любить? Я лично знаю нескольких человек, которые ленятся надевать перчатки, рассчитываясь, и ничего, влюбляются потом как миленькие. Даже несколько чаще, чем велит здравый смысл.

– А я знаю людей, для которых эта примета сбылась, – пожал плечами сэр Шурф. – Но и таких, о ком ты рассказываешь, тоже неоднократно встречал. И это нормально: все люди разные. Даже классические заклинания не у всех одинаково работают, что уж говорить о суевериях. К тому же любой мало-мальски опытный маг может легко оградить себя от пагубного воздействия чужих убеждений и верований – при условии, что будет предпринимать для этого сознательные усилия, а не пустит дело на самотёк.

– Значит, и вы могли бы…

– Да, конечно, могли. Но предпочли перестраховаться и лишний раз не дразнить судьбу. Ты и без всяких примет регулярно влипаешь в какие-то дикие истории. Куда ещё записки тебе оставлять.

– На самом деле, я примерно так и подумал. Но при этом всё равно сердился, что вы ушли, даже не оставив записки. Вот это мне больше всего не нравится…

– Я и сам не хотел оставлять тебя одного. Но сэр Джуффин заверил, что ты в полной безопасности, а он человек опытный, неразумно было бы ему не доверять. Я бы предпочёл всё равно оставаться рядом с тобой, пока не проснёшься, но пока мы тебя искали, столько дел накопилось, словно я не какие-то сутки, а с самой зимы в Иафах не заходил. К тому же орденские девчонки, воспользовавшись моим отсутствием, написали на предрассветном небе новое стихотворение Тойвы Шураты, который в этом сезоне внезапно стал модным столичным поэтом; теоретически, я понимаю причины его популярности среди молодёжи и даже готов согласиться, что его стихи отчасти полезны, поскольку могут пробудить интерес к литературе как таковой. Но на небе его стихам всё же не место. Это такое резкое снижение уровня, что, можно сказать, позор.

– Правда? – заинтересовался я.

И даже специально привстал, чтобы выглянуть в окно, потому что не имел ни малейшего представления о стихах Тойвы Шураты. И на небо сегодня ни разу глаза не поднял; совсем, получается, плохи мои дела. Но всё равно интересно, как именно выглядит «позор» по мнению сэра Шурфа, который не имеет привычки преувеличивать и попусту бросаться словами. Что-то воистину грандиозное там должно быть.

Прочитал только первую строчку: «Дали и горы, и долы смятенны, но вдохновенны», – решил, что испытаний на мою долю сегодня вполне достаточно, и повернулся к Шурфу, чтобы сочувственно подтвердить: «Да, действительно ужас кромешный». Но, к счастью, не успел ничего сказать.

– Не думаешь же ты, что я позволил этому вопиющему безобразию так долго оставаться на месте, – укоризненно заметил мой друг. – Если тебе интересно, что пишет Тойва Шурата, спроси его книжку в любой книжной лавке, я в своей библиотеке такого не держу. А в небе сейчас первая строфа старинной анонимной поэмы «О печали и ликовании». Можешь не притворяться, будто тебе понравилось, я догадываюсь, что это не так. И не стану тебя упрекать: эта грешная поэма вообще никому, кроме меня, не нравится, да и мне только потому, что я способен проследить её влияние на развитие жанра в целом и опознать её отдельные отголоски в творчестве поэтов следующих эпох. Но, по крайней мере, она считается уникальным памятником древней угуландской литературы и безусловной культурной ценностью, поэтому моей репутации эксперта ущерба не нанесёт… – на этом месте Шурф задумчиво умолк и вдруг признался: – Положа руку на сердце, я написал в небе фрагмент этой поэмы только потому, что очень рассердился на любительниц стихов Тойвы Шураты; собственно, на всех его поклонников, принесших ему незаслуженную популярность. И нашёл этически приемлемый способ всех разом наказать. Ради этого я и ушёл, не дождавшись, пока ты проснёшься; неотложные орденские дела – формальное оправдание. Сэр Джуффин заверил меня, что ты в полной безопасности, и я помчался спасать своё доброе имя, пока не проснулись остальные знатоки и ценители угуландской поэзии. Такова настоящая причина моей отлучки. Прости.

Чего я только не перевидал за долгие годы дружбы с сэром Шурфом, но сценами чистосердечного раскаяния он меня до сих пор особо не баловал. Поэтому я совершенно растерялся. Наконец сказал:

– Да ладно тебе. Ушёл, и правильно сделал. Какой смысл сидеть возле спящего, которого не надо ни лечить, ни защищать?

– Но ты сам сказал, тебе в этой истории больше всего не нравится, что мы с сэром Джуффином ушли.

– Нет, что ты. Вовсе не это. Я просто не успел договорить. У меня не к вам, а к себе претензии. Мне не нравится, как я поутру спросонок думал о вас обоих…

– Вот это точно невелико горе, – отмахнулся мой друг. – Я и сам иногда думаю о тебе в выражениях, которые даже в юности, когда не считал нужным щадить чужие чувства, вряд ли счёл бы уместным высказать вслух. Во всяком случае, не на трезвую голову. Не вижу в этом ничего страшного. Подобные мысли – не показатель настоящего отношения к человеку, а просто естественное проявление беспокойной природы ума. Пока они не влияют на наши решения и поступки, нет смысла себя за них укорять.

– Дело не в выражениях. А в том, что я при этом чувствовал. Такую, знаешь, холодную равнодушную неприязнь, как к наёмным работникам, которых давным-давно пора гнать взашей за наплевательское отношение к обязанностям. Ну, правда, это недолго продолжалось, почти сразу опомнился. Но потом, уже по дороге сюда я с точно такой же равнодушной неприязнью смотрел по сторонам и думал: да сколько можно, вечно одни и те же улицы, почти каждый день здесь хожу, надоело, уехать, что ли? Засиделся я здесь, и совершенно зря. То есть в Ехо я, видите ли, засиделся. Надоело мне здесь, прикинь. Внезапно, в самый разгар весны. Ещё вчера ходил по городу, натурально держась за сердце, погибал от всей этой красоты, и вдруг…

– Позавчера, – поправил меня Шурф.

– Что?

– Позавчера ты ходил, держась за сердце. А потом сутки отсутствовал неведомо где, – педантично объяснил он. – Это, разумеется, не имеет принципиального значения, просто я, сам знаешь, не выношу неточности.

Мне бы сейчас твои проблемы, – сердито подумал я. Но вслух ничего не сказал, конечно. Потому что и сам понимал, что, во-первых, глупость подумал. А во-вторых, она, к сожалению, и так огромными буквами написана у меня на лице.

Но Шурф великодушно игнорировал эту надпись.

– На самом деле, не имеет особого значения, что именно ты сейчас думаешь и чувствуешь, – сказал он. – Человек по-настоящему проявляется, когда он в силе, на пике доступного ему могущества. А в слабости люди мало похожи на настоящих себя. Впрочем, ты-то как раз превосходно справляешься…

– Что?! – изумлённо перебил его я. – Вот эта унылая, раздражительная, всем вокруг недовольная хренотень, в которую я стремительно превращаюсь, теперь называется «превосходно справляюсь»?

– Ещё бы, – подтвердил мой друг. – Внезапно утратить могущество – само по себе катастрофа, а для опытных магов, проблема ещё и в том, что мы привыкли практически непрерывно находиться на пике своей формы. Собственно, в этом и заключается главное преимущество мага. Оно гораздо важней, чем любая практическая польза, которую можно извлечь из колдовства. Вот чего ты на самом деле лишился: естественного доступа к вдохновенному состоянию, которое привык считать повседневной нормой. На возвышенный образ мыслей и любовь ко всему, что на глаза попадётся у тебя сейчас элементарно нет сил.

– То есть, если вычесть из меня магию, в остатке получается унылое никчёмное существо, – мрачно подытожил я.

– Если тебе по какой-то непостижимой причине нравится говорить о себе в оскорбительных выражениях, можешь продолжать в том же духе, – пожал плечами Шурф. – Я давно смирился с тем, что дружба с тобой обрекает время от времени выслушивать невыносимо абсурдные утверждения, и даже перестал считать это высокой ценой. Но не забывай, пожалуйста, что вот прямо сейчас ты находишься, можно сказать, на собственном дне. То есть самое худшее, что может из тебя получиться, выглядит именно так.

Я открыл было рот, чтобы огрызнуться: «Ну правильно, куда ещё хуже?» Но вовремя заткнулся, потому что и сам понимал, более того, хорошо помнил: ещё как есть куда.

Наконец неохотно признал:

– Если это действительно самое-самое худшее, получается, я, в целом, вполне ничего.

– Не прибедняйся, сэр Макс. Ты не «вполне ничего», ты отличный. Боюсь, окажись я на твоём месте, горевал бы сейчас не о том, что как-то недостаточно сильно люблю окружающих и весь остальной мир, а о том, что не могу откусить всем вам головы, чтобы немедленно прекратили быть настолько лучше меня.

– Всегда знал, что ты лютый злодей, – невольно улыбнулся я. – Даже завидно. Тоже хочу захотеть всем головы откусить.

– Не стоит оно того, – серьёзно сказал мой друг. – Бессильная злость – так себе удовольствие. Ни тебе экстаза яростной битвы, ни азарта победы, ни возвышающего опыта, ни даже поучительной пищи для ума.

* * *

Следует признать, что конфиденциальное разбирательство по делу государственной важности, затеянное Великим Магистром Ордена Семилистника, пошло мне на пользу. Иафах я покинул если не довольным жизнью, то вполне примирившимся с ней. И даже с временно несовершенным собой, а это гораздо труднее, по крайней мере, для меня. Я – идеалист и конченый эгоцентрик, в том смысле, что требую совершенства в первую очередь от себя самого. Пока гоняю себя суковатой палкой по внутреннему пространству, остальные недостаточно идеальные существа могут отползти на заранее подготовленные позиции и перевести дух, – вот о чём я думал, пока шёл пешком от резиденции Ордена Семилистника на улицу Медных Горшков, в конце которой находится здание Управления Полного Порядка столицы Соединённого Королевства, оно же Дом у Моста.

Переступая порог Управления, я снова поймал себя на раздражённом ворчании: какой вообще смысл жить в Магическом Мире, если приходится ходить на одну и ту же работу изо дня в день? Но пресёк унылый внутренний монолог в самом начале, ещё и мысленно залепил себе затрещину за враньё. Потому что, во-первых, у меня давным-давно настолько свободное расписание, что мог бы практически не заглядывать в Управление, если бы сам того не хотел. А во-вторых, за счастье ежедневно ходить сюда на работу мне ещё предстоит побороться. Вернее, невесть сколько ждать, когда эта работа снова станет моей – если вообще когда-нибудь станет. И от этого «если», честно говоря, впору сойти с ума.


Дверь Джуффинова кабинета, вопреки обыкновению, была заперта. А в Зале Общей работы, тоже вопреки обыкновению, сидела леди Кекки Туотли, которая даже на совещаниях через раз появляется: очень уж занята.

Увидев меня, Кекки выразительно кивнула на запертую дверь и заговорщическим шёпотом сообщила:

– Доедает!

– Что он доедает? – удивился я. Потому что на моей памяти шеф Тайного Сыска ещё никогда не запирался в кабинете только для того, чтобы спокойно, ни с кем не делясь, поесть. Он вообще ходит обедать в «Обжору Бунбу». С другой стороны, всё однажды случается в первый раз.

– Не «что», а «кого»! – фыркнула Кекки. И объяснила: – Сэра Тари Умхаллу он доедает. Того гляди, костей не останется. Два с половиной часа уже говорят.

– А, ну точно же, шантажиста, – вспомнил я. – Хорошее дело. Приятного ему аппетита, если так.

– Да не говори, – пылко согласилась Кекки. – Этот засранец несколько сотен человек держал в страхе, просто ради собственного удовольствия. А может, он этим страхом питался? Я имею в виду, черпал из него силу? Как некоторые колдуны в старые времена?

Я пожал плечами, потому что ответ был мне неведом. Я этого сэра Тари Умхаллу в глаза до сих пор не видел. И о специальных способах черпать силу из чужого страха ничего не знал. Хотя ещё помнил, как самому когда-то в начале карьеры нравилось пугать людей – просто так, потому что они мне не нравятся, а я, по счастливому совпадению, очень крутой. Впрочем, у меня это довольно быстро прошло. Но, боюсь, не потому, что я такой уж прекрасный, просто у меня было слишком много других занятий, и все гораздо осмысленней и увлекательней, чем кого-то бесплатно пугать.

– На самом деле, не важно зачем ему это было надо, – решила Кекки. – Главное, я собрала такие факты, от которых он не отвертится. Три откровенных попытки вымогательства в обмен на сохранение тайны. То есть самый настоящий шантаж. Минимум пять лет заключения в Нунде – если, конечно, дать делу ход.

– Ого. Так это ты нашла на него компромат, а не Кофа?

– И ты туда же, сэр Макс! – укоризненно сказала она. – Что ни сделай, все сразу решат, что это Кофина заслуга. Он, конечно, круче всех в Мире, кто бы спорил. И, справедливости ради, первым о делах сэра Тари Умхаллы узнал. Но свидетельства, которые позволяют официально схватить негодяя за ухо и отвести в Канцелярию Скорой Расправы, всё-таки собрала я.

– Потому что ты уже тоже круче всех в Мире, – согласился я. – Просто как-то очень уж быстро это с тобой случилось. И до нас ещё не дошло. А что за компромат?

– Во-первых, трактирщик, у которого Тари Умхалла в последние годы чуть ли не ежедневно бесплатно обедал в обмен на молчание; зимой у трактирщика умерла жена, ради которой бедняга хранил свою, вернее, их общую тайну, и теперь он готов, если понадобится, всё разгласить. Во-вторых, женщина, которую он склонял к любовной связи, угрожая в случае отказа разболтать газетчикам некоторые малоприятные семейные секреты; леди посоветовалась с родными и теперь готова официально давать показания против него. И в-третьих, новый сторож кладбища Кунига Юси…

– Грешные Магистры, а от сторожа-то чего он хотел? – изумился я. – Какие блага может дать человеку тайная власть над кладбищенским сторожем? Нет, правда, что?

– Ну так кладбищенского сторожа он тоже домогался, – пожала плечами Кекки. – И я его даже отчасти понимаю, сторож – неописуемый красавчик. У него дед с Арвароха, а мать из Куманского Халифата, кейифайских кровей; в общем, та ещё смесь получилась, невозможно спокойно смотреть. Но важно не это, а то, что сторож – приятель моих знакомых. И поэтому рискнул нажаловаться мне на страстного шантажиста. В суде выступать, если что, наотрез отказался, но неофициально использовать полученную от него информацию в ходе расследования разрешил. Впрочем, это не важно, для Канцелярии Скорой Расправы, если что, даже показаний одного пострадавшего более чем достаточно. Короче говоря, с такими козырями уже можно было идти к Джуффину. И я нынче утром пришла. Шеф на радостях обещал поставить мне памятник в полный рост; говорит, на центральной площади всё-таки вряд ли получится, но уж в своём-то саду он полный властелин!

– Хитрый какой, – невольно улыбнулся я. – Таким красивым садовым украшением разжиться – это он ловко повод придумал.

– Да, – невозмутимо кивнула Кекки, – в качестве садового украшения моё изваяние будет неплохо смотреться. Не стыдно гостям показать.

– Я только одного не понимаю, что Джуффин с ним столько времени делает? – спросил я. – Если уж есть целых две жертвы, готовых официально давать показания, о чём тут ещё говорить?…

– Как – о чём говорить?! – изумилась Кекки. – Ты только вообрази: несколько сотен чужих секретов! Тайные убийства, списанные на неизвестных мятежных магистров в Смутные Времена, наследства, полученные обманом, насильственно развоплощённые призраки, поддельные документы, шпионаж в пользу какого-нибудь из торговых домов Ирраши, несостоявшиеся заговоры, демоны, призванные из иных миров, а потом сбежавшие от заклинателей и натворившие дел, проклятия, когда-то наложенные на врагов и до сих пор действующие на их потомков, или на территории их жилищ, и всё в таком роде. Я сама сижу тут в надежде, что шеф даст мне ознакомиться с протоколом допроса. И отдельный вопрос – как Тари Умхалла обо всём этом узнал? С виду-то обычный человек, без выдающихся способностей к магии. А судя по допущенным промашкам, не то чтобы великого ума…

– Ай, ну да, – спохватился я. – Тайны, секреты, загадки, отгадки. Конечно, Джуффину всё это интересно.

– Такое всем интересно, включая тебя, – отрезала Кекки. И ехидно добавила: – Может быть, ты до сих пор не заметил, но ты вообще-то работаешь в Тайном Сыске, сэр Макс. А это такая специальная организация, где как раз занимаются секретами и загадками. Они просто не могут нас не интересовать!

– Правда, что ли? – в тон ей ответил я. – Спасибо, что сказала. Такие вещи о себе лучше знать.


– Ну и ради какого кривоногого дуримского лешего ты поставил барьер от Безмолвной речи? – спросил Мелифаро, внезапно возникший из ниоткуда прямо на подлокотнике моего кресла. И спасибо, что не у меня на голове.

С тех пор как этот красавчик научился самостоятельно ходить Тёмным Путём, наши головы находятся в постоянной опасности. И если бы только головы! Он любит устраивать из каждого своего появления настоящий фурор. Так и тянет сказать, что я в его годы был гораздо скромнее, но справедливости ради, сэр Мелифаро старше меня на без малого сотню лет. Здесь долго живут и, соответственно, медленно взрослеют; когда вспоминаешь о настоящем возрасте тех, кого я привык снисходительно называть про себя «молодёжью», выходит довольно смешно.

Я хотел сказать Мелифаро, что не настолько близко знаком с дуримскими лешими, чтобы совершать безумства в их честь. Я с ними вообще ни насколько не знаком, даже не очень-то верю в их существование; впрочем, я и в гномов с великанами поначалу не верил, теперь вспоминать смешно.

В общем, я уже приготовился огрызнуться, практически открыл рот, но внезапно понял, что мне неохота шутить про леших, и снова его закрыл. Вот это, конечно, уже настоящая катастрофа – чтобы я и вдруг поленился молоть ерунду.

Осознав это, я натурально ужаснулся и дал себе слово исправиться при первой возможности. В смысле, взять себя в руки и наговорить столько глупостей, чтобы самому стало неловко. А меня, в принципе, довольно трудно смутить.

– Мы с Трикки тебя искали, – сказал Мелифаро, тщетно пытаясь заменить обычное лучезарное выражение физиономии подходящим к случаю укоризненным. – Причём начали ещё вчера. А сегодня продолжили – с тем же успехом. Ты почему-то упорно не отвечал. В конце концов я заподозрил неладное, связался с Базилио, а она мне сказала, что ты ночевал дома, как приличный человек, давным-давно проснулся, после чего был взят под стражу и препровождён в Иафах; дураку понятно, что Шурф просто изобрёл способ приглашать гостей к обеду без риска нарваться на обидный отказ, но что это за обед такой ослепительный, что ты не готов оторваться от миски на пару слов?

– Обед как обед, самый обычный, – невозмутимо ответил я. – Он вообще ни при чём. Просто Безмолвная речь уже вышла из моды. Даже странно, что не ты первым об этом узнал. При дворе Безмолвной речью больше не пользуются, аристократы, государственные чиновники, университетские преподаватели и просто культурные люди отказываются от неё буквально один за другим. Вот увидишь, и дюжины дней не пройдёт, как этот грубый способ насильственного общения останется уделом неотёсанных ремесленников и деревенских простаков…

– Что?! – дружным хором взвыли Мелифаро и Кекки. По выражениям их лиц я понял, что они мне почти поверили.

Вдохновившись, я продолжил:

– В моду стремительно входят записки, написанные, как в старину, от руки. Их следует слать друг другу не как попало, а со специальными почтовыми курьерами в форменных красных штанах; штанов пока катастрофически не хватает, просто не сшили заранее, такого внезапного поворота даже Правдивый Пророк не мог предсказать, поэтому желающим воспользоваться почтовыми услугами приходится записываться в очередь, аж на три дня вперёд. Всё-таки удивительно, как вы оба прохлопали эти нововведения. Совершенно на вас не похоже. Совсем заработались, не бережёте себя.

– Хвала магистрам, он всё-таки врёт, – с явственным облегчением сказал Мелифаро Кекки. И, повернувшись ко мне, объяснил: – Попытка хорошая. Но специальные красные штаны – перебор.

– Ну так я их вставил из милосердия, – объяснил я. – Задача была вас насмешить, а не свести с ума.

– А идея сама по себе красивая, – мечтательно вздохнула Кекки. – Вот, например, при шиншийском дворе все друг другу пишут записки, правда обходятся без курьеров, сами приносят и деликатно подсовывают под дверь. Я когда узнала, подумала: наверное, очень приятно поутру получать такие послания и читать их, пока пьёшь камру…

– И узнавать новости в лучшем случае через десять часов после того, как они утратили актуальность, – кивнул Мелифаро. – Красота! – И укоризненно сказал мне: – Шутки шутками, но вот так внезапно, без предупреждения ставить барьер от Безмолвной речи – грандиозное свинство с твоей стороны.

– Да не ставил я никаких барьеров, – неохотно признался я. – Просто разучился пользоваться Безмолвной речью. И рад бы, да не могу.

– Эта попытка гораздо хуже, – поморщился он. – Не хватает красных штанов. И непонятно, в каком месте смеяться.

– Ни в каком, – отрезал я. – Говорят, полностью утратить способность колдовать – дело житейское, с кем угодно может случиться. Но ничего особо смешного в этом, по-моему, нет.

– Вот же вурдалачья бездна! – ахнула Кекки.

А Мелифаро ничего не сказал, но судя по выражению лица, изо всех сил старался продолжать мне не верить. Получалось не очень, но сдаваться он не привык. Мне даже стало как-то неловко за своё трагическое выступление, и я поспешно добавил:

– Джуффин говорит, это всего на несколько дней развлечение. Надеюсь, он прав.

– Естественно прав! Уж он-то в таких вещах разбирается, – обрадовалась Кекки.

– Ну ты устроил! – неожиданно возмутился Мелифаро. – Это что, теперь придётся с утра до ночи тебе сострадать вместо того, чтобы привычно хотеть засветить в глаз?

– А в глаз-то зачем? – удивился я.

– Просто для равновесия. Чтобы не выглядел таким ослепительно лучезарным счастливчиком, – объяснил Мелифаро. – Иногда, знаешь, натурально смотреть невозможно. Нервы сдают.

В зеркало посмотрел бы, – мрачно подумал я. Но вслух сказать не успел, потому что в этот момент наконец-то распахнулась дверь Джуффинова кабинета и на пороге появился, во-первых, чрезвычайно довольный шеф, а во-вторых, невысокий человек средних лет с тонким усталым лицом, несмотря на потерянное выражение, чрезвычайно привлекательным. Даже слишком, на мой взгляд, привлекательным для шантажиста, который на протяжении нескольких лет изводил целую кучу народа. Впрочем, внешность и так-то крайне редко коррелирует с душевными качествами, а уж в Магическом Мире, где чуть ли не каждый второй способен её изменить, а остальные знают, куда в случае нужды бежать за подмогой, и в какую сумму она обойдётся, совсем уж глупо обращать внимание, у кого какое лицо. Но я всё равно обращаю. И всякий раз делаю на основе своих наблюдений какие-то выводы, по большей части, смехотворно ошибочные. Причём сам всё это понимаю, но прекратить не могу. Смешно всё-таки устроен человеческий ум.


– Всё будет в порядке, – говорил своей жертве Джуффин, так пугающе ласково, словно провожал его на казнь. – Сами увидите. Но если вдруг покажется, будто что-то снова пошло не так, можете прислать мне зов в любое время суток. Не вздумайте стесняться. В моих же интересах первым обо всём узнать. Хотя заранее готов спорить, помощь вам не понадобится… А кстати, правда, хотите пари?

Человек с тонким лицом изумлённо посмотрел на шефа Тайного Сыска и вдруг улыбнулся, да так обаятельно, что если бы он меня шантажировал, я бы сейчас, чего доброго, всё ему простил.

– А давайте.

Джуффин тоже улыбнулся и окончательно стал похож на сытого лиса, только что благополучно выбравшегося с разорённой индюшачьей фермы.

– Ставлю десять корон Соединённого Королевства, что у вас теперь всё будет в полном порядке, – сказал он. И поспешно добавил: – Я, конечно, имею в виду магическую сторону вопроса. Житейские проблемы вам ещё разгребать и разгребать.

– Ничего, как-нибудь разберусь, – отмахнулся тот. – Лишь бы этот… всё это не началось заново. В общем, я принимаю пари. Расчёт в конце года?

– Лично мне на вашем месте и полдюжины дней хватило бы, чтобы окончательно успокоиться. Но если вы твёрдо намерены тревожиться аж до конца года, будь по-вашему, мне не печёт, – согласился шеф Тайного Сыска.

Он проводил гостя – пленника? подследственного? подозреваемого? – в общем, проводил его до порога, закрыл за ним дверь, ведущую в коридор Управления, и развернулся к нам, торжествующе улыбаясь, – что, не ожидали такого поворота? Помираете от любопытства? Пытаетесь понять, что случилось? И ничего путного пока не придумали? Отлично, молодцы.

Но мы не оправдали его ожиданий. Вернее, Мелифаро и Кекки не оправдали. Спросили практически хором:

– Так он и есть главная жертва?

– И кто же за ним стоял?

Я на самом деле тоже примерно так рассуждал. Просто не хотел разбивать сердце шефу Тайного Сыска. Должен же хоть кто-то сидеть с обалдевшим видом, когда такие дела творятся. А у меня, по общему мнению, как раз очень хорошо получается сидеть с обалдевшим видом, можно сказать, призвание. Кто, если не я.

– Не «кто стоял», а «что стояло»! – ухмыльнулся Джуффин. И покрутил перед нашими носами каким-то мелким блестящим предметом.

Только сейчас я заметил, что на руке у него тонкая «денежная» перчатка, какие обычно надевают суеверные люди, когда собираются рассчитываться наличными. А блестящий предмет, который шеф держит очень осторожно, как ядовитого жука, – просто кольцо. Хотя, с учётом сложившихся обстоятельств, конечно, не «просто». Сложно, очень сложно кольцо.

– Вот что иногда случается с любителями древностей, которым не хватает знаний и опыта, чтобы по достоинству оценить попавшее в руки сокровище, – веско сказал Джуффин.

Кекки и Мелифаро превратились в два вопросительных знака. То есть метафорически превратились, а не физически. Хотя физически это тоже вполне возможно. По крайней мере, я бы точно смог, – думал я, невольно прикидывая, как провернул бы такой фокус ещё недавно, буквально позавчера. Сперва надо превратиться в туман; строго говоря, это не одно, а два действия: стать невидимым и одновременно создать вокруг своего тела иллюзию сгустившегося тумана. А потом придать этой иллюзии нужную форму. Вполне обычная трёхходовка, ничего особо сложного нет, а выглядит очень эффектно. Даже жалко сейчас, задним числом, что я с утра до ночи так не развлекался, пока ещё мог.

Но поскольку превратиться во что бы то ни было мне в ближайшее время не светило, я попросил:

– Дяденька колдун, расскажи нам страшную сказку про эту волшебную хренотень.

– Только при условии, что ты её самолично проиллюстрируешь, – ехидно ответил шеф.

Удар ниже пояса. Но я не дрогнул. Сказал:

– Договорились. С кольцом уж как-нибудь да справлюсь. Но не забывай: я рисую за еду!

– Так и быть, отправлю заказ Жижинде, – неожиданно легко согласился Джуффин. – Сам голодный, как людоед энго в брачный сезон. Но учти, сэр Макс, у меня в кабинете действительно есть бумага. И даже карандаш.

Не сомневаюсь, что он эти заморские канцтовары специально сегодня утром по дороге на службу в какой-нибудь лавке редкостей заказал, чтобы при случае всласть поизмываться над беззащитным художником в моём лице. Сэр Джуффин Халли всё-таки угуландский колдун старой школы. А значит, как говорят шиншийцы, неукротимый лютый беспрецедентный злодей.

* * *

– Уникальная вещь, – сказал Джуффин, положив на стол тонкое кольцо из драгоценного синего сплава с небольшим тёмным, почти чёрным камнем. – Только в руки не вздумайте брать, – строго добавил он. – Даже не прикасайтесь. Не ровен час прицепится, он сейчас растерян и очень голоден.

– Кто растерян и голоден? – спросил Мелифаро. А мы с Кекки только изумлённо переглянулись, дескать, ну и дела.

– Как сказали бы мои не особо образованные земляки, «дух кольца». Звучит довольно наивно, но по сути более-менее верно. Как многие волшебные вещи, сделанные выдающимися мастерами, это кольцо имеет что-то вроде личности. Не полноценной, а примерно как у младенца, способного осознавать свои насущные потребности. И одновременно совсем не младенческие возможности эти потребности удовлетворять.

– Звучит ужасно, – заметил я. – Тут с людьми-то не всегда получается сладить, когда они обступают тебя, угрожающе размахивая своими потребностями и возможностями. А если ювелирные украшения начнут выделываться, ещё и мебель с одеждой плохому научат, ну всё, полный конец обеда. Кранты.

– Я тоже так думаю, – неожиданно согласился Джуффин. – Никогда не любил все эти старинные амулеты, сделанные великими мастерами с тяжёлым характером. Управляться я с ними, хвала магистрам, умею, но в голову не пришло бы у себя дома это добро хранить. И уж тем более мастерить что-то подобное, вкладывая в предмет свою волю, а значит, и какую-то часть самого себя. Однако создатели волшебных вещиц, к сожалению, не имели обычая спрашивать моего мнения. Они, бедняги, вообще не догадывались, что когда-нибудь в Мире родится умник вроде меня.

– И вот это маленькое колечко целиком поработило своего обладателя? – спросила Кекки. – Ну надо же! Вообразить не могу. Вечно одно и то же: только-только возникает уверенность, будто я наконец-то начала разбираться в магии, обязательно случается что-то такое, что вообще не укладывается в голове. Понимаю, что по сравнению с вами я практически начинающая, но нельзя же всю жизнь начинать!

– Можно, – заверил её Джуффин. – И даже нужно. Привыкай к мысли, что так будет всегда. Магия такое дело – если несколько дней подряд испытываешь уверенность, будто во всём разбираешься, значит, что-то пошло не так.

– Меня всегда интересовало, где люди подобные штуки берут, – заметил Мелифаро. – Когда делают сами, понятно. Когда получают по наследству, или в подарок, к амулету, по идее, должна прилагаться инструкция, если только подарок не от тайного врага. Но тайные враги с опасными амулетами не то чтобы у каждого второго имеются. И даже не у каждого сотого. А историй, как люди влипают с волшебными вещами, не разобравшись в их свойствах, только на моей памяти было завались. Неужели просто случайно покупают у антикваров? Или находят на улице? Лично я за всю жизнь ни разу на улице ничего путного, кроме мелких монеток не находил.

На самом деле, так тоже бывает, – пожал плечами Джуффин. – На то и волшебная вещь, чтобы самостоятельно выбрать себе нового владельца и найти способ оказаться у него в руках. Но, справедливости ради, чаще всего такие сокровища находят не на улицах и не в лавках, а, будешь смеяться, в собственных домах. Чего только предки столичных обывателей в свои кладовые не понатаскали! Хозяйственный у нас народ. Собственно, в данном случае именно так и вышло. Мать сэра Тари Умхаллы в Смутные Времена принадлежала к одному из тайных обществ, исследующих, как они сами выражались, историю магии. Если называть вещи своими именами, любителей наведываться в тайные подземелья резиденций разгромленных Орденов и другие интересные места в поисках припрятанных там сокровищ. Дело это было опасное, зато азартное. И чрезвычайно выгодное. Особенно для тех, кто не поспешил сбыть добычу, а дождался наступления мирных времён, когда цены на старинные драгоценности выросли минимум в дюжину раз. А на магические амулеты – хорошо если не в сотню. И леди Вельти Умхалла тоже припрятала часть добычи. Но до мирных времён, к сожалению, не дожила; сэр Тари говорит, однажды вышла в лавку и не вернулась. Даже следов не нашли. Но поскольку в тот вечер в их квартале была большая облава на послушников Ордена Водяной Вороны, легко догадаться, что именно с ней случилось. Всякий адепт Ордена Водяной Вороны, уходя от погони, считал своим долгом испепелить за компанию с преследователями пару дюжин прохожих. У них это считалось своего рода шиком. И одновременно тонким намёком: не стоит гоняться за нами по городу, слишком дорого всем обойдётся такая чехарда. Но речь сейчас не о них, а о том, что леди Вельти Умхалла погибла, не оставив ни завещания, ни записки, ни даже намёка, как искать её тайники, и что потом делать с сокровищами. Сэр Тари сказал, отец с тётками знали, что тайники в доме есть, долго искали, нашли четыре, решили, что на этом всё, и успокоились. А несколько лет назад Тари Умхалла, к тому времени осиротевший и вступивший в наследство, затеял перестройку старого родительского дома и обнаружил пятый тайник. Обрадовался сокровищам – любой бы на его месте обрадовался. Разглядывал их, примерял, прикидывал, что продать, что оставить, пока дело не дошло до этого кольца.

– А каково его воздействие? – нетерпеливо спросила Кекки. – В чём оно заключается? Что вообще может сделать с человеком кольцо, пусть даже сто раз волшебное?

– Правильный ответ: да всё что угодно, – ухмыльнулся Джуффин. – Не следует недооценивать возможности старинных украшений, любое из которых может оказаться магическим амулетом. А это далеко не всегда хорошо. То есть в подавляющем большинстве случаев откровенно хреново для нового хозяина амулета. Точнее, его нового раба. Что касается этого колечка, оно на самом деле далеко не худший вариант. Просто обучено кормиться человеческим страхом и здорово изголодалось за долгие годы, проведённые в разных тайниках.

– Как же я его сейчас понимаю! – вставил я, демонстративно размахивая обрывком бумаги, на котором нарисовал двадцать восемь в разной степени кривобоких портретов заколдованного кольца. Больше просто не поместилось, а жаль: рисование помогало отвлечься от томительного ожидания еды.

Нет, правда, безобразие – уже четверть часа тут сидим, и где обещанные пироги из «Обжоры Бунбы»? Раньше не приходилось так подолгу ждать свой заказ. Можно подумать, что вместе со мной магические способности утратил и весь остальной окружающий мир.

Джуффин почему-то не рассердился, что я его перебиваю, а заботливо спросил:

– Ты настолько голодный?

– Не то слово. Причём с тех пор, как проснулся. Уже два раза позавтракал, не помогает. Хотя второй завтрак подозрительно смахивал на званый обед.

– Это отлично, – обрадовался шеф. – Во-первых, считается, будто страдания облагораживают; я в эту чушь не верю, но так говорят. А во-вторых, постоянный неутолимый голод обычно сопутствует возвращению утраченной силы. Быстро пошёл процесс!

– Но ни к чему путному пока не пришёл, – мрачно сказал я, потому что в перерывах между рисованием украдкой пытался то уменьшить и спрятать в пригоршню пустое кресло, то хотя бы просто послать зов кому-нибудь из знакомых, но ни разу не преуспел. И от этого окончательно впал в уныние.

Джуффин возвёл глаза к потолку с видом мученика.

– Суток ещё не прошло. Каких-то несчастных суток, сэр Макс!

Я не стал говорить, что для меня сейчас каждая минута, по ощущениям, практически сутки, а значит, с момента моего пробуждения прошёл уже почти целый год. Но вовсе не потому что устыдился своего нытья, просто в распахнутое настежь окно кабинета наконец-то дружной стайкой влетел наш заказ, и жизнь сразу показалась мне если не прекрасной, то вполне сносной. Ну или даже хорошей – это обычно от начинки зависит. И от количества пирогов.

* * *

– Ыцо ыаэца ыоээым аом, ито ыо? – промычал Мелифаро с набитым ртом. Но даже я понял, что он хотел сказать: «Кольцо питается человеческим страхом, и что с того?» Явно подразумевая: объясните мне, почему надо было срочно бежать шантажировать посторонних людей вместо того, чтобы просто снять украшение?

У меня самого были примерно такие же вопросы. И ещё более плотно набитый рот, так что даже пытаться что-то сказать бесполезно. А узнать-то хочется прямо сейчас.

Однако сэр Джуффин Халли тоже был временно лишён возможности издавать членораздельные звуки. Хотя, по идее, должно же быть специальное заклинание, позволяющее внятно говорить с набитым ртом. Никогда не поверю, что до сих пор никто не додумался такую важную штуку изобрести.

– Видимо, снять кольцо оказалось уже невозможно, – предположила Кекки. – Мы все знаем, как это бывает – волшебное украшение намертво прирастает к телу, а все попытки от него избавиться сопровождает невыносимая боль, или потеря сознания, или просто приступы паники – как повезёт. А бежать за помощью слишком страшно: вдруг амулет тебя за это убьёт…

– Совершенно верно, – согласился Джуффин, наконец-то одолевший свою порцию. – Кольцо сразу сообщило своему обладателю, что при первой же попытке сопротивления его испепелит.

– Вот прямо так и сказало? – недоверчиво переспросил я. – Человеческим голосом? Кольцо?!

– А то ты не знаешь, как волшебные предметы со своими владельцами разговаривают… Хотя да, вполне можешь не знать. У тебя таких, вроде, никогда не было. На самом деле это очень похоже на Безмолвную речь – чёткие, внятные мысли в голове, причём явно чужие, со своими не спутаешь. Иногда такие говорливые амулеты попадаются, что выспаться по-человечески хозяину не дают. Но некоторые этому только рады. У нас в самом начале Эпохи Кодекса вышла смешная история: Кофа выследил одного старичка, который скупал у подпольных торговцев волшебные амулеты, да в таком количестве, что мы заподозрили заговор, чуть ли не государственный переворот…

– Сэр Акавайя Пухта, проживавший в девятом доме по улице Долгих Снов, дед по материнской линии нынешнего Старшего Мастера Укоряющего Должников при Управлении Больших Денег, – сонно пробормотал буривух Куруш, всё это время дремавший на верхней полке шкафа, под самым потолком.

Бедняга так устал от чужих секретов, которые ему пришлось выслушать и запомнить, что с тех пор, как мы вошли, слова не вымолвил, даже не поинтересовался, принёс ли я ему угощение, а это уже ни в какие ворота. И кстати, довольно обидно: печенье-то я купил и теперь не знал, что с ним делать, не совать же насильно в клюв. Лично мне не особенно нравится, когда меня внезапно будят, чтобы немедленно покормить.

– Спасибо, милый, твоя помощь бесценна, но просыпаться совершенно не обязательно, отдыхай, – сказал Джуффин Курушу, который, впрочем, так и не открыл глаз. И повернулся к нам: – Так вот, в итоге выяснилось, что не было там никакого заговора. У человека просто жена умерла, дети разъехались, друзей в городе не осталось, даже любимый старый слуга в самом конце войны погиб, вот он и начал собирать волшебные предметы, просто чтобы было с кем поговорить.

– Из амулетов получаются хорошие собеседники? – удивился я.

– Случается и такое. Но честно говоря, довольно редко. Зато они постоянно чего-то требуют, предлагают, ставят условия, пугают, обещают награду за послушание. Для семейного человека – милое дело. Всё, как привык.

– Справедливости ради, даже в большой семье довольно редко грозят друг друга убить, – заметил Мелифаро.

– Это тебе просто повезло с родителями и женой, – ухмыльнулся Джуффин. – Но, кстати, угрозы этого кольца были пустой болтовнёй. Только совсем несведущий, неопытный человек мог поверить, будто такое колечко действительно способно испепелить кого бы то ни было. Эта вещь создавалась не для того, чтобы убивать. Вот запугивать у неё неплохо получается, факт.

– А какой в этом смысл? – удивился Мелифаро. – Я имею в виду, для создателя кольца. Пугать, по-моему, довольно нелепое занятие. Ну все испугались, сидят, боятся. И дальше что?

– Да всё что угодно, – пожал плечами Джуффин. – Выбор велик. Навязывать свою волю, унижать, подчинять, или просто бескорыстно наслаждаться чужим страхом и своей полной властью над ним. А некоторые колдуны способны питаться человеческим страхом. Точнее, не страхом как таковым, а присваивать силу тех, кто их боится; в Смутные Времена это был довольно популярный приём, все подряд пытались его освоить, но мало кому удавалось, и хвала магистрам, а то даже думать не хочу, что бы тогда началось. Но я, кстати, легко научился, буквально с первой попытки…

На этом месте Кекки и Мелифаро сделали такие специальные большие глаза – как, и вы тоже?! Да не может такого быть!

Никогда не пойму, это они так придуриваются смеху ради, или действительно до сих пор не поняли, с кем связались? Джуффин есть Джуффин. Он великий колдун и лучший в мире учитель, но это вовсе не означает, что у сэра Джуффина Халли есть хоть малейший шанс получить призовое место на конкурсе ласковых добряков.

– …но даже не знаю, что должно случиться, чтобы я этим умением воспользовался, – заключил Джуффин. – Сила – дело хорошее, но не какая попало. Забирать чужую силу при помощи страха – всё равно что с голодухи помои жрать.

Это нам всем, конечно, крупно повезло, что он такой переборчивый, – мрачно подумал я. А вслух сказал:

– Что кольцо держало хозяина в страхе и диктовало ему свою волю, это понятно. Но как он столько чужих тайн разузнал? Меня хоть дюжину лет кряду запугивай, поседею и начну заикаться, но вряд ли научусь вызнавать чужие секреты. По-моему, от страха никто особенно не умнеет. Обычно наоборот.

– Да не надо было ему ничего вызнавать, – отмахнулся Джуффин. – Кольцо само распрекрасно с этим справлялось. По словам сэра Тари, достаточно было буквально минуту постоять рядом с любым незнакомцем, чтобы узнать его самый страшный секрет. Но только в том смысле страшный, что человек больше всего на свете боится его разглашения. А так-то тайны, в основном, ерундовые. Большую часть можно преспокойно разболтать всем, включая газетчиков, без особых последствий для заинтересованных лиц. Но это мне, стороннему человеку, понятно, а изнутри видится совершенно иначе… Ладно, не важно. Важно, что тайны кольцо выведывало само. Готов спорить, изначально оно именно для этого и предназначалось. Я о подобных читал. В самом начале Эпохи Кодекса мы с Кофой распускали по городу разные жуткие слухи о моей персоне. И один из слухов гласил, будто у меня есть перстень Хозяин Лжи, позволяющий узнать правду о ком угодно. На самом деле, я и без перстня неплохо справляюсь, но люди обычно гораздо охотнее верят рассказам о специальных волшебных вещах, чем о чужих умениях.

– То есть на самом деле у тебя такого перстня нет? – огорчился я, до сих пор свято веривший в эту легенду, хотя перстня ни разу в глаза не видел, а ведь при скольких допросах присутствовал. Ну и вообще знаю сэра Джуффина Халли, мягко говоря, не первый день.

– Да есть, конечно, – ухмыльнулся шеф. – Просто невидимый. И называется не «Хозяин Лжи», а «репутация». Плод многолетней работы с общественным мнением, которое хоть и не считается магией, а меняет картину мира не хуже, чем она. Но в ту пору моя репутация только начинала создаваться, поэтому мы с Кофой с утра до ночи сочиняли легенды, одна другой заманчивей и страшней. А сэр Шурф исправно снабжал нас историческими материалами, которые по моей просьбе раскапывал в библиотеках и букинистических лавках. В частности, он нашёл какие-то анонимные мемуары чуть ли не эпохи Халлы Махуна Мохнатого, где упоминалось кольцо, помогающее выведать чужие секреты. Причём чем больше человек хочет скрыть свою тайну, тем она очевидней кольцу. Мы вдохновились и придумали легенду о перстне Хозяин Лжи. Забавно, если в мемуарах шла речь именно об этом колечке – вот и встретились наконец! Правда об опасности оказаться во власти кольца там ни слова не говорилось. Но элементарный здравый смысл подсказывает, что с подобными амулетами следует обращаться осторожно. То есть без полудюжины специально подобранных охранных заклинаний голыми руками не брать. К тому же от слишком долгого бездействия у кольца мог изрядно испортиться характер…

– Как у меня, – подсказал я.

– Вот именно, – согласился Джуффин. – Всего-то полдня проболтался без дела, причём свободно гулял, где вздумается, а не лежал в тайнике, и уже такой мрачный, сил моих нет смотреть. И зыркаешь на меня так, словно после моего визита у тебя из дома вилки пропали. Дня через три-четыре, по моим расчётам, вообще драться начнёшь.

– Да я бы прямо сейчас начал, – вздохнул я. – Руки уже чешутся. Сидите тут такие блистательные и вдохновенные, пока простой народ в моём лице прозябает в ничтожестве. Просто хрен я хоть кого-то из вас без применения магии поколочу.

– Можно подумать, с применением поколотишь, – возмутился Мелифаро.

– Пока не попробуешь, не узнаешь, – оптимистически заметил я.

– А теперь вообразите, как бы испортился его характер, к примеру, тысяч за десять лет, – продолжил Джуффин. – И умножьте этот кошмар на полное отсутствие пирогов. Вот примерно так и чувствовало себя кольцо, доставшееся сэру Тари Умхалле.

– Ужас какой! – искренне сказал Мелифаро.

А Кекки нетерпеливо спросила:

– Так сэр Тари поэтому ни от кого ничего не требовал в обмен на своё молчание, а только загадочно улыбался? Потому что задача была как можно дольше держать их в страхе?

– Ну да.

– Но почему тогда он допустил такие нелепые ошибки? Что ему страсть отключила голову, это я ещё как-то могу понять. Но с трактирщиком?! Неужели просто от жадности? Типа если уж я всё равно порабощён ужасным древним кольцом, и с этим ничего не поделаешь, так хоть пожру бесплатно? Но он же совсем не бедный человек. А если настолько жадный, так за счёт Короля почти во всех заведениях кормят, только попроси…

– Ну де-е-евочка! Ну мать твою голышом на болото! – укоризненно протянул Джуффин. – Что с тобой вдруг случилось? Ты же буквально только что была умнее всех нас!

Кекки беспомощно моргнула и вдруг с размаху хлопнула себя ладонью по лбу:

– Ну конечно! Он как раз и надеялся, что на него пожалуются, и дело дойдёт до ареста, да? Вот и хитрил как мог. По своей-то воле он к нам за помощью идти боялся. Думал, убьёт его это кольцо. И ведь знал, кого выбирать! Этим троим опасаться особо нечего. У трактирщика тайна совсем пустяковая: его жена давным-давно, когда они даже не были знакомы, по просьбе родителей выдала себя за умершую сестру-близнеца, чтобы продолжать получать Королевскую пенсию её погибшего мужа-гвардейца; собственно, так под сестриным именем до конца дней и жила. И всю жизнь ужасно боялась, что её выведут на чистую воду, ославят за жадность и заставят возвращать деньги в казну. И трактирщик боялся с женой за компанию, но, справедливости ради, не штрафов, а что она с таким хрупким здоровьем скандала и разбирательств не переживёт. И у леди Мирены, и у сторожа секреты примерно такие же безобидные, неподсудные за давностью лет и по той же причине вполне безопасные для репутации; в общем, теперь понятно, почему Тари Умхалла именно к ним приставал. И всё у него в конце концов получилось, надо же, какой молодец! А я-то, дура, заключила, что он человек небольшого ума.

– Да, к счастью, сэр Тари Умхалла оказался очень сообразительным человеком, – кивнул шеф. – Особенно меня восхищает, что он догадался требовать не деньги и драгоценности, а любовь и еду. Ловко обвёл кольцо вокруг пальца! С точки зрения кольца, Тари Умхалла занимался удовлетворением естественных человеческих потребностей, в которых волшебные амулеты особо не разбираются – надо, так надо, давай. А если бы кольцо почуяло неладное, сэр Тари даже рта открыть бы не смог. В самом начале – пожалуй, но не сейчас. В подобных делах время всегда работает против жертвы, с каждым днём власть волшебного амулета делается всё сильней, а собственной воли остаётся всё меньше. Пока всё обдумаешь, взвесишь, наберёшься храбрости, решишься рискнуть, взбунтоваться становится технически невозможно, уже слишком крепко влип.

– Ужас на самом деле, – поморщился Мелифаро. – Бедняге не позавидуешь. Довольно унизительное приключение. Допустить, чтобы тобой командовало какое-то несчастное кольцо!

– Ну, тобой в своё время какая-то несчастная куманская шкатулка командовала, – напомнил Джуффин. – И ничего, сидел, как миленький, прижимал её к сердцу и слюни пускал.

Мелифаро скривился ещё больше и неохотно признал:

– Ваша правда. И чести это мне не делает.

– Да ладно тебе, при чём тут какая-то честь, – отмахнулся Джуффин. – Я же не в упрёк тебе эту историю припоминаю. Кто вообще в здравом уме станет таким попрекать? Лучше подумай, какой уникальный опыт ты тогда получил. И жив остался, а это в нашем деле вообще единственный критерий успеха: «выжил» и есть «победил». А «унизительно», «не унизительно» – вообще не разговор. Опыт взаимодействия с незнакомыми проявлениями магии унизительным не бывает, как бы процесс его получения ни выглядел со стороны. Просто следует понимать, что такое с кем угодно может случиться, в любой момент. Собственно и случается. На каждого великого героя рано или поздно непременно находится какая-нибудь магическая штуковина, которая ему не по зубам. И на меня самого не раз находилась. Может, однажды снова найдётся. Совершенно не удивлюсь.

Мелифаро и Кекки молчали, сражённые этим откровением. Потому что всё-таки Джуффин есть Джуффин, невозможно представить, будто у него есть хоть какие-то слабые места. Теоретически я знаю, что это не так, сам не раз становился свидетелем того, как шеф Тайного Сыска ошибался и попадал впросак. Да что там, он даже в «Крак» мне неоднократно проигрывал, хоть и гораздо реже, чем я ему, но сам факт! Однако это ничего не меняет. Собственным ощущениям сложно не верить, а они настойчиво говорят, что сэр Джуффин Халли – абсолютно всемогущее существо.

– Я, например, уже нашёлся, – сказал я, просто чтобы разрядить обстановку. – Поработил твою волю, ем твою еду, опаздываю на твои совещания…

– Вот именно, – невозмутимо подтвердил шеф Тайного Сыска. – Напасть ничем не хуже этого грешного кольца. С другой стороны, твою волю поработил мой буривух, так что мы квиты. Поэтому, пожалуй, не буду пока тебя одолевать. Других дел по горло. Предлагаю сделку: если ужасная магическая штуковина в твоём лице оставит меня в покое до заката, я потом сам приду в твоё логово, готовый к порабощению воли. Ну, в пределах разумного. В карты поддаваться не буду, и не проси.

– То есть, если я сейчас уйду отсюда на хрен, ты за это вечером придёшь ко мне в гости? – расшифровал я.

– «На хрен» как раз не стоит, – серьёзно возразил Джуффин. – А то тебя потом опять не доищешься. Давай ты лучше в какое-нибудь простое и понятное место уйдёшь. Например, домой, там с тобой вряд ли что-то фатальное случится. Не серчай, сэр Макс, мне самому убегать надо. А Кекки и Мелифаро я намерен оставить наедине с Курушем, чтобы послушали протокол допроса: полезной в их работе информации там чуть больше, чем способна вместить человеческая голова. Поэтому придётся им обойтись без приятного излишества в твоём лице. Ты даже молча всех всегда отвлекаешь от дела, самим фактом своего бытия.

– Ничего так комплимент получился, – невольно усмехнулся я.

– Правда? – удивился Джуффин. – А ведь было задумано, как горький упрёк.

– Ладно, пойду домой, и буду ждать тебя в гости, скрежеща зубами от ярости, – вздохнул я. – Мне сегодня как раз рассказали про бессильную злость. Отличная штука, оказывается. В смысле, ужас кромешный. Не факт, что у меня с первого раза получится, но я старательный. Буду прилежно практиковать.

Я поднялся, корча злодейские рожи, как я их себе представляю. Видимо, представляю как-то не совсем правильно, потому что эти трое не рассмеялись, а уставились на меня с неподдельным состраданием. А Мелифаро вдруг спросил Джуффина:

– Может быть, я его провожу? Отведу домой Тёмным путём? Или, если нельзя провести, отвезу в амобилере, быстро, туда и обратно? – И, повернувшись ко мне, сказал сочувственно и смущённо, как обычно говорят с тяжелобольными: – Нет, ну правда, как ты будешь добираться до дома один?

– Вообще-то ногами, – честно признался я. – Как люди обычно ходят: топ-топ. Только не говори, что пешие прогулки по городу вышли из моды. Этого я точно не переживу.

– Но ты же… – начал было Мелифаро и умолк, явно не зная, как, не задев моих чувств, выразить нехитрую мысль «беспомощен, как младенец». Деликатность никогда не была его сильным местом, но парень честно делал, что мог.

– Не перегибай палку, – сказал ему Джуффин. – Сэр Макс только колдовать разучился; собственно, большинство людей в Мире всю жизнь примерно так живут. И ничего, справляются. И он как-нибудь справится. Не нужна никакая магия, чтобы просто вернуться домой.

Обращался он к Мелифаро, но смотрел при этом почему-то на меня, с таким весёлым вызовом – ну что, слабо? – словно это я сам попросил помочь мне добраться до дома. Хотя мне бы и в голову не пришло.


Вроде ничего особенного не случилось, но я вдруг почувствовал себя так, словно всё это время смотрел на окружающий мир сквозь тонкую, прозрачную, но не слишком чистую тряпку, и вот наконец её кто-то убрал. Мелифаро больше не казался мне самодовольным пижоном, каковым, собственно, никогда и не был, леди Кекки Туотли не выглядела суетливой отличницей, преждевременно переведённой в выпускной класс и до полусмерти испуганной этой удачей, что тоже не имеет ни малейшего отношения к правде о ней, а сэр Джуффин Халли из мутного хитреца, с которым всегда надо держать ухо востро, снова превратился в настоящего Джуффина, опасного и непредсказуемого, как сама жизнь, но и щедрого, и великодушного, как она.

– Спасибо, – сказал я им, всем троим сразу; хорошо, что никто не спросил, за что, собственно, вдруг «спасибо», я бы не знал, что ответить. Не говорить же: «За то, что вы меня расколдовали», – а только это и было похоже на правду. Хотя никто меня, конечно, не расколдовывал. А перед этим не заколдовывал. Я сам, просто так, не пойми с какого перепугу, несколько часов кряду вот таким идиотом, в смысле, угрюмым скептиком был.

* * *

Из Управления я не вышел, а вылетел пулей, всё той же пулей пролетел до конца улицы Медных Горшков, свернул за угол и только там немного убавил шаг. На самом деле, просто не хотел встретить ещё кого-нибудь из знакомых и, чего доброго, заново объяснять, почему не отвечаю на зов. Сэр Мелифаро, исполненный сострадания, – это было необычно и по-своему даже красиво, но с меня достаточно – на сегодня и, в идеале, на веки веков. Всё-таки быть объектом дружеского сочувствия – явно не моё призвание. Мне бы чего попроще. Например, выпендриваться и блистать.

Я шёл по городу в направлении Мохнатого Дома; там тоже, конечно, не особо спрячешься от человеческой доброты, но можно запереться в кабинете и никому не открывать. Ну или открывать, предварительно погрозив кулачищем… – на этом месте я критически оглядел свои так называемые кулачищи и в очередной раз сделал вывод, что без магии не стоит и пробовать корчить из себя воинственного драчуна. Так смешно, что уже не смешно.

Однако буйное воображение, объединившись с чувством комического, тут же принялось рисовать сцены доступных мне в нынешнем положении героических битв, из которых я мог бы выйти победителем – например, подушками в спальне, или, скажем, косточками йокти из подворотни в знакомых пулять – и сделали практически невозможное, по-настоящему подняли мне настроение. Я так развеселился, мысленно примеряя на себя костюм Супермена, невообразимые красные трусы, способные без всякой магии повергнуть в шок население Ехо во главе с самыми могущественными колдунами, даже леди Сотофа, пожалуй, на какое-то время выйдет из строя – в общем, я так развеселился от всех этих глупостей, что, сам того не заметив, окончательно стал нормальным человеческим собой. И давайте, – мысленно взмолился я, сам не зная, к кому обращаюсь, – больше никакого дурацкого «дна», никогда, ни при каких обстоятельствах, хватит, в это я уже наигрался. Поставим мне зачёт автоматом и закроем вопрос.

Я добирался домой самым запутанным и кружным маршрутом, какой только смог изобрести, благо в кои-то веки спешить было решительно некуда, а вокруг благоухали цветущие сады, дымились костры из опавших за зиму листьев, за деревьями скрывались невысокие дома всех мыслимых архитектурных стилей – новенькие, построенные уже в эпоху Кодекса, и древние, как булыжники мостовых. Из окон выглядывали весёлые лица жильцов, звучали звонкие голоса, под ногами пестрели разноцветные, как леденцы, камешки мощёных тротуаров, мимо неторопливо проезжали амобилеры, школьники с восторженными воплями гонялись за летающим разноцветным чудищем, судя по нелепому виду и некоторой размытости форм, не купленным в игрушечной лавке, а наколдованным самостоятельно, без помощи взрослых, скорее всего, даже тайком от них. Всё это вместе называлось «весна в Старом Городе» и было моим любимым аттракционом, лучшим развлечением на свете, козырной картой моей судьбы – если уж такое мне выдала, значит, она лучше всех судеб в мире, имеет полное право творить, что вздумается, слова ей поперёк не скажу.

Я шёл, глазея по сторонам, иногда отвечал на приветствия – в кои-то веки вышел на улицу, не изменив внешность, терпи. Впрочем, это внезапно оказалось скорее приятно, чем нет, горожане у нас, хвала магистрам, люди довольно сдержанные, поэтому среди них я чувствовал себя не одиозной городской знаменитостью, а просто всеобщим соседом; собственно, в этом районе я и есть всеобщий сосед, до Мохнатого Дома здесь совсем близко, как ни петляй, растягивая путь.

Но я молодец, в конце концов допетлялся до совсем уж безлюдных кварталов. В Старом Городе такие есть до сих пор, очень уж много народу уехало из столицы в Смутные Времена, далеко не все захотели потом возвращаться, а продавать свои столичные дома, или сдавать их в аренду у большинства хозяев нет ни желания, ни особой нужды. Я им за это бесконечно признателен, потому что пустые кварталы Старого Города, заросшие запущенными садами, населённые немногочисленными деликатными призраками и ещё более деликатными бедными студентами, тайком занимающими пустующее чужое жильё, я люблю больше всего на свете; впрочем, я почти всё на свете люблю больше всего.

Когда-то именно в этих кварталах я учился уходить на Тёмную Сторону без долгих скитаний по специально для этого предназначенным подземельям, без Стража и даже без опытного проводника, а просто гуляя по улице, шаг за шагом постепенно впадая в транс. Метод, настолько мало кому доступный, что в него даже опытные старые колдуны обычно не верят, считают просто завиральной легендой, одной из баек о древних Тёмных Магистрах; к счастью, я ничего об этом не знал, услышал однажды от Джуффина, что такое возможно, и попробовал – не то чтобы заранее уверенный в успехе, я о нём вообще как-то не думал, просто стало интересно: а вдруг получится? И что я при этом почувствую? И какое изумлённое лицо будет у сэра Джуффина Халли, когда он узнает, что я теперь тоже умею вот так. Подозреваю, секрет всех моих успехов в изучении магии заключается в том, что я обожаю выпендриваться, а Джуффин в этом смысле благодарная аудитория: будучи человеком, удивить которого хочется больше всего на свете, он легко и охотно удивляется любым, даже незначительным достижениям учеников.

В общем, тогда у меня довольно легко получилось попасть на Тёмную Сторону прямо во время прогулки. Не с первого раза, но и не годами бился, примерно дюжину раз без особого толку покружил по ночному городу, а потом – хлоп! – и сам не заметил, как засияла земля, небо потрескалось, как яичная скорлупа, которую изнутри пробивает птенец, воздух сгустился до состояния мерцающего тумана, а ветер начал обретать цвет. А когда наконец заметил, совершенно не удивился: ну правильно, всё нормально, где мне ещё быть, если не на Тёмной Стороне? Обычное дело, любой избранник Тёмной Стороны, оказавшись там, чувствует только бесконечное облегчение – ну наконец-то я дома! А удивляться он станет уже потом, вернувшись с изнанки Мира на его лицевую сторону. Но всё равно всю жизнь будет помнить, где его настоящий дом.

С тех пор прошло много лет; теперь-то я умею попадать на Тёмную Сторону вообще без прогулок, мгновенно, так называемым «лёгким шагом»: захотел, и уже там. Вернее, умел, – мрачно подумал я. – Надо привыкать употреблять прошедшее время… нет, ну его к лешим, ещё чего не хватало. Не надо мне к такому привыкать. Джуффин сказал, через несколько дней всё будет в порядке, значит, будет. Зачем ему в таком важном вопросе врать? Он, конечно, хитрец каких мало, но обманывать просто так, утешения ради вряд ли стал бы, как хороший охотник не станет без нужды палить в потолок из ружья. У Джуффина всегда каждое слово продумано, ни одного междометия зря, всё с какой-нибудь никому не ведомой стратегической целью; не удивлюсь, если у него есть специальные реплики замедленного действия, которые, по замыслу, должны сработать аж через триста лет, и ведь сработают, – думал я и улыбался собственным мыслям, не потому что мне стало смешно, просто сосредоточенно думать о могущественном колдуне почти такое же удовольствие, как стоять с ним рядом – при условии, что он не твой личный враг, окруживший себя специальной защитой, тогда, конечно, может получиться обратный эффект.

А если думать о Тёмной Стороне? – вдруг осенило меня. – Так же сосредоточенно, как сейчас думал о Джуффине? Может, ещё лучше себя почувствую? Всё-таки Тёмная Сторона – квинтэссенция магии, а значит, должна воздействовать на расстоянии ещё круче любого могущественного колдуна.

И я принялся думать о Тёмной Стороне. О том, что она, конечно, не конкретное место, а состояние, в котором маг способен взаимодействовать с тайной, подлинной сутью привычных вещей; собственно, с самим нашим Миром, можно сказать, с его личностью, чьи проявления мы, согласно древней традиции и называем «Тёмной Стороной». Но штука в том, что слабому человеческому уму Тёмная Сторона всё равно кажется не состоянием сознания и не личностью Мира, а именно местом, такой специальной прекрасной волшебной страной, до которой можно однажды добраться, как до Красной пустыни Хмиро, или до побережья Великого Крайнего моря, прийти, оглядеться и почувствовать, что вернулся домой. И мне бы сейчас, конечно, самое время туда вернуться, куда и бежать в минуту слабости, если не домой, где тебя обнимут каким-нибудь разноцветным ветром, погладят по голове веткой ближайшего дерева, окутают тёплым туманом и нальют столько целебного невыносимого небесного света, сколько в тебя поместится. А потом непременно добавят ещё, – думал я и почти смеялся, то есть, будем честны, почти плакал от счастья, а потом уже не почти, потому что меня и правда обнимал разноцветный ветер, изумрудно-зелёный, под цвет такого же зелёного неба, из трещин в котором лился вот прямо сейчас вполне выносимый, но несомненно целебный огненно-алый свет.

То есть, когда до меня окончательно дошло, что я сижу не на низком парапете ограды заброшенного сада, а на зыбкой туманной тропинке, в которую превратилась пустынная улица Каменных Слов, я и правда расплакался, как дурак, благо тут можно, никто не видит, а Тёмная Сторона знает меня как облупленного, можно не прикидываться более стойким, чем уродился, не держать лицо.


Вот что имел в виду Джуффин, когда говорил, что не нужна никакая магия для того, чтобы просто вернуться домой, – думал я, когда немного пришёл в себя, поднялся на ноги и пошёл, как говорят в таких случаях, куда глаза глядят, хотя на самом деле, глаза никто особо не спрашивал. Но они не в обиде, им тут нравится всё подряд.

Впрочем, вполне возможно, ничего такого сэр Джуффин Халли в виду не имел, а всего лишь объяснял Мелифаро, что я распрекрасно доберусь до Мохнатого Дома без посторонней помощи. А на меня так хитро при этом смотрел просто, чтобы поднять настроение. Например.

Ай, да какая разница, что он имел в виду. Главное, дело сделано. Я уже тут, – весело думал я, шагая вслед за зелёным ветром, который как раз решил поиграть в мою собаку – убегал вперёд, нетерпеливо крутился смерчем, поджидая меня, не выдерживал, возвращался, дул в лицо и повторял всё сначала: ветры неутомимы и очень любят играть.

Говорят, когда-то давно, в древности, когда ни Ехо, ни Соединённого Королевства ещё в помине не было, и вообще никаких государств, только отдельные города, деревни и великое множество лесных хуторов для любителей жить без соседей, и никакого начальства, вроде князей, королей, или кто там ещё бывает, и ничего, отлично без обходились, благо до появления прибывшего из Уандука Ульвиара Безликого с войском миролюбивому местному населению в голову не приходило против кого-то объединяться, защищаться, или нападать; так вот, говорят, в те бесконечно далёкие времена Тёмная Сторона в окрестностях Сердца Мира, где теперь находится город Ехо, была ужасающим местом. Только великие герои, они же безбашенные безумцы, а на самом деле, просто весёлые, храбрые, влюблённые в магию, жизнь и друг друга люди, какими были наши древние маги, решались сюда приходить. Однако с тех пор характер Тёмной Стороны радикально изменился – собственно, благодаря Древним; судя по тем двоим, кого я видел своими глазами, не перевоспитаться рядом с такими технически невозможно, будь ты хоть трижды непостижимая тайна Вселенной, всё равно догонят, ухватят за ухо, поставят в угол, поцелуют в макушку, выдадут подзатыльник и леденец. Так что теперь самая большая опасность, подстерегающая одинокого путника на Тёмной Стороне – обессилев, рухнуть на землю примерно на четвёртые сутки прогулки, потому что, если не взять себя в руки, бродить здесь можно бесконечно, ну или пока ноги держат, и больше ничего не желать.

Я почти не преувеличиваю, такая опасность действительно есть, потому что когда гуляешь по Тёмной Стороне один, без спутников, очень трудно остановиться, подумать, вспомнить, что пришёл сюда по какому-то делу; тем более к этому делу приступить. А идея вернуться домой представляется совсем смехотворной: я уже дома, куда возвращаться, зачем?

Однако брать себя в руки всё-таки надо. Где ты дома, а где не дома – вопрос философский, и ответов на него существует примерно столько же, сколько высказавшихся на эту тему философов. А на практике всё устроено так, что человеку, если он хочет ещё какое-то время оставаться хотя бы отчасти человеком, не следует слишком долго находиться на Тёмной Стороне.

У меня, так уж вышло, довольно много резонов оставаться настолько человеком, насколько это возможно, хотя бы потому, что быть человеком, который при этом одновременно крутой колдун и живёт в столице Соединённого Королевства – огромное удовольствие и одновременно азартнейшая игра. Я в эту игру пока не наигрался: впервые попал сюда чуть больше дюжины лет назад, а вернулся после долгого перерыва вообще позапрошлой осенью – смешной срок, особенно в Мире, где даже обычные люди без всяких магических ухищрений живут сотни лет.

Поэтому на Тёмной Стороне я всегда теряю голову ровно настолько, чтобы она не мешала наслаждаться пребыванием там. Но потерянная голова всегда держится где-то рядом и демонстративно косится на невидимые внутренние часы: тебе ещё не пора возвращаться? И в какой-то момент я понимаю, что и правда пора.

Вот и на этот раз я волевым решением закончил свою прогулку в центре сияющего неровного круга, окружённого хороводом прозрачных, как бы стеклянных домов без дверей и с непроницаемо тёмными окнами, который, по словам сэра Джуффина Халли, более-менее соответствует площади Побед Короля Гурига Седьмого. Остановился и по сложившейся традиции сказал вслух: «Спасибо», – это, конечно, слишком мало за выпавшее мне счастье, но лучше сказать слишком мало, чем вовсе не благодарить.

Я собирался попросить Тёмную Сторону аккуратно вернуть меня обратно, благо здесь исполняются все мои высказанные вслух желания, так уж мне повезло, – и только тогда сообразил, что можно сперва попробовать решить свалившуюся на меня проблему. Где, собственно, и просить о возвращении магической силы, если не на Тёмной Стороне.

Мне почему-то было ужасно неловко, чувствовал себя, как школьник, просадивший на всякую ерунду деньги, полученные на завтраки, и теперь пришедший просить ещё. В каком-то смысле, я и был кем-то вроде этого школьника, только удивительный призрачный поезд по-прежнему казался мне вовсе не ерундой, а одной из самых важных на свете штук.

– Пожалуйста, если можно… – сказал я виноватым, жалобным голосом, как и положено транжире-школьнику, просадившему мелочь в игровых автоматах, и сам рассмеялся, услышав себя со стороны. А потом начал заново уже бодро и деловито:

– Если можно сделать так, чтобы способность колдовать вернулась ко мне прямо сейчас, давай, пожалуйста, это сделаем. – И, не удержавшись, добавил, потому что в глубине души считаю Тёмную Сторону Мира своим самым близким другом, а кому и жаловаться на неприятности, если не близким друзьям: – А то, честное слово, без магии за полдня сам себе надоел!

Наградой мне стало совершенно удивительное, ни на что не похожее ощущение, что-то вроде приятной щекотки, только как будто щекочут не лично тебя, а весь окружающий мир, но и тебе за компанию достаётся. Знающие люди говорят, подобные ощущения означают, что ты развеселил Тёмную Сторону, вот буквально до слёз её насмешил. В наше время это мало кому удаётся, обычно, как мне сейчас, совершенно случайно, потому что специальных магических приёмов до сих пор не изобрели, а вот Древние постоянно её смешили, это была очень важная часть их магии; рассказывают, у Древних были длиннющие списки специальных абсурдных шуток для Тёмной Стороны с пометками: «сработало», «не зашло», «очень понравилось, можно повторить через тысячу лет».

Я подумал, что наверное понимаю, почему Тёмная Сторона смеётся. В моих устах «сам себе надоел» звучит так абсурдно, что это и правда смешно. А потом попросил, используя традиционную формулу: «Через полчаса после ухода вернуться домой я хочу». И сразу же обнаружил, что стою посреди своей гостиной в Мохнатом Доме. Раз, и всё.

Если бы мои слова на Тёмной Стороне не имели силу могущественных заклинаний, пришлось бы мне, как всем остальным, полагаться на её волю и возвращаться обратно, когда пожелает сама Тёмная Сторона – например, через несколько лет после ухода, такое, говорят, довольно часто бывает. Или, чего доброго, вообще позавчера. Опытные колдуны вроде сэра Джуффина Халли и леди Сотофы через это тоже прошли прежде, чем освоили специальные хитроумные приёмы, позволяющие более-менее контролировать момент возвращения; всем остальным рекомендуется ходить на Тёмную Сторону, оставив на границе Стража, который их оттуда вовремя заберёт. А я, конечно, отлично устроился: о чём попросил, то и получил.

* * *

– Ну надо же, как ты быстро вернулся! – удивилась Базилио, которая всё ещё возилась со своими чертежами, разложенными на столе. – Сэр Шурф тебя уже отпустил?

– А почему он не должен был меня отпустить? – ещё больше удивился я. Потом вспомнил обстоятельства своего ухода из дома: орденского посланца, «разбирательство по делу государственной важности», весь этот нелепый цирк. Спросил: – Ты что, поверила, будто он меня арестовал?

– Да нет, конечно! – рассмеялась Базилио. – Я удивилась, что он тебя обедать не усадил. Сэр Шурф, по-моему, именно за этим тебя всегда и зовёт – ну, я так думала. Но получается, нет?

Отчасти она права – в том смысле, что у Шурфа прекрасный повар, лучший в столице Соединённого Королевства на сегодняшний день. Будь у меня такой повар, я бы ежедневно зазывал на обед всех друзей и просто знакомых, чтобы лишний раз перед ними похвастаться. Но сэр Шурф – человек крайне сдержанный и кормит только меня, зато с почти пугающей регулярностью. Счастье, что я обладаю чудесной способностью обедать хоть четырежды в день, а то плакали бы мои походы по любимым трактирам. Но я как-то справляюсь. Я вообще великий герой.

– Ещё как усадил, – сказал я Базилио. – У него разговор короткий. Пришёл? Обедай давай.

– И ты так быстро успел? – изумилась она. – Всего за полчаса и до Иафаха доехал, и пообедал, и обратно вернулся? Ну и дела!

Я начал понимать, что случилось. И, честно говоря, похолодел. Всё-таки подобные истории хороши, пока их рассказывают о ком-нибудь постороннем. В идеале, о древних Тёмных магистрах: они были так давно, что уже, можно сказать, не считаются. Но я-то есть прямо сейчас!

И вот прямо сейчас я сижу в Иафахе, в кабинете Шурфа. Жалуюсь ему на своё настроение, болтаю с ним о приметах и других пустяках. А потом буду обедать. А потом пойду в Управление – ещё нескоро, где-нибудь через час. И одновременно уже оттуда вернулся домой. Нормально вообще развлекаюсь. В смысле, Тёмная Сторона развлекается. Имеет полное право. Потому что формулировать просьбы надо нормально. Когда уже научусь.

– Значит, так, – сказал я Базилио. – Слушай меня внимательно. Я сейчас запрусь в кабинете, а ты никому не говори, что я вернулся домой. Увезли в Иафах, и точка. Я знаю, что ты не любишь обманывать, но придётся. Это очень важно. Мой единственный шанс избежать неприятностей, связанных с парадоксами времени.

Вместо того чтобы испугаться, Базилио обрадовалась. С другой стороны, на то она и чудовище, чтобы радоваться подобным вещам.

– Неприятностей с парадоксами времени? – восхищённо переспросила она. – Это как?

– Я с Тёмной Стороны только что вернулся неправильно. Раньше, чем туда отправился, примерно на три с лишним часа.

Базилио аж подпрыгнула.

– Вернулся на три часа раньше, чем ушёл! Вот здорово!

– Да, неплохо, – согласился я. – Но очень неосторожно с моей стороны. Опасная ситуация. Меня сейчас в Мире целых две штуки, прикинь. Один в Иафахе, а второй – здесь с тобой. Поэтому сейчас я поставлю барьер от Безмолвной речи, запрусь в кабинете, и буду там тихо сидеть, пока сэр Макс номер два – или он как раз номер один? чокнуться можно! – не уйдёт на Тёмную Сторону. После этого парадокс, по идее, благополучно рассосётся, и в Мире снова останусь один-единственный я.

– Драть сто коз на крутом пригорке! – воскликнула Базилио, как я понимаю, просто от полноты чувств. Из чего я заключил, что студенческая жизнь пошла ей на пользу. Раньше она не умела ругаться, хотя я, будучи сторонником гармоничного развития личности, неоднократно пытался научить неумеренно деликатное чудовище хотя бы классическим образцам площадной брани. Но куда мне с моими педагогическими экспериментами до университетских профессоров.

– Тебе Мелифаро скоро пришлёт зов, – сказал я. – Будет спрашивать, куда я подевался. Пожалуйста, скажи ему, что я ночевал дома, а потом меня арестовали и увезли в Иафах. Только это, ни слова больше. Пожалуйста, не перепутай. Потому что в моей реальности ты ему уже это сказала. Очень важно никаких противоречий не создавать. От них, говорят, Мир с ума сойти может. Ты готова жить в обезумевшем Мире? Лично я нет.

– Вообще-то было бы интересно, – вздохнула Базилио. – Но только если немножко: посмотреть, как всё будет, а потом чтобы сразу снова началась нормальная жизнь.

– Это вряд ли получится. Даже обезумевшего человека знахари не всегда могут вылечить. А тут – целый Мир.

– И ему же самому, наверное, не понравится! Сэр Абилат говорил, безумцем быть очень неприятно, в сто раз хуже, чем просто несчастным, – спохватилась Базилио.

Чудовище-то она чудовище, но с состраданием у неё получше, чем у большинства людей.

– Ты не волнуйся, – поспешно добавила она. – Я тебя не подведу. Мне только теоретически интересно, как изменятся все правила жизни, если Мир вдруг сойдёт с ума. Но я не собираюсь проверять это на практике. Тем более что наверняка же можно наиболее вероятные последствия безумия Мира просто как-нибудь математически рассчитать.

С этими словами Базилио достала из кармана самопишущую табличку. Объяснила:

– Я же и правда обманывать не умею, сразу начинаю путаться и в конце концов выкладываю всё как есть. Но когда читаю написанное, отлично всё получается. Всегда так делаю, если очень нужно соврать.

– Круто, – одобрил я. – Я бы тоже попробовал, но бесполезно: сразу запутаюсь, для кого на какой табличке у меня враньё. Ладно, я пошёл прятаться, а ты спасай Мир от парадоксов времени. Держись, друг.

С этими словами я шагнул в кабинет Тёмным Путём, даже не задумавшись, могу это сделать, или нет. Уже потом, задним числом, отметил, что всё получилось. Но совершенно не удивился и даже не особо обрадовался, потому что – а как иначе? О чём попросил, то и получил. Всё-таки Тёмная Сторона избаловала меня до безобразия, это факт.


Сэр Джуффин Халли, которому я послал зов четыре часа спустя – и как я за это время не лопнул от нетерпения, до сих пор остаётся загадкой – тоже не удивился. Ни тому, что я сумел пройти на Тёмную Сторону, ни тому, что так легко вернул себе магические способности. Он в каком-то смысле тоже избалован до безобразия – наблюдениями за мной. Сказал: «Был совершенно уверен, что ты как-нибудь так и выкрутишься», – и закрыл вопрос.

Зато и за устроенный на ровном месте парадокс времени не стал сердиться. Я бы на его месте голову оторвал за такой глупый прокол, а Джуффин даже, похоже обрадовался: «Ага, вот и ты наконец-то попался, добро пожаловать в клуб». Но и хвалить за то, что я так ловко уладил проблему, запершись в кабинете, не стал, как будто это обычное дело, а не высшее интеллектуальное достижение всей моей жизни: «Ну да, я в своё время тоже так поступал, самый простой выход в подобной ситуации – никому не попадаться на глаза».

Наверное, именно тогда я окончательно понял, что Джуффин уже давно считает меня не учеником, а примерно таким же могущественным колдуном, как он сам, со своими сильными и слабыми сторонами, которые, как ни крути, есть вообще у каждого. И совершенно не намерен меня воспитывать – ни ругать, ни хвалить.

То есть Джуффин сам уже много раз что-то подобное говорил и вёл себя со мной на равных, всерьёз советовался по сложным вопросам, в спорных ситуациях легко соглашался: «ладно, тебе видней», даже вместо служебных распоряжений я в последнее время слышал от него исключительно просьбы помочь разобраться с проблемой, но до сих пор был уверен, что это просто игра, вернее, часть сложной педагогической системы сэра Джуффина Халли, согласно которой, на каком-то этапе с учеником следует взаимодействовать именно так.

Но похоже, он и правда считает, что мне самому виднее, мамочки, ужас какой, – думал я, спускаясь в гостиную, где шеф Тайного Сыска обещал объявиться буквально с минуты на минуту с новенькой колодой игральных карт.

Впору бы загордиться от такого открытия, но я не загордился, конечно. И не потому, что внезапно исполнился скромности. Просто было не до того. Чувствовал себя, как неопытный канатоходец, который думал, будто идёт по канату над пропастью с надёжной страховкой, положенной новичкам, и вдруг обнаружил, что спасительный пояс отстёгнут. Причём, похоже, уже довольно давно. В общем, хорошо, что до сих пор не свалился в пропасть, но вряд ли потому, что такой уж великий мастер. Просто везло.

Впрочем, после того, как я проиграл Джуффину дюжину партий кряду, и выслушал его укоризненный монолог о легкомысленной молодёжи, даже после самого короткого посещения Тёмной Стороны напрочь теряющей способность соображать, меня попустило. Всё-таки сэр Джуффин Халли по-прежнему считает меня молодым и глупым. Не питает напрасных иллюзий. Натурально камень с души упал.

* * *

Жизнь моя снова стала условно простой, ещё более условно понятной, зато безусловно счастливой штукой, какой была до происшествия с поездом-призраком. Разве что возможность колдовать вызывала у меня теперь совершенно неофитский восторг. И лень, мешавшую осваивать эффектные, но почти бесполезные для работы магические приёмы, как рукой сняло. Боюсь, я стал слишком старательным учеником, хуже Базилио, которая до сих пор казалась мне образцом чокнутой отличницы. Но я её превзошёл. Даже сэр Шурф, которому до сих пор чрезвычайно нравилось учить меня усвоенным в годы орденской юности малоизвестным фокусам, читай – строить, как роту новобранцев и гонять в хвост и в гриву – в конце концов взвыл от моей энергичности. Ну то есть не в голос взвыл, как лесной оборотень в ожидании новой луны, а исключительно внутренне, не подавая виду. Но я чуткий, я услышал его безмолвный педагогический вой и даже испытал что-то вроде угрызения совести. Однако не оставил его в покое. Просто не смог.

Всё это, впрочем, не мешало размеренному течению жизни – как я его себе представляю. То есть я не только с утра до ночи осваивал практически бесполезные, зато чрезвычайно эффектные магические приёмы, но и часами кружил по городу, упиваясь ароматом цветущих садов и весенних костров, подолгу сидел с друзьями в трактирах, решал разнообразные рабочие проблемы, регулярно уводил на Тёмную Сторону хренову толпу новичков – сам не заметил, как это успело стать моей практически повседневной обязанностью и одновременно дополнительным источником радости такой силы, что одного его с лихвой хватило бы на совершенно счастливую, полную смысла жизнь. И даже спать при этом вполне успевал, причём не на ходу, а лёжа в постели; это, я и сам понимаю, наименее правдоподобная деталь моего повествования, но у меня есть свидетели, готовые подтвердить под присягой: время от времени я действительно спал.

А иногда я отменял назначенные встречи, откладывал в сторону поучительные старинные трактаты по магии, одним своим видом способные свести нормального человека с ума, шёл на пустырь, окружавший развалины бывшей загородной резиденции Ордена Дырявой Чаши, садился в густую траву и сидел там терпеливо, как рыбак, закинувший удочку, – вот уж чудо, так чудо, посмотрел бы кто, как я подолгу неподвижно сижу на одном и том же месте, решил бы, что меня подменили. Страшная штука – смутная надежда на нечто, совершенно не зависящее от тебя.

Не то чтобы я действительно ждал появления поезда-призрака; хотя, кого я хочу обмануть? Конечно, ещё как ждал. Больше всего на свете хотел ещё раз увидеть этот поезд. Потому что, во-первых, он был фантастически красивый, по крайней мере, запомнился мне красивым, а значит, навсегда таким для меня стал. Во-вторых, поезд в центре столицы Соединённого Королевства казался до такой степени невозможным, что ожидание новой встречи с ним заменило мне тоску по чуду, совершенно абсурдную для человека, живущего в Мире полном чудес, но всё равно мне присущую, составляющую самый фундамент меня. А в-третьих, мне было обидно. Потому что я же, чёрт побери, приказал этому грешному поезду: «оставайся с нами». Ладно, не приказал, попросил. И, между прочим, потратил на это столько сил, что даже способности колдовать лишился. То есть очень неплохой сделал вклад, хоть и невольно, без задней мысли, но в зачёт идут не намерения, а дела. А поезда всё равно нет, как будто я вообще ничего не делал. Как будто моя воля не имеет никакого значения. К такому я не привык. Что вообще за фигня?


Так прошло почти три с половиной недели; впрочем, в Соединённом Королевстве никто не считает время неделями, поэтому скажем иначе: прошло примерно две дюжины дней. Весна была в самом разгаре, но мы все уже успели более-менее к ней привыкнуть, и кипение вызванных её приходом страстей не то чтобы вовсе сошло на нет, но постепенно утихло, как будто под котлом с нашими судьбами слегка прикрутили огонь. В Мохнатый Дом вернулись блудные леди Тайяра и Дримарондо, в один голос поющие дифирамбы аскетическим радостям интеллектуального труда, сэр Кофа перестал пропускать утренние совещания, леди Кекки Туотли снова завалила нас условно полезными сведениями о жизни Королевского двора, Мелифаро подарил свою любимую летающую доску жене, и теперь над городом носились леди Кенлех с подружками; я втайне лелеял надежду, что они ещё долго не наиграются и не станут предлагать покататься всем родным, друзьям и просто знакомым, начав, о ужас, с меня. Даже на торговца фальшивым любовным зельем наконец посыпались жалобы: караул, грабёж, приворотные леденцы не действуют! Ему бы раньше остановиться, избежал бы всех неприятностей, но бедняга не рассчитал.

А я почти перестал ходить на пустырь в надежде ещё раз увидеть чудесный поезд. Не хочет существовать, ему же хуже. Сам дурак.


Тем сильнее оказалось моё удивление, когда сэр Джуффин Халли пригласил меня в кабинет и молча выложил на стол несколько карандашных рисунков, таких неумелых, что неудачливый художник в моём лице был, можно сказать, отмщён. Однако понять, что на всех нарисован именно поезд, всё-таки было можно. Вернее, невозможно было этого не понять.

И вот тогда я по-настоящему рассердился: ах ты гад вероломный, каким-то посторонним людям, значит, вот так запросто показываешься, а мне – нет?!

– Я-то думал, ты обрадуешься, – заметил шеф Тайного Сыска, удивлённо созерцая непростое выражение моего лица. – У тебя как минимум два стоящих повода: во-первых, видишь, сколько людей рисуют гораздо хуже, чем ты? И ничего, живут и не тужат. А во-вторых, появились новые свидетели твоего… этого, как его?…

– Поезда.

– Поезда, – с удовольствием повторил Джуффин. – Как минимум шесть человек его видели на том же самом пустыре. И это, учти, только те, кто болтал о происшествии где попало, рассказывал всем подряд и попал на заметку агентам Кофы; возможно, есть и другие, просто они пока молчат. Для чистоты эксперимента мы не стали показывать свидетелям твой рисунок, а попросили их самостоятельно изобразить своё удивительное видение. И вот тебе результаты. По-моему, сомнений нет: на всех рисунках изображено примерно одно и то же. И это одно и тоже очень похоже на то, что нарисовал ты. Получается, ты своего добился. Продлил-таки жизнь этому наваждению. Чего хотел, то и получил. Насколько я успел тебя изучить, подобные бессмысленные победы ты любишь больше всего на свете. И вдруг почему-то совершенно не рад.

– Ещё как рад, – вздохнул я, возвращая на стол картинки. – Просто сердит гораздо больше.

– Сердит? – удивился Джуффин. – На кого? И за что? Если на нас с Кофой, то это вообще-то часть нашей работы – собирать информацию обо всех странных происшествиях и разбираться, что за ними стоит.

– Да ну, не на вас, конечно, – невольно улыбнулся я. – На вас-то чего. Я на него рассердился.

– На кого – «на него»?!

– На поезд. То есть на наваждение. По-моему, оно совершенно по-свински себя ведёт. Показывается кому попало, а мне хоть бы разок…

– А ты его караулил? – обрадовался Джуффин.

– Представь себе.

– Серьёзно? Ну ты даёшь.

– Ну не то чтобы именно караулил, – вздохнул я, всё ещё раздосадованный вероломством поезда. – Круглосуточно там не сидел. Но наведывался на пустырь достаточно часто, чтобы у поезда была возможность мне показаться. Но не преуспел.

– А ты к какому-то определённому часу ходил? – оживился Джуффин.

– Да нет, конечно. Когда время свободное выдавалось. Чаще по вечерам, но пару раз и днём на этот пустырь заглядывал. А что?

– Все наши свидетели видели твой поезд примерно в одно и то же время. Около полуночи. Как я понимаю, именно тогда, когда его впервые увидел ты сам. Вполне обычное дело: наваждения довольно часто придерживаются чёткого расписания. Почему, есть много гипотез, но точно не знает никто. Лично я думаю, наваждения в силу своей зыбкой природы инстинктивно ищут хоть каких-то опор в реальности и выбирают простые и очевидные: время, место. Хотя, конечно, бывает по-разному. Мне рассказывали о доме-призраке, который в старину, ещё до Смутных Времён, появлялся на углу улиц Всадников и Десяти Пьяниц, но только перед людьми в синих одеждах, остальным показываться не желал. А у нас в Кеттари в годы моего детства бытовала история про гигантскую лисицу с глазами-звёздами, которая всегда выходит навстречу паре охотников, одному или большой компании встреча с этой лисицей не светит…

– Ты уже четвёртый раз рассказываешь при мне эту историю, и число охотников, которым показывается лисица, всё время разное! – внезапно возмутился буривух Куруш. – То двое, то трое, то пятеро, теперь вдруг двое опять. Я совсем не против обмана, он бывает довольно полезен, когда имеешь дело с людьми. Но такие мелкие несоответствия сводят меня с ума.

– Прости, милый, – кротко ответил Джуффин. – Не то чтобы я собирался кого-то обманывать именно в этом вопросе, просто сам уже толком не помню, какое число охотников фигурировало в той истории. Очень давно дело было. Когда я впервые услышал байку про лисицу, мне ещё не исполнилось и двадцати[2].

Всё-таки Куруш не из одного меня вьёт верёвки. Волю сэра Джуффина Халли он, похоже, ещё пуще поработил. Не хотел бы я, чтобы меня вот так ловили на мелких неувязках, да ещё и в присутствии подчинённых. А шеф только улыбается умилённо. Совсем беда.

– Так в полночь ты на этот пустырь хотя бы раз приходил? – спросил меня Джуффин.

– Ты знаешь, – подумав, сказал я, – получается, именно в полночь я там больше ни разу не был. Обычно приходил гораздо раньше, сразу после заката. Однажды отправился уже после полуночи – сон не шёл, и погода была отличная, решил погулять. Ну и днём пару раз туда заглядывал, но это я тебе уже говорил. Надо же, в голову не пришло, что это может быть как-то связано со временем суток! Думал, поезд может появиться, когда сам захочет. А теперь ты сказал, и мне кажется – так очевидно. Ну конечно, надо было в полночь туда прийти!

– И что ты намерен делать, если встретишь свой поезд? Ещё разок прокатиться? – спросил шеф Тайного Сыска так беспечно, словно я пришёл к нему выяснить, где у нас тут ближайшая карусель.

– Да упаси меня боже! – искренне содрогнулся я. И чтобы разговор не скатился в неизвестно какую по счёту дискуссию о религиях иных реальностей, до которых шеф Тайного Сыска большой охотник, поспешно исправился: – В смысле, Тёмные Магистры меня упаси.

– Вот это вряд ли, – неожиданно рассмеялся Джуффин. – Плохих спасителей ты себе выбрал. Эти красавцы сами вперёд тебя побежали бы кататься на твоём поезде, не задумываясь о последствиях. Такой уж вы с ними беспечный народ.

– Спасибо за комплимент, – вздохнул я. – Но я пока, к сожалению, не дотягиваю. Я только изредка, под настроение, более-менее беспечный народ. А так-то расчётливый и осторожный. И в поезд этот дурацкий больше ни за что не полезу. Мне не понравилось жить без магии. За полдня сам себе опротивел, ты что.

– Не имеет значения, что ты сейчас говоришь, – отмахнулся Джуффин. – Имеет значение только как ты себя поведёшь, когда дойдёт до дела. И боюсь, я заранее знаю ответ.

– А кстати, эти люди как себя повели? – спросил я. – Свидетели? Никто не попробовал?…

– Вскочить на подножку? Естественно, нет. Бежали оттуда, сверкая пятками, один потом даже к знахарю за успокоительными пилюлями пошёл. Это же только для тебя поезд – простая и понятная вещь. А для остальных – то ли гигантское ужасающее чудовище с неведомыми намерениями, то ли специальная дымящаяся колесница для чудовищ; по крайней мере, так они потом говорили. Хорошо хоть в последнее время наши горожане снова привыкли к высоким ступеням магии и зрелищам, которые при их помощи можно устраивать, так что никто не свихнулся на месте. Но охотников добровольно соваться в пасть неведомому чудовищу немного найдётся. Причём добрая половина этих героев сейчас проходит лечение в Приюте Безумных, ещё несколько отлично проводят время в пожизненном изгнании, а остальные работают на меня.

– Ну и хвала магистрам, – вздохнул я, не особо стараясь скрыть разочарование. А оно было велико, потому что, с одной стороны, людям, пожалуй, и правда не стоит соваться в этот призрачный поезд. А с другой – я дорого дал бы, чтобы послушать о таком приключении. Где проезжали, что успели увидеть, и, чем чёрт не шутит, что там, в поезде, происходит внутри?

– Я и сам надеялся побольше узнать об этом загадочном явлении, – заметил Джуффин. – Но от наших свидетелей особого толку нет. Только не считай, пожалуйста, мои слова завуалированной просьбой отыскать и исследовать этот поезд. Просто поверь: это не она. Я бы вообще строго-настрого приказал тебе ни при каких обстоятельствах туда не соваться, но мои официальные полномочия не распространяются на твою частную жизнь. Поэтому могу только по-дружески посоветовать: не стоит возвращаться туда, откуда вернулся пропахшим неизвестно чьей смертью. Плохое было начало. Не нужна тебе эта игра.

– Но тогда зачем ты мне подсказал, что поезд появляется на пустыре не когда попало, а именно в полночь? – изумился я. – Я бы ещё долго до этого не додумался. Есть шанс, что вообще никогда.

– Сам сейчас задаю себе тот же вопрос, – усмехнулся он. – Нелепо подсказывать человеку вроде тебя, как половчее нарваться на неприятности, которые до сих пор милосердно обходили его стороной. Мне, конечно, интересно, что будет, когда ты снова увидишь свой поезд. Как ты себя поведёшь, надолго ли снова исчезнешь, и в каком состоянии мы, если что, получим тебя назад. Будет ли снова висеть над тобой тень неизвестно чьей смерти, или от неё уже не осталось и следа? Какого рода это наваждение – одно из тех недолговечных порождённых последними выдохами миров, которые когда-то наблюдали мы с Махи, или нечто совсем иное? И что с ним произойдёт после вашей новой встречи? Рассеется, или окрепнет? И к чему всё в итоге придёт? И сможем ли мы однажды узнать, откуда оно вообще взялось на твою голову – в самый первый раз? Случайность это была, или кем-то тщательно запланированное происшествие, и если второе, то кем именно оно было спланировано? Хотел бы я всё это знать! Не так уж много осталось в Мире вещей и явлений, представляющих для меня настолько неразрешимую загадку, что ответ на неё нельзя не только самостоятельно отыскать, но даже с достаточной степенью уверенности предположить. И вдруг – вот она, тайна! И ключ к ней поблизости бегает. То есть бегаешь. Ты. Каким-то чудом уцелевший после давешнего приключения, так что лучше бы тебе больше никогда туда не соваться. Но пока ты не сунешься, мы совершенно точно ничего не узнаем, а это обидно. Безответственная позиция, согласен. Но ничего не поделаешь, любопытство – моя главная слабость. Она же – источник силы. Строго говоря, моё любопытство – и есть я сам. Поэтому одной рукой стараюсь удерживать тебя на расстоянии от опасности, а другой наоборот, подталкиваю вперёд. Иногда со мной трудно иметь дело. Мне самому – и то трудно. Извини.

– Ясно, – кивнул я. – Спасибо за откровенность. Хотя есть у меня версия, что ты сейчас специально всё это сказал, чтобы я не полез в поезд из вредности. Чтобы захотел показать тебе, что хитростью ты меня не заставишь и намёками не уговоришь. Не желаю рисковать своей драгоценной шкурой, и точка, хватит с меня воображаемых поездов.

– Хорошая версия! – обрадовался Джуффин. – Красивая двухходовка. Я её действительно иногда применяю. Но не с тобой. Ты для этого всё-таки недостаточно вредный, сэр Макс.

– Обидно такое слышать, – вздохнул я. – Особенно от начальства. Ну, значит, надо больше стараться, учту.

– Да ладно тебе, – усмехнулся шеф Тайного Сыска. – Со стороны ты выглядишь не особо покладистым. А правду я, так и быть, никому не скажу.

– А знаешь что, – сказал я, и сам удивился – тому, что собираюсь ему предложить, и одновременно тому, что сделал это не сразу. – Давай вместе устроим засаду. Пойдём на этот грешный пустырь вдвоём. Если поезд и правда появляется в полночь, как минимум своими глазами на него посмотришь. Наверняка же увидишь гораздо больше, чем я. Заодно удержишь меня от безумных прыжков на подножку. Ну или наоборот, подтолкнёшь. Меня оба варианта устраивают. И одновременно оба не особенно нравятся. Но сам знаешь, со мной вечно так.

– Отличное предложение! – просиял Джуффин. – Не представляешь, как я ему рад. Не хотел без особой необходимости вмешиваться в твои дела, и всё прикидывал, наступила эта особая необходимость, или пока ещё нет. А теперь и прикидывать не надо, раз ты сам приглашаешь. С удовольствием составлю тебе компанию в любой момент. Да хоть сегодня. Чего тянуть.

* * *

– Уже почти целый час прошёл после полуночи, – сказал сэр Джуффин Халли. – Предлагаю отметить наше с тобой первое совместное охотничье поражение в каком-нибудь более уютном месте. Чем дольше мы тут просидим, тем больше будем похожи на неудачливых дураков.

– Красиво формулируешь, – вздохнул я, поднимаясь на ноги. И уже после того, как мы оба оказались в гостиной Джуффина, спросил: – Получается, поезд не каждый день на пустыре появляется?

– Получается, как видишь, – согласился он. Подошёл к буфету и так долго выбирал там стаканы, словно я специально явился проверить, выйдет ли из шефа Тайного Сыска толковый мажордом.

Правда потом Джуффин налил в стаканы такое изумительное вино, что даже я, избалованный раритетами из погребов Ордена Семилистника, ахнул, попробовав. И спросил:

– Слушай, где ты такое берёшь?

– Не «где», а «когда», – усмехнулся Джуффин. – На сто восемнадцатый год правления Халлы Махуна Мохнатого пришёлся лучший урожай винограда за все обозримые времена; по крайней мере, так считают историки виноделия, а я верю им на слово, потому что не настолько гурман, каким обычно пытаюсь прикидываться. Но вино, сам видишь, отличное. Моя жена только его и пьёт. И со мной поделилась. Поступок немыслимой щедрости: для неё это вино – единственный стоящий повод иногда ненадолго покидать Тёмную Сторону. Чтобы в сто восемнадцатом году правления Халлы Махуна зайти в винную лавку, одну из шести, первыми открывшихся в новой столице… Нет, вру, она ещё за ореховыми пирожными в эпоху правления вурдалаков Клакков бегает. Во все годы по очереди. Никак не может определиться, при ком из Клакков эти грешные пирожные были особенно хороши.

Я знаком с женой Джуффина, которую все в столице давно считают покойницей, а шефа Тайного Сыска, соответственно, безутешным вдовцом. Ну, то есть как – знаком. Один раз встретил её на Тёмной Стороне. И в первый момент решил, что это сама Тёмная Сторона приняла человеческий облик, чтобы поближе со мной познакомиться и поговорить на понятном мне языке[3] – настолько сильное впечатление произвела на меня леди Рани. Ясно, что от такой удивительной ведьмы можно ожидать чего угодно. Но рассказ о её манере делать покупки всё равно совершенно меня ошеломил.

– Леди Рани покидает Тёмную Сторону и ходит по Мосту Времени? – переспросил я. – По магазинам? За вином и пирожными?! Во даёт!

– Даёт – не то слово, – согласился Джуффин. – Я сам поначалу поверить не мог. Но ничего невозможного нет для ведьмы, которая внезапно захотела чего-нибудь вкусненького. Ни одной стихии, включая время, не стоит становиться у неё на пути. Девчонки есть девчонки, у них в магии свои приоритеты. Нам с тобой в этом смысле до них далеко.

– Да уж, – вздохнул я. – Спасибо, что поделился. Такую редкость даже я бы, пожалуй, зажал.

– Не пытайся показаться более практичным, чем уродился! – фыркнул Джуффин. – Да ты бы всех знакомых созвал на дегустацию, просто чтобы похвастаться: вон чего раздобыл! А я только с тобой делюсь. Как с товарищем по несчастью. Нет ничего хуже неудачной засады. Как по мне, лучше уж трое суток без толку бегать, чем полтора часа безрезультатно скучать.

– Ты не отберёшь у меня вино, если я признаюсь, что как-то недостаточно сильно страдал? – спросил я. – Скучать даже не начал. Больно интересные байки ты рассказываешь, сам виноват.

– Да там уже отбирать особо нечего, – ухмыльнулся Джуффин. – Кто бы мог подумать, что в тебе внезапно проснётся талант к неумеренному пьянству, который даже сэр Шурф, как ни старался, не сумел пробудить. Мы уже надежду давным-давно потеряли, и вдруг – о великое чудо! Ладно, по такому случаю можно выдать тебе добавку. Говорят, начинающие таланты чахнут, если их не поощрять.

Он подлил мне вина и сказал уже вполне серьёзным тоном:

– Ты тоже неплохая компания, сэр Макс. Но я и правда терпеть не могу безрезультатно чего-то ждать. Засада должна приводить к успеху. Добыча, которую долго ждали, просто обязана рано или поздно прибежать к охотнику. Иначе нельзя. К сожалению, добыча далеко не всегда разделяет это моё убеждение. Обычно приходится ей помогать. Я готов, мне не сложно, но к наваждению Большое Заклинание Призыва не применишь. То есть применить-то, конечно, можно, дурное дело нехитрое. Однако, по каким-то зловредным законам природы, оно не повлияет на результат. Ладно, завтра снова попробуем. Придётся нам с тобой набраться терпения, сэр Макс. Может, этот твой поезд только в определённые лунные дни появляется? Или когда дует ветер с той же стороны, с какой дул в первый раз? Свидетельств пока слишком мало, чтобы вывести хоть какую-то закономерность; ладно, значит, будем сами, на практике её выявлять.


Следующую неудачную засаду мы отмечали уже в моей гостиной за бутылкой укумбийского бомборокки и картами. Третью – в трактире «Свет Саллари», который держат мои соседи, всегда готовые открыть его после полуночи ради счастливой возможности насладиться духоподъёмным зрелищем сметающего всё, что осталось в кухне, меня. Четвёртую – снова в Мохнатом Доме, но не в гостиной, а сидя на крыше, очень уж ночь была хороша.

То есть у нас с сэром Джуффином Халли внезапно появился повод отлично проводить вечера, забив на текущие дела и проблемы, но к успеху нас это не приблизило. Призрачный поезд так и не показался нам.

* * *

– Сегодня покараулю один, – решил Джуффин на пятый день нашей общей неудачной охоты.

– То есть не надо было у тебя вчера три раза подряд в Злик-и-Злак выигрывать? Мы теперь враги? – ухмыльнулся я.

– На твоём месте я бы на такую блестящую биографию не особо рассчитывал, – в тон мне ответил Джуффин. – Чтобы стать моим врагом, да ещё и навеки, нужны достижения посерьёзней. Например, ощутимо приблизить конец этого Мира. А если уж во что-то у меня выигрывать, то не жалких три раза, а хотя бы раз сорок подряд. При всём уважении, ты пока не тянешь, сэр Макс.

– А почему тогда ты намерен скучать на пустыре без меня?

– Хочу проверить одну гипотезу. Возможно, поезд не появляется из-за тебя.

– Из-за меня?! Чем, интересно, я ему не угодил?

– Некоторые наваждения не любят показываться своим создателям.

– Надо же, какие наглые морды. Сотворил, и давай, вали?

– Есть версия, будто они инстинктивно боятся рассеяться под тяжестью взгляда создателя, который точно знает, что на самом деле их нет. Кстати, не то чтобы совсем зря боятся, в истории были примеры. Взять хотя бы шиншийского полководца Табуни цун Иридани и случайно созданный им под воздействием каких-то хитрых местных благовоний хрустальный маяк в сердце Красной пустыни Хмиро. Отличный получился маяк, исправно пугал своим ослепительным блеском тамошних дикарей и радовал предводителей караванов, но стоило ставшему сентиментальным на старости лет полководцу вернуться в пустыню, чтобы полюбоваться делом своих рук, и всё, не стало того маяка. Ты не создатель, конечно, но отдал наваждению свою силу, подарил ему возможность продолжить существование. И при этом отлично помнишь, как оно начало исчезать. Вполне может быть, что наваждение от тебя теперь прячется. В общем, есть смысл попробовать покараулить его без тебя.


Справедливости ради, следующие несколько вечеров не слишком отличались от предыдущих. То есть на пустыре я больше не куковал, но заливать, закусывать и заигрывать очередную неудачу сэр Джуффин Халли всё равно приходил ко мне. Его можно понять. Я уже не раз слышал от пострадавших, что моё общество хуже знаменитых куманских дымных притонов – вроде бы ничего выдающегося не происходит, снисходительно думаешь: «Можно будет когда-нибудь попробовать повторить», – и поначалу даже не особо скучаешь по пережитым там наслаждениям, но вдруг обнаруживаешь, что всё остальное уже не очень-то интересно, чего-то всегда не хватает, всё тебе не то и не так.

Впрочем, вряд ли всё-таки Джуффин внезапно стал очередной жертвой моего психоделического обаяния. После стольких лет знакомства у него наверняка выработался отличный иммунитет. Зная шефа Тайного Сыска, который никогда ничего зря не делает, я предполагал, что проводя со мной вечера, он демонстрирует – Миру? судьбе? сам себе? – что целиком поглощён задачей разгадать тайну поезда-призрака, частью которой, в силу стечения обстоятельств, стал я. Собственно он же сам меня когда-то учил, как важно бывает внятно обозначить свою крайнюю заинтересованность всякой новой загадкой, делая для её решения не просто всё необходимое, но и обязательно что-нибудь сверх. Такая избыточность действий порой утомляет до крайности, но всегда с лихвой окупается удачными идеями, неожиданной помощью со стороны, да и просто счастливыми совпадениями, без которых в нашем деле никак.


На четвёртый день Джуффин сказал:

– Пожалуй, хватит пока с меня. Одно из трёх: или твоё наваждение продержалось совсем недолго и благополучно рассеялось, напоследок напугав полдюжины горожан, или оно привязано к непонятным мне лунным циклам, так что может в следующий раз объявиться то ли следующей осенью, то ли вообще триста лет спустя. Ну или оно избегает не тебя, а меня. С подобным я уже сталкивался. Встречаются наваждения, способные заранее почуять враждебные намерения могущественного колдуна и в его присутствии не показываться. Очень редко такое случается, но всё же бывает и так.

– А разве у тебя враждебные намерения? – удивился я.

Джуффин неопределённо пожал плечами:

– Да не то чтобы именно враждебные. У меня пока вообще никаких конкретных намерений нет. Сперва надо понять, что оно вообще собой представляет. То есть в определённых обстоятельствах я и правда могу начать действовать как его враг.

– В каких это обстоятельствах? – нахмурился я.

Идея, что шеф Тайного Сыска может объявить войну моему прекрасному поезду, мне совсем не понравилась. С таким подходом наваждений не напасёшься.

– А то сам не знаешь, – пожал плечами Джуффин. – Если вдруг выяснится, что это наваждение может быть опасно – для горожан, или лично для тебя. Первое всё-таки вряд ли, тем шестерым ничего при встрече не сделалось. Зато второе вполне вероятно: ты однажды дал ему свою силу. Это всё равно что охотничьему псу лизнуть человеческую кровь. В большинстве случаев обходится без последствий, но иногда собака после этого становится опасной, начинает нападать на людей. В общем, мне бы своими глазами на поезд взглянуть, тогда может и разобрался бы. Но ладно, не показывается, и Магистры с ним. У меня других дел уже накопилось по горло. Да и, положа руку на сердце, надоели мне неудачи. В таком количестве они никому не на пользу. Как-нибудь потом ещё повторим.

– Но я могу попробовать без тебя… – начал было я.

Джуффин меня перебил:

– Догадываюсь, что можешь. Только мне от этого никакого особого толку. Я-то своими глазами его увидеть хотел.

– Но ты же сам говорил: интересно, что будет, если я снова увижу тот поезд. Что после этого произойдёт, и…

– Говорил, – вздохнул Джуффин. – Но мне, знаешь, много разного интересно. Например, если отправить тебя в Уандук просвещать дикарей Энго, вернёшься ли ты оттуда живым? Останешься царствовать? Будешь благоговейно убит и с почётом съеден? Станешь священной фигурой, как Арварохский Мёртвый Бог? И какая у них получится цивилизация в случае твоего успеха? Обучишь ли ты их магии? Может, станешь толпами на Тёмную Сторону водить? Тем не менее я пока далёк от идеи тебя туда посылать.

– «Пока» в твоих устах звучит не то чтобы утешительно, – заметил я. – Мне, конечно, несложно будет прикинуться подходящим к случаю божеством, но зачем нам в Мире ещё одна культура, основанная на религии? Арварохцев с их смешным Мёртвым Богом совершенно достаточно для приятного разнообразия. Тем более что без утренней камры и ночных посиделок на крыше из меня получится крайне суровое, всем вокруг недовольное божество. Возможно, даже требующее кровавых жертвоприношений. Я себя знаю, быстро войду во вкус.

– Так дикарям Энго именно этого и надо! – оживился шеф. – Их же больше ничем не проймёшь.

– Пора обдумывать пути к отступлению, – усмехнулся я. – Куда, если что, от таких заданий бежать. Франк[4] меня точно пустит в комнату при своей кофейне; ужас однако в том, что он пустит туда и тебя, вы же с ним подружились. Следовательно, спасения нет.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Джуффин. – Зачем сразу куда-то бежать? Если вдруг найдёт на меня подобная блажь, просто откажешься. В перечне твоих служебных обязанностей совершенно точно нет пункта «просвещать дикарей за пределами Соединённого Королевства». Я только затем и помянул дикарей Энго, чтобы сказать: этот твой подозрительный поезд, если он вообще ещё существует, в чём я теперь с большим удовольствием сомневаюсь, кажется мне примерно настолько же подходящей компанией для тебя.

– Так что, мне не надо его караулить? – прямо спросил я.

– Пожалуй, лучше не стоит, – с явным сожалением вздохнул Джуффин. – Попрошу Кофу, пусть время от времени отправляет своих агентов в полночь на том пустыре гулять. Может, чего и увидят. И нам расскажут. А там поглядим.

Я слушал Джуффина, но на самом деле, уже не очень-то слушал, потому что когда он сказал: «гулять», – до меня наконец-то дошло, что надо делать. Не сидеть на месте, выжидательно уставившись в темноту, а идти, как я шёл в тот вечер, когда увидел призрачный поезд. Если наваждения и правда любят придерживаться какого-то расписания, возможно, мой поезд показывается только тем, кто просто мимо идёт. Эти их с Кофой свидетели тоже небось не сидели в засаде, а куда-нибудь шли.

Джуффин явно понял по моему лицу, что меня осенила какая-то подозрительная идея, и укоризненно покачал головой. Но не стал расспрашивать, что я такое внезапно придумал. И вообще ничего не сказал.

* * *

– Я знаешь, что выяснил? – спросил Нумминорих. – Оказывается, чтобы не хотеть чего-нибудь слишком сильно, надо захотеть сразу всего.

– Звучит логично, – рассеянно согласился я. – Это ты что-то конкретное сейчас имеешь в виду, или так, вообще?

Я, как говорят в таких случаях, цинично использовал друга в своих интересах. Иными словами, провожал Нумминориха домой, в Новый Город, через пустынный центр. Впрочем, друг не сказать чтобы очень страдал, а если и страдал, то втайне. Отлично держался. Не просил, заливаясь слезами, срочно оставить его в одиночестве посреди пустыря.

– Это я про путешествия между Мирами, – объяснил он. – Помнишь, я тебе говорил, что испытываю искушение надолго задержаться в другой реальности? Так вот, оказалось, если сильно-сильно, всем сердцем захотеть побывать в целой тысяче разных миров и везде подолгу пожить, стать своим, конкретное искушение ослабевает, и сразу становится ясно, что это вообще никакое не искушение, а так – ерунда, каприз.

– Это ты лихо! – удивился я. – Но как тебе удалось захотеть оказаться в тысяче реальностей сразу? Да ещё и всем сердцем? Ты же столько пока просто не видел. И не знаешь, как там всё устроено. Не факт, что тебе захочется даже на полчаса хотя бы в одной из них задержаться, не то что пожить.

– А для желания это не имеет значения, – улыбнулся Нумминорих. – Достаточно просто вообразить невероятное разнообразие немыслимых возможностей, и голова идёт кругом, как у ребёнка в кондитерской лавке. Понравится, не понравится, дело десятое, там разберёмся. Главное – всё это как-то в себя вместить!

– Ну ты и жадина! – восхитился я.

– А то ты сам не такой.

Крыть было нечем. Я не просто такой, я ещё хуже. Всегда норовлю захапать больше, чем способен вместить. Для жизни это не очень удобное качество. Но для магии, говорят, то что надо. В самый раз.


Мы расстались возле калитки, ведущей в сад Нумминориха. Я наотрез отказался от камры, вина, домашнего лимонада и всего остального, что принято предлагать друзьям, проводившим тебя до порога. Честно говоря, не без сожаления отказался, передышка сейчас казалась соблазнительной, нагулялся уже по самое не могу, да и день перед этим выдался хлопотный. Но до полуночи оставалось меньше часа, а я был твёрдо намерен в полночь быстрым шагом пересекать пустырь, окружающий развалины резиденции Ордена Дырявой Чаши. Затем, собственно, и пошёл провожать Нумминориха – чтобы всё было как в тот первый раз. Про себя решил, что это будет последняя попытка. Сейчас или никогда; как минимум очень нескоро. Не зарекался, как пьяница, заранее зная, что завтра опять потянет к бутылке, и приготовившись терпеть изо всех сил, скорее наконец-то разрешил себе прекратить поиски. Пошёл он в задницу, этот неуловимый призрачный поезд. Безрезультатные попытки снова его увидеть надоели мне не меньше, чем Джуффину. Я тоже не люблю поражения, особенно если терпеть их приходится регулярно, по расписанию, изо дня в день.


То ли призрачный поезд почувствовал, скажем так, крайним буфером, что я теряю к нему интерес, и поспешил исправиться, то ли действительно имело решающее значение – не сидеть на месте, а куда-то идти, то ли просто Нумминорих приносит удачу, и перед всяким сомнительным делом мне следует непременно встречаться с ним, однако на этот раз всё получилось примерно так же, как в первый. Только об рельс я, хвала магистрам, всё-таки не споткнулся и ногу не расшиб, хотя вполне мог бы: шёл, не разбирая дороги, думал, как это у меня принято, одновременно о сотне разных вещей, и только в самый последний момент заметил, что в густой траве что-то блестит. Лунный луч удачно отразился в металле, и это меня спасло.

Я присел на корточки и некоторое время разглядывал рельсы – выглядят, как самые настоящие. И трава пробивается между шпалами, свежая и пожухшая вперемешку, словно они давным-давно здесь лежат. Наконец я осторожно коснулся рельса и ощутил твёрдый, всё ещё тёплый, как будто и правда весь день нагревался под солнцем, слегка вибрирующий металл.

А потом я услышал шум приближающегося поезда, увидел вдалеке слепящий свет сигнальных огней, предусмотрительно отступил на безопасное расстояние, стоял, смотрел, практически открыв рот, как будто не ждал его тут каждый вечер, а впервые увидел, чувствовал себя бесконечно счастливым и одновременно таким дураком, каким не был то ли с самого детства, то ли вообще никогда. Только этим, наверное, можно объяснить, что я не послал зов Джуффину и не выпалил, торжествуя, что первым додумался: «Оказывается, надо было не сидеть на месте, а гулять!» – хотя собирался, твёрдо себе обещал, что, если увижу поезд, сразу же свяжусь с Джуффином и его сюда позову. Всё-таки охота на это наваждение – наше общее дело, а не только лично моё.

Не то чтобы я вдруг передумал, сознательно решил уберечь свой поезд от шефа Тайного Сыска, у которого вечно одни вопросы безопасности на уме, а просто как-то не вспомнил. Я вообще ни о чём в тот момент не вспоминал и не думал, только стоял, смотрел и радовался, что у нас с поездом всё получилось: он остался, он существует, мчится по пустырю, как мне хотелось, и вот мы с ним наконец-то встретились, снова оказались в одной точке пространства в один и тот же момент. Я был рад его видеть и мог поклясться, что поезд тоже мне рад, как мог бы обрадоваться настоящий живой человек, встретив старого друга, который однажды в трудный момент его спас.


Всё это, честно говоря, здорово смахивало если не на безумие, то на морок; это, собственно, и был морок. Я на радостях позволил себе ему поддаться, но окончательно разум не потерял. Стоял, смотрел, ликовал, упивался красотой невозможного зрелища, но запрыгивать на подножку вагона, как в прошлый раз, совершенно не собирался. Забыл обо всём на свете, но как хреново мне было после прошлой поездки всё-таки помнил. И был твёрдо намерен больше никогда этот опыт не повторять.

На самом деле я даже не особо хотел снова кататься на поезде. Назвать искушение неодолимым уж точно было нельзя. Стоять, смотреть, вдыхать неповторимый, невозможный в этой реальности запах паровозного дыма, бессмысленно улыбаться и с детским энтузиазмом махать неведомым пассажирам, которые вряд ли могли разглядеть меня в темноте, оказалось совершенно достаточно. То есть я и без всяких поездок был счастлив, даже с избытком, сердце ныло от невозможности всё это счастье сразу вместить.

В общем, я ни за что не стал бы делать такую глупость, если бы из открытого окна купе не высунулась чья-то растрёпанная голова, и голос, то ли женский, то ли ломкий подростковый мальчишеский, неузнаваемый и одновременно смутно знакомый, не крикнул: «Ты чего стоишь? Поехали, покатаемся! Покажу такое, чего ты в жизни не видел! Давай, залезай сюда!»

Я открыл было рот, чтобы ответить: «Спасибо, не стоит», – но в самый последний момент передумал. Потому что одно дело не соваться сдуру куда попало, и совсем другое – отказываться от внятного приглашения. В конце концов, легкомысленное любопытство, подстрекающее принимать все сомнительные предложения, которые посылает судьба, не только вечный источник проблем, но и одно из моих лучших качеств. Где бы я без него был. Уж точно не в Ехо, вот о чём нельзя забывать.

Поезд тем временем заметно замедлил ход, явно специально для моего удобства. Дверь последнего вагона распахнулась и оттуда выглянула всё та же растрёпанная голова, высунулась рука, призывно замахала – дескать, скорее давай сюда. Любой нормальный человек на моём месте подумал бы, что это ловушка, а я решил, что, конечно же, проявление гостеприимства, дополнительное доказательство, что меня там ждут. И одновременно вызов – не могу я позорно струсить на глазах у призрачных пассажиров поезда-наваждения. А что их объективно не существует, и позориться, строго говоря, не перед кем, дело десятое. Об этом пусть философы рассуждают, а не я.


Поезд к этому времени ехал так медленно, что ухватиться за поручень и забраться на подножку оказалось совсем легко, но меня всё равно подхватили чьи-то руки, втащили в тёмный тамбур вагона, а потом вдруг обняли, так крепко и так тепло, с такой нежной ласковой силой, что я больше не мог считать происходящее наваждением. Умом теоретически понимал, что это и есть оно, но всё остальное моё существо как-то сразу поверило в реальность поезда и его пассажиров, по крайней мере, одной из них.

Я понятия не имел, кто эта женщина, которая меня сейчас обнимает, почему она это делает, откуда вообще взялась, даже не думал об этом. И вообще ни о чём. Чувствовал себя так, словно наконец-то вернулся домой после долгих скитаний, хотя и прежде находился не где-то, а именно дома, в Ехо, лучшем городе лучшего из миров, настолько на своём месте, насколько это вообще возможно для неприкаянного бродяги вроде меня. Однако прямо сейчас всё это не имело значения, хотя я заранее знал, что потом снова ещё как будет. Но какая разница, что будет потом, неизвестно когда.

Пока мы, обнявшись, стояли в тамбуре, поезд снова набирал скорость, ритмично громыхал на стыках, вагон мотало из стороны в сторону, пол качался у меня под ногами, где-то далеко впереди торжествующе гудел паровоз, и всё это было ничуть не менее убедительно, чем чужое горячее размеренное дыхание и сильные руки, пока неизвестно и, честно говоря, всё равно, чьи.

Наконец руки разжались, и голос, который звал меня из окна, сказал:

– Ну и чего мы тут стоим в темнотище? Пошли в купе, там лампы горят, и окно открыто. Такое тебе покажу!


В вагоне царил полумрак, как обычно бывает в пассажирских поездах по ночам, зато в купе, куда мы вошли, горел свет, и я наконец разглядел незнакомку. Высокая, ростом почти с меня, с буйной гривой коротких тёмных волос, черноглазая, с узким бледным лицом, резкими скулами и ярким чувственным ртом. Простая чёрная одежда, что-то вроде скромного кимоно с рукавами до локтя, подчёркивала худобу, но руки у неё были крупные, даже на вид сильные, почти мужские. И плечи широкие. И царственная осанка. И чудесная улыбка, от которой появлялась всего одна ямочка – на левой щеке. В сумме она выглядела не красавицей, а чем-то гораздо большим, или просто иным, ослепительным падшим ангелом, которому не нужна вся эта наша дурацкая человеческая красота.

– Смотри внимательно, – сказала женщина так запросто, словно мы были знакомы уже много лет. – Да не на меня, а в окно. Я-то никуда отсюда не денусь, а пейзаж промелькнёт – раз, и нет! Обычно вскоре после того, как мы выезжаем из твоего города, за окном появляется Хэль-Утоманский Водяной мост; это единственный известный мне мост, построенный не из чего-то твёрдого над водой, а наоборот, из воды над сушей, чтобы тамошние русалки – а в Хэль-Утомане они полноправные граждане, ничем не хуже сухопутных людей! – могли без затруднений попадать из своей Золотой реки в Юттортанское озеро и возвращаться обратно, пресытившись его сладкими водами…

Я не нашёл ничего лучшего, чем спросить:

– Ты кто вообще? Тебя как зовут?

– Никак меня больше не зовут, – отрезала женщина. – Прежде звали Агатой, а у мёртвых не бывает имён. Но это не страшно. Невелика потеря – несколько бессмысленных звуков. В мире есть кое-что поважнее. Например, Хэль-Утоман с чудесным водяным мостом, и я ужасно волнуюсь… Ура, вот и он! Не проехали, не пропустили! Смотри, смотри!

Зрелище и правда того стоило. За окном в свете не то огромной красноватой луны, не то очень тусклого солнца сверкала гигантская зыбкая переливающаяся дуга, состоящая из водяных струй и мелких брызг, окутавших её своего рода сияющим облаком, а внизу под ней стояли окружённые садами дворцы, ну или просто вот такие роскошные жилые дома.

– Шикарно живут в этом Хэль-Утомане, – наконец сказал я, просто чтобы хоть что-то сказать. А то стою, молчу, как контуженный – и это я-то, главное трепло на обоих берегах Хурона. Как подменили меня.

– Да не то слово! – горячо согласилась Агата.

Что бы она ни говорила, а это имя сидело на ней как влитое, очень ей шло, и я уже не мог называть её как-то иначе, когда думал о ней.

– И люди там шикарно живут, и русалки, – продолжала она. – Жаль, из окна поезда нельзя увидеть их янтарные подводные дворцы, но я точно знаю, что они есть. Правда же, невероятная красота? Я так хотела показать тебе этот мост! Ужасно боялась, что опоздаем и не увидим. Или вообще каким-то другим маршрутом сегодня поедем. Это же не всегда от меня зависит. А может, как раз всегда, просто я пока не разобралась, что надо делать… или не делать, а думать? Или, наоборот, не думать, а выбросить из головы. Но я ещё разберусь. Благо есть время. Спасибо за это тебе.

Я не стал спрашивать, за что это вдруг мне спасибо. Потому что как раз понятно, за что. Удивительно, что она сама это тоже знает. Или неудивительно? Может, когда кто-то каким-то чудом овеществляет твой смертный сон, ты точно знаешь, кто именно это сделал? Просто не можешь не знать?

– Я знаю, что обязана тебе гораздо больше, чем жизнью. Всем тем, что у меня вместо неё есть сейчас, – сказала Агата, не дожидаясь вопроса. – Я помню, как всё было. Точно знаю, что умерла. И не надо смотреть с таким состраданием. Умерла, и правильно сделала. Давно было пора. За это, кстати, надо бы наконец-то выпить. С кем и помянуть себя, если не с тобой, – усмехнулась она и достала откуда-то из-под полки бутылку тёмного стекла, без этикетки. Судя по пробке, игристого вина.

Агата открыла бутылку одним лёгким, я бы сказал, условным движением, с тихим, тоже почти условным хлопком; разлила вино по бокалам, которые то ли внезапно возникли, то ли с самого начала стояли на раскладном столе.

– За покойников, насколько я помню, пьют не чокаясь, – сказала она. – Вот и мы не будем. А то мало ли что. Вдруг я от этого сотрясения посуды внезапно воскресну? Невелика радость, честно говоря. Тогда рано или поздно придётся начинать всё сначала. И совсем не факт, что мне снова повезёт умереть так же удачно, как вышло с первой попытки. Вдруг тебя нигде поблизости не окажется? Лучше не рисковать!

Она залпом выпила вино. Подмигнула мне:

– Не решаешься даже попробовать? Ну и зря. Я – хорошая. Честное слово. Таких хороших ещё поискать. И благодарна тебе, как не была благодарна никому на свете, ни за что, никогда. Хотя бы поэтому никак не может оказаться отравой то, что я тебе дала.

– Резонно, – согласился я и осторожно попробовал вино.

Почему-то заранее был уверен, что не почувствую ни вкуса, ни пузырьков, ни даже самой влаги – вообще ничего. Никакой логики: я же ухватился за поручень, когда залезал в вагон, он был твёрдый, прохладный, совершенно как настоящий. И как настоящий отлично меня удержал. И тепло тела этой удивительной женщины я чувствовал, когда она меня обнимала. И ледяной бокал вот прямо сейчас держал в руках. Очень достоверное попалось мне наваждение, ничем не хуже той же Черхавлы[5]. Почему бы не ждать достоверности и от вина?


Вино оказалось даже несколько чересчур достоверным: ударило мне в голову после первого же колючего ледяного глотка. Хвала магистрам, не настолько, чтобы сразу заваливаться на полку и песни орать, но более чем ощутимо. В голове немедленно воцарился весёлый дурной туман, обычно охватывающий меня примерно после третьей-четвёртой рюмки чего-нибудь по-настоящему крепкого, уж точно не от глотка вина.

– Ничего себе, какое оно пьяное, – сказал я. – Если допью до дна, вообще отключусь.

– Из-за меня, наверное, – безмятежно объяснила Агата. – Терпеть не могу компромиссы. Раз вино, значит, должно опьянять. Лично мне отлично зашло, но ты не допивай, если не хочешь. Я не обижусь… Ой, скорее смотри в окно! Видишь, вот эти высокие белые горы там, вдалеке?

– Такой причудливой формы, как будто это гигантские черепа неведомых мёртвых тварей?

– Они и есть черепа. Это Уэрр-Круашат. Тёмный полярный материк Чобамбайя, где солнце показывается только семь дней в году, а всё остальное время светит луна, поэтому рождённым в Чобамбайе людям поневоле приходится становиться колдунами, другим там не выжить; тех, у кого совсем нет способностей, в древности убивали младенцами, чтобы зря не кормить, но сейчас стали цивилизованными и гуманными, поэтому просто вывозят их на Светлый экваториальный материк Алояра и сдают в один из тамошних приютов… Так вот, за окном у нас сейчас Чобамбайя. Драконьи горы были там не всегда, а появились после того, как тамошние колдуны сумели победить невообразимо огромных драконов, которые явились из ледяного космоса и хотели сожрать их планету. Просто как яблоко – хрум-хрум! – представляешь? И даже успели отгрызть изрядный кусок, пока чобамбайские колдуны копались, подбирая гибельные заклятия. Планета до сих пор кривая, неровная, и от третьего Сумрачного материка осталась только жалкая гряда необитаемых островов, но ничего, и не такие раны заживают, рано или поздно всё у них будет хорошо. А в Драконьих горах земля родит драгоценности, как картошку. И кто угодно, даже самый бесталанный приезжий из Алояры, может стать великим волшебником, если залезет в пещеру-глазницу и проведёт там безвылазно один лунный год. Главное, взять с собой побольше припасов и запастись мужеством, чтобы не сбежать до конца срока от кошмарных видений, а то потеряешь и память, и смертность, будешь вечно скитаться безумным старцем, пока само время не превратит тебя в прах, такой же беспамятный и безумный, не способный ни на что, кроме тоски по былому себе… Ужас какой-то, по-моему! – жизнерадостно заключила она. – Сильна же я была всякую жуть сочинять. Уж что умела, то правда умела! Но в остальном – я имею в виду, если не ходить в пещеру-глазницу, а если уж пошёл, не сбегать – в Уэрр-Круашатте здорово. Особенно в Чобамбайе, где живут только сильные, храбрые, умные люди, все как один колдуны, других просто нет. Сама бы с большим удовольствием пару-тройку долгих жизней там провела. Из меня бы получилась отличная чобамбайская колдунья! Но я почему-то родилась не там. Ну, зато умерла, куда надо. А это главное. Смерть – не жизнь, она случается навсегда.

Отвернулась от окна, потянулась, как кошка и вдруг ослепительно улыбнулась:

– Как же, оказывается, легко и весело становится после смерти! Вот уж чего не ждала даже в ту пору, когда сдуру ударилась в религию. Чего я никогда не могла вообразить, так это рай. Что такое вечная мука, очень хорошо понимала. Но вечное блаженство? Для того, кто был рождён человеком?! Извините, не представляю. Это вообще как? Только сейчас поняла – а может быть, всё-таки не поняла, а просто придумала и сразу поверила, я умею верить, не требуя доказательств, но обычно только самой себе – зачем вообще нужна человеческая жизнь, и почему она так бессмысленно и жестоко устроена.

Агата замолчала, явно ожидая, что я брошусь расспрашивать. И я не подвёл, переспросил заплетающимся от вина языком:

– Зачем?

– Чтобы окончательно осознав ужас и безысходность своего положения, призвать на помощь воображение. И придумать, как на самом деле должна быть устроена жизнь. И поверить, что где-нибудь именно так и есть. И жить, опираясь на эту веру: не важно, что происходит со мной, главное, кроме меня и этой глупой, нелепой реальности, где я сижу, как в тюрьме, есть ещё много всего. Какую опору себе найдёшь, какие героические саги, или сладкие сказки придумаешь, чтобы скрасить унылое существование, во что сможешь верить вопреки очевидным фактам и здравому смыслу, то – твоё навсегда. Такая у тебя потом будет вечность. То есть, получается, каждый из нас, ненадолго оказавшись в аду, создаёт себе будущий рай. Своими руками, без помощи, без предварительной подготовки, даже без понимания, чем занимается. Никто же не знает, что важно именно это! Наоборот, о вреде бесплодных мечтаний нам постоянно с детства твердят. Все люди, как дураки, стараются приносить какую-то условную пользу, получать разрешённые удовольствия, копить имущество и не особо грешить, а во всём этом нет вообще никакого смысла, никому не нужно наше примерное поведение, ни услужливость, ни сделанные накопления не идут в зачёт, не помогут нам после смерти. И получается, мне фантастически повезло! С детства – не знала, конечно, но сердцем чуяла, что в жизни по-настоящему важно. Очень много успела придумать прекрасного, только этим и занималась, только этим и ради этого, по большому счёту, жила.

– Ты что, книжки писала? – осенило меня.

– Да упаси боже! – воскликнула Агата с таким искренним возмущением, словно я обвинил её в чём-то нелепом, бессмысленном и недостойном, вроде тайного коллекционирования чужих трусов. – Книжки писать! Ещё чего! Чтобы их потом читал кто попало? Моё сокровенное, самое важное – всё подряд? Ни слова не понимая, вернее, понимая только сами слова, перевирая в своих тупых головах тайный священный смысл до его полного исчезновения? Ну уж нет! Обойдутся. Не получит моих книг человечество. Уже, собственно, не получило. Я этому очень рада. Никто, ни один человек во всём мире не заслужил счастья их читать.

– Извини, – сказал я. – Никогда не смотрел на этот вопрос с такой точки зрения. Просто в голову не приходило. Думал, отличное занятие – книжки писать. А кто их будет читать, и вообще будет ли, и что, в итоге, поймёт из написанного, дело десятое. Судьба сама как-нибудь разберётся, ей решать.

– Да ладно, – отмахнулась Агата. – Я давно привыкла, что меня никто не понимает. Так всю жизнь непонятой и прожила. А с тебя какой спрос? Ты вообще из другой реальности. Я о вашей жизни пока почти ничего не знаю…

– «Почти»? То есть, получается, что-то всё-таки знаешь? – удивился я.

Был совершенно уверен, что про Ехо и остальной Мир эта мёртвая женщина-грёза не может знать вообще ничего. Мы же, хвала магистрам, не её выдумка. И вообще никакая не выдумка. Объективность существования – дело тёмное, но готов спорить, уж мы-то действительно есть. Как мало кто.

– Немножко, – улыбнулась Агата. – Я недавно случайно сделала удивительное открытие: если проезжая через ваши края, не просто смотреть в окно, а высунуть голову наружу, так, чтобы ветер свистел в ушах, начинаешь понемногу что-то узнавать. Не придумывать, а именно знать, как будто ещё в детстве в школе учила и запомнила навсегда. Но я пока совсем мало успела узнать. Например, что у вас великое множество колдунов, почти как в моей Чобамбайе. Но при этом без магии тоже можно прожить, за это не убивают, даже не прогоняют в другую страну, отобрав имущество. И разговаривают, как с нормальными, и пускают в общественные места. У вас, по моему впечатлению, вообще очень добродушный народ.

Я неопределённо пожал плечами, потому что знаю из рассказов очевидцев, что этот «добродушный народ» вытворял ещё какие-то несчастные полторы сотни лет назад. С другой стороны, смотря с чем сравнивать. Какие бы ужасы ни рассказывали про Смутные Времена, но концлагерей тогда всё-таки не придумали. Даже Нуфлину Мони Маху ничего подобного в голову не пришло. И за происхождение никогда никого не убивали, будь ты хоть трижды какой-нибудь кейифай, или потомок переселенцев с Чирухты. И мирное население планомерно не изводили, только тех, кто случайно под горячую руку попал. И пытки были строго запрещены законом во все времена. А что некоторые чокнутые колдуны друг дружку иногда живьём ели – так не ради удовольствия от процесса, а исключительно для прибавления магической силы. Угуландцы – люди практичные и хозяйственные, это факт.

– В общем, у вас я бы, может, и согласилась писать книжки, – заключила Агата. – Или, к примеру, сказки рассказывала бы на площадях. Детям, чтобы росли мечтателями, и взрослым, чтобы не забывали, ради чего повзрослели. Но я родилась не у вас. А там, где я жила, люди моих сказок не заслужили. Поэтому я придумывала только для себя. И, оказалось, всё правильно делала. Такой рай себе отгрохала – голова идёт кругом. Не один, а сотни разных прекрасных миров!

– И поезд для обзорных экскурсий, – невольно улыбнулся я.

– Да-да, и поезд! – подхватила она. – Этот поезд я придумала в детстве, ещё совсем маленькая была. Больше всего на свете любила поезда. Правда, потом, когда выросла, разлюбила, потому что в поездах всегда слишком много людей, они воняют, бродят туда-сюда, жрут, кричат на детей и друг друга, а кто не кричит, заводит разговоры, такие скучные, что уж лучше бы кричал. Люди вечно портят всё удовольствие; ладно, не важно. Штука в том, что на самом-то деле, моя любовь к поездам не прошла. И всякий раз, когда мне становилось плохо, или тревожно, или слишком трудно, или особенно остро непонятно, зачем это всё, я запиралась в комнате, ложилась, закрывала глаза и представляла, что еду куда-то в купе пассажирского поезда, совершенно одна, и во всём вагоне тоже никого, кроме меня, воздух свеж, окна открыты, а за ними проносятся удивительные пейзажи и города. И можно долго смотреть в окно, или спать, или думать, или даже уткнуться в книжку, как будто ничего особенного не происходит, не бояться ничего пропустить, потому что времени – целая вечность. Этот поезд не остановится никогда. Не будет конечной станции, потому что я не хочу никуда приезжать. Именно так я представляла себе счастье, и теперь ясно, что угадала. Хотя даже не надеялась, что всё это однажды на самом деле сбудется для меня. Пусть после смерти, какая разница? То есть, наоборот, после смерти – лучше. Никто уже не отберёт.

Она повернулась ко мне и вдруг обняла, так же крепко и ласково, как обнимала в тамбуре. И прошептала:

– Я тут тебе, конечно, расхвасталась, как сама придумала себе рай. И правда, отлично всё вышло. Я молодец, никого не слушала, делала всё по-своему, не прохлопала шанса, правильно жизнь прожила. Но мы оба знаем, что этого недостаточно. Без тебя ничего бы не получилось. Не было бы ни этого поезда, ни меня.

Её прикосновения дурманили даже хуже давешнего вина. Это было приятно, но совсем мне не нравилось. Всё-таки с опытом начинаешь ценить возможность контролировать ситуацию превыше любых удовольствий. Особенно когда ситуация – наваждение, а ты – случайно приложивший руку к его появлению маг. И пока не успел разобраться, как здесь всё работает. От каких поступков каких последствий следует ждать. Поэтому я осторожно отстранился. Сел на одну из полок. Объяснил:

– Голова так кружится, что трудно стоять на ногах.

Агата села рядом со мной. Обнимать больше не стала, но уткнулась носом в плечо, и этого оказалось достаточно, чтобы меня снова окутал сладкий дремотный туман, так что даже её голос, звучавший возле самого уха, раздавался словно бы издалека.

– Когда я умирала, я точно знала, что умираю. И не жалела об этом. Никогда не любила жизнь, и она меня, прямо скажем, не баловала. Но страшно мне в последний момент стало – не передать. Даже не ожидала. Думала, я храбрая, но оказалось, никакой храбрости не достаточно, когда тебя изнутри разрывает на части незнакомая, невообразимая, несоразмерная с человеком сила, и ничего, кроме неё, в мире больше нет. Я считала, что всё знаю об одиночестве, но оказалось, не знаю о нём вообще ничего. Настоящее одиночество – остаться наедине со смертью, всё остальное – жалкая тень его. И тогда я ухватилась за свой придуманный поезд – машинально, как утопающий хватает руками воздух, ни на что особенно не рассчитывая, просто по привычке мысленно туда убегать, когда становится слишком невыносимо. И вдруг действительно оказалась здесь, в купе, у окна. Это было такое счастье, не представляешь… хотя кто тебя знает, может, и представляешь. Может, в других мирах, чтобы испытать настоящее счастье, не обязательно умирать.

– Не обязательно, – эхом повторил я.

Можно сказать, из вежливости, ради поддержания хотя бы подобия диалога, но, положа руку на сердце, просто чтобы не заснуть. Обидно было бы отключиться посреди такого интересного разговора. Когда ещё мне кто-то подробно расскажет, что чувствовал, когда умирал.

– Это было настоящее счастье, – повторила Агата. – Такое огромное, что едва помещалось в меня. Смерти больше не было. Никто меня не разрывал. Но и жизни – той, прежней, постылой, полной тоски и боли – тоже не было. Только счастье и я – чтобы его ощущать. И поезд. И ветер, и незнакомый город мелькает за окнами, ну или не город, а просто огни в темноте. Я присмотрелась, и вдруг узнала – да это же Друбаттан, столица империи Танис, который я когда-то в детстве придумала и нарисовала, наверное, тысячу раз. Друбаттан у меня, конечно, смешной получился, ужасно наивный, с какими-то нелепыми футуристическим небоскрёбами, как я их себе тогда представляла по картинкам в журналах, но всё равно прекрасный, мне до сих пор нравится. И самое главное, живётся там хорошо. В конституции империи Танис, которую я сочинила, первым пунктом записано, что никому нельзя обижать маленьких, особенно детей и кошек. А вторым – что каждый имеет право не подчиняться другим, всё делать по-своему, и его за это нельзя наказать.

– Отличные у тебя законы, – невольно улыбнулся я. – Если однажды случайно сдуру завоюю Вселенную и не буду знать, что с ней делать, обязательно позову тебя помогать.

– Зови, – серьёзно согласилась она. – Я не против. Но даже если не позовешь, самые главные принципы ты уже знаешь. Может, и выйдет из этой твоей Вселенной какой-то толк.

Я не стал говорить, что пошутил про Вселенную. Потому что, во-первых, дополнительно объяснять непонятые собеседником шутки – дурной тон. А во-вторых, чего зарекаться. В моей жизни случилось уже столько всего невозможного, что я теперь и нечаянно, сдуру завоёванной Вселенной не очень-то удивлюсь.

– А что потом было? – спросил я. – После того, как ты увидела свой Друбаттан?

– Поезд ехал дальше, мы неслись всё быстрее, то по земле, то вообще по небу, я стояла, смотрела в окно, не могла оторваться, день и ночь сменяли друг друга так быстро, как будто ангелы балуются с выключателем, мелькали реки и горы, храмовые купола, мосты, водопады, большие и маленькие города, да не какие попало, а мои, о которых я когда-то мечтала. Но потом я как-то внезапно устала и почти перестала различать, что проносится за окном – мои это города, или уже чужие, леса, поля, облака, дорожные фонари, ставшие слишком близкими звёзды, или морское дно. И даже не особо старалась разглядывать, мне вдруг стало неинтересно, как школьнику, засыпающему на уроке. Но я не засыпала, а окончательно умирала, это я тогда очень ясно поняла. Смерть ни с чем не перепутаешь, если она происходит с тобой. Это было не так страшно, как поначалу, то есть совсем не страшно, а даже приятно и как-то… ну, что ли, ласково. Но я откуда-то знала, что вот теперь уже – всё, навсегда. Моё сознание угасало, как летучий бумажный фонарь – знаешь такие? У нас их запускают на праздники. А у вас?

Я не стал объяснять, что в Магическом Мире на праздники устраивают чудеса посложней, только молча кивнул. Дескать, знаю. Ну, я и правда знаю. Даже сам когда-то запускал в воздух подобный фонарь.

– Пока фонарь летит и горит, он похож на настоящую звезду, – сказала Агата. – Но слишком быстро гаснет. Была звезда и нет. Желание фонаря гореть бесконечно ничего не меняет, потому что на самом деле он никогда не был звездой. Мало ли, что мнил о себе, пока летел… Когда я поняла, что вот-вот угасну, пришла в ярость. Потому что это нечестно, несправедливо, я не должна исчезать, это же не кто попало, а я, с моими удивительными мирами, о которых некому знать и помнить, кроме меня. Я была в отчаянии, проклинала бога, в которого никогда толком не верила, за то, что его действительно нет. А если и есть, кому он нужен, раз не устроил для нас вечную жизнь? И выходит, самые тупые дураки были правы: после смерти для человека ничего нет. И это такой лютый ужас, что впору от него сойти с ума, но когда сознание угасает, от человека остаётся так мало, что сходить с ума уже некому. Да и не с чего. Нет больше никакого ума.

Агата замолчала, видимо, ожидая ответа. Но я не знал, что тут можно сказать. Что понимаю, о чём она говорит, потому что испытал Первый Ужас Небытия, когда пересекал Мост Времени? Явно бесполезная для неё информация. Куда ей сейчас чужой пугающий опыт, со своим бы как-нибудь совладать.

– И вот тогда появился ты, – наконец сказала Агата. – Внезапно, неизвестно откуда, и при этом я знала, что ты был рядом всё это время, что мы вместе смотрели на удивительные пейзажи и города, даже дышали вместе, как сиамские близнецы, сросшиеся грудной клеткой, только я тебя почему-то не видела и не слышала, или просто не отличала от самой себя. Но в самом конце увидела. И услышала, как ты говоришь: «Оставайся с нами, будь всегда». И я сразу как будто проснулась. Перестала угасать. Бумажный фонарь стал настоящей звездой, – вот о чём я тогда подумала. И думаю до сих пор. Не знаю, как ты это сделал. Сперва решила, ты – какое-то божество загробного мира, которое выбирает, кому следует исчезнуть, а кого надо оставить. Но сейчас-то ясно, что ты – человек, примерно такой же, как я. И это самое удивительное! Как один человек может сделать бессмертным другого? Не понимаю! Но, может, однажды пойму. У меня теперь очень много времени… Правда же много? Да?

Я, конечно, понятия не имел, сколько у неё времени. Откуда мне это знать? Но кто бы на моём месте ей не ответил: «Очень много. Я же сказал: „будь всегда“, – значит всегда». Агата рассмеялась, торжествующе и одновременно беспомощно, как ребёнок, которого после долгих просьб усадили на карусель, и он пока не понял, за что тут надо крепко держаться, чтобы не вылететь к чёрту. Но, безусловно, вот-вот поймёт.


Потом мы сидели, обнявшись, слегка раскачивались в такт движения поезда, смотрели в окно, где день то и дело сменялся ночью, тёплый ветер – холодным, густые леса – заболоченными равнинами, древние крепости – современными городами; один раз мимо нас, шумно хлопая крыльями, пролетел крупный двухголовый дракон, за ним – блестящий воздушный шар в форме сердца, потом – какие-то наголо бритые люди в летающей машине, похожей на открытый прогулочный амобилер, они не заморачивались управлением, а глазели по сторонам, приветливо нам махали и громко смеялись, открывая вино.

Иногда Агата говорила: «Этот город я знаю; это Авушаройя, столица страны Сомбайи, здесь живут только близнецы, по одному, без сестры или брата просто никто не рождается, поэтому в Сомбайи человек не может быть одинок. Близнецы из Сомбайи никогда не бывают похожи лицом, телом, ростом, манерами и походкой, но когда один из них пьёт вино, второй становится пьян, а если один из близнецов ввяжется в драку, второй, где бы он ни находился, почувствует на собственной шкуре каждый удар… А огненный замок вон на той дальней горе – главная святыня империи Ширру. Гора называется Туй-Ирани; что касается замка, никто не знает, как его имя, кто его строил, и кто поджёг. Факт, что он уже три тысячи лет горит, никак не может сгореть. Из-за этого замка в Ширру вечное лето, там отлично живётся, главное слишком близко к этой горе не подходить. А там, видишь, большое пятно белеет? Это не снег, а священная роща Шуайи, где растёт ровно семь сотен белолистных дубов; когда происходит большая беда, дубы роняют листья на землю, специально приносят такую жертву, чтобы людям меньше пришлось страдать».

Я не просто слушал Агату, а целиком погружался в каждый её рассказ, наскоро проживал фрагменты каких-то удивительных, не укладывающихся в голове жизней – наблюдал за горящим замком с высокой башни, шёл по роще, собирая белые дубовые листья в специальный ритуальный короб, замирая от незнакомого прежде, а потому не имеющего названия чувства, обнимал вернувшегося из долгой поездки брата-близнеца. Больше всего это наше бесконечное путешествие походило на сон, лишённый привычной логики, запутанный и такой счастливый, что с ним никакая реальная жизнь не сравнится, даже такая замечательная, как моя. Но сновидением оно всё-таки не было, я порой спохватывался и проверял, благо отличить сон от яви худо-бедно умею, у меня были хорошие учителя.

Всякий раз, когда я пытался встряхнуться – эй, погоди, я точно не сплю? – приходил в себя хотя бы отчасти, вспоминал о том, что, кроме чудесной поездки в поезде-наваждении и мелькающих за окном невообразимых миров, у меня есть другая, настоящая жизнь, моя спутница смотрела на меня с нескрываемой тревогой, просила: «Скажи мне ещё раз: „будь всегда“. Мне так спокойнее. Мне очень надо. Я хочу обязательно быть всегда. Очень страшно сейчас, когда всё уже получилось, себя и всё это терять».

И я, охваченный состраданием, в самом буквальном смысле, то есть явственно представляя, как на её месте – между жизнью и смертью, где всё так прекрасно, но шатко и ненадёжно – чувствовал бы себя я сам, повторял: «Пожалуйста, будь всегда». И всякий раз меня охватывало такое счастливое облегчение, словно это не мёртвой женщине-наваждению, а мне самому выдали официальное приглашение продолжать быть.


Не знаю, сколько это продолжалось. Вечность, как в подобных случаях говорят, но одновременно, навскидку, примерно пару часов. Хотя, конечно, грош цена этим моим подсчётам. У меня с восприятием времени и так-то не очень, а ощущать его ход, находясь внутри наваждения, отдельное искусство, которое я пока даже не начинал изучать; не уверен, кстати, что оно вообще существует – на то и наваждение, чтобы кого угодно заморочить, запутать, оставить навсегда в дураках.

Что я мог остаться в этих дураках действительно навсегда, не умозрительно, а на практике, ни на секунду не сомневаюсь. Но моя судьба милосердна – по самому крупному счёту, если только чудесные спасения моей шкуры считать, закрывая глаза на все её остальные выходки. Я и закрываю – примерно с тех пор, как пальцев на обеих руках для подсчёта чудесных спасений перестало хватать.

Вот и тогда, в очередной раз вынырнув из сладкого оцепенения – скорый поезд, вино, объятия, стук колёс, свежий ветер, удивительные земли и города, – я почти случайно заметил, что мои руки стали полупрозрачными, как будто сделаны из толстого цветного стекла, и это открытие меня, можно сказать, отрезвило. Даже жалкими крохами, оставшимися от моего ума, я понял, что означает эта прозрачность. То есть, что конкретно она означает, и какими словами называется это подозрительное состояние материи в книжках по магии, я не знал, но что хорошего в этом мало, понял сразу. Не следует живому человеку становиться прозрачным, если только это не следствие специального заклинания, которое он сам в здравом уме, ясно понимая, что делает, зачем-нибудь применил.

А я никаких заклинаний совершенно точно не применял. Я вообще забыл, что умею колдовать; да чёрт бы с ним, с колдовством, кто я такой и откуда взялся, тоже почти забыл, – вот о чём я с ужасом думал, когда усилием воли, какого в иных обстоятельствах наверняка хватило бы, чтобы осушить океан, или вздыбить горной грядой равнину, заставил себя встать на ноги, развернуться и сделать шаг. Звучит не особо впечатляюще, но более трудного дела я, наверное, в жизни не совершал.

– Ты куда? – всполошилась Агата.

Она выглядела так, словно сама только проснулась и пока тоже не очень-то понимает, что происходит, но на всякий случай решила, что меня лучше не отпускать.

– Мне надо выйти, – объяснил я, всем своим ослабевшим полупрозрачным телом налегая на дверную ручку. К счастью, она поддалась, дверь открылась. За ней, хвала магистрам, была не какая-нибудь невыразимая бездна, а просто пустой коридор купейного вагона, освещённый тусклым голубоватым светом ночников.

– Выйти из купе? Но зачем? – удивилась Агата. – Тебе уже надоело со мной сидеть? Так быстро? Но в коридоре нет ничего интересного. Я пока не успела придумать, чем его можно украсить. Он просто так, для виду. Для связности. Для достоверности. Потому что в вагоне поезда должен быть коридор…

– Из поезда мне надо выйти, – перебил её я. – Выскочить. Срочно. Прямо сейчас. Иначе я тут у тебя совсем исчезну к хренам. Смотри, руки стали прозрачными, а это не дело. Если исчезну, сама не обрадуешься, некому станет хотеть, чтобы твой поезд был, – говорил я, пока, шатаясь от слабости, хватаясь за стены и поручни, брёл по коридору к тамбуру.

Зря говорил, как выяснилось: Агата за мной не пошла. Видимо, так и осталась в купе. По крайней мере, когда я, кое-как отодвинув тугую задвижку и распахнув тяжеленную дверь, оглянулся, чтобы сказать на прощание: «Круто проехались, спасибо, может, ещё увидимся, не скучай», – никого рядом не было. Ну и чёрт с ней, – сердито подумал я, но в этот момент поезд замедлил движение, явно давая мне возможность нормально спрыгнуть, не ломая ноги, шею, и что там обычно ломают в подобных случаях.

Ага. Похоже, она мне помогает, как может. Ну, значит, не чёрт. И не с ней.


Я, конечно, был не в себе, но всё-таки собрался, сосредоточился, сконцентрировался, насколько это возможно, представил знакомый пустырь, развалины загородной резиденции Ордена Дырявой Чаши, предрассветное небо, а потом действительно их увидел и сказал вслух, как привык говорить на Тёмной Стороне: «Пусть я вернусь вскоре после того, как вскочил на подножку поезда, в моё сегодня, чтобы никто не успел начать обо мне беспокоиться, и чтобы я ничего не пропустил. Это сейчас самое важное – вернуться не когда попало, а вовремя. И не в подобие Мира, а в настоящий Мир».

А потом я разжал вцепившиеся в поручень руки, прыгнул по ходу движения поезда, внутренне приготовился к обычной в таких случаях встряске, но вместо твёрдой земли меня встретила мягкая, податливая, ласковая, как всякий желанный сон темнота.

* * *

Я открыл глаза, сразу увидел Джуффина и сказал:

– Гулять нам с тобой надо было, а не сидеть на месте.

Потом посмотрел на свои руки. Убедился, что они не прозрачные, и снова закрыл глаза, смотреть оказалось слишком трудной работой, хуже, чем мешки с камнями таскать. Мне и с опущенными веками приходилось, прямо скажем, несладко, потому что через них пробивался яркий дневной свет, и это было так немыслимо тяжело, словно фотоны, или из чего там на самом деле состоит свет, весят полпуда каждый. И их при этом, как принято у элементарных частиц, почти бесконечное множество в каждом отдельно взятом луче. Компанейский парень этот фотон, – думал я, наслаждаясь самой возможностью думать. Мыслить, следовательно, существовать. Я, похоже, успел соскучиться по существованию. Судя по ощущениям, не занимался этим довольно давно.

– Очень хорошо, – откликнулся шеф Тайного Сыска. – А теперь развёрнуто объясни, пожалуйста. Расскажи, что с тобой случилось. Всё, что помнишь. Давай, соберись, вспоминай.

– А можно потом? – спросил я, потому что сил говорить у меня пока не было. И слушать – тоже не очень. Звуковые волны, заразы, ничем не лучше световых.

– Да можно, конечно, – неохотно согласился Джуффин. – Пытать тебя точно не стану, я законопослушный гражданин. Но лучше всё-таки попробуй вспомнить и рассказать прямо сейчас. Чем раньше ты включишь голову и переведёшь полученный опыт в слова, тем больше останется у тебя в памяти. Я не из любопытства тебя тормошу. Сам знаешь, чтобы получить информацию о событиях, мне достаточно тебя усыпить. Тебе самому это надо – вспомнить всё, что случилось. Какой вообще смысл влипать в такие опасные приключения, если сразу же всё забывать?

В его словах был резон. Я пока вроде бы помнил своё путешествие в поезде довольно подробно, но как-то зыбко и ненадёжно, так обычно по утрам вспоминаешь нормальные, то есть не магические рабочие, а просто сны, которые вылетают из головы после первой же кружки камры, или разговора, или по дороге в бассейн. Поэтому я собрался – не столько с мыслями, голова и так была на удивление ясная, сколько с силами. И заговорил.

Сперва собирался рассказать Джуффину сокращённую версию, просто чтобы быстрее отделаться, но по ходу как-то незаметно втянулся, даже стал получать удовольствие от процесса, всё-таки по природе своей я – трепло. Даже сил немного прибавилось; ну, это обычное дело: когда по-настоящему чем-нибудь увлечёшься, всегда прибавляется сил. Под конец я уже не лежал бревном, а сидел, скрестив ноги – совсем неплохое достижение для человека, которому всего полчаса назад было невыносимо трудно даже просто на что-то смотреть.


– Плохо дело! – резюмировал Джуффин, дослушав меня до конца.

Судя по его оптимистичному тону и возбуждённо блестящим глазам, дела мои и правда были не очень. Мало что так поднимает настроение шефу Тайного Сыска, как крупномасштабные катастрофы. И, похоже, теперь я – она.

Джуффин меж тем весело говорил:

– Что нашли мы тебя без сознания и почти без тела, это как раз невелика беда…

– Почти без тела? – содрогнулся я.

– Ну а чего ты хотел? – пожал плечами Джуффин. – Сам же заметил, что становишься прозрачным. Молодец, что вернулся в таком интересном состоянии, в жизни ничего подобного не видел. Ты всегда умел развлечь меня как никто.

– Издеваешься, – вздохнул я.

– Да не то чтобы. Так, слегка. Не в полную силу. Но ты действительно молодец, что сумел вырваться. Такими обычно уже не возвращаются, а растворяются в наваждении навсегда. Всё-таки упрямство – великое дело для мага, может быть, вообще самое главное. Где бы мы все были без умения настоять на своём. Но и мы молодцы, быстро тебя нашли, хотя следа у тебя уже не было. Хуже мёртвого, честное слово, вообще ни намёка на след. Даже запахов твоих не осталось, я специально вызывал Нумминориха, и он чуть ума не лишился: ты всего пару часов назад стоял возле его калитки, держался рукой за ограду, а запаха нет, как будто ты ему просто мерещился, и всем нам за компанию, долгие годы, а на самом деле не было никаких сэров Максов никогда.

Я невольно поёжился:

– Ни хрена себе ужас какой.

– Да, любопытный эффект получился, – невозмутимо подтвердил шеф. – Лично я до сих пор ничего подобного не видел, только слышал, что так бывает. Если человека целиком поглощает какое-нибудь особо алчное наваждение, он исчезает совсем, без следа, даже из памяти близких стирается. Ты, хвала магистрам, не довёл этот процесс до логического завершения, но мне впечатлений хватит надолго, спасибо. Говорю же, ты как никто умеешь меня развлечь.

Я представил себя на его месте. Вот предположим, кто-то из моих близких, или даже просто знакомых исчез, не оставив ни следа, ни запаха. А я знаю, чем это может закончиться, готов к тому, что вот-вот, буквально в любую минуту даже сама память о нём начнёт исчезать, и ничего не смогу с этим сделать. Вот прямо сейчас уже ничего не могу. Примерно на этом месте я бы и чокнулся от горя и ярости на собственное бессилие, я себя знаю. Какое же всё-таки счастье, что пропал не кто-то другой, а я сам.

Джуффин смотрел на меня с одобрительным интересом. Вряд ли он всерьёз верил, будто я сейчас раз и навсегда перевоспитаюсь, для этого шеф Тайного Сыска слишком хорошо знает людей. Скорее он просто бескорыстно наслаждался уникальным в своём роде зрелищем искренне раскаявшегося меня.

– И как вы меня отыскали? – наконец спросил я.

– Да очень просто. Я решил, что имеет смысл ждать тебя на том пустыре, где мы с тобой караулили поезд. В прошлый раз ты вернулся туда, откуда уехал, и я подумал, есть неплохие шансы, что ты снова поступишь так же. К счастью, угадал. Я планировал установить там дежурство – лешие тебя знают, когда ты объявишься. Но, хвала магистрам, обошлось без дежурств. Когда мы с Шурфом пришли на пустырь, ты там уже лежал, как по заказу, словно я своим желанием тебя туда притянул; впрочем, почему – «словно»? Скорее всего, действительно притянул, по крайней мере, отчасти. Так довольно часто бывает; древние считали, что даже с того света можно вернуться целым и невредимым, если тебя достаточно могущественные люди очень сильно ждут. А уж они-то в подобных вещах хорошо разбирались… В общем, главное, ты нашёлся и был ещё достаточно материален, чтобы мы смогли к тебе прикоснуться и даже поднять. Мы сразу же отволокли тебя на Тёмную Сторону; в этом смысле с тобой, хвала магистрам, просто: если хоть что-то от сэра Макса осталось, неси это на Тёмную Сторону, она разберётся. По крайней мере, на этот раз, вроде, разобралась. По-моему, с тебя причитается. Понятия не имею, как ты будешь рассчитываться, не бутылку же ей выставлять. Но заранее уверен, с Тёмной Стороной ты как-нибудь договоришься. А вот с сэром Шурфом будет трудней.

– Почему это? – удивился я.

– Потому что у него нервы, – фыркнул Джуффин. – Уж не знаю, откуда они вдруг взялись, то ли побочный эффект от занятий Истинной Магией, то ли просто внезапный каприз, но Шурф явно здорово перенервничал. И ушёл отсюда, не дожидаясь твоего пробуждения. Объяснил, что испытывает неодолимое искушение тебя отколотить, а прямо сейчас это вряд ли будет полезно для твоего неокрепшего организма. Причём готов спорить, он не шутил. Хоть круглосуточную охрану к тебе теперь приставляй, но что это должна быть за охрана? Кто с ним вообще справится? Разве что мы с Сотофой, на пару. Но именно у нас, как назло, есть и другие дела.

– Да ладно тебе, – отмахнулся я. – Обойдусь без охраны. Он в последнее время так часто грозится, что пусть уже однажды отколотит и успокоится. Благо снова есть, по чему колотить.

И с непередаваемым удовольствием посмотрел на свои непрозрачные руки. Теперь, когда Джуффин рассказал, насколько качественно я исчез и в каком интересном виде вернулся, чистое счастье было на них смотреть.

Пока смотрел, вспомнил, как в прошлый раз после встречи с поездом разучился колдовать. Запоздало испугался, да так, что в глазах потемнело, но усилием воли заставил себя собраться, сконцентрировался, уменьшил и спрятал в пригоршню валявшуюся рядом подушку. Этот простейший фокус потребовал от меня огромного напряжения, я даже вспотел, и голова закружилась. Но главное, что получилось. Остальное – полная ерунда.

– Получилось! – объявил я и торжествующе помахал перед носом Джуффина кулаком с запрятанной в нём подушкой.

– Ну и хвала магистрам, – усмехнулся тот. – А то даже подумать страшно, что бы мне довелось выслушать, если бы у тебя с первого раза не вышло. И сколько слов пришлось бы сказать совершенно впустую, ты же, когда безутешен, не слушаешь никого. Но это вообще просто нормально – что у тебя получилось. Всё-таки к жизни тебя вернули не знахари, а Тёмная Сторона, так что магической силы у тебя сейчас явно гораздо больше обычной физической. Впрочем, и того, и другого пока, к сожалению, недостаточно, чтобы выпендриваться, как ты привык. Поэтому верни подушку на место и больше не колдуй, если не хочешь коротать свои дни в приятных необременительных обмороках. По-хорошему, в таком состоянии надо только есть, да спать.

– Какая интересная у меня теперь будет жизнь! – огрызнулся я, с облегчением избавившись от подушки; удерживать её в пригоршне почему-то было трудно, хотя прежде это не требовало вообще никаких ощутимых усилий. – Может быть, сразу превратишь меня в кота? У них гораздо лучше получается придерживаться такого режима. Как бы само собой.

– Извини, но не превращу, – совершенно серьёзно сказал Джуффин. – Тебе пока форму менять не следует. Даже над лицом колдовать не советую. Пусть сперва твоё тело снова привыкнет быть. – И, подумав, добавил, не утрачивая серьёзности: – К тому же весна ещё не закончилась. Ты и так-то существо ненадёжное, а станешь котом, точно сразу в окно сбежишь.

Я улыбнулся, и это внезапно тоже оказалось очень тяжёлой работой – растягивать губы в улыбке, напрягать щёки, щурить глаза. На меня навалилась такая усталость, что я снова улёгся. И спросил, едва ворочая языком:

– А почему ты сказал: «плохо дело»? Если всё, в итоге, нормально закончилось? Ну я же…

Хотел сказать: «Я же вернулся и быстро теперь оклемаюсь, вон уже даже получается колдовать», – но уснул буквально на полуслове, как будто выключили меня.


Когда я проснулся, за окном было темно, но спальню отлично освещала яркая, почти полная луна. Я сразу же посмотрел на свои руки; в лунном свете они показались мне какими-то подозрительно зеленоватыми, мутными, как болотная тина и такими же зыбкими; я содрогнулся от ужаса, но потом всё-таки сообразил, что дело в освещении. И вообще, не просвечивают, скажи спасибо. Придираться к оттенкам будем потом.

– Проснулся? – спросил сэр Шурф.

Я сперва его не заметил, потому что он сидел в дальнем, неосвещённом углу. А когда услышал, обрадовался, как будто это не я, а он исчезал, а теперь наконец-то нашёлся. Спросил:

– Ты драться пришёл?

– А надо? – удивился мой друг.

– Буду честен, не очень. Не позарез. Просто Джуффин сказал, у тебя руки чешутся меня отколотить.

– Чешутся, – флегматично подтвердил он. – И ещё долго будут чесаться. Это же, понимаешь, даже не злость, а просто желание вернуть себе хотя бы иллюзию контроля над ситуацией. Когда человек, чьё благополучие для тебя чрезвычайно важно, не подчиняется твоей воле, а поступает по собственному усмотрению, велико искушение применить силу, чтобы – пусть временно, всего на минуту – всё-таки его подчинить. А так-то ясно, что дракой ничего не изменишь. Как ты лез в разные подозрительные места без страховки и даже предварительных размышлений, так и будешь лезть. А бессмысленные поступки, продиктованные исключительно неуправляемыми желаниями, в Мире и без меня найдётся кому совершать. Поэтому придётся и дальше сидеть сложа руки, которые чешутся. В конце концов, у всякого человека должна быть хоть одна несбыточная мечта.

Я рассмеялся от неожиданности.

– Какая отличная несбыточная мечта!

А потом почти машинально достал из Щели между Мирами кофе. Сразу получилось, с первой попытки, ай да я!

Смех, колдовство и кофе – отличное начало дня. Вернее ночи. Такой прекрасной весенней ночи, что мне бы сейчас не в постели валяться, а шляться где-нибудь до утра.

Однако пока прогулки мне вряд ли светили. Настолько ослаб, что даже от таких незначительных усилий как смех и добыча кофе снова начала кружиться голова. Но я мужественно держался. В смысле, не падал ни в обморок, ни даже просто обратно в постель, а сидел, выпрямив спину, и неторопливо, маленькими глотками пил кофе. Потому что упрямство – великое дело, где мы все без него были, Джуффин правильно говорил.

– Сэр Джуффин сказал, от колдовства тебе лучше пока воздерживаться, – заметил Шурф. – Сперва надо набраться сил. Ты такие советы обычно пропускаешь мимо ушей, но в данном случае постарайся сделать исключение. Потому что чем меньше будешь прислушиваться к его рекомендациям, тем дольше придётся валяться в постели. Самому же быстро надоест.

– Уже надоело, – признался я. – А в Щель между Мирами я просто по привычке, спросонок полез. Ну не пихать же теперь чашку обратно… Кстати, а это возможно – в принципе? Засунуть предмет в Щель между Мирами? Не добыть Магистры знают откуда, а подбросить неизвестно куда? Ты что-нибудь о таких фокусах слышал? Или, может, читал?

Шурф задумался. Наконец отрицательно покачал головой.

– Боюсь, до тебя просто никому в голову не приходило попробовать. Мы, угуландцы, сам знаешь, люди практичные. И древние, с которых началась Истинная магия, не исключение. Зачем куда-то что-то подбрасывать, когда можно наоборот, присвоить и с пользой употребить? Но теперь мне тоже стало интересно. Сам не возьмусь, мне пока даже доставать оттуда предметы довольно сложно, совсем недавно стало что-то путное выходить. Поэтому если попробуешь, обязательно расскажи, что из этого вышло. Только не прямо сейчас, пожалуйста, пробуй. Потом.

– Да, конечно, потом, – вздохнул я. – Куда мне сейчас экспериментировать. Видишь, даже встать не пытаюсь. И дело, к сожалению, не в том, что мне просто лень.

– Очень тебе сочувствую, – серьёзно сказал мой друг.

– А ты пришёл подменить Джуффина? – спросил я. – Меня сейчас надо караулить? Чтобы не исчез окончательно? Потому что вообще-то могу? Вот настолько плохи мои дела?

– Не настолько, – коротко ответил он. И, помолчав, добавил: – Сэр Джуффин не считает, что ты можешь исчезнуть. И леди Сотофа достаточно твёрдо сказала, что об этом уже можно не беспокоиться. Они оба уверены, что ты окончательно восстановил свою телесную плотность на Тёмной Стороне. И было бы довольно непоследовательно с моей стороны не доверять им обоим именно в этом вопросе. Поэтому я пришёл просто так. Чтобы быть у тебя под рукой, если не сможешь подняться; впрочем, дело, конечно, не в этом. Я тебя знаю, если очень захочешь, поднимешься. И на одном упрямстве куда будет надо, туда и дойдёшь.

– Экстатически скрежеща зубами, яростно доползу, например, до уборной, – подхватил я. – Подвиг, достойный кисти придворных художников. Но мы их не позовём.

– Ладно, если не хочешь, не позовём, – согласился Шурф.

Всё-таки зря все вокруг считают, что с ним трудно договориться. В некоторых вопросах сэр Шурф Лонли-Локли на диво покладистый человек.

– На самом деле, я пришёл, чтобы ты не проснулся в одиночестве, – сказал он. – И не начал гадать, закончилось то наваждение с поездом, или ты в нём окончательно растворился, и теперь видишь свой самый последний сон. Ты и так-то вечно сомневаешься в реальности происходящего, а уж теперь-то… Страшно вообразить, до чего ты мог бы додуматься всего за пару минут, особенно если бы у тебя спросонок не получилось сразу же послать кому-нибудь из нас зов.

Всё-таки он очень хорошо меня знает, это факт. Порой утешительный, а иногда, напротив, прискорбный – то для меня, то для него, то для обоих сразу. Когда как.

– К тому же у меня, как ты, наверное, сам догадываешься, свой интерес в этом деле, – признался Шурф.

– Какой интерес? – изумился я. Но тут же сообразил: – Хочешь услышать про поезд не в кратком пересказе Джуффина, а из первых рук?

– При условии, что у тебя есть силы и желание об этом говорить, – церемонно ответил он. И, не меняя тона, добавил: – А если ни сил, ни желания у тебя нет, мне, вероятно, придётся вернуться к первоначальной концепции проведения нашей встречи. То есть всё-таки тебя отколотить.

– Пытки запрещены законом! – восхищённо напомнил я.

– Знаю. Но этот поступок можно будет официально оформить как жест отчаяния. И общественное мнение осудит не меня, а тебя.


Естественно, я всё ему рассказал, потому что и сам хотел этого больше всего на свете. Говорить, вспоминая по ходу дела всё больше новых подробностей и деталей – тёмный материк Чобамбайя со скалами-черепами; город, крутящийся, как карусель; специальный мост для русалок, построенный из воды; вечно горящий замок; конституцию империи Танис, запрещающую обижать маленьких, и всё остальное, что я видел, слышал и ощущал. А рассказывая, заново переживать всё это необъяснимое, не поддающееся пониманию, но несомненное счастье. И заново удивляться – чего это я?

Рассказал всё, что помнил, только имя Агаты не стал называть, как не назвал его Джуффину. Не потому, что считал, будто это как-то ей повредит. Просто из уважения к её – то ли воле, то ли капризу, то ли просто нелепому заблуждению, будто у мёртвых не бывает имён.

Шурф слушал меня, кивал, иногда задавал вопросы и всё больше хмурился, но так сочувственно и понимающе, как будто сам что-то подобное уже не раз переживал.

– Самое странное в этой истории, – заключил я после того, как выложил ему всё, что вспомнил, – не поезд, не живая мёртвая женщина, даже не мелькающие за окном выдуманные реальности, а то, как я там был счастлив. И это удивительное ощущение, что я наконец-то дома. Даже не как обычно на Тёмной Стороне бывает, а гораздо острей, хотя, казалось бы, куда ещё? Но получается, есть куда. При том что память-то я не терял. И здравый смысл, вроде бы, тоже. Не возомнил себя непонятым одиноким мечтателем, навеки потерявшимся в чужом человеческом мире сиротой, которого наконец-то подобрали и приютили. Прекрасно помнил, что мне надо вернуться в Ехо, заранее знал, как буду этому рад. Но это совершенно не влияло на мои чувства: я дома, наконец-то я дома, какой восторг! Полное раздвоение – даже не личности, а её ощущений и знания о себе. Вот что это было вообще? У тебя есть идеи?

Шурф долго молчал, подыскивая ответ. Наконец сказал:

– Ещё бы ты не почувствовал себя дома. Сила, которая дала этому наваждению долгую жизнь, не чья-нибудь, а твоя. Ты, можно сказать, сам к себе вернулся. Сам себя прокатил через чужие грёзы, сам себя окружил, сам себя обнимал…

– Сам себя выпил, – подхватил я.

– Выпил?

– Ну да. Забыл рассказать, она же меня вином угостила. Очень пьяное оказалось, меня повело с одного глотка, так что даже не стал допивать. Если на это вино тоже ушла часть моей силы, получается очень смешно.

– Обхохочешься, – мрачно подтвердил Шурф. И, подумав, добавил: – Довольно любопытная подробность. Знания, которыми я располагаю, позволяют допустить, что ты уцелел после долгого пребывания в пожирающем твою силу наваждении как раз потому, что выпил тамошнего вина. Хоть что-то себе вернул.

– То есть, получается, пить надо было больше?

– Естественно, надо пить больше, – без тени улыбки согласился мой друг. – Я тебе практически с первого дня знакомства это говорю. Только не вздумай снова туда возвращаться, чтобы проверить мою гипотезу. Я как-нибудь с непроверенной проживу.

– Да не буду я возвращаться, – вздохнул я. – Мне сейчас, задним числом, очень страшно. Причём чем дальше, тем больше. И Джуффин ещё так, знаешь, азартно сказал: «Совсем плохо дело», – что я сразу поверил, действительно плохо. Хотел спросить, почему, но уснул, а теперь гадаю, что именно со мной плохо? Хоть буди его среди ночи. Я бы и разбудил, но про Безмолвную речь пока даже думать не хочется, как представлю это усилие, сразу, заранее кружится голова… А он случайно тебе не сказал?

– Сказал, – меланхолично ответил Шурф. – Не уверен, что всё; то есть, не первый год зная сэра Джуффина Халли, совершенно уверен, что далеко не всё. Но довольно важную, как мне кажется, часть. Он считает, что дело плохо, потому что ты полюбил это наваждение. Всем сердцем, как когда-то полюбил Ехо, Мир и, в той или иной степени, всех нас.

– Не то чтобы такая уж страшная катастрофа, – растерянно откликнулся я. – Я много чего люблю всем сердцем, сам знаешь. И до сих пор оно отлично всё это вмещало. Ну, будет там теперь одним зачарованным поездом больше, тоже мне горе… Или Джуффин думает, я так сильно полюбил этот поезд, что захочу любой ценой туда снова вернуться, хоть на цепь сажай? Это даже отчасти лестно. Но я не настолько буйнопомешанный. Зато впечатлительный. По крайней мере, прозрачные руки произвели на меня очень сильное впечатление. Может, конечно, я когда-нибудь начну думать, что это было красиво и романтично. Но для этого годы должны пройти. Много лет!

– Если я правильно понял, дело не в том, захочешь ли ты снова покататься на этом поезде, – вздохнул Шурф. – Сэр Джуффин считает, что с тобой вполне можно договориться. На худой конец надёжно запереть. Проблема в том, что ты очень хочешь, чтобы этот поезд был. Поэтому поезд будет, куда он денется. С твоей волей поди поспорь.

– А разве это проблема? – удивился я. – Ну поезд, подумаешь. Проезжает иногда через безлюдный пустырь. Очень красивое зрелище; ладно, допустим, для неподготовленных зрителей не красивое, а пугающее. Но ничего такого, чтобы нельзя было пережить.

– Да не в зрителях дело. А в том, что ты теперь очень прочно связан неизвестно с чем. Как невежественный заклинатель, призвавший демона, не озаботившись узнать заранее, как его, если что, обратно домой отослать.

Я хотел – то ли содрогнуться от такого сравнения, то ли наоборот, начать спорить: мой поезд не демон, он не опасный и никому не мешает, катается себе по Вселенной, причём в основном по её вымышленным частям, а в Ехо всего на пару минут иногда появляется, не о чем говорить. Но не успел ни того, ни другого, потому что глаза натурально сами закрылись, и я уснул – сидя, посреди интереснейшего разговора, как околдованный. Ужас, на самом деле. Я так не привык.

* * *

К жизни, которая началась у меня после этого приключения, я тем более не привык. Она была, прямо скажем, странная. Отчасти даже приятная – если проводить таким образом несколько суток в год, предварительно как следует упахавшись. На подобных условиях любому понравится спать по дюжине часов кряду, бесконечно ходить по трактирам с друзьями и принимать гостей у себя.

Не то чтобы мне кто-нибудь строго-настрого запретил заниматься другими делами, но от всех остальных занятий я уставал так быстро, что лучше бы вовсе не начинал. Впрочем, от прогулок, гостей и обедов я тоже уставал, настолько, что иногда засыпал, сидя в кресле, умолкая буквально на полуслове, а это уже ни в какие ворота, раньше я, говорят, даже во сне продолжал болтать. Ну хоть в обмороки не падал; впрочем, вру, всё-таки падал, просто не каждый день, а когда окончательно обозлившись на свою беспомощность, начинал колдовать. Магия не то чтобы вовсе мне не давалась, но отнимала так много сил, что я с ног валился – хотел бы сказать, что рыча от ярости, но нет, скорее, уныло бурча под нос проклятия, на настоящую ярость у меня тоже не было сил.

Несколько раз я ходил на Тёмную Сторону, как неопытный новичок, то есть не один, а с сопровождающими. И не потому, что на других условиях друзья меня не отпускали, я сам их звал. Такой осторожный стал, что самого от себя тошнило; впрочем, сэр Шурф уверял, что это называется «элементарный здравый смысл», и так искренне радовался его проявлениям, что я худо-бедно примирился с новым осторожным собой. В конце концов, надо иногда чем-то радовать друзей.

На Тёмной Стороне силы ко мне возвращались мгновенно, даже не верилось, что совсем недавно был таким размазнёй. Я всякий раз просил: «Пожалуйста, давай так и оставим, пусть у меня опять станет много сил», – затем и ходил туда, собственно. Глупо было бы в моём положении не воспользоваться готовностью Тёмной Стороны Мира мне во всём помогать. Оттуда я всегда возвращался полным сил, бодрым, в приподнятом настроении, но это счастье очень быстро заканчивалось. Буквально через четверть часа.

Большим искушением было сидеть там безвылазно, но я не хотел навязываться; положа руку на сердце, просто боялся, что постоянно околачиваясь там в состоянии жалкого попрошайки, могу очень быстро Тёмной Стороне надоесть.


Беззаботное пенсионерское существование задолбало меня настолько, что описать невозможно. Но как покончить с ним, я не знал. И никто не знал. Джуффин и леди Сотофа дружно твердили, что всё в полном порядке, рано или поздно силы вернутся, надо спокойно ждать, сэр Шурф оптимистически их цитировал; в общем, я за всю свою жизнь не получал столько обещаний прекрасного будущего, как за эти полторы дюжины дней. Но на вопрос, когда же оно наконец наступит, ответа ни у кого не было. Только предположения – в диапазоне от «скоро, наверное» до «в самом худшем случае, через пару лет».

Меламори совсем перестала мне сниться, а для нас это был единственный способ поддерживать связь. Я когда-то с лёгким сердцем отпустил её учиться к арварохским буривухам, ясно понимая, что мы расстаёмся так надолго, что можно считать, навсегда: магия изменяет людей куда сильней, чем просто время и опыт, поэтому невозможно даже попытаться вообразить, какими мы станем к тому моменту, когда снова встретимся, и захотят ли эти новые люди иметь дело друг с другом, и оба ли этого захотят. Такая неопределённость мне скорее нравилась, потому что дразнила, всегда держала на взводе, в тонусе, в постоянной трагической и счастливой готовности неизвестно к чему. И когда Меламори подолгу не появлялась в моих сновидениях, я даже отчасти радовался, что она наконец-то учится более интересным и сложным вещам, чем умение прицельно сниться знакомым и удерживаться в их сновидениях по собственному желанию, так долго и в таком виде, как сочтёт нужным сама. Но сейчас я, конечно, дорого дал бы даже за иллюзию прежней близости – когда человек слаб, человек слаб.

Я догадывался, что Меламори исчезла из моих сновидений не по собственному решению, а потому что ей стало просто некуда приходить: от постоянной усталости я дрых как убитый, не видел даже обычных бестолковых ничего не значащих снов. Но легче мне от этого понимания почему-то не становилось. Всё равно казалось, что она бросила меня в беде. Слабый всегда несправедлив.


Думаю, я не чокнулся только потому, что дело происходило не где-нибудь, а в Ехо. Всё-таки я очень люблю этот город. И он отвечает мне взаимностью. Стоит просто выйти на улицу, и сразу появляется явственное, ни с чем не сравнимое ощущение, будто город тебя всем собой обнял. Мне бы, конечно, ещё сил на прогулки побольше, а то каждые полчаса усаживался передохнуть, как глубокий старик. Но отдохнув, я не возвращался домой, а упорно шёл дальше и дальше. Забредал куда-нибудь на окраину, а потом возвращался домой Тёмным Путём и тогда уже честно валился на пол, чуть не плача от злости на проклятую слабость, но вполне довольный своим упрямством. Ну и тем, что колдовать у меня всё-таки получается, пусть даже такой ценой.

Другим неодолимым препятствием на пути к отчаянию стали мои друзья, которые окружили меня таким плотным кольцом, что я заподозрил заговор. В смысле, что они сговорились меня развлекать и чётко распределили дежурства: кто, когда, в какой очерёдности, что со мной делает, сколько часов. И отлично справлялись. Я на самом деле не люблю, когда близкие становятся свидетелями моей слабости. Но им как-то удавалось меня радовать и почти не бесить. Ну или я сам ухитрялся почти не беситься. Это на самом деле не особенно сложно даже с моим вздорным характером, если ясно осознавать, что я мог их всех – людей, зверей, свой дом, этот город и, чего мелочиться, весь Мир сразу – навсегда потерять. И себя за компанию. То есть дёшево я отделался, вот о чём нельзя было забывать. Подумаешь, великое горе – ноги от прогулок подкашиваются, а от колдовства кружится голова и темнеет в глазах.

Шурф проводил со мной так много времени, что впору было начинать беспокоиться о дальнейшей судьбе Ордена Семилистника. С другой стороны, кто их знает, эти магические Ордена, может, у них как раз самый расцвет наступает после того, как Великий Магистр обретает мистическую способность беспечно забивать на свои непосредственные обязанности, потому что есть более важные дела.

В любом случае, собственные интересы для меня были важнее каких-то там Орденских: если лучшего в мире собеседника, способного отвлечь меня не только от мрачных мыслей, но и от их вполне объективных причин, вдруг стали выдавать щедрыми порциями, надо брать.


Однажды вечером мы с ним сидели на крыше Мохнатого Дома – в такое прекрасное время, когда закат только-только погас, и город постепенно заливают чернила сумерек, сперва словно бы разбавленные молоком, но с каждой минутой всё темнее и гуще. Наверняка во Вселенной есть вещи и покруче ясных весенних вечеров в столице Соединённого Королевства, но это я только теоретически предполагаю. Пока ничего подобного не встречал.

Сэр Джуффин Халли появился на крыше внезапно, без предупреждения. На самом деле, он редко себя так ведёт. Я имею в виду, не валится как снег на голову без крайней необходимости. Да и в случае этой самой необходимости чаще к себе зовёт.

Увидев шефа, я первым делом привычно подумал: в городе что-то стряслось. Как всегда в таких случаях мысленно схватился за голову – ну как же так, всё же хорошо было! зачем?! – и одновременно обрадовался, что сейчас начнётся веселье, и мы всем покажем. Ну, как минимум некоторым. Кое-что.

Потом я, конечно, опомнился: какое может быть «в городе». Даже если там и правда что-то стряслось, то при чём тут я? Пользы от меня сейчас примерно как от садовой скульптуры: могу украшать своим видом какую-нибудь композицию, или храниться в сарае и не украшать.

– За внезапное вторжение принято извиняться, но я не буду, – сказал Джуффин. – Для этого я – слишком хороший гость.

И поставил перед нами бутылку вина. Я сразу понял, что того самого, лучшего года эпохи Халлы Махуна Мохнатого. А Шурф, прежде с этой редкостью не встречавшийся, молча разглядывал этикетку. Он, конечно, человек сдержанный, вернее, обученный контролировать своё поведение, поэтому не ахал, не хватался попеременно за сердце и голову, даже вопросов не задавал, хранил свою фирменную невозмутимость. От изумления у него просто ярче обычного светились глаза.

– И правда, настолько хороший, что хоть в обморок падай, – наконец сказал я. – Благо у меня сейчас с этим запросто. Истеричным барышням уроки могу давать. Нет, ну правда. Такими сокровищами не делятся. Сам бы не стал. А ты – да.

– У меня столько новостей, и они такие неоднозначные, что я решил, лучше уж сразу одним ударом уложить тебя на лопатки. А потом понемножку добавлять, – объяснил Джуффин. – А сэр Шурф просто везучий. Вот кто всегда умел оказаться в нужном месте в самый удачный момент!

– То есть я вашему разговору не помешаю? Могу остаться? – вежливо осведомился Шурф.

За этой вежливостью стояла, конечно, не только его хвалёная выдержка, но и опыт человека, которому никогда ни в чём не отказывают. Когда Шурф ещё служил в Тайном Сыске, сэр Джуффин Халли, способный уморить работой любого сотрудника, а потом воскресить и заново уморить, всегда давал ему отпуск практически любой продолжительности по первой же просьбе – при том, что всех остальных даже просто поспать через раз отпускал. Но всё равно я поразился хладнокровию своего друга. А если бы Джуффин сказал: «Нам самим мало», – или: «разговор конфиденциальный, извини», – что тогда делать? Спокойно встать и уйти, так и не попробовав эту редкость? Ужас какой.

Но говорю же, Шурфу Лонли-Локли никто никогда ни в чём не отказывает. Такая уж у него специфическая разновидность обаяния. Ну или просто хорошо выдрессированная судьба. Вот и сейчас Джуффин кивнул:

– Разумеется, оставайся. Лучше поделиться с тобой вином, чем два раза одно и то же рассказывать. Я же, сам понимаешь, не то чтобы совершенно случайно тебя здесь застал.

От его деловитого тона мне стало весело и одновременно не по себе. Потому что по опыту знаю, как здорово быть участником разговоров, которые шеф Тайного Сыска ведёт таким тоном. И как крупно надо влипнуть, чтобы оказаться предметом обсуждения. А мне сейчас предстояло быть и тем, и другим.


– Интересный у тебя получился поезд, сэр Макс, – сказал Джуффин, разлив вино по стаканам. – Красивое наваждение. Ты был прав, рисунок совершенно не передаёт впечатления. А я-то ещё удивлялся, почему ты так им недоволен…

– Так ты видел поезд? – перебил его я.

– Больше сотни человек его уже видели. Но, справедливости ради, это были не случайные люди, а специально проинструктированные полицейские и наиболее стойкие Кофины агенты, которые всё это время добросовестно гуляли по пустырю. И не зря: каждый вечер, ближе к полуночи им доставалось из ряда вон выходящее зрелище. За исключением тех вечеров, когда с ними был я. Твой поезд определённо меня опасается. И при мне не показывается, хоть тресни. Осторожный такой.

– Значит, ты его так и не видел?

– Да видел, конечно. Просто не наяву, а во сне. Есть такая специальная техника, позволяющая привлечь в свой сон наваждение, которое прячется от тебя наяву.

– А почему ты сразу не…

– Положа руку на сердце, я просто не знал, что такой способ вообще существует, – признался Джуффин. – Ну и чему ты так удивляешься? Естественно, я знаю не всё на свете. Даже сотой доли знаний о магии ни одному человеческому существу в себя не вместить. К счастью, мы все вмещаем более-менее разные части, поэтому обычно рано или поздно находится, кого спросить.

– Я тоже никогда ни о чём подобном не слышал и не читал, – заметил сэр Шурф. – Видимо, это одна из тех тайн, о которых ни слова нельзя записать, буквы сами тут же стираются, хоть на табличке, хоть на бумаге, хоть веткой на песке их пиши.

– Если повезёт, то просто стираются, – усмехнулся Джуффин. – А вообще осторожней надо с передачей секретных знаний, иногда и замертво можно упасть. Некоторые тайны так умеют себя беречь, что людям учиться у них и учиться. Эта, по крайней мере, вполне позволяет в личной беседе себя рассказать.

– Сложная в освоении?

– Ответ традиционный: для кого как, – пожал плечами Джуффин. – Пока не попробуешь, не узнаешь. Лично мне пришлось нелегко. Но не из-за самой техники, а потому, что сэр Макс, как выяснилось, не особо мне доверяет. Он, может, и хотел бы, но нет.

– С чего ты взял? – изумился я.

Сэр Джуффин Халли, конечно, человек проницательный. Даже несколько более проницательный, чем хотелось бы всем, кого он видит насквозь. Но тут он, пожалуй, всё-таки промахнулся, потому что на самом деле я ему доверяю… более-менее. В большинстве случаев. Ладно, в некоторых. Но доверяю же иногда!

– Твой поезд наябедничал, – ухмыльнулся Джуффин. – С потрохами тебя заложил. – И уже серьёзно объяснил: – Это наваждение кормится твоей силой. Поэтому до известной степени повинуется твоей воле. То есть ведёт себя именно так, как хотел бы ты.

– Но я ничего не приказывал этому поезду. Только в самом начале сказал, чтобы он оставался с нами, и всё.

– Наваждение подчиняется не приказам, а твоим желаниям, в том числе, неосознанным. Собственно, неосознанным даже в первую очередь; с желаниями вечно так. Твой поезд прячется от меня, потому что в глубине души ты сам не особо хочешь, чтобы я до него добрался. Хотя умом наверняка понимаешь, что это в твоих интересах. Знаешь, что я обычно играю на твоей стороне. Но на чувства теоретическое понимание если и влияет, то лишь отчасти. А недоверие – чувство, и оно у тебя, ничего не поделаешь, есть. Я, если что, не в обиде; собственно, сам же когда-то тебя учил, что безоговорочно доверять никому не следует, всегда надо помнить, что у других свои интересы, и они не обязательно совпадают с твоими. Забавно, что в итоге ты так и не стал осмотрительным человеком, зато отлично выучился не доверять лично мне.

– Я в этой области не особо способный. Но получается, очень старательный ученик, – невольно улыбнулся я.

– Получается, – легко согласился сэр Джуффин Халли. – К счастью, я могу переупрямить кого угодно, включая твои наваждения. Поэтому всё равно увидел поезд, просто не с первой попытки. И на довольно большом расстоянии. Но кое-что всё-таки разглядел. И многое понял, хотя ясно, что далеко не всё. Но самое важное – для тебя лично, прямо сейчас – всё-таки да.

– И что у нас теперь самое важное? – растерянно переспросил я.

– Куда уходят все твои силы. И почему ты не можешь восстановить былую форму даже с помощью Тёмной Стороны. Я уже начал беспокоиться – то ли она тебя разлюбила, то ли просто не узнаёт, когда ты так слаб. Зря беспокоился, Тёмная Сторона всякий раз даёт тебе столько силы, сколько ты способен вместить, просто добыча мгновенно уходит нахлебнику. Этот твой поезд, знаешь, совсем не дурак пожрать.

– Не смешно, – буркнул я.

– Разумеется, не смешно, – подтвердил Джуффин. – А наименее смешным мне кажется тот факт, что это не твоё решение. Зная тебя, уверен, что ты не планировал всю оставшуюся жизнь скармливать себя первому попавшемуся наваждению только потому, что оно красивое. Ты не настолько безумен.

Да леший меня разберёт. Вполне может быть, что и настолько, – подумал я. Но вслух, конечно, ничего не сказал.

Сэр Шурф, судя по непростому выражению лица, думал сейчас примерно о том же. Только с более утвердительной интонацией. Говорю же, он знает меня лучше, чем я сам.

– На самом деле, даже удачно вышло, что мне пришлось прибегнуть к магическому сновидению, – бодро продолжил Джуффин. – Потому что в магическом сновидении можно гораздо больше разглядеть. В частности, механизм твоей связи с поездом. У меня скверная новость: это – одна из самых крепких связей на свете, потому что основана на твоём импульсивном бескорыстном желании дать ему жизнь. Ты ничего не хотел от поезда для себя лично, только чтобы он продолжал быть. Такие бескорыстные созидательные желания – настоящая высшая магия, сами по себе, без дополнительных заклинаний, потому что они сродни той силе, благодаря которой возникла и существует жизнь.

– Я об этом читал в трактате принца Аллоя, – встрепенулся Шурф. – Счёл это одним из самых тёмных и непонятных мест, многократно возвращался и перечитывал, но так и не понял, как такое может быть. В конце концов, решил, что вероятно, как это часто случается с древними текстами, утрачен какой-то важный фрагмент. Вот уж не думал, что однажды стану свидетелем подобного случая. Но понимания мне это, честно говоря, не прибавило. Скорее наоборот.

– Есть вещи, недоступные человеческому пониманию, – утешил его Джуффин. – Их приходится просто принимать как факт. И учитывать, что иногда по неизвестной причине случается вот так. Древние считают, что объяснить феномен страстного бескорыстного желания нельзя и научиться ему, как учатся другим магическим приёмам, невозможно, но иногда в момент наивысшего вдохновения это может получиться само. – И повернувшись ко мне, сказал своим обычным насмешливым тоном, словно речь шла о каких-то незначительных пустяках: – Вот и у тебя получилось; не уверен, что вовремя и по делу, но заранее подбирать себе достойные и безопасные объекты внезапного вдохновения уж точно никому не дано. Разорвать подобную связь практически невозможно. Даже если я уничтожу поезд – а это можно сделать с любым наваждением – завтра он снова появится, просто на его овеществление уйдёт ещё больше сил, чем обычно. Твоих, а не чьих-нибудь сил. Не факт, что ты после этого выживешь. Поэтому не смотри на меня зверем, я не буду пытаться уничтожать твой прекрасный поезд. Не люблю бесполезный риск.

– Да не смотрю я на тебя зверем, – вздохнул я. – Просто… ну, не особо доволен услышанным. Так это для тебя, думаю, не сюрприз.

– Да, ты крепко влип, сэр Макс, – согласился Джуффин.

– И совершенно не понимаю, с какой стати так влип.

– Да просто судьба у тебя такая – влипать в разные интересные неприятности. И таким образом косвенно способствовать ускоренному развитию современной магии. Как минимум одного конкретного мага в моём лице, – усмехнулся он. – В любом случае, теперь не имеет смысла себя задним числом ругать. Ты поддался очарованию наваждения. Такое легкомыслие зачастую бывает опасно. Но кто никогда сдуру не очаровывался, тот – ну, будем честны, просто не очень-то маг.

– Спасибо, – сказал я. – Но я себя не ругаю. Я говорю о другом: не понимаю, как получается, что все мои силы уходят на этот несчастный поезд? Почему ему всё время требуется ещё? Куда ему столько? Это же, в общем, простенькое наваждение…

– Тебе только кажется.

– Ладно, допустим, сложненькое. Но это всего лишь поезд. Сравнительно небольшая штуковина. Уж точно не целый огромный мир. Я же… ну слушай, ты сам обо мне всё знаешь. Я однажды, можно сказать, нечаянно создал город в горах, который теперь зовётся Шамхумом и находится – я сам до сих пор толком не знаю, где. Понятия не имею, как у меня это получилось, повторить на бис не смогу, а если однажды смогу, то снова нечаянно. Но факт остаётся фактом: я его создал. Сперва этот город часто мне снился, наяву я о нём тосковал и мечтал однажды увидеть; потом всё завертелось, я попал в Ехо, и мне стало не до придуманных городов. Но однажды город из моих снов возник в горах недалеко от Кеттари. И остался там навсегда[6]. Поначалу был – наваждение наваждением, но чем дальше, тем убедительней овеществлялся, так что теперь вряд ли принципиально отличается от других нормальных человеческих городов. Да чего я рассказываю, вы оба там были, сами всё видели. И знаете, что к этому городу теперь прилагается огромный остальной мир, который вообще хрен разберёт, откуда и как появился. Но появился, факт. Причём именно в то время, когда я там жил. И отлично себя при этом чувствовал. То есть по-всякому, иногда и правда отлично, а иногда натурально сходил с ума. Но это сугубо психологические проблемы, человеческий ум с подобными вещами неважно справляется. А сил у меня там было более чем достаточно, всегда. На целый новорожденный мир их хватало, и мне оставалось с избытком… Ну или ладно, предположим, мои силы тогда уходили только на город, а вся остальная реальность как-то без меня обошлась. Но всё равно несопоставимо: целый город и один-единственный поезд, маленький фрагмент реальности, почти несущественная деталь. И эта крошечная фиговинка почему-то забирает все мои силы. Да быть такого не может. Что-то в этой задаче не сходится у нас.

– Это только у тебя не сходится, – хмыкнул Джуффин. – Где твоя светлая голова, сэр Макс? Поезд поездом, а что ты за окнами видел, пока вы ехали?

– За окнами… – повторил я. И похолодел, потому что до меня наконец-то начало доходить.

– Вот именно. Сколько твоя подружка успела придумать разных интересных реальностей? Готов спорить, несколько сотен, не меньше. Мечтатели хуже пьяниц – в том смысле, что не умеют вовремя остановиться; так-то, конечно, гораздо лучше. Вселенная была бы намного скучнее без них. Зато ты был бы здоровее – без одной совершенно конкретной мечтательницы, ловко поймавшей тебя в своём смертном сне. Вряд ли, конечно, она сделала это намеренно. Готов спорить, эта мёртвая девчонка – не ведьма. Не обученная ведьма, я имею в виду. Никакими специальными приёмами там и не пахнет. Просто она так страстно цеплялась за ускользающую иллюзию, которую сама же в последний миг нечаянно создала, что сила её желания сработала не хуже магического ритуала. И притянула первого же оказавшегося поблизости волшебного помощника. То есть тебя. Иногда воля к жизни – сама по себе магия. В некоторые моменты, в очень хороших руках.

– Несколько сотен придуманных миров овеществились благодаря одному Максу? – недоверчиво спросил Шурф. – Немыслимо. Думал, уже никогда ни о чём не стану говорить: «Так не бывает». Но сейчас, кроме этого, мне абсолютно нечего сказать.

– На самом деле ты прав, – улыбнулся Джуффин. – «Овеществились» это всё-таки слишком громко сказано. При всём уважении к сэру Максу, это было бы чересчур. Пока они только сменили статус бесплотной мечты на статус зримого наваждения. Возможно даже не просто зримого, а затрагивающего чувственные ощущения, этого я не знаю, не проверял. И не факт, что хоть однажды проверю – это наваждение от меня ускользает, пока получилось только издалека на него посмотреть. В любом случае, усилия, необходимого для поддержания такого огромного числа иллюзий одновременно, более чем достаточно, чтобы кого угодно в могилу свести. Я имею в виду, ни один живой человек с подобным объёмом работы не справится. И сэр Макс бы не справился, если бы не помощь Тёмной Стороны. Что тут скажешь, повезло. Ему самому, что до сих пор жив, а ещё больше мёртвой девчонке: хорошего кормильца нашла. Ну и нам с тобой грех жаловаться, хоть что-то от сэра Макса осталось. Не одна бесплотная тень, с которой даже вина на крыше не выпьешь.

Они говорили обо мне, как об отсутствующем, или настолько тяжелобольном, что его уже можно не брать в расчёт, и от этого мне стало здорово не по себе.

– Эй, я ещё тут, – сказал им я. – И не в обмороке. Даже не пьян до беспамятства. Возможно, последнее – как раз зря.

– Извини, – спохватился Шурф. – Обсуждать тебя как некий абстрактный феномен, и правда, довольно бестактно. Оправданием может служить только тот факт, что полученная информация совершенно выбила меня из колеи.

– Да меня тоже, – вздохнул я.

– Если вы думаете, будто мне намного проще уживаться с этой информацией, чем вам, то ошибаетесь, – неожиданно признался Джуффин, от которого мы сейчас ожидали обычного в таких случаях внушения: дескать, нечему тут ужасаться, информация – не чудовище, которое пришло нас сожрать, а просто новые факты. Их следует принимать к сведению и учитывать при выстраивании дальнейших стратегий, а не стенать.

Не уверен, что подобные нотации способствуют мгновенному исправлению, зато в качестве успокоительного средства они действуют превосходно. Меня воспитывают, следовательно, я жив, и это, скорее всего, надолго: шеф не любит тщетных усилий и вряд ли стал бы тратить драгоценное время на вразумление обречённого. Поэтому именно сейчас я бы с радостью выслушал пару-тройку его фирменных назиданий. Но ладно, нет, значит нет.

– Зато у меня есть идея, как вытащить тебя из этой истории, – сказал Джуффин.

– Так меня можно вытащить?

– Разумеется. Всё всегда можно, главное – придумать, как. На самом деле, идея лежит на поверхности. До такой степени на поверхности, что вполне могла бы прийти в голову тебе самому.

– Она может и приходила, да ей не открыли, – невесело усмехнулся я. – Не услышали стука, было не до того.

– И даже сейчас не догадываешься? – огорчился Джуффин.

Вообще шеф Тайного Сыска не склонен предаваться иллюзиям. Но одна иллюзия у него всё-таки есть: сэр Джуффин Халли почему-то считает меня выдающимся интеллектуалом, способным мгновенно найти ответ на любой вопрос. Ну или просто надеется, что я таким скоро стану. Буквально с минуты на минуту, вот-вот.

Я в очередной раз обманул его ожидания, отрицательно помотав головой.

Джуффин был милосерден. Не стал принуждать меня к умственному труду, а сразу сказал:

– Да просто отправляйся на Тёмную Сторону и попроси её разорвать эту связь.

В первый момент я чуть не расплакался от облегчения. Потому что – дырку в небе над моей глупой башкой, как же я сам не додумался? Действительно, раз – и всё!

Надо было, конечно, дать себе волю и разрыдаться, хоть пару минут побыл бы счастливым. Но вместо того чтобы рыдать, я задумался. И восторг сразу прошёл.

– А что будет с поездом после того, как он перестанет получать мою силу? – спросил я. – Он исчезнет? И все эти удивительные миры вместе с ним? И мёртвая женщина умрёт окончательно? Лишится своего честно заработанного рая? Нет, так нельзя.

После моего выступления воцарилась такая абсолютная тишина, словно умолкли не только мы трое, но и весь город, который вообще-то шумит круглосуточно – шуршит колёсами, скрипит воротами, гудит клаксонами, стучит оконными ставнями, звенит стаканами в забегаловках, щебечет птицами, кричит, говорит и смеётся человеческими голосами. И лает, конечно, куда же мы без собак.

Первым тишину нарушил сэр Джуффин Халли.

– Ты совсем спятил? – спросил он.

Это была правильная формулировка. Я и сам как раз начал думать, что да, пожалуй, совсем.

– Насколько я успел изучить сэра Макса, это его естественное состояние, – хладнокровно заметил Шурф.

Вот кто, кстати, совершенно не удивился. Похоже, с самого начала примерно чего-то такого от меня и ждал.

– Ну смотрите, как получается, – сказал я, собравшись с мыслями. – На одной чаше весов у нас я. Живой и вполне здоровый… условно здоровый. Ладно, как полмешка с дерьмом, даже до целого пока не дотягиваю, недостаточно туго набит. Но моей жизни, если я правильно понял, прямо сейчас ничего не угрожает. Сколько-то ещё точно протяну. А на другой чаше весов – удивительное магическое явление. Сложное, многогранное наваждение, поезд, проезжающий через сотни вымышленных миров, и сами эти миры во всём их немыслимом разнообразии. Вы оба знаете о магии гораздо больше, чем я, но ни о чём подобном прежде даже не слышали. Может, вообще за всё время существования Мира впервые такое случилось. Хотя бы поэтому не стоит так поспешно его уничтожать.

– Да почему сразу уничтожать? – скривился Джуффин. – Не настолько я одержим разрушением. Ты мне льстишь.

– А поезд сможет существовать без моей поддержки? Или исчезнет, как только будет разорвана связь?

– Этого я просто не знаю, – признался шеф. – Может, исчезнет. А может, и нет. По уму, должно хоть что-то остаться от этого наваждения, всё-таки ты уже очень много сил в него вгрохал…

– Но ты не уверен?

– Гарантий дать не могу. И никто не сможет. Максимум – предположить с той или иной степенью вероятности. Сколько наваждений, столько и правил. Специалистов по этому конкретному поезду в Мире, боюсь, просто нет.

– Ну, можно попробовать разобраться, – неожиданно сказал сэр Шурф. – На то, собственно, и задачи, чтобы их решать.

Он выглядел, на удивление, спокойным, даже, можно сказать, довольным. А я-то думал, с ним мне придётся гораздо трудней, чем с Джуффином. Пока шеф будет подбирать разумные аргументы, этот просто даст по башке и утащит на Тёмную Сторону. И, чего доброго, сам с ней как-нибудь договорится. До сих пор Тёмная Сторона не исполняла его желаний по первому требованию, но это Шурф просто не ставил перед собой такой задачи. А если поставит – всё, выноси кровать из дома, как леди Сотофа иногда говорит.

Однако пока можно было ничего ниоткуда не выносить. В смысле, мой друг не давал воли своей природной склонности к насильственным действиям. А спокойно сидел рядом с нами на крыше, вертел в руках пустой стакан и смотрел в темноту с видом, я бы сказал, мечтательным. Но это определение настолько не вяжется с сэром Шурфом Лонли-Локли, что ну его к лешим. Будем считать, вид был просто задумчивый, и всё.

– Ты, что ли, будешь разбираться? – мрачно спросил Джуффин.

Он-то наверняка рассчитывал на поддержку в нелёгком деле возвращения меня в разумное состояние. И вдруг такой поворот.

– Попробую, – кивнул Шурф. – С вашей помощью, разумеется. Без неё у меня вряд ли что-то получится. Не знаю даже, с чего начинать. Но очень хотел бы разобраться. Макс совершенно прав, это исключительно интересный феномен. Как частное лицо, я бы предпочёл, чтобы с моими близкими никогда ничего подобного не случалось, но как учёный я восхищён. Впрочем, дело даже не в этом. А в том, что у нас с вами нет иного выхода, кроме поиска компромисса, позволяющего сохранить наваждение, раз уж Максу приспичило, чтобы оно непременно было. Если мы сейчас уговорим его разорвать эту связь, и поезд исчезнет, он нам этого никогда не простит.

– Да ладно тебе, – вздохнул я. – Прощу, конечно. Вам – да, себе – нет.

– Так даже хуже, – ответил мой друг. – Любую вражду можно пережить, а иногда и повернуть себе на пользу. Кроме вражды с самим собой.

Джуффин, всё это время слушавший нас с интересом исследователя, внезапно обнаружившего принципиально иную форму условно разумной жизни, наконец укоризненно сказал:

– Ну спасибо, порадовали. С тех пор как Его Величество милосердно перестал приглашать меня на ежегодные диспуты придворных философов, я даже не предполагал, что мне ещё когда-нибудь доведётся присутствовать при настолько возвышенных беседах. К вашему сведению, мальчики, чувства нужны, потому что их интересно испытывать, а не затем, чтобы нами повелевать.

– Тем не менее иногда к чувствам лучше прислушиваться. Особенно к чужим. Дешевле обойдётся в итоге, – заметил Шурф.

– Тоже верно, – неожиданно легко согласился Джуффин. И добавил: – Я бы мог продолжать с вами спорить и даже, с известной долей вероятности, переубедить, но ладно, пока не стану. Мне и самому интересно побольше узнать об этом наваждении. Досадно было бы прежде времени, не разобравшись, его загубить.

– Но ты же сам только что…

Джуффин меня перебил:

– Во-первых, разорвать твою связь с наваждением, не равносильно предложению его уничтожить. Мы просто пока не знаем, как повернётся. Рискнуть и посмотреть, что из этого выйдет – обычный для меня подход. А во-вторых, я тебя пожалел.

– Ты меня – что?! – переспросил я, потому что ушам своим не поверил.

– По-жа-лел, – по слогам повторил Джуффин. – Специально использовал это слово, чтобы посмотреть, какое у тебя будет лицо. Спасибо, лицо и правда отличное, я не зря старался. Но на самом деле речь всего лишь о моих текущих приоритетах, в рамках которых твоё благополучие гораздо важней секретов отдельно взятого наваждения. Так уже нормально звучит?

– Да, так вполне ничего, – растерянно согласился я.

– А поскольку от благополучия ты сам только что наотрез отказался, я могу дать волю своему исследовательскому интересу, – завершил Джуффин. – Но уж тогда больше не ной! Не сокрушай моё сердце ежедневными скорбными монологами о том, как тебе надоела такая жизнь. И от страдальческих взглядов тоже, пожалуйста, воздержись.

Я пожал плечами – дескать, не очень-то и хотелось. Но про себя подумал, что мне теперь нелегко придётся. Постоянно изображать в присутствии Джуффина радость бытия – то ещё испытание. А он же небось ещё придираться станет: «Не верю, давай улыбку пошире, и глазами бодрее сверкай».

– В моём присутствии можешь не особо воздерживаться, – утешил меня сэр Шурф. – Ной на здоровье. Переживу.

– Спасибо, – вздохнул я. – Ты настоящий друг.


– Ты рад? – спросил Шурф после того, как Джуффин ушёл заниматься каким-то очередным умеренно загадочным городским происшествием, и мы остались одни.

Я был честен:

– Вряд ли это называется именно словом «рад». Даже, знаешь, отчасти разочарован, что вы вдвоём не потащили меня на Тёмную Сторону и силой не заставили немедленно разорвать эту связь. Злился бы на вас страшно, факт. Зато чувствовал бы себя при этом отлично, мог бы хоть трижды на дню гневно убегать на край Мира от ужасных злодеев в вашем лице. Тот ещё, на самом деле, соблазн. Так что нет, я совсем не рад. Но точно знаю, что поступил правильно. Таким собой я готов продолжать быть.

– Тебя так сильно впечатлила эта мёртвая женщина? – спросил Шурф.

Я хотел объяснить, что меня впечатлило всё сразу – женщина, удивительные миры за окном, невероятные истории, которые она рассказывала, и, конечно, сам поезд, потому что пробудил во мне память о тех временах, когда я больше всего на свете любил поезда, мечтал уехать на каждом из проезжающих мимо, всё равно в каком направлении, лишь бы неизвестно куда. Но не успел даже начать, потому что мой друг добавил:

– Штука в том, что ты помнишь, как сам был одиноким мечтателем, который, в итоге, смог удрать в неизвестность. А женщина, которая сейчас кажется тебе даже более достойной такой прекрасной участи, не смогла. И это, как тебе сейчас представляется, несправедливо? Поэтому, кроме твоей естественной очарованности красивым и сложным наваждением, есть кое-что посерьёзней? Выдуманный на ровном месте, абсурдный, но от этого не менее очевидный для тебя самого долг?

– Вот откуда ты такой умный на мою голову, – вздохнул я. – Вообще ничего от тебя не скроешь. Даже то, что успешно скрывал от себя.

* * *

– Чему я никогда не перестану удивляться, так это способности наших горожан из всего устроить развлечение, – сказал сэр Кофа.

Я бы с удовольствием подхватил и развил эту тему, но прямо сейчас не мог, поскольку рот был занят Тысячеликим Супом, попробовать который Кофа меня, собственно, и привёл в один из маленьких трактиров со скромными интерьерами и заоблачными ценами, существующих чуть ли не со дня основания города, но известных лишь немногим избранным знатокам. Чтобы попасть в трактир «Радость Йохира»[7], мы сперва приехали на одну из самых удалённых окраин Левобережья, где роскошные виллы столичных богачей постепенно сменяются полуразрушенными загородными усадьбами эпохи Хоттийской династии и новенькими домами умеренно зажиточных горожан, соблазнившихся относительной дешевизной земли на краю престижного Левого берега, а потом некоторое время пробирались по едва заметной тропинке через то ли заброшенный сад, то ли, напротив, ухоженный лес.

Однако Тысячеликий Суп, несомненно, стоил таких усилий. Удивительная даже по нашим нынешним меркам еда: каждая новая ложка разительно отличается от предыдущей не только вкусом, но и консистенцией, и температурой. Густое горячее кислое внезапно сменяется жидким сладким ледяным, после чего может последовать нечто жгучее, дрожащее как желе, или прохладное горькое пенное, причём последовательность этих перемен совершенно непредсказуема, всякий раз для каждого едока своя; короче говоря, за таким обедом особо не побеседуешь, напряжённый диалог с Супом затягивает, как детектив. Кофа, собственно, тоже сперва не особо рвался общаться, он просто гораздо быстрее доел.

Поэтому я только кивнул и выразительно взмахнул ложкой – дескать, помилосердствуйте, у меня тут еда. Сэр Кофа кивнул и умолк, дожидаясь, пока я узнаю, чем дело кончилось, в смысле, расправлюсь с Супом. Заодно трубку набил.

– А о каком развлечении речь? Что на этот раз придумали? – спросил я после того, как пришёл в себя от последней ложки, оставившей потрясающее послевкусие и горькую досаду, что именно этого ощущения никогда не получится повторить, сколько порций ни заказывай. Многие не любят Тысячеликий Суп именно за этот подвох: невозможность повторить, если понравится. Сэр Шурф, которого неконтролируемое поведение Супа раздражает до крайности, говорит, что это еда не для гурманов, а для любителей приключений. То есть как раз для меня.

– О развлечении, которое устроили из твоей гремящей повозки, – ухмыльнулся Кофа.

Не то чтобы он не был способен выучить короткое слово «поезд». Для могучего интеллекта ничего невозможного нет. Сэр Кофа Йох просто из принципа не соглашается называть поезд «поездом», ворчит, что не было в языке такого слова, прекрасно без него обходились, и теперь незачем заводить. Ему нравится выглядеть консерватором. А у человека, по роду службы вынужденного всегда быть в курсе новейших достижений магии, техники, моды, искусства и всего остального, не так уж много возможностей деятельно проявить свой консерватизм. Поэтому поезд всегда будет для Кофы «гремящей повозкой», и хоть ты тресни. Впрочем, лично мне так даже больше нравится. «Гремящая повозка» – смешно звучит.

– Из поезда устроили развлечение? – переспросил я. – Но какое? И кто?

– А то ты не в курсе? – опешил Кофа.

Я отрицательно помотал головой.

– Ну ты даёшь. Как такое вообще возможно – жить в столице, быть общительным человеком и при этом не знать новостей, о которых судачит весь город?

– Да проще простого, – вздохнул я. – У нас с Джуффином и Шурфом договор: они на досуге пытаются разобраться с природой моего наваждения, а я за это не хожу на пустырь. И никого не расспрашиваю, что там творится, но это уже по собственному желанию. И так слишком много об этом поезде думаю, как будто в Мире больше ничего интересного не осталось… На самом деле не важно. Вы-то рассказывайте, если уж начали. А то от любопытства помру, пытаясь вообразить, что там за развлечения. Надеюсь, билеты на поезд ещё не продают? Если да, пусть делятся выручкой. Это вообще-то моё персональное наваждение. Я его лично, вот этими мозолистыми руками овеществил.

– Билеты не продают, – ухмыльнулся Кофа. – Только сосиски и пиво. Впрочем, можешь попытаться содрать с них процент, как театральный антрепренёр с трактирщика, наторговавшего на его представлении[8]. Беспрецедентное будет дело. За процентами от доходов, полученных при участии и содействии наваждения, в суд у нас пока никто не ходил.

– Пиво? Сосиски? Какие могут быть сосиски?!

– Жареные, – невозмутимо объяснил Кофа. – Недорогие, но сносного качества. Я их пробовал, вполне можно жить. Ещё сладости, лимонад и вино по горсти за кружку – вот оно действительно подкачало. Ландаландская кислятина прошлогоднего урожая. Такая отрава, лучше даже не пробуй. Но народ в отсутствии выбора всё равно его пьёт. Уверен, скоро там откроют большую ночную ярмарку, и вот тогда выбор появится. А пока всего трое торговцев подсуетились. Братья Ярайнис с напитками и Магара Шинк с едой. Совсем молодая девчонка, но шустрая, чутьё у неё что надо, далеко пойдёт…

– Так, – решительно сказал я. – Теперь давайте с самого начала. Про еду и напитки я уже понял – что их продают. Но кому? Кто их там покупает? Ваши агенты и полицейские? Их, что ли, теперь так много? Толпами бродят? Но зачем?…

– Сам просишь рассказать, и сам тараторишь, слова вставить не даёшь, – проворчал Кофа. Но выглядел он чрезвычайно довольным; подозреваю, как раз потому, что я не давал ему вставить ни слова. За почти четыре дюжины дней, прошедших с той ночи, когда я вернулся с прогулки прозрачным и без сознания, мои друзья поневоле привыкли радоваться моментам, когда я начинаю вести себя, как живой. В смысле, как старый добрый немного чересчур энергичный сэр Макс, которого всегда несколько больше, чем надо для счастья, как вышедшего из берегов после ливней Хурона, или теста, лезущего из квашни.

– Уже даю, – сказал я. – Вставляйте. С чего всё началось?

– С того, что по городу поползли слухи об удивительной огромной повозке, с дымом и грохотом проезжающей в полночь через пустырь, – принялся рассказывать Кофа. – Собственно, никто и не ставил задачу сохранить это новое городское наваждение в тайне. Да и поди сохрани, когда случайным свидетелем его появления может оказаться вообще кто угодно. Поэтому слухи расползались и постепенно приобрели довольно соблазнительные очертания. Причём я даже знаю, с чего началось. Один из свидетелей, случайно увидевших эту повозку буквально на следующий день выиграл в лотерею. Не главный, но довольно существенный приз. И на радостях решил, что ему принесла удачу встреча со страшной повозкой на пустыре. О чём и рассказывал всем желающим слушать во всех столичных трактирах, пока свой выигрыш не пропил. Дальше, сам понимаешь, появились охотники проверить. Стали ходить по ночам на пустырь, чтобы посмотреть на повозку. Когда именно надо ходить и что делать, никто тогда толком не знал, только гадали, тем больше всех разбирал азарт. Некоторым везло, повозка перед ними являлась. А потом некоторым из этих счастливчиков везло и в других делах, что само по себе совершенно неудивительно: удача не то чтобы великая редкость и без всяких повозок постоянно с кем-то случается, особенно в мелочах. Но человек так устроен: вместо того чтобы просто радоваться везению, начинает думать, с чем оно связано, как его объяснить, вычислить механизм, чтобы повторить при случае. С неудачами, собственно, то же самое, только вопрос ставят иначе: как в будущем их избежать. Само по себе стремление выявить какие-то закономерности даже похвально, но для людей недалёких любое наспех выдуманное объяснение лучше, чем никакого, поэтому легко удовлетворяются им. Собственно, именно так и родилось подавляющее большинство примет. А теперь и твоя гремящая повозка быстро заработала репутацию хорошей приметы. И горожане стали специально ходить по ночам на пустырь, чтобы её увидеть. Всем хочется стать везунчиками, вечными победителями лотерей.

– Ну ничего себе! – изумился я.

– В этом как раз ничего удивительного, – отмахнулся Кофа. – Такое развитие ситуации я заранее мог предсказать. Собственно и предсказывал – Джуффину. Мы с ним всё взвесили и решили, что перекрывать пути к пустырю не имеет смысла. Если люди хотят, пусть ходят. Никакого вреда от этой повозки, вроде бы, нет, зато польза вполне очевидна. Я имею в виду, что если уж человек вбил себе в голову, будто его ждёт удача, потому что он видел страшную грохочущую повозку, велика вероятность, что от самой этой веры у него и правда лучше пойдут дела.

К тому же Джуффину любопытно посмотреть, что из этого выйдет, – подумал я. Говорить не стал, но то ли Кофа прочитал мои мысли, то ли у него самого были примерно такие же, по крайней мере, он сказал:

– Уверен, Кеттарийцу просто до смерти интересно, что из этого выйдет. Я-то поначалу ждал неприятностей – что кто-то сдуру залезет в повозку и потом вместе с ней исчезнет, или просто зазевается и попадёт под колёса, да мало ли что ещё. Но, справедливости ради, никаких неприятностей пока не было. Вместо неприятностей там начался балаган. Уже целые толпы по пустырю ночами гуляют. И некоторые музыканты сообразили, что можно легко понравиться и запомниться публике, если на том пустыре играть. Потом туда заявился бродячий продавец светящихся вееров по имени Хабба Урашти. Вовсю нахваливал свой товар, объяснял доверчивым горожанам, что этими специальными веерами надо махать повозке, внутри которой, несомненно, сидят волшебные духи и демоны из иных миров, готовые платить удачей за красивые зрелища, а что может быть красивее сияющих в темноте вееров. Дело пошло; не уверен, что люди вот так сразу ему поверили, просто ночью на пустыре любые игрушки будут пользоваться спросом – потому, что они там есть. За Хаббой Урашти подтянулись братья Ярайнис с вином и девчонка с едой, и это, помяни моё слово, только начало. Уже к лету будет у нас новая ежедневная ярмарка. Ночная, на пустыре. Что, на самом деле, очень неплохо для этого заброшенного района, а значит, и города в целом. Лёгкая у тебя рука, сэр Макс!

– У меня? – опешил я.

– Ну, всё-таки наваждение твоё, а не чьё-то, – напомнил Кофа. – С тебя эта история началась. Так что шутки шутками, а ты и правда имеешь полное право на проценты с дохода будущей ярмарки…

– Да уж, – вздохнул я. – Проценты с дохода от торговли вином и сосисками – именно то, что мне позарез необходимо вот прямо сейчас. Наложу лапу на заработок бедных торговцев и буду бесстыдно купаться в роскоши, раз других развлечений пока не светит. Для начала заведу уладас. Пусть меня носят по городу, как куманского вельможу, благо на это сил пока что хватает. С утра до вечера могу горделиво возлежать.

– Да ладно тебе, – сочувственно сказал Кофа. – Не так всё ужасно, чтобы заводить уладас.


«Не так всё ужасно» – это была правильная формулировка. То есть ужасно, но в меру. Ровно настолько, чтобы жизнь не казалась мёдом. Да и жизнью, скажем так, через раз.

Когда-то очень давно, когда я только начал работать в Тайном Сыске, сэр Джуффин Халли упорно не давал мне никаких отпусков, даже обычный выходной, чтобы по-человечески выспаться, удавалось выпросить очень редко, после долгой торговли; иногда я пытался возмутиться такой вопиющей несправедливостью, но шеф только смеялся: «Сам заскучаешь, ты не рождён для праздности, сэр Макс».

Я тогда думал, он просто глумится, как начальству положено, но оказалось – дело говорит. Я действительно не рождён для праздности. Для чего угодно, только не для неё. Вынужденно пробездельничав почти четыре дюжины дней, я в этом окончательно убедился. Можно сколь угодно приятно проводить время с друзьями, валяться в постели с книжками, обедать четырежды в день и даже чувствовать себя вполне счастливым во все моменты, когда держат ноги и не особо сильно кружится голова, но без работы в Тайном Сыске и суматошной беготни по городу я – это уже не совсем я.

Грех жаловаться, конечно; я, собственно, и не жаловался. С тех пор как вечная тошнотворная слабость из необъяснимой напасти превратилась в закономерное следствие принятого мною самим решения, терпеть её стало довольно легко. По крайней мере, я чувствовал себя не разнесчастной жертвой, а, самое худшее, дураком, сделавшим неправильный выбор, который, при желании, можно в любой момент изменить. Не то чтобы я собирался, но сама по себе возможность изменить решение мне нравилась. Позволяла ощущать себя не бедняжкой, чью силу пожирает хищное наваждение, а благодетелем, делающим подарок. Чересчур щедрый, самому не по средствам, но это как раз совершенно нормально, меры я ни в чём никогда не знал.

На пустырь, через который по ночам проезжал мой призрачный поезд, я и правда больше не ходил. Но не потому, что дал обещание Шурфу и Джуффину; строго говоря, никаких обещаний я им не давал. Они и не требовали, только сказали – порознь, в разное время, но примерно одно и то же: «Надеюсь, ты сам понимаешь, что тебе пока лучше туда не соваться», – и я ответил: «Да, понимаю», – потому что и правда всё сам понимал.

Впрочем, у меня была гораздо более веская причина больше не ходить на пустырь: я боялся. Не поезда, вряд ли он бы причинил мне какой-то дополнительный вред, просто проехав поблизости, а самого себя. Своей очарованности, чтобы не сказать одержимости им. Понимал, что если черноглазая женщина снова мне крикнет: «Чего стоишь, залезай!» – я вполне могу плюнуть на всё и вскочить на подножку. Со всеми вытекающими последствиями. А от меня и так-то не особенно много осталось, куда ещё что-то терять.

И вот это мне больше всего не нравилось – страх перед встречей с поездом и её возможными последствиями. Куда вдруг подевалась моя обычная бесшабашная храбрость? В последнее время она стала по-настоящему хороша, потому что основывалась не на наивности невежественного новичка, неспособного оценить опасность, а на практическом опыте, который наглядно свидетельствовал: я могу справиться вообще со всем. Постоянная физическая немощь – мелкая пустяковая неприятность по сравнению с утратой этой уверенности. Вот что мне в первую очередь надо было себе вернуть.


После того как Кофа рассказал про толпы народа, пирующие на пустыре в ожидании поезда, мне впервые за всё это время всерьёз захотелось туда пойти. Своими глазами увидеть – даже не столько поезд, сколько праздник, устроенный в его честь.

Не то чтобы я любил многолюдные сборища; собственно, рынки и ярмарки до сих пор стороной обхожу. Но как толпа горожан, поспешно доедая сосиски, машет моему поезду светящимися веерами, я бы с удовольствием поглядел, – вот о чём я думал после того, как высадил Кофу возле улицы Примирений, где у него было какое-то дело, а сам поехал домой – не с ветерком, пугая прохожих, как в прежние времена, а медленно и осторожно, как пожилой фермер, непривычный к загруженности столичных дорог, потому что кружилась чёртова голова, а в чёртовых же глазах начало темнеть, так что солнечный день казался разгаром сумерек. Ещё бы, после таких-то нечеловеческих усилий: с утра добыча кофе из Щели между Мирами, потом поездка аж на Левый берег и долгий дружеский обед с интересными разговорами. Предел моих нынешних возможностей, теперь небось до ночи придётся бревном лежать.

Ладно, – подумал я, – ничего не поделаешь, значит, буду лежать до ночи. Зато потом появятся силы добраться до этой грешной ярмарки. И может, даже сосиску более-менее тщательно прожевать.

* * *

– У меня нет задачи сгинуть навек, – сказал я. – У меня задачи попроще: съесть сосиску, купить светящийся веер, выяснить, что за вино Кофа называет отравой, и показать поезду фак. Самая опасная часть этой затеи – дегустация, но поскольку больше трёх глотков ландаландской кислятины вряд ли осилю, выживу наверняка…

– Что-что ты намерен показать поезду? – перебил меня Шурф.

Чутьё у него, конечно, фантастическое. Я ещё сам ничего окончательно не решил, вернее, пока толком не понял, есть ли у меня силы на дополнительную прогулку, или сегодня вечером максимум до кресла в гостиной доползу, а сэр Шурф уже тут как тут. И угрожающе трепеща на сквозняке своей магистерской мантией, спрашивает: «Ты куда собрался?» Ну не врать же ему. То есть я бы соврал, но заранее ясно, что не получится. Очень уж это энергоёмкое занятие – убедительно врать.

– Фак я намерен ему показать, – объяснил я. – Просто смешной хулиганский жест, популярный на моей так называемой родине. – И продемонстрировал своему другу кулак с вытянутым вверх средним пальцем. Сделал это не без некоторого злорадного удовольствия. Не зря говорят, что лучше поздно, чем никогда.

– Этот жест, к твоему сведению, сопровождает многие старинные крэйские сельскохозяйственные заклинания, – заметил сэр Шурф. – По мнению экспертов, они весьма эффективны для повышения урожайности корнеплодов. Но наваждение такой ерундой вряд ли проймёшь.

Раньше я бы в ответ на это заржал; мне и сейчас хотелось, но смех – тоже очень энергоёмкое занятие. Даже хуже вранья.

В последнее время я поневоле стал экономным, как в те давние, если не вовсе мифические времена, когда мне вечно не хватало денег. Думал, что-что, но экономить мне точно больше никогда не придётся, а оно вон как повернулось. Никогда нельзя зарекаться. Никогда.

Экономить на поступках, разговорах и даже веселье оказалось гораздо противней, чем делить на три равные части буханку хлеба и оставшийся в доме кофе, чтобы дотянуть до зарплаты. Но хуже всего было обнаружить, что экономить я до сих пор не разучился. И готов делать это, если необходимо. Честное слово, лучше бы сутками в обмороках валялся, безрассудно растранжирив все силы. Не факт, что долго так протянул бы, зато гораздо больше нравился бы себе.

Но я таков, каков есть. Расчётливый и экономный. Тот ещё хитрый жук. Поэтому не заржал, а сдержанно улыбнулся и сказал:

– Очень смешно, что здесь это полезный в хозяйстве магический жест. Но там, откуда я, будем считать, что родом, он – совершенно бескорыстное хулиганство. Хотя, кто его знает, может, он и там урожайности корнеплодов способствует? Просто пока никто научно не доказал.

– Это вряд ли, – подумав, решил сэр Шурф. – Сам по себе, без соответствующего заклинания жест и здесь не сработает. Зато если ты станешь делать его прилюдно, свидетели, особенно бывшие деревенские жители будут чрезвычайно удивлены – с чего это вдруг тебе вздумалось городской пустырь засевать?

– Ладно, не буду шокировать публику, – согласился я. – Обойдусь без сельскохозяйственных ритуалов. А то Тёмным магистрам неведомо, чем тот грешный пустырь при моём вмешательстве порастёт.

– Может, ты и без прогулки туда обойдёшься? – без особой надежды спросил мой друг. – Зачем зря рисковать?

– У меня нет задачи сгинуть, – упрямо повторил я. И, помолчав, признался: – Настоящая задача – перестать бояться там сгинуть. А для этого придётся совершить условно храбрый поступок: пойти на пустырь, дождаться поезда, показать ему… ладно, ничего не показывать. Просто вслед помахать. И убедиться, что мне всё это время нечего было бояться. И перестать уже наконец.

Шурф недоверчиво покачал головой. Вслух ничего говорить не стал, но на его лице было вполне ясно написано: «по-моему, это полная ерунда».

– Звучит, как полная ерунда, я и сам понимаю, – согласился я. – Но для меня очень важно раз и навсегда покончить с бессмысленным страхом, который как-то незаметно во мне родился. Это даже важней, чем вернуть себе силу. Тому, каким я стал, по-моему, и возвращать ничего не стоит. Мало что хуже могущества в плохих руках.

– И с каких это пор твои руки стали плохими? – поинтересовался мой друг.

– Надеюсь, с недавних. Собственно, только сегодня понял, что со мной не так. Помнишь, когда я после первой поездки лишился способности колдовать и бесился, ты сказал, что это вполне обычное дело, внезапная утрата могущества никому не на пользу. И угрюмый, на весь мир обиженный тип, в которого я превратился – худшее, на что я способен. А поскольку объективно это не особо ужасно, не стоит переживать. Ты обычно всегда оказываешься прав, но в тот раз всё-таки ошибся. Здорово меня переоценил. Худшее, что может из меня получиться, это не тот раздражительный хмырь, а осторожный, расчётливый трус, который экономит даже на разговорах с друзьями, чтобы сил хватило до вечера, и собственной тени боится, не говоря уже обо всём остальном. А это совсем не дело. Не хочу таким быть.

– Ну если ты именно так ставишь вопрос… – удивлённо откликнулся Шурф.

Будь на его месте кто-то другой, я бы сказал, что он выглядел совершенно растерянным. Но ладно, будем считать, что мой друг просто слегка удивился. Его репутация мне дорога.

– Так странно от тебя всё это слышать, – наконец сказал он. – С моей точки зрения, ты сейчас очень стойко держишься в невыносимых для тебя обстоятельствах. Ведёшь себя выдержанно и осмотрительно, разумно распределяешь силы таким образом, чтобы их хватало не только на повседневные дела, но и на самые необходимые магические приёмы; по моему мнению, правильно делаешь, в твоей ситуации смерти подобно совсем перестать колдовать. И на поезд смотреть не ходишь, чтобы не подвергать себя ненужному искушению; собственно, я сам тебя об этом просил и был очень рад, что ты в кои-то веки послушал совета. Безупречное поведение, уж не знаю, чем тут можно быть недовольным. Но тебе изнутри, безусловно, видней. Если чувствуешь себя расчётливым трусом, вряд ли я смогу тебя переубедить. Чужие слова это просто чужие слова, они не могут быть убедительней собственных ощущений. А жить, презирая себя, действительно последнее дело. Я бы сам долго не вытерпел. Да и не надо никому такое терпеть.

– То есть ты не станешь меня отговаривать? – недоверчиво спросил я.

Под «отговаривать» я, будем честны, подразумевал не разговоры, а гораздо более эффективные действия. Шурфу и в старые времена ничего бы не стоило удержать меня силой, а уж теперь-то не о чем говорить. Справедливости ради, он так никогда не поступал, только страшно ругался. В смысле, аргументированно объяснял, почему я на этот раз идиот. Поэтому свинством с моей стороны было подозревать, что он сейчас вдруг ухватит меня за шиворот и запрёт в каком-нибудь заколдованном подвале, из которого даже Тёмным Путём не выберешься. Но я, чего греха таить, всё равно подозревал.

– Не стану, – ответил Шурф. – И даже за тобой не пойду. Потому что сам понимаю: под надёжной охраной это уже будет совершенно не то. Обычная познавательная прогулка, а не храбрый поступок, в котором ты сейчас нуждаешься, чтобы примириться с собой.

Я молча кивнул, про себя прикидывая: говорить-то он может всё что угодно. А потом стать невидимым и отправиться следом, чтобы за мной присмотреть. На почтительном расстоянии, чтобы я не учуял его присутствия. Для кого, для кого, а для Шурфа всё это – проще простого. Пара пустяков.

– Ты, разумеется, думаешь, что я всё равно буду тайком тебя охранять, – усмехнулся мой друг. – На твоём месте я бы и сам так думал. Ладно, эту проблему решить несложно. Я когда-то учил тебя усыпляющему заклинанию, это очень легко… правда, не в твоём случае. Не стоит понапрасну расходовать силы, тебе ещё добираться до пустыря, а потом возвращаться обратно. Поэтому позови сюда леди Базилио. Впрочем, нет, на Безмолвную речь тебе тратить силы тоже не надо. Я сам её позову.

– Но зачем? – изумился я. – Чем она нам поможет?

– Всем, – лаконично ответил мой друг. И замолчал надолго, видимо, говорил с Базилио. Наконец объяснил: – Юная леди, в силу своего происхождения, очень легко обучается Очевидной магии. Буквально схватывает на лету. Усыпляющему заклинанию я её за пару минут научу. Два часа сна мне сейчас совершенно точно не помешают. Дольше, извини, не могу: у меня довольно много дел на эту ночь запланировано. Но два часа на прогулку без моего присмотра у тебя есть.

Несколько секунд я только хлопал глазами, обрабатывая информацию. Наконец спросил:

– Ты что, собираешься добровольно подвергнуться усыпляющему заклинанию только для того, чтобы я не думал, будто ты тайком меня охраняешь? Спасибо, что тут ещё скажешь. Но по-моему, это уже перебор.

– Да ладно тебе – «перебор». Не в статую же я решил превратиться, – отмахнулся сэр Шурф. – Тут даже говорить не о чем. Сон это просто сон.

– «Просто сон» – когда сам засыпаешь, а не подчиняешься чужому колдовству.

– Ай, брось. Это будет самое примитивное заклинание, которое действует только при обоюдном согласии и никакой особой власти заклинателю не даёт. Всем хорошо: юная леди научится новому магическому приёму, я как следует отдохну, а ты будешь уверен, что на два часа остался без помощи и охраны. И совершишь так называемый храбрый поступок, без которого тебе жизнь не мила. Пойдёшь, полюбуешься на своё наваждение, заодно убедишься, что вполне способен себя контролировать. Такие важные вещи о себе лучше знать.

Вот будет номер, если ни хрена не способен, – мрачно подумал – хвала магистрам, всё-таки не я сам, а почти постронний трус, зачем-то поселившийся в моей голове и взявший там слишком много воли.

– Ещё как способен, – повторил Шурф, видимо, специально для труса. – Когда сам того хочешь. И только попробуй не захотеть! Вот тогда я по-настоящему рассержусь. С того света тебя достану – специально для того, чтобы перестать с тобой разговаривать. Всякий раз при появлении твоего призрака буду демонстративно отворачиваться и уходить.

В ответ на эту угрозу я наконец рассмеялся – не экономя силы, от сердца, как в прежние времена.

* * *

Пока Базилио прыгала от восторга, узнав о предстоящей ей миссии, пока училась усыпляющему заклинанию, пока собиралась с духом, чтобы заколдовать аж самого сэра Шурфа, который, конечно, сам велел это сделать, но рука не поднимается всё равно – в общем, пока эти двое возились, время начало приближаться к полуночи, поэтому мне поневоле пришлось снова плюнуть на свою экономию, причём всерьёз плюнуть, по-крупному: отправиться на пустырь Тёмным Путём. Хотя поначалу я собирался ехать туда в амобилере, чтобы было на чём вернуться обратно, если силы совсем оставят. Всё-таки с рычагом я даже в предобморочном состоянии могу управляться. И после смерти, наверное, тоже смогу, хотя бы первые несколько дней.

Но выбора не было: или я пойду Тёмным Путём, или не успею увидеть появление поезда. И тогда получится, Шурф совершенно напрасно принёс себя в жертву. В смысле, завалился спать с таким довольным лицом, словно мечтал об этом последние трое суток. Впрочем, примерно зная его расписание, не удивлюсь, если и правда мечтал.


В общем, я шагнул Тёмным Путём – не на сам пустырь, а на дорогу поблизости, памятуя, что ради появления поезда, следует не топтаться на месте, а куда-то идти.

В глазах у меня потемнело, как это теперь всегда случалось от колдовства, земля начала уходить из-под ног, словно я только что слез с карусели, а кровь так гулко стучала в висках, что несколько секунд я вообще ничего, кроме этих ударов, не слышал. И ничего не видел, кроме красноватой внутричерепной темноты. Зато потом увидел сразу целое море движущихся разноцветных огней и услышал такую задорную музыку, что ватные ноги стали проситься в пляс, а это для меня не то чтобы характерно. Я и на пике формы совсем не завзятый танцор. Однако музыка произвела на меня такое воздействие, что я на ходу невольно притоптывал ей в такт, и это ненужное избыточное усилие неожиданно меня взбодрило. Скорее придало мне сил, чем отняло.

Может, если нанять музыкантов, чтобы всюду за мной ходили, я без всяких дополнительных ухищрений сразу в форму приду? Каких только чудес не бывает. Ну и само по себе красиво – везде, включая рабочие совещания, таскать за собой музыкантов и непрерывно приплясывать, тот самый уровень абсурда, который я больше всего люблю, – весело думал я, приближаясь к пустырю.

Толпа горожан, явившихся поприветствовать призрачный поезд и выпросить у него удачу, явно тоже откуда-то знала, что надо не сидеть, а ходить. По крайней мере, все они находились в движении, даже торговцы не стояли на месте, а катали тележки с товаром, останавливались только по просьбе очередного клиента.

Судя по тому, что практически у всех присутствующих в руках уже были разноцветные, сияющие как фонари веера и большие глиняные кружки, торговля шла бойко. А ещё более бойко шёл импровизированный концерт. Несколько здоровенных, как на подбор, бородачей с дайбами[9], с виду таких солидных, хоть назначай их чиновниками Канцелярии Больших Денег, или капитанами грузовых кораблей, сновали в толпе и играли столь зажигательно, что я натурально начал приплясывать в такт.

К счастью, никто не обратил внимания – ни на пляски, ни на сам факт моего появления на пустыре. Людям было не до меня. Они озирались по сторонам, высматривая не знакомые лица, а тележку с напитками. И одновременно вглядывались в даль в ожидании поезда, волновались – появится ли сегодня? И на всякий случай заранее приветствовали его взмахами сияющих вееров.

Я тоже захотел купить веер. Отличная штука, пусть валяется в спальне вместо ночника. Я вообще падок на простенькие магические игрушки, как настоящий дикарь из Пустых Земель, за которого долгое время успешно себя выдавал. Не успел ими пресытиться, потому что впервые попал в Ехо ещё в пору суровых законодательных ограничений в области магии, а когда вернулся после долгого перерыва, на меня обрушилось столько всего сразу, что быстро стало не до игрушек. И когда они оказываются у меня перед носом, трудно держать себя в руках.

Безуспешно порывшись в карманах лоохи, я проклял свою рассеянность – пошёл, как был, в домашней одежде. И не в том беда, что выгляжу в ней, как из задницы вынули, а в том, что мелочи в этих карманах нет. И как, интересно, я собирался лопать сосиски? Это же только в трактирах голодных кормят за счёт Короля, а уличным торговцам нужны наличные. На ярмарке без них никуда.


Пока я тщетно рылся в карманах, прикидывая, хватит ли мне сейчас сил применить Малое Заклинание Призыва, чтобы призвать из дома оставшийся там кошелёк, музыканты вдруг перестали играть, а толпа так дружно остановилась, развернулась и уставилась в темноту, что я сперва догадался: приближается поезд, а уже потом услышал его пока очень тихий, издалека звучащий гудок.

Кто-то не особо деликатно ухватил меня за плечо и потянул назад; я хотел было возмутиться, но вовремя понял, что надо не сердиться, а благодарить: я стоял почти на самых рельсах. Не успел заметить, когда они появились, только что ничего не было, а теперь есть – и рельсы, и шпалы, и проросшая между ними живучая сорная трава. Я обернулся, сказал: «спасибо», – в ответ получил невнятное: «Да ладно вам, ерунда». Мой случайный спаситель, здоровенный бородач, такой же как давешние музыканты, а может, и правда один из них, просто уже без дайбы, даже не взглянул на меня. Он пристально вглядывался в темноту, из которой к нам стремительно приближались сигнальные огни паровоза, и так энергично размахивал лиловым светящимся веером, словно поставил перед собой задачу своими силами поднять ураган.

Впрочем, веерами сейчас размахивали все вокруг, так что вполне можно было, зазевавшись, получить по носу или другой выдающейся части тела. Поэтому я, то и дело уворачиваясь от вееров, пошёл вдоль рельсов туда, где толпа заканчивалась. Нет никакого смысла стоять вместе со всеми; по крайней мере, на моей памяти, поезд, не исчезая, пересекал весь пустырь.


Отошёл я без задней мысли, просто чтобы по носу веером не заехали, но потом, когда поезд приблизился, я задним числом обрадовался, что так сделал. Всё-таки у нас с поездом – что-то вроде свидания. Пусть и он поглядит на меня.

И он поглядел. В смысле, она на меня поглядела – темноволосая женщина, бывшая мёртвая, по моей милости ставшая более чем живой. Агата высунулась в окно чуть ли не по пояс и выглядела такой счастливой, что я как-то сразу простил – не её, конечно, ей и прощать было нечего, а себя. Потому что хоть и сам, по собственной воле, в относительно здравом уме решил кормить своей силой это прекрасное наваждение, чтобы продлить его жизнь, но злился на себя за это решение страшно. А теперь – больше нет.

Светящегося веера у меня не было, публичной демонстрации сельскохозяйственных жестов препятствовало не в меру возвышенное настроение, поэтому я просто стоял и смотрел. Но Агата, конечно, меня всё равно заметила. И закричала, размахивая руками: «Я так рада! Я думала, ты уже больше никогда не придёшь! Поедешь со мной кататься? Ещё успеешь запрыгнуть в вагон!»

Я не стал объяснять, перекрикивая грохот колёс: «Мне нельзя, я совсем исчезну», – а только улыбнулся, послал ей воздушный поцелуй и отрицательно помотал головой. Это оказалось очень легко. Зря, получается, я боялся, что не смогу устоять перед очарованием наваждения. Невелико искушение. Проще простого оказалось перед ним устоять.

Зато устоять на ногах было гораздо сложнее – чисто технически, я имею в виду. Так устал от всех этих впечатлений и предварявших их действий, что когда поезд исчез в темноте, сел в густую траву и сидел там какое-то время, даже не особо раздосадованный своей слабостью. Подумаешь, великое горе – голова кружится. Ради хорошего дела можно и потерпеть. А дело всё-таки очень хорошее. Изумительно красивое зрелище – дым паровоза, сигнальные огни, медленно проплывающие мимо вагоны с окнами, сияющими тёплым жёлтым светом, счастливая мечтательница, победившая смерть, и машущая ей веерами праздничная толпа. Отлично всё у меня получилось. Вернее, у нас.

А потом я поднялся и пошёл в сторону Старого Города. Пешком.


– Можно сказать, зря сходил. Сосиску не съел, кислятиной не отравился и даже светящийся веер себе не купил, – сказал я Шурфу, который к моему возвращению успел не только проснуться, но и провести ночную ревизию в кухне, конфисковать там всё хотя бы условно съедобное и засесть с этими гастрономическими сокровищами в гостиной. В одиночестве за огромным столом.

Чтобы не портить ему аппетит, я не стал падать на ковёр, чего после слишком долгой по моим нынешним меркам пешей прогулки хотел больше всего на свете. А нечеловеческим усилием воли дотащил своё тело до кресла и только после этого уронил. Хорошо хоть не мимо цели, а то бы совсем трагическая вышла сцена. Перебор.

Сэр Шурф внимательно посмотрел на меня и укоризненно покачал головой:

– Не понимаю, зачем ты преуменьшаешь свои достижения. И в кои-то веки даже не уверен, что хочу это понимать.

– Ну так просто именно в этой области действительно не было никаких достижений, – объяснил я. – Кошелёк потому что дома оставил, а ремеслу карманника, пока была возможность, не научился. Сам дурак. Впрочем, дурак я не только по этому пункту. По очень многим. Теперь не понимаю, зачем так себя изводил. Ерунда какая-то получается. Не было у меня никакой настоящей проблемы. Только глупости, которые сам себе в голову вбил.

– Ну, это как раз вполне обычное дело, – пожал плечами мой друг. – Причём не какая-то твоя уникальная ошибка, а вполне общечеловеческая. Мы все большую часть времени сражаемся с призраками в собственной голове. Я и сам с ними порой сражаюсь, а что научился ловко скрывать эти битвы от посторонних свидетелей, так это вопрос времени. То есть опыта. Я всё-таки гораздо дольше тебя живу.

Я молчал, потрясённый не столько смыслом сказанного, сколько тем фактом, что сэр Шурф не ухватился за прекрасную возможность меня отчитать, а напротив, принялся убеждать, что быть идиотом – совершенно нормально. Ну и дела.

– С другой стороны, пока эти призраки водятся в наших головах, лучше с ними сражаться, чем игнорировать, – добавил он. – Хорош бы ты был, если бы не затеял эту прогулку и продолжал грызть себя за воображаемую трусость и якобы избыточную осторожность. Так и с ума недолго сойти. Я имею в виду, по-настоящему обезуметь – с запахом и другими симптомами. Чем больше у человека могущества, тем важней для него быть в мире с собой. Чего бы это ни стоило. Любой ценой.

– Ну сейчас-то я как раз могу позволить себе сколько угодно внутренних конфликтов без особых последствий, – невесело усмехнулся я.

– Разумеется, ты не можешь, – строго сказал мой друг. – Если в данный момент всё твоё могущество практически без остатка расходуется на какое-то трудное дело, это не означает, будто у тебя его вовсе нет. И кстати об остатках могущества. Ты пешком-то зачем пошёл? Что Тёмным Путём добираться домой не было сил, это я и сам понимаю. Хорошо, что ты даже пытаться не стал. Но послать зов – например, Нумминориху, который совсем рядом живёт, чтобы приехал за тобой в амобилере…

– Да просто подумал, что он уже, наверное, спит, – объяснил я. – Или сидит в садовой беседке с кружкой вина. Или с женой обнимается – например. И только не заводи заново песню, что мне следует научиться принимать помощь. Я уже так хорошо научился, что сам уроки могу давать. Просто всё это – и продолжать тратить силы на наваждение, и потащиться на пустырь среди ночи – были мои решения. Никто не должен за них расплачиваться… ладно, «никто», «никогда» – это утопия. Пустые слова. Но всё-таки, по возможности, только те, кому и правда совсем несложно. И как можно реже. Это, собственно, в моих же интересах: не так быстро вам всем со своей немощью надоем.

– Мне не особенно нравится слышать от тебя про «немощь» и, тем более «всем надоем», но не могу не признать, что по сути ты прав, – неожиданно согласился Шурф. – Справляться с проблемами самостоятельно, делать больше, чем можешь, и рассчитывать только на себя даже в окружении доброй дюжины рук, готовых тебя подхватить, – не самая удачная тактика, зато крайне выигрышная стратегия. Довольно опасная, но, несомненно, выигрышная. Всегда.

* * *

Хочется сказать, что после той ночи я обрёл душевный покой, навсегда примирился с собой и стал величайшим философом-стоиком новейшей эпохи, но врать не буду, не примирился. И в философы не подался. Просто не успел.

То есть почти весь следующий день я проспал, после заката в мой дом набилась толпа народу и устроила вечеринку – на то и друзья, чтобы в трудные дни насильственно лишать человека пропитания, жалких остатков коллекции крепких напитков и экзистенциального ужаса заодно. За это я жестоко выиграл у них полдюжины партий в «Злик-и-Злак» кряду и уснул совершенно обессиленный, но вполне довольный собой.

А когда проснулся, всё было иначе. То есть спальня – моя, и окна, закрытые шторами, чтобы утренний свет не мешал спать, и потолок, раскрашенный при помощи колдовства причудливыми разноцветными полосами, как раз незадолго до происшествия с поездом, когда у меня ещё хватало сил на всякую необязательную ерунду вроде уроков магического рисования, и целых три одеяла, которыми я теперь укрывался даже в тёплые ночи, потому что стал мёрзнуть, как стриженый пёс; в общем, обычная обстановка, всё как всегда, только вместо ни на что не годной развалины в моей постели наконец-то проснулся совершенно нормальный я.

Сперва даже не понял, что происходит, просто потянулся, расшвыряв одеяла, вскочил, отдёрнул шторы, распахнул окна пошире, зажмурился от слишком яркого света, и только тогда оценил ситуацию: не встал аккуратно на четвереньки, не сел на корточки, не выпрямился медленно и осторожно, чтобы не рухнуть обратно от обычного утреннего головокружения, а, мать вашу, наконец-то вскочил. И падать не собирался. А напротив, запрыгнул на потолок – просто так, от избытка энтузиазма. Ну и чтобы проверить, насколько всё со мной хорошо. Точно-точно не показалось? А если с потолка прямо в ванную? Тёмным Путём? И кофе из Щели между Мирами? И – что бы такого ещё придумать? – ну, к примеру, Малым заклинанием Призыва созвать сюда добрую половину своего гардероба и потом долго придирчиво выбирать, что я сегодня надену. Какая-никакая, а всё-таки магия. Плюс тяжёлый интеллектуальный труд.

Я даже высушился при помощи магии, одним решительным жестом, хотя завернуться в огромное мягкое полотенце, по моему опыту, всё-таки гораздо приятней. А потом скакал по всему дому Тёмным Путём – в кабинет, в кухню, в гостиную, хотя мне никуда не было надо. Просто очень давно вот так – избыточно, необдуманно, нерасчётливо, без особой нужды – не колдовал. Силы при этом не уходили, а прибывали, как прежде всегда и было, как, в общем-то, и должно быть. Дырку в небе над всем на свете, ну наконец!

Я сразу послал зов Шурфу, но он не откликнулся. Что, в общем, обычное дело: когда он занят чтением, колдовством, занятиями с учениками, или ответственным разговором, обычно ставит защитный барьер от Безмолвной речи, чтобы не отвлекали. Жалко, конечно, но сам виноват: значит, не первым узнает хорошую новость. Хуже она от этого, впрочем, не станет, так что переживём, – весело подумал я и связался с Джуффином. Спросил: «К тебе сейчас можно зайти?»

Только оказавшись в его кабинете, я наконец-то вспомнил про поезд и задним числом испугался – это что же получается, его больше нет? Или не обязательно так получается? В любом случае, придётся дождаться ночи, тогда и узнаю ответ.


– Что ты снова в полном порядке, уже сам вижу, – сказал сэр Джуффин Халли. – И как никогда близок к тому, чтобы за свой счёт заказать общегородской фейерверк. Тебя так перекосило, потому что прочитал мои мысли? Не беспокойся, обойдётся без фейерверка. Внезапно решил на тебе сэкономить, прости. А как это получилось? Ты всё-таки пошёл на Тёмную Сторону и попросил расторгнуть связь?

Я отрицательно помотал головой.

– Вообще ничего не делал. Оно само.

– А обрадоваться ты собираешься? Прыгать по потолку, или что ты обычно в таких случаях делаешь? – поинтересовался Джуффин. – Или тоже решил сэкономить? Это ты зря.

– Да я уже обрадовался, – мрачно сказал я. – И по потолку, будь спокоен, скакал. Но потом вспомнил про поезд. Его больше нет, получается? Это случайно не ты его?…

Джуффин скривился с такой неподдельной досадой, что сразу стало ясно: может, и хотел бы, но нет, не он.

– Я уже говорил, что не стану уничтожать твоё наваждение, потому что это совершенно бесполезно: оно снова появится. И заберёт у тебя ещё больше сил.

– Я подумал, может, ты нашёл какой-нибудь хитрый способ…

– Не нашёл, к сожалению. Я вообще пока не особо продвинулся в своих изысканиях, – перебил меня Джуффин. Помолчал и неохотно признался: – По правде сказать, совсем никак не продвинулся. Сколько ни призывал это наваждение в свои сны, особого толку не было. Или вообще ничего не видел, или совсем издалека, без подробностей, даже меньше, чем в первый раз. Такое ощущение, что твоя мёртвая леди очень быстро учится – как минимум прятаться от меня. Поэтому я как раз собирался всерьёз с тобой поговорить и заново попробовать убедить разорвать связь с наваждением при помощи Тёмной Стороны. На самом деле тебя уже силой туда тащить было пора, потому что это совсем не дело – так себя гробить. Ты же на одной воле держался, а физически слабел с каждым днём.

– Да, конечно, не дело, – согласился я. – Сам был не рад. Просто жалко ужасно – и поезд, и его хозяйку, или как её следует называть. Я же её позавчера ночью видел. Собрался с силами и пошёл на пустырь. А там, сам знаешь, что теперь происходит. Ярмарка с сосисками и музыкантами. Поезд едет, толпа ему машет светящимися веерами, девчонка машет в ответ – хорошо хоть, на радостях из окна не вывалилась, к тому явно шло… Такая была счастливая! И я окончательно понял, что всё сделал правильно. Хоть и достала меня такая гадская полужизнь – ну, ты можешь представить, как.

– Не могу, – отрезал Джуффин. – И надеюсь, что никогда не смогу. Бич магов меня однажды коснулся, ты знаешь, я тебе сам рассказывал. И это были трудные времена. Но, по крайней мере, я тогда даже от тяжёлой работы с ног не валился, не то что от пеших прогулок и вечеринок с друзьями – в отличие от тебя. Твоё маниакальное стремление спасать всё, что под руку подвернётся, само по себе полезная штука. Особенно для работы. Но слушай, не такой же ценой!

Я молча пожал плечами, потому что сам до сих пор не понимал, как ко всему этому отношусь. Отдавать силу поезду-наваждению, даже не попытавшись разорвать нашу случайно возникшую связь, было чудовищной глупостью, я и сам так думал. Но есть глупости, отказываясь от которых, перестаёшь быть собой. С другой стороны, лишившись сил, я тоже перестал быть собой. Чёрт знает во что превратился. Потому что настоящий я – это в первую очередь магия. Возможно, вообще только она.

– Всё сложно, – наконец сказал я Джуффину. – Круто, что я снова в форме, но плохо, если поезд исчез навсегда. Очень жалко мою мёртвую леди. Она молодец, отлично сражалась. Я имею в виду, сопротивлялась небытию.

– Да нет никакого небытия, – поморщился Джуффин. – Выкинь уже эту суеверную глупость из головы. Ужас небытия есть, через него все так или иначе на определённом этапе проходят, но он просто иллюзия, можно сказать, страж на пороге всякого великого перехода. На первый взгляд худший враг, а на самом деле, помощник, вынуждающий нас сконцентрировать волю, чтобы ему противостоять – как на Мосту Времени, например. После смерти с людьми случается всякое, это от подготовки зависит, но никто не исчезает совсем уж бесследно. Древние, кстати, много об этом знают. При случае расспроси.

Он так небрежно это сказал: «при случае расспроси» – не кого-нибудь, а древних Тёмных магистров, и не если фантастически повезёт, заработаешь и заслужишь всей своей безупречной жизнью, а просто «при случае»! – что до меня наконец дошло, окончательно и бесповоротно, что именно из таких невероятных случаев вообще-то и состоит моя обычная повседневная жизнь, которую я, дурак, почти потерял, а она взяла и сама вернулась. Она молодец, моя жизнь.


– По такому случаю предлагаю напоить меня за казённый счёт, – наконец сказал я. – Для начала камрой. А там – как пойдёт.

Стоило произнести слово «напоить», как в моей голове зазвучал голос сэра Шурфа. Всё-таки у него потрясающее чутьё.

«Ты сейчас где? – спросил он. – Надо поговорить».

«В кабинете Джуффина, – ответил я. – Но если у тебя что-то срочное, могу быстро Тёмным Путём прийти, куда скажешь. И при этом даже не хлопнуться в обморок, потому что я снова в порядке, с тех пор, как проснулся…»

Шурф не дал мне договорить.

«Отлично. Я сам к вам приду. Сэру Джуффину тоже надо узнать».

Я открыл было рот, чтобы сказать Джуффину: «Поить придётся не только меня», – но не успел, потому что Шурф уже появился в его кабинете. И выглядел при этом так, словно это не он к нам пришёл, а балбес, вроде меня, опоздавший на важное совещание и заранее понимающий, что в такой ситуации даже обаяние не спасёт, но всё равно чрезвычайно довольный – в первую очередь, почему-то самим собой. То есть он был мокрый, с взъерошенными от интенсивного умывания волосами, в измятом лоохи, даже отдалённо не напоминающем магистерскую мантию, с каким-то наспех ухваченным куском за щекой и при этом ослепительно улыбался. Правда, не до ушей, но это, я считаю, вопрос тренировки. Научится и до ушей, если будет стараться. Надо только как следует захотеть.

– Выглядишь так, словно тоже только что заново обрёл силу, – заметил Джуффин. – Но ты-то её, вроде бы, и не терял.

– Ну так просто я обрёл не свою, а его силу, – невозмутимо ответил Шурф, кивнув на меня. Но тут же поправился: – На самом деле, всего лишь принял посильное участие в процессе её возвращения. Можно сказать, дал консультацию. И вот результат.

Я много раз видел удивлённого сэра Джуффина Халли. Удивлённый начальник – его лучшая роль, можно сказать, любимая маска, шеф с удовольствием её демонстрирует при всяком удобном случае, потому что отлично понимает, как важно для начинающих магов удивлять всех вокруг, особенно старших и опытных. И всегда готов предоставить окружающим такую возможность. Оказалось, искреннее, неподдельное изумление Джуффина выглядит далеко не так эффектно, как намеренная демонстрация, зато воздух вокруг него приходит в движение и ощутимо звенит.

Я так загляделся на шефа, что сам удивился с большим опозданием, только после того, как Шурф сказал:

– Добудь мне кофе, сэр Макс. Подходящий напиток для того, чтобы быстро собраться: горький, как яд, но при этом почему-то не яд.

Сперва я достал из Щели между Мирами чашку чёрного кофе, который Шурф ненавидит всем сердцем, и вдруг, надо же, сам попросил, а уже потом удивился, зато всему сразу и так сильно, что чуть не вылил добычу себе на лоохи. Но, хвала магистрам, всё-таки не вылил. Только чуть-чуть пролил.

Спросил, отдав ему чашку:

– Так это ты вернул мне силу?

– Отчасти поспособствовал её возвращению. Говорю же, консультацию дал.

– И кого же ты консультировал? Это вообще как?!

– Я бы тоже хотел получить ответы на эти вопросы, – наконец сказал Джуффин. – И ещё примерно на добрую дюжину. Но начать можно именно с них.

– Ну так я затем и пришёл, чтобы вам обоим всё рассказать, – пожал плечами сэр Шурф. – Довольно нелепо было бы в последний момент передумать, выпить эту… этот… допустим, условно целебный напиток, попрощаться, встать и уйти.

– Вот только попробуй такое устроить, – ухмыльнулся Джуффин. – И Соединённое Королевство сразу окажется на пороге новой гражданской войны.

– Для гражданской войны у Ордена Семилистника пока нет бюджета, – в тон ему ответил сэр Шурф. – Ради пополнения опустошённой казны я выставил на продажу некоторые неиспользуемые участки земли, открыл торговлю Орденскими винами и добился Королевской стипендии для лучших послушников, как для обычных студентов, но этого, к сожалению, недостаточно. Леди Сотофа в случае крайней нужды любезно делится со мной из какой-то своей тайной заначки, но на войну она точно не даст.

Он залпом допил кофе, скривился, как школьник, впервые попробовавший водку, поставил на стол пустую чашку и мечтательно уставился в окно, откуда как раз аккуратно влетал поднос из «Обжоры Бунбы» с камрой для нас и пирожным для буривуха Куруша, который всё это время молча сопереживал происходящему, но в любой момент мог опомниться и обидеться, что я, здоровый и полный сил, пришёл без гостинца. А теперь обижаться не станет – ясно же, что пирожное если не от меня, то в честь меня.

– Извините, я не просто так тяну паузу, – наконец сказал Шурф. – А собираюсь с мыслями. Очень сложно пересказывать сон, в ходе которого всё казалось предельно логичным, а теперь, наяву, смысл стремительно ускользает, и получается уже совершенно не то.

– Сон? – оживился Джуффин. – Так ты всё-таки смог добраться до наваждения в сновидении? Ну вот видишь! Я тебе с самого начала говорил…

– К сожалению, это не я до него добрался, а оно до меня, – ответил Шурф.

– Так ты всё это время пытался разобраться с моим поездом? – спросил я. – А мне ни слова…

– Естественно, я пытался. Было бы странно, если бы нет. Во-первых, задача сама по себе нетривиальная и захватывающая, а во-вторых, я тебе – вам обоим – обещал, что попробую разобраться. А не рассказывал, потому что до сих пор было, в сущности, не о чем. Мои попытки не увенчались успехом. Наяву твой поезд мне несколько раз показался, то есть, проехал через пустырь, когда я там находился, но особого толку от этого не было. «Увидеть» не означает «понять», тем более «изучить». Его присутствие ощущалось почти как твоё, поскольку наваждение питается твоей силой, но это я знал с самого начала, а никакой другой информации я, наблюдая за поездом, не получил. А в сновидениях наваждение от меня успешно скрывалось – до сегодняшней ночи. Я уже, по правде сказать, начал подозревать, что ты доверяешь мне даже меньше, чем сэру Джуффину, и успел довольно сильно на тебя рассердиться. Но, забегая вперёд, дело вообще не в тебе. У этой мёртвой леди своя воля и своё понимание происходящего. Она боится нас с сэром Джуффином, потому что мы могущественные колдуны. И, скажем так, довольно неглупые люди. И хотим тебя защитить.

Я хотел спросить: «Ну и что в этом плохого?» – но не спросил, потому что и сам понимал: с точки зрения того, кто забирает всю мою силу, мои друзья – очень страшные люди. Особенно умные могущественные друзья.


– Попробую излагать по порядку, насколько это вообще возможно, – сказал сэр Шурф после того, как набил совершенно неизбежную в таких случаях трубку.

Иногда я почти всерьёз подозреваю, что у жителей Соединённого Королевства в пальцах размещается какой-то дополнительный, особо разумный мозг. И чтобы собраться с мыслями, им надо что-нибудь делать руками. Например, крошить и приминать табак. Иных объяснений их привычке тщательно набивать курительные трубки перед всяким серьёзным разговором я не нахожу.

Сэр Джуффин Халли к этому моменту успел обуздать своё нетерпение и с показным равнодушием потягивал камру. Получалось не то чтобы убедительно, но лично мне таких высот самообладания не достичь никогда. Я-то даже думать не мог о камре и вообще извёлся вконец. Не торопил Шурфа только потому, что не раз убеждался на практике: сколько ни дёргай рассказчика, быстрей всё равно не получится. А если, чего доброго, собьёшь его с толку, примется заново трубку набивать.

– Я не предпринимал никаких специальных усилий, чтобы увидеть во сне наваждение сэра Макса, – наконец начал Шурф. – Для магических упражнений я слишком сильно устал накануне, поэтому просто уснул. Тем не менее мне приснилось, что я сижу в исключительно тесной комнате, которая не стоит на месте, а, раскачиваясь и вибрируя, движется с довольно высокой скоростью…

– В купе? – подсказал я.

– Вероятно. Тебе виднее, как называются такого рода помещения внутри движущегося поезда. Потому что я находился именно там. Напротив меня сидела красивая леди с тёмными волосами – твоя знакомая, сэр Макс. Многословно, путаясь в словах и перебивая сама себя, она извинялась за доставленные неудобства – за то, что прежде избегала встречи, за то, что недостаточно мне доверяла, за то, что теперь осмелилась побеспокоить, за то, что ей срочно необходимо поговорить с кем-нибудь, кто тебя знает, за то, что выбрала меня, хотя доверять так и не начала, за то, что вообще такова, какой уродилась, потом сбивалась и начинала заново. Сперва, как это часто бывает во сне, я воспринимал ситуацию, как обычную, штатную, словно всегда примерно так и живу: веду бессодержательные беседы с незнакомыми нервными женщинами в движущихся тесных комнатах. Но постепенно собрался с мыслями, проанализировал происходящее и своё самочувствие, и осознал, что сплю. Применив ряд специальных приёмов, я окончательно убедился, что это не обычный пустой сон, порождённый моим беспокойным умом, а настоящее магическое сновидение, хотя его инициатором являюсь не я. Всё это время леди продолжала говорить; вынужден признать, что я оказался не слишком внимательным слушателем. Надеюсь, ничего принципиально важного не упустил. Но наконец смог в достаточной степени сосредоточиться, чтобы поддерживать разговор. Специально для вас, – он повернулся к Джуффину, – сразу скажу, что, по моему впечатлению, это не было похоже ни на одну из техник магических сновидений, о которых я знаю. О техниках, мне кажется, речь вообще не идёт. Уверен, эта женщина действует в пространстве своего посмертного сновидения примерно, как сэр Макс на Тёмной Стороне. Просто говорит, или даже думает: «Это хочу, того не хочу», – и всё получается по её воле. Что, в общем, неудивительно. Чья сила дала ей жизнь, от того она и способ управления этой силой позаимствовала. Прямая связь.

Джуффин молча кивнул. Не знаю, о чём он в этот момент думал, но счастливым точно не выглядел. И беззаботным – тоже нет.

– Пересказать наш разговор в подробностях я, к сожалению, не могу, – признался Шурф. – Настолько хаотичных, спутанных воспоминаний о приснившемся у меня с юности не было. Но суть я запомнил и сейчас её изложу. После долгих извинений за беспокойство и вторжение в мой сон женщина сообщила, что знает обо мне довольно много. Если я правильно понял, немалую долю того, что знает сэр Макс. И о вас тоже, – кивнул он на немой вопрос в глазах Джуффина. – То есть вместе с силой Макса она получила часть известной ему информацию. Не только о нас двоих, а вообще обо всём.

– На такое моего согласия не было, – растерянно сказал я. – Ничего себе поворот!

– Она не имела намерения вызнавать твои тайны, – объяснил Шурф. – И уж точно не знала, что для этого следует делать. Само собой получилось. Для неё это был изрядный шок.

– Да уж, – растерянно согласился я. – Сам бы охренел от такой информации. Особенно от… Ай, да примерно от всего.

– Насколько я понял, леди удивила даже не столько сама информация, сколько то, что она теперь откуда-то всё это знает, – заметил Шурф. – Как будто специально подглядывала за твоей жизнью, хотя ничего подобного не было. Плюс, у неё довольно своеобразная интерпретация полученных фактов, что легко объясняется иным культурным контекстом. На основе этой интерпретации она решила, что ты живёшь в окружении жутких безжалостных монстров, по какой-то загадочной причине благосклонных лично к тебе. А уж страшнее сэра Джуффина Халли во всей Вселенной никого нет.

– Чрезвычайно лестно, – невесело усмехнулся Джуффин. – Но боюсь, именно в этой области мои достижения пока не особенно велики. Как минимум пара дюжин существ пострашнее меня во Вселенной точно найдётся – и это только те, с кем я знаком лично. А я не настолько общительный, чтобы быть знакомым со всеми обитателями Вселенной. Есть, в общем, куда расти.

Шурф посмотрел на него укоризненно, как обычно глядит на меня, когда я начинаю шутить посреди серьёзного разговора. Сказал:

– Ну ей-то особо не с чем сравнивать. И потом, по-своему эта леди права. Вы бы пылинки от неё не оставили, если бы нашли способ покончить с этим наваждением навсегда без ущерба для Макса. Я бы, собственно, тоже – при всём уважении к созданным её воображением чудесам. Но для встречи она всё-таки выбрала меня. Видимо, как менее опытного и опасного. А может, потому, что на основе имеющейся информации заключила, что во мне легче пробудить добрые чувства. Один мой интерес к поэзии чего стоит. Во многих культурах существует нелепое заблуждение, будто любить поэзию может только до крайности мягкий и чувствительный человек.

– Но если она так вас обоих боится, а поговорить хотелось, почему просто не приснилась мне самому? – спросил я.

– Потому что вряд ли это вообще возможно, – объяснил Джуффин. – Никто не умеет сниться сам себе. Вы, конечно, разные личности, но с точки зрения силы – почти одно существо.

– На самом деле, в некоторых древних рукописях упоминаются случаи, когда магу удавалось увидеть самого себя в сновидении и даже достаточно плодотворно взаимодействовать с приснившимся собой, – заметил Шурф. – Тот же Изария Кум Уфуши об этом много писал. Но, во-первых, старая магия кейифайев кардинально отлична от нашей, а, во-вторых, об этих случаях известно только со слов самих магов, свидетельств и доказательств в подобных делах быть не может, поэтому неизвестно, что в действительности с ними произошло. В любом случае, это сейчас не важно. Факт, что мёртвая леди не сумела присниться Максу, хотя, по её словам, многократно об этом молилась; я так понимаю, «молиться» это просить неизвестно кого. Поэтому она набралась храбрости и приснилась мне, чтобы спросить, какая беда с ним стряслась.

– Лучше поздно, чем никогда, – криво ухмыльнулся Джуффин.

– Но с чего она вообще взяла?… – начал я.

– Что ты в беде? Ну так она увидела тебя позавчера ночью на пустыре. По её словам, ты неважно выглядел. И главное, перестал сиять.

– Сиять?

– Ну да. Прежде она видела, что от тебя исходит свет. На самом деле, это нормально: обычно все достаточно могущественные колдуны светятся в чужих сновидениях, пока не наберутся опыта и не научатся придавать себе такой облик, какой пожелают. А этому ты пока даже не начинал учиться.

– И не собирался, – фыркнул я. – Мне хлопот с изменением облика наяву хватает. Ещё и во сне этой ерундой заниматься? Ну уж нет! Каким приснился, таким пусть и видят, это их проблемы… Прости, я тебя перебил.

– Да не страшно, – великодушно сказал мой друг. – Я ещё нескоро начну на это сердиться, очень уж рад, что у тебя снова есть силы не вовремя меня перебивать. Коротко говоря, леди увидела тебя и испугалась, потому что хорошо понимает, кто для неё податель жизни и прочих благ. Впрочем, мне не следует быть настолько предвзятым. Вполне возможно, она не только из личной корысти за тебя испугалась, но и просто по-человечески. Наверняка это так.

– И ты ей сказал?… – оживился Джуффин.

– Я сказал ей правду, потому что в сновидении крайне затруднительно лгать. По крайней мере, для меня задача практически неподъёмная. Я же пока довольно неопытный сновидец. Слишком поздно начал учиться, очень много времени упустил.

– В твои годы ещё вообще ничего не поздно, – отмахнулся Джуффин. – В мои, кстати, тоже. Древние часто мне говорили, что начинать учиться магии следует как можно раньше, и я поначалу всякий раз огорчался, что сравнительно поздно начал – по крайней мере, не в детстве, как орденские послушники. Огорчался, пока не выяснил, что в их устах «как можно раньше» означает: пока тебе ещё не исполнилось тысячи лет. Потом тоже можно, но будет гораздо сложнее. Просто за тысячу лет человек успевает привыкнуть не колдовать!

Я невольно улыбнулся, хотя уже много раз слышал эту шутку. Таково уж зловещее влияние наших древних Тёмных магистров на слабые человеческие умы – все начинают беспричинно улыбаться, стоит только о них заговорить.

– Словом, я сказал этой леди правду, – заключил Шурф. – Что ты едва жив, потому что вся твоя жизненная сила достаётся ей. И что ты наотрез отказался расторгнуть связь с наваждением, поскольку пожалел поезд и её саму. Услышав это, леди разрыдалась и так долго не могла успокоиться, что я начал опасаться, наш разговор вот-вот завершится. Если бы она была обычной сновидицей, так бы, пожалуй, и вышло: люди, как правило, не способны подолгу плакать, не просыпаясь. Но ей-то просыпаться было некуда, а я не рыдал, поэтому мы оба благополучно дождались момента, когда леди успокоилась и смогла говорить. Снова чрезвычайно сбивчиво, но лучше так, чем никак. Вкратце, смысл её запутанных объяснений сводился к тому, что она вполне сознательно брала твою силу, потому что не знала, насколько пагубное воздействие на тебя оказывает. Думала, силы у тебя бесконечно много, хватит на всех. В конце концов, леди поклялась, что больше не станет забирать твою силу. И, судя по тому, в каком состоянии ты сегодня проснулся, она сдержала слово. Не представляешь, как я этому рад. Только не вздумай ответить: «Уж точно не больше меня». Я тебя выше почти на голову и значительно шире в плечах. Значит, в меня помещается больше радости. И не спорь.

Я так изумился его последнему аргументу, что даже не рассмеялся. Вместо этого принялся напряжённо обдумывать, в чём измеряется радость: в кубометрах, или всё-таки в литрах? И сколько примерно литров вмещает средняя человеческая голова? Был близок к тому, чтобы послать зов леди Тайяре и попросить её подсчитать наши с Шурфом объёмы, но вовремя опомнился. Похоже, истерика – это не обязательно громкий хохот, или бурные рыдания. Иногда она выглядит так.


– Звучит неплохо, – наконец сказал Джуффин. – Посмотрим, как дальше пойдёт. Но в целом, после твоего рассказа, сэр Шурф, эта история стала нравится мне ещё меньше. Незнакомая нам мёртвая леди в результате стечения обстоятельств получила могущество сэра Макса и часть его знаний…

– Хорошо ещё, что я неуч. Ни одной тайной науки систематически не изучал, – вставил я.

– Ты сам по себе та ещё тайная наука, – невесело усмехнулся Джуффин. – Хоть в Холоми тебя запирай – в том зале, где хранится коллекция самых опасных магических амулетов. Впрочем, поздно уже запирать.

– Если я правильно оценил увиденное, эта мёртвая леди не способна выйти за пределы своего посмертного сна, – сказал Шурф. – И обретённое могущество она может использовать только внутри наваждения, частью которого является сама. Вряд ли состояние дел отдельно взятого наваждения может как-то повлиять на нашу здешнюю жизнь. Только на самого сэра Макса, поскольку он с этим наваждением связан. Но больше ни на что.

– Вот именно, если ты правильно оценил, – перебил его Джуффин, упирая на «если». И, помолчав, добавил: – Впрочем, я рад, что у тебя сложилось именно такое впечатление. Ты – хороший эксперт.

– Не уверен, что я являюсь таковым в сновидении, – признался Шурф. – Но, конечно, лучше уж моя ненадёжная экспертиза, чем совсем никакой. А меня увиденное скорее успокоило, чем встревожило. Власть этой мёртвой леди практически безгранична, но только над её собственными вымышленными мирами, а какое нам дело до них? Пусть делает с ними, что хочет. Впрочем, справедливости ради, вряд ли она что-то совсем уж недопустимое там станет творить. Эта леди произвела на меня крайне благоприятное впечатление – при том, что изначально я испытывал к ней понятную в сложившихся обстоятельствах неприязнь.

– Вы так это всё обсуждаете, словно тема всё ещё актуальна, – заметил я.

– Да почему же «словно»? – удивился Джуффин.

– Если наваждение перестало забирать мою силу, совсем не факт, что оно продолжает существовать.

Они уставились на меня с такими лицами, словно я ляпнул какую-то несусветную глупость. Например, предложил задницы прохожим в окно показать.

– Ты несколько недооцениваешь собственные масштабы, – наконец сказал Джуффин. – Надо быть реалистом, сэр Макс. Это наваждение уже столько твоей силы успело захапать, что даже если само очень захочет исчезнуть, не представляю, как оно эту задачу будет решать.

– Ты уверен? – обрадовался я.

– Неуверенность в собственных умозаключениях – долг любого мыслителя, – важно изрёк Джуффин. – Так что нет, я ни в чём не уверен. Но только поэтому. Нет никаких иных причин. – И поглядев на моё счастливое лицо, добавил, скорее растерянно, чем укоризненно: – Дался же тебе этот поезд! Чем она тебя приворожила?

– Огненным замком империи Ширру, – вздохнул я. – Тёмным полярным материком Чобамбайя, горами из драконовых черепов. И водяным мостом для русалок, уже не помню, где именно. И ещё великим множеством разных чудесных миров, о которых я пока ничего не знаю, но они всё равно есть; по крайней мере, из окна их можно увидеть, и это лучше, чем ничего. А чем ещё, по-твоему, меня можно приворожить?

– Тебя – только недостижимым и невозможным, – подтвердил сэр Шурф. – Боюсь, ты умеешь любить только то, чего у тебя нет. Счастье, что ты до сих пор сомневаешься в нашем существовании. Раньше я гадал, как помочь тебе избавиться от нелепой идеи, будто жизнь в Ехо и все мы тебе только мерещимся, а теперь, разобравшись, как ты устроен, прикидываю, как бы тебя покрепче в ней утвердить. А то поверишь в нас окончательно, скорчишь кислую рожу: а, так вы всё-таки настоящие? Какая скука. Ну, я пошёл.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Чего тут прикидывать? С вами и так всё ясно. Кто в здравом уме поверит в существование общества, чья культура основана на магии, овладеть азами которой может почти любой гражданин? Всё остальное вообще ни в какие ворота: государством правит идеальный Король с кучей балбесов-придворных; бок о бок с людьми живут водяные, древесные духи, гномы и великаны, невидимки и оборотни, среди которых попадаются даже потомки грибов; бессмертные эльфы по лесам пьяные бегают; в Красной пустыне Хмиро на границе с утончёнными древними цивилизациями откуда-то взялись дикари-людоеды с голыми задницами и лексиконом примерно из двадцати слов; город мёртвых, куда пускают за деньги; говорящие камни, из которых почему-то строят дома; чокнутые арварохцы со своим Мёртвым Богом, удачно выселенные на отдельный далёкий материк, чтобы никому не мешали спокойно обедать; все эти ваши Тёмные пути и Мосты Времени, от которых голова кругом; ещё и Безмолвная речь до кучи, чтобы легче было свихнуться. И вы двое, такие могущественные колдуны, жуткие монстры, большие начальники, зачем-то со мной возитесь, учите всяким тайнам и трясётесь над моей шкурой, словно вам самим в ней ещё предстоит ходить. Ясно, что так не бывает, следовательно, мне примерещилось. Галлюцинации, бред и безумие, нормально, годится. Вполне можно больше жизни всё это любить.

* * *

– Надо мне всё-таки оторвать задницу от этого грешного кресла и прогуляться до пустыря, – сказал я.

Джуффин и Шурф по случаю моего воскрешения задвинули все свои якобы неотложные дела, чтобы развлекать меня разговорами и кормить воистину бесконечным обедом, плавно перешедшим в затяжной ужин – я даже не заметил, как. Я вовсю наслаждался положением внезапно обретённого сокровища, которое из рук не хотят выпускать; впрочем, сам понимал, что ими руководило в первую очередь естественное в сложившихся обстоятельствах нежелание оставлять меня в одиночестве, чтобы на радостях не пошёл вразнос. Или, что гораздо хуже, на пустырь.

Дело хорошее, но, положа руку на сердце, запереть меня в Холоми было бы куда эффективней. Впрочем, после этого со мной какое-то время стало бы непросто поладить. И ещё сложнее продолжать дружить. Поэтому они меня не заперли, а просто кормили и развлекали. И деликатно, как опытные ловеласы, клеящие наивную барышню, старались подпоить. Всё это вместе было прекрасно и целиком соответствовало моим представлениям о том, как следует поступать с праведниками в раю, но я всё равно не переставал беспокоиться о призрачном поезде, думать: вот интересно, как Агата сейчас без моей силы справляется? Точно-точно достаточно успела нахапать? Хватит, чтобы поезд катался по вымышленным мирам и нашему пустырю?

Поэтому примерно за час до полуночи я сказал: «Надо бы мне всё-таки прогуляться на пустырь», – а эти двое, конечно, уставились на меня так, словно я предложил им всё бросить и быстренько свергнуть с престола Его Величество Гурига Восьмого, а наутро объявить демократические выборы в парламент – например.

В воздухе повисли невысказанные вопросы: «Ты совсем охренел?» «Чем ты думаешь?» «Тебе уже надоело нормально себя чувствовать?» и даже явственное: «А по башке?» – впрочем, ни один из них так и не был произнесён вслух. Вместо этого Шурф с леденящим душу спокойствием в голосе произнёс:

– При всём уважении, сэр Макс, это не самая удачная из твоих идей.

А Джуффин сказал:

– Если ты так беспокоишься о своём наваждении, имей в виду, на пустыре среди зевак всегда ошиваются Кофины люди. Можно будет просто его спросить.

– Это как раз понятно, – кивнул я. – Но всё-таки лучше мне самому пойти. Ну что вы смотрите на меня, как на психа? Я не собираюсь снова запрыгивать в поезд и, заливаясь торжествующим хохотом, уезжать от вас навсегда навстречу сладкой погибели. Жизнь мне всегда была дорога, а уж сейчас, с отвычки, я дорожу ею, как никогда прежде. Хочу просто показаться, сказать – я здесь, я в порядке, спасибо, если будет нужна помощь, зови. Я бы с любым человеком в аналогичной ситуации так поступил. Эта леди, конечно, мёртвая и вообще наваждение. Но это не значит, что её не следует благодарить за проявленное великодушие.

– Это так, – неохотно согласился Шурф. – Но прими во внимание, что никто из нас пока не знает, каким образом работает твоя связь с этим наваждением. Вполне возможно, что оказавшись в непосредственной близости от него, ты снова лишишься сил – не по воле мёртвой леди, в просто потому, что так всё устроено. Ты готов к подобному исходу?

– Естественно не готов! – фыркнул я. – К такому поди подготовься. Ну и что мне теперь, сидеть, бояться, всю жизнь десятой дорогой обходить пустырь? И чем, интересно, мне это поможет, когда мёртвая леди обидится и решит, что можно и дальше забирать мою силу, раз я такая свинья? Все девчонки натурально звереют, когда их игнорируют. Ладно, может, не все, но многие. А с этой конкретной девчонкой я пока ссориться не хочу.

– Единственное, что мне в твоём выступлении действительно нравится, так это слово «пока», – усмехнулся Джуффин. – Впрочем, ты прав. Раз ты дорожишь этим наваждением, имеет смысл поддерживать с ним хорошие отношения. А перестать им дорожить ты вот так сходу, по заказу не можешь. Только не говори: «И не хочу». Сам знаю, что ты не хочешь. За сорок семь дней уяснил, я понятливый. Угораздило же тебя! Нашёл, что полюбить больше жизни – чужой смертный сон. Честное слово, лучше бы ты просто неудачно женился на какой-нибудь чокнутой белке-оборотне и убежал от нас в лес. Так мне было бы гораздо спокойней за твой рассудок, здоровье и будущее, – неожиданно завершил шеф.

– Извини, что тебя подвёл, – растерянно сказал я. – Белка-оборотень, и правда, отличная партия. И в Арварох от меня никогда не сбежит. Это я как-то не сообразил. В следующий раз буду знать, что так можно. Не печалься, всё ещё впереди.

– На самом деле, тебе не понравится, – совершенно серьёзно заметил сэр Шурф. – Лесные оборотни обычно превращаются в людей совсем ненадолго. И… – как бы это сказать, чтобы не задеть твои будущие чувства? – в несколько чересчур простодушных людей.

– А давайте заключим сделку, – предложил я. – Вы сейчас отпустите меня на пустырь без шума и драки. И следом за мной не пойдёте, чтобы наваждение не вспугнуть. А за это я, во-первых, скоро вернусь, даю слово. А во-вторых, никогда в жизни не стану исполнять беличьи брачные танцы в окрестных лесах.

– Не только в окрестных, – без тени улыбки сказал мой друг. – В лесах Ландаланда оборотней ещё и побольше, чем в наших. А в Гугландских чащобах никакого зверья, кроме оборотней, говорят, вовсе нет.

* * *

На пустыре, как и позавчерашней ночью, было полно народу. И музыканты тоже играли, правда на этот раз не бородачи с дайбами, а совсем юные девчонки с какими-то причудливо изогнутыми дудками. Судя по тому, как неслаженно у них получалось, двоечницы из музыкальной школы в кои-то веки решили сделать уроки – почему-то прилюдно и выставив старый тюрбан для сбора денег, но ладно, хоть так.

Насладившись условно прельстительной музыкой и ещё более условно прельстительным ароматом жареных сосисок, я выбрался из толпы и пошёл в сторону развалин заброшенной резиденции Ордена Дырявой Чаши – вроде бы, раньше мой поезд как раз мимо них проезжал. Внимательно смотрел под ноги – не появились ли рельсы? На самом деле, волновался ужасно. Почти не верил, что поезд появится. Боялся, что он исчез в тот момент, когда перестал забирать мою силу. И чуть не заплакал от облегчения, когда услышал вдали паровозный гудок. Не растаяло моё наваждение. Приближается. Вот оно!

Обернувшись, я понял, что успел уйти от толпы на изрядное расстояние. И забрал сильно в сторону – рельсы блестели при лунном свете где-то совсем далеко, так что пришлось возвращаться. В итоге, мы с поездом, можно сказать, бежали навстречу друг другу. Ну то есть, он ехал, а я бежал.

Остановился буквально в метре от рельсов, стоял, смотрел на медленно проплывающие мимо вагоны и силуэты пассажиров, неподвижно застывшие в окнах, думал: как же жаль, что на самом деле их нет! Потому что бесконечное путешествие и разные удивительные миры – отличная штука, но хорошая компания в таком деле точно не повредит. Пока не попробуешь, можешь сколько угодно считать себя одиночкой, нелюдимом и мизантропом – до первой вечеринки в по-настоящему хорошей компании. А потом уже не захочешь иначе. По крайней мере, я теперь не хочу.


Поезд ещё замедлил движение, он ехал сейчас со скоростью неторопливого пешехода – наверняка по воле своей хозяйки, которая высунулась из окна и внимательно высматривала в толпе кого-то – ну как, «кого-то», я точно знал, что меня. Наконец Агата посмотрела вперёд, по ходу движения, увидела мою одинокую фигуру и приветственно замахала, а когда её вагон ко мне наконец приблизился, торопливо сказала:

– Я думала, ты больше никогда не придёшь. Поедешь со мной? Я ещё столько всего прекрасного могу тебе показать! Ничего плохого с тобой не случится, честное слово. Не будет, как в прошлый раз! Я тогда просто не понимала, что делаю. А теперь понимаю. Больше ни капельки силы у тебя не отниму! И домой верну в любой момент, когда пожелаешь. Я же тоже хочу, чтобы ты был всегда.

Я смотрел на Агату и думал, что она – самая удивительная женщина в мире, таких вообще не бывает; её, собственно, тоже нет, но для меня-то всё-таки есть. Улыбается, протягивает руку, предлагает лучшее из немыслимых приключений, специально для жадины вроде меня, вечно алчущего сразу всего, да побольше – сидеть рядом с ней в купе у распахнутого окна, за которым проносятся фантастические новорожденные миры, слушать истории о причудливой тамошней жизни, всем своим существом ощущая, что именно для этого и родился – быть здесь, обнимать Агату, смотреть, слушать, запоминать.

Но я не поддался соблазну – просто потому, что дал обещание скоро вернуться, а слово надо держать. Сказал, перейдя на бег, чтобы не отставать от поезда:

– Сегодня не выйдет, но ещё прокачусь обязательно. – И с изумившей меня самого искренностью добавил: – Больше всего на свете этого хочу.

– Ладно, – печально согласилась Агата. И кажется, ещё что-то добавила, но я не расслышал из-за пронзительного паровозного гудка.


Поезд стремительно набирал ход, через несколько секунд он уже был на другом конце пустыря и не то исчез, как положено наваждению, не то просто скрылся в темноте за каким-нибудь поворотом. Я поступил по его примеру – тоже исчез. Ну, то есть вернулся Тёмным Путём в гостиную Джуффина. Чувствовал себя одновременно беспримерным аскетом с железной волей и распоследним дураком. Выпил залпом почти полстакана крепкого укумбийского бомборокки, ничего не почувствовал кроме, собственно, вкуса, но, видимо, на самом деле всё-таки опьянел, потому что сказал:

– Поезд есть. Вы были правы, ничего ему не сделалось. Он офигенный. Даже круче, чем мне запомнился. Лучшее наваждение в мире, я им горжусь. Больше всего на свете хотел в нём уехать, и гори всё огнём, но, как видите, никуда не уехал, остался. И совершенно не понимаю, как теперь буду жить.

Джуффин и Шурф, страшно довольные самим фактом моего возвращения, встревоженно переглянулись. Наконец Джуффин сказал:

– Не в моих привычках давать бесплатные консультации по личным вопросам. Поэтому мой совет будет стоить… ну, например, семь корон.

– Совет за семь корон? – я ушам своим не поверил. – Ты серьёзно? Но почему именно семь?!

– Да просто число хорошее, – объяснил шеф. – Соглашайся, пока я добрый. С чужого человека я бы, пожалуй, полсотни слупил, а тебе положена максимальная скидка как сотруднику Тайного Сыска. И ещё дополнительная, как… ну, скажем, другу семьи.

– Ладно. Оно того явно стоит. Ты ещё даже не начал советовать, а мне уже полегчало, – рассмеялся я и принялся рыться в карманах.

Кошелька я там предсказуемо не нашёл и применил Малое Заклинание Призыва – просто из чистой лихости, потому что наконец-то снова могу.

Вообще-то от Мохнатого Дома сюда, в самый центр Левобережья, даже по пустому ночному городу, как минимум четверть часа в амобилере ехать. А пешком чуть ли не до утра пришлось бы идти. На таком расстоянии Малое Заклинание Призыва, придуманное для того, чтобы не искать по всему дому потерянные вещи, или просто с кресла лишний раз не вставать, обычно уже не работает, но я был уверен, что у меня всё получится. Потому что я – это я.

Джуффин с интересом наблюдал за моими действиями. Наконец сказал:

– В твоих возможностях я не сомневаюсь, а вот на кошелёк впору делать ставки – в каком виде он сюда доберётся. Вещи обычно не выдерживают такого грубого обращения, рвутся на полпути.

Я пожал плечами:

– Ну значит, будет скорбно ползти через весь город, треща по швам и теряя по дороге монеты. Кому-то из ночных гуляк крупно повезёт. Ладно, пока бедняга до нас добирается, просто запиши за мной долг. И рассказывай, а то лопну от любопытства. В жизни советов за деньги не получал!

Джуффин воздел к потолку руку, подождал, пока в ней появится самопишущая табличка и действительно что-то там записал. Отправил табличку обратно, наконец, повернулся ко мне и очень серьёзно сказал:

– Жить дальше ты будешь так. Для начала напьёшься до безобразия – вот прямо сейчас, мы поможем – потом как следует выспишься, завтра прогуляешься по трактирам – кстати, ближе к вечеру могу составить тебе компанию, если до сих пор не успел надоесть. Потом навестишь всех, кого давно не видел, устроишь дома несколько вечеринок, таких, чтобы стены тряслись, сходишь на Тёмную Сторону, съездишь в отпуск, вернёшься, впряжёшься в работу – я тебя, будь уверен, как следует припашу. Дай себе срок хотя бы до конца лета – не бегать по ночам на пустырь, не терзаться сомнениями, не сопротивляться соблазнам, а просто жить в своё удовольствие, как будто ничего не случилось. А потом – ну, сам поглядишь. Возможно, за это время мы гораздо больше узнаем о твоём наваждении и поймём, как тебе с ним следует обращаться. Возможно, тебе самому даже думать о нём надоест. Или наоборот, так затоскуешь, что не спрашивая совета, туда побежишь и сгинешь. Или не сгинешь, а вернёшься круче, чем прежде. Или нам придётся носить тебя на руках из спальни в гостиную. Что будет, то будет, потом разберёмся. А пока постарайся выкинуть из головы этот грешный поезд и просто жить.

Я улыбнулся почти помимо воли.

– Звучит неплохо. Особенно про работу. Правда, что ли, припашешь? А если в городе к тому времени ничего не случится, сам организуешь? Кажется, я уже всё это хочу.

– Что бы обо мне ни рассказывали, я не настолько жулик, чтобы продавать плохие советы, – ухмыльнулся Джуффин. – За деньги – только самые лучшие. А хорошие советы тем и отличаются от плохих, что всегда целиком совпадают с нашими потаёнными желаниями, о которых мы сами толком не знали, пока их не озвучил кто-то другой.

– Когда соберёшься в отпуск, имей в виду, что у меня есть подробная карта Куанкурохского города-лабиринта. Огромная редкость, только для членов городского совета, чужеземцу ни за какие деньги такую не продадут. И срок моего столетнего пропуска в один из наиболее интересных Закрытых Садов Умпона пока не истёк, – тоном змея-искусителя сообщил сэр Шурф.

Я встрепенулся.

– Карта Куанкурохского лабиринта? Ого! Звучит ничем не хуже, чем Тёмный материк Чобамбайя и русалочий мост.

В этот момент в распахнутое окно что-то влетело, натурально просвистело у моего виска и звонко плюхнулось на стол. То есть не «что-то», а мой кошелёк. Целый, невредимый и туго набитый монетами. Ничего по дороге не растерял.

– Мать твою через лисий хвост! – восхитился Джуффин. – Всё понимаю, но как ему удалось так быстро сюда добраться? Предметы, как их ни заклинай, не могут ходить Тёмным Путём сами, без помощи человека.

Я, довольный собой, как школьник, только что подложивший кнопку на стул аж самого директора, невинно заметил:

– Но летать-то они, когда надо, могут. Ещё и получше, чем мы.

* * *

Напиться до рекомендованного начальством безобразия у меня так и не вышло, в этом вопросе я всё-таки безнадёжен, худшее, что я способен натворить в пьяном виде – мирно уснуть за столом, аккуратно разместив лицо на безопасном расстоянии от ближайшей салатницы. Но в остальном я был твёрдо намерен придерживаться совета сэра Джуффина Халли: вспомнить, как на самом деле прекрасна и удивительна моя настоящая жизнь.

А поезд – да Магистры с ним, с поездом. Есть, и отлично, я за него очень рад. Хорошо, что моя сила каким-то непонятным для меня самого способом продлила его существование, всё получилось, всем достались подарки: Агате – вечное волшебное путешествие по удивительным выдуманным мирам, нашим горожанам – ежедневный праздник, Джуффину – волнующее чувство неотвратимой опасности, Шурфу – неразрешимая тайна, мне – радость победы над чужой смертью, все довольны, всё честно, – думал я, проснувшись наутро с тяжёлой, как положено неопытному пьянчуге, зато приятно пустой головой. – Но больше эта история меня не касается, точка. Я – отдельно, поезд – отдельно. Мало ли какие интересные наваждения где-нибудь во Вселенной есть.

Звучит, понимаю, не очень, как будто это был не я, а кто-то другой. Но я в тот момент чувствовал себя натурально восставшим из мёртвых. Не было для меня тогда увлекательней приключения, чем просто жить, как жил раньше, до встречи с поездом, только ещё веселей. Колдовать просто так, без особой нужды, от избытка; хаотически носиться по городу; еженощно сидеть до рассвета с друзьями, упиваясь собственной бодростью; получать от начальства выговоры за опоздания вместо сочувственных упрёков за то, что вообще встал с постели и зачем-то куда-то пошёл; радоваться каждому новому дню уже потому, что начался не с обморока при попытке подняться на ноги. Такие у меня были планы на ближайшее время. Остальное – потом.


Я взялся за дело с присущим мне энтузиазмом. Планировал расписание так, словно в сутках, как минимум, сорок часов, но каким-то непостижимым образом всё успевал, даже съездил в отпуск; ну то есть, как – съездил. На самом деле, просто мотался Тёмным Путём по всему Миру – в Куанкурох с картой Шурфа, в Умпон вместе с ним самим, а потом опять в одиночку – в Ларику и Вовулах, Аяшайю и Гурхабу, в Тарун, где художников больше, чем людей всех остальных профессий, и на остров Шихум – словом, в разные удивительные места, где давно хотел побывать, но всё время откладывал до лучших времён. А теперь решил, что тянуть больше некуда. Будем считать, они уже наступили, эти лучшие времена. Не знаю, надолго ли; собственно, этого о себе вообще никто не знает, всякий человек смертен, а я сейчас был вдвое более смертным, чем положено человеку, потому что через пустырь моей судьбы проехал призрачный поезд, который я не мог, да и не хотел разлюбить. Даже пожалеть об этой случайной встрече и своём сердечном порыве толком не получалось: чем бы дело ни кончилось, но сейчас я был счастлив, что поезд, Агата, вечно пылающий замок, близнецы из Сомбайи, мост для русалок, дубы в священной роще Шуайи, летающие драконы и всё остальное хоть каким-то образом где-нибудь есть.

В глубине души я, конечно, не верил Агате; возможно, как раз потому, что легко представлял на её месте себя. Вот я счастливо застрял между жизнью и смертью, мчусь сквозь вечность в своём персональном поезде, за окном мелькают придуманные мною миры, ветер приносит ароматы их костров и садов, и вдруг начинает сгущаться тьма, потому что сила, поддерживающая эту иллюзию, исчерпалась, но я знаю, где взять ещё, и могу это сделать. Да, конечно, я бы плюнул на все свои обещания и взял. Обуздать инстинкт самосохранения очень трудно, но всё-таки можно, а вот поди обуздай инстинкт демиурга, бросившегося на защиту своих хрупких новорожденных вымышленных миров.

В общем, я не верил Агатиным клятвам, потому что слишком хорошо её понимал. Знал, что если ей припечёт, она возьмёт мою силу, и я снова превращусь в никчемный мешок с дерьмом. Но не позволял этому знанию отравлять своё прекрасное настоящее, только каждое утро, проснувшись, всем сердцем радовался, что этот чёрный день пока не настал.

* * *

Чёрный день настал настолько невовремя, насколько это вообще возможно. То есть ровно в тот самый момент, когда я гнался за тяжёлым наследием Смутных времён, пожизненно изгнанным из Угуланда сэром Адоррой Куфтаем, бывшим Старшим Магистром Ордена Решёток и Зеркал, который, то ли почуяв, то ли просто придумав, как это обычно случается с ипохондриками, приближение скорой смерти, нелегально прибыл в столицу Соединённого Королевства с преступной, но по-человечески понятной целью захватить с собой на тот свет пару-тройку злейших врагов. С учётом того, насколько редко я вот так, сломя голову, гоняюсь за мятежными магистрами, это было поразительное невезение, надо же было так подгадать.

Собственно, за этим пожилым уголовником я тоже не должен был гоняться. Никому бы даже после пятой тарелки Супа Отдохновения в голову не пришло дать мне такое задание. Несмотря на уникальное умение плеваться смертельным ядом, боевая магия в целом – явно не мой конёк. Просто так вышло, что бывший магистр Адорра Куфтай ввалился в модный этим летом трактир «Весёлые рыбы» когда я ужинал там с заместителем начальника Столичной полиции Трикки Лаем. По условно счастливому совпадению, в этот самый момент за соседним столом зверски расправлялась с печёным гигантским моллюском леди Атисса Марана, прежде состоявшая в Ордене Посоха в Песке и чем-то крупно насолившая магистру Адорре Куфтаю – примерно полторы сотни лет назад.

Всё это я выяснил уже позже, а в тот момент просто увидел, как высокий грузный старик с порога швыряет в очаровательную маленькую леди, сидящую за соседним столом, что-то вроде чёрного пустого мешка, только это, конечно, совсем не мешок, а что-то явно живое и, по первому впечатлению, очень голодное; что именно это было, я так и не успел разглядеть, потому что леди, не двинувшись с места, взмахнула рукой, чёрный мешок вспыхнул оранжевым пламенем, старик угрожающе зарычал и кинулся к женщине, та благоразумно исчезла, блюдо с моллюском шумно грохнулось на пол, а по трактиру пронёсся запах палёной шерсти и общий восхищённый вздох.

За годы Эпохи Кодекса столичные обыватели успели настолько отвыкнуть от магических битв в публичных местах, что никто не запаниковал и не бросился бежать, напротив, все обрадовались развлечению. Даже Трикки Лай, уж на что он обычно сообразительный, остался сидеть как сидел и взирал на рычащего старика с доброжелательным любопытством, как на специально нанятого актёра; впрочем, это как раз понятно: Трикки опытный мастер уголовных расследований, но в столице Соединённого Королевства он пока совсем новичок, дюжины лет ещё не прошло с тех пор, как он сюда переехал. И почти не видел в деле безумных мятежных магистров, героев Смутных Времён. Просто некого было видеть: к этому времени мы как раз переловили практически всех не в меру активных изгнанников. Я-то ещё успел поучаствовать в этом веселье, можно сказать, вскочил в последний вагон.

В общем, на весь трактир нашёлся только один человек, способный мгновенно понять, что у нас на глазах разворачивается не театральное представление. И этим человеком был я.

Я уже говорил, что не силён в боевой магии, но для критических ситуаций у меня в арсенале есть несколько простых и эффективных приёмов. В частности, Смертный Шар, причём не убивающий противника, а целиком подчиняющий его моей воле; я этого ужас как не люблю, но объективно, штука полезная. Всегда лучше аккуратно арестовать злодея и передать шефу для весёлых и увлекательных многочасовых допросов, чем вот так сразу, даже не поздоровавшись, его убивать.

Я поднял руку, чтобы метнуть Смертный Шар, но магистр попался чрезвычайно сообразительный. И очень шустрый, я по сравнению с ним – сонная черепаха. Пока я складывал пальцы в щепоть, старик успел заметить меня, оценить обстановку, решить, что драка с посторонним колдуном ему сейчас не с руки, тем более что жертва всё равно уже смылась, и исчезнуть, как не было. По трактиру пронёсся новый вздох, не столько облегчения, сколько разочарования – как, и это всё?! А я вскочил, встал на след хулигана и отправился за ним – Тёмным Путём, как и он.


Тёмный Путь привёл меня в заброшенное жилище с занавешенными окнами, через которые едва пробивался скудный фонарный свет. Помещение, в котором я оказался, судя по расположению мебели, служило гостиной, а судя по её состоянию, это было очень давно. Уборкой здесь занимались, навскидку, лет двести назад. Ну или ладно, не будем придираться, всего-навсего сто.

Я успел увидеть старика из трактира, который, к счастью, пока стоял ко мне спиной, прикинуть, что на всё про всё у меня есть, в самом лучшем случае, секунда, потому что колдуны старой школы чрезвычайно шустрые и не то чтобы совсем уж беспомощные существа, поднять руку – и в этот самый момент обнаружить, что у меня кружится голова, да так сильно, что пол из-под ног уходит, а в глазах вместо привычной чёткой картинки – какая-то туманная чехарда.

Счастье, что я азартен и ненавижу проигрывать. И уже привык, что у меня всё всегда получается – за столько лет поди не привыкни. Поэтому осознав, что снова внезапно ослаб, как это было весной, я не испугался, а натурально взбеленился, чуть не лопнул от ярости. И на одной этой ярости всё-таки запустил в старика Смертный Шар. Только после того, как он обернулся и неохотно буркнул обычное в таких случаях: «Я с тобой, хозяин», – я позволил себе безответственно провалиться в сладкую и одновременно тошнотворную темноту.

И уже оттуда, из темноты, отдал приказ жертве своего Смертного Шара: «Отправляйся кратчайшей дорогой в Дом у Моста, сдайся Джуффину Халли, расскажи ему всё, о чём он захочет узнать». Сказал и с чистой совестью отрубился. Хотя будь на то моя воля, ни за что не стал бы на этом грязном полу лежать.


Хвала магистрам, долго и не пролежал. Пришёл в себя от того, что меня тормошил Трикки Лай. Ну то есть как – тормошил. Он успел только опуститься рядом со мной на колени, чтобы проверить, живой ли. Его душевное состояние, адская смесь недоумения, ужаса, вины и надежды, подействовало на меня примерно как нашатырный спирт.

– Всё в порядке, – сказал я, невольно скривившись от отвращения к собственному дрожащему от слабости голосу. – Дед пошёл сдаваться Джуффину. Я его Смертным Шаром шарахнул и приказал, так что нормально дойдёт.

– Это он тебя так? – спросил Трикки.

Я с досадой помотал головой:

– Ещё чего не хватало. Я цел, просто внезапно ослаб, как весной было. Ничего хорошего, но переживу. Ты только рядом в обморок падать не вздумай. Смотри, какой грязный пол.

Трикки улыбнулся – пока только бледной тенью своей обычной улыбки, но лиха беда начало.

– Ну хвала магистрам, что всё обошлось, – сказал он. – Я вообще не успел понять, что случилось, на всякий случай пошёл твоим Тёмным Путём, подумал, вдруг надо будет чем-то помочь, а тут такое творится…

– Да ничего уже не творится, – отмахнулся я. – Но всё равно отлично, что ты пришёл. Никого больше не звал на подмогу?

– Не успел. А надо?

– Ни в коем случае, – твёрдо сказал я. – Дед уже топает к Джуффину, а с остальным я сам разберусь.

Я трезво оценивал свои силы. То есть осознавал, что слаб, как младенец, и это теперь надолго. Но меня переполняло удивительное, давно забытое чувство, которое я даже не сразу смог опознать, а когда всё-таки разобрался, очень ему обрадовался – это была нормальная человеческая злость. Прекрасная штука. Сил прибавляет и проясняет голову даже в такой безнадёжной ситуации, как у меня.

Мне так понравилось злиться, что я нарочно продолжил себя накручивать. Буквально заставлял себя думать про Агату: ну она всё-таки и свинья! Забрала мою силу намеренно, прекрасно понимая, что делает, не спросив разрешения, даже не предупредив заранее, чтобы я успел привести в порядок дела. Я, конечно, на пустырь с весны не ходил, ну так а сновидения для чего существуют? Если она однажды сумела присниться Шурфу, значит, смогла бы ещё раз. Не приснилась, значит, просто не захотела, – думал я. И был твёрдо намерен разобраться с ней лично, прямо сейчас, не откладывая, не дожидаясь, пока эта чёртова ведьма снова приснится кому-нибудь из моих друзей, убедительно порыдает и даст слово меня беречь. И плевать, что я даже с этого грязного пола встать без помощи не могу. В конце концов, у меня в рукаве всегда есть козырный туз – Тёмная Сторона.

– Так что делать-то? – спросил Трикки. – Если звать никого не надо, может, хоть помочь тебе отсюда убраться? Я Тёмный Путь пока сам прокладывать не умею. Но могу вызвать сюда амобилер и отвезти тебя, куда скажешь. Ты чего головой мотаешь? Не надо? А что тогда?

– Давай сделаем так, – сказал я. – Ты сейчас пойдёшь в Дом у Моста. Понятия не имею, далеко ли это отсюда, в каком вообще районе этот грешный дом. Но не важно. Я велел старику идти в Управление кратчайшей дорогой, и он пошёл; думаю, ты его очень быстро догонишь, он же стартовал всего-то пару минут назад. Конвоировать в обычном смысле его не надо, просто будь рядом, присмотри, чтобы нормально дошёл.

– Да он и так нормально дойдёт, – возразил Трикки. – Если уж ты его Смертным Шаром шарахнул и приказал…

– Ну так надо проследить, чтобы хулиганы к нему не пристали, – усмехнулся я. – Он же сейчас беспомощен, как младенец – может только идти, выполняя приказ. А вдруг та тётка, на которую он в трактире напал, где-нибудь рядом сидит в засаде, чтобы поквитаться? Такое вполне может быть. Ведьмы старой школы очень не любят, когда им мешают спокойно поужинать. Вполне могут за это убить.

– На самом деле, ты просто хочешь остаться один? – прямо спросил Трикки. – Тебе неприятно?…

– Ничего особо приятного действительно нет, – согласился я. – Но дело не в этом. Я тебя не затем отсылаю, чтобы в своё удовольствие беспомощно валяться на грязном полу. Просто хочу попробовать вернуть себе силу. А для этого надо… ну, в общем, свидетели мне ни к чему.

Трикки просветлел взором и понимающе кивнул. Великое дело репутация – стоит намекнуть, будто я собираюсь заняться какими-то тайными магическими ритуалами, и все сразу верят, даже если я в этот момент пошевелиться толком не могу.

– Джуффин тебя, конечно, не похвалит за то, что ты сразу его сюда не позвал, – честно предупредил я. – Но тут уж одно из двух: или у меня всё получится, и я заявлюсь в Дом у Моста ещё раньше тебя, так что и говорить будет не о чем, или у меня ни хрена не выйдет, и тогда оба получим по ушам. Можешь ему сказать, что я безобразно скандалил, строго-настрого запретил звать подмогу, угрожая поразить тебя Смертным Шаром и обидеться на всю жизнь. Я, на самом деле, могу, если хочешь, всё это устроить, чтобы тебе врать не пришлось, но, честно говоря, страшно лень.

– Скандалить и угрожать не обязательно, – великодушно решил Трикки. – Всё-таки сэр Джуффин Халли не первый день с тобой знаком. Понимает, что ты любому можешь голову заморочить, даже ему самому. А с меня какой спрос.


Трикки ушёл, а я триумфально остался валяться на грязном полу, потому что больше ни на что не годился. Даже на четвереньки подняться не мог, хотя честно пробовал – примерно с тем же успехом, что перевёрнутый на спину жук. У меня вечно так – при свидетелях ещё могу хорохориться, но как только они куда-нибудь подеваются, сразу же выясняется, что от меня не осталось практически ничего.

Через несколько минут Трикки прислал мне зов и чуть окончательно не загнал меня в гроб, осчастливив отчётом, что настиг старика в Разъярённом переулке – то есть примерно в получасе быстрой ходьбы от Дома у Моста. Вот столько времени мне оставалось до того момента, когда сюда заявится Джуффин и расскажет с присущей ему обстоятельностью, что он думает про мою гипотетическую мать.

Скорее бы, что ли, – предательски пискнул мой внутренний голос. – С Джуффином ни хрена не страшно, и вообще хорошо.

Это на самом деле оказалось чертовски приятно – сдаться собственной слабости, лежать, ничего не делать, твёрдо знать, что максимум через полчаса здесь будет всемогущий сэр Джуффин Халли, готовый весь Мир поставить на уши, если это мне хоть чем-то поможет. Приятно и одновременно совершенно невыносимо для человека, который больше всего на свете хочет ставить Мир на уши без посторонней помощи, сам.


Не знаю, что в итоге сработало – сила моего желания справиться самостоятельно, или моё отчаяние, или внезапно пробудившаяся злость, или многолетняя практика, или просто Тёмная Сторона сжалилась над моей беспомощностью и пришла ко мне сама. Факт, что в какой-то момент потрескавшийся потолок, на который я зачарованно пялился без особой надежды на успех, превратился в такое же потрескавшееся небо ярко-лилового цвета. Из трещин на меня и окутанную туманом землю проливался тёплый оранжевый, как огонь той маленькой леди в трактире, свет. Цвета – неба, света, земли, окутывающего её тумана, древесных стволов, домов, воздушных потоков и всего остального – здесь, на Тёмной Стороне, постоянно меняются, точнее, мы всегда видим их разными, причём каждый – какой-нибудь свой вариант. Если несколько человек вместе придут на Тёмную Сторону и станут сравнивать впечатления, совпадений может оказаться меньше, чем разногласий. Впрочем, иногда спутники видят одну и ту же картину, бывает и так.

Я ещё ни о чём не успел попросить и даже просто подумать, только обрадовался, что я здесь, а силы ко мне вернулись, как это всегда случается на Тёмной Стороне. Я очень бодро вскочил, даже подпрыгнул – просто так, от избытка энергии. Сказал вслух: «Спасибо», – а всё остальное не говорил, только думал и чувствовал. Какое счастье, и как же мне стыдно, что снова приполз за помощью, но какое же всё-таки счастье, что ты меня принимаешь, что ты вообще есть, и что я тоже есть, и ужасно, невыносимо досадно, что пришёл сюда не просто для радости, а по делу, я слишком часто обращаюсь к тебе за помощью, ужас, конечно, но и счастье тоже, спасибо, что это можно, и что мы с тобой есть, – вот что крутилось у меня в голове, повторяясь снова и снова, пока я шёл куда глаза глядят по зыбкой туманной тропе, окутанный тёплым ветром, который, когда захочет, умеет обвиваться вокруг шеи, как невесомый ласковый шарф.

У меня с тайной изнанкой нашей реальности вечно так получается: я здесь слишком счастлив, чтобы держать себя в руках, поэтому впадаю – не в детство, конечно, а примерно в очень раннюю юность, когда ума ещё нет совсем, зато сердца так много, что в теле едва помещается; иными словами, на Тёмной Стороне я обычно дурак, но ужасно трогательный, сам бы такого любил и берёг, если бы встретил. Ну вот и Тёмная Сторона тоже любит и бережёт.


Поскольку на Тёмной Стороне я и правда изрядно глупею от счастья, у меня с годами выработалось твёрдое правило: сперва какое-то время тут погулять, успокоиться, привыкнуть к восторженному состоянию, насколько это вообще возможно, собраться с мыслями, вспомнить, чего хотел, а уже потом, если очень надо, говорить о делах. Нередко это приводит к тому, что я возвращаюсь домой, так ничего и не уладив, потому что проблема вылетела из головы, но это не беда, всегда можно снова вернуться. Лучше уж так, чем какую-нибудь ерунду, не подумав, сказать. Очень осторожным и осмотрительным надо быть человеку, чьи высказанные вслух на Тёмной Стороне желания исполняются прежде, чем успеешь осознать, что ляпнул глупость, и крикнуть: «Ой, нет!»

А сейчас мне надо было подумать, как никогда прежде. Было о чём.

С одной стороны, я по-прежнему очень сердился – просто по инерции, очень уж мне с непривычки понравилась эта бодрящая злость. Но успокоившись, я наконец сообразил: а вдруг, у Агаты просто не было выхода? Возможно, моя сила расходуется, как бензин, и сегодня как раз внезапно закончилась? В таких обстоятельствах заранее не предупредишь. Наваждение начало исчезать, Агата закричала: «Дай мне силу, я хочу быть!» – ну или не закричала, а просто подумала, или представила, или как она в таких случаях поступает? Не важно. Жить захотела и сделала, что смогла. Её вообще-то можно понять. Утопающий хватается за соломинку, вот и она схватилась – за меня. Больше не за кого. Кроме меня, у неё во всей Вселенной никого нет.

Я думал об этом и чуть не плакал от сострадания. Снова привычно представлял на её месте себя. Вот что бы я сам, интересно, делал, если бы единственным источником жизни для меня стала сила какого-то малознакомого – собственно, вообще незнакомого – постороннего колдуна, в которого и поверить-то довольно непросто? Мало ли что привиделось в смертном сне. Нет, правда, что бы я делал? Да взял бы сколько можно, без вариантов. А потом догнал бы и попросил добавки. Ну вот и она догнала.

Сердиться, получается, не на что. И наказывать её не за что, хотя я, конечно, за этим сюда пришёл. Чтобы, пока моя злость в кои-то веки сильней сострадания, поступить, как с самого начала советовал Джуффин: попросить Тёмную Сторону расторгнуть мою связь с наваждением и посмотреть, что из этого выйдет. Может, оно действительно не исчезнет. Ну или только частично утратит вещественность, превратится в туманный призрак – ничего страшного, так даже красивей. А если всё-таки исчезнет, туда и дорога… вру, конечно, какое там «туда и дорога», если поезд с Агатой исчезнут, никогда себе этого не прощу. Просто пока я был в ярости, это не имело значения. А теперь снова стало иметь, вот в чём беда.


– Посоветуй, как мне быть с этим поездом, а то я совсем запутался. Сам не понимаю, чего хочу. Такой поезд отличный, такая чудесная женщина, такие у неё удивительные выдуманные миры, но как же я задолбался! – сказал я вслух, как будто Тёмная Сторона была моим другом, у которого можно просто спросить совета в непростой ситуации.

Тёмная Сторона, собственно, и есть такой друг, просто советы она обычно даёт не человеческим языком, а событиями, ощущениями, резкой сменой пейзажа, углом падения света, траекторией полёта какого-нибудь из ветров и другими красивыми, но невнятными намёками. Истолковать их правильно, теоретически, наверное, можно, если быть многоопытным мудрецом десяти тысяч лет от роду, но со мной так говорить практически бесполезно: я и слова-то понимаю далеко не всегда.

Однако на этот раз случилось нечто настолько из ряда вон выходящее, что я до сих пор не уверен, что оно действительно произошло. Может, мне просто почудилось, будто голос, такой тихий, что непонятно, мужской или женский, щекотно шепнул в самое ухо: «Не знаю». Вот тебе и получил совет. История всей моей жизни: невозможное чудо случилось, понятно так ничего и не стало, зато стало смешно.

Я шел и смеялся, сквозь смех говорил: «Ну, спасибо!» – и всем телом, или скорее всем, что у меня есть кроме тела, чувствовал, что Тёмная Сторона вселится вместе со мной.

Но ржать бесконечно всё-таки невозможно, даже на Тёмной Стороне, даже вместе с ней. Я в конце концов так устал, что рухнул в траву и лежал там – счастливый и безмятежный, несмотря на прискорбные, в сущности, обстоятельства, с совершенно пустой головой. А какое-то время спустя в эту пустую голову стали приходить разумные мысли. Ну или наоборот, безумные – лично я не всегда могу отличить одно от другого. И, честно говоря, не уверен, что в моём случае разница действительно есть.

– Надо выяснить, что там на самом деле случилось с Агатой, – наконец сказал я. – И чем гадать, лучше бы оказаться в поезде и прямо спросить. Но сгинуть там мне совершенно не хочется. Я уже пробовал, не понравилось. Видимо, просто не моё.

Тёмная Сторона встретила это признание с явственным одобрением, подняв вокруг меня несколько маленьких разноцветных смерчей, в которых кружились специально пожертвованные деревьями серебристые листья. Видимо, это означало, что, по её мнению, я – не слабак, а молодец.

Я, приободрившись, продолжил:

– Было бы очень здорово ненадолго оказаться в призрачном поезде, а потом снова вернуться сюда, целым и невредимым, как будто никто никуда не ходил – так вообще можно устроить? Заранее договориться, что ты меня оттуда заберёшь?

На этот раз Тёмная Сторона не стала говорить со мной вслух, а поступила, как обычно в подобных случаях поступает: мне прямо на нос села крупная яркая бабочка и улетела прежде, чем я успел удивиться. Авгур из меня, конечно, тот ещё, но дураку ясно, что бабочка – добрый знак.

Будем считать, – решил я, – что именно так у нас выглядит «да». Всё-таки вряд ли «нет» похоже на бабочку. «Нет» – это было бы швырнуть мне в лицо, например, паука. Или какого-нибудь таракана. И сразу всё ясно, вопросов нет.

– То есть, значит, можно? – на всякий случай переспросил я. Тараканы в рожу не полетели, поэтому я сказал: – Тогда давай так и сделаем. Оказаться в призрачном поезде, провести там ровно час, а потом вернуться живым и здоровым сюда, на Тёмную Сторону, я хочу.

* * *

Едва договорив, я обнаружил, что уже стою в коридоре купейного вагона, но явно какого-то не того. Вместо обычных скромных декораций, хорошо знакомых мне по воспоминаниям детства, вокруг бушевала избыточная, бесстыдная роскошь. На полу вместо затёртой дорожки светлый ворсистый ковёр, под потолком тускло сияют лампы в дорогих абажурах, по стенам развешены вазы с живыми цветами, закрытые двери купе из настоящего красного дерева, окна гораздо больше, чем я привык, а поручень, в который я поневоле крепко вцепился, потому что вагон мотало в разные стороны, был не то яшмовый, не то опаловый, или ещё какой-то этакий, я совершенно не разбираюсь в драгоценных камнях.

Я вспомнил, как сформулировал: «Хочу оказаться в призрачном поезде», – и обругал себя последними словами за такую невнятность. Видимо, поездов-призраков во Вселенной оказалось гораздо больше одного. И Тёмная Сторона заботливо поместила меня в самый шикарный. Спасибо ей, конечно. Она молодец. А я – сам дурак, что не уточнил: «в том призрачном поезде, где едет Агата». Или даже: «моя Агата». А то, может, призрак Агаты Кристи тоже сейчас катается по Вселенной в своё удовольствие, захапав себе Восточный Экспресс. Было бы, кстати, круто. Даже обидно, если это не так.

Думать про призрачный Восточный Экспресс и призрак Агаты Кристи, который может в любой момент выйти из ближайшего купе, чтобы объявить меня главным подозреваемым и предложить чаю, оказалось так весело, что я перестал на себя сердиться. Как получилось, так получилось, ничего уже не изменишь. Пока не умеешь обходиться совсем без ошибок, надо учиться получать от них удовольствие. Это совсем несложно, когда едешь в таком распрекрасном поезде и твёрдо знаешь, что через час тебя отсюда заберут.

Чтобы превратить удовольствие от поездки в совсем уж немыслимое блаженство, мне надо немного: открыть окно. Я опасался, что не справлюсь с защёлкой непонятной конструкции, но она на удивление легко поддалась, стекло послушно уплыло вниз, и в вагон сразу ворвался ветер, неожиданно сырой и холодный. Он обрушил на меня столько чужих, незнакомых, неопознаваемых ароматов, что я мгновенно утратил остатки разума. Стоял, крепко вцепившись в гладкий яшмовый поручень, вдыхал этот невозможный туманный воздух, смотрел на сияющие вдали цветные огни, ритмично раскачивался вместе с вагоном, чуть не плакал от счастья, пока мой бедный мозг панически обрабатывал свалившуюся на него информацию. Информации было много, а меня – маловато, мой организм явно её не вмещал, но это не мешало мне наслаждаться незнакомыми запахами, бодрящим холодом, скоростью, стуком колёс, будоражащей неизвестностью, всеми немыслимыми оттенками света и тьмы за окном.

А потом я увидел, как белеют вдали при свете полной луны скалы, похожие на гигантские черепа, и понял, что Тёмная Сторона совсем не ошиблась, отправив меня сюда. Вопреки обыкновению, не воспользовалась возможностью надо мной подшутить. Ну или не было у неё такой возможности, потому что наш поезд-призрак всё-таки единственный во Вселенной. Просто никому, кроме Агаты ничего подобного в голову не пришло.


– Ты здесь! Наконец-то! Почему так долго не приходил?

Я обернулся на голос. Агата в каком-то немыслимом золотом халате до пят, босая, растрёпанная, как будто только встала с постели, стояла у входа в тамбур, прислонившись спиной к закрытой двери. Она улыбалась, но выглядела скорее встревоженной, чем довольной. Похоже, догадывалась, что я собираюсь скандалить. Сделала несколько шагов и снова остановилась, не решаясь приблизиться. Сказала:

– Так и знала, что ты можешь появиться здесь в любой момент, если захочешь. А до сих пор, получается, просто не хотел. Это плохо. Что-то у нас с тобой, выходит, пошло не так.

Я смотрел на неё, высокую, тонкую, как струна, черноглазую, прекрасную, как ночные огни её вымышленных миров, и молчал, потому что не знал, что тут можно ответить. «Ты права, не хотел»? «Очень хотел, но боялся»? «Я не настолько тебе доверяю»? «Сам теперь не пойму, почему так долго тянул»? Всё это было до известной степени правдой, и я не мог решить, какую из этих правд Агате следует знать.

Наконец я сказал, просто чтобы не затягивать тягостное молчание:

– Шикарная у тебя теперь обстановка.

– Да, как в кино! – гордо подтвердила Агата. – Стоило мне захотеть, и всё само изменилось. Мои желания исполняются. Правда, почему-то не все. Ты, например, не появляешься сразу, как я захочу.

– Ещё чего не хватало! – возмутился я. – Я-то всё-таки не твой вымысел, а живой человек. Перемещаться туда-сюда по твоему желанию – это было бы чересчур.

– Ты бы так не хотел? – помрачнела Агата.

– Да упаси боже. Скажи спасибо, что у тебя ничего не выходит. Если бы ты сумела призвать меня сюда против моей воли, я бы тут всё на клочки разнёс.

– Но почему? – искренне удивилась она.

– Потому что мне очень не нравится, когда кто-то имеет надо мной власть.

– Даже если этот кто-то очень хороший? – упавшим голосом спросила Агата. – Как я?

Это прозвучало так неожиданно трогательно, что у меня сразу пропал запал. И я сказал вполне миролюбиво:

– Ты, конечно, хорошая, не вопрос. Но всё равно крепко меня подвела. Сперва твёрдо пообещала больше не забирать мою силу, а потом передумала и опять забрала. Очень невовремя получилось. Я как раз гнался за опасным психом, поймал и ровно в этот момент – бабах! В глазах темно, голова кружится, ноги не держат. Самое время с кем-нибудь храбро сразиться. Чудом уцелел.

Агата округлила глаза и сразу сделалась похожа на маленькую девчонку, несмотря на высокий рост и королевскую стать.

– Но я же совсем немножечко твоей силы взяла, – виновато прошептала она. – Думала, ты вообще не заметишь…

– Ни хрена себе «немножечко»!

– Мне было надо! – пылко воскликнула Агата. – Очень-очень, как никому на свете, ничего, никогда!

– Что тебе было надо? – спросил я. Но она, похоже, не услышала моего вопроса, продолжала говорить – пылко, сбивчиво, жалобно и сердито:

– Ты не приходил, я тосковала, потому что помнила, как нам здорово было вместе. А когда представила, что тосковать мне теперь целую вечность, почти пожалела, что не умерла до конца. Меня при жизни все бросали и предавали, и после смерти то же самое начинается. Устала. Не хочу больше так!

Я молчал, совершенно ошеломлённый такой постановкой вопроса. «Бросали и предавали»! Но спорить не стал. Потому что я же, и правда, пообещал ей вернуться, а сам надолго пропал.

– На самом деле, я понимаю, что ты просто себя бережёшь, боишься в моём поезде сгинуть, – вздохнула Агата. – Грех на тебя за это сердиться. Будь у меня такая хорошая, интересная жизнь, как у тебя, я бы тоже её берегла. Я уже почти перестала надеяться, что ты однажды здесь снова появишься. И придумала выход…

– Так ты специально забрала мою силу, чтобы я пришёл выяснять, что случилось? – осенило меня.

Агата посмотрела на меня как на психа.

– Я что, с ума сошла – приманивать тебя сюда таким способом? Я с тобой ссориться не хочу. Я же правда надеялась, ты ничего не заметишь. Была уверена, что совсем немножко твоей силы взяла…

– Но для чего?

Агата внезапно смутилась, потупила взгляд, сказала, понизив голос почти до шёпота:

– Я объясню. Только давай не в этом вагоне, ладно? Здесь люди спят.

Я ушам своим не поверил.

– Здесь – что?!

– Люди спят, – повторила Агата. – В купе. Не хочу, чтобы они проснулись и всё услышали.

– Какие люди?! Откуда здесь вдруг люди взялись?

– Я объясню, – снова пообещала она. – Только не здесь. Пойдём в соседний вагон, пожалуйста. Там тоже красиво. Весь мой поезд теперь такой.

Мне не особо хотелось куда-то идти. Не то чтобы я опасался подвоха; то есть, опасался, конечно, но остаться хотел не из страха, а потому, что в этом вагоне у распахнутого окна мне было неописуемо хорошо. Как будто я специально только для того и родился, чтобы однажды занять это место. Долго блуждал по разным мирам в поисках своего истинного предназначения, и вот наконец-то мы счастливо встретились – я и это замечательное окно.

Впрочем, потом я вспомнил, что ровно то же самое чувствовал в прошлый раз, сперва в тамбуре, а потом в купе, так что дело, конечно, не в конкретном месте у окна, а в самом поезде. Мне здесь везде будет точно так же отлично. И это скорее опасно, чем хорошо.

Но всё равно хорошо.

Поэтому я кивнул:

– Ладно, идём.


У двери, ведущей в тамбур, Агата взяла меня за руку, и это было совершенно ужасно – в смысле, так замечательно, что я больше не мог на неё сердиться. Только на себя – что не вернулся к ней раньше. Очень много времени зря потерял.

Однако мой ум оставался на удивление ясным. И пока сердце замирало от восхищения, он спокойно анализировал происходящее: вот так, значит, на меня действуют её прикосновения. Хвала магистрам, хоть физической слабости пока, вроде бы, нет. А что будет, если отобрать руку? Буквально на секунду, только чтобы почувствовать разницу. Ага, так и думал: Агата мне по-прежнему нравится, но уже не настолько, чтобы забыть обо всём на свете и мечтать остаться рядом с ней навсегда.

Когда я отобрал руку, Агата посмотрела на меня с таким отчаянием, словно я отнял у неё весь мир и последний кулёк конфет в придачу. И я, конечно, сразу же снова взял её под локоть. Чёрт с ней, пусть очаровывает, сколько влезет. Случались со мной в жизни вещи и пострашней.


Соседний вагон был отделан с неменьшей роскошью – деревянные панели, зеркала, лампы, вазы с цветами, ковры. Но обстановка была такая, как будто я сам всё это время там ехал – окна через одно нараспашку, двери хлопают на сквозняке, и видно, что все купе уже обжиты, явно просто для разнообразия, чтобы всё время на одном месте не сидеть. Где-то на мягком диване валяется скомканное одеяло, на нём – открытая книга, где-то пустые стаканы подпрыгивают на столе, где-то блюдо с недоеденными вишнями и пирожками – вот интересно, кстати, откуда она их берёт? Из вагона-ресторана приносят? Или просто покупает на полустанках? Пробует и торгуется? Было бы здорово. На её месте я бы себе такую возможность непременно наворожил.

Я не удержался, спросил:

– А твой поезд иногда останавливается на станциях? Можно выйти, размяться, купить пирожок?

– Нет, к сожалению, не останавливается, – вздохнула Агата. – Я бы сама не прочь! Но в детстве, когда придумала этот поезд, я совсем не любила станции, где взрослые выходили курить и покупали еду. Мечтала ехать и ехать, не останавливаясь – нигде, никогда. Вот и вышло, как я тогда хотела. Да и негде пока останавливаться. На те миры, которые я придумала, можно только смотреть из окна и дышать их воздухом, для всего остального они недостаточно настоящие. Я, конечно, не проверяла, но чувствую, что это так. А для вашего мира мы с поездом сами недостаточно настоящие. Призраки, мечта, наваждение. Промелькнули, и нет… Только не подумай, будто я жалуюсь, – поспешно добавила она. – Мне моё путешествие нравится. Уж точно лучше так, чем никак. А еда просто сама появляется, когда я вспоминаю, как приятно съесть что-нибудь вкусное. И книжки, чтобы в дороге читать – только самые интересные, от которых не оторвёшься, пока не узнаешь, чем дело кончилось. У меня уже целая библиотека детективов и приключений по разным купе сама собой собралась. Помнишь, как появилась бутылка вина, когда ты здесь был в прошлый раз? Я же её специально заранее не запасала. Не бегала в магазин.

Я невольно улыбнулся, вообразив этот магазин и толпу свежеиспечённых мертвецов с авоськами – пропустите без очереди! мне надо отметить! срочно выпить на посошок!

Агата тоже улыбнулась. Сказала, распахивая дверь одного из купе:

– Здесь я пока бардак развести не успела. Можем сделать это вдвоём.

Бардака там и правда не было. На ковёр цвета топлёных сливок наступать страшно, мягкие диваны, в которые превратились узкие полки, аккуратно застелены нарядными покрывалами, стол из тёмного дерева девственно чист. Я устроился у окна; Агата заняла место напротив. Спросила:

– Тебя чем-нибудь угощать, или ты опасаешься?…

– Да я с тобой вообще всего опасаюсь, – невесело усмехнулся я. – Но это совершенно не повод меня не угощать.

– Вот смотри, как здесь всё получается, – сказала она.

Сунула руку под полку, куда пассажиры ставят багаж. Достала оттуда бутылку и два бокала, как я обычно достаю из Щели между Мирами. С другой стороны, а как ещё в её положении всё необходимое добывать.

– И так всегда! – объявила Агата, ловко откупорив бутылку и разлив по бокалам тёмное вино. – Всё само откуда-то берётся, стоит только захотеть. Можно сказать вслух, а можно просто подумать, всё равно. Но чётко и ясно думать гораздо труднее, чем говорить, мыслей в голове вечно оказывается больше одной, иногда они противоречат друг другу, и тогда получается полная ерунда, хоть в окно выбрасывай; собственно, и выбрасываю, а куда девать? Но сейчас отлично всё вышло, подумала и получила. Знаешь, что это? Это цитата! «Рукопись, найденная в Сарагосе»! Аликантский Фондильон![10]

Я осторожно попробовал вино-цитату. Оно оказалось довольно крепким и сладким, с ярким, я бы даже сказал яростным вкусом, я такие не особо люблю; впрочем, в винах я разбираюсь даже хуже, чем в драгоценных камнях. Но важно сейчас было не это. А то, что опьянение не наступило после первого же глотка. Я по-прежнему чувствовал себя не оцепеневшим и вялым, а бодрым. Как всегда, а то и получше, чем всегда.

– Здорово, на самом деле, – говорила Агата. – Чего я тут только уже не перепробовала! Когда-то давно, ещё в юности придумала, что книги надо продавать с набором напитков, которые пьют герои, чтобы читатель тоже мог всё попробовать. Была бы богата, обязательно открыла бы такой магазин! Но богатой я, к сожалению, не была. Жизнь в этом смысле вообще несправедливо устроена, деньги почему-то обычно есть только у самых скучных, бездарных людей, которые или копят их, или тратят на бессмысленную ерунду… Ладно, по крайней мере, теперь-то я могу перепробовать всё, что пили герои моих любимых книг. Правда, почти всегда выясняется, что в воображении было гораздо лучше, но это, наверное, вообще со всеми вещами так… Ой, смотри скорее! – вдруг воскликнула она, обернувшись к окну. – Вот эти высокие башни, которые светятся алым и изумрудным – сторожевые башни Эль-Ютокана.

– Сторожевые башни Эль-Ютокана, – повторил я.

Произносить эти слова оказалось так сладко, словно далёкие башни были любовью всей моей жизни и наконец поцеловали меня. Голова шла кругом – не от слабости и даже не от вина, а от безграничного счастья, рождённого тайным, никому до нас не ведомым заклинанием: «сторожевые башни», «Эль-Ютокан».

– Эль-Ютокан – пограничный город-крепость, построенный между мирами, – говорила Агата. – Все его жители – воины, стражники, охраняющие проход. Каждый из них рождается одновременно в двух разных мирах и в двух разных телах, а потом приходит в Эль-Ютокан с разных сторон, встречается сам с собой и тогда становится воином Эль-Ютокана. Иначе на эту службу не попадёшь. А место завидное! Оно же только звучит так сурово – стражники, воины. А на самом деле, каждый страж дежурит всего несколько дней в году, а остальное время проводит в веселье и наслаждениях. Но это – тоже работа, причём самая важная её часть. Когда в пограничной крепости люди живут и радуются, этой радости скапливается так много, что она выплёскивается через край, и всем остальным мирам тоже достаётся. Если бы стражи Эль-Ютокана не веселились, жизнь в окрестных мирах была бы так же уныла и тяжела, как там, где мы с тобой когда-то родились. Но пограничники отлично справляются. Видишь, как ярко светятся башни? Это потому что в Эль-Ютокане сейчас очень весело. Радость жителей крепости заставляет башни светиться. Очень удобно: им самим сразу становится видно, когда радости не хватает, и надо срочно добавить ещё.

Я слушал её и почти вспоминал то, чего никогда не было, как иногда внезапно вспоминаются давние детские то ли сны, то ли просто фантазии – свет далёких огней, полумрак коридора, в конце которого то ли зеркало, то ли дверь, оттуда выходит моё зыбкое отражение, идёт мне навстречу, с каждым шагом делается всё чётче, я цепенею от ужаса и одновременно, ликуя, бегу к нему… – полная ерунда, конечно. Никогда ничего подобного со мной не случалось. Нет.

– Отличная работа у этих стражников, – сказал я, просто чтобы встряхнуться, разогнать привязавшийся морок. – Как раз по мне.

– Для такой работы ты не подходишь, – возразила Агата. – Слишком уж серьёзно относишься ко всему. Стражник из Эль-Ютокана на твоём месте сейчас бы радовался: как же здорово вышло! Какое прекрасное наваждение! Какая чудесная женщина рядом! Какое замечательное вино наливает! Какие удивительные миры за окном! И всё это стало возможно благодаря мне! Ай да я! А ты вместо того, чтобы радоваться и гордиться таким удивительным достижением, беспокоишься о себе и сердишься на меня.

Она явно хотела меня уязвить, но я и бровью не повёл. Кивнул:

– Ладно, значит, не стану пытаться наняться туда на службу. С тобой не поспоришь. Демиург всегда прав.

– Наниматься-то всё равно некуда, – горько вздохнула Агата. – Эль-Ютокан – просто вымысел. Сказка. Мечта. Чтобы он стал совсем настоящим, таким, куда можно однажды прийти, всё руками потрогать и остаться там жить, надо очень много чудесной оживляющей силы. Даже у тебя, наверное, столько нет. А если есть, всё равно нельзя её забирать.

И посмотрела на меня вопросительно. Явно с потаённой надеждой, что я махну рукой: «Ай ладно, гулять, так гулять, бери, сколько надо, пусть овеществится твой прекрасный Эль-Ютокан».

Эта потаённая надежда мне совсем не понравилась. Поэтому я твёрдо сказал:

– Нельзя. Хорошенького понемножку. Я дал жизнь – тебе и твоему поезду. Ненамеренно, не понимая, что сделал, и как это вышло, но был очень рад, что так получилось, вы с поездом не исчезли, и твои удивительные миры продолжают мелькать за окном.

– Был рад? – упавшим голосом спросила Агата. – А теперь больше не рад?

– Сложно сказать. Прямо сейчас даже счастлив. Сижу тут с тобой, пью вино, только что видел башни Эль-Ютокана и слушал рассказ про тамошних стражей, чего ещё и желать. Но ещё хорошо помню, как сердился, утратив силу, всего полчаса назад. И в следующий раз разозлюсь, будь уверена. Дело добром не кончится, если снова станешь силу у меня забирать.

– Но раньше ты сам… – начала она.

– В том и штука, что сам. Одно дело делиться потому, что сам так решил. И совсем другое, когда у тебя сознательно отнимают силу, хорошо понимая, что делают, не спросив разрешения, просто потому, что есть такая возможность. Быть жертвой я не люблю.

Агата с досадой скривилась:

– Ну какая из тебя жертва! Ты не жертва, ты благодетель. Без тебя ничего бы не было. Ты подарил мне больше, чем просто жизнь. Я это помню и благодарна. Твой друг, которому я приснилась, когда решила о тебе разузнать, сказал, что ты в любой момент мог лишить меня поддержки, просто не захотел так поступать, испугался, что тогда мы с поездом исчезнем. Это правда?

– Естественно, правда. Говорят, во сне очень трудно солгать.

– Ну надо же! – удивилась Агата. – А я думала, во сне всё гораздо проще, чем наяву. У меня всегда так было. Правда, не уверена, что хоть раз пробовала во сне соврать. Просто как-то не было надо. А теперь уже поздно пробовать. Теперь я сама что-то вроде сна… Но я не это хотела сказать. А только объяснить, что решила, если уж ты сам не разорвал нашу связь, хотя мог, значит, в принципе согласен мне помогать, когда очень понадобится. Извини, если неправильно тебя поняла.

Я неопределённо пожал плечами. Правильно, неправильно, откуда я знаю. Я и сам-то себя, честно говоря, уже перестал понимать.

Наконец сказал:

– Я был согласен отдавать свою силу, пока думал, что без неё вы с поездом сразу исчезнете. Но мои друзья говорят, того, что есть, более чем достаточно, любому наваждению хватит для практически вечного призрачного бытия. А они люди опытные.

– Твоим друзьям только на руку, если я исчезну! – воскликнула Агата. – Я знаю, они хотят, чтобы меня не было – нигде, никогда! Пока я была жива, все вокруг этого хотели. И после моей смерти снова хотят!

– Да они просто хотят, чтобы я был в порядке. А есть при этом ты, или нет, дело десятое. Им всё равно. То есть им даже нравится, что у нас завелось такое прекрасное наваждение непонятной природы. Вернее, нравилось бы, если бы это ничем мне не угрожало.

– Но я же и не угрожаю! – закричала Агата. – Я не могу тебе угрожать! Я просто не знала, что с тобой происходит. Откуда мне было знать? Такому, между прочим, в школе не учат.

Я невольно улыбнулся:

– В школе не учат, факт.

– Поначалу я вообще ничего не понимала, – сказала Агата, уже более спокойным тоном. – Знала только, что умерла и воскресла, потому что появилось удивительное сияющее существо и сказало: «Будь с нами всегда». Я тогда подумала, ты какое-нибудь загробное божество – а что ещё было думать в таких обстоятельствах? Но потом ты пришёл ко мне и оказался не божеством, а человеком, почти таким же, как я, только наделённым удивительной силой, которая продлевает мне жизнь. И я подумала, так даже лучше. Человек мне милей и понятней, чем божество. С тобой тут стало совсем хорошо. А когда ты сделался почти прозрачным, я не догадалась, что это из-за меня. И вообще не знала, что это для тебя плохо. Удивилась, но сказала себе: может, там, где ты живёшь, это нормально? Может, у вас все люди становятся прозрачными, когда, например, хотят спать? И ты так быстро сбежал, обнаружив, что уже клюёшь носом, это всё объясняет. Я сама тоже никогда не любила ночевать в незнакомых местах…

– А было бы здорово становиться прозрачными, когда хочется спать, – одобрил я. – Во-первых, это красиво. А во-вторых, всем сразу понятно, кого не стоит грузить делами, а надо отправить домой отдыхать. Всё-таки ты отличный демиург!

– Спасибо, – вздохнула Агата. – Рада, что тебе нравится. Это я всегда хорошо умела – придумывать, как всё может быть устроено в каких-нибудь неизвестных далёких мирах. Придумывать что-нибудь новое куда интересней, чем смиряться с тем, что уже есть! Но уметь придумывать не означает уметь вот так сходу разобраться, как всё на самом деле устроено. Поэтому я думала, у тебя всё хорошо. А когда узнала, что причиняю тебе вред, сразу же прекратила. Сказала: «Не хочу больше забирать твою силу!» – потому что к тому времени поняла, что здесь всё слушается моих слов. Думаешь, мне не было страшно? Ещё как было! Заранее приготовилась: ну всё, сейчас снова начну исчезать, и на этот раз никто уже не поможет. Но всё равно сделала как решила. Только ради тебя.

– Я бы на твоём месте тоже боялся исчезнуть, – признался я. – Ты всё-таки очень храбрая. Спасибо тебе.

– Да, я храбрая, – согласилась Агата. – Но совсем не хочу исчезать навсегда.

– Ну так и не исчезнешь теперь, – сказал я. – Я-то сам не эксперт, но мои друзья в подобных вещах действительно разбираются. И обманывать точно не стали бы. Они знают, что со мной будет твориться, если твой поезд исчезнет. И совсем не хотят этот ужас переживать.

– Так сильно огорчишься? – спросила Агата, расплываясь в улыбке.

– Нет, просто свихнусь на радостях. Трое суток буду на площади голым плясать, – ухмыльнулся я.

– Это ты так шутишь? – нахмурилась Агата.

– Конечно, шучу. На самом деле, плясать я буду одетым. Потому что очень стеснительный. Ну и вообще, будь ты хоть сто раз безумец, а у нас не принято раздеваться в общественных местах. За всю историю Соединённого Королевства ни одного случая не было, чтобы кто-то плясал на улице голышом. Думаю, на самом деле, людям просто лень лишний раз – сперва раздеваться, потом снова одеваться. Угуландцы – расчётливый и практичный народ.

– Точно шутишь, – улыбнулась Агата. – Ты извини, обычно я не такая тупая. Просто сейчас очень волнуюсь. Поэтому не сразу тебя поняла. И дымные холмы Ша-Шуашат пропустила, когда мы их проезжали, не показала тебе; хотя, знаешь, ночью там всё равно почти ничего не видно, даже при полной луне.

– Это ты извини, – сказал я. – Сам понимаю, что тебе сейчас не до шуток. Но иногда просто невозможно удержаться, хоть язык откуси.

Некоторое время мы умиротворённо молчали, глядя в окно, за которым неторопливо проплывали пустые поля, а вдалеке темнели деревья. Не знал бы, где нахожусь, в жизни не подумал бы, что наваждение. Такой совершенно обычный ночной пейзаж. Но всё равно по какой-то необъяснимой причине прекрасней всего, что я видел – во всех своих грёзах и во всех реальных мирах.


Наконец я вышел из этого сладкого оцепенения и спохватился: люди же! Какие-то непонятные люди сейчас спят в купе в соседнем вагоне. Она что, взяла с собой пассажиров? Наших горожан, прямо с ярмарки? Или ещё где-то нашла?

– Ты обещала объяснить, что за люди спят в поезде, – напомнил я Агате. – Откуда они тут взялись?

– Из ниоткуда! – торжествующие рассмеялась она.

– Ладно, откуда бы ни взялись, но людям не следует надолго задерживаться в наваждении. Надо вернуть их домой.

– Но это вообще не люди! – воскликнула Агата. – То есть люди, но не живые. – И посмотрев, как вытянулось моё лицо, поспешно добавила: – Не мертвецы, просто не совсем настоящие. Некого, некуда возвращать!

– Да кто они? Объясни нормально.

– Это мои друзья.

– Твои друзья? – изумился я. – С которыми ты дружила при жизни? Они тоже умерли, и ты нашла способ забрать их к себе?

Агата яростно замотала головой.

– Ты вообще не понимаешь, что говоришь! – воскликнула она. – Дружила при жизни! Спасибо большое, сам дружи с идиотами, которые меня окружали! Ты бы их видел! Один другого тупее. Мне всю жизнь даже нормально поговорить было не с кем. Никого не было у меня!

И разрыдалась так горько, что я растерялся. Я всегда теряюсь, когда девчонки начинают реветь. Вроде, знаю, что на самом деле ничего страшного, поревут и успокоятся, им так легче переживать неприятности, ещё никто никогда не умирал от слёз. Но всё равно совершенно невыносимо на это смотреть.

– Ладно тебе, – наконец сказал я и накрыл её руку своей ладонью, потому что знаю только два способа утешения: ласково прикасаться, или дразниться и задирать, но второй сейчас явно был неуместен. – Извини, я неправильно тебя понял. Но ты же сама сказала, что в том вагоне спят твои друзья.

– Вымышленные, – почти беззвучно прошептала Агата. Вытерла слёзы блестящим рукавом своего халата и продолжила уже вполне спокойно: – С детства считала, что самые лучшие люди в мире это вымышленные друзья. Только теперь они у меня не просто картинки в воображении, а как живые. Собственно, живые и есть. Такие хорошие получились! Феликс и Линда, брат и сестра. Оба в меня влюблены – совсем немножко, не до такой степени, чтобы становиться любовниками, а только чтобы, знаешь, такая счастливая искра была. Больше всего на свете люблю эту искру, вечное обещание будущей страсти, которое тем и прекрасно, что не сбудется никогда… И ещё Марк. Он уже старик, но очень бодрый и жизнерадостный. Мне совсем не надо, чтобы тут кто-то начал кряхтеть и стонать! Но мой Марк не таков. Он профессор философии, невероятно умный, а в молодости был археологом, так что историю тоже знает, вдоль и поперёк. И приключений у него было, как у Индианы Джонса – ты же знаешь, кто такой Индиана Джонс? Ну вот, Марк примерно такой же, его рассказы лучше любого кино. Он мне почти как дед, я всегда о таком мечтала, но оба дедушки умерли ещё до моего рождения. Я всю жизнь думала, будь у меня умный, любящий дед, может, всё бы сложилось иначе; ладно, не важно, сослагательное наклонение для слабаков. Не было у меня никакого деда. Зато теперь всегда будет Марк.

Я слушал Агату и практически погибал от нежности. Сам понимал, всё дело в прикосновении, уберу руку с её ладони, сразу стану гораздо спокойней относиться к её признаниям. Но руку не убирал.

– На самом деле, за это тоже тебе спасибо, – вдруг сказала она.

– За что именно? – удивился я.

– За моих прекрасных друзей. Это же была твоя идея. Я бы сама не додумалась. Ни за что не призналась бы себе, что для полного счастья мне не хватает других людей.

– Моя идея? Надо же, совершенно не помню, когда успел такое тебе сказать.

– А ты и не говорил. Только подумал. Когда мы виделись в последний раз, ты смотрел на мой поезд и думал, что путешествовать лучше в хорошей компании. И всем сердцем этого мне желал.

– Да, правда, – вспомнил я. – Так ты мои мысли читаешь?

– Иногда, – призналась Агата. – Ты извини, я не нарочно, оно как-то само получается. На самом деле, не только твои мысли. Я очень много про тебя знаю, хотя ничего для этого не делала. Причём такие странные вещи, что сама точно выдумать не смогла бы.

– Да ладно! – невольно улыбнулся я. – Ты, и вдруг выдумать не смогла бы?

– Тебя точно не смогла бы. У меня совсем иначе работает голова. Только поэтому и отличаю информацию о тебе от обычных фантазий – это никак не могут быть мои фантазии, уж настолько я знаю себя. А про хорошую компанию я тогда так ясно услышала, как будто ты не просто думал, а вслух говорил. И сперва даже мысленно с тобой спорила: никто мне здесь больше не нужен, лучше сам приходи. Но ты не приходил. Я очень скучала – не по каким-то абстрактным людям, а именно по тебе. Вспоминала, как мы здорово ехали вместе, сидели, обнявшись, смотрели в окно, и как тебе нравилось всё, что я рассказывала. Все мои придуманные миры. У меня никогда в жизни ничего подобного не было – чтобы я рассказывала своё самое тайное, никому не понятное и не нужное, а другой человек слушал, затаив дыхание, и думал, что я со своими смешными мечтами лучше всех в мире – причём не почему-то, а именно из-за них!

– Но это же правда, – сказал я. – Ты и есть лучше всех в мире. Таких, как ты вообще не бывает! Один только Тёмный полярный материк Чобамбайя чего стоит. И Драконьи горы. И священные рощи. И пограничная крепость Эль-Ютокан.

– Спасибо, – вздохнула Агата. – Рада, что ты так думаешь. Но этого оказалось недостаточно, чтобы ты захотел сюда вернуться, вот в чём беда. Понятно, почему: у тебя и без меня жизнь полна волшебства. Мой поезд – не единственное чудо, которое в твоей жизни случилось, а одно из великого множества. Если честно, это очень обидно. Но оно так.

– Но если бы я был человеком, для которого твой поезд единственное и неповторимое чудо, я бы не смог продлить его существование, – заметил я. – Только горько оплакивать потом ускользнувшее прекрасное наваждение до конца своих дней и впустую мечтать, чтобы оно однажды вернулось. А у тех, кто способен помочь в подобных делах, обычно довольно интересная жизнь.

– Да, я тоже об этом подумала, – кивнула Агата. – Не сразу, но постепенно дошло. И тогда я решила: ладно, если я для тебя – не единственная во Вселенной, пусть ты тоже будешь для меня не единственным. Так честно. Значит, мне понадобятся лучшие на свете друзья. Буду проводить с ними время, пока ты занят своими удивительными чудесами. А если однажды придёшь, они тебе тоже понравятся, потому что – ну, сам говоришь, я лучше всех в мире. А они – это тоже в каком-то смысле я. Мне кажется, когда человек придумывает других людей, не каких попало, для смеха, или там, не знаю, остроты сюжета, а идеальных, прекрасных, рядом с которыми сам хотел бы жить, он берёт за основу себя. По крайней мере, я не представляю, как можно иначе. Во-первых, себя я знаю. А во-вторых, будем честны, лучше меня для меня самой никого в мире нет!

– Ты совершенно права, – невольно улыбнулся я.

– Хорошо, что ты со мной согласен. Потому что я именно для этого взяла твою силу. Чтобы у меня появились друзья. Люди – это не вино, не книжка и не пирог. Очень много надо магической силы, чтобы их создать. У меня столько не было. После того, как я решила больше не забирать твою силу, её, честно говоря, почти ни на что не хватает. Ни на какие дополнительные чудеса. И это сразу понятно, как только попросишь: отказ ощущается, как мягкий удар изнутри. Если что, я не жалуюсь, самое главное чудо со мной уже случилось: я после смерти не умерла. И поезд никуда не исчез, и ветер приносит солёный запах океана Кэймоши, окружающего Империю Ар-Йетомайри, аромат цветущих склонов доброго вулкана Юшатты, белую пыль с Драконьих гор, на это твоей силы хватило, грех продолжать её отбирать. Но на друзей я взяла, потому что больше всего на свете хотела, чтобы они появились. Больше не буду так делать, честное слово. Прости.


Не то чтобы я ждал от Агаты формальных извинений. Но именно это её «прости» окончательно примирило меня со случившимся. Как-то расставило всё на места. Ну и заодно дало мне надежду, что подобные происшествия будут повторяться не слишком часто. Вряд ли Агата захочет поселить в своём поезде целые сотни вымышленных друзей. И добавить к составу десяток плацкартных вагонов, чтобы их разместить, – подумал я и рассмеялся, представив, как вымышленные друзья получают в порядке очереди вымышленное постельное бельё у похмельного вымышленного проводника.

– Ты чего смеёшься? – спросила Агата. – Ты учти, я же не всегда твои мысли слышу. Иногда да, иногда нет. И сейчас, например, не знаю, о чём ты думаешь.

– И хорошо, что не знаешь. Глупости всякие крутятся в голове.

Обнял её, как давно хотелось, уткнулся носом в её плечо. Спросил:

– А у тебя за окнами всегда ночь?

– Не всегда. Но часто. Ночи здесь почему-то гораздо длинней дней. Может быть, потому что мне всегда больше нравилось ехать в поезде ночью? Все спят, никто не мешает, за окном в темноте проплывают огни… И вот прямо сейчас – видишь, какое сияние там, вдали? Думаешь, это фонари такие яркие? Ошибаешься! Это Шамборхан, удивительный город, где осветительные приборы не нужны. Люди из Шамборхана светятся сами, ярче, чем ты, лучше любых фонарей, причём чем дольше живут, тем сильнее светятся, а умирая от старости, целиком превращаются в свет и некоторое время сияют, как огромные звёзды над городом, чтобы близкие не огорчались, а потом понемногу разлетаются по каким-то своим делам, о которых живые не знают, только догадываются, что лучше и интересней ничего в мире нет.

Я представил этот последний утешительный свет, привет из будущего бессмертия, в котором все станут беспечными весёлыми звёздами – хотел бы я сам после смерти так засиять, чтобы никто обо мне не печалился – и сказал:

– Ты всё-таки очень добрый демиург.

– Когда как, – усмехнулась Агата. – Могу спорить, что суровая жизнь колдунов на Тёмном материке Чобамбайя не понравится никому, кроме меня.

Я открыл рот, чтобы спросить: «А там не холодно?» Потому что если тепло, я тоже согласен на всего семь светлых солнечных дней в году. А если там лютая стужа, тогда без меня, пожалуйста. Но начав говорить, обнаружил, что Агаты уже нет рядом. И я больше не еду в поезде, а сижу в серебристой траве под сияющим ярко-лиловым небом Тёмной Стороны. Час прошёл, и я вернулся, как договаривались. Чуть раньше, чем мне хотелось бы, но лучше уж так, чем вообще никогда.


– Какое всё-таки счастье, что ты меня так бережёшь! – сказал я вслух. – И вообще, какое же счастье – всё сразу. Моя жизнь, и то, что я сейчас здесь сижу, и поезд, и Агата, и люди, сияющие после смерти, и этот её Эль-Ютокан. Знаешь, что такое Эль-Ютокан? Крепость на границе между мирами, где основная обязанность стражников – веселиться, чтобы избыток их радости доставался соседним мирам. Я бы такого в жизни не выдумал, а она, представляешь, да. Такая удивительная девчонка эта Агата, жалко, что умерла; круто, что не совсем умерла… Слушай, а я же для тебя, наверное, примерно как для меня Агата? Прикольная штука, которая очень нравится и без тебя пропадёт, а это было бы невыносимо, потому что таких больше нет?

Ответом мне был порыв ветра, весёлый и дружелюбный, по ощущениям, но такой сильный, что я повалился на спину, дрыгая ногами, как жук; если Тёмная Сторона хотела таким образом сказать: «Ну ты и балда!» – отлично у неё получилось, по крайней мере, я понял именно так. Но это было совсем не обидно, а наоборот так здорово, словно я не упал, а взлетел. Беспомощность равносильна могуществу в одном-единственном случае – когда тебя кладёт на лопатки заигравшаяся Тёмная Сторона.

Однако я не растерял на радостях остатки ума, а наоборот, наконец-то обрёл. Возможно, просто голова включилась от удара об землю; зная себя, совершенно не удивлюсь. И вдруг ясно увидел выход из мучившей меня ситуации, да такой очевидный, что сам удивился, как мне раньше это в голову не пришло.

– А можно устроить так, чтобы Агата и поезд продолжали существовать, но силу у меня больше не забирали? – спросил я.

Не особо рассчитывал услышать внятный ответ; собственно, и не услышал, зато ощутил внезапный душевный подъём, который со свойственным мне на Тёмной Стороне избыточным оптимизмом перевёл как: «До сих пор тебе всё было можно, с чего бы вдруг стало нельзя?» Ну то есть, не обязательно именно такими словами, но что Тёмная Сторона со мной согласилась, я точно знал. Сказал:

– Тогда давай так и сделаем. А если Агате снова что-то понадобится, пусть попросит – словами, по-человечески, как я прошу у тебя. Я же совсем не против делать подарки. Бывают такие прекрасные чужие дела, ради которых вполне можно пожертвовать собственными интересами. Просто не хочу всё время ждать внезапного нападения. Хочу сам решать.

Не знаю, что подумала по этому поводу Тёмная Сторона – строго говоря, что наш Мир обо мне подумал – но тараканы мне в рожу не полетели. Даже дерево на башку не упало, хотя это, я уверен, очень просто устроить. Только тёплый тёмно-зелёный ветер взъерошил мне волосы, а другой, прохладный, оранжевый, щекотной тонкой струйкой забрался в рукав.

– Спасибо, – сказал я. – Всё-таки невероятно круто, что вдруг стало можно с тобой разговаривать, а не просто заваливать просьбами. Вообще не представляю, как за такое счастье благодарить.

«Да всегда было можно, просто слушать ты ни хрена не умел. А когда припекло как следует, сразу начал кое-что понимать». То ли я сам это подумал, то ли всё-таки услышал ответ извне. На всякий случай согласился вслух:

– Говорят, даже лесного оборотня можно научить читать, если за каждую вызубренную букву от пуза кормить.

* * *

Обычно мне легко удаётся договориться с Тёмной Стороной о времени возвращения в так называемый реальный мир – когда точно знаю, чего хочу и при этом достаточно чётко формулирую. На этот раз с формулировкой я был предельно аккуратен, поэтому явился в Дом у Моста даже немного раньше, чем Трикки и мой горемычный пленник – как, собственно, и хотел. Терпеть не могу, когда обо мне беспокоятся, зато очень люблю ставить всех на уши и производить фурор.

Вот и сейчас я ввалился в кабинет сэра Джуффина Халли, который, всё ещё не подозревая о происшествии в «Весёлых рыбах» и моих злоключениях, безмятежно читал захватывающую любовную переписку Старшего Мастера счёта Кредитной Канцелярии при Управлении Больших Денег с куанкулехской красоткой-путешественницей Луйси Шу, вернее со скрывавшейся под этим именем группой студентов-историков, раскопавших в архивах какое-то старинное приворотное заклинание, действующее исключительно в письменном виде, и решили проверить его эффективность, разослав приворотные письма доброй дюжине высокопоставленных государственных чиновников. Решили, что вельмож, в отличие от нормальных людей, не жалко, зато, если дело выгорит, будет очень смешно.

Справедливости ради, вышло и правда смешно, но при этом ужас кромешный. Во-первых, с подобными делами всегда так много следственной возни, что даже добродушный сэр Мелифаро, большой любитель дурацких розыгрышей, проклинал шутников раз по триста на дню. А во-вторых, даже очень смешное магическое преступление, направленное против государственных служащих высокого ранга, автоматически получает статус особо опасного; то есть основная проблема Тайного Сыска теперь заключалась в том, как спасти шутников от Холоми. Хоть специальную статью, вводящую новый вид уголовного наказания «оставить на дюжину дней без мороженого» в Кодекс Хрембера задним числом вноси.

В общем, Джуффин мирно наслаждался вечерним чтением следственных документов, когда я вошёл в его кабинет и, экстатически закатив глаза, объявил:

– Сейчас напророчу пророчество. Трепещи и внимай: буквально с минуты на минуту здесь появится огромный мрачный старик и выразит желание немедленно тебе сдаться. А потом будет разнообразно каяться. В чём именно, точно не знаю. Я пока довольно неопытный пророк.

Джуффин с интересом принюхался. Не учуяв запаха безумия, разочарованно фыркнул:

– Не смешно.

– Ты не пророк, сэр Макс, – подал голос буривух Куруш с верхней полки книжного шкафа. – На своём веку я перевидал немало пророков, и хорошо знаю, по каким признакам их можно отличить от остальных людей. А у тебя не наблюдается ни одного из этих признаков. Мне очень жаль, если я тебя огорчил, но…

Куруш явно хотел продолжить разоблачительную речь, не так уж часто ему удаётся выводить самозванцев на чистую воду, но в этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился обещанный мною мрачный старик. Правда, не такой огромный, как мне с перепугу запомнилось. Просто довольно большой.

– Я пришёл сдаться Джуффину Халли, – уныло объявил он.

Буривух обиженно умолк, а Джуффин адресовал мне одобрительный взгляд:

– А неплохо подстроено. И даже время правильно рассчитал, а это обычно твоё самое слабое место…

– Слушай следующее пророчество, – перебил его я. – Сейчас сюда ещё и Трикки заявится. Собственно, вот и он!

Трикки Лай вошёл в кабинет вслед за моим пленником. И выглядел даже более мрачным, чем тот. Явно заранее предвкушал, как он сейчас признается Джуффину, где и в каком состоянии меня оставил. И что ему прилетит в ответ.

Было бы круто, если бы Трикки тоже сказал: «Я пришёл сдаться Джуффину Халли». Но он как-то не сообразил.

Увидев меня, живого, здорового и даже несколько избыточно бодрого, Трикки расплылся в улыбке, а старик метнулся ко мне с торжествующим воплем: «Я с тобой, хозяин!» Я инстинктивно отпрянул и скрылся за креслом Джуффина в надежде, что жаждущий моей близости злодей туда не протиснется. Ужас, на самом деле. Но красоту мизансцены я всё равно оценил.

– Один – ноль в вашу пользу, – объявил Джуффин. – Я окончательно перестал понимать, что происходит, а это редкое удовольствие по нынешним временам.

– Мы его почти случайно поймали, – скромно признался я. – Ввалился в «Весёлые рыбы», когда мы там ужинали и на какую-то маленькую красивую леди напал; впрочем, барышня благополучно отбила атаку и исчезла, бросив кучу еды. Подробности пусть сам выкладывает, я ему велел всё тебе рассказать. А я, если ты не против, посижу и послушаю. И Трикки, если можно, тоже, а то нечестно получится. Мы оба пока ни черта не знаем, и нам интересно. И давай камру закажем. И пару центнеров хоть какой-то еды. За это я… ну, например, не метну свой Смертный Шар ни в кого из присутствующих. И в отсутствующих, так и быть, тоже ни хрена не метну.

– Ты что, напился? – наконец осенило Джуффина.

– Спасибо, – поблагодарил его я. – Ты всегда великодушно преувеличивал мои скромные достижения. Вот и сейчас сразу – «напился»! Шикарно звучит. Особенно с точки зрения человека, который выпил всего-то пару глотков несуществующего призрачного вина, да и то исключительно из вежливости. Чтобы хозяйку не обижать.

– Вот теперь мне стало по-настоящему интересно, – усмехнулся шеф Тайного Сыска. – Может, лучше тебя допросить? Тем более что про почтенного магистра Адорру я и так много разного знаю. И не считал эту информацию особо занимательной даже полторы сотни лет назад.

– Лучше всё-таки начни с него, – посоветовал я. – Он круче, он в трактире барышню обижал, а я сегодня никого пальцем не тронул. Оставь меня на десерт. Тем более что со мной сейчас человеческим языком говорить практически бесполезно. Ничего умного я всё равно тебе не скажу. Меня надо усыпить, безжалостно околдовать и смотреть, как кино.

– Так и быть, – невозмутимо кивнул Джуффин. – Безжалостно околдовывать я люблю.

* * *

Допрос магистра Адорры Куфтая затянулся почти до рассвета. Не то чтобы он так уж много успел натворить с момента возвращения в столицу Соединённого Королевства, но побуждаемый моим приказом рассказать Джуффину всё, о чём тот захочет узнать, старик начал открывать самые сокровенные тайны Ордена Решёток и Зеркал, да с такими подробностями, что бедняга Трикки Лай, заместитель начальника Столичной полиции, в прошлом частный детектив из Тулана, в общем, не самая кисейная барышня в Соединённом Королевстве, сидел с совершенно пришибленным видом и явно боролся с желанием заткнуть уши. Я бы и сам, пожалуй, с таким сидел, если бы не успел навидаться вещей похуже, чем он в эту ночь наслушался. А в некоторых принять непосредственное участие, причём в самых разных ролях – жертвы, героя, просто свидетеля, а пару раз и виновника происшествия. Бывало и так.

В конце концов, у Джуффина исчерпались вопросы, Трикки залпом выпил почти полный стакан Осского аша и отправился спать, а магистр Адорра Куфтай был избавлен от власти моего Смертного Шара, что, честно говоря, не подняло ему настроения. То есть бедняга только теперь понял, как влип.

Водворив арестованного в камеру предварительного заключения, Джуффин испытующе посмотрел на меня:

– Ты не передумал, сэр Макс?

– Не передумал – что именно?

– Позволить мне тебя усыпить и посмотреть, что с тобой случилось.

– Можно подумать, у меня есть выбор, – удивился я.

Но Джуффин ещё больше меня огорошил.

– Ну, разумеется, есть. Ты не государственный преступник. И больше не мой ученик, следить за каждым шагом которого моя обязанность. И явно не нуждаешься в экстренной помощи. По крайней мере, выглядишь совершенно здоровым, и я не вижу на тебе следов чужого колдовства. В перечисленных случаях я действительно не считаю нужным спрашивать разрешения. А так-то ты не обязан пускать меня в свою частную жизнь. Не в моих интересах, конечно, сообщать тебе это именно сейчас, когда меня разрывает от любопытства. Но когда у человека есть выбор, он имеет полное право об этом знать.

– Если тебя разрывает, то и говорить не о чем, – улыбнулся я. – Значит, пришла моя очередь тебя спасать. – И добавил уже серьёзно: – Спасибо, я рад, что у меня есть выбор. Но я его заранее сделал. Ты расхлёбывал последствия истории с моим наваждением, а значит, имеешь полное право узнать её продолжение. Просто нечестно, да и не в моих интересах от тебя что-то скрывать. А если начну на словах пересказывать, что случилось, могу упустить детали, потом они внезапно окажутся самыми важными и приведут к какой-нибудь никому не нужной утомительной катастрофе – ну уж нет, это мы уже проходили сто раз.

– Когда ты говоришь настолько разумные вещи, я начинаю опасаться, что тебя подменили, – усмехнулся Джуффин. – Впрочем, когда ты несёшь полную чушь, тоже думаю, что подменили: я же много лет его знаю, он не настолько дурак! А когда молчишь, тем более подменили: он не может так долго молчать, это же сэр Макс!

– Просто меня подменяют несколько раз в сутки, – объяснил я. – И так называемый «сэр Макс» – не константа, а непостоянная сумма всех этих подменышей.

– По большому счёту, – согласился Джуффин, – это о любом можно сказать.

* * *

– Ого, да тут настоящего живого сэра Макса показывают! Не зря пришла, – сказала леди Сотофа Ханемер.

Она почти целиком утонула в огромном кресле. И выглядела как добрая сельская бабушка, приехавшая навестить столичного внука – маленькая, кругленькая, с седыми кудряшками, выбивающимися из-под старомодного тюрбана, в скромном лоохи, с чёрными от земли ногтями, потому что магия магией, но любой человек, будь он хоть трижды ведьмой с двумя Тенями, имеет полное право всласть покопаться в своём саду.

Я люто завидую её чувству комического: получать удовольствие от настолько безобидного облика – высший пилотаж. Уж на что я ценю самоиронию, но на месте леди Сотофы наверняка порывался бы выглядеть каким-нибудь жутким чудовищем с бездной вместо лица; я, собственно, и на своём иногда порываюсь, но держу себя в руках, потому что сам понимаю: бездна вместо лица мне пока не по чину. Просто не заслужил.

– Ты куда вообще подевался? – спросила леди Сотофа. – С самого начала весны ни разу в гости не зашёл.

Я неопределённо развёл руками, как бы показывая, что подевался в весь остальной мир. Но леди Сотофа была неумолима.

– Это не ответ. Учти, я на тебя почти взаправду сердита и желаю насладиться твоим раскаянием. Так что давай, начинай оправдываться. Поизмываюсь всласть и прощу.

– Да я только проснулся, – сказал я. – Какое может быть раскаяние вот так сразу, с утра? Я даже слова ещё не все вспомнил. Только самые короткие и простые. Максимум из трёх слогов.

Это была чистая правда. Проснулся я минут десять назад от зова Джуффина: «Дуй в гостиную, мы с Сотофой там тебя ждём». И употребил эти десять минут без особого толку. То есть вместо того, чтобы добыть из Щели между Мирами кофе, выпить залпом и превратиться хотя бы в подобие разумного человека, стоял перед платяным шкафом и бессмысленно пялился в его потаённые бездны, раздумывая, что следует надеть по случаю визита леди Сотофы. При том что она единственная из моих знакомых, кто ни разу в жизни не попытался прикопаться к моему альтернативно изысканному гардеробу. Ну и ещё, конечно, Король.

– Из трёх слогов вполне подойдёт, – заверила меня леди Сотофа. – Длинные слова обычно ничего толком не объясняют, а просто красиво звучат. Впрочем, ладно, выпей сначала кофе. Этот напиток творит чудеса – жаль, что только с тобой! Насмотревшись на твои удивительные превращения, я несколько раз добывала его из Щели между Мирами и ставила эксперименты над своими послушницами, которым могло бы пойти на пользу внезапное прояснение ума. Двух девчонок с непривычки стошнило, остальные просто расплакались и на всякий случай покаялись в каких-то никому не интересных проступках. Но не поумнела, к сожалению, ни одна.

– Бедные девочки, – пригорюнился сэр Джуффин Халли. – Вот так вступаешь в магический Орден, наивно мечтаешь о всякой милой романтике: власти над Миром, толпах привороженных покорных красавцев, венках из цветов фаумхайны[11], весёлых вечеринках с фэтанами, смене тел, как надоевших платьев, буйных плясках на могилах школьных учительниц и других заклятых врагов, даже не подозревая, какая тебя ожидает потусторонняя жуть.

Эти двое так любят ругать кофе, что даже если он мне когда-нибудь разонравится, всё равно придётся ради их удовольствия иногда добывать зловещий напиток из Щели между Мирами и употреблять у них на глазах.


Выпив залпом крепкий горький эспрессо, я проснулся ровно настолько, чтобы наконец-то обрадоваться леди Сотофе. Но при этом ещё недостаточно, чтобы задуматься о цели её визита и начать гадать, что за кошмарный трындец Джуффин углядел в моих вчерашних приключениях – если уж такую подмогу позвал. В общем, удачный баланс получился – чистая радость и никаких тревог.

– Кайся давай скорей, – улыбнулась леди Сотофа. – А то я пришла с гостинцами. Но пока не покаешься, не получишь ни единого пирожка.

– Вообще-то я уже жестоко наказан – самим фактом, что так долго к вам не заходил, – вежливо начал я.

– Красиво завернул, – одобрила она. – Но развивать эту мысль не советую. Для дипломата у тебя слишком наглая рожа, сэр Макс.

– Это не дипломатия, а чистая правда, – вздохнул я. – Я очень без вас скучал.

– И тебе так понравилось мучиться, что решил подольше не приходить?

– Да просто приводить к вам тот вариант себя, от которого даже я сам не в восторге – деньги на ветер, – объяснил я. – Если бы вы меня по делу позвали, пришёл бы, конечно, куда деваться. А так… ну, просто ждал, когда куча хлама снова превратится в человека, которого можно к вам в гости пускать.

– Да ладно тебе, – отмахнулась леди Сотофа. – Не выдумывай – «куча хлама»! Все бы такими кучами были. Нормальный сэр Макс.

– Сейчас уже вполне ничего, – согласился я. – Есть ещё куда улучшать, но показывать вам уже можно, даже такого заспанного. А раньше… ну слушайте, просто поверьте на слово. Вы бы меня, чего доброго, разлюбили, поглядев на это фуфло.

– Надеюсь, ты просто так глупо шутишь, – сухо сказала леди Сотофа. – Разлюбить кого-то, когда он в беде, это точно не про меня.

– Извините, – спохватился я, – сформулировал неудачно. Имел в виду, что вы были бы от меня в несколько меньшем восторге, чем обычно. Вот вы смеётесь, а для меня это важно. Хочу всегда быть ослепительно прекрасным в ваших глазах. И не потому что настолько самодовольный болван, просто так выгодней. Сами же знаете, представления окружающих о человеке воздействуют на него, хочет он того или нет. Особенно представления могущественных людей. Я всегда любил пускать пыль в глаза, а со временем понял, зачем это надо и как работает: сперва просто прикидываешься круче, чем есть, а потом таким на самом деле становишься, отчасти собственными усилиями, но отчасти и потому, что тебе поверила целая куча народу. Великая поддержка – твой идеальный образ в чужих головах. И наоборот, когда многие видели тебя слабым и таким сохранили в памяти, выкарабкаться гораздо трудней.

– Всё правильно ты говоришь, – кивнула леди Сотофа. – Но в твои рассуждения вкралась одна роковая ошибка. Мы же не беспамятные дураки, способные держать в голове только самое последнее впечатление. И на собственном опыте знаем, что минута, год, да хоть целое столетие слабости ничего особенного не означают. Просто тяжёлый период, у всех иногда бывает. И уж точно не отменяет былых заслуг. О любом человеке следует судить по его наивысшим взлётам. А в остальные моменты – поддерживать, помогать и поднимать настроение. Затем, собственно, и нужны друзья.

– Вот такие простые вещи мне почему-то в голову не приходят, – признался я.

– Да всё тебе приходит, – отмахнулась леди Сотофа. – Ты обычно именно так поступаешь с другими, когда им худо: помогаешь, чем можешь, и помнишь, что на самом деле они, как ты любишь выражаться, круты. И сам ко мне и другим не раз за помощью бегал, не особо опасаясь внезапно нам разонравиться. Так что не заливай.

– Ваша правда, – растерянно подтвердил я.

– Ладно, – вздохнула леди Сотофа. – Пока ты сам найдёшь нужный ответ, Мир поседеет от старости. Так и быть, сама объясню, почему ты так долго мне не показывался. Просто берёг от меня своё драгоценное наваждение. Думал небось как увижу, во что оно тебя превратило, страшно разгневаюсь и сразу придумаю способ покончить с безобразием, твоего мнения не спросив. Вот и всё.

– Может, и так, – неохотно согласился я. – То есть я не думал, что вы непременно угробите поезд, но опасения вполне могли быть неосознанными, потаёнными. Я – великий мастер скрывать от себя то, о чём знать не хочу.

Джуффин, всё это время задумчиво набивавший трубку, удивлённо приподнял бровь. Вероятно это означало: «опять подменили, ишь умный какой!»

– Все мы в этом деле великие мастера, до поры до времени, – вздохнула леди Сотофа. – Просто в какой-то момент это становится слишком опасно, и приходится переучиваться. Могущество требует абсолютной внутренней честности, без неё далеко не уйдёшь. А то бы я тоже с большим удовольствием кое-чего о себе до сих пор не знала. Не говоря уже о других! Например, что ты, сэр Макс, настолько очаровался первым попавшимся наваждением, что был готов променять на него – ладно бы только Мир и всех нас, но и саму магию. И свою удивительную судьбу.

– Ну всё-таки не настолько… – начал было я, но заткнулся буквально на полуслове. Потому что, по большому счёту, леди Сотофа была совершенно права.

– Мне это очень не нравится, – сказала она. – Я не вмешивалась только потому, что бессмысленно становиться между человеком вроде тебя и его любовью, кого бы и что бы он сдуру ни полюбил. Ждала, пока сам опомнишься. Хвала магистрам, вроде бы дождалась.

– Мне бы вашу уверенность, – невольно улыбнулся я. – Думаете, опомнился?

– Не думаю, знаю. Посмотрела на твои вчерашние похождения. Джуффин меня позвал.

Не то чтобы я действительно возмутился, но ехидно спросил:

– А билеты на представление он на площади перед Мохнатым Домом не продавал?

– Пытался, да желающих не нашлось, – усмехнулся Джуффин. – А Сотофу по старой дружбе пришлось бесплатно пустить, извини. Надо было с ней посоветоваться. Очень уж мне твоя мёртвая подружка сперва не понравилась.

– С чего это вдруг? – удивился я. – Отличная же девчонка. И силу она у меня забирала не нарочно, ты знаешь. А когда поняла, что происходит, нашла способ всё прекратить, хотя здорово рисковала, ну или только думала, что рискует, какая разница, боялась-то по-настоящему. И всё равно сделала, как решила. Она очень крутая. Что тебе не так?

– Вот и я не мог понять, что мне не так, – спокойно согласился Джуффин. – Поэтому решил позвать Сотофу. Она в девчонках, живых и мёртвых, лучше меня разбирается.

– И?… – я с надеждой посмотрел на леди Сотофу. – Вам-то она понравилась?

– Понравилась – не то слово, – серьёзно ответила та. – Мне однажды рассказывали о любителе оперы, который впервые в жизни услышал пение хуба[12], сперва прослезился от счастья, а после начал кричать: «Так не бывает! Ну не бывает же так!» Я сейчас хорошо его понимаю, тоже того гляди закричу. Настолько неукротимая воля очень редко встречается, а в магии она – самое главное. Вечный непобиваемый козырный туз. У этой девочки не было ни знаний, ни опыта, ни каких-то тайных талантов, ни даже умения верить в чудо – вообще ничего, кроме страстного младенческого желания повернуть всё по-своему и получить леденец, которого и в природе-то нет, только в её фантазиях. Но этого оказалось достаточно, чтобы умерев, примерещиться не где попало первому встречному – такое как раз очень часто случается с последними смертными снами, из них выходят красивые недолговечные миражи – а в Магическом Мире, и не первому попавшемуся прохожему, а кому надо, и вот так сходу очаровать. Я локти кусала, что она живой мне на глаза не попалась. Родись девочка в нашем Мире, я бы по Мосту Времени за такой пошла, не раздумывая, чтобы отнять у смерти и забрать под крыло. Но в чужих мирах я пока не настолько хозяйка, чтобы строить там Мосты Времени. Жалко до слёз! Я очень рада, что ты продлил жизнь ей и её наваждению, хотя мне совсем не нравится цена, которую ты заплатил. Обратись ты ко мне тогда за советом, я бы сказала: плюнь на всё и спасай себя. Но что сделано, то уже сделано. Ты, хвала магистрам, остался цел, и девочка существует в достаточной степени, чтобы заслуженно наслаждаться плодами трудов своей жизни – очень странных, но по-своему прекрасных трудов. Всегда знала, что у судьбы бывают совершенно удивительные представления о справедливости и милосердии. Но хоть так. Всё равно хорошо.

– Эта неукротимая сила младенческого желания делает мёртвую леди похожей на талисман, изготовленный великим мастером, – заметил Джуффин. – Собственно, в каком-то смысле, леди и есть такой талисман, просто мастер – не какой-нибудь неизвестный древний колдун, а ты сам. А поскольку не понимал, что творишь, власть над сотворённым находится не в твоих руках. И вряд ли когда-то в них будет – вот что мне очень не нравится. Не в упрёк тебе говорю, кто угодно мог бы так влипнуть, даже я сам, не сейчас, так лет триста назад.

– Я вообще не знал, что это и есть «влипнуть», – мрачно заметил я.

– Ну да. Изнутри-то оно совсем безобидно выглядит. Просто тебе полюбилось красивое наваждение, и ты захотел, чтобы оно задержалось в Мире подольше – вполне обычное дело, каждый из нас хоть однажды так поступал. О мёртвой женщине в поезде ты тогда вообще не подозревал, а когда познакомился с ней, влип ещё крепче, потому что к очарованию призрачного поезда добавились восхищение, сострадание, чувство родства, нежность, жалость и долг.

– Да, – согласился я. – Всё так.

– Я пока не знаю, что со всем этим делать, – заключил Джуффин. – Да и надо ли? Для населения твой поезд, похоже, вполне безопасен; по крайней мере, людей он не похищает. Несколько подвыпивших смельчаков в разное время пытались туда забраться, но никому не удалось даже взяться за поручень: с точки зрения живого человеческого тела никакого поезда нет. Ну и славно, нам забот меньше, не придётся разгонять ярмарку и ставить охрану на пустыре. Пусть люди развлекаются. В Мире предостаточно наваждений, теперь к ним прибавилось ещё одно.

Он помолчал и добавил уже совсем другим тоном:

– Правда чужие смертные сны на моей памяти никто никогда не овеществлял. Никому из опытных магов в голову не пришло бы такое учудить. Даже Махи Аинти, уж на что был любитель продлевать существование всему что во тьме случайно сверкнёт, ни за что не стал бы связываться со смертным сном. А ты просто по незнанию влип. Я не хочу оставлять тебя разбираться с этим непонятным явлением один на один. Но от меня толку немного, просто нет опыта в подобных делах. Поэтому я позвал Сотофу. А кого ещё было звать?

– Извини, что тебя не спросили, – улыбнулась леди Сотофа. – Я, в общем, и так догадывалась, что ты не откажешь мне в удовольствии подсмотреть, как прошёл твой день. Жалко было ради формального, в сущности, согласия тебя будить. А ещё жальче было бы потом усыплять заново: я же правда соскучилась. Слово за слово, проболтали бы до полудня, уж я-то нас знаю. Поэтому решила: сначала дело, разбудим потом.

Я помимо воли расплылся в улыбке. Потому что когда леди Сотофа Ханемер вот так запросто признаётся, что по тебе соскучилась и была готова до полудня болтать, становится практически всё равно, что случится дальше. Жизнь уже окончательно, бесповоротно, навсегда удалась.

– Ты пирожки-то не зажимай, – сказал ей Джуффин. – Сэр Макс теперь на одних твоих комплиментах до конца года протянет, зато я голоден, как фэтан в безлюдной пустыне.

– Ладно уж, – усмехнулась леди Сотофа. – Налетайте. Не обратно же их, в самом деле, волочь.


Граф Риххири Гачилло Вук, правитель одноимённого графства, входящего в состав Соединённого Королевства, носит прозвище Тёмный Мешок, потому что всюду таскает с собой старый мешок, куда, по свидетельствам очевидцев, помещается то ли всё его движимое имущество, то ли только та его часть, которая может понадобиться в путешествии – включая запасного менкала в парадной сбруе и огромный походный котёл.

Так вот, по сравнению с корзинкой для пикников, с которой обычно ходит в гости леди Сотофа, волшебный мешок графа Гачилло – полная ерунда. В этой корзинке помещается сама бесконечность. Такая приятная, ни к чему не обязывающая бесконечность, состоящая, по большей части, из пирожков. По крайней мере, когда леди Сотофа начинает вынимать из своей корзинки гостинцы, как-то сразу становится ясно, что они не закончатся никогда, просто в какой-то момент займут все свободные поверхности, и тогда леди Сотофа милосердно остановится – но вовсе не потому, что её гостинцам пришёл конец.

Эта роскошь, конечно, совершенно оглушительно благоухала, как будто её только что вынули из печи, и сулила неописуемые наслаждения, но мне после всех этих разговоров было не до еды.

– Ты так на нас смотришь, как будто мы Дымные Вестники Погибели, – заметил Джуффин.

– Грешные Магистры, а это ещё кто?

– Такие гигантские существа неизвестной природы, вроде бы сотканные из густого тёмного дыма, но при этом достаточно плотные, чтобы можно было дотронуться, или даже обнять. Я сам их ни разу не видел, но если верить старинным хроникам, в древности Дымные Вестники Погибели приходили за умирающими королями, героями и великими колдунами и уводили их с собой, чтобы таким замечательным людям не пришлось умирать обычной человеческой смертью. Правда, потом их роковые визиты почему-то прекратились – может, в Дымной Обители смерти просто места закончились? С Харумбой, по слухам, уже примерно лет через триста стрясётся та же беда… Ладно, не важно. Факт, что мы – не они. Мы с Сотофой, во-первых, сам видишь, не дымные. Во-вторых, не погибели. В-третьих, даже не вестники. А просто незваные гости, которых по ряду причин нельзя сразу вытолкать в шею. Но это, по-моему, не особенно страшно. Не настолько, чтобы отбить аппетит.

После этого я, конечно, был вынужден взять пирожок. Просто из вежливости. Сам бы расстроился, если бы так старался поднять настроение собеседнику, а его бы не проняло.

– Я считаю, ты нашёл очень неплохое решение, – сказала леди Сотофа. – То, что наваждение не сможет забирать твою силу по своей воле, это уже нормально. В правильном направлении шаг. Я не особо надеялась, что ты его в обозримое время сделаешь. Но всё равно, конечно, ждала.

– А почему вы мне не подсказали, что так можно? Я же ещё целую вечность мог не додуматься. У меня… эээ… довольно своеобразно работает голова.

– Да просто потому что ты не пришёл и не спросил. Совет, которого не попросили, недорого стоит, даже мой. Поэтому с непрошенными советами я лезу исключительно к своим ученицам: бедняжек Орденский устав обязывает беспрекословно им следовать. А ты человек свободный. С другой стороны, даже лучше, что ты сам додумался. От собственных решений всегда толку больше. За это тебе полагается редкий, уникальный подарок. Будешь смеяться – непрошенный совет! Такой, за которым ты ко мне прийти, пожалуй, не догадаешься. А мне надо, чтобы ты знал.

Она сделала паузу, видимо, чтобы я собрался и слушал ещё внимательней, хотя непонятно, куда ещё, я и так целиком обратился в слух. И сердце почему-то бухнулось в рёбра, как будто леди Сотофа пообещала не дать мне добрый совет, а объявить приговор.

– Рано или поздно эта девочка наверняка станет просить у тебя силу, чтобы подарить жизнь хотя бы одному из призрачных, только в её воображении и затянувшемся смертном сне существующих миров, – сказала она. – Совершенно естественное желание, любой бы на её месте этого захотел. Так вот, ни в коем случае не соглашайся. Даже не вздумай. Столько силы у тебя просто нет. И путного результата не выйдет, и не станет тебя самого. Только не надо сейчас говорить, что на один новорожденный мир твоей силы уже однажды хватило, – отмахнулась она, заметив, что я приготовился открыть рот. – Я знаю про твой город в горах. Я там даже однажды гуляла. Ну что ты так смотришь? Естественно, мне было интересно взглянуть, что ты натворил. Так вот, сэр Макс, это огромная разница. Во-первых, ты создавал тот город, как я понимаю, с раннего детства, постоянно вкладывая в него внимание, любовь и тоску по прекрасному неизвестно чему. Не придумывал всё новые и новые, как эта девочка, а сосредоточился на одном. Сперва город был обычной мечтой, какие есть почти у всякого нормального человека, потом сделался достаточно зримым, чтобы мерещиться, для начала только тебе самому, а после и другим случайным свидетелям, наконец он стал понемногу овеществляться. Этот процесс занял долгие годы, уж точно не краткий миг. Во-вторых, ты создавал этот город не в одиночку. В какой-то момент его стали видеть во сне разные люди, включая умелых магов-сновидцев, и некоторым так нравилось, что они стремились туда вернуться и задержаться на долгий срок; у некоторых получалось, впрочем, это ты знаешь и сам. Одновременно с живыми сновидцами город начали заселять неугомонные призраки и просто духи-бродяги, давно искавшие дом. Потом ты достаточно долгое время жил там сам и звал в гости своих друзей, которые, по удачному совпадению, все как один довольно могущественные колдуны. Коротко говоря, каждый хоть раз побывавший в твоём Шамхуме, во сне, или наяву, сделал в него свой вклад, просто твой вклад был первым и самым большим. А в-третьих, что бы ты сам об этом ни думал, это всё-таки только один-единственный город, а не целый огромный мир. Овеществившись, твой город стал частью удивительной, но вполне объективно существующей реальности, состоящей из таких же как он городов, деревень, гор, лесов и морей с островами – выдуманных, приснившихся, наколдованных, вдохновенно описанных, или восстановленных из небытия чьей-то неукротимой волей, как наш с Джуфом Кеттари, до ворот которого от станции канатной дороги пара часов пути – пешком по обычной дороге, а не через Хумгат…

– Ну ничего себе новости! – выдохнул я. – Оказывается всё ещё в сто раз интересней, чем я себе представлял! А почему вы мне раньше ничего не рассказывали?

– Да потому, что всему своё время, – улыбнулась леди Сотофа. – На самом деле, оно и сейчас ещё не пришло. Эти новости тебе, можно сказать, на вырост. Когда-нибудь через пару-тройку столетий подробно поговорим. Ты, главное, доживи до этих прекрасных времён.

– Да уж теперь придётся. Не погибать же, не разгадав самых интересных загадок. Хоть прячься в сейф от всех возможных опасностей, чтобы гарантированно уцелеть.

– А то и спрячься, – легко согласилась леди Сотофа. – Всё равно и получаса не высидишь. Зато будешь уверен, что сделал для своей безопасности всё что мог!

И рассмеялась так беззаботно, что у меня упал с сердца какой-то тайный тяжёлый камень, о существовании которого я до сих пор даже не подозревал.

– Но самое главное, – наконец сказала она, – даже не это. А то, что некоторые – очень немногие – люди обладают врождённой способностью создавать живые реальности силой своего воображения, слова, мысли, как ни назови. Это исключительно редкий дар. Как это обычно бывает с врождёнными талантами, он не связан ни с другими способностями, ни с магическими умениями, ни с личными достоинствами, ни с характером своего обладателя, ни с его биографией, ни с желанием, ни с верой, будто что-то подобное возможно. Он просто или есть, или нет. Большинство обладателей этого дара о нём не то что не знают, а даже не могут такое вообразить. Они просто живут, порой о чём-то мечтают, если совсем уж безумны, верят в свои мечты, но обычно всё-таки отличают выдумку от реальности и понимают, что ничего подобного во Вселенной, конечно же, нет. По иронии судьбы, именно в этом вопросе безумцы ближе к истине, чем нормальные люди. Но практической пользы от их веры всё равно нет. Я имею в виду, приглашения погулять по сотворённому миру они не получат. Нет у Вселенной обычая такие приглашения рассылать.

– То есть эти люди никогда не узнают, что у них получилось?

– Да, создатель нового мира имеет так мало шансов увидеть его при жизни, что считай, почти никаких.

– Но это несправедливо! – возмутился я.

– С человеческой точки зрения, жизнь в целом крайне несправедлива, – согласилась леди Сотофа. – Мы с тобой уже не в первый раз это обсуждаем, и ты моё мнение знаешь: всё, что тут можно сделать – как можно скорее избавиться от человеческой точки зрения. Зачем она нам с тобой нужна?

– Но я же…

– Ты у нас в этом смысле уникальный счастливчик, – нетерпеливо кивнула леди Сотофа. – Как, впрочем, и во многих других. И увидел, и погулял, и пожил там в своё удовольствие, и друзьям похвастался, и подлатал прорехи, можно сказать, на бегу. При твоём нынешнем образе жизни это не особенно удивительно: ты маг. А с магами то и дело случаются чудеса, включая самые невозможные. Это называется «профессиональный риск». Но магов такого уровня, в принципе, мало, потому что во Вселенной очень немного миров, где магия настолько легкодоступна, как здесь у нас. В общем, произошло уникальное совпадение. Всем, включая случайных свидетелей, фантастически повезло. Но обычно так не бывает. В утешение могу поделиться оптимистической версией наших Древних Тёмных Магистров. Они уверены, будто такие люди после смерти непременно рождаются в придуманных ими мирах и живут там припеваючи, насколько это допускают условия; ну то есть, как сами когда-то придумали, так и живут. Звучит неплохо; не знаю, правда ли. Поди такое проверь! Впрочем, ребята не теряют надежды, может, и правда проверят когда-нибудь. Вернее уже когда-то проверили, но в те давно прошедшие для нас времена, которые для них являются будущим, я у них в гостях пока не бывала. Как-нибудь потом в своём будущем их будущее навещу.

– Сойду я с ума когда-нибудь от этих ваших глагольных времён!

– Ничего страшного, – усмехнулась леди Сотофа. – Сходи на здоровье, вылечим как-нибудь. В любом случае, сейчас для нас с тобой важно не это. А то, что способности, о которой я говорила, у твоей мёртвой подружки, к сожалению, нет.

– Как – нет? – опешил я. – Она же…

– Да, придумала несколько сотен невероятных миров. Но это – всё. Она не из тех, кто создаёт живое. Мне самой очень жаль, потому что таких чудесных историй я даже в древних уандукских хрониках странствий не встречала, а уж кейифайским бродягам всегда было что рассказать.

– Это уже настолько несправедливо, что хочется плакать.

– Хочется – плачь, – невозмутимо сказала леди Сотофа. – Ни в чём себе не отказывай. Главное, слушай меня внимательно. Важную штуку скажу. Когда маг помогает прирождённому создателю новых миров, как тебе поневоле помогали друзья, вкладывая в твой город внимание и любовь, он не только отдаёт силу, но и получает. Происходит честный обмен. А овеществляя мёртвые чужие фантазии, ты будешь только тратить. Без всякой отдачи. Это вовсе не обязательно плохо, иногда следует делать и такие подарки, просто надо ясно представлять собственные возможности. А твоих возможностей, сэр Макс, едва хватило на этот поезд и чудесные видения за его окнами. То есть, на самом деле, даже на это их не особо хватило. Я же видела, каким ты вернулся из прошлой поездки – практически призрак. Другой бы, пожалуй, не уцелел, но тебя любит наша Тёмная Сторона. Она вернула тебе и телесность, и силу. Сколько раз понадобилось, столько и возвращала. И хвала магистрам, что так.

– Ясно представлять свои возможности довольно обидно, – усмехнулся я. – Но ладно, буду иметь в виду, что помощник демиурга из меня получился довольно хреновый…

– Превратить нескольких сотен чужих миров из пустой фантазии в зримые видения, наполненные как минимум движением воздуха, светом и ароматами, это называется «сделать немыслимое», а не «довольно хреновый», – строго сказала леди Сотофа. – Недооценивать собственный масштаб ничем не лучше, чем переоценивать свои возможности. Но на этом настоятельно рекомендую остановиться и заняться чем-нибудь менее утомительным. Благо развлечений у тебя, как ты сам говоришь в таких случаях, больше чем до хрена.

– К его услугам лучший цирк в столице Соединённого Королевства, – ухмыльнулся Джуффин. – С загадочными фокусами, волшебными талисманами, говорящими буривухами, летающими пузырями, клоунами в полицейской форме и заезжими гастролёрами из разных стран и эпох.

– Ты сегодня на удивление самокритичен! – рассмеялась леди Сотофа.

– Правда? Я-то рассчитывал, что это прозвучит, как бесстыдное хвастовство.

– На самом деле, как суровая неприукрашенная правда, – сказал я. – Спасибо, что напомнил, насколько щедрая у меня судьба. Наш цирк – лучший не просто в городе, а во всей Вселенной. Ни на что не променяю возможность ежедневно выходить на его арену. Но не хотелось бы бросать эту чудесную мёртвую девчонку совсем одну.

– Так и не бросай, – пожала плечами леди Сотофа. – Навещай на здоровье, что с тобой делать, не на цепь же сажать. Катайся с ней по вымышленным закоулкам Вселенной, слушай её истории, восхищайся, поддерживай, успокаивай, только силу не отдавай. О чём бы эта девочка тебя ни просила, имей в виду, это больше не вопросы жизни и смерти, даже если ей самой с перепугу покажется так. Того, что ты уже вложил, достаточно, чтобы наваждение могло существовать – если не бесконечно, то, по крайней мере, пока ты жив.

– Это имеет значение? – оживился Джуффин. – Интересно! А почему ты так думаешь? Обычно наваждения остаются морочить людей и после смерти создавших их колдунов.

– Ну так нормальные наваждения не из смертных снов создаются. Сам знаешь, считается, что продлить чужой смертный сон невозможно. Собственно, не «считается», а именно так и есть. Но иногда случаются такие вот чудеса, – развела руками леди Сотофа. – Много раз слышала расхожую фразу, будто любовь побеждает смерть, и всегда удивлялась, откуда взялось такое поразительное заблуждение? Многих людей любили, но это совершенно не помешало им умереть. А оно, получается, вот о чём. Иногда бескорыстная любовь незнакомца может вдохнуть жизнь в смертный сон – при условии, что у него достаточно силы, чтобы совершить невозможное, но как раз с этим у сэра Макса отродясь не было проблем. В общем, пока Макс жив и любит свой поезд, никуда тот не денется, будет существовать. Но потом – не уверена. Просто не знаю. И твёрдо намерена никогда не узнать. Не настолько интересная штука Мир в отсутствие сэра Макса, чтобы мне хотелось на этот ужас смотреть.

– Спасибо, – сказал я. – Воодушевляюще звучит. Я помню, что с Моста Времени любое будущее выглядит как множество вероятностей, никогда заранее неизвестно, какая из них победит. Но когда вы так говорите, из этого бесконечного множества явно остаётся только одна, которая лично мне как раз больше всех нравится. С такой поддержкой мне море по колено. И сам чёрт не брат.

– Да он тебе и так не брат, – усмехнулась леди Сотофа. – Честно говоря, плохо помню, кто такие черти, хотя ты несколько раз объяснял. Просто у тебя, по моим сведениям, вообще никаких братьев нет.

– Это правда огромная удача – что Сотофа желает и дальше иметь тебя под рукой в живом состоянии, – серьёзно сказал Джуффин. – Даже как-то нелепо о тебе беспокоиться теперь. Но я бы всё равно предпочёл, чтобы ты больше не совался в пасть этому наваждению, каким бы милым и безопасным оно теперь ни казалось. С другой стороны, на твоём месте я бы сам не стал слушать осторожных советчиков. Такими приключениями в здравом уме не разбрасываются и до конца жизни за них судьбу благодарят. Поэтому делай как знаешь. Твой поезд, сам и решай.

* * *

Вопреки ожиданиям – в первую очередь собственным – мне не особо хотелось в тот же вечер идти на пустырь, ждать поезд, запрыгивать на подножку, встречаться с Агатой и отправляться в очередное путешествие по её фантастическим мечтам. Как-то я от всего этого уже подустал. Не столько от самой Агаты, сколько от разговоров о ней.

Но я решил, что встретиться всё-таки надо, и чем скорее, тем лучше, не стоит тянуть. Как минимум извиниться, что исчез ни с того ни с сего, буквально на полуслове. Сам бы не хотел, чтобы мой собеседник посреди разговора вот так по-хамски исчезал.

И заранее ясно, теперь придётся заново убеждать Агату, что я по-прежнему на её стороне, готов помогать, если надо, а если не надо, тем лучше, буду навещать её просто так. А что мою силу больше нельзя захапать без спроса – ничего не поделаешь, собственная жизнь мне тоже дорога.

Необходимость объясняться, убеждать, утешать, давать обещания и всё остальное, что в подобных случаях приходится говорить, тоже не добавляла мне энтузиазма. Нет ничего хуже таких ситуаций, когда формально ты прав, но оппонента так жалко, что шла бы она в задницу, твоя блистательная правота.


Назло своему нежеланию я вышел из дома пораньше, как будто мне так не терпится прыгнуть в волшебный поезд, что на месте невозможно усидеть. Перед кем я разыгрывал этот нелепый спектакль и кого рассчитывал обмануть, непонятно; тем не менее я пришёл на бывший пустырь, окончательно превратившийся в сияющую огнями ярмарочную площадь, почти за час до полуночи. И почти сразу крепко об этом пожалел.

Всё-таки ярмарки я люблю исключительно воображаемые, где всё устроено по моему вкусу: молчаливые улыбчивые люди числом не больше полутора дюжин медленно прохаживаются под тихую мелодичную музыку среди прилавков с красивыми магическими амулетами и старинными фолиантами, а нарядные торговцы интеллигентным шёпотом предлагают им попробовать вина эпохи Хоттийской династии и горький ореховый лимонад. А так-то мало для меня найдётся работы труднее буйного ярмарочного веселья. Мгновенно от него устаю.

В общем, к моменту появления поезда я окончательно утратил последние крохи энтузиазма. Может быть, всё-таки не сегодня? – неуверенно думал я, пока поезд стремительно приближался, сверкал огнями и торжествующе гудел. Из окон проплывающих мимо вагонов доносился весёлый смех, звон бокалов, громкие возбуждённые голоса, как будто там была самая настоящая вечеринка. Хотя, собственно, почему «как будто была»? Теперь у Агаты есть спутники, лучшие в мире люди, вымышленные друзья. Конечно, они там вовсю веселятся, а как ещё в бесконечном путешествии время проводить?

У меня натурально камень с сердца свалился, когда я вспомнил про этих вымышленных друзей.

Ну и хвала магистрам, – сказал я себе. – Агата и без меня неплохо проводит время. И вряд ли сейчас получится нормально поговорить. Только обломаю кайф всей компании – вдруг посреди веселья ввалился неизвестно кто неизвестно откуда, хочет неизвестно чего… Или наоборот, меня там ждут? Вдруг Агата им все уши про меня прожужжала, и окажется обманщицей, если я не приду?

Ладно, – решил я, – если она меня позовёт, поеду. А если нет, лучше завтра в другом настроении приду.

Но Агата даже не выглянула в окно, не стала меня высматривать. Зато из окна чуть ли не по пояс высунулась какая-то другая женщина с буйными светлыми кудрями и чудесным русалочьим тонким лицом. Она восхищённо озиралась по сторонам, а увидев, как я её разглядываю, взмахнула рукой с бокалом, рассмеялась: «Твоё здоровье, красавчик!» – а потом закричала своим попутчикам: «Смотрите, скорее смотрите, что тут творится, у всех светящиеся веера!» Рядом с ней в окне возникли шляпа и борода, а больше я ничего не успел разглядеть, потому что поезд помчался быстрей, вагон, из которого выглядывали люди, проехал мимо, а за ним – ещё два, тихие и тёмные, озарённые только тусклым светом ночников.

Я так и не успел окончательно решить, присоединяться к весёлой компании, или ну их к чёрту, а поезд уже уехал так далеко, что даже бегом не догонишь. Не ломиться же на Тёмную Сторону с очередной просьбой о помощи; теоретически, можно, но глупо просить о том, чего сам не особо хочу. Зачем мне такие сложности? – думал я. – Ради вечеринки с чужими вымышленными друзьями? При том что на крыше Мохнатого Дома сейчас сидят настоящие, никем не придуманные свои.


Буквально час спустя я уже не мог понять, что на меня вдруг нашло. Как можно было в здравом уме отказаться от нового приключения? От счастья мчаться сквозь полную неизвестность, скорости, тьмы, далёких огней и врывающихся в открытые окна ветров неведомых чужих миров? Почему я раньше не бегал каждую ночь кататься на этом чудесном поезде, понятно – боялся. Ладно, не стоит себя задним числом ругать, не боялся, а, допустим, проявлял разумную осторожность. Не доверял Агате, и, наверное, правильно делал. Но теперь-то взял ситуацию под контроль, стал неуязвим – и чего?

Я обругал себя всеми словами, которые вспомнил, включая изысканный бранный лексикон шиншийских придворных и грубый жаргон чангайских вельмож, а когда ругательства кончились, дал себе честное слово, что обязательно увижусь с Агатой завтра же, вне зависимости от взбрыков моего настроения. Всё равно, как только окажусь в поезде, оно гарантированно исправится, мне же там примерно, как на Тёмной Стороне хорошо.


Однако наутро внезапно выяснилось, что отделение Гажинского Тайного Сыска, где, по сложившейся традиции, служат исключительно призраки, столкнулось с проблемой, требующей живого человеческого участия, и начальница умоляет прислать на подмогу не кого-нибудь, а именно меня. Не то чтобы я действительно такой уж хороший помощник, но гажинские призраки питают ко мне необъяснимую симпатию и регулярно изобретают предлоги меня заполучить. Чему я, честно говоря, только рад: компания там собралась отличная, Гажин – красивый приморский город, а работа по сравнению с нашей обычно такая понятная и простая, что делается, можно сказать, сама.

В Гажине я застрял на целых три с половиной дня, а вернувшись, сразу угодил в лапы сэра Кофы, глубоко возмущённого тем, что мы с ним давно вместе не ужинали. Я, конечно, сопротивляться не стал. И так увлёкся, пересказывая Кофе последние гажинские сплетни и просто новости, что опомнился только заполночь, когда уже не имело смысла идти на пустырь.

На следующий вечер сэр Шурф внезапно, без предупреждения потащил меня в секретный безымянный трактир у реки, хозяйка которого – родная сестра величайшего поэта современности Кибы Кимара, и публика там собирается соответствующая, просто так с улицы никто не может зайти. Даже старинным завсегдатаям обычно не позволяют приводить с собой посторонних. Шурф, которого там уже много лет принимают, причём не по причине его высокого общественного положения, а вопреки, снисходительно решив, что настолько выдающийся теоретик новейшей угуландской поэзии имеет право на любые чудачества, хоть вызывающе служить в Тайном сыске, хоть бесстыдно возглавить Магический Орден – так вот, Шурф давно мне про это место рассказывал, всякий раз сожалея, что не может меня туда привести, и вдруг получил согласие хозяйки. Событие настолько невероятное, что я, не раздумывая, отложил свидание с поездом ещё на день.

То есть, думал, что только на день, но не тут-то было. Между мной и пустырём натурально встала невидимая стена, построенная из непреодолимых обстоятельств. Как бы ни складывались мои дни, ближе к полуночи я непременно оказывался занят по горло, если не работой, то чем-нибудь настолько увлекательным, что сам не хотел бросать. Говорил себе: ладно, увижусь с Агатой завтра. Но назавтра случалось что-нибудь ещё.


Я, конечно, не мог не видеть, что за этой чередой удивительных совпадений стоит своего рода заговор. И догадывался, кто его организовал: мастеров, способных так ловко подделывать подпись судьбы на полях событий, в Мире не то чтобы много. А в моём окружении – всего один.

Джуффин больше не говорил со мной о призрачном поезде. Не выражал беспокойство, не просил соблюдать осторожность, не давал советов, не рассказывал между делом поучительных историй о каких-нибудь древних магистрах, не совладавших с собственными наваждениями и сгинувших навек. Всё, что должно быть сказано, было сказано, чего заново воду в ступе толочь. Но отпускать меня на очередное свидание с наваждением он не хотел. А когда Джуффин чего-то не хочет, оно и не случается – как бы естественным образом, само собой. Но за этим «естественным образом» всегда стоят его железная воля, организаторские способности и точный расчёт.

На самом деле, шеф мог вообще ничего не придумывать, а просто загружать меня работой по вечерам – да хоть возобновить ночные дежурства, которые когда-то считались моей основной обязанностью. Но действовать так грубо ему, подозреваю, просто неинтересно. Поэтому редкие служебные задания чередовались с визитами сэра Шурфа, как бы внезапно выкроившего пару часов, тайными ужинами у Короля, приглашениями на какие-то засекреченные концерты для избранной публики, пирушками в никому не известных трактирах, где хозяйничают бывшие орденские повара, экскурсиями по ночным городам Куманского Халифата, которые любезно проводил для меня старинный приятель Кофы, и другими делами, по большей части, не обязательными, но чрезвычайно соблазнительными для меня.

В общем, я догадывался, кому надо говорить спасибо за мою насыщенную ночную жизнь, но протеста это почему-то не вызывало. На самом деле, мне даже нравилось, что Джуффин – тот самый Джуффин, который когда-то хватался за любую возможность внести в мою жизнь дополнительную порцию познавательного лютого ужаса, включая пешие путешествия на тот свет[13] – теперь с неприсущей ему обычно деликатностью старается уберечь меня даже не то чтобы от настоящей опасности, а всего лишь от удивительного явления, непонятного, а значит, неподконтрольного и ему, и мне. Это было – ну, просто красиво, как всякая неожиданная смена ролей.


Поэтому о поезде я в те дни узнавал с чужих слов. В основном, от Кофы, который ещё весной предсказал появление ярмарки на пустыре и теперь с большим удовольствием следил за развитием событий. Сэр Кофа Йох – горячий сторонник городских ярмарок. Но не в том смысле, что он обожает их посещать, толкаться у киосков с закусками, кататься на сбитых наспех деревянных качелях, петь старинные деревенские песни в обнимку с клиентами винных палаток, аплодировать фокусникам, которых в годы его развесёлой юности не взяли бы даже послушниками в самые завалящие Ордена, и участвовать в лотереях, где главный приз, в лучшем случае, глиняная кружка с изображением индюка. Всё это Кофа любит даже меньше, чем я. И готов участвовать в веселье лично, разве что, ради спасения Соединённого Королевства, да и то, пожалуй, не от всякой беды.

То есть как частное лицо сэр Кофа Йох терпеть не может ярмарки. Но как профессионал считает, что ярмарки в столице обязательно должны быть. Чем больше, тем лучше, утренние и ночные, в разных районах, роскошные, скромные, с аттракционами и без них, для семейных людей с детишками и для молодёжи, жаждущей удовольствий, на любые вкусы – просто потому, что горожане любят ярмарки и очень им радуются. А радость – главная ценность, качество жизни в любом городе целиком зависит от неё. Чем больше поводов для радости, тем меньше в городе совершается преступлений, порождённых отчаянием и жестокостью, которые нам же потом, если что, разгребать.

Кофа ежедневно отправлял на ночную ярмарку своих агентов и потом с удовольствием пересказывал новости: появилась палатка с отличным иррашийским вэром[14]; мастер Тота Бакви поставил на пустыре продавца со своими знаменитыми огненными игрушками, и у бедняги Хаббы Урашти сразу резко упали продажи светящихся вееров; подвыпившая компания отставных гвардейцев попыталась взять поезд штурмом, результатом стала вывихнутая нога прыгнувшего в пустоту предводителя и несколько синяков у его товарищей, но дежурный полицейский знахарь прямо на месте всех исцелил; фокусник, раздевающий взглядом, раньше выступавший на Синей площади в Новом Городе, теперь устраивает представления на пустыре; на ярмарку забрела компания Новых Древних архитекторов и на радостях превратила несколько мешков неиспепелённого мусора в деревянные прилавки с навесами от дождя; братья Ярайнис взялись за ум и стали привозить вместо своей жуткой кислятины вполне приличное уриуландское вино с приморских виноградников; студент лингвистического факультета Королевской Высокой Школы Чуба Шумара полночи распевал настоящие арварохские боевые песни, в конце концов ему собрали полную кружку денег, лишь бы замолчал; Трина Лумайнис из «Лесного Дома» прислала на новую ярмарку племянника, чтобы торговал её знаменитыми травяными настойками; Гоппа Талабун самолично сколотил посреди пустыря беседку с вывеской «Заблудший скелет» и обещает уже с завтрашней ночи присылать туда поваров; на ярмарке появилась компания юных девиц в старомодных шёлковых масках, но их всё равно опознали – правнучка нынешнего дворцового церемониймейстера и её подружки, все из знатных семей, следовательно, ярмарка стала модной в кругах аристократической молодёжи – грандиозный успех!

Словом, ночная ярмарка процветала. Поезд теперь проезжал через пустырь ежедневно, вне зависимости от того, прогуливались зрители, или сидели в креслах под тентами, или вообще лежали в траве. Даже присутствие Джуффина больше не отпугивало наваждение; на самом деле, я его не расспрашивал, но был совершенно уверен, что шеф Тайного Сыска иногда приходит взглянуть на поезд – было бы странно, если бы нет.

По свидетельствам очевидцев, из открытых окон вагонов теперь всегда доносилась весёлая музыка, звон бокалов и смех; это считалось очень хорошим знаком: значит, волшебные духи и демоны из иных миров веселятся, довольны и пошлют столько удачи, что хватит на всех. Удивительно всё-таки, с каким энтузиазмом жители столицы Соединённого Королевства, где даже младенцы колдуют, чтобы пелёнки оставались сухими, сочиняют завиральные легенды и как легко и охотно сами в них тут же верят. В точности как люди, живущие в мире, где нет вообще никаких чудес.

Впрочем, я сам тоже думал, что звон бокалов и смех это добрый знак – для меня лично. Значит, Агата прекрасно проводит время со своими вымышленными друзьями, и я могу не особо терзаться совестью, что надолго оставил её одну.


Я собственно и не терзался – а как ещё объяснить, что не приходил на пустырь почти три дюжины дней. Причём на Тёмной Стороне я за это время побывал неоднократно, по делу и просто так, ради собственного удовольствия, но ни разу не попросил отправить меня в гости к Агате. Объяснял себе: не хочу надоедать бесконечными просьбами, – но, конечно, лукавил. О других вещах я, когда требовалось, совершенно спокойно просил.

Всё это в целом было совершенно на меня не похоже, прежде я никогда себя так не вёл. Я же, в сущности, просто устроен – или чего-то хочу и стараюсь получить, не откладывая, не останавливаясь ни перед какими препятствиями, или не хочу и сразу выбрасываю из головы. А вот так – постоянно вспоминать прекрасное наваждение, дотошно расспрашивать очевидцев, целыми днями думать о поезде и Агате и при этом радоваться всякому новому поводу отложить нашу встречу – слишком странное поведение для меня.


Но ещё более странно выглядело моё возвращение. В тот вечер в соседском трактире «Свет Саллари» затеяли играть в Злик-и-Злак – не как обычно вдвоём-втроём, а большим составом, со мной получилось одиннадцать человек. Злик-и-Злак отличается от большинства известных мне игр тем, что чем больше участников, тем интересней играть. А собрать такую компанию удаётся нечасто, мы все занятые люди, поэтому я, не раздумывая, согласился с ними сыграть. Увлёкся игрой так, что руки дрожали от волнения и азарта, когда бросал кости. Выиграл две партии, проиграл три и уверенно вёл в шестой, заранее ликовал предвкушая скорую победу и общий возмущённый вой, но вдруг встал, сказал: «Вызвали по срочному делу, не серчайте, доигрывайте без меня», – и сперва шагнул Тёмным Путём на дальний край пустыря, где вовсю бушевала ярмарка, а уже потом изумлённо спросил себя: что это вообще было? Что на меня нашло? Какого лешего я внезапно умчался, сдав отличную партию, мне же до победы всего пара ходов оставалась? При самом большом невезении, четыре-пять.

Ответа на эти вопросы у меня не было. Чем дольше я анализировал своё поведение, тем меньше его понимал. В жизни я не раз совершал импульсивные поступки; можно сказать, практически только их и совершал, но это всегда происходило под влиянием сильных чувств, оправданных и не очень; не важно, главное, что чувства были, и я не мог с ними совладать. А сейчас я ничего особенного не испытывал – ни внезапной тоски, ни вины, ни страха, что всё вот-вот рухнет, ничего такого, что могло бы заставить меня срочно бежать на пустырь. Тем не менее именно это я и сделал. Но дырку в небе над моей идиотской башкой, зачем?

Я хотел было сразу вернуться обратно, сказать: «Ура, дела отменились», – и продолжить игру, но вместо этого почему-то пошёл к палатке братьев Ярайнис с уриуландским приморским вином, о котором сам сэр Кофа Йох, сибарит и придира, отзывался как о «вполне приличном». Раз уж я всё равно здесь, надо наконец-то попробовать, что за вино такое. Если понравится, куплю пару бутылок, принесу с собой в качестве извинения, – так я думал, обшаривая карманы лоохи в поисках мелочи, которая, хвала магистрам, там нашлась, принимая из рук торговца большую стеклянную кружку прозрачного зеленоватого вина, с обычным для меня недоверием к незнакомым напиткам пробуя её содержимое – ну, вроде, действительно ничего… – а потом я услышал далёкий паровозный гудок и вздрогнул, чуть не выронил кружку, натурально каким-то чудом удержал её в руках. Хотя непонятно, чего было вздрагивать, с какого перепугу паровозный гудок вдруг стал для меня такой великой неожиданностью. А то я с самого начала про поезд не знал.

Да знал, конечно, – думал я, пробираясь через толпу поближе к рельсам, блестевшим при свете ярмарочных огней. Просто уже забыл, как это удивительно, когда в центре столицы Соединённого Королевства, посреди ярмарочного веселья вдруг гудит паровоз. Очень давно я здесь не был. И теперь, хоть убей, не понимаю, почему.

На этот раз поезд ехал так медленно, что казалось, он вот-вот остановится, и из вагонов начнут выходить пассажиры, желающие развеяться, купить гостинцев и покурить. Однако пассажиры даже в окнах не показались. И веселья сегодня в поезде не было, ни смеха, ни звона посуды, ни музыки, во всех купе горел одинаковый тусклый свет ночников. Агата тоже не выглянула, и тогда я впервые за всё это время всерьёз испугался – а вдруг её больше нет? Поезд остался, а Агата исчезла, потому что я перестал отдавать ей силу; никто не говорил мне, что такое может случиться, но никто и не знает всех вариантов, даже леди Сотофа, даже древние маги, с которыми она наверняка ходила советоваться. Что толку в этих советах, сколько наваждений, столько и правил, у каждого – свои.


На подножку я вскочил, не раздумывая. Конечно, облился вином, но кружку не выронил, почему-то очень крепко её держал. Так и шёл потом по вагонам с почти пустой кружкой, изумлялся внезапно наступившему запустению – где ковры, вазы с цветами и вся остальная роскошь? Почему все окна закрыты, стёкла такие пыльные, словно их сорок лет не мыли, а на полу какие-то пятна? Это же наваждение, откуда здесь грязь?

Я бесцеремонно заглядывал во все купе, открывал там окна, решив, что сквозняк совершенно точно не повредит. Безрезультатно дёргал двери туалетов, которые все, как один, оказались заперты, и это даже в сложившихся обстоятельствах очень меня смешило – идеальный компромисс между реальностью и наваждением, санузлы в соответствующих местах обозначены, но заперты за ненадобностью. Я бы, пожалуй, тоже не жаждал после смерти продолжать ходить в туалет.

Белокурой незнакомки и остальных Агатиных вымышленных друзей нигде не было, зато сама Агата, в конце концов, всё-таки нашлась в последнем вагоне; ну то есть, наоборот, в первом, если считать по ходу движения, просто я-то начал искать с конца. Сидела в купе на голой, ничем не застеленной полке, обхватив руками колени, смотрела на меня исподлобья, сердито и неприветливо, чего я, по справедливости, заслужил.

Но в тот момент мне было плевать, с каким выражением она на меня смотрит, рада или не рада, главное, что я здесь, и Агата никуда не исчезла, а всё остальное можно исправить, даже если на самом деле нельзя. Бросился к ней, обнял, вернее, сгрёб в охапку, откуда силы взялись, не закружил только потому, что места свободного не было, в купе толком не повернёшься, куда здесь ещё кого-то кружить. Поэтому мы просто стояли, обнявшись, подпрыгивая и раскачиваясь вместе с вагоном, который нёсся сквозь тьму из никуда в никуда, и я чуть не плакал от удивительного, ни на что не похожего ощущения – я дома, наконец-то вернулся, всё остальное не имеет значения, ничего остального сейчас вообще нет.

– Ты почему-то мокрый, – наконец сказала Агата. – И даже отчасти липкий. Но ладно. Я так рада, что чёрт с тобой.

– Я тоже рад, – откликнулся я. – Такое счастье снова здесь быть.

– Вообще-то, я ждала извинений, – вздохнула Агата. – Хотя бы формальных. Как знак, что ты понимаешь, насколько неправ.

– Да просто не знаю, какие тут могут быть извинения. Что ни скажи, слишком мало получится. И не о том. Главное, себе же, дурак, сделал хуже. Сам теперь не понимаю, почему так долго не приходил…

– Нечего тут понимать, – перебила меня Агата. – Ты не приходил, потому что я этого не хотела. Решила, ну тебя в задницу. Обойдусь. Но долго, как видишь, не продержалась. Соскучилась. Без тебя всё как-то незаметно утратило смысл. Даже вся эта роскошь в вагонах стала меня бесить, потому что больше некому хвастаться. Красота была для тебя! Я её отменила на хрен, то ли тебе, то ли самой себе назло.

Я был настолько ошарашен услышанным, что вынырнул из счастливого оцепенения и понемногу начал соображать. Значит, я не приходил, потому что она не хотела? То есть это не Джуффин ловко воздвигал невидимые препятствия между мной и призрачным поездом, а Агатино нежелание видеться? Или даже ещё хитрей – Джуффин честно меня отвлекал, но его ухищрения срабатывали только потому, что так хотела Агата? А то я бы давно махнул рукой на дела и соблазны; работа – ладно, но что может быть проще, чем, извинившись, отменить ужин, или отказаться от приглашения на концерт? И побежал бы на пустырь, как сегодня, сам толком не понимая, что делаю и зачем? Потому что Агата соскучилась, и это сработало как Большое Заклинание Призыва, при помощи которого заманивают в ловушку опасных врагов. Ну ничего себе. На это я не согласен. В гробу я видел такую мистическую связь!

Агата почувствовала перемену в моём настроении. Отстранилась, села возле окна. Взяла в руки ярмарочную кружку, которую я поставил на стол прежде, чем её обнять. Спросила:

– Что это? Откуда оно взялось?

– Кружка с той самой ярмарки, где люди машут тебе светящимися веерами, – ответил я.

И тоже сел, но не рядом с Агатой, напротив. Как говорится, от греха подальше. Хотя, собственно, почему «от греха»? Скорее уж, подальше от радости. Но всё-таки не настолько далеко, чтобы она совсем прошла.

Очень странно я тогда себя чувствовал. Таял от счастья, но полноте сердечного ликования мешала включившаяся голова, смятенно перебиравшая варианты: значит, я, получается, безвольно подчиняюсь её желаниям, принимая их за свои? Это вот так ощущается? Уверен, что сам чего-то хочешь или не хочешь, но хочешь вовсе не ты? И ничего нельзя сделать, теперь всегда будет так? Или Агата влияет на меня только отчасти? И если знать об этом влиянии, ему можно сопротивляться? Ещё чего не хватало – поступать не по собственной воле! Никто никогда не будет решать за меня.

Агата то ли не слышала сейчас мои мысли, то ли игнорировала проблему с невозмутимостью опытного дипломата. Вертела в руках стеклянную кружку, разглядывала её так внимательно, как будто ничего на свете не было сейчас важней.

– Невероятно, – наконец вздохнула она. – Настоящая вещь из реального мира живых людей, а я могу взять её в руки. Такой удивительный парадокс.

– Да если бы только кружка. Всё – удивительный парадокс, – откликнулся я.

Агата молча кивнула. Поднесла кружку к губам, попробовала вино, которого ещё немного осталось. Вернее, попыталась попробовать. Растерянно сказала:

– Ничего не чувствую. Просто вообще ничего. Как будто кружка пустая, хотя я вижу, что жидкость там есть. То есть, получается, я могу взять в руки предмет из реального мира, но ваших напитков для меня всё-таки нет. Ладно, не очень-то и хотелось. Обойдусь… – и вдруг уронила кружку, совершенно по-детски прижала руки к щекам, воскликнула: – Ой, смотри скорее в окно! Видишь мельницы? Это Ар-Круаёт!

За окном сейчас была не обычная темнота, а сизо-голубой предрассветный сумрак. Солнце ещё не взошло, ну или солнца ещё не взошли, леший знает, сколько светил положено этим бескрайним полям за окном, но видно всё было, как днём. Далеко на горизонте высилось несколько десятков ветряных мельниц, даже на таком расстоянии казавшихся огромными. У одних крылья неподвижно застыли на месте, у других вращались – с разной скоростью, в разные стороны; это выглядело так, словно у каждой мельницы был свой собственный, только ей положенный ветер, а между ними – непроницаемая для ветра невидимая стена.

– Эти мельницы перемалывают не зерно, а судьбы, – сказала Агата, и моё сердце сразу замерло от ужаса и восторга, как в детстве, когда рассказывали друг другу страшные волшебные сказки на чердаке, в темноте.

– Когда человек из Ар-Круаёта достигает совершеннолетия, он может выбирать: жить, как ему на роду написано, или отнести свою судьбу на мельницу и перемолоть. Другим способом от судьбы не избавиться, а этим – всё-таки да. Жить без судьбы непросто, особенно поначалу, когда жизнь утрачивает понятную человеку логику, многим с непривычки кажется, что и сам смысл. Зато человек становится совершенно свободен от всего, что было ему суждено. Сам всё решает и выбирает. Если быть очень умным, получается здорово, а дурак без судьбы долго не проживёт. Поэтому мало кто на такое решается, и мельникам – они только так называются «мельники», а на самом деле, приставленные к мельницам великие колдуны – в общем, мельникам приходится заниматься разбоем. Ловить по лесам одиноких путников, брать в плен и насильно перемалывать их судьбы, чтобы мельницы не простаивали без дела. Без дела, сам понимаешь, никому долго не протянуть! – заключила Агата и вдруг обезоруживающе улыбнулась: – Представляешь, я сама это придумала, и при этом сама же верила, что однажды в детстве меня поймали мельники из Ар-Круаёта и перемололи мою судьбу. Просто я этого не помню. Но это нормально, всего, что случилось в детстве, не помнит вообще никто.

Пока Агата рассказывала про мельницы Ар-Круаёта, мои сердце и голова временно перестали спорить: «Мы счастливы, тут хорошо! – Всё ужасно, нас сюда заманили, сломив нашу волю!» – и дружно наслаждались её историей. В смысле, наслаждался я сам, целиком, не страдая от внутренних противоречий. Засранцы, конечно, тамошние мельники. Но всё равно как же здорово, что где-то во Вселенной существует Ар-Круаёт! Вернее, не существует, всего лишь мерещится, да и то только нам с Агатой, а не всем подряд. Но всё равно это гораздо лучше, чем если бы его никто никогда не придумал. И никому другому в окно ни разу не показал.

– Видишь, какая я, – вдруг сказала Агата. – Столько всего успела придумать, таким прекрасным мирам дала жизнь! То есть по-настоящему всё-таки не дала, потому что сил не хватило. Не может человек, живой или мёртвый, вдохнуть в свои выдумки настоящую жизнь. Но я сделала, сколько смогла: сочинила всю эту красотищу, а потом умело, правильно умерла, хотя в жизни ничему подобному не училась – поди такому научись!

– Да, – согласился я. – Это ты лихо устроила.

– И ты мне помог, – вздохнула Агата. – Я не забыла, не думай. Я тебе благодарна. И от этого ещё обидней, что ты меня бросил и предал. Я уже начала сомневаться: а может, и не бывает иначе? Если человек, значит, должен предавать и бросать, каким бы прекрасным ни был? Просто такова человеческая природа. А ты – человек.

– Ну здрасте! – опешил я. – Ты же сама только что объяснила: я долго не приходил, потому что ты этого не хотела. Значит, никто никого никуда не бросал.

– Ты меня раньше предал, – угрюмо сказала Агата. – Когда решил, что больше не позволишь мне брать твою силу. И как-то это устроил. Я так и не поняла, кого ты об этом попросил. Бога, что ли? У вас есть бог? Настоящий? Всемогущий и милосердный? И делает, что ни попроси? Вот вы везучие! Там где я жила, бога точно не было. Многие в него верят, но просто от страха, лишь бы не оставаться со своей жуткой бессмысленной жизнью один на один. Я и сама когда-то такая была; ладно, не важно. Главное, ты попросил, чтобы я не могла брать твою силу, и так сразу сделалось. А ведь я пообещала, что сама больше не стану брать! И сдержала бы слово. Я бы смогла. Но ты решил, что мне нельзя верить. Недоверие это и есть предательство. Если ты мне не доверяешь, значит, вообще не знаешь меня. Видишь вместо меня какой-то чужой, придуманный образ. Хуже, чем я, в сто раз! И даже сейчас говоришь не со мной, а с другим человеком. А я, настоящая, так и сижу одна.

Она разрыдалась. А я так растерялся, что даже не догадался её обнять. Впрочем, может быть, просто сработал инстинкт самосохранения. Знал я уже, что случается от этих объятий. А мне сейчас была нужна ясная голова.

– А потом ты всем обо мне рассказал! – сквозь слёзы говорила Агата. – Своим друзьям-колдунам! Мог бы скрыть, они тебя не пытали, даже не угрожали, но ты сам захотел рассказать. Чтобы тебя защищали! Чтобы они защищали тебя от меня! От меня! Нашли от кого защищать! Да я, может, умерла только для того, чтобы с тобой наконец-то встретиться! Чтобы хоть после смерти тебя увидеть и рассказать про все мои удивительные миры. И показать их, такие чудесные – это всё для тебя, ты только смотри! Я же на самом деле для тебя их придумала. Вот ты не веришь, а я всегда с тобой разговаривала. С детства знала, что у меня есть тайный старший брат. Не представляла, какой ты, ничего про тебя не придумывала, просто точно знала, что ты обязательно где-нибудь есть. И сразу узнала, как только увидела. Даже раньше, когда услышала голос. Сразу поняла, это ты. Наконец-то пришёл, чтобы меня спасти. А ты меня не узнал! Оказался предателем! Решил от меня защищаться! Это нечестно! Зачем тогда вообще быть?

Само по себе признание про «тайного брата» не произвело на меня особого впечатления – у кого из нас в детстве не было тайных придуманных старших братьев или сестёр? Но сердце разрывалось от печали, нежности, жалости – к самой Агате и к каждому из её невозможных выдуманных миров. Поэтому я вполне сознательно плюнул на ясность ума – успеется, умным ещё побуду, самому небось надоест – сел рядом, обнял Агату, обмер от счастья, но кое-как справился с ним и собой, сказал:

– Ничего не поделаешь, дорогая. Тайных братьев не выбирают. Какой есть, такого и получай.

– Хитрый какой! – она улыбнулась сквозь слёзы. – Ещё скажи, что сама виновата, могла бы постараться выдумать лучше. То есть, в итоге, это ты от меня пострадал.

– Да ладно тебе, нашла пострадавшего. Меня-то как раз всё устраивает. Мне с собой хорошо.

– Это я уже поняла, – сказала Агата, совершенно по-детски шмыгая носом. – На самом деле, ужасно тебе завидую. Я бы тоже хотела так.

– Как – «так»?

– Чтобы с собой хорошо было, – объяснила она, по-свойски утирая слёзы полой моего лоохи. – У меня же, кроме себя, никого не осталось. Да и раньше не было. Никого, никогда. А что такое «мне с собой хорошо», я не знаю. Мне невыносимо с собой.

– А с друзьями? – спросил я. – У тебя же теперь…

– Их больше нет, – перебила меня Агата.

– Как – нет?! Почему?

– Вот сейчас бы самое время соврать, что ты во всём виноват, – усмехнулась Агата. – Не захотел со мной силой делиться, и не стало моих прекрасных друзей. Но я не хочу тебя обманывать. Ты не при чём. Их нет, потому что мне надоело, вот и всё.

– Их нет, потому что тебе надоело? – повторил я. – Вот так просто? Но они же…

– Они не настоящие люди, – отрезала Агата. – Не такие, как мы с тобой. Ничего не чувствуют, ни о чём не думают, и вообще не живут. Я раньше была уверена, придуманные люди должны быть в сто раз лучше живых, это же я сама их придумала, а я знаю, кого хочу видеть рядом с собой. Но я ошибалась. Они не лучше, они совершенно ужасные. Я рядом с ними чуть с ума не сошла. Первые несколько дней было ещё вполне ничего, поначалу всё новое интересно, а потом начался настоящий кошмар.

– Они вышли из-под контроля? – догадался я.

– Да в том-то и дело, что нет! – воскликнула Агата. – Если бы вышли, было бы здорово. С такими я бы, может, и согласилась вечно дружить. А они оставались такими, какими их придумала я. Ни одного отклонения от сценария, одно и то же, всегда. Как будто я на бесконечном повторе смотрю одно и то же невыносимо скучное кино про вечеринку в поезде, и не деться от него никуда. Феликс только и мог рассуждать, какие мы с Линдой прекрасные, как будто людям больше не о чем друг с другом поговорить. Линда оказалась невероятной дурой: всем вокруг восторгалась и ни на что не сердилась, сколько её не дразни. И оба всё время пытались меня обнять, или хотя бы к руке прикоснуться. Поначалу было даже приятно, что они у меня такие ласковые получились, но когда просыпаешься, а эти двое сидят рядом, улыбаются и гладят тебя – такая жуть! Ей-богу, хуже вампиров, у тех хотя бы честные окровавленные клыки. И Марк оказался ничем не лучше – ходил за мной по пятам, вещал, не затыкаясь, как радио, про философию Гегеля и свои приключения. Ни минуты вообще не молчал! А когда я демонстративно затыкала уши, добродушно улыбался: «Эх, никогда молодёжь старших слушать не хочет!» – и продолжал рассказывать, только уже не мне в ухо, а Феликсу с Линдой, или просто в открытое окно. В конце концов, я не выдержала. Решила, что мне такого не надо, лучше навсегда останусь одна. И попросила, чтобы они исчезли. Боялась, что без твоей силы ничего не выйдет, придётся тебя звать, объяснять, умолять, торговаться, но всё сразу же получилось. Наверное, на это дополнительной силы не надо, ломать не строить. Таким как они легко исчезать.

Я молчал – что тут скажешь. Странно было бы поучать женщину, которая умерла, как бережно обращаться со своими посмертными видениями. Но инстинктивно от неё отстранился. Сам не заметил, как.

Но Агата, конечно, заметила.

– Да ладно тебе, – зло сказала она. – Ещё бы под столом от меня спрятался. Ты-то сам настоящих живых людей убивал, я знаю. Целую кучу народу угробил своими руками и ничего, особо не парился, отлично потом жил. А я просто отменила несколько ненужных иллюзий, чтобы не мельтешили. Считай, просто выключила телевизор, по которому шло неинтересное кино.

Формально Агата была права. Но белокурая Линда стояла у меня перед глазами, как живая. Да она и была живая, когда с блестящими от возбуждения глазами по пояс высунулась в окно, восхищённо разглядывала нашу дурацкую ярмарку и кричала друзьям: «Смотрите, что тут творится!» Отличная была девчонка, полная жизни; ладно, того, что казалось мне жизнью, но меня в подобных вопросах поди обмани.

Интересно, как себя чувствуют выдуманные люди в тот момент, когда им приходится исчезать? Нет, вру. Совершенно не интересно. Ничего не хочу об этом знать.

– Ты совсем чокнутый, – горько сказала Агата. – Не понимаешь меня. И вообще ни черта не понимаешь. Живёшь в каком-то нелепом придуманном мире, где всё чётко расписано: «так хорошо», «так плохо», «это можно», «того нельзя».

– «В нелепом придуманном мире», – повторил я. – С учётом контекста, лучшая шутка из всех, что я слышал. Даже не ожидал.

– Да уж, – растерянно согласилась Агата. И вдруг расхохоталась, да так заразительно, что я тоже улыбнулся, помимо воли. На самом деле, улыбаться я пока совсем не хотел.

– Ну что, пришёл в себя наконец-то? – снисходительно спросила Агата. – Встала на место голова?

Эта её снисходительность очень мне не понравилась. Я сухо сказал:

– Спасибо, действительно встала. Я наконец-то вспомнил, что меня ждут дома. Пора возвращаться. Я обещал.

– Кому ты обещал? – поморщилась Агата. – Вот этим… ладно, допустим, условно очаровательным людям, с которыми вы играли в какую-то детскую ерунду? Тебе это правда интересно? Важнее, чем я? Чем мой поезд? Чем удивительные миры за окном?

Этого ей, конечно, говорить не следовало. Я и так-то был – зол, не зол, вряд ли это слово подходит, скорее, просто остро почувствовал Агату чужой; собственно, она и была чужая. Я о ней ничего не знал, кроме того, что она жила в том же мире, где я сам жил когда-то, или просто очень похожем, даже с Индианой Джонсом и Гегелем, была одинока, мечтала о невозможном, сочиняла разные удивительные штуки, никому о них не рассказывала, а потом умерла. И в последний момент, чтобы умирать было не так страшно и одиноко, вспомнила придуманный в детстве поезд. А я его оживил, как дурак… Ладно, не как дурак. Всё правильно сделал. Отличный получился призрачный поезд. И миры за окнами один лучше другого. Просто на сегодня хватит с меня.

– Хватит с меня на сегодня, – сказал я вслух, поднимаясь. – Если останусь, мы с тобой совсем разругаемся. Лучше остыну, соскучусь, пожалею, что так быстро ушёл, и тогда вернусь.

Подобрал с пола кружку, не хотел её тут оставлять из соображений какой-то неизвестной мне, но интуитивно понятной техники безопасности. С этими наваждениями никогда не знаешь, что здесь можно, а чего нельзя.

– Ну и куда ты пойдёшь? – флегматично спросила Агата. – Посмотри в окно. Мы только что Уэрр-Круашат проезжали. А сейчас там нет вообще ничего, даже видений. Подожди, пока твой настоящий мир за окном появится. Не обещаю, что у нас получится быстро туда приехать, но я честно постараюсь этого захотеть.

– Да пофиг, где мы сейчас проезжаем, – отмахнулся я. – Ты же про меня всё знаешь. И что я умею путешествовать между мирами, тоже, по идее, должна знать.

– Про эти твои так называемые путешествия между мирами я пока ни черта не понимаю, – призналась Агата. – Что это вообще? Как это? Зачем?! Решила, у тебя иногда припадки бывают. Такие провалы с галлюцинациями, которые у вас почему-то считаются магией, наравне с настоящими чудесами; ну собственно, вам видней… Кстати, а ты точно уверен, что это не просто припадки? Потому что когда выходишь из своей комнаты, более-менее всё равно, в воображении это происходит, или взаправду: самое худшее, просто выйдешь на улицу и будешь там себя странно вести. А здесь вокруг настоящее… сама не знаю, что именно, но оно настоящее! Пустота, Вселенная, неведомо что. И если ты в этом неведомом сгинешь, так тебе и надо, сам захотел. Но я же тогда, наверное, тоже сгину вместе с тобой?

– Да никто никуда не сгинет, – вздохнул я. – Путешествия между Мирами – не припадки с галлюцинациями, а просто работа. Иногда развлечения. Думай, что хочешь, но для своего же спокойствия лучше просто поверь.

С этими словами я решительно вышел из купе. Агата крикнула мне вслед:

– Грей-Улайси!

С таким отчаянием крикнула, что я остановился. Переспросил:

– Что?

– Грей-Улайси, – уже вполне спокойно повторила Агата. – Можешь не возвращаться, просто по дороге выгляни в любое окно. Будет обидно, если такое пропустишь. В Грей-Улайси строят дома с высокими башнями, похожие на дворцы, а живут там не люди, а лисы. Летающие! И разумные, то есть в сто раз умнее людей. Они не всегда летают, а только когда накатывает вдохновение. Люди в таком состоянии пишут стихи, или рисуют картины, или что там ещё положено делать, когда вдохновение. А лисы из Грей-Улайси от вдохновения просто летают. И в окна ко мне заглядывают. Иногда, если повезёт.

– Ясно, – ответил я. – Спасибо, что сказала. Летающие лисы это круто. Обязательно на них посмотрю.


Но не посмотрел. Не назло Агате, просто было не до того. Я волновался так, что меня прошиб холодный пот. Это вообще для меня характерно – с лёгкостью, не задумываясь, делать всякие невозможные вещи и страшно переживать по пустякам: а вдруг не получится? Ну хоть что-то же должно у меня не получаться? И вот сейчас точно будет оно.

Переход между Мирами, конечно, не то чтобы пустяк, но я уже столько раз это делал на протяжении многих лет, что глупо было сейчас сомневаться. Любая дверь, открытая в темноте, становится для меня входом в Коридор между Мирами. Это правило работает уже так давно и настолько без сбоев, что всякий раз, выходя ночью из собственной спальни, я вынужден специально включать свет, чтобы случайно не провалиться в Хумгат – такое уже бывало, и мне совсем не понравилось, я вообще люблю только те неожиданности, которые тщательно организовываю сам.

Но вдруг внутри наваждения приём не сработает? – думал я, сам толком не понимая, чего больше боюсь: раствориться в пустоте этой вымышленной Вселенной, или с позором вернуться к Агате и попросить помощи? Впрочем, чего тут не понимать, дураку ясно, что второе. Ненавижу становиться посмешищем. А с пустотой уж как-нибудь договорюсь.

Поэтому выхода у меня не было. Только попробовать. Или получится, или… всё равно получится. Какие могут быть «или». Я всё-таки не новичок, – сердито думал я, стоя в тамбуре. Здесь было довольно темно, но на всякий случай, для верности, я закрыл глаза, зажмурился до боли в веках, наощупь нашарил дверную ручку, изо всех сил на неё нажал и, ещё даже шагу не сделав, понял, что отлично всё получилось. Дыхание коридора между Мирами ни с чем не перепутаешь. Восхитительный тёмный ветер, который там дует, хотя никакого ветра в Хумгате, конечно же, нет. И меня тоже нет – в точности, как этого ветра, то есть нет-то нет, а дую я там – будь здоров. И бесчисленного множества разных миров там тоже нет, как меня и ветра. То есть нет ничего, кроме этих чудесных бесконечно далёких и близких, как собственное сердце, миров.

Но это я сейчас развожу лирику, в очередной раз пытаясь описать нечто неподдающееся описанию, потому что нужных слов нет ни в одном из человеческих языков; насчёт нечеловеческих не уверен, я пока не знаю ни одного. А на деле всё получилось просто и гладко – открыл дверь, почти перестал быть собой, но привычно сосредоточился, вспомнил: я хочу вернуться домой, в Ехо, той же ночью, когда оттуда ушёл, – и шагнул в пустоту, которая оказалась не пустотой, а знакомой Сияющей улицей, где, собственно, и находится соседский трактир. Правда, окна в доме уже были тёмные. Значит, доиграли и разошлись. Обидно, но ладно, ещё наверстаем. Жизнь – штука длинная. Обязана такой быть.

* * *

– Ну, по крайней мере, я выяснил, что могу уйти оттуда, когда пожелаю, – завершил я свой рассказ. – В любой момент. Через Хумгат, как из другого мира. Получается, наваждение – тоже другой мир?

– Об этом уже много тысячелетий ведутся горячие споры, – оживился сэр Шурф. – Представители разных научных школ не могут договориться, где проходит граница между реальностью и наваждением. Какой степенью достоверности должно обладать наваждение, чтобы его можно было классифицировать, как самостоятельный обитаемый мир? Или поставим вопрос иначе: какой степенью неопределённости должна обладать реальность, чтобы мы получили право называть её «наваждением»? Разные философские школы предлагают разные определения; иногда в их дискуссии вмешиваются практики и вносят ещё больше путаницы, потому что индивидуальный опыт не поддаётся обобщению. Словом, не существует корректного ответа на твой вопрос.

Я регулярно использую своего друга в корыстных целях – как дополнительную голову, когда моя собственная отказывается обрабатывать свалившуюся на неё информацию. Обычно он отлично справляется. Но иногда эта дополнительная голова оказывается чересчур умной для моих скромных насущных потребностей и только ещё больше усложняет задачу, которую я хотел упростить. Вот и сейчас вместо того, чтобы нетерпеливо кивнуть и потребовать: «Рассказывай дальше», – Шурф внезапно пустился в теоретические рассуждения. Для полноценного участия в таком диалоге мне не помешала бы ещё одна голова. Третья. С хорошим академическим образованием. Да где ж её среди ночи взять.

– Это был риторический вопрос, – вздохнул я. – Главное, что мне удалось оттуда уйти обычным проверенным способом.

– И хвала магистрам, что так. Это отличная новость. Я рад, что ты обретаешь всё больше контроля над ситуацией, которая ещё недавно целиком управляла тобой.

– Ну это как посмотреть. Что получилось уйти, и правда, отлично. Но что перед этим я прибежал на пустырь и прыгнул в поезд, сам не понимая, что делаю, только потому, что леди срочно приспичило повидаться, мне очень не нравится.

– Мне тоже, – согласился Шурф. – Но это, к сожалению, вполне неизбежно. Я сам никогда не создавал даже самых простых наваждений, поэтому соответствующего опыта у меня нет. Но я довольно много об этом читал, особенно в последнее время, в надежде отыскать информацию, которая будет тебе полезна. И как я понял, между создателем и его созданием всегда устанавливается особого рода связь. Проявляется она по-разному, но существует вполне объективно, игнорировать этот факт нельзя. Так что совершенно естественно, что на тебя влияют желания мёртвой леди. Однако тебе следует понимать, что она – не посторонняя ведьма, по злому умыслу подчинившая твою волю, а, в каком-то смысле, просто твоё продолжение. Ты же не возмущаешься, когда на твоё поведение влияет боль в твоей собственной руке, или ноге…

– Ещё как возмущаюсь! А то сам не помнишь, как я себя веду, если что-то болит.

– Да, правда, – Шурф едва заметно улыбнулся. – Я был потрясён, когда впервые услышал, как ты совершенно всерьёз ругаешься со своей ушибленной ногой, как с посторонним, недружелюбно настроенным, но вполне поддающимся перевоспитанию существом.

– И заметь, это помогает почти не хуже, чем целительская магия. Очень удобно. Всё-таки в критических ситуациях мне проще ругаться, чем колдовать. Но эта мёртвая леди из поезда не моя нога, вот в чём проблема. Она – отдельный, самостоятельный человек. Может быть, согласно каким-то теориям, она и правда считается моим продолжением. Но на практике, всё-таки нет. Впрочем, ладно. Я придумал, что с этим делать.

– С чем именно делать, и что?

– С её и моей волей. Я решил составить расписание визитов в зачарованный поезд и, вне зависимости от сиюминутных желаний, настроения и других обстоятельств, его придерживаться. Честно говоря, мне пока вообще неохота туда возвращаться. Ну или это леди так сильно не хочет меня видеть, а я опять поддался её влиянию. Но всё равно даже сейчас понимаю, что нельзя больше надолго её бросать.

– Идея составить расписание и неукоснительно ему следовать – первое, что пришло в голову мне самому, – согласился мой друг. – Очень удачно, что не надо тебя убеждать. Обычно ты подобным идеям яростно сопротивляешься. А тут, хвала магистрам, додумался сам.

– Рано или поздно это должно было случиться, – вздохнул я. – Очень уж много времени я провожу с тобой! Занудство заразно. Я долго держался, но всякой стойкости есть предел. И вот ужасное превращение меня в человека, живущего по расписанию, началось.

– Надеюсь, ты шутишь? – осторожно поинтересовался сэр Шурф. – Потому что если всё-таки нет, имей в виду, что идея рассматривать черты человеческого характера, располагающие к подражанию, как заразные заболевания – ложная. Глава Королевских знахарей Хоттийской династии леди Лура Шайон в своё время предельно убедительно её опровергла.

– Ясно. Значит, знахари мне не помогут, – ухмыльнулся я.

– Не помогут, – подтвердил он. – Оставь надежду. А идея правда удачная – в первую очередь потому, что придерживаясь заранее составленного расписания визитов, ты будешь уверен, что поступаешь по своей воле. И перестанешь наконец враждовать с этой чудесной женщиной. Ей и так с тобой нелегко.

Я изумлённо уставился на своего друга. Какой вурдалак его укусил? Это меня надо защищать от хищного неуправляемого наваждения! А не наоборот.

– Ты знаешь, что я достаточно стойкий и уравновешенный человек, – сказал Шурф. – Специально обученный обуздывать свои чувства и до известного предела ими управлять. К тому же считаю знакомство с тобой лучшим из всего, что в моей жизни случилось. Но окажись я на месте этой мёртвой женщины-наваждения, то есть в такой же полной зависимости от тебя и твоих настроений, довольно быстро сошёл бы с ума. Честное слово, сэр Макс, ты отличный, но только при условии, что ты – не источник жизни, от которого всё зависит. И не единственный человек во Вселенной, с которым можно встречаться и говорить. Впрочем, дело даже не в твоих личных качествах. Сделайся я для кого-то источником жизни, это стало бы ещё худшей катастрофой. С подобной ролью вообще никто хорошо не справится. Не может один человек заменить другому жизнь, судьбу и весь мир. Мы этого просто не умеем; мы вообще не для этого родились.

– Да, – кивнул я. – Тоже об этом всё время думаю. Жалко её ужасно. Влипла она со мной. Но я-то сам тоже влип.

– Безусловно, – согласился мой друг. – Особенно поначалу. Но сейчас-то ты находишься в сильной позиции. А сильному следует быть милосердным. Ты, кстати, это умеешь лучше, чем большинство из нас. Просто, мне кажется, привык ощущать себя жертвой, пока наваждению доставалась вся твоя сила. И потом, когда твоё благополучие держалось только на честном слове мёртвой леди и целиком зависело от неё, жил, постоянно ожидая подвоха. Ситуацию ты уже, хвала магистрам, изменил, а свою позицию так и не пересмотрел. Играешь с этой женщиной, как с равным, или даже более сильным противником. А у леди ни опыта, ни умения и ни единого козыря в рукаве. Разве что обаяние наваждения. Наслаждение, которое, как я знаю с твоих слов, ты испытываешь, когда там находишься. Кому-то другому, возможно, этого было бы достаточно, чтобы оказаться целиком в её власти. Но человека, которому примерно через полчаса становится скучно в лучшем из куманских притонов, наслаждениями не проймёшь.

Я молчал, потрясённый резкой сменой концепции. До сих пор был уверен, что Шурфа в этой истории интересует в первую очередь моя безопасность; впрочем, во вторую, третью и самую распоследнюю очереди тоже только она. И теперь, с одной стороны, был целиком с ним согласен, а с другой – очень уж неожиданно всё это звучало именно в его устах.

– Ты знаешь, что мне сейчас больше всего не нравится в этой истории, – наконец сказал я.

– Что леди отменила своих вымышленных друзей после того, как поняла, что их соседство не радость, а пытка? Но ты и сам на её месте так поступил бы. И я тоже. Другое дело, что я ни при каких обстоятельствах не стал бы создавать вымышленных друзей. Идея окружить себя порождениями собственного ума не кажется мне привлекательной. Люди, собственно, только тем интересны, что выходят за рамки моих представлений о том, какими они могут быть. Как минимум оставляют надежду, что однажды такое может случиться. Когда имеешь дело со своими фантазиями, ни единого шанса на это нет.

– Да ты бы на её месте быстренько наколдовал себе вымышленную библиотеку, и вопрос приятного посмертного досуга был бы решён раз и навсегда, – невольно улыбнулся я. – Впрочем, леди поначалу тоже какими-то книжками обложилась. Но не настолько втянулась в чтение, чтобы забыть обо всём на свете. Не в коня корм.

– Просто она захотела попробовать, как это – не быть одинокой, – мягко сказал Шурф. – Для некоторых людей одиночество совершенно невыносимо, особенно растянувшееся на всю жизнь. Мне кажется, именно в этом вопросе, ты можешь её понять. А что попытка закончилась полным провалом, ничего удивительного. Такая задача мало кому по зубам – исключительно силой воображения создать существо, обладающее собственной волей и способное хоть сколько-нибудь выйти за рамки отведённой ему роли.

– Это да, – неохотно согласился я.

– Когда тебе не нравится сон, ты просыпаешься, – сказал мой друг. – И не терзаешься потом угрызениями совести, не горюешь, что неприятное сновидение исчезло навек, потому что ты перестал его смотреть. Собственно, правильно делаешь. Просто следует понимать, что мёртвая леди нагрешила не больше твоего: разогнала докучливые видения. Тот факт, что ты мельком видел одно из них в окне, и оно тебе очень понравилось, ничего не меняет по сути. Хотя твои чувства можно понять. Бывают такие сильные впечатления, которые никакими теоретическими знаниями не перешибёшь.

– Ну почему, – неуверенно отозвался я. – Может, и перешибёшь. Смотря из какого источника эти знания. Жалко, что ты не видел её своими глазами. Твоему впечатлению я бы поверил больше, чем своему.

– Да всё я видел. И даже несколько раз. Весёлую белокурую леди и красивого мужчину, похожего на неё, как две капли воды. И смуглого бородатого старика. Убедительные иллюзии, но всё-таки просто иллюзии. Как в кино, которое ты нам когда-то показывал, просто не плоские маленькие фигурки на экране, а объёмные, в человеческий рост. Так что никого твоя подружка не уничтожила. Некого было уничтожать.

– Ты их видел? – изумлённо переспросил я.

– Ну, разумеется, видел. Даже странно, что ты, зная меня столько лет, предполагал, будто я за всё это время ни разу не выбрал времени взглянуть на твой поезд наяву. Знать о существовании удивительного явления и не пытаться использовать любую возможность его изучить – довольно нехарактерное для меня поведение. Естественно, я регулярно прихожу на ярмарку, чтобы посмотреть на твой поезд, благо он наконец перестал от меня скрываться. Наваждение обрело стабильность и проезжает через пустырь в одно и то же время каждую ночь, вне зависимости от внешних обстоятельств. Даже сэр Джуффин больше его не отпугивает; по моим сведениям, он побывал на ярмарке как минимум четырежды, и поезд в те ночи всё равно проезжал. Думаю, мёртвая леди понемногу разобралась в наших делах и поняла, что твои друзья не такие ужасные монстры, как ей сперва показалось. А даже если и монстры, лично ей это всё равно ничем не грозит.

– Наверное, – согласился я. – Но почему ты мне не рассказывал?…

– Ну так не о чем было рассказывать, – пожал плечами мой друг. – Регулярные наблюдения за наваждением не приблизили меня к пониманию его удивительной природы. Ничего нового я пока не узнал. Но красота этого диковинного зрелища имеет ценность и сама по себе.

– Рад, что тебе нравится поезд, – улыбнулся я. – Чувствую себя художником, которого похвалил строгий критик. Хотя, строго говоря, художник-то не я, а Агата…

– Агата? Так зовут мёртвую леди?

– Раньше так звали. Она говорит, у мёртвых не бывает имён. Не понимаю, какая разница, если помнишь своё имя, значит, оно у тебя есть, но ей самой, конечно, виднее. Поэтому вслух я не называю её по имени. Но мысленно всё-таки да.

– Ладно, тогда я тоже не буду произносить вслух это имя, – кивнул Шурф. – Желание леди следует уважать.

– Слушай, – осенило меня, – а хочешь, пойдём туда вместе? Мне говорили, люди не могут забраться в поезд, многие пробовали, до сих пор ни у кого не вышло, но я-то точно могу! Не знаю, получится ли тебя провести, но попытаться-то можно. Если ты возьмёшься не за поручень, а за мою руку, когда я уже буду там…

– Спасибо, – сказал мой друг. – Очень заманчивое предложение. Я сам собирался об этом тебя попросить. Но леди Сотофа запретила мне соваться в твой поезд. Точнее, настоятельно попросила не предпринимать никаких попыток туда проникнуть, с тобой, или без тебя.

– Но почему?!

– Потому что у меня есть определённые обязательства перед Орденом. И пока ни одного должным образом подготовленного кандидата в преемники. В такой ситуации отдавать себя во власть наваждения неизвестной природы, по мнению леди Сотофы как минимум безответственно. К сожалению, она совершенно права.

– Но что с тобой может случиться?

– Теоретически всё что угодно, – пожал плечами сэр Шурф. – Лично я не думаю, что созданное тобой наваждение может причинить мне какой-то вред. Но сам понимаешь, не выполнить просьбу леди Сотофы даже трудней, чем нарушить официальный запрет.

– Слушай, ужасно обидно! – вздохнул я. – Тебе же это всё должно быть ещё в сто раз интересней, чем мне. Может, я с Сотофой поговорю?

– Поговори, конечно. Она с удовольствием с тобой повидается. Внимательно выслушает, кивая в нужных местах, и накормит отличным обедом. А в финале ласково спросит, есть ли у тебя на примете подходящие кандидаты на моё место, и на этом переговоры зайдут в тупик.

– Ну да, – мрачно кивнул я. – Ну да.

– Но ты можешь облегчить мою печальную участь, – неожиданно сказал мой друг. – Правда, это будет стоить тебе огромных усилий. Я бы даже сказал, насилия над собственной природой.

– Грешные Магистры, это как? Что за ужасные вещи принесут тебе облегчение? Заранее страшно, но я всё равно готов.

– Я буду бесконечно тебе благодарен, если ты согласишься записывать для меня информацию об удивительных мирах мёртвой леди. Всё, что она тебе рассказывает.

– Записывать?! – переспросил я. – Действительно ужас кромешный. В смысле, как же я сам не сообразил?

– То есть ты согласен? – Шурф, похоже, не мог поверить, что так легко меня уговорил.

– Если бы у меня был выбор, я бы предпочёл просто пару раз за тебя умереть. Но трупы, как я понимаю, больше не представляют для тебя особого интереса. Поэтому выбора у меня нет.

* * *

Расписание ближайших поездок для меня, в итоге, составил Шурф. Я сам его об этом попросил, рассудив, что уж он-то точно действует не по Агатиной воле. А на свой счёт я ни в чём не был уверен. Кто считает, что я должен вернуться срочно, сейчас же, не дожидаясь завтрашней ночи, чтобы извиниться за ссору? Точно-точно я сам? Или всё же Агата? А кому из нас сейчас о новой встрече даже думать тошно? Мне, или ей?

Мой друг подошёл к составлению расписания с несвойственным ему обычно легкомысленным фатализмом: подбрасывал кубик для Злик-и-Злака, какая цифра выпала, столько дней составляет очередной перерыв между визитами. Сказал, что любая иная логика тут неуместна: судьба эту кашу с поездом заварила, столкнув меня с ним ночью на пустыре, пусть теперь сама и решает, как её следует перемешивать и какие пряности добавлять.

На самом деле, это должна была быть не его, а моя идея, обычно так рассуждаю и действую именно я. Впрочем, ладно, главное, что расписание было составлено до конца лета, и Шурф пообещал, что будет лично следить за его неукоснительным соблюдением. Прозвучало почти угрожающе, но именно этого я и хотел.


После того как расписание было составлено, мне здорово полегчало. В смысле, я немедленно пришёл в ярость от того, что мы, взрослые люди, без пяти минут величайшие угуландские маги, занимаемся такой бессмысленной ерундой. И с какой это стати я теперь должен вести себя, как велели дурацкие цифры на боках ещё более дурацкого кубика, словно я – просто фишка на чужом игровом поле? Нет, правда, с какой?!

Но подобные вспышки духа противоречия дело для меня настолько обычное, что говорить не о чем. Гнев такого рода я испытываю практически по любому поводу и знаю, как с ним совладать – просто не обращать внимания на его вопли, как на капризного ребёнка, требующего игрушку взамен поломанной. Сказано нет, значит, нет. Это – привычное для меня усилие, совершать его приходится ежедневно, практически по всякому поводу. Усмирять себя уж точно гораздо проще, чем с подозрением прислушиваться ко всем своим мыслям и чувствам, постоянно сомневаясь, мои ли на самом деле они.

Четыре дня, отделявшие меня от ближайшей поездки на зачарованном поезде, я провёл раздираемый противоречивыми желаниями в диапазоне от «бежать к Агате немедленно, какого чёрта я жду» до «смыться на хрен из Угуланда, а ещё лучше, из этого Мира, и не возвращаться, пока чёртово наваждение не рассосётся по чьей-нибудь милости, или само собой». Однако эти внутренние бури совершенно не мешали мне ни работать, ни жить, ни получать от всего этого удовольствие. Наоборот, удовольствие от обыденных дел, решения вполне заурядных задач и необязательных встреч с друзьями стало гораздо острей.

Теперь я смотрел на них не только собственными, но ещё и Агатиными глазами. То есть всё время невольно прикидывал: если она вдруг увидит, как я пью кофе на крыше Мохнатого Дома, стою перед зеркалом, превращая своё лицо в незнакомую носатую рожу с клочковатой бородой, сижу в трактире окружённый парящими в воздухе блюдами, несусь в амобилере по ночному городу среди дыма садовых костров и разноцветных огней, встаю из-за своего обеденного стола прямо на берег далёкого моря, говорю кому-нибудь: «Дай мне руку, закрой глаза», – и увожу в невообразимое сияющее пространство Тёмной Стороны, легко взлетаю на потолок, уворачиваясь от слишком любвеобильного пса, тщетно доказываю влетевшему в окно урагану, что моим книгам скучно стоять на полках, им нравится стопками лежать на полу, хохоча удираю по переулкам Старого Города от красотки, преследующей меня на летающей доске, щёлкаю пальцами перед носом воющего безумца и строго приказываю ему немедленно исцелиться, с усердием, достойным лучшего применения, учусь раскрашивать грозовую тучу в зелёный цвет и бешусь, что всё время почему-то получается оранжевый – чем это всё ей покажется? Как она истолкует эти эпизоды, что обо мне и всех нас подумает, что поймёт? И сам себе люто завидовал: какой же, оказывается, удивительной может быть человеческая жизнь! Постоянно прикусывал язык, чтобы не говорить окружающим каждые две минуты: «Какие вы все прекрасные!» – и не переспрашивать каждого: «Скажи, ты же действительно есть?»

Счастье, что у меня дома живут самые обычные кошки, не заколдованные, не говорящие, даже не какие-нибудь оборотни, почти не обученные понимать человеческую речь – уж им-то можно говорить вообще всё что угодно, не опасаясь, что они перепугаются и пригласят к тебе знахаря. Поэтому я регулярно ловил недовольных внезапным избытком человеческого внимания Армстронга и Эллу и отводил душу на них.


Вечером того дня, когда согласно расписанию следовало идти мириться с Агатой, я оказался занят по горло. В Старом Городе внезапно поменялись местами несколько улиц и переулков, причём ничего фатального ни с домами, ни с их обитателями не произошло, всё осталось цело, все люди на месте, не заколдованы, в здравом уме, только обескуражены неожиданными топографическими изменениями. Впрочем, до настоящей паники не дошло. Всё-таки жители столицы Соединённого Королевства – люди с фантастически крепкими нервами, я бы куда больше перепугался, если бы вышел из дома и обнаружил, что за ближайший углом на месте знакомой Сияющей улицы у нас теперь, к примеру, улица Поющих Рыб, упирающаяся в боковые ворота Сумеречного Рынка, до которого прежде полчаса надо было идти.

В общем, суматоха поднялась сразу после обеда, и меня срочно вызвали в Дом у Моста – на всякий случай, вдруг выяснится, что это какой-то не в меру могущественный посторонний сновидец изменил нам картину реальности; прежде такого не было, но, как известно, всё когда-нибудь случается в первый раз.

Не знаю, как бы я выкручивался, если бы проблема и правда оказалась по моей части. Сказал бы коллегам: «Придётся вам подождать до утра, сейчас у меня по плану свидание», – и ушёл бы, насвистывая? Теоретически, именно так я и собирался себя вести, когда мы с Шурфом составляли расписание, но совершенно не представляю, как бы я провернул этот номер на практике. Я так не умею, мне гораздо проще отказаться от собственных планов, чем всех подвести.

Но мне повезло: ещё до полуночи выяснилось, что в столицу недавно вернулся бывший Старший Магистр Ордена Потаённой Травы Тристама Карунис, который уже пару раз устраивал подобную путаницу. Правда, давно, лет двести с лишним назад, в разгар Смутных Времён, но людям свойственна сентиментальность, а у магов она довольно часто проявляется именно так.

Джуффин, одновременно раздосадованный и довольный, самолично отправился на поиски хулигана, чтобы воззвать к его совести и убедить аккуратно вернуть переулки на место. Так что мне пришлось отказываться не от срочной работы, а всего лишь от двух дружеских ужинов. Тоже, кстати, довольно непросто, но мне удалось.

Возможно, именно поэтому я явился на ярмарку собранным и спокойным, как на работу. А чем ещё следует считать дело, ради которого отказался от удовольствий? Работа и есть. Даже формально по моей части: смертный сон всё-таки сон. Сам овеществил, сам теперь должен опекать и налаживать дипломатические отношения, даже как-то нечестно было бы перекладывать это на других, – весело думал я, занимая стратегически удобную позицию на самом краю пустыря, где люди, шум и освещённые огнями ярмарочные палатки уже закончились, а рельсы ещё нет.

* * *

Распахнув дверь, ведущую из тамбура в вагон, я сперва застыл на пороге, не понимая, куда попал. Это был вагон старой пригородной электрички с жёсткими деревянными лавками, развёрнутыми друг к другу, так что приходится сидеть лицом к лицу с попутчиками. Коричневые стенные панели, мутные оконные стёкла, тусклый жёлтый свет электрических ламп, грязный истоптанный пол.

– Ты чего натворила? – спросил я вслух, хотя Агаты здесь не было. – Это зачем?

А вдруг обстановка в поезде сама собой от Агатиного плохого настроения портится? – думал я, пока шёл к противоположному тамбуру. – А потом настроение от обстановки портится ещё больше. И так по кругу, пока вагоны не превратятся в товарные, а сердце не почернеет от скорби? Ужас какой.


Впрочем, следующий вагон оказался обычным купейным вагоном. Не роскошный Восточный Экспресс, но и не пригородная электричка, даже не какой-нибудь заплёванный плацкарт, вполне можно жить. Агату я увидел в первом же купе. Она сидела с ногами на застеленной зелёным одеялом полке и смотрела в окно. Ко мне не повернулась – то ли нарочно, из принципа, то ли просто не услышала моих шагов. Обернулась только когда я громко сказал: «Привет!» – и просияла. Спросила звенящим от волнения голосом:

– Ты узнал свою электричку? Это не просто так, от нечего делать, а специально для тебя сюрприз!

Мне стало неловко, как бывает неловко всякому человеку, получившему ненужный подарок, сделанный от чистого сердца. И что теперь с этим счастьем делать? Куда девать?

Но вслух я сказал:

– Я сперва вообще не понял, куда попал. Подумал, вдруг через наш пустырь теперь проезжают все поезда, хоть раз приснившиеся кому-нибудь за всю историю человечества? Или даже нескольких человечеств. Наверняка поезда есть в разных мирах.

– А у вас почему-то нет, – откликнулась Агата. – Это из-за магии? Людям, которые умеют колдовать, общественный транспорт не нужен?

– Ну, получается, так, – неуверенно ответил я. – Хотя у нас всё-таки есть амобилеры. И корабли. И летающие пузыри Буурахри; правда, их изобрели на другом континенте, но какая разница, главное, они есть. А вот поездов почему-то нигде не изобрели. И даже больших многоместных амобилеров-автобусов нет. Хотя, по идее, они нам точно не