Book: Цикл 'Чужеcтранка'



Цикл 'Чужеcтранка'

Диана Гэблдон

Чужеземец

Благодарности

Автор хотел бы поблагодарить…

Джеки Кэнтор, великолепного редактора, чей «безграничный энтузиазм» столь активно повлиял на то, чтобы эта история попала под обложку.

Перри Ноултон, агента с непогрешимыми суждениями, говорившего:

— Действуй, расскажи эту историю так, как ее должно рассказать: укорачиванием мы займемся потом.

Моего мужа Дуга Уоткинса, который, хотя и стоял у меня за спиной, говоря:

— Если это Шотландия, то почему никто не говорит «Тьфу, черт»? — но тем не менее провел немало времени, гоняя детей со словами: — Мама пишет! Не трогайте ее!

Мою дочку Лауру, которая надменно говорила друзьям:

— Моя мама пишет книги!

Моего сына Сэмюэля, который, когда его спросили, чем мама зарабатывает на жизнь, нерешительно ответил:

— Ну, она много смотрит в компьютер.

Мою дочь Дженнифер, говорившую:

— Подвинься, мам, моя очередь печатать!

Джерри О'Нилла, первого читателя и капитана команды болельщиков, а также остальных членов моего личного квартета поддержки: Джанет Макконнефи, Маргарет Дж. Кэмпбелл и Джона Л. Майерса, читающих все, что я пишу и тем самым поддерживающих во мне желание писать дальше.

Доктора Гари Хоффа за проверку медицинских подробностей и любезное объяснение того, как следует вправлять вывихнутое плечо.

Т. Лоренса Туохи за подробности военной истории и костюма Роберта Риффла за то, что объяснил разницу между буковицей и брионией, перечислил все известные виды незабудок и выяснил, что в Шотландии действительно растут осины.

Вирджинию Кидд за то, что она прочитала первые главы рукописи и убедила меня продолжать писать.

Алекса Крислова за совместное с другими системными администраторами управление самым необыкновенным электронным литературным коктейльно-вечерним-писательским инкубатором в мире — Литературным форумом Compu-Serve…

А также… многочисленных участников Литфорума: Джона Смита, Джона Симпсона, Джона А. Майерса, Джадсона Джерома, Анджелию Дорман, Зильгию Куафаи… и других — за шотландские народные песни, латинскую любовную лирику и за смех (и слезы) в нужных местах.

Люди исчезают постоянно. Спросите любого полисмена. А лучше — журналиста. Исчезновения для журналистов — это их хлеб с маслом.

Молоденькие девушки убегают из дома. Дети сбегают от родителей, и их больше никто не видит. Домохозяйки разрывают путы быта, забирая деньги, оставленные на хозяйство, и берут такси до ближайшей станции. Банкиры с мировыми именами меняют фамилию и тают, как дым импортных сигар.

Временами потерявшихся удается найти — живыми или мертвыми. Исчезновения, в конечном счете, как-то объясняются…

По крайней мере, чаще всего бывает именно так.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИНВЕРНЕСС, 1946 г.

Глава 1

Новое начало

Это совсем не походило на место, подходящее для исчезновения, во всяком случае, на первый взгляд. «У миссис Брэнд» ничем не отличался от тысяч таких же постоялых дворов на севере Шотландии в 1946 году: опрятный и тихий, с выцветшими обоями в цветочек, надраенными полами и платным нагревателем для воды в ванной комнате. Сама миссис Брэнд была маленькой и добродушной и не протестовала, когда Фрэнк забивал все пространство крошечной гостиной, уставленной букетами шиповника, горами книг и бумаг, с которыми он обычно путешествовал.

Я столкнулась с миссис Брэйд в передней, когда собиралась уходить. Она остановила меня, схватив пухлой рукой за плечо, и погладила меня по голове.

— Господи, боже, миссис Рэндалл, вы не можете вот так идти! Давайте-ка я поправлю вам здесь. Вот так! Так-то лучше. Знаете, двоюродная сестра рассказывала, она попробовала новый перманент: получается великолепно и держится — просто мечта. Может, в следующий раз вам тоже лучше им воспользоваться?

У меня не хватило решимости объяснить ей, что в своенравности моих светло-каштановых кудрей была повинна исключительно природа, а вовсе не халатность со стороны производителей средств для химической завивки. Ее собственные намертво склеенные лаком локоны не страдали подобной несговорчивостью.

— Да, я так и сделаю, миссис Брэйд, — солгала я. — Я собиралась выйти всего лишь, чтобы встретиться с Фрэнком. Мы вернемся к чаю. — Я ринулась прочь из дверей и побежала по дорожке прежде чем она успела бы обнаружить еще какие-нибудь дефекты в моей недисциплинированной внешности. После пяти лет работы военной медсестрой я наслаждалась возможностью избавиться от формы, позволяя себе надевать яркие блузки и длинные юбки, совершенно не приспособленные для того, чтобы продираться в них по кустам.

Не то, чтобы я вообще собиралась этим заниматься: мои мысли были гораздо больше посвящены сну до середины утра и долгим ленивым дням в постели с Фрэнком — без сна. Хотя поддерживать томную романтическую атмосферу, когда прямо за дверью миссис Брэйд методично орудовала пылесосом, было достаточно сложно.

— Судя по всему, это самый грязный кусок ковра во всей северной Шотландии, — заметил Фрэнк тем утром, пока мы лежали в постели, слушая чудовищные завывания пылесоса в коридоре.

— Примерно такой же грязный, как умишко нашей хозяйки, — согласилась я. — Может быть, нам следовало бы в конечном счете поехать в Брайтон. — Мы избрали север Шотландии в качестве места для отпуска прежде чем Фрэнк вступит в должность профессора истории в Оксфорде на том основании, что Шотландия была не столь сильно затронута ужасами войны, как остальная Британия, и была менее восприимчива к послевоенному исступленному веселью, захлестнувшему более популярные места отдыха.

И хотя это и не обсуждалось, думаю, мы оба чувствовали, что это станет символическим местом, в котором мы сможем восстановить наш брак: мы поженились и провели двухдневный медовый месяц в горах совсем незадолго до начала войны семь лет назад. Тихое пристанище, где, как мы, не отдавая себе в этом отчета, думали, можно заново открывать друг друга, поскольку, тогда как самые популярные в Шотландии уличные развлечения — гольф и рыбалка, то наиболее общепринятый вид спорта для дома — болтовня. И если на улице идет такой сильный дождь, какой может быть только в Шотландии, людям приходится посвящать болтовне кучу времени.

— Куда это ты? — спросила я, когда Фрэнк спустил ноги с кровати.

— Будет весьма досадно, если старушка в нас разочаруется, — ответил он. Сидя на краю антикварной кровати, он мягко приподнимался и опускался, производя пронзительный ритмичный скрип. Шум в коридоре мгновенно стих. Попрыгав так минуты две, он издал протяжный театральный стон и рухнул навзничь, заставив пружины матраса протестующе скрипнуть. Я беспомощно хихикала в подушку, чтобы не спугнуть напряженную тишину за дверью.

Фрэнк нахмурился, взглянув на меня.

— Предполагалось, что ты должна стонать в экстазе, а не хихикать, — шепотом увещевал он меня. — Она вообразит, что я недостаточно хороший любовник.

— Тебе придется поработать подольше, если ты рассчитываешь на экстатические стоны, — ответила я. — Две минуты не заслуживают ничего, кроме смеха.

— Эгоистичная девчонка. Я приехал сюда, чтобы отдохнуть, забыла?

— Лодырь. Тебе никогда не удастся прирастить новую ветвь к семейному древу, если ты не удосужишься продемонстрировать чуть больше усердия, чем в этот раз.

Страсть Фрэнка к генеалогии была еще одной причиной поездки именно в горы.

Если верить одному из потрепанных клочков бумаги, которые он таскал с собой туда-сюда, один из его дальних предков имел какое-то отношение к чему-то или кому-то в этих краях в середине восемнадцатого — или это был семнадцатый? — века.

— Если я останусь бездетным пнем в своем семейном древе, виновата в этом будет вне всяких сомнений наша неутомимая хозяйка там, за дверью. В конечном счете, мы женаты уже семь лет. Маленький Фрэнк будет вполне законнорожденным, даже если у нас не будет свидетелей, способных подтвердить факт зачатия.

— Если он вообще будет зачат, — мрачно сказала я. Нас уже постигло одно разочарование за неделю до того, как мы ретировались в Шотландию.

— Со всем этим бодрящим свежим воздухом и здоровой диетой? Где же еще нам пытаться, как не здесь? — На поздний ужин вчера вечером была селедка — жареная. На обед была селедка — маринованная. А пряный запах, доносящийся с лестницы, прозрачно намекал, что на завтрак тоже будет селедка — копченая.

— Пока ты не надумал устроить очередное показательное выступление для миссис Брэйд, — предложила я, — лучше оденься. Ты ведь, кажется, встречаешься с пастором в десять. — Его преподобие мистер Реджинальд Уэйкфилд, глава местного прихода, должен был предоставить Фрэнку для проверки какие-то захватывающе интересные баптистские протоколы, не говоря уж о роскошной подшивке, собранной им из полуистлевших военных донесений или чего-то в этом роде, в которых встречались упоминания о пресловутом предке.

— Так как, ты говорил, звали твоего в шестом колене прадеда? — спросила я. — Того, который разводил кур во времена одного из бунтов? Не помню, Уилл он был или Уолтер.

— Вообще-то он был Джонатан. — Фрэнк философски воспринимал мое полное безразличие к истории семьи, но всегда был настороже, готовый превратить малейшее проявление любопытства в предлог для того, чтобы поведать все известные на сегодняшний день факты о старых Рэндаллах и их родне. Он продолжал застегивать пуговицы на рубашке, но его глаза вспыхнули страстным огоньком фанатика.

— Джонатан Уолвертон Рэндалл — Уолвертон в честь дяди его матери, мелкого рыцаря из Суссекса. Он, правда, был более известен под лихим прозвищем «Черный Джек», которое ему дали в армии, вероятно, в то время, когда его гарнизон был в этих краях. — Я уткнулась лицом в подушку и притворно захрапела. Не обращая на меня внимания, Фрэнк продолжал излагать свои научные гипотезы: — Он купил должность в середине тридцатых — то есть 1730-х — и служил капитаном драгун. Если верить тем старым письмам, которые мне переслала кузина Мэй, дела в армии у него шли хорошо. Разумный выбор для второго сына, знаешь ли: его младший брат тоже поступил согласно традиции, став викарием, но я еще не нашел о нем достаточно материалов. В любом случае Джек Рэндалл получил награду от герцога Сэндрингема за действия до и во время сорок пятого — второго бунта якобитов, ты понимаешь. — Он рассыпался с целью просветить невежественную публику в моем лице. — Знаешь, принц Чарли и все эти…

— Я не вполне уверена, что шотландцы осознают, кого именно они потеряли, — перебила я, усаживаясь на постели и пытаясь привести в порядок прическу. — Я ясно слышала, как бармен в том пабе прошлым вечером называл нас сасснеками.

— Ну, а что в этом такого? — ровно сказал Фрэнк. — В конце концов, это всего лишь значит «англичане» — или, на худой конец, чужаки, а мы — и те, и другие.

— Я знаю, что это значит. Мне не понравился тон, каким он сказал это слово.

Фрэнк порылся в ящиках комода, ища ремень.

— Ему просто обидно было услышать от меня, что у него слабое пиво. Я сказал ему, что при приготовлении истинно шотландского пива в бочку кладется старый сапог, а конечный продукт процеживается через хорошо поношенное нижнее белье.

— А, это объясняет размер счета.

— Ну, я выразился потактичнее, но только лишь потому, что в гаэльском языке нет слова, обозначающего кальсоны.

Заинтригованная, я потянулась за собственной парой.

— А почему? У древних гаэлов разве не было нижнего белья?

Фрэнк заухмылялся.

— Ты что, никогда не слышал эту старую песню про то, что носит шотландец под килтом?

— Да уж наверняка не приличные мужские трусы длиной по колено, — сухо откликнулась я. — Пожалуй, поищу какого-нибудь местного любителя килтов, пока ты развлекаешься с викариями, и спрошу у него напрямую.

— Смотри только, чтобы тебя не арестовали, Клэр. Декану колледжа святого Жиля это совсем не понравится.

* * *

Правда, как оказалось, ни в городе, ни в местных лавках не нашлось ни одного любителя килтов. Правда, там мне встретились другие люди, — в большинстве своем домохозяйки наподобие миссис Дейрит, отправившиеся за покупками. Все, как одна, болтливые старые сплетницы в твидовых костюмах… Поскольку у меня не было собственного дома, и я не вела хозяйство, мне почти нечего было покупать, — да и товаров в магазинах пока еще водилось немного, — но даже эта короткая прогулка доставила мне удовольствие.

Я долго стояла перед витриной лавки, торговавшей хозяйственными принадлежностями — вышитыми салфетками и скатертями, кувшинами и наборами стаканов, формами для домашних пирогов и вазами.

У меня никогда не было вазы за всю мою жизнь. Во время войны я жила в казарме вместе с другими медсестрами, сперва при госпитале «Пемброк», затем при полевом госпитале во Франции, но и до того мы никогда нигде не жили подолгу, чтобы позволить себе приобрести нечто подобное.

Впрочем, — заметила я про себя, — даже если бы у меня и была ваза, дядюшка Лэм наверняка приспособил бы ее под свои черепки прежде, чем я успела бы поставить в нее букет маргариток.

Квентин Лэмберт Бошан… «Кью», как его называли друзья и студенты-археологи. «Доктор Бошан» для коллег-ученых, среди которых он проводил всю свою жизнь. А для меня — просто «дядюшка Лэм».

Единственный брат моего отца и мой единственный живой родственник, — я оказалась у него с пяти лет после того, как родители погибли в дорожной катастрофе. Он как раз собирался в экспедицию на Средний Восток и отложил поездку, чтобы организовать похороны, распорядиться наследством моих родителей и отдать меня в частный пансионат, куда я наотрез отказалась ехать.

Столкнувшись с необходимостью насильно отдирать мои пухлые пальчики от дверцы машины и волочь меня по ступеням школы, дядюшка Лэм, ненавидевший любые конфликты, обреченно вздохнул и, наконец, пожал плечами, наплевав на всякий здравый смысл. Он выбросил его в окошко вместе с моей новой соломенной шляпкой.

— Ужасное уродство, — пробормотал он, глядя, как она катится по дороге, едва виднеясь в зеркале заднего вида, когда мы уезжали прочь. — И вообще, женщинам они совершенно не идут. — С этими словами он сердито уставился на меня.

— Вот что я тебе скажу, — продолжил он угрожающим тоном. — Я запрещаю тебе играть с моими персидскими надгробными фигурками. Все что угодно, но только не это. Тебе ясно?

Я с удовлетворенным видом кивнула и отправилась вместе с ним на Средний Восток, затем в Южную Америку и еще в десятки экспедиций по всему миру. Читать и писать я научилась по его дневникам, выучилась копать выгребные ямы, кипятить воду и делать еще многое из того, что считалось совершенно неподходящим для юной леди, — пока наконец не познакомилась с симпатичным темноволосым историком, приехавшим к дядюшке Лэму за консультацией относительно французской философии и ее отношения к египетской религии.

Даже после свадьбы мы с Фрэнком вели прежнюю бродячую жизнь, разрываясь между конференциями на континенте и съемными квартирами в Англии, пока наконец не началась война, и он не стал офицером разведки в MI-6, а я не сделалась медсестрой. Хотя к тому времени мы были женаты уже восемь лет, лишь сейчас в Оксфорде у нас должен был появиться наш первый настоящий дом.

Покрепче зажав сумочку подмышкой, я решительно вошла в лавку и купила все три вазы.

Фрэнка я встретила на углу Хай-стрит и Герсайд-роуд, и дальше мы пошли вместе. При виде моих покупок он поднял брови.

— Вазы? — Он улыбнулся. — Великолепно. Может, хоть теперь ты перестанешь класть цветы в мои книги.

— Это не цветы. Это образцы. И ты сам первым предложил, чтобы я занялась ботаникой. Чтобы было чем заняться, — напомнила я ему.

— Верно, — добродушно кивнул он. — Но я и представить себе не мог, что отныне мне постоянно будет сыпаться на колени какая-то зелень всякий раз, как я открою книгу. Что это за бурая мерзость, которую ты сунула в Бэнкса?

— Это окопник, помогает при геморрое.

— Готовишься к моей скорой старости, да? Какая ты заботливая, Клэр.

Мы обещали зайти к Карсонам, жившим как раз за углом. Смеясь, мы прошли в калитку, и Фрэнк пропустил меня вперед на ступенях крыльца.

Внезапно он схватил меня за руку.

— Осторожно, не наступи.

Взглянув себе под ноги, я обнаружила большое красновато-бурое пятно на верхней ступеньке.

— Как странно, — заметила я. — Миссис Карсон каждое утро скребет лестницу, я ее видела. Что бы это могло быть, как ты думаешь?

Фрэнк нагнулся и принюхался.

— Сходу я предположил бы, что это кровь.

— Кровь! — Я попятилась. — Чья? — Я опасливо заглянула в дом. — Думаешь, у Карсонов что-то случилось, — не могла себе представить, чтобы наши опрятные соседи оставили кровавые отпечатки на крыльце, если бы не случилось какой-то ужасной катастрофы.



На миг я с испугом вообразила, что в прихожей притаился какой-нибудь безумный убийца с топором, готовый в любой момент наброситься на нас с душераздирающим воплем.

Фрэнк покачал головой. Привстав на цыпочки, он заглянул через изгородь в соседний сад.

— Сомневаюсь. Вон точно такое же пятно и у Коллинзов на ступенях.

— Правда? — Я прижалась к Фрэнку, — как ради моральной поддержки, так и чтобы удобнее было заглянуть к соседям. Шотландия едва ли представлялась мне подходящим местом для серийного убийцы, но с другой стороны такие люди вряд ли пользуются привычной логикой, когда выбирают место для своих преступлений. — Все это весьма… странно, — заметила я. В соседнем доме не было никаких признаков жизни. — Как ты думаешь, что тут произошло?

Фрэнк задумался, нахмурив брови, затем хлопнул в ладоши словно в поисках вдохновения.

— Кажется, знаю. Погоди секунду. — И устремился к калитке, а затем трусцой по дорожке, оставив меня одну на ступенях.

Через некоторое время он вернулся, сияя самодовольной улыбкой.

— Ну да, все точно. Во всех домах одно и то же?

— Одно и то же — что? Их также посетил маньяк-убийца? — отозвалась я чуть резковато, чувствуя досаду из-за того, что он оставил меня одну с этим кровавым пятном.

Фрэнк засмеялся.

— Нет, это ритуал. Представляешь?! — И он опустился на четвереньки в траву, с интересом разглядывая пятно.

На мой взгляд, это звучало немногим лучше, чем история с маньяком-убийцей. Я присела рядом, сморщившись от неприятного запаха. Для мух было еще слишком рано, но над пятном уже кружились крохотные прожорливые мошки.

— Какая еще ритуальная жертва? — спросила я. — Миссис Карсон исправно ходит в церковь, как и все ее соседи. Тут нет никакого Холма Друидов или чего-то в этом роде.

Фрэнк поднялся, отряхивая брюки.

— Ничего-то ты не знаешь, детка, — возразил он. — Во всем мире больше нет второго такого места, где бы старые суеверия и магия играли такую большую роль в повседневной жизни, как в горах Шотландии, и церковь тут ни при чем. Миссис Карсон все равно будет верить в Древний Народец, как и все ее соседи. — Он указал на пятно носком начищенного ботинка. — Это кровь черного петуха, — пояснил он с самодовольным видом. — Понимаешь, ведь эти дома все новые, блочные.

Я смерила его ледяным взглядом.

— Если ты полагаешь, что этого объяснения достаточно, то подумай как следует. Какая разница, старые это дома или нет? И куда же, черт побери, подевались все люди?

— Думаю, что они в пабе. Давай пройдемся и посмотрим. — Он взял меня под руку, и, выйдя из калитки, мы двинулись дальше по Герсайд-роуд. — В старые времена, — объяснил он по пути, — и, кстати, не так уж давно, когда строили дом, был обычай убивать какое-нибудь животное и хоронить его под фундаментом, чтобы умилостивить местных земных духов. Ну, что-то вроде: «И сын его, младший или перворожденный, ляжет на фундамент, на коем ворота станут…» Эта вера стара, как сами окрестные холмы.

От такой цитаты меня невольно пробрала дрожь.

— В таком случае, похоже, просвещение здесь достигло невиданных пределов, раз уж они стали убивать кур вместо людей… То есть ты хочешь сказать, что раз дома довольно новые, то под ними никого не хоронили, и теперь местные жители стараются восполнить это упущение?

— Совершенно точно. — Фрэнк с довольным видом похлопал меня по спине. — По словм священника, многие из местных убеждены, что война случилась из-за того, что люди позабыли о своих корнях и о прежних обычаях, как, например, хоронить жертвенное животное под фундаментом дома или сжигать рыбьи кости в очаге… Кроме форели, конечно, — добавил он с улыбкой. — Знаешь, никогда нельзя сжигать кости форели, — или больше ни одной не поймаешь. Их надо только закапывать в землю.

— Ни за что не забуду, — пообещала я. — А если скажешь еще, что нужно сделать, чтобы никогда в жизни больше не видеть селедки, то моя благодарность будет безгранична.

Он покачал головой, полностью погруженный в свои воспоминания, — ему была свойственна такая увлеченность, когда он полностью терял контакт с окружающим миром и углублялся в свои научные изыскания, черпая знания из всех источников.

— Про селедку я ничего не знаю, — откликнулся он рассеянно. — Зато вот от мышей годится розмарин. «Розмарин в доме, все мыши — вон»… Что-то в этом роде. А вот что касается трупов под фундаментом, это породило почти всех местных привидений. Знаешь, Маунт Джеральд, большой дом в конце Хальд-стрит? Там живет призрак ремесленника, которого убили, чтобы похоронить под строением. Это случилось в XVIII веке, можно сказать, совсем недавно, — задумчиво прибавил он.

— Рассказывают, что по приказу хозяина дома сперва была возведена первая стена, и с нее неожиданно упал камень, и прямо на голову одному из рабочих, — какому-то особо неприятному парню, которого избрали на роль жертвы, — а затем его похоронили в подвале, а сверху возвели остальной дом. С тех пор он стал призраком и обитает в этом самом подвале постоянно, если не считать годовщины своей гибели и четырех Старых Дней.

— Старых Дней?

— Древние праздники, — объяснил он, порывшись в своих ментальных записях. — Хогманей — это канун Нового года, еще есть день Середины Лета, Белтейн, и день Всех Святых. Друиды и пикты праздновали дни солнца и дни огня, насколько нам известно. Короче говоря, в эти священные праздники призраки получают свободу и могут бродить повсюду, где пожелают, творить зло и добро, как им заблагорассудится. — Он задумчиво потер подбородок. — Близится Белтейн — кельтский праздник, так что внимательнее смотри по сторонам. — Его глаза заискрились лукавством, и я поняла, что он наконец вышел из своего научного транса.

Я засмеялась.

— Так здесь полно знаменитых привидений?

Фрэнк пожал плечами.

— Не знаю. Если хочешь, спросим мистера Уэйкфилда в следующий раз, когда его увидим.

Мистера Уэйкфилда мы встретили в тот же вечер. Вместе с другими соседями он пил лимонад в холле отеля, празднуя освящение новых домов.

Похоже, он слегка смутился, когда понял, что нам все известно, — едва ли ему стоило бы поддерживать языческие верования, но он заявил, что это просто местные предрассудки, ничего, заслуживающего внимания.

— Это довольно занятно, — поведал он, и я с подавленным вздохом поняла, что нас ждет еще одна ученая лекция. Что касается Фрэнка, то он тут же почуял родственную душу, и вдвоем они начали выделывать первые па этого исконного парного танца, который так любят все ученые академики. Они принялись обсуждать архетипы, проводить параллели между древними предрассудками и современными религиями… Окликнув проходившую официантку, я заказала еще чаю.

Зная по опыту, как нелегко бывает отвлечь Фрэнка от подобных дискуссий, я попросту поставила перед ним чашку, после чего спокойно удалилась.

Нашу домохозяйку, миссис Бейрд, я нашла на диванчике у окна, где она угощалась печеньем вместе с каким-то пожилым мужчиной, которого представила мне как мистера Крука.

— Я вам о нем рассказывала, миссис Рэндолл, — заявила она с радостным видом. — Это он все знает про растения.

— Миссис Рэндолл очень интересуется травами, — поведала она своему спутнику, закивавшему с вежливым видом. — Сушит их в книгах, и все такое.

— В самом деле? — Мистер Крук с любопытством поднял кустистые седые брови. — У меня есть сушилки — настоящие, прошу заметить, — для растений и всего такого. Мне их подарил племянник, когда приезжал на каникулы после университета. Он их привез специально для меня, и мне недостало духа сказать, что я ни в чем таком не нуждаюсь. Сушить травы — это понятно… На сетке или в связках… Но зачем их расплющивать — я понятия не имею.

— Ну, может, чтоб на них полюбоваться, — любезно подсказала миссис Бейрд. — У миссис Рэндолл есть прелестные фиалки… Хоть сейчас вставляй в рамочку и вешай на стену.

— Хм. — Морщинистое лицо мистера Крука выразило величайшую степень сомнения в целесообразности такого предложения. — Ну, если они могут вам сгодиться, то забирайте эти сушилки, я все равно собирался их выкидывать. Мне они ни к чему.

Я заверила мистера Крука, что с удовольствием воспользуюсь его сушилками для растений и еще с большим удовольствием посмотрю на его коллекцию трав. Он пристально взглянул на меня, склонив по-птичьи голову набок, но, наконец, решил, что мой интерес заслуживает уважения, и мы договорились встретиться завтра утром, чтобы прогуляться по окрестностям. Я знала, что Фрэнк всю первую половину дня проведет в городской ратуше, и была рада поводу не ходить вместе с ним и не рыться в старых бумагах. На мой взгляд, все эти архивы были ужасно скучными.

И вот, наконец, Фрэнк распрощался со священником, и вместе с миссис Бейрд мы отправились домой. Мне не хотелось с ней говорить о пятнах крови на ступенях, но у Фрэнка, мы видели, на сей счет не было никаких предрассудков, и он принялся расспрашивать нашу домовладелицу о местных обычаях.

— Должно быть, традиция очень старая, верно? — поинтересовался он.

— О, да. — Миссис Бейрд, хоть и с трудом, поспевала за ним, но даже не помышляла о том, чтобы попросить нас идти помедленнее. — Обычаи такие давние, что никто и не знает, откуда они пошли, мистер Рэндолл. Наверное, еще со времен великанов.

— Великанов? — переспросила я.

— Ну да, Фион и Фейн, знаете?

— Гаэльские легенды, — с интересом заметил Фрэнк. — Местные герои. Скорее всего, с северными корнями. Вообще, здесь очень чувствуется влияние викингов, вплоть до самого побережья. Даже названия норвежские, а вовсе не гаэльские.

Я вздохнула, предчувствуя очередную тему на историческую тему, но миссис Бейрд заулыбалась и принялась расспрашивать моего мужа.

— Так, значит, это правда? Она была на севере и видела камень Двух Братьев? Значит, он и правда остался от викингов?

— Они посещали побережье многократно с шестого по четырнадцатый век, — мечтательным голосом пояснил Фрэнк, который, похоже, в этот момент видел внутренним зрением драккары, несущиеся по волнам. — Да, викинги… И они привезли с собой все свои мифы, а у них их было немало… Эти вещи тут укоренились.

Да, в это легко было поверить. Надвигались сумерки и, похоже, несли с собой бурю. Жутковатый свет сочился из облаков, и даже современные дома вдоль дороги выглядели древними и жутковатыми, равно как и обветренный пиктский камень, стоявший в сотне футов от нас на перекрестке дорог. В такую ночь хорошо было сидеть дома с запертыми ставнями.

Однако, вместо того, чтобы уютно устроиться в гостиной миссис Бейрд и любоваться развешанными по стенам картинами, Фрэнк предпочел принять приглашение на стаканчик шерри от мистера Бейнбриджа, местного поверенного, интересовавшегося городскими архивами.

Вспомнив свою первую встречу с мистером Бейнбриджем, я предпочла остаться дома.

— Постарайся вернуться до начала бури, — попросила я, целуя Фрэнка на прощание. — И передавай привет мистеру Бейнбриджу.

— Хм, да, да, конечно.

Стараясь не встречаться со мной взглядом, Фрэнк набросил на плечи плащ и, взяв с собой зонтик, вышел в коридор. Я закрыла за ним дверь, но не стала задвигать засов, чтобы он мог спокойно вернуться. Затем я прошла обратно в гостиную, невольно подумав о том, что Фрэнку будет приятно сделать вид, будто у него вовсе нет жены, и мистер Бейнбридж с удовольствием поддержит его в этом. Впрочем, мне ли его винить в этом?

Поначалу, вчера, когда мы посещали мистера Бейнбриджа, все шло не так уж скверно. Я вела себя тихо, вежливо, старалась выглядеть умной, но незаметной и хорошо воспитанной, — как полагается Идеальной Жене оксфордского дона до тех пор, пока не подали чай. Вспомнив об этом, я взглянула на свою правую руку, где до сих пор красовался ожог на всех четырех пальцах. В конце концов, не моя вина, что мистер Бейнбридж, вдовец, довольствовался дешевым жестяным чайником вместо нормального, фарфорового. Так же никто не виноват, что поверенный, желая проявить вежливость, попросил меня разлить чай в чашки. Также не его вина, что держатель, который он мне вручил, оказался растресканным, и накаленная докрасна ручка чайника обожгла мне руку.

Нет, сказала я себе, то, что я выронила чайник, — в этом не было ничего противоестественного. То, что я уронила его на ковер мистера Бейнбриджа, было всего лишь досадной случайностью, — надо же мне было его куда-то уронить. Хотя, конечно, восклицать при этом: «Твою мать!» едва ли стоило…

Оправившись от шока, мистер Бейнбридж проявил всю необходимую галантность, засуетился, перевязывая мне руку и не прислушиваясь к объяснениям Фрэнка, который смущенно принялся рассказывать, что последние два года я провела в полевом госпитале.

— Боюсь, что там моя жена подхватила пару крепких выражений от янки и всех прочих, — пробормотал Фрэнк с нервной усмешкой.

— Точно, — подтвердила я и поморщилась, оборачивая руку мокрой салфеткой. — Мужчины иногда выражаются довольно цветисто, когда вынимаешь из них осколки шрапнели.

Мистер Бейнбридж попытался тактично перевести разговор на нейтральную историческую почву и заявил, что всегда интересовался тем, как изменяется просторечный язык с течением времени. Он привел пару примеров гаэльских ругательств, и Фрэнк с удовольствием поддержал эту тему.

— Верно, — подтвердил он, убирая со лба челку. — Ругательства постоянно эволюционируют.

— Да, и это продолжается до сих пор, — подтвердила я, взяв кусок сахара щипчиками.

— О?! — вежливо обернулся ко мне мистер Бейнбридж. — Так вам встречались какие-то любопытные вариации на войне?

— Да, — кивнула я. — Любимое ругательство я подцепила у одного янки. Его звали Уильямсон, и он был родом, кажется, из Нью-Йорка. Он повторял это всякий раз, когда я меняла ему повязки.

— И что же это было за ругательство?

— «Иисусе Рузвельт Христос», — отозвалась я и уронила сахар Фрэнку в чашку.

…Посидев немного с миссис Бейрд, я поднялась к себе, чтобы успеть немного почитать до возвращения Фрэнка. Я знала, что он никогда не пьет больше двух бокалов шерри, и потому не сомневалась, что вернется он довольно скоро.

Поднялся ветер. В воздухе невольно ощущалось напряжение. Когда я принялась расчесывать волосы, они затрещали от статического электричества и тут же принялись завязываться узлами. Придется сегодня обойтись без положенных ста расчесываний, — решила я. — Достаточно и того, чтобы почистить зубы. Пряди волос упорно липли к моим щекам, сколько я ни пыталась отбросить их назад.

Воды в рукомойнике не оказалось. Фрэнк использовал ее всю, приводя себя в порядок перед встречей с мистером Бейнбриджем. Взяв бутылку минералки, я налила немного себе на ладонь, а затем провела руками по волосам. Еще немного воды, чтобы смочить щетку… После чего я зачесала волосы за уши.

Ну вот, так-то лучше, сказала я себе, вертясь перед зеркалом. Влага убрала статическое электричество, и теперь волосы тяжелыми блестящими волнами рассыпались по плечам.

Внезапно совсем рядом сверкнула молния, и послышался гром, после чего погас свет. Я негромко выругалась и принялась рыться в ящиках.

Где-то здесь были спички и свечи. В Шотландии так часто отключали электричество, что свечи стали необходимой принадлежностью любой комнаты. Я видела их даже в номерах лучшего эдинбургского отеля, — там они пахли медом и были изящно вставлены в стеклянные подсвечники с хрустальными подвесками.

Свечи миссис Брэйд оказались куда проще, — обычные белые домашние свечи, — но их было очень много, и целых три коробка спичек. Впрочем, сейчас стиль интересовал меня меньше всего.

При свете очередной молнии я вставила свечу в синий керамический подсвечник на туалетном столике, а затем прошла по всей комнате, зажигая остальные свечи, пока мягкий дрожащий свет не наполнил все вокруг. Очень романтично, подумалось мне, и нажала выключатель, чтобы когда электричество вернется, внезапная вспышка не испортила все настроение. Свечи сгорели всего на полдюйма, когда отворилась дверь и вошел Фрэнк, точнее, его внесло сквозняком, погасившим три свечи.

Дверь за ним закрылась с грохотом, от которого погасли еще две, и в полумраке он растерянно взглянул на меня, проводя рукой по растрепанным волосам. Я поднялась и вновь зажгла свечи, негромко что-то пробормотав по поводу людей, которые так грубо врываются в комнаты. И лишь когда я закончила и повернулась, чтобы спросить, не хочет ли Фрэнк чего-нибудь выпить, то обнаружила, что он бледен и взволнован.

— Что такое? — поинтересовалась я. — Увидел привидение?

— Ну, знаешь… — медленно отозвался он. — Не могу поручиться, что нет.

Он рассеянно взял мою щетку, чтобы пригладить волосы, но, обнаружив, что она мокрая, поморщился и, положив ее на тумбочку, полез в карман за своим гребешком. Я выглянула в окно, подумав, что стоит, пожалуй, закрыть ставни.



— Скверная погодка для призраков, — проговорила я. — Разве они не предпочитают тихие туманные вечера на кладбище?

Фрэнк хохотнул, но как-то неубедительно.

— Ну, должно быть, всему виной истории Бейнбриджа и его шерри… Не стоило мне столько пить. Скорее всего, это просто пустяки.

Теперь мне стало любопытно.

— Так что же ты видел? — поинтересовалась я, усевшись на пуфик рядом с туалетным столиком. Жестом я указала Фрэнку на бутылку виски, и он тут же налил выпить нам обоим.

— Да просто какого-то человека, — отозвался он, — который стоял на дороге.

— Что, прямо на дороге? — засмеялась я. — Тогда это точно был призрак. Не могу себе представить, что живой человек мог делать снаружи в такую ночь.

Фрэнк попытался налить воды из кувшина в свой стакан и укоризненно посмотрел на меня, не обнаружив там воды.

— Нечего на меня глазеть, — заявила я. — Ты сам вылил всю воду. Впрочем, я готова пить свой виски неразбавленным. — И сделала глоток в подтверждение.

У Фрэнка был такой вид, будто он был готов спуститься за водой в ванную, но затем он отказался от этой идеи и продолжил рассказ, осторожно потягивая спиртное с таким видом, словно это кислота, а не алкоголь производства местных подпольных винокурен.

— Так вот, он стоял на краю сада у изгороди, и я подумал… — Он замялся, не сводя со стакана взгляда. -…Мне показалось, что он смотрел в твое окно.

— Мое окно! Как необычно, — но все же я ощутила легкую дрожь и поднялась, чтобы закрыть ставни, хотя для этого уж точно было слишком поздно. Фрэнк прошел за мной следом, продолжая говорить.

— Да, я и сам тебя видел снизу. Ты расчесывала волосы и, кажется, ругалась, потому что никак не могла с ними справиться.

— В таком случае, тот парень наверняка неплохо повеселился, — заметила я резко.

Фрэнк покачал головой и с улыбкой потрепал меня по затылку.

— Нет, он не смеялся. На самом деле вид у него был крайне несчастный. Впрочем, я не видел его лица, но что-то такое было в его позе. Я подошел сзади, и когда он не шелохнулся, то вежливо спросил, не могу ли я чем-нибудь ему помочь. Он сперва вел себя так, словно не слышал моего вопроса, и я решил, что, возможно, так оно и есть из-за ветра. Поэтому я повторил свои слова и потянулся, чтобы похлопать его по плечу, ну, вроде как привлечь его внимание… Но прежде чем я смог к нему прикоснуться, он внезапно развернулся и двинулся куда-то прочь с дороги.

— Может, это грубовато, но вряд ли похоже на привидение, — заметила я, осушив стакан. — А как он выглядел?

— Крупный парень, — ответил Фрэнк, нахмурившись и пытаясь вспомнить поточнее, — Шотландец в полном снаряжения, вплоть до споррана и застежки с бегущим оленем на клетчатой накидке. Я только хотел спросить, откуда у него такая, но он ушел раньше, чем я успел даже рот раскрыть.

Я подошла к комоду и налила нам еще выпить.

— Ну, в таких местах этот вид не должен вызывать удивления. Мужчины часто так одеваются в деревнях.

— Нет… — В голосе Фрэнка звучало сомнение. — Нет, странным мне показался не его наряд, но когда он прошел мимо, готов поклясться, что он был достаточно близко, и я должен был почувствовать его прикосновение, но ничего не почувствовал. Я был настолько заинтригован, что обернулся и проследил за ним взглядом. Он шел по Герсайд-роуд, но когда почти дошел до угла, то… исчез. Вот когда у меня холодок прошел по коже.

— Может, ты просто отвлекся на секунду, а он просто ушел в тень, — предположила я. — Там у перекрестка как раз растут деревья.

— Готов поклясться, что ни на миг не сводил с него глаз, — пробормотал Фрэнк. — Знаю! Теперь я понял, что мне показалось в нем таким странным, хотя сперва я этого и не сообразил.

— И что же? — Эта история с привидениями начала меня утомлять, и мне уже хотелось в постель.

— Ветер был просто ужасный, но его одежда — килт и плед, они совсем не развевались, разве что при его движениях…

Мы уставились друг на друга.

— М-да, — наконец, подтвердила я. — Звучит странновато.

Фрэнк пожал плечами и улыбнулся.

— По крайней мере, у меня будет, что рассказать священнику, когда мы в следующий раз увидимся. Может быть, это какой-то известный местный призрак, и он сможет рассказать мне о нем какую-нибудь жуткую историю. — Он взглянул на часы. — А теперь, пожалуй, пора в постель.

— О, да, — согласилась я.

Я наблюдала за ним в зеркало, пока он расстегивал рубашку и вешал ее в шкаф. Внезапно он застыл.

— А тебе доводилось выхаживать шотландцев в госпитале, Клэр? — спросил он. — В полевом госпитале или в «Пэмброке»?

— Конечно, — озадаченно откликнулась я. — Там было полно Сифортов и Кэмеронов, в Амьене, а потом, после Казна у нас появились и Гордоны. Почти все — славные парни. Очень стоически относились к боли, хотя и не переносили уколов. — Я улыбнулась, вспомнив одного из них. — Был у нас такой… Ветеран-трубач из третьего полка… Который терпеть не мог уколов, особенно в бедро. Он готов был часами терпеть боль, но никого не подпускал к себе со шприцом, даже когда мы обещали, что укол будет в руку. — Я засмеялась, вспомнив этого капрала Крисхолма. — Как он мне сказал: «Уж если я должен лежать лицом вниз с голой задницей, так пусть девчонка будет подо мной, а не сверху с булавкой!»

Фрэнк улыбнулся, хотя вид у него был слегка смущенным, как всегда, когда я рассказывала не слишком приличные военные истории.

— Не волнуйся, — заверила я его, поймав этот взгляд. — Ничего подобного я не стану рассказывать твоим друзьям в университете.

Он улыбнулся чуть более радостно и, подойдя ко мне сзади, поцеловал в макушку.

— Не тревожься, — заверил он. — В Университете тебя полюбят, какие бы истории ты не рассказывала. М-м-м, как чудесно пахнут твои волосы.

— Нравится? — В ответ его рука скользнула мне по плечам, лаская грудь сквозь тонкую ночную рубашку. В зеркале я видела его лицо рядом со своим.

— Мне все в тебе нравится, — пробормотал он. — Знаешь, ты чудесно выглядишь при свечах. У тебя глаза, как шерри в хрустальном бокале, и кожа сияет как слоновая кость. Ты настоящая колдунья. Может, мне стоит вообще отключить в доме электричество?

— Будет неприятно читать в постели при таком свете, — отозвалась я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— В постели можно заниматься и другими вещами, — шепнул он.

— В самом деле? — поинтересовалась я и, обернувшись, обняла его за шею. — Какими, например?

* * *

Чуть погодя, уютно свернувшись калачиком рядом с Фрэнком, я подняла голову с его плеча и поинтересовалась:

— А зачем ты меня спрашивал? Ну, насчет того, не лечила ли я каких-нибудь шотландцев?… Ты ведь знаешь, что у нас в госпиталях были самые разные люди.

Он пошевелился и погладил меня по спине.

— Хм, да нет, просто так. Когда я увидел этого парня снаружи, то подумал, что это мог быть… — Фрэнк замялся и теснее сжал меня в объятиях. — Ну, знаешь, что он мог быть одним из твоих пациентов… Возможно, узнал, что ты сейчас здесь и пришел тебя навестить. Что-то в этом роде.

— В таком случае, — здравомысляще заметила я, — почему он не прошел в дом и не спросил меня?

— Ну, — подчеркнуто небрежным тоном отозвался Фрэнк, — может, он не хотел столкнуться со мной.

Я приподнялась на локте и уставилась на него. В комнате осталась гореть всего одна свеча, но я хорошо видела его лицо. С деланно-равнодушным видом Фрэнк не сводил взгляда с портрета принца Чарли, которым миссис Бейрд украсила стену. Взяв его за подбородок, я заставила Фрэнка повернуться ко мне. Он с показным изумлением раскрыл глаза.

— Ты хочешь сказать, — воскликнула я, — что тот человек, которого ты видел снаружи, мог быть каким-то… кем-то… — я замялась в поисках нужного слова.

— Твоим любовником? — подсказал он.

— Моим близким знакомым, — закончила я.

— Нет, нет, конечно, нет, — отозвался он совершенно без убеждения. Взяв меня за руку, он попытался меня поцеловать, но теперь уже пришел мой черед отворачиваться. Тогда он просто силой уложил меня рядом с собой.

— Ну, понимаешь… — начал он. — Клэр, как-никак, прошло столько лет, и виделись мы всего три раза, и в последний раз всего один день. Ничего необычного, если… Ну, то есть, все знают, что доктора и медсестры испытывают огромный стресс… и… Ну, я… Просто… В общем, я бы понял, если бы что-то случайно…

Я прервала это несвязное бормотание, вскочив с постели.

— Так ты думаешь, я была тебе неверна? — взорвалась я. — Вот как? Потому что если так, то можешь немедленно убираться из этой комнаты. И из этого дома! Да как ты смеешь говорить мне такие вещи? — Я вся кипела, и Фрэнк, сев на постели, попытался успокоить меня. — Не смей ко мне прикасаться! Просто скажи, ты и правда, увидев какого-то незнакомца, глазевшего в мое окно, решил, что у меня мог быть роман с кем-то из пациентов?

Фрэнк встал с кровати и обнял меня. Я застыла, как лотова жена, но он настаивал, приглаживая мне волосы и массируя плечи именно так, как мне это нравилось.

— Нет, ничего подобного я не думаю, — уверенно заявил он, прижимая меня к себе.

Я слегка расслабилась, хотя и не настолько, чтобы обнять его в ответ. Спустя какое-то время он пробормотал мне на ухо:

— Нет, я знаю, что ты никогда бы так не поступила. Я просто хотел сказать, что даже в противном случае… Клэр, для меня это не имеет значения, я слишком тебя люблю. Клэр, и что бы ты не сделала, я всегда буду тебя любить. — Он сжал мое лицо в ладонях и заглянул в глаза. — Ты меня простишь? — Его теплое дыхание, слегка пахнущее виски, коснулось моего лица, а губы были так соблазнительно близко.

Внезапно за окном раздался новый раскат грома, и дождь с силой забарабанил в ставни и по крыше.

Я обняла его за пояс. «Милосердие подобно дождю, — процитировала я, — падающему с небес». Засмеявшись, Фрэнк поднял взгляд. Проявившиеся пятна на потолке не предвещали нам сухой и спокойной ночи.

— Если такова твоя милость, — заметил он, — то мне был не хотелось увидеть твой гнев.

Гром гремел, словно пушечные раскаты, отвечая на его слова, и мы рассмеялись, вновь почувствовав себя добрыми друзьями.

Лишь много позднее, прислушиваясь к его глубокому дыханию, я начала задавать себе вопросы. Я сказала чистую правду: с моей стороны не было никакой неверности. Но то — с моей стороны. А Фрэнк сам сказал, что прошло слишком много лет.

Глава 2

Торчащие камни

Мистер Крук, как мы и договаривались, заехал за мной ровно в семь утра. — Чтобы застать росу на лютиках, правда, девочка? — сказал он, галантно подмигивая.

Он приехал на мотоцикле собственной конструкции, чтобы добраться на нем до места. Прессы для растений он накрепко привязал по обеим сторонам огромной машины, как кранцы на буксире. Мы неторопливо ехали по мирным окрестностям. Вокруг все казалось особенно тихим по сравнению с громовым ревом мотоцикла мистера Крука. Как оказалось, старик действительно очень много знал о местных растениях: не только где их искать, но и каковы их медицинские свойства, и как их правильно обрабатывать. Я пожалела, что не взяла с собой тетрадь, но постаралась как можно внимательнее слушать надтреснутый старческий голос и как можно лучше запомнить все рассказанное, одновременно укладывая в тяжелые прессы собранные образцы.

Мы остановились перекусить у подножья необычного холма с плоской вершиной. Он походил на своих соседей — такой же зеленый и с такими же каменистыми выступами, но все же отличался от них: с одной стороны на него вела утоптанная тропа, исчезая сразу за обнажением породы.

— А что там наверху? — спросила я, ткнув в ту сторону сэндвичем с сыром и маринованным огурчиком. — Для пикника место весьма неудобное.

— А-а. — Мистер Крук посмотрел на холм. — Это Крэйг на Дун, девочка. Я собирался показать его тебе после еды.

— В самом деле? В нем есть что-то особенное?

— О да, — ответил он, но отказался объяснять, заявив, что я все увижу сама.

Я немного опасалась, что он не сумеет подняться по крутой тропинке, но выяснилось, что задыхаться начала я. Наконец мистер Крук протянул мне свою искривленную руку и помог взобраться на вершину.

— Вот, смотри. — И жестом собственника повел рукой вокруг себя.

— Как, это же святилище! — восхищенно воскликнула я. — Миниатюрное святилище!

Из-за войны прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз была в Солсбери Плейн, но вскоре после свадьбы мы с Фрэнком посетили Стоунхендж. Как и все остальные туристы, мы в благоговении бродили среди громадных торчащих камней, глазели на Алтарный Камень («где древние жрецы друидов приносили свои ужасные человеческие жертвы» — провозгласил наш громкоголосый гид-кокни).

Движимый той же страстью к точности, что заставляла Фрэнка выравнивать оба конца галстуков на вешалках, он даже обошел со мной весь круг, вымеряя шагами расстояние между ямами в форме буквы Z и в форме буквы Y, и мы сосчитали перемычки над Кругом Сарсен, внешним кольцом чудовищных колонн.

Через три часа мы знали, сколько там ям в форме букв Z и Y (если вам интересно — пятьдесят девять; мне было неинтересно), но, как и дюжины других археологов, как любителей, так и профессионалов, изучавших это место в течение последних пятисот лет, не приблизились к пониманию того, каково назначение этого сооружения.

Разумеется, мнений имелось множество. Жизнь, проведенная среди академиков, научила меня одному: хорошо выраженное мнение, как правило, ценится выше, чем плохо изложенный факт, во всяком случае, когда дело касается профессионального продвижения.

Храм. Место захоронения. Астрономическая обсерватория. Место казни (соответственно, один из камней, наполовину вросший в землю, назывался Камень Кровопролития). Рынок под открытым небом. Вот это последнее предположение понравилось мне больше всего. Я так и представляла себе домохозяек времен мегалита: как они бродят с корзинками на локте среди перемычек, критически осматривая последнюю партию кубков из красной глины и скептически прислушиваясь к зазываниям булочников каменного века и торговцев лопатами из оленьей кости и янтарными бусинками.

Против этой гипотезы говорило только наличие скелетов под Алтарным Камнем и кремированных останков в ямах в форме буквы Z. Если, конечно, это не были останки невезучих купцов, которых обвинили в обвешивании покупателей. Но все-таки хоронить людей прямо на рыночной площади казалось мне несколько антисанитарным.

В миниатюрном святилище на этом холме не видно было признаков захоронения. Под миниатюрным я имею в виду только то, что круг из торчащих камней был меньше, чем Стоунхендж; при этом каждый камень был все же в два моих роста и очень массивным.

От другого гида в Стоунхендж я слышала, что такие каменные круги встречаются по всей Британии и в Европе — одни в лучшем состоянии, другие уже потеряли форму. Назначение и происхождение их неизвестно.

Мистер Крук милостиво улыбался, пока я бродила среди камней, то и дело останавливаясь, чтобы потрогать их, словно мое прикосновение могло произвести впечатление на монументальные валуны.

Некоторые камни были полосатыми, полоски нанесены тусклыми красками. Другие испещрены пятнами слюды, на которых весело подмигивало солнце. Все они очень отличались от камней, торчавших вокруг из зарослей папоротника. Кто бы и для какой цели ни строил эти каменные кольца, он считал их достаточно важными для того, чтобы добыть камни, придать им форму и перевезти каменные блоки, чтобы потом возвести эти круги. Придать форму — как? Перевезти — как? И на какое невообразимое расстояние?

— Мой муж будет очарован, — сообщила я мистеру Круку, остановившись, чтобы поблагодарить его за то, что он показал мне это место и растения. — Позже мы с ним придем сюда вместе.

Старик галантно предложил мне руку, и я ее приняла, подумав, что, несмотря на возраст, он, похоже, стоит на ногах крепче, чем я.

* * *

После обеда я шла по дороге в сторону города, чтобы зайти за Фрэнком в дом пастора. Я с наслаждением вдыхала пьянящий воздух шотландских гор, эту смесь запахов торфа и вечнозеленых растений, приправленную древесным дымком и ароматом жареной сельди. Дома, стоявшие вдоль дороги, были очаровательны; некоторые из них покрашены совсем недавно, и даже в пасторском доме, которому было не меньше ста лет, ветхие оконные рамы выкрасили в насыщенный темно-коричневый цвет.

Дверь открыла экономка священника — высокая, жилистая женщина с тремя нитками искусственного жемчуга на шее. Услышав, кто я такая, она пригласила меня в дом и повела по длинному, узкому, темному коридору, увешанному портретами людей, бывших, возможно, знаменитостями своего времени, или почитаемыми родственниками нынешнего священника, а может, и членами королевской семьи, насколько я могла разобрать в полутьме.

По контрасту с коридором кабинет священника ослепил меня ярким светом из высоких, от пола до потолка, окон. У камина стоял мольберт с незаконченным пейзажем маслом — черные утесы на фоне вечереющего неба. Видимо, для этого и сделали в доме такие окна, намного позже, чем построили сам дом.

Фрэнк и невысокий, пузатый человек в воротничке, похожем на ошейник, увлеченно склонились над кипой потрепанных документов, лежавших на столе у дальней стены. Фрэнк едва взглянул на меня, зато священник любезно поспешил мне навстречу, чтобы пожать руку. Его круглое лицо сияло восторгом.

— Миссис Рэндалл! — воскликнул он, сердечно пожимая мне руку. — Как приятно снова вас видеть! И вы пришли как раз вовремя, чтобы услышать новости!

— Новости? — Кинув взгляд на грязные документы и на шрифт, я поняла, что новости датируются примерно 1750-м годом. — Надо думать, не из тех, за которыми охотится пресса.

— Да, право же! Мы отыскали предка вашего супруга, Джека Рэндалла, в армейских сводках того времени. — Священник придвинулся ко мне и произнес уголком рта, как это делают гангстеры в американских фильмах: — Я… э-э-э… «позаимствовал» оригиналы списков в местном историческом обществе. Вы ведь никому не скажете?

Развеселившись, я согласилась никому не выдавать его страшной тайны и огляделась в поисках удобного кресла, в котором можно будет выслушать свежие откровения из восемнадцатого столетия. Кресло у окна показалось мне подходящим, но, потянувшись, чтобы развернуть его к столу, я обнаружила, что оно уже занято. В нем, свернувшись калачиком, лежал и сонно посапывал мальчуган с копной блестящих черных волос.

— Роджер! — Священник, подошедший, чтобы помочь, удивился не меньше меня. Мальчик, вздрогнув, проснулся и сел прямо, широко распахнув темно-зеленые глаза.

— Как ты попал сюда, маленький негодник? — начал бранить его священник с любовью в голосе. — А-а, опять уснул за чтением комиксов? — Он собрал комиксы и протянул их мальчугану. — Беги отсюда, Роджер, я занят с Рэндаллами. О, погоди, я забыл тебя представить. Миссис Рэндалл, это мой сын Роджер.

Я опять удивилась. Если я когда-то и встречала убежденного холостяка, так это был преподобный мистер Уэйкфилд. Все же я тепло пожала вежливо протянутую мне липкую лапку, подавив настоятельное желание вытереть ладонь о юбку.

Преподобный мистер Уэйкфилд ласково посмотрел вслед мальчику, бредущему в сторону кухни.

— На самом деле это сын моей племянницы, — признался он. — Отец погиб над Ла-Маншем, а мать — во время бомбежки, вот я и взял его.

— Это очень хорошо с вашей стороны, — пробормотала я, думая о дяде Лэмбе. Он тоже погиб во время бомбежки, по дороге в Британский Музей, где читал лекции. Зная его, я считала, что он умирал с чувством удовлетворения из-за того, что бомба попала не в музей.

— Ничего подобного, ничего подобного, — смущенно замахал ручками священник. — Так приятно, что в доме есть юная жизнь. Присаживайтесь, пожалуйста.

Фрэнк заговорил еще до того, как я поставила на пол сумочку.

— Удивительная удача, Клэр, — восторженно тараторил он, приглаживая потрепанные, зачитанные документы. — Его преподобие обнаружил целую серию военных сводок, в которых упоминается Джонатан Рэндалл.

— Ну, похоже, известность капитан Рэндалл в основном приобрел благодаря собственным проступкам, — заметил священник, взяв у Фрэнка несколько бумаг. — Он около четырех лет командовал гарнизоном в форте Уильям, но, кажется, проводил немало времени, изводя от имени короны окрестных шотландцев. Вот это, — он осторожно отделил стопку документов и положил их на стол, — жалобы на капитана от различных семей и владельцев поместий, и речь идет обо всем на свете, начиная от приставаний солдат гарнизона к служанкам и заканчивая открытым воровством коней, уже не говоря о так называемых «оскорблениях», без подробного их описания.

Я от души веселилась.

— Так в твоем генеалогическом древе есть даже настоящий конокрад? — повернулась я к Фрэнку.

Тот невозмутимо пожал плечами.

— Он был тем, кем был, и я ничего не могу изменить. Мне просто хотелось узнать. В самих жалобах нет ничего необычного; именно в тот период англичане вообще и армия в частности были весьма непопулярны среди горцев. Необычно другое — похоже, ни одна из них не привела к каким-либо результатам, даже самая серьезная.

Вмешался священник, будучи не в состоянии так долго молчать.

— Это верно. Дело не в том, что тогдашние офицеры не имели ничего общего с современными нормами; в незначительных случаях они поступали так, как считали нужным. Странно другое. Не то, чтобы эти жалобы были рассмотрены и отклонены — о них больше вообще не упоминается. Знаете, что мне кажется, Рэндалл? У вашего предка, должно быть, имелся покровитель. Кто-то, защищавший его от гнева начальства.

Фрэнк почесал голову и прищурился, глядя на сводки.

— Возможно, вы и правы. Только этот кто-то должен был быть по-настоящему могущественным человеком. Может, кто-то, стоявший высоко в армейской иерархии, или знатный аристократ вне армии.

— Да, или, может быть…

Рассуждения священника прервала его экономка, миссис Грэхэм.

— Я принесла вам кое-что освежиться, джентльмены, — заявила она, устанавливая поднос в центре стола, с которого его преподобие в считанные секунды убрал все драгоценные сводки. Миссис Грэхэм посмотрела на меня пронзительным взглядом, мгновенно оценив мои слегка подрагивающие ноги и слегка остекленевший взор.

— Я принесла вам две чашки и подумала, что, возможно, миссис Рэндалл не откажется присоединиться ко мне в кухне. У меня есть немного… — Я не стала дожидаться продолжения, с готовностью вскочив на ноги. Когда мы проходили в кухонную дверь, в кабинете с новым пылом начали выдвигать различные теории.

Чай был горячим и ароматным, в нем плавали чаинки.

— Ммм, — протянула я, поставив чашку на стол. — Уже и не помню, когда в последний раз пила Earl Grey.

Миссис Грэхэм, сияя, кивнула. Она явно очень старалась: почти прозрачные фарфоровые чашки стояли на кружевных салфетках, а к лепешкам она подала настоящее масло и джем.

— Ага, я берегу его специально для гадания. Знаете, он гораздо лучше, чем эта индийская дрянь.

— О, вы гадаете на чайных листьях? — слегка удивившись, спросила я. Кто-то, а миссис Грэхэм с перманентом на коротких седых волосах и жемчужной удавкой на шее меньше всего походила на цыганскую гадалку. По ее длинной, жилистой шее проплыл глоток чая и исчез под сверкающими бусинами.

— Разумеется, гадаю, дорогая моя. Именно так, как научила меня моя бабушка, а ее, в свою очередь — ее бабушка. Допивайте, и посмотрим, что вас ждет.

Она долго молчала, изредка наклоняя чашку, чтобы посмотреть ее на свет, или медленно вращая ее между сухими ладонями. Складки по обеим сторонам ее рта углублялись, и в некотором замешательстве она свела вместе брови.

— Ну, — в конце концов произнесла миссис Грэхэм, — эта самая странная чашка из всех, что я видела.

— О? — Мне все еще было смешно, но мною постепенно овладевало любопытство. — И что же — я встречу высокого темнокожего незнакомца или совершу путешествие за море?

— Возможно. — Миссис Грэхэм уловила мою иронию и слегка улыбнулась. — А возможно и нет. Вот это-то и странно в вашей чашке, моя дорогая. Все в ней противоречиво. Есть скрученный чайный лист, означающий путешествие, но на нем лежит другой, означающий, что вы не тронетесь с места. И незнакомцы имеются, причем сразу несколько. И если я не ошибаюсь, один из них — ваш муж.

Мое веселье слегка увяло. После шести лет, проведенных врозь, мой муж действительно оставался для меня незнакомцем, только я не понимала, откуда это известно чаинкам.

Миссис Грэхэм все еще сидела, нахмурившись.

— Позвольте взглянуть на вашу руку, дитя, — попросила она.

Она взяла мою ладонь своей костлявой, но на удивление теплой рукой, склонила голову, и от ровного пробора в седых волосах повеяло лавандовой водой. Миссис Грэхэм долго смотрела мне на ладонь, время от времени проводя пальцем по какой-нибудь линии, словно читала карту, на которой все дороги исчезли в песчаных отмелях и пустынных просторах.

— Ну, и что там? — поинтересовалась я, стараясь сохранить легкий тон. — Или судьба моя слишком ужасна, чтобы о ней поведать?

Мисси Грэхэм подняла вопросительный взгляд и задумчиво посмотрела мне в лицо, не отпуская, однако, руки. Потом поджала губы и покачала головой.

— О нет, моя дорогая. У вас на руке не судьба, а только ее источник. — Голова, похожая на птичью, склонилась на сторону. — Понимаете, линии на ладони меняются. В какой-то другой момент вашей жизни они могут выглядеть совсем по-другому.

— Этого я не знала. Я всегда считала, что человек с ними рождается, и все тут. — Я с трудом подавила желание выдернуть руку. — Тогда какой смысл гадать по руке? — Мне не хотелось грубить, но ее исследование стало меня тревожить, особенно сразу после гадания по чаинкам.

Миссис Грэхэм неожиданно улыбнулась и согнула мои пальцы.

— Ну, линии на ладони показывают, кто вы есть, моя дорогая. Поэтому они и меняются — или должны меняться. У некоторых людей этого не происходит: у тех, кто не желает меняться сам. Но таких не много. — Она слегка сжала мою закрытую ладонь и потрепала меня по руке. — Сомневаюсь, что вы из них. На вашей ладони уже видны перемены, а ведь вы еще так молоды. Но это, вероятно, из-за войны, — сказала она, будто бы самой себе.

Мне снова стало любопытно, и я добровольно разжала пальцы.

— И что же я такое, если судить по ладони?

Миссис Грэхэм нахмурилась и больше мою руку не взяла.

— Не могу сказать. Это странно, потому что большинство ладоней схожи между собой. Имейте в виду, я не говорю — «увидела одну — значит, видела все», но часто так оно и есть — существуют, знаете ли, определенные образцы. — Она внезапно улыбнулась странно притягательной улыбкой, обнажившей ее очень белые, явно искусственные зубы.

— Знаете, как работает гадалка? Я делаю это каждый год на церковных праздниках — точнее, делала, до войны. Возможно, теперь снова начну. Так вот — входит в палатку девушка — а там сижу я, вся из себя в тюрбане с павлиньим пером, взятом у мистера Дональдсона, и в «роскошном восточном одеянии» — это на самом деле халат его преподобия, желтый, как солнце, и расшитый павлинами, — да, так я внимательно разглядываю ее, притворяясь, что изучаю ладонь, вижу укороченное платье, серьги до самых плеч и чую дешевые духи. И не нужен мне никакой хрустальный шар, чтобы сказать ей, что к следующему празднику у нее уже будет ребенок. — Миссис Грэхэм помолчала, серые глаза лукаво поблескивали. — Потому что если на ладони ничего нет, лучше всего предсказать, что она скоро выйдет замуж.

Я рассмеялась, и миссис Грэхэм тоже.

— Так вы что, вовсе не смотрите на ладонь? — поинтересовалась я. — Только проверяете, есть ли кольцо?

Она выглядела изумленной.

— О, разумеется, смотрю. Просто заранее известно, что ты там увидишь. Обычно. — И она кивнула на мою разжатую ладонь. — А вот такого я раньше не видела. Большой палец, — тут она наклонилась и слегка прикоснулась к нему, — не будет сильно меняться. Означает, что вы энергичны и обладаете весьма сильной волей, с которой не особенно поспоришь. — И подмигнула мне. — Думаю, об этом вам мог сказать и муж. И вот об этом тоже. — Она показала на бугорок у основания большого пальца.

— А что это?

— Венерин холм, так это называется. — Миссис Грэхэм плотно сжала тонкие губы, но их уголки неумолимо ползли вверх. — Мужчине в таких случаях говорят, что он чересчур любит женщин. Ну, а с женщиной все немного по-другому. Чтобы это прозвучало вежливо, решусь сказать, что ваш муж не любит далеко отходить от вашей постели. — Она довольно непристойно хихикнула, и я вспыхнула.

Пожилая экономка снова склонилась над моей ладонью, тыча указательным пальцем то туда, то сюда, чтобы подчеркнуть сказанное.

— Так. Здесь хорошо очерченная линия жизни — вы в добром здравии, и, похоже, так будет и дальше. Линия жизни прерывается — это значит, что ваша жизнь заметно изменилась; ну, это верно по отношению ко всем нам, правда? Но ваша вся какая-то порезанная, я такого обычно не встречаю — она вся из кусочков. А вот ваша линия супружества… — она снова покачала головой. — Она разделяется. Здесь нет ничего необычного, это означает два брака…

Я тут же подавила свою реакцию, но экономка уловила это и снова взглянула на меня. Тут я подумала, что она, вероятно, довольно толковая гадалка. Седая голова ободряюще покивала мне.

— Нет-нет, девушка. Это не значит, что с вашим славным мужем что-нибудь случится. Это значит только, что если подобное произойдет, — и она подчеркнула свое «если», слегка сжав мне руку, — вы не будете чахнуть и зря растрачивать свою жизнь на скорбь. То есть это значит, что, даже потеряв первую любовь, вы сможете снова полюбить.

Она близоруко прищурилась и провела коротким, острым ногтем по моей линии супружества. — Но большинство разделенных линий просто прерываются — а ваша похожа на вилку. — Она плутовато улыбнулась мне. — Но уж наверное вы не двоемужница, нет?

Я, засмеявшись, помотала головой.

— Нет. Когда бы я успела? — И повернула руку, показав ей ребро ладони. — Я слышала, что вот эти небольшие отметки на ребре ладони показывают, сколько у тебя будет детей. — Я очень надеялась, что говорю достаточно небрежно, потому что ребро моей ладони было, увы, гладким.

Миссис Грэхем пренебрежительно отмахнулась.

— Фу! Вот родишь одного-двух, может, здесь что-нибудь и появится. Но у тебя, скорее всего, эти отметки появятся на лице. Ничего не доказывает.

— Правда? — При этих словах я почувствовала совершенно дурацкое облегчение и собралась спросить, означают ли что-нибудь глубокие линии на запястье (может, вероятность совершения самоубийства?), но тут нас прервал преподобный мистер Уэйкфилд, вошедший в кухню с пустыми чашками. Он поставил их на сушилку и начал громко и неуклюже шарить в буфете в явной надежде, что ему предложат помощь.

Миссис Грэхэм вскочила на ноги, чтобы защитить неприкосновенность кухни, и, проворно оттеснив преподобного в сторону, поставила на поднос шерри и тарелку с бисквитами. Он отвел меня в сторону.

— Почему бы вам не пойти в кабинет и не выпить глоточек шерри со мной и с вашим мужем, миссис Рэндалл? Мы действительно совершили поразительное открытие!

Я видела, что, несмотря на внешнее самообладание, его просто распирает от того, что они там выяснили, как мальчишку с жабой в кармане. Поэтому мне пришлось пойти с ним, чтобы посмотреть на счет за стирку белья капитана Джонатана Рэндалла, квитанцию за починку его обуви или еще на какой-нибудь не менее захватывающий документ.

Фрэнк так погрузился в потрепанные бумаги, что едва взглянул на меня, когда я вошла. Он так неохотно передал их в пухлые руки священника, словно не мог расстаться с ними даже на мгновение.

— Да? — вежливо произнесла я, прикоснувшись к грязным клочкам бумаги. — Гм-м, да, исключительно интересно.

По правде говоря, мелкие буквы настолько выцвели и были настолько витиеватыми, что вряд ли стоили трудов по их расшифровке. На одном листе, сохранившемся лучше других, наверху было изображено что-то вроде герба.

— Герцог… Сэндрингем, так? — спросила я, глядя на выцветший герб с охраняющим львом и на печатный текст под ним, более понятный, чем написанное от руки.

— Да, верно, — еще сильнее засиял священник. — Пресекшийся род, знаете ли.

Я не знала, но с умным видом кивнула, поскольку неплохо разбиралась в историках с их маниакальной страстью к открытиям. Редко требовалось что-нибудь большее, чем кивок время от времени и периодические фразы вроде «о, в самом деле?» и «как невероятно захватывающе!».

После долгих расшаркиваний между Фрэнком и священником последний получил почетное право сообщить мне об их открытии. Очевидно, весь этот мусор помог им выяснить, что предок Фрэнка, печально знаменитый Черный Джек Рэндалл, был не просто доблестным солдатом короны, но и доверенным — и тайным — агентом герцога Сэндрингема.

— Почти агентом-провокатором, вам не кажется, доктор Рэндалл? — Священник изящно бросил мяч Фрэнку, который схватил его и помчался дальше.

— Да, действительно. Язык, разумеется, весьма предусмотрительный… — И Фрэнк аккуратно перевернул страницу.

— О, в самом деле? — произнесла я.

— Но отсюда вроде бы следует, что Джонатану Рэндаллу доверили разжигать якобитские настроения, если таковые существовали, среди известных шотландских семей, с целью выкурить из укрытия тех баронетов и вождей кланов, которые могли бы лелеять тайные помыслы в этом направлении. Но это странно. Разве самого Сэндрингема не подозревали в том, что он якобит? — Фрэнк повернулся к священнику, вопросительно нахмурившись. Гладкий лоб его преподобия точно так же нахмурился.

— Да, мне кажется, вы правы. Но погодите, давайте-ка сначала проверим у Кэмерона… — он нырнул к книжным полкам, плотно заставленным фолиантами в переплетах из телячьей кожи, — он совершенно точно упоминал о Сэндрингеме.

— Как захватывающе интересно, — пробормотала я, обратив внимание на огромную доску объявлений, занимающую одну стену кабинета от пола до потолка. Она была покрыта самыми разными вещами, в основном различными документами: счетами за бензин, записями о генеральной ассамблее, отдельными страницами из книг, записями, сделанными рукой священника, но там же встречались и различные предметы — ключи, крышки от бутылок, а также, как оказалось, детали автомобиля, прикрепленные к доске гвоздиками и веревочками.

Я лениво разглядывала доску, в пол-уха прислушиваясь к спору за спиной (они решили, что герцог Сэндрингем, возможно, был якобитом). Мое внимание привлек рисунок генеалогического древа, с особой тщательностью прикрепленный к доске четырьмя кнопками. Низ был заполнен именами и датами начала семнадцатого века, но я обратила внимание на имя в самом верху древа: Роджер В. (Маккензи) Уэйкфилд.

— Простите, — сказала я, тем самым прервав заключительную часть диспута — держит ли охраняющий лев на гербе герцога в лапе лилию или все же крокус, — это генеалогическое древо вашего сына?

— А? А, да, да, оно самое. — Священник, отвлекшись от диспута, снова засиял и поспешил ко мне. Он очень осторожно снял лист с доски и положил его на стол.

— Видите ли, мне бы не хотелось, чтобы он забыл свою семью, — объяснил его преподобие. — Это очень древний род, он восходит к шестнадцатому столетию. — Палец благоговейно прошелся по древу. — Я дал ему свое имя, потому что он живет здесь, и мне показалось, что это более удобно, но я не хочу, чтобы он забывал свое происхождение. — Священник извиняюще улыбнулся. — Боюсь, что моей семье похвастаться нечем, в смысле происхождения. Священники и викарии, иногда для разнообразия — торговцы книгами, и прослеживается только до 1762 года. Довольно скромные успехи, знаете ли. — И он сожалеюще покивал головой.

К тому времени, как мы покинули дом пастора, было довольно поздно. Его преподобие пообещал, что рано утром он прежде всего отнесет письма в город, чтобы снять с них копии. Фрэнк почти всю дорогу до дома мистера Бэйрда радостно бормотал что-то о шпионах и якобитах, но в конце концов обратил внимание на мое молчание.

— Что случилось, любимая? — заботливо взял он меня за руку. — Ты себя плохо чувствуешь? — спросил он тоном, в котором смешались беспокойство и надежда.

— Нет, все хорошо. Я просто думала… — Я замялась, потому что мы уже говорили об этом. — Я думала о Роджере.

— О Роджере?

Я нетерпеливо вздохнула.

— Ну право же, Фрэнк! Ты бываешь таким… рассеянным! Роджер, сын преподобного мистера Уэйкфилда.

— А. Да. Да, конечно, — невнятно пробормотал он. — Очаровательное дитя. Да, и что с ним?

— Ну… просто на свете очень много таких детей, как он. Ну, знаешь — сирот.

Фрэнк остро глянул на меня и покачал головой.

— Нет, Клэр. Право же, я бы и рад, но я уже говорил тебе, как отношусь к усыновлению. Просто… ну, не смогу я испытывать добрые чувства к ребенку… ну, не к собственной крови. Конечно, с моей стороны это глупо и эгоистично, но я такой. Может, со временем я и переменю решение, но пока…

Мы прошли еще несколько шагов в недобром молчании. Внезапно Фрэнк остановился и схватил меня за руку.

— Клэр, — хрипло произнес он. — Я хочу нашего ребенка. Ты для меня — самое главное в мире. Я больше всего на свете хочу, чтобы ты была счастлива, но еще я хочу… в общем, я хочу, чтобы ты была моей. Боюсь, что чужой ребенок, не родной нам, будет казаться мне самозванцем, и меня это будет раздражать. Но зачать нашего ребенка, видеть, как он растет в тебе… и я почувствую, что он… продолжение тебя. И меня. Настоящая часть нашей семьи. — Он смотрел на меня расширившимися, умоляющими глазами.

— Да, конечно. Я понимаю. — Мне очень хотелось оставить эту тему — хотя бы сейчас. Я повернулась и пошла было дальше, но Фрэнк заключил меня в объятия.

— Клэр. Я люблю тебя. — Голос его был полон нежности, и я прижалась к нему, ощущая его тепло и силу обнимающих меня рук.

— Я тоже тебя люблю.

Мы еще немного постояли, обнявшись, слегка покачиваясь, и ветерок обдувал нас. Вдруг Фрэнк чуть отодвинулся от меня и улыбнулся.

— Кроме того, — тихо произнес он, откидывая мне с лица растрепавшиеся волосы, — мы еще не сдались, точно?

Я улыбнулась в ответ.

— Нет.

Он взял меня под руку, и мы пошли в сторону своего дома.

— Сделаем еще попытку?

— Конечно. Почему бы и нет?

Мы шагали рука об руку, и тут я увидела Клэх Мор, камень пиктов, стоявший на углу улицы.

— Совсем забыла! — воскликнула я. — Я должна показать тебе кое-что очень интересное!

Фрэнк посмотрел на меня, притянул меня поближе к себе и сжал мою руку.

— И я тоже, — ухмыльнулся он. — А свое покажешь мне завтра.

* * *

Завтра наступило, но нам пришлось заниматься другими делами. Я забыла, что мы запланировали путешествие на целый день — в Великий Глен и к Лох Несс. Мы прибыли в Лох-энд сразу после девяти. Гид, которого пригласил Фрэнк, ждал нас у берега в небольшом парусном ялике.

— Я подумал, сэр, что мы поплывем вниз, к замку Эркхарт. Может, перекусим там немного, а потом тронемся дальше.

Гид, сурового вида небольшой человечек в потрепанной хлопчатобумажной рубашке и саржевых брюках, аккуратно задвинул корзинку для пикника под сиденье и протянул мне мозолистую руку, чтобы помочь взобраться в лодку.

День стоял дивный, расцветающие крутые берега расплывались в озерной ряби. Наш гид, несмотря на суровую внешность, оказался человеком очень сведущим и разговорчивым.

— Посмотрите, это замок Эркхарт. — Он показал на живописные каменные руины над озером. — Или то, что от него осталось. Его прокляли ведьмы Глена, и на него обрушились беды, одна за другой.

Он поведал нам историю Мери Грант, дочери лэрда замка Эркхарт, и ее возлюбленного, Дональда Донна, поэта, сына Макдональда из Бохантина. Ее отец запретил им встречаться, потому что ему не нравилась привычка Дональда воровать любой встреченный им скот (древняя и почтенная профессия горцев, заверил нас гид), но они все равно встречались. Отец узнал об этом, Дональда заманили на ложное свидание и арестовали. Приговоренный к смертной казни, он умолял, чтобы его обезглавили, как джентльмена, а не повесили, как обычного уголовника. Просьбу уважили, и молодого человека повели на плаху, а он все повторял: «Дьявол выдернет лэрда Гранта из его башмаков, а Дональд Донн не будет повешен». И не был, а в легенде говорится, что, когда его голова покатилась с плахи, то заговорила, сказав: «Мери, забери мою голову».

Я вздрогнула, и Фрэнк обнял меня.

— Остался кусочек его стихотворения, — тихо шепнул мне он. — Дональда Донна. В нем говорится:

«Завтра я буду на холме, без головы. Неужели у вас нет ни капли сочувствия к моей несчастной деве, к моей Мэри, к моей светловласой, с такими нежными глазами?»

Я ласково сжала ему руку.

История следовала за историей: предательства, убийства, насилия, и мне казалось, что озеро заслужило свою зловещую репутацию.

— А как насчет чудовища? — спросила я, перегнувшись через борт и вглядываясь в мрачные глубины. Эти воды казались весьма подходящим местом для подобного создания.

Гид пожал плечами и сплюнул в воду.

— Ну, это очень странное озеро, это уж точно. Есть истории о том, что нечто древнее и злое когда-то жило в его водах. Ему приносили жертвы — коров, а иной раз даже младенцев, бросали их в воду в ивовых корзинках. — Он снова сплюнул. — А некоторые говорят, что у озера вовсе нет дна, а в самом центре дыра глубже, чем что-либо во всей Шотландии. С другой стороны, — тут прищуренные глазки гида сощурились еще сильнее, — несколько лет назад приезжала сюда семья из Ланкашира, так они примчались в полицейский участок в форте Августа, и кричали вовсю, что, дескать, видели чудище, которое вылезло из воды и спряталось в папоротниках. Говорили, мол, жуткое создание, покрыто рыжей шерстью, с ужасными рогами, и жевало, мол, что-то, а изо рта, дескать, так и капала кровища. — Он поднял руку, предупреждая мое испуганное восклицание. — Ну, а констебль потом прямо сказал, что за исключением капающей крови, они очень точно описали, — тут он помолчал для пущего эффекта, — отличную горную корову, жевавшую в папоротнике свою жвачку.

Мы проплыли половину озера и пристали к берегу для позднего ланча. Там пересели в машину и поехали обратно через Глен, не встретив по дороге ничего более зловещего, чем лисицу на дороге — маленького зверька, державшего что-то в зубах. Она ужасно испугалась, когда мы вывернули из-за поворота, кинулась к обочине и помчалась вверх, к берегу, быстрая, как тень.

Было действительно очень поздно, когда мы, наконец, спотыкаясь, шли по дорожке к дому миссис Бэйрд, Фрэнк искал ключ, и мы весело смеялись, вспоминая прошедший день.

Так что я вспомнила про миниатюрное святилище Крэйг на Дун только тогда, когда мы готовились ко сну. Усталости Фрэнка как не бывало.

— В самом деле? И ты знаешь, где это? Как чудесно, Клэр! — Он засиял и начал рыться в своем чемодане.

— Что ты ищешь?

— Будильник, — ответил Фрэнк, вытаскивая его.

— Чего ради? — удивленно спросила я.

— Я хочу попасть туда вовремя, чтобы увидеть их.

— Кого?

— Ведьм.

— Ведьм? Кто тебе сказал, что там есть ведьмы?

— Священник, — ответил Фрэнк, откровенно наслаждаясь шуткой. — Одна из них — его экономка.

Я вспомнила величественную миссис Грэхэм и саркастически фыркнула.

— Это смешно!

— Ну, не совсем ведьмы, конечно. В Шотландии сотни лет существовали ведьмы, и их сжигали даже в восемнадцатом веке, ну, а эта компания считает себя друидами или чем-то в этом роде. Не думаю, что там настоящий шабаш — в смысле, они не поклоняются дьяволу. Но священник сказал, что еще существует небольшая группка, которая по-прежнему блюдет ритуалы старых Дней Солнца. Сам он, конечно, из-за своего положения не может проявлять к этому особого интереса, но он слишком любопытный человек, чтобы вовсе игнорировать такие сборища. Он не знает, где именно проходят такие церемонии, но раз поблизости имеется каменный круг, они должны происходить именно там. — И Фрэнк в предвкушении потер руки. — Какая удача!

* * *

Проснуться до рассвета один раз забавно. Два дня подряд — походит на мазохизм.

Кроме того, на этот раз не было ни теплой машины, ни одеял, ни термосов с кофе. Я сонно ковыляла вслед за Фрэнком на вершину холма, спотыкаясь о корни и ушибая пальцы ног о камни. Было холодно и туманно, и я поглубже засунула руки в карманы кардигана.

Еще один, последний рывок — и вот перед нами святилище, камни едва видны в угрюмом предрассветном свете. Фрэнк восхищенно замер, а я, задыхаясь, села на камень.

— Восхитительно, — пробормотал он и беззвучно шагнул к внешнему кольцу. Похожая на тень фигура растворилась среди теней, отбрасываемых камнями. Они и вправду были восхитительными, но при этом чертовски жуткими. Если те, кто создавал этот круг, намеревались произвести впечатление, им это удалось.

Фрэнк скоро вернулся.

— Еще никого, — неожиданно прошептал он у меня за спиной, заставив меня подскочить. — Пойдем, я нашел место, откуда можно за ними наблюдать.

Теперь на востоке стало светлее — горизонт лишь слегка окрасился светло-серым, но этого хватило, чтобы я перестала спотыкаться, шагая за Фрэнком к прогалине, которую он отыскал среди ольховых кустов у тропинки. Полянка была крошечной, нам едва хватило места, чтобы встать там плечом к плечу, зато хорошо была видна тропинка и внутренняя часть каменного круга в каких-нибудь двадцати футах от нас. Я уже не в первый раз задумалась о том, чем же занимался Фрэнк во время войны — слишком уж много он знал о том, как можно беззвучно передвигаться в темноте.

Я была очень сонной, поэтому мечтала только об одном — свернуться калачиком под каким-нибудь кустом и заснуть, но места для этого не хватало. Пришлось стоять и пялиться вниз, на крутую тропинку, дожидаясь друидов. Ныла спина, болели ноги, но, кажется, скоро все закончится: небо на востоке окрасилось розовым, стало быть, до рассвета осталось не больше получаса.

Первая появилась так же бесшумно, как Фрэнк. Раздался негромкий шорох, когда из-под ее ноги выскользнул камешек, и вот уже видна аккуратно причесанная седая голова. Миссис Грэхэм. Стало быть, это правда. Экономка священника предусмотрительно оделась в твидовую юбку и шерстяной жакет, неся подмышкой белый сверток. Беззвучно, как призрак, исчезла она за одним из торчащих камней.

Дальше они собрались очень быстро, появляясь по две-три сразу. На тропинке они приглушенно хихикали и шептались, но замолкали сразу же, едва ступали в каменный круг.

Нескольких я узнала. Вот идет миссис Буханен, почтмейстерша, блондинка со свежим перманентом, распространяя вокруг аромат «Вечера в Париже». Я подавила смешок. Значит, вот как выглядят современные друиды!

Всего их было пятнадцать, одни женщины, в возрасте от солидных шестидесяти с хвостиком, как миссис Грэхэм, до юной женщины лет двадцати с небольшим — два дня назад я видела, как она ходила по магазинам, толкая перед собой детскую коляску. Все одеты в удобную для долгой прогулки одежду, все со свертками в руках. Почти не разговаривая между собой, они исчезали за камнями и возвращались обратно с пустыми руками, одетые в белое.

Одна из них прошла прямо мимо нашего кустов, я уловила запах хозяйственного мыла и поняла, что ее одеяние — это простыня, в которую она завернулась, завязав ее узлом на плече.

Они собрались снаружи каменного кольца, выстроившись в линию по старшинству, и стали молча ждать. Свет на востоке все разгорался, и шеренга медленно двинулась вперед, проходя между двумя камнями. Шедшая впереди повела их прямо в центр каменного кольца и пошла по кругу, все так же медленно. Женщины шли величаво, как плывущие по кругу лебеди.

Первая неожиданно остановилась, вскинула вверх руки и ступила в центр круга.

Встав между двумя обращенными к востоку камнями и подняв кверху лицо, она заговорила высоким голосом, негромко, но стоявшие в каменном кольце хорошо ее слышали. Туман скрадывал ее слова, но они отражались эхом, и казалось, что исходят они от камней, стоящих по кругу.

Не знаю, к чему она взывала, но ей вторили голоса танцовщиц, потому что теперь они превратились в танцовщиц. Не прикасаясь друг к другу, они вытянули руки, приседая и покачиваясь, продолжая двигаться по кругу. Внезапно круг разделился. Семь танцовщиц двигались по часовой стрелке, все так же по кругу. Остальные пошли в противоположном направлении. Оба полукруга проходили мимо друг друга со все возрастающей скоростью, иногда образуя полный круг, иногда — двойную линию. А в центре неподвижно стояла их предводительница, снова и снова пронзительно выкрикивая все тот же скорбный клич на давно умершем языке.

Они должны были казаться нелепыми, да, вероятно, так и было. Сборище женщин в простынях, многие из них толстенькие и утратившие подвижность, маршировали кругами на вершине холма. Но при звуке их клича волосы у меня на затылке вставали дыбом.

Они остановились, как одна, и повернулись лицами к восходящему солнцу, стоя в двух полукругах, а между ними пролегала пустынная тропинка.

Над горизонтом поднималось солнце, и его лучи хлынули между двумя обращенными к востоку камнями, как ножом разрезав оба полукруга, и словно ударились о расщепленный камень на противоположной стороне каменного кольца.

Танцовщицы еще немного постояли, замерев по обе стороны солнечного луча. Потом миссис Грэхэм произнесла что-то все на том же странном языке, но на этот раз нормальным голосом, повернулась и пошла прямо по солнечной тропе, седые волны ее волос сверкали на свету. Безмолвно все танцовщицы пошли следом за ней. Одна за другой они прошли сквозь расщелину в камне и молча скрылись из вида.

Мы, скорчившись, сидели в кустах до тех пор, пока женщины, теперь болтая и смеясь, вернули себе обычный вид и начали спускаться с холма, направляясь на чашку кофе в доме у пастора.

— Боже праведный! -Я потянулась, пытаясь избавиться от боли в спине. — Вот это зрелище, правда?

— Потрясающе! — восторгался Фрэнк. — Я бы не пропустил его ни за какие блага мира! — Он, как змея, выскользнул из кустов, оставив меня выпутываться из них самостоятельно, и поспешил в каменный круг, опустив нос к земле, как ищейка.

— Что ты там выискиваешь? — окликнула его я, с некоторым сомнением входя в круг. Но день уже разгорелся, и камни, хотя и оставались впечатляющими, утратили угрожающий вид, который имели в свете зари.

— Отметки, — отозвался он, ползая на четвереньках и уткнувшись носом в дерн. — Откуда они знают, когда нужно начинать и заканчивать?

— Хороший вопрос. Только я ничего не вижу.

Однако, опустив глаза к земле, я увидела интересное растение, росшее у основания высокого камня. Незабудка? Нет, конечно; середина темно-синих цветков была оранжевой. Заинтригованная, я шагнула к ним. Фрэнк, обладавший лучшим слухом, чем я, вскочил на ноги и схватил меня за руку, увлекая прочь из круга буквально за мгновение до того, как с другой стороны в него шагнула одна из утренних танцовщиц.

Это была мисс Грант, пухленькая невысокая женщина, которая владела магазинчиком сластей и выпечки на Хай Стрит, что очень подходило к ее фигуре. Она близоруко осмотрелась и пошарила в кармане в поисках очков. Водрузив их на нос, мисс Грант пошла по каменному кольцу и довольно скоро отыскала потерянную заколку для волос, за которой и возвращалась. Заколов густые, блестящие локоны, она никуда не пошла, а уселась на валун, удобно прислонилась спиной к каменному гиганту и закурила.

Фрэнк у меня за спиной недовольно вздохнул.

— Что ж, — покорно произнес он, — пожалуй, надо уходить. Судя по ее виду, она может просидеть здесь все утро. Да и в любом случае, я так ничего и не нашел.

— Может, вернемся попозже? — предложила я, все еще с любопытством думая о синих цветах.

— Ну хорошо. — Но он явно потерял всякий интерес к каменному кругу и погрузился в размышления об увиденной церемонии. Весь путь вниз с холма он безостановочно терзал меня вопросами, заставляя как можно точнее вспомнить услышанные слова и увиденные танцы.

— Древнескандинавский, — наконец удовлетворенно заключил Фрэнк. — Корневые слова были на древнескандинавском, я почти уверен. А вот танец… — Фрэнк покрутил головой. — Нет, танец должен быть намного древнее. Не то чтобы это не были хороводы викингов, — тут он осуждающе поднял бровь, словно я сказала, что это ни в коем случае не они. — Но вот эта схема, когда они меняются местами и встают в две линии… х-мм… похоже на рисунки на кувшинах позднего неолита, но все же… х-мм…

И впал в один их своих научных трансов, время от времени бормоча что-то себе под нос. Из транса он вышел только тогда, когда споткнулся обо что-то у подножья холма. Фрэнк вскрикнул, взмахнул руками и последние несколько футов прокатился по тропинке вниз.

Я ринулась к нему, но когда подбежала, он уже сидел.

— С тобой все в порядке? — спросила я, хотя уже видела, что все нормально.

— Кажется, да — Фрэнк рассеянно провел рукой по лбу, откидывая назад темные волосы. — На что это я наступил?

— Вот на это. — Я подняла банку из-под сардин. — Вот оно, зло цивилизации.

— Ага. — Фрэнк взял банку, заглянул в нее и бросил через плечо. — Жаль, что она пустая. Я здорово проголодался после нашей экскурсии. Посмотрим, чем нас может попотчевать миссис Бэйрд? Что-нибудь вроде позднего завтрака?

— Можно, — ответила я, приглаживая ему растрепавшие прядки. — Или можем съесть ранний ланч.

Наши взгляды встретились.

— Ага, — повторил Фрэнк совершенно другим тоном, медленно проводя рукой по моей руке, потом по шее, нежно щекоча мне большим пальцем ухо. — Можем.

— Если ты не очень голоден, — отозвалась я. Его другая рука пробралась мне за спину. Он нежно прижал меня к себе, опуская руку все ниже и ниже. Губы его приоткрылись, и Фрэнк легонько дохнул мне в вырез платья. Теплое дыхание защекотало груди.

Он осторожно опрокинул меня в траву, перистые белые цветки словно плыли у него над головой. Фрэнк склонился надо мной и нежно поцеловал меня, и продолжал целовать, медленно, пуговку за пуговкой, расстегивая мое платье. Он дразнил меня, останавливаясь, чтобы просунуть руку под платье и поиграть с напрягшимися сосками. Наконец он расстегнул платье до самой талии.

— Ага, — произнес Фрэнк, снова сменив интонацию. — Похоже на белый бархат. — Он говорил хриплым голосом, волосы снова упали ему на лоб, но он не сделал никакой попытки убрать их.

Фрэнк одним движением большого пальца расстегнул мне лифчик и наклонился, чтобы отдать почтительную дань моим грудям. Потом отодвинулся, охватил груди ладонями и медленно повел ладони вниз, чтобы они встретились между вздымающимися холмами, тут же опять повел ладони вверх, и делал это снова и снова, пока я не застонала и не потянулась к нему. Тогда Фрэнк прижался губами к моим губам и так плотно прижал меня к себе, что бедра наши соприкоснулись. Теперь он нежно покусывал мне мочку уха.

Рука, гладившая меня по спине, опускалась все ниже и внезапно замерла. Потом снова прошлась по спине, Фрэнк поднял голову и, ухмыльнувшись, посмотрел на меня.

— Что там такое? — спросил он, изображая деревенского полицейского. — Точнее, чего там нет такого?

— Просто подготовилась, — чопорно ответила я. — Медсестер учат учитывать все непредвиденные обстоятельства.

— Право же, Клэр, — пробормотал он, запуская руку мне под юбку, к мягкому, ничем не прикрытому теплу между ног. — Ты самая ужасающе практичная женщина, которую я когда-либо встречал…

* * *

Вечером, когда я сидела в кресле с большой книгой на коленях, Фрэнк подошел ко мне сзади.

— Что это ты делаешь? — поинтересовался он, положив руки мне на плечи.

— Ищу то растение, — ответила я, заложив палец между страницами, чтобы не потерять место, которое читала. — Ну, то, которое видела в каменном круге. Смотри…

— Я открыла книгу. — Это может быть горечавковое, синюховое, бурачниковое — скорее всего, именно оно, незабудка — но может быть даже вариантом ветреницы раскрытой. — И я показала на цветную иллюстрацию пульсатиллы обыкновенной. — Я все же не думаю, что это горечавковое — лепестки не совсем закругленные, но…

— Ну, так почему бы не вернуться и не сорвать его? — предложил Фрэнк. — Возможно, мистер Крук одолжит тебе свой драндулет, или… о! У меня есть идея получше! Возьми велосипед у миссис Бэйрд, это безопаснее. От дороги до подножья холма совсем недалеко.

— Ага, и тысяча ярдов вверх по холму, — отозвалась я.

— Тебе-то что до этого растения? — Я обернулась и посмотрела на него. Свет от лампы очертил его голову тонким золотым нимбом, как на средневековых гравюрах святых.

— Да меня интересует вовсе не растение. Но если ты все равно поднимешься наверх, сможешь посмотреть снаружи этого каменного круга.

— Хорошо, — вежливо согласилась я. — А что искать?

— Следы костров, — оживился Фрэнк. — Все, что я сумел прочитать про Белтейн, обязательно упоминает костры, как часть ритуала, а женщины, которых мы сегодня утром видели, костров не жгли. Я и подумал — может, они жгли костры накануне вечером, а утром вернулись, чтобы станцевать. Хотя историки считают, что костры жгли пастухи. Внутри кольца следов от костра не было, — добавил он. — Но мы ушли раньше, чем я посмотрел снаружи.

— Хорошо, — повторила я и зевнула. Сказывались два ранних подъема. — При условии, что мне не придется вскакивать раньше девяти утра.

По правде говоря, я добралась до каменного круга только к одиннадцати часам. Моросило, и я промокла насквозь, потому что не захватила плащ. Я бегло осмотрела землю вокруг каменного кольца, но если там и разводили костер, то позаботились о том, чтобы уничтожить все следы.

Растение нашлось легко. Оно росло там, где я и запомнила, у подножья самого высокого камня. Я сорвала несколько штук и завернула в носовой платок, собираясь обработать их, когда вернусь к велосипеду миссис Бэйрд, где оставила пресс.

Самый высокий камень в круге был расколот, вертикальная трещина делила его на две массивных половины. Странно, куски зачем-то отодвинули друг от друга. Хотя было очевидно, что смотрящие друг на друга поверхности совпадают, их отодвинули на расстояние двух, а то и трех футов.

Откуда-то исходило низкое жужжание. Я решила, что в какой-нибудь щели в скале расположился пчелиный рой, и взялась за камень, желая заглянуть в проем.

Камень пронзительно закричал.

Я попятилась как можно быстрее, поскользнулась на траве и плюхнулась на землю. Я вытаращилась на камень и почувствовала, что обливаюсь потом.

Никогда еще мне не приходилось слышать подобных звуков от живых существ. Не знаю, как его описать, разве что сказать, что именно такого вопля и можно ожидать от камня. Это было ужасно.

Теперь закричали остальные камни. Раздавались звуки битвы, крики умирающих людей, ржание падающих лошадей.

Я яростно затрясла головой, но шум продолжался. Я с трудом поднялась на ноги и заковыляла к выходу из кольца. Звуки раздавались вокруг меня, у меня заныли зубы и закружилась голова, перед глазами все начало расплываться.

До сих пор не знаю, сознательно ли я пошла к расщелине в камне или меня занесло туда случайно, из-за непрекращающегося шума.

Как-то ночью я уснула на пассажирском сиденье быстро ехавшей машины: шум и движение укачали меня, создав иллюзию безмятежной невесомости. Водитель слишком быстро въехал на мост, потерял контроль, и я очнулась от сна, ослепленная фарами, сразу же перейдя в тошнотворное состояние падения с высоты на огромной скорости. Такой резкий переход ближе всего к описанию чувства, которое я испытала, только произошло все еще скорее.

Могу сказать, что мое поле зрения сузилось до единственной темной точки, потом вообще все пропало, и осталась не тьма, но яркая пустота. Могу сказать, что мне казалось, будто я вращаюсь с огромной скоростью, или что меня выворачивают наизнанку. Все это чистая правда, и все это никак не передает ощущения полнейшего распада, ощущения, что меня очень сильно ударяет обо что-то, чего не существует.

Правда еще и в том, что ничто не двигалось, ничто не менялось, ничто, вроде бы, и не происходило, и все же я испытывала настолько неконтролируемый ужас, что перестала понимать, кто я, что я и где я. Я находилась в самом сердце хаоса, и никакая воля тела или ума не могла ему противостоять.

Не могу сказать, что я по-настоящему потеряла сознание, но все же какое-то время я себя не сознавала. Я «очнулась», если можно так выразиться, споткнувшись о камень у подножья холма, проехалась последние несколько футов и остановилась в густой траве.

Меня тошнило, голова кружилась. Я с трудом добралась до растущих рядом молодых деревьев и прислонилась к одному из них, чтобы прийти в себя. Рядом раздавались беспорядочные крики, напомнившие мне о звуках, которые я слышала — и ощущала — в каменном кольце. Однако в этих не чувствовалось той нечеловеческой ярости; обычные звуки обычного человеческого конфликта. Я повернулась в ту сторону.

Глава 3

Человек в лесу

Мужчины находились на некотором расстоянии от меня, двое или трое, в килтах, они бежали, как черти, через небольшую прогалину. Издалека раздавались странные хлопающие звуки, которые я смутно определила, как выстрелы из ружья. Когда вслед за выстрелами появились пять или шесть мужчин, размахивающих мушкетами, одетых в красные мундиры и бриджи до колен, я решила, что все еще вижу галлюцинации, моргнула и уставилась на них. Потом помахала рукой у себя перед лицом и подняла вверх два пальца. Все правильно, я вижу ровно два пальца. Ничего не расплывается. Я осторожно принюхалась. Резкий запах весенних деревьев и слабый аромат клевера из-под ног. Никаких обонятельных галлюцинаций.

Потрогала голову. Никаких повреждений. Значит, сотрясение мозга маловероятно. Пульс бьется чуть быстрее, чем обычно, но вполне ровно.

Внезапно отдаленный шум резко изменился. Раздался грохот копыт, и в мою сторону поскакали несколько пони; всадники — шотландцы в килтах — что-то кричали по-гаэльски. Я метнулась в сторону, с дороги, со скоростью, которая доказывала, что физически я не пострадала, неважно, каково мое психическое состояние.

И тут, когда один из красных мундиров, сбитый с ног одним из стремительных шотландцев, поднялся и театрально погрозил кулаком вслед лошадям, до меня дошло.

Ну конечно же. Кино! Я покачала головой, удивляясь собственному тугодумию. Снимают какую-то костюмированную драму, вот и все. Скорее всего, что-нибудь вроде Милашка-принц-среди-вереска.

Отлично. Невзирая на мои артистические способности, труппа вряд ли поблагодарит меня за то, что я привнесла в съемки ноту исторической недостоверности. Я попятилась в лес, решив обойти поляну и выйти на дорогу, где оставила велосипед. Однако идти оказалось сложнее, чем я предполагала Лес был довольно молодым, с густым подлеском, цеплявшимся за одежду. Мне пришлось передвигаться осторожно, то и дело отцепляя юбку от колючек ежевики.

Если бы он был змеей, я бы на него наступила. Он стоял среди молодых деревьев так тихо и неподвижно, что тоже казался деревом, и я не замечала его до тех пор, пока он не выбросил вперед руку и не схватил меня за запястье.

Другой рукой он зажал мне рот и потащил спиной вперед дальше в лес, хотя я отчаянно отбивалась. Захвативший меня в плен, кем бы он ни был, вряд ли был выше меня ростом, но значительно сильнее. Я учуяла слабый цветочный аромат, вроде бы лавандовой воды, и еще чего-то душистого, смешанного с острым запахом мужского пота. Листва за нами смыкалась, и тут я заметила нечто знакомое в руке, вцепившейся мне запястье. Я сильно затрясла головой, скидывая руку, закрывавшую мне рот.

— Фрэнк! — выпалила я. — Во что это ты, черт возьми, играешь?

Меня разрывало между облегчением от того, что это он, и раздражением из-за слишком грубой игры. После пережитого среди камней я все еще чувствовала себя неуверенно и была не в настроении так развлекаться.

Руки разжались, но я почуяла неладное еще до того, как повернулась. Дело было не только в незнакомом одеколоне, но и в чем-то совсем неуловимом. Я застыла, почувствовав, как волосы на затылке встают дыбом.

— Вы не Фрэнк, — прошептала я.

— Нет, — согласился он, с заметным интересом изучая меня. — Хотя у меня есть кузен с таким именем. Однако я сомневаюсь, что вы, мадам, спутали меня с ним. Мы с ним вовсе непохожи.

Не знаю, как выглядел его кузен, но этот человек вполне мог быть братом Фрэнка. То же сложение: худощавый, гибкий, с тонкой костью; те же точеные черты лица, ровные брови и большие карие глаза, те же темные, аккуратно зачесанные волосы и падающая на лоб вьющаяся прядь.

Только волосы его были длиннее и связаны сзади кожаным шнурком. И кожа с глубоким загаром напоминала цыганскую, которая месяцами — да что месяцами, годами — подвергалась воздействию ветра и солнца; ничего общего с легким золотистым загаром, который Фрэнк приобрел за время наших каникул в Шотландии.

— Да кто вы такой? — сердито спросила я, чувствуя себя очень неуютно. У Фрэнка было полно родственников и друзей, но мне казалось, что я знала всю британскую часть его семьи. Среди них совершенно точно не было человека, похожего на этого. И уж наверное Фрэнк упомянул бы близкого родственника, живущего в горах Шотландии. Не просто упомянул, но настоял бы на том, чтобы мы навестили его, и вооружился бы, как всегда, генеалогическими таблицами и записными книжками, стремясь узнать что-нибудь еще о знаменитом Черном Джеке Рэндалле.

Незнакомец вскинул брови, услышав мой вопрос.

— Кто я такой? Могу задать вам тот же самый вопрос, мадам, причем с большим основанием. Он медленно окинул меня взглядом с головы до кончиков пальцев на ногах, во взгляде появилось бесстыдное одобрение тонкому ситцевому платью с узором из тоненьких веточек, потом он задержался на моих ногах, причем странного выражения его глаз я не поняла, но оно заставило меня сильно занервничать, я попятилась назад, наткнулась на дерево и остановилась.

Мужчина отвел от меня взгляд и отвернулся. У меня возникло чувство, будто разжалась сжимавшая меня рука, и я облегченно выдохнула, только теперь поняв, что все это время задерживала дыхание.

Незнакомец отвернулся, чтобы взять мундир, висевший до сих пор на ветке дерева. Он стряхнул с него прилипшие листья и надел мундир.

Должно быть, я ахнула вслух, потому что он снова посмотрел на меня. Мундир был алого цвета, с длинными фалдами, без лацканов, с аксельбантами. Отвороты рукавов были окаймлены буйволовой кожей, на одном эполете блестела золотая косичка. Мундир драгуна. Офицерский мундир. Тут меня осенило — ну конечно же, это актер, из той труппы, что я видела по ту сторону леса. Хотя сабля, которую он пристегнул, выглядела слишком реалистичной по сравнению с любой виденной мной раньше бутафорией.

Я прижалась к стволу дерева и с облегчением ощутила, что он твердый и надежный. Тогда я скрестила руки на груди.

— Кто, черт вас побери, вы такой? — На этот раз вопрос прозвучал так хрипло, что даже мне было-понятно, как сильно я испугана.

Словно не услышав, он спокойно застегивал крючки на мундире. Только покончив с этим, он вновь обратил на меня внимание и издевательски поклонился, прижав руку к сердцу.

— Я, мадам, Джонатан Рэндалл, эсквайр, капитан восьмого драгунского полка его королевского величества. К вашим услугам, мадам.

Я не выдержала и помчалась прочь. Дыхание со свистом вырывалось из груди, когда я продиралась сквозь заросли ольхи, не обращая внимания на колючки, крапиву, упавшие деревья, камни… Я слышала за спиной крики, но была в такой панике, что не понимала, откуда они раздаются.

Я летела вслепую, ветви царапали мне лицо и руки, подвернутые лодыжки болели, потому что я падала в норы и оскальзывалась на камнях. В сознании не оставалось места ни для единой здравой мысли. Я только хотела как можно дальше убраться от этого человека.

Что-то тяжелое ударило меня в спину, я полетела лицом вниз и приземлилась, так сильно ударившись, что у меня перехватило дыхание. Грубые руки перевернули меня на спину, и капитан Джонатан Рэндалл встал рядом со мной на колени. Он тяжело дышал и потерял во время погони свою саблю. Он был растрепанным, грязным и по-настоящему сердитым.

— Какого черта вы убегаете? — грозно спросил он. Густая вьющаяся прядь темно-каштановых волос упала ему на лоб, делая его еще больше похожим на Фрэнка.

Он наклонился и схватил меня за руки. Все еще задыхаясь, я стала вырываться, но только потянула его на себя. Он потерял равновесие и всем телом упал на меня, снова придавив меня к земле. Как ни странно, именно это помогло уняться его раздражению.

— Ладно. Убирайтесь, — проговорил он вставая. — Но мы еще увидимся в…

Я не стала ждать продолжения и стремглав бросилась прочь.

Глава 4

Разговор

Когда я вернулась домой, Джейми позвал меня на кухню. — Я все-таки должен рассказать тебе, Клэр. Вот что случилось в тот день… Он сел и устало закрыл глаза.

— Отца в замке не было — уехал на похороны на соседнюю ферму. А я находился в поле с остальными мужчинами — приближалось время сбора урожая, так что работы хватало. Поэтому сестра оставалась в доме одна, с двумя-тремя служанками, и все они ринулись наверх, спрятаться среди постельного белья, когда увидели красные мундиры. Решили, что солдат послал сам дьявол — и я бы не сказал, что они сильно ошиблись.

Я отложила кусок ткани в сторону. Самое неприятное уже сделано. Теперь требовалась какая-нибудь припарка, раз уж нет ни йода, ни пенициллина, чтобы предотвратить инфекцию, и хорошая, тугая повязка. Юноша, по-прежнему не открывавший глаз, кажется, даже не заметил этого.

— Я подошел к дому сзади, намереваясь забрать упряжь из конюшни, услышал вопли служанок и то, как моя сестра кричит в доме.

— И? — постаралась я спросить как можно спокойнее и ненавязчивее.

Я очень хотела побольше узнать об этом самом капитане Рэндалле. Пока то, что рассказывал юноша, ничуть не рассеивало мое первое впечатление.

— Я вошел в кухню и обнаружил двоих в кладовке. Они набивали мешки мукой и беконом. Одного я треснул по голове, а второго выкинул в окно вместе с мешком. Потом ворвался в гостиную. Там были двое красных мундиров, один с расцарапанным лицом, и моя сестра Дженни в разорванном платье.

Молодой человек открыл глаза и довольно угрюмо улыбнулся.

— Я не собирался задавать вопросов. Мы начали драться, и я довольно неплохо справлялся, учитывая, что их было двое. И тут вошел Рэндалл.

Рэндалл прекратил драку очень простым способом — вытащив пистолет и приставив его к голове Дженни. Джейми был вынужден сдаться. Его тут же схватили и связали. Рэндалл обворожительно улыбнулся пленнику и произнес:

— Так-так. Значит, у нас здесь целых две сердитых кошки? Бьюсь об заклад, тяжелый труд исправит твой характер, а если нет — что ж, можно познакомить тебя еще с одной кошечкой, о девяти хвостах. Кроме того, для таких кисок имеется и другой способ лечения, а, сладкая моя кисуля?

Джейми на мгновение замолчал, сердито двигая скулами.

— Он держал Дженни сзади за руку, но тут отпустил ее, чтобы положить руку ей на грудь. — Вспомнив это, он неожиданно улыбнулся. — И тогда Дженни с размаху наступила ему на ногу и врезала локтем в живот. Он, задыхаясь, наклонился, а она резко повернулась и изо всех сил ударила его коленом по яйцам. — Джейми весело фыркнул. — Ну, он уронил пистолет, и она хотела его схватить, но один из драгунов, что держал меня, успел раньше.

Я закончила накладывать повязку и теперь молча стояла у него за спиной, положив ему руку на здоровое плечо. Мне казалось очень важным дать ему рассказать все, но я боялась, что он замолчит, если вспомнит о моем присутствии.

— Снова обретя дыхание, Рэндалл приказал своим людям выволочь нас обоих во двор. Они привязали меня к дышлу повозки, и Рэндалл плашмя начал бить меня по спине саблей. Он впал в черное бешенство, слишком сильное, чтобы сдерживать его.

Короткий взрыв веселья кончился, плечо под моей рукой напряглось и стало жестким.

— Устав, он повернулся к Дженни — ее держал один из драгунов — и спросил, хочет ли она увидеть продолжение или предпочтет пойти с ним в дом и предложить ему другое развлечение.

Плечо дернулось.

— Двигаться я не мог, но крикнул ей, что мне не больно — мне и правда было не очень больно — и чтобы она не смела идти с ним, даже если мне у нее на глазах перережут глотку. Они удерживали ее у меня за спиной, так что я ничего не видел, но судя по звуку, она плюнула ему в лицо. Видимо, так, потому что он схватил меня за волосы, дернул голову назад и приставил нож к моему горлу. «Я собираюсь поймать тебя на слове», — процедил сквозь зубы Рэндалл, и вдавил лезвие в кожу, так что потекла кровь. Я видел рядом со своим лицом кинжал, — сказал Джейми, — видел капельку крови в пыли под повозкой. — Он говорил почти мечтательным тоном, и я сообразила, что из-за боли и измождения он впал в подобие гипнотического транса. Вряд ли он помнил, что я нахожусь рядом.

— Я попытался крикнуть сестре, что предпочту умереть, чем дать ей обесчестить себя с таким отребьем, но Рэндалл отвел кинжал от моей глотки и сунул его мне между зубами, поэтому я ничего не мог сказать. — Он потер губы, словно до сих пор ощущал на них горький привкус стали, и замолчал, глядя прямо перед собой.

— И что же случилось дальше? — Не следовало мне спрашивать, но очень уж хотелось узнать.

Джейми вздрогнул, как человек, которого резко разбудили, и устало провел рукой по затылку.

— Она пошла с ним, — отрывисто произнес он. — Она думала, он убьет меня, и, возможно, не ошибалась. Что случилось потом, я не знаю. Один из драгунов сильно ударил меня по голове прикладом мушкета. Когда я очнулся, то уже трясся в повозке вместе с курами, и повозка направлялась к форту Уильям.

— Понятно, — тихо сказала я. — Извини. Должно быть, для тебя это было ужасно.

Внезапно он улыбнулся и перестал выглядеть усталым.

— О да. Куры — такая скучная компания, особенно во время долгого путешествия.

Тут Джейми понял, что перевязка окончена, подвигал плечом и поморщился.

— Не делай этого! — тревожно воскликнула я. — Ты ни в коем случае не должен им двигать! Пожалуй, — тут я взглянула на стол, чтобы убедиться, что там еще остались полоски сухой ткани, — я привяжу твою руку к боку. Стой смирно.

Он больше ничего не стал рассказывать и слегка расслабился под моими руками, когда понял, что я не сделаю ему больно.

У меня появилось какое-то странное ощущение близости с этим юным незнакомым шотландцем, вероятно, частично из-за ужасной истории, которую он только что мне поведал, а частично в результате нашей долгой скачки в ночи, когда мы сидели верхом в дремотном молчании, прижавшись друг к другу. Я не спала с другими мужчинами, кроме собственного мужа, но заметила, что сон — именно сон — рядом с другим человеком дает такое ощущение близости, словно твои сны выплывают из сознания и смешиваются со снами другого, укутывая вас обоих бессознательным пониманием. Своего рода переключение, думала я. В прежние, более примитивные времена (как вот эти? — спросил меня внутренний голос) сон в присутствии постороннего являлся определенным актом доверия. Если доверие обоюдно, простой сон может сблизить сильнее, чем соединение тел.

Закончив прибинтовывать руку, я помогла Джейми надеть грубую льняную рубашку. Он встал, заправляя ее в килт одной рукой, и улыбнулся мне.

— Спасибо, Клэр. У тебя легкая рука. — И протянул руку, словно собираясь прикоснуться к моему лицу, но передумал, махнул рукой и уронил ее вдоль тела. Похоже, он тоже ощущал эту непонятную близость. Я поспешно отвернулась, сделав небрежный жест не-думай-об-этом.

Взгляд мой блуждал по комнате — закопченный очаг, узкие окна, массивная дубовая мебель. Никакого электричества. Никаких ковров. Никаких сверкающих бронзовых набалдашников на кровати.

Это действительно походило на замок восемнадцатого столетия. А как же Фрэнк? Человек, встреченный мною в лесу, походил на него так сильно, что это ставило в тупик, но описание, данное Джейми капитану Рэндаллу, не имело совершенно ничего общего с моим нежным, миролюбивым мужем. Но с другой стороны, если это было правдой — а я начинала допускать, даже перед самой собой, что это могло быть правдой — он на самом деле мог быть кем угодно. Человек, известный мне только по генеалогическим таблицам, совсем не обязательно должен поведением походить на своих потомков.

Только сейчас я тревожилась о Фрэнке. Если я действительно попала в восемнадцатый век, то где же он? Что он станет делать, когда я не вернусь к миссис Бэйрд? Увижу ли я его еще когда-нибудь? Мысли о Фрэнке оказались последней каплей. С того момента, как я шагнула в расщелину камня и нормальная жизнь закончилась, на меня напали, мне угрожали, меня похитили и били. Я толком не ела и не спала уже больше суток. Я пыталась удержаться, но губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Я отвернулась к очагу, чтобы спрятать лицо, но слишком поздно. Джейми взял меня за руку, ласково спрашивая, что случилось. Отблески огня сверкнули на золотой свадебной ленте, и я по-настоящему всхлипнула.

— О, я… все будет хорошо… правда, все в порядке… просто мой… мой муж… я не знаю…

— Ах, девочка, так ты вдова? — В его голосе звучали такая забота и сочувствие, что я не выдержала.

— Нет… да… я хочу сказать, я не… да, думаю, так и есть! — Эмоции и усталость переполнили меня, и я с истерическими рыданиями упала ему на грудь.

Этот парень умел сочувствовать. Он не стал звать на помощь и не отступил, растерявшись. Он сел, посадил меня себе на колени и стал нежно покачивать, бормоча что-то по-гаэльски мне на ухо и поглаживая здоровой рукой по голове. Я горько плакала, тут же сдавшись собственным страхам и разбитому сердцу, но постепенно стала успокаиваться, а Джейми все гладил меня по спине, прижимая к своей надежной, широкой, теплой груди. Рыдания затихали, я прижалась к нему и чувствовала себя все спокойнее. Ничего удивительного, что он так здорово управляется с лошадьми, смутно подумала я, ощущая его пальцы, ласково поглаживающие меня за ухом, и прислушиваясь к успокаивающим, непонятным словам. Будь я лошадью, я бы позволила ему скакать на себе куда угодно.

К несчастью, эта нелепая мысль совпала с забрезжившим пониманием того, что юноша вовсе не так изможден, как мне казалось. По правде говоря, это сделалось неприлично заметно нам обоим. Я кашлянула, чтобы прочистить горло, вытерла глаза рукавом и соскользнула с его колен.

— Извини… то есть, я хочу сказать, спасибо… но я… — Я лепетала что-то невразумительное, пятясь от него с пылающим лицом. Джейми тоже слегка покраснел, но вовсе не выглядел обескураженным. Он взял меня за руку и снова притянул к себе. Стараясь не прикасаться ко мне, он взял меня за подбородок и поднял мое лицо вверх.

— Не нужно меня бояться, — тихо произнес он. — И вообще никого не бойся, пока я с тобой. — Отпустил меня и отвернулся к очагу. — Тебе нужно выпить чего-нибудь горячего, девочка, — сказал он самым обыденным тоном. — И поесть тоже. Полный желудок поможет тебе лучше всего. — Я дрожащим голосом засмеялась, глядя, как он пытается одной рукой налить похлебку, и подошла, чтобы помочь. Джейми не ошибся — еда помогла. Мы в дружеском молчании съели похлебку с хлебом, ощущая тепло и сытость.

Потом он встал, поднял упавшее на пол одеяло, бросил его на кровать и поманил меня.

— Поспи немного, Клэр. Ты так вымоталась, а мне кажется, с тобой очень скоро захотят поговорить.

Это прозвучало зловещим напоминанием о моем шатком положении, но я слишком устала, чтобы волноваться из-за этого. Я символически поупрямилась, не желая отнимать у него кровать, но еще никогда и ничто не казалось мне столь притягательным. Джейми заверил меня, что найдет себе другую кровать. Я упала на груду одеял и уснула раньше, чем он дошел до двери.

Глава 5

Маккензи

Я проснулась в полном смятении. Мне смутно помнилось, что произошло нечто очень неправильное, но я никак не могла припомнить, что именно. По правде говоря, я спала так крепко, что в первый момент не могла вспомнить, кто я такая, а не только где нахожусь. Мне было тепло, но в комнате стоял пронизывающий холод. Я хотела зарыться назад в кокон из стеганых одеял, но разбудивший меня голос продолжал нудить.

— Ну же, девица! Ну, вставать пора! — Низкий и сердитый голос походил на лай пастушьей собаки. Я неохотно приоткрыла глаз и увидела нависающую надо мной гору, обтянутую коричневой домотканой материей.

Мистрисс Фитцгиббонс! Ее вид встряхнул меня, и я все вспомнила. Значит, все правда.

Закутавшись в одеяло, я выбралась из постели и поспешила к очагу. Мистрисс Фитцгиббонс принесла миску горячей похлебки.

Я ела, ощущая себя выжившей во время страшной бомбежки, а она выкладывала на кровать одежду. Длинная желтоватая льняная сорочка, отороченная кружевами, нижняя хлопчатобумажная юбка, две верхних юбки в коричневых тонах и светло-лимонный лиф. Ансамбль довершали коричневые полосатые шерстяные чулки и желтые башмаки.

Не обращая внимания на мои протесты, дама вытряхнула меня из моей собственной, неподобающей одежды и проследила, как я одеваюсь в принесенное. Потом отступила, с удовлетворением оглядывая меня.

— А тебе идет желтое, девица. Я так и думала. Сочетается с каштановыми волосами и подчеркивает золото в глазах. Только тебе необходима лента.

Она вывернула карман, напоминающий мешок для муки, и вытащила оттуда кучу лент и немного украшений.

У меня не было душевных сил сопротивляться, поэтому я покорно позволила ей заняться моими волосами. Она связала их в хвост бледно-желтой лентой, причитая над неженственной длиной.

— Боже, дорогая моя, о чем ты думала, подстригаясь так коротко? Ты что, переодевалась в мальчика? Я слышала, что некоторые девушки так поступают во время путешествий, чтобы избежать приставаний красных мундиров. Я всегда говорю — ну и денечки у нас настали, ежели девицы не могут спокойно путешествовать по дорогам.

Она еще посуетилась, одергивая на мне юбки, заправляя локоны и расправляя складки. Наконец она осталась совершенно довольна.

— Ну вот, теперь просто отлично. Можешь доесть, а потом я отведу тебя к Самому.

— К самому? — переспросила я. Мне это не понравилось. Не знаю, кто уж он там, этот Сам, но вопросы точно начнет задавать непростые.

— Ну, точнее сказать, к Маккензи. К кому еще-то?

И правда — к кому еще-то? Это замок Леох. Сам, соответственно, это Маккензи из Леоха, вождь одного из самых крупных септов клана Маккензи, а значит, человек, наделенный большой властью.

Что-то мне совсем не хотелось овсянки, которую мистрисс Фитцгиббонс принесла мне после похлебки, но я притворилась, что ем, надеясь выиграть хоть немного времени, чтобы собраться с мыслями. К тому времени, как она вернулась, чтобы отвести меня к Маккензи из Леоха, я сумела продумать примерный план.

* * *

Лэрд принял меня в комнате, расположенной наверху каменной лестницы, в башне: круглой, богато убранной картинами и гобеленами на стенах. Вообще замок показался мне довольно уютным, но весьма скудно меблированным, а эта комната была буквально забита мебелью, изобилующей украшениями, тепло согрета камином и приятно освещена пламенем свечи, особенно по сравнению с моросящим за окном дождиком. Во всех внешних стенах имелись только высокие, узкие окна, предназначенные для защиты от нападений, но в этой, внутренней, стене, были недавно сделаны высокие створчатые окна, впускавшие в комнату достаточно света.

Я вошла, и мое внимание тотчас же привлекла огромная металлическая клетка от пола до потолка, остроумно вмонтированная в изгиб стены; в ней находились дюжины маленьких птичек: зябликов, овсянок, синиц и несколько видов певчих птиц. Я подошла ближе, не в силах оторваться от пухленьких гладких телец и ярких, похожих на бусинки глазок — они, как драгоценные камни, сверкали на фоне бархатной зелени, мелькали среди листьев дуба, вяза и каштана — деревьев, любовно выращенных в заполненных землей горшках на полу клетки. Веселое щебетанье перемежалось шумом крыльев и шелестом листвы — обитатели клетки вспархивали, летали и прыгали.

— Деловые маленькие создания, верно? — раздался у меня за спиной приятный низкий голос, и я с улыбкой обернулась, но улыбка застыла у меня на устах.

У Каллума Маккензи были крупные черты лица и высокий лоб, в точности, как у его брата Дугала, хотя жизненные силы, придававшие Дугалу пугающий вид, у Каллума смягчались и становились более доброжелательными, хотя и не менее энергичными. Более смуглый, с глазами скорее темно-серыми, чем карими, Каллум производил такое же впечатление напряженности и стоял точно так же чуть ближе, чем следует, отчего ты чувствовал себя неуютно. Однако в данный момент ощущение дискомфорта возникло от того, что прекрасно вылепленная голова и длинный торс завершались шокирующе короткими и кривыми ногами. Мужчина, который мог быть ростом не менее шести футов, едва доставал мне до плеча.

Он смотрел на птиц, тактично давая мне мгновенья, необходимые для того, чтобы снова обрести контроль над собственным лицом. Конечно, он должен был привыкнуть к реакции впервые увидевших его людей. Но тут я обвела взглядом комнату и невольно подумала: а часто ли он встречается с незнакомыми? Это больше всего походило на убежище, святая святых, мир, созданный для себя человеком, к которому внешний мир недоброжелателен — или попросту недоступен.

— Приветствую вас, мистрисс, — слегка поклонился он. — Я — Каллум мак Гиббон Маккензи, лэрд этого замка. Я так понял, что мой брат… гм… встретил вас довольно далеко отсюда.

— Если хотите знать, он попросту похитил меня, — вспыхнула я. Я бы предпочла вести разговор в более сердечном тоне, но мне так хотелось скорее убраться из этого замка и снова очутиться на холме с каменным кольцом… Что бы со мной ни произошло, ответ я смогу найти только там — если вообще смогу.

Густые брови лэрда поползли вверх, а губы красивой формы тронула улыбка.

— Ну, возможно, — согласился он. — Дугал иногда может немного… погорячиться.

— Да ладно, — махнула я рукой, любезно отметая обиды. — Я предполагала, что может возникнуть непонимание. Но я буду вам очень признательна, если меня вернут… на то место, откуда он меня увез.

— Гм. — Брови по-прежнему подняты. Каллум указал мне на стул. Я неохотно села, и он кивнул одному из слуг, тотчас же исчезнувшему за дверью.

— Я послал за освежительными напитками, мистрисс… Бичем, так ведь? Я понял так, что мой брат и его люди нашли вас в… гм… довольно затруднительном положении. — Похоже, он прятал улыбку, и я невольно начала гадать, как же ему описали меня в полураздетом виде.

Я набрала в грудь побольше воздуха. Настало время дать ему придуманные мною объяснения. Обдумывая их, я вспоминала, что Фрэнк рассказывал мне о своей учебе на офицерских курсах и как их учили противостоять допросу.

Основной принцип, насколько я запомнила, гласил: держаться как можно ближе к правде, изменяя только те детали, которые необходимо сохранить в секрете. Инструктор объяснял, что так у них меньше шансов проколоться на незначительных подробностях вымышленной истории. Вот и посмотрим, насколько это действенный способ.

— Это верно. Видите ли, на меня напали.

Он кивнул, в лице зажегся интерес.

— Да? Напал кто?

Говори правду.

— Английские солдаты. Собственно, человек по имени Рэндалл.

При упоминании этого имени аристократическое лицо изменилось. Каллум по-прежнему выглядел заинтересованным, но рот его заметно напрягся, а складки вокруг него стали глубже. Совершенно очевидно, что ему известно это имя. Вождь клана Маккензи откинулся на стуле и переплел пальцы, глядя на меня поверх них.

— Ага, — сказал он. — Рассказывайте дальше.

Ну, помоги, Господи. Я стала рассказывать дальше. Во всех подробностях описала стычку между шотландцами и людьми Рэндалла, поскольку он мог уточнить это у Дугала. Передала основные факты своего разговора с Рэндаллом, потому что не знала, сколько смог подслушать человек по имени Муртаг.

Каллум внимательно слушал и рассеянно кивал.

— Ага, — сказал он, наконец. — Но как вы вообще туда попали? Это далеко от дороги на Инвернесс — я полагаю, вы собирались сесть там на корабль?

Я кивнула и опять набрала полную грудь воздуха. Мы подошли к чистой воды вымыслу. Как я жалела, что не обращала особого внимания на рассказы Фрэнка о разбойниках с большой дороги! Так. Я — вдовствующая леди из Оксфордшира, повторила я (в данной ситуации это чистая правда), путешествовала морем из Эдинбурга к дальним родственникам во Францию (достаточно далеко, чтобы проверить). Корабль, на котором мы плыли, попал в сильный шторм, во время которого судно повредило и снесло к северу. Испугавшись сильного крена судна и галлонов морской воды, лившихся внутрь сквозь разбитые борта, я потребовала, чтобы меня высадили на ближайший берег, к которому добралось поврежденное судно. Мы направлялись в Инвернесс, чтобы сесть там на другой корабль, но на нас напали разбойники. Мой слуга то ли был убит, то ли сбежал. Я сумела убежать от бандитов в лес, но бросила весь багаж. Бродя по лесу, наткнулась на капитана Рэндалла и его людей.

Тут до меня дошло, что я наслаждаюсь собственным драматическим рассказом, и я внезапно вспомнила, что чересчур увлекаться вымыслом опасно.

— Э-э-э… собственно, это все, — сказала я. — Не знаю, что случилось с кораблем — стоял густой туман, мы потеряли его из вида почти сразу же.

И откинулась на спинку стула, вполне довольная своим рассказом. Просто, аккуратно, правдиво во всех доступных проверке деталях. Однако лицо Каллума не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Он открыл рот, собираясь задать мне какой-то вопрос, но тут в дверях послышался слабый шорох. Человек, один из тех, кого я видела во дворе, когда мы прибыли, стоял в дверном проеме и держал в руках небольшую кожаную шкатулку.

Маккензи из Леоха вежливо извинился и оставил меня наедине с птицами, заверив, что вернется в скором времени, и мы продолжим нашу в высшей степени интересную беседу.

После того, как за ними закрылась дверь, я подбежала к книжной полке и провела рукой по кожаным переплетам. На этой полке стояли дюжины две книг. На противоположной стороне — еще больше. На нескольких дат издания не было, другие датированы 1720-1742 годами. Каллум Маккензи, вне всякого сомнения, любил роскошь, но в комнате не видно было никаких признаков того, что он увлекался антиквариатом. Переплеты у книг новые, не потрескавшиеся, без ветхих страниц.

Отбросив всякую щепетильность, я без зазрения совести начала рыться в письменном столе, прислушиваясь, не раздадутся ли приближающиеся шаги.

То, что я предположительно искала, обнаружилось в среднем ящике. Незаконченное письмо, написанное летящим почерком, весьма неразборчивое из-за непривычной орфографии и полного отсутствия пунктуации. Бумага — чистая и новая, чернила черные, не выцветшие. Дата в начале письма сразу бросилась мне в глаза, словно написанная огненными буквами: 3 мая 1743.

Вернувшийся через несколько минут Каллум нашел свою гостью сидящей у створчатого окна с чинно сложенными на коленях руками. Сидящей, потому что ноги меня не держали. Руки стиснуты, чтобы скрыть дрожь, из-за которой я с трудом сунула письмо на место.

Он принес поднос с закусками: кружки с элем и свежие лепешки из овсяной муки, политые медом. Я едва отщипнула от лепешки: в желудке все переворачивалось, так что аппетита не было вовсе.

Каллум кратко извинился за свое отсутствие и посочувствовал моей печальной судьбе. Потом откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на меня и поинтересовался:

— Но как могло случиться, мистрисс Бичем, что люди моего брата нашли вас в одной сорочке? Допустим, разбойники, желая получить за вас выкуп, не тронули вас. Но хоть я и многое слышал про капитана Рэндалла, мне странно слышать, что офицер английской армии имеет привычку насиловать одиноких путниц.

— Да что вы? — огрызнулась я. — Не знаю уж, что вы о нем слышали, но заверяю вас, что он вполне на это способен! — Подробность о состоянии своего туалета я при составлении своего рассказа упустила и теперь думала, в какой же момент нашей стычки с капитаном появился Муртаг.

— Да, понятно, — сказал Каллум. — В общем, это вполне возможно. У этого человека дурная репутация.

— Возможно? — переспросила я. — Да в чем дело? Вы что, не верите мне?

Лицо вождя клана Маккензи выражало совершенно определенный скептицизм.

— Я не говорил, что не верю вам, мистрисс, — ровным голосом ответил он. — Но я бы не удержал власть над большим септом в течение двадцати с лишним лет, если б не научился не проглатывать любую рассказанную мне историю.

— Что ж, если вы не верите, что я та, за кого себя выдаю, кто же я, по-вашему, такая, черт бы вас побрал?

Каллум моргнул, услышав от меня подобное выражение, но четко очерченное лицо тут же вновь посуровело.

— А вот это, — произнес он, — мы и должны выяснить. А пока, мистрисс, будьте желанной гостьей в Леохе. — Поднял руку, любезно отпуская меня, и слуга у двери быстро подошел, готовый сопроводить меня обратно в комнату.

Больше Каллум ничего не сказал, но этого и не требовалось. Эти слова висели в воздухе у меня за спиной так отчетливо, словно он произнес их вслух: «До тех пор, пока я не узнаю, кто вы такая на самом деле».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗАМОК ЛЕОХ

Глава 6

«Совет» Каллума

Маленький мальчик, которого мистрисс Фитцгиббонс называла «юный Элик», пришел, чтобы отвести меня на ужин. Ужинали в длинной, узкой комнате, по обеим сторонам которой вдоль стен стояли столы. Их обслуживал бесконечный поток слуг, появлявшихся из-под арок в обоих концах комнаты. Они носили подносы, блюда и кружки. Лучи майского предвечернего солнца струились сквозь высокие, узкие окна. На стенах в кольцах висели факелы, их зажигали, когда мерк дневной свет.

В простенках висели знамена и разноцветная шотландка; пледы и геральдические знаки словно забрызгали камень разноцветными красками. По контрасту с этими цветными пятнами большинство собравшихся на ужин оделись в практичные оттенки серого и коричневого, или же в светло-коричневые и зеленые охотничьи килты — такие приглушенные тона очень подходили, чтобы скрываться в вереске.

Когда юный Элик вел меня по комнате, я ощущала любопытные взгляды за спиной, но в основном ужинавшие вежливо смотрели в тарелки. Похоже, здесь не особенно церемонились: все ели, как им удобнее, угощаясь из больших общих блюд. За столами сидело около сорока человек, и человек десять их обслуживали. Разговаривали громко, преимущественно по-гаэльски.

Каллум уже сидел за столом в начале комнаты, спрятав свои карликовые ноги под обшарпанную дубовую столешницу. Он вежливо кивнул, когда я вошла, и помахал мне рукой, приглашая сесть слева от него, рядом с пухленькой, прехорошенькой рыжеволосой женщиной, которую он представил как свою жену, Летицию.

— А это мой сын Хеймиш, — сказал он, уронив руку на плечо симпатичного рыжеволосого мальчика лет семи-восьми. Тот на мгновенье отвел глаза от тарелки, чтобы быстро кивнуть мне.

Я с интересом посмотрела на мальчика. Он походил на остальных мужчин Маккензи, которых мне уже довелось увидеть — те же широкие скулы и глубоко посаженные глаза. Собственно, за исключением разного цвета волос, он являлся уменьшенной копией своего дядюшки Дугала, сидевшего рядом. Две девочки-подростка по другую сторону Дугала, хихикавшие и тыкавшие друг друга в бок, пока их представляли мне, оказались дочерьми Дугала, Маргарет и Элинор.

Дугал коротко, но дружелюбно улыбнулся мне, выдернул блюдо прямо из-под носа одной из своих дочерей, как раз потянувшейся к нему с ложкой, и протянул его мне.

— Где твое воспитание, девочка? — пожурил он ее. — Сначала гости!

Я с изрядной долей сомнения взяла большую роговую ложку: кто его знает, что там за еда, и испытала истинное облегчение, увидев на блюде самую обычную, вполне знакомую копченую селедку.

Мне никогда раньше не приходилось есть селедку ложкой, но на столе не было ничего, напоминающего вилку, и я смутно припомнила, что они еще долго не войдут в употребление.

Глядя на поведение едоков за другими столами, я поняла: когда ложка становилась неудобной, они пользовались кинжалом, всегда бывшим под рукой — резали им мясо и отделяли его от костей.

Кинжала у меня не было, поэтому я исполнилась решимости жевать очень осторожно и наклонилась, чтобы взять селедку, но тут на меня обвиняюще уставились темно-синие глаза юного Хеймиша.

— Ты еще не прочитала молитву, — сурово объявил он с нахмуренным лицом. Очевидно, он счел меня бессовестной язычницей, а то и вовсе полностью растленной личностью.

— Гм… может, ты будешь так любезен и сам прочитаешь за меня молитву? — рискнула я.

Васильковые глаза изумленно распахнулись, но мальчик подумал, кивнул и сложил руки. Он окинул взглядом стол, чтобы убедиться в благочестивом настрое остальных, склонил голову и проговорил:

— У которых есть, что есть, те подчас не могут есть. А другие могут есть, да сидят без хлеба. А у нас тут есть, что есть, и у нас тут есть, чем есть, значит, нам благодарить остается Небо. Аминь.

Посмотрев поверх почтительно сложенных рук, я уловила взгляд Каллума и улыбнулась ему, как бы оценивая невозмутимость его отпрыска. Он подавил ответную улыбку и серьезно кивнул сыну.

— Неплохо сказано, парень. Не передашь по кругу хлеб?

Разговор за столом свелся к отдельным просьбам передать какую-нибудь еду — к ужину все отнеслись очень серьезно. Я обнаружила, что у меня пропал аппетит — частью из-за потрясения, частью из-за того, что я никогда особенно не любила сельдь. Вот булочки были свежеиспеченными и подавались с медом.

Я осмотрела комнату, но нигде не увидела рыжей головы моего попутчика. Вроде бы он сказал, что его зовут Джеймс Мактавиш.

— Надеюсь, Мактавиш чувствует себя лучше, — пустила я пробный шар, вздохнула и добавила: — Когда я вошла, не заметила его.

— Мактавиш? — изящные бровки Летиции вопросительно изогнулись над округлившимися синими глазами. Я скорее почувствовала, чем заметила, как Дугал искоса бросил на меня взгляд.

— Юный Джейми, — бросил он и снова уткнулся в свою тарелку.

— Джейми? Что такое, что с мальчиком случилось? — ее круглощекое личико озабоченно нахмурилось.

— Да ничего, моя дорогая, обычная царапина, — успокоил ее Каллум и посмотрел через стол на брата. — Кстати, Дугал, а где он?

Возможно, подозрение, блеснувшее в серых глазах, мне просто почудилось.

Его брат пожал плечами, не отрывая взгляда от тарелки.

— Я отправил его в конюшню, помочь Аулду Элику с лошадьми. Принимая все во внимание, там для него самое подходящее место. — Теперь он поднял глаза и встретился взглядом с братом. — Или у тебя были другие планы?

Каллум, похоже, сомневался.

— В конюшню? Ага, ладно… так ты ему все-таки доверяешь?

Дугал небрежно вытер рот рукой и потянулся за хлебом.

— Тебе стоит только сказать, Каллум, если ты не согласен с моим приказом.

Каллум поджал губы, но сказал только:

— Нет, думаю, все будет в порядке, — и снова занялся ужином.

Лично я сомневалась, что конюшня — самое подходящее место для пациента с огнестрельным ранением, но предпочла не высказывать своего мнения в этом обществе, а решила отыскать юношу утром и удостовериться, что он получает нормальный уход.

Отказавшись от остальной еды, я попросила разрешения удалиться, ссылаясь на усталость, и это никоим образом не было притворством. Я настолько измучилась, что толком не обратила внимания на слова Каллума:

— Спокойной ночи, мистрисс Бичем Я пошлю кого-нибудь завтра, чтобы вас отвели на Совет.

Одна из служанок, увидев, как я пытаюсь отыскать дорогу в свою комнату, проводила меня со свечой в руке. Она зажгла от своей свечи ту, что стояла у меня на столе, и на массивных каменных стенах заплясал огонек, а у меня вдруг возникло чувство, что меня похоронили заживо. Но девушка ушла, я откинула вышитую занавеску на окне, и прохладный ветерок выдул это ужасное чувство. Я попыталась обдумать все, что со мной произошло, но усталый мозг кричал одно: спать. Тогда я нырнула под одеяла, задула свечу и заснула, глядя, как медленно восходит луна.

* * *

Будить меня опять явилась массивная мистрисс Фитцгиббонс, которая принесла с собой полный набор туалетных принадлежностей, подобающих шотландской леди знатного происхождения.

Свинцовые расчесочки, чтобы подтемнить брови и ресницы, горшочки с растертым в порошок корнем фиалки и рисовой пудрой, даже карандаш, про который я решила, что это краска для век, хотя никогда такого не видела, и изящную фарфоровую чашечку с крышкой, украшенную позолоченными лебедями и полную французских румян.

Кроме того, мистрисс Фитцгиббонс принесла полосатую зеленую верхнюю юбку и шелковый лиф, а также желтые шерстяные чулки. Все это не было похоже на домотканую одежду, которую мне дали вчера. Что бы ни значил этот «Совет», видимо, он считался весьма значительным событием. Я едва не впала в соблазн из чувства противоречия настоять на собственной одежде, но воспоминания о том, как отозвался о моей «сорочке» жирный Руперт, оказалось достаточно, чтобы передумать.

Кроме того, мне действительно понравился Каллум, несмотря на то, что он намеревался удерживать меня здесь в ближайшем обозримом будущем. Ладно, это мы еще посмотрим, думала я, изо всех сил стараясь правильно нанести румяна. Дугал сказал, что молодой человек, которого я лечила, в конюшнях, так? А в конюшнях должны быть лошади и пони, на которых можно отсюда ускакать. И я решила поискать Джейми Мактавиша сразу же после того, как с «Советом» будет покончено.

Как оказалось, под «Советом» понималось следующее: то самое обеденное помещение, в котором я вчера вечером ужинала, только претерпевшее некоторые изменения. Столы, скамьи и табуреты отодвинули к стенам, головной стол убрали, а на его место поставили солидное резное кресло темного дерева, накрытое тем, что, очевидно, являлось цветами Маккензи — пледом в зеленую и синюю клетку с небольшими вкраплениями красного и белого. Стены украсили ветками падуба, каменные плиты пола присыпали чистой соломой.

Позади пустого пока кресла стоял юный волынщик и накачивал воздух в небольшие трубки волынки, издававшей вздохи и хрипы. Рядом с ним располагались люди, которых я посчитала за ближайших помощников Каллума: узколицый мужчина в узких штанах и рабочей рубахе, прислонившийся к стене; лысеющий невысокий человечек в камзоле из хорошей парчи — явно писец, потому что сидел за столом, на котором разложил чернильницу из рога, перья и бумагу; двое мускулистых мужчин в килтах, больше всего походивших на охранников; а сбоку — просто огромный человек.

Я уставилась на гиганта в некотором благоговении. Грубые черные волосы падали ему на лоб, достигая нависших бровей. Свалявшиеся волосы покрывали и громадные руки с закатанными рукавами рубашки. В отличие от остальных виденных мною здесь мужчин гигант не был вооружен, только засунул в чулок небольшой кинжал; я с трудом разглядела рукоятку в зарослях черных завитков, покрывавших обнаженные ноги над чулками в веселенькую клеточку. Талию обхватом не менее сорока дюймов он затянул широким кожаным ремнем, на котором не было ни кинжала, ни сабли. Несмотря на угрожающие размеры, мужчина этот выглядел вполне дружелюбно и, похоже, шутил о чем-то с узколицым, который рядом с гигантским собеседником походил на марионетку.

Волынщик внезапно начал играть, причем волынка предварительно испустила хрип, а потом пронзительный вопль, которые постепенно перешли в нечто, напоминающее мелодию.

Всего присутствовало человек тридцать-сорок, похоже, все принарядились и навели на себя некоторый лоск, не то что вчера за ужином. Все головы повернулись к дальнему концу комнаты, где после некоторой паузы, во время которой музыка набрала обороты, появился Каллум. Следом за ним на небольшом расстоянии шагал его брат Дугал.

Оба к церемонии приоделись в килты Маккензи и хорошо сшитые камзолы — Каллум в бледно-зеленый, Дугал — в красновато-коричневый, оба перекинули пледы через грудь, скрепив их на одном плече большой брошью с драгоценными камнями. Каллум сегодня распустил черные волосы, намаслил их, и они красивыми локонами лежали на плечах. Дугал связал свои в хвост, и они почти сливались с красновато-коричневым атласом его камзола.

Каллум медленно шел по проходу, кивая и улыбаясь на обе стороны. Через комнату мне хорошо было видно вторую арку, рядом с которой стояло его кресло. Совершенно ясно, что он мог войти и оттуда, значит, сознательно выставлял напоказ свои искривленные ноги и неуклюжую походку во время долгого прохода к своему месту. Сознательным был и контраст с высоким, прямым младшим братом, который, не глядя ни направо, ни налево, шел сразу за Каллумом и сел на стул, стоявший чуть позади деревянного кресла.

Каллум уселся, немного помедлил и поднял руку. Воющая волынка замолчала, жалостно всхлипнув в последний раз, и «Совет» начался.

Очень скоро я поняла, что это — привычное событие, во время которого лэрд замка Леох отправлял правосудие, выслушивая своих арендаторов и улаживая споры. Лысеющий писец вслух читал имена, и люди по очереди подходили.

Некоторые дела рассматривались по-английски, но в основном вся процедура проходила на гаэльском. Только я решила, что один из жалобщиков, весьма потрепанный типчик с кошелем из козлиной кожи, прикрепленном к поясу, обвиняет своего соседа ни много ни мало, как в убийстве, поджоге и похищении жены, как Каллум вскинул брови и быстро произнес что-то по-гаэльски. Оба, и жалобщик, и обвиняемый, ухватились за бока и расхохотались. Вытирая выступившие от смеха слезы, жалобщик кивнул и протянул своему обидчику руку, а писец деловито записывал. Его перо скрипело, как будто рядом царапалась мышь.

Я в повестке дня оказалась пятой. Надо полагать, это было хорошо продумано, чтобы продемонстрировать собравшимся важность моего пребывания в замке.

Во время разбора моего дела говорили по-английски.

— Мистрисс Бичем, будьте любезны, выйдите вперед! — провозгласил писец.

Мясистая рука мистрисс Фитцгиббонс совершенно напрасно подтолкнула меня, я, споткнувшись, вывалилась на пустой пятачок перед Каллумом и присела в весьма неуклюжем реверансе, как это делали другие женщины. Выданные мне башмаки не различались на правый и левый, что очень затрудняло грациозные движения. Каллум оказал мне честь, встав со своего кресла, и в толпе раздались оживленные шепотки. Он протянул мне руку, и я с радостью уцепилась за нее, чтобы не рухнуть носом вниз.

Поднявшись из реверанса и мысленно проклиная башмаки, я уткнулась носом прямо в грудь Дугала.

Очевидно, раз именно он захватил меня, ему и следовало подать официальное заявление о моем приеме в замок — или пленении, все зависит от того, как на это посмотреть. Я с интересом ждала, как братья решили все преподнести.

— Сэр, — начал Дугал, кланяясь Каллуму, — мы молим о вашем снисхождении и милости относительно леди, которая нуждается в помощи и надежном убежище. Мистрисс Клэр Бичем, английская леди из Оксфорда, подверглась нападению разбойников с большой дороги, ее слугу вероломно убили, а она бежала в лес, где я со своими людьми нашел ее и спас. Мы молим, чтобы леди предоставили в замке Леох убежище до тех пор, — тут он замолчал, и его губы искривились в циничной усмешке, — пока о ее местопребывании не будут извещены ее английские родственники и не будет обеспечена должная возможность ее дальнейшего путешествия.

Я не пропустила того, как он подчеркнул слово английские, и — тут я нисколько не сомневалась — не пропустил этого ни один из присутствующих. Значит, меня будут терпеть, но по-прежнему подозревать. Скажи он «французские», и ко мне относились бы, как к другу или как к нейтральной личности. Похоже, убраться из замка будет труднее, чем я надеялась.

Каллум изящно поклонился мне и заверил в безграничном гостеприимстве у своего смиренного очага. Я снова сделала реверанс, на этот раз немного успешнее, и вернулась обратно в толпу, сопровождаемая любопытными, но более или менее дружелюбными взглядами.

До этого момента все происходящее интересовало преимущественно тех, кого затрагивало. Зрители тихонько беседовали, поджидая своей очереди. Мое появление было встречено бормотанием, обменом мнениями и, как мне показалось, одобрением.

Но теперь все в зале возбужденно зашевелились. На пятачок выступил дородный мужчина, тащивший за руку молоденькую девушку лет шестнадцати с хорошеньким личиком, надутыми губами, с желтыми волосами, перевязанными сзади синей лентой. Она споткнулась и оказалась на пятачке одна, а мужчина встал у нее за спиной и разразился потоком гаэльских слов, размахивая руками и время от времени тыча в нее пальцем, то ли поясняя что-то, то ли обвиняя. Пока он говорил, в толпе опять побежали шепотки.

Мистрисс Фитцгиббонс, сидевшая на стуле, с интересом вытянула шею. Я наклонилась и шепнула ей на ухо:

— Что она натворила?

Объемная дама ответила, почти не шевеля губами и не отрывая взгляда от происходящего.

— Отец обвиняет ее в распутном поведении и в неподобающих отношениях с мужчинами против его воли, — пробормотала она, снова удобно умащиваясь на стуле. — Отец хочет, чтобы Маккензи наказал ее за неповиновение.

— Наказал? Как? — прошипела я как можно тише.

— Шшш.

Все внимание в центре сосредоточилось на Каллуме, рассматривающем девушку и ее отца. Переводя взгляд с одного на другую, он что-то произнес, нахмурился, сильно стукнул костяшками пальцев по подлокотнику кресла, и толпа вздрогнула.

— Он принял решение, — прошептала мистрисс Фитцгиббонс, хотя в этом не было необходимости. Что именно он решил, я тоже поняла, потому что гигант пошевелился в первый раз за все время, вытащил кожаный ремень и небрежно начал похлопывать им. Два охранника схватили перепуганную девушку под руки и повернули ее спиной к Каллуму и отцу. Она заплакала, но не стала ни о чем просить. Толпа смотрела с тем напряженным возбуждением, с каким обычно смотрят на публичные казни и дорожные аварии. Внезапно из дальних рядов раздался голос, говорящий по-гаэльски, перекрыв шум толпы.

Все головы повернулись в ту сторону. Мистрисс Фитцгиббонс встала на цыпочки и вытянула шею. Я совершенно не поняла, что было сказано, но голос узнала сразу — низкий, но приятный, проглатывающий последние согласные.

Толпа расступилась, и вперед вышел Джейми Мактавиш. Он уважительно склонил голову перед Маккензи и снова заговорил.

Похоже, сказанное вызвало разногласия. Каллум, Дугал, маленький писец и отец девушки заспорили.

— Что происходит? — пробормотала я мистрисс Фитц, как мысленно ее называла. Мой пациент выглядел гораздо лучше, чем раньше, хотя все еще был чересчур бледным. Он раздобыл где-то чистую рубашку, а пустой правый рукав заткнул за пояс килта.

Мистрисс Фитц наблюдала за происходящим с живейшим интересом.

— Парень предложил, чтобы вместо девушки наказали его, — рассеянно ответила она, заглядывая через плечо стоявшего впереди человека.

— Что? Да ведь он ранен! Уж наверное они не разрешат ему сделать ничего подобного! — говорила я как можно тише под неумолчное гуденье толпы.

Мистрисс Фитц покачала головой.

— Не могу сказать, девица. Они вон как раз спорят. Понимаешь, парню из нашего клана так поступить можно, да только он не Маккензи.

— Нет? — изумилась я, почему-то пребывая до сих пор в наивной уверенности, что весь захвативший меня в плен отряд прибыл из замка Леох.

— Ну конечно нет, — нетерпеливо отозвалась мистрисс Фитц. — Что, цветов на его килте не видишь?

Разумеется, я увидела — после того, как она об этом сказала. Хотя на Джейми был охотничий килт тоже в зеленую и коричневую клетку, но цвета отличались от килтов присутствующих здесь мужчин. Коричневый был намного темнее, с тонкой голубой полоской.

Похоже, Дугал сказал что-то, ставшее решающим аргументом. Державшая совет группка распалась, и в толпе зашикали. Охранники отпустили девушку, которая ринулась в гущу толпы, а Джейми шагнул на ее место. Я в ужасе смотрела, как они подошли и схватили его за руки, но тут Джейми сказал что-то человеку с ремнем, и охранники шагнули назад. Как ни странно, но на лице Джейми на мгновение появилась широкая, дерзкая улыбка. Еще более странным показалось мне то, что такая же улыбка промелькнула и на лице гиганта.

— Что он сказал? — повернулась я к своей переводчице.

— Он выбрал кулаки вместо ремня. Мужчина может выбирать, а женщина — нет.

— Кулаки?

Времени на вопросы не осталось. Палач отвел назад кулачище, похожий на свиной окорок, и всадил его в живот Джейми. Тот согнулся пополам и громко выдохнул. Великан дождался, пока Джейми выпрямится, и нанес ему сразу серию коротких ударов по ребрам и предплечьям. Джейми не делал никаких попыток защищаться, только переносил равновесие с ноги на ногу, чтобы стоять прямо.

Следующий удар пришелся в лицо. Я вздрогнула и невольно зажмурилась, когда голова Джейми дернулась назад. Палач не торопился, делал паузы между ударами, стараясь не сбить жертву с ног и не нанести слишком много ударов в одно место. Это было научное избиение, искусно выполненное: причинить боль и наставить синяков, но не покалечить и не изуродовать. Один глаз Джейми распух и заплыл, юноша тяжело дышал, но в остальном все выглядело терпимым.

Самые страшные страдания причиняли мне удары в раненое плечо. Пока повязка держалась, но при таком «лечении» ее надолго не хватит. Сколько еще это продлится? В комнате стояла полная тишина, слышались только удары да изредка раздавался негромкий стон.

— Малыш Ангус остановится, когда покажется кровь, — шепнула мистрисс Фитц, похоже, угадав не заданный мною вопрос. — Обычно это происходит, когда ломают нос.

— Но это же варварство! — свирепо прошипела я. Несколько человек осуждающе оглянулись на нас.

Очевидно, палач решил, что наказание длилось положенное время. Он отклонился назад и нанес сильнейший удар. Джейми пошатнулся и упал на колени. Оба охранника поспешили к нему и поставили его на ноги. Он поднял голову, и я увидела, что из разбитого рта капает кровь. Толпа облегченно загудела, а палач, удовлетворенный тем, как исполнил свой долг, шагнул назад.

Один из охранников поддерживал Джейми за руку, пока тот тряс головой, пытаясь прийти в себя. Джейми поднял голову и посмотрел прямо на возвышавшегося над ним палача. Поразительно, но он опять улыбался, шевеля разбитыми в кровь губами.

— Спасибо, — с заметным трудом выговорил он и церемонно поклонился палачу, а потом повернулся и пошел прочь. Внимание толпы переключилось на Маккензи и следующее дело.

Джейми вышел из комнаты совета через дверь в противоположном конце. Меня больше интересовал он, чем дальнейшие разбирательства, так что я быстро извинилась перед мистрисс Фитцгиббонс и стала прокладывать себе путь через толпу.

Я нашла Джейми в маленьком боковом дворике. Он прислонился к колодезному вороту и промокал разбитые губы полой рубашки.

— На, возьми, — сунула я ему свой носовой платок.

— Угу. — Я решила считать это словами благодарности. К этому времени бледное, почти бесцветное солнце уже поднялось на небо, и в его свете я внимательно осмотрела молодого человека. Похоже, заплывший глаз и разбитая губа — самые тяжелые повреждения, хотя на шее и на челюсти видны следы, которые очень скоро станут черными синяками.

— Рот изнутри тоже рассечен?

— Угу. — Он наклонился, а я оттянула и мягко отвернула его нижнюю губу, чтобы посмотреть, что происходит внутри. Щека рассечена, и на нижней губе несколько разрывов. Кровь, смешанная со слюной, потекла из открытого рта.

— Воды, — с трудом произнес он, вытирая с подбородка кровавую струйку.

— Точно.

К счастью, на краю колодца стояло ведро и роговой кубок. Джейми несколько раз прополоскал рот и сплюнул, а остаток воды выплеснул себе на лицо.

— Зачем ты это сделал? — с любопытством спросила я.

— Что? — уточнил он, выпрямляясь и вытирая лицо рукавом, и, поморщившись, осторожно потрогал разбитую губу.

— Предложил взять на себя наказание девушки. Ты ее знаешь?

Спрашивать было немного неловко, но мне действительно хотелось знать, что лежит за таким донкихотским поступком.

— Я знаю, кто она. Правда, никогда с ней не разговаривал.

— Так зачем ты это сделал?

Он пожал плечами и снова поморщился.

— Это опозорило бы девчонку — быть выпоротой на Совете. Мне проще.

— Проще? — с недоверием переспросила я, глядя в изувеченное лицо. Он проверял здоровой рукой ребра, но все равно взглянул на меня и даже усмехнулся одной стороной рта.

— Ага. Очень уж она молоденькая. Опозорилась бы перед всеми, и это бы долго помнили. Мне больно, но я же не покалечен. Через день-два все пройдет.

— Да почему ты? — настаивала я.

Он посмотрел на меня так, словно вопрос показался ему странным.

— А почему не я?

— Почему не ты? — хотела сказать я. Потому что ты ее не знаешь, и она тебе никто. Потому что ты уже ранен. Потому что нужно какое-то особенное мужество, чтобы стоять перед толпой и разрешать кому-то бить тебя по лицу, и неважно, что тобой при этом движет.

— Потому что штык, проткнувший трапециевидную мышцу, достаточно убедительная причина, — сухо сказала я вместо всего этого.

Похоже, его это позабавило, и он потрогал рану.

— Трапециевидная мышца, вот как? Я этого не знал.

— О, вот ты где, парень! Смотрю, ты уже нашел себе целительницу. Может, я уже и не нужна?

К нам утиной походкой направлялась мистрисс Фитцгиббонс, с трудом протиснувшись сквозь узкий проход во дворик. Она несла поднос, на котором стояло несколько склянок, большая миска и лежало чистое льняное полотенце.

— Я пока еще ничего не сделала, только воды принесла, — отозвалась я. — Думаю, он не сильно пострадал, да и не очень понимаю, что мы можем сделать, кроме как промыть ему лицо.

— Ой, ну что ты, всегда можно что-то сделать, всегда что-нибудь, да есть, — успокаивающе произнесла она. — Ну-ка, дай посмотрю на твой глаз, парень.

Джейми послушно сел на край колодца, повернув к ней лицо. Пухлые пальцы мягко нажали на багровую опухоль, оставив белые следы, которые быстро исчезли.

— Под кожей еще кровоточит. Значит, тут помогут пиявки. — Мистрисс Фитц сняла крышку с миски, и я увидела несколько небольших, темных, похожих на слизняков штучек, покрытых неприятного вида жидкостью. Мистрисс Фитц выудила оттуда двух, прижав одну сразу под надбровной дугой, а вторую — под глазом.

— Понимаешь, — объяснила она мне, — когда синяк уже созрел, пиявки не помогут. Но если есть вот такая опухоль, и она все увеличивается, это значит, что под кожей все еще идет кровь, и пиявки ее отсосут.

Я наблюдала, одновременно зачарованно и с отвращением.

— А это не больно? — спросила я Джейми.

Он потряс головой, и пиявки омерзительно подпрыгнули.

— Нет. Немного холодно.

Мистрисс Фитц занималась своими склянками и бутылочками.

— Многие используют пиявок неправильно, — инструктировала она меня. — Иногда они очень полезны, но нужно знать, как их применять. Если, например, приставить их к старому синяку, так они оттянут на себя здоровую кровь, и синяку это пользы не принесет. И нужно быть очень осторожной, чтобы не ставить слишком много сразу. Они могут ослабить человека, если он болен или уже потерял много крови.

Я с уважением слушала и впитывала информацию, от всей души надеясь, что мне никогда не придется ею воспользоваться.

— Так, парень, теперь прополощи вот этим рот: прочистит раны и ослабит боль. Чай из ивовой коры, — объяснила она мне. Я кивнула, смутно припомнив из давней лекции по ботанике, что в ивовой коре действительно содержится салициловая кислота — активный ингредиент аспирина.

— Разве ивовая кора не усилит кровотечение? — спросила я. Мистрисс Фитц одобрительно кивнула

— Ага. Иногда случается. Поэтому за ней надо сразу давать пригоршню зверобоя, вымоченного в уксусе — он останавливает кровь, если собрать его в полнолуние и как следует истолочь.

Джейми послушно набрал полный рот вяжущего средства, и его глаза заслезились, потому что ароматический уксус начал щипать раны.

К этому времени пиявки насосались крови и выросли раза в четыре.

Темные сморщенные шкурки теперь сделались гладкими и залоснились. Пиявки стали похожими на круглые отполированные камешки. Одна неожиданно оторвалась и упала на землю, мне под ноги. Мистрисс Фитц проворно подняла ее и бросила обратно в миску, потом осторожно подцепила вторую под челюстями и легко потянула, растянув ей головку.

— Нельзя тянуть сильно, девица, — сказала она. — Иногда они лопаются.

Я невольно передернулась.

— Но когда насосутся, то отходят легко. А если не отходят, подожди немножко, сами отвалятся.

Пиявка действительно отошла легко, оставив после себя каплю крови. Я промокнула ранку уголком полотенца, смоченного в растворе уксуса. К моему изумлению, пиявки помогли — опухоль заметно уменьшилась, и глаз приоткрылся, хотя веко все еще оставалось распухшим. Мистрисс Фитц внимательно осмотрела его и решила, что больше пиявок не требуется.

— Завтра видок будет тот еще, парень, это уж точно, — покачала она головой, — но зато сможешь этим глазом смотреть. Теперь тебе нужен кусок сырого мяса на него, и капля бульона с элем в него, с укрепляющими целями. Приходи в кухню, я тебе все найду.

Она взяла поднос, но задержалась еще на минутку.

— Ты хорошо поступил, парень. Лири — моя внучка, знаешь ли, так что спасибо тебе за нее. Хотя лучше пусть она тебя сама благодарит, если хоть что-то понимает в хороших манерах.

Она потрепала Джейми по щеке и тяжело зашагала прочь.

Я еще раз внимательно его осмотрела. Архаичная медицина оказалась на удивление эффективной. Глаз, конечно, еще оставался опухшим, но цвет изменил лишь слегка. Рана на губе сделалась чистой, бескровной полоской, чуть темнее, чем окружающая ее ткань.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Отлично.

Должно быть, я посмотрела на него недоверчиво, потому что он улыбнулся, все еще оберегая губу.

— Да ты пойми, это всего лишь синяки. Кажется, мне придется еще раз тебя благодарить — а это уже в третий раз за три дня, что тебе приходится меня лечить. Ты, пожалуй, решишь, что я здорово неуклюжий.

Я потрогала багровую отметину на его челюсти.

— Не то чтобы неуклюжий. Скорее, немного безрассудный.

Тут я краем глаза уловила движение у входа во двор; мелькнуло желтое и синее. Девушка по имени Лири увидела меня и робко попятилась назад.

— Кажется, кто-то хочет поговорить с тобой наедине, — заметила я. — Я ухожу. Завтра можно будет снять повязки на руке, вот тогда я тебя и найду.

— Ага. Еще раз спасибо. — Он слегка сжал мою руку, прощаясь. Я пошла к выходу, с любопытством взглянув на девушку. Вблизи она показалась мне еще симпатичнее, с такими мягкими синими глазами и кожей, похожей на лепестки роз. Она посмотрела на Джейми и засияла. Я вышла из дворика, раздумывая, был ли его галантный поступок на самом деле так альтруистичен, как я решила.

* * *

На следующее утро, проснувшись под щебетанье птиц снаружи и людской гомон внутри, я оделась и по продуваемым сквозняками коридорам добралась до зала Совета, вновь превратившегося в трапезную. Сегодня подавалась овсянка в огромных котлах и лепешки, испеченные в очаге и политые медом. Аромат горячей пищи был так силен, что на него, кажется, можно было облокотиться. Я все еще чувствовала себя выбитой из колеи и сбитой с толку, но обильный завтрак воодушевил меня, и я решила немного разведать почву.

Отыскав мистрисс Фитцгиббонс, чьи пухлые руки с ямочками на локтях были испачканы тестом, я заявила, что ищу Джейми, чтобы снять повязки и посмотреть, как заживает раненое плечо. Взмахнув массивной, обсыпанной мукой рукой, она подозвала одного из своих маленьких помощников.

— Юный Элик, беги-ка, отыщи Джейми, нового объездчика лошадей. Скажи, что он должен вернуться вместе с тобой — нужно посмотреть на его плечо. Мы будем в садике с травами.

И щелкнула пальцами. Паренек опрометью бросился на поиски моего пациента.

Мистрисс Фитц поручила месить тесто одной из девушек, отряхнула руки и повернулась ко мне.

— Ожидание займет какое-то время. Не хочешь пока взглянуть на травы? Мне показалось, ты кое-что знаешь о растениях, так что могла бы в свободную минутку помочь там.

Садик, ценнейшее хранилище лечебных трав и ароматных приправ, расположился во внутреннем дворе, достаточно большом, чтобы его согревало солнце, и защищенном от весенних ветров, да еще и с собственным колодцем.

Фенхель и горчица росли по западной границе садика, ромашка — по южной, а ряд ежевичных кустов обозначал северную границу. Замок ограничивал садик с востока и давал дополнительную защиту от преобладающих здесь восточных ветров.

Я правильно определила зеленые ростки поздних крокусов и мягкие листья французского щавеля, растущие из плодородной черной земли. Мистрисс Фитц показала мне наперстянку, сладкий лук и дымянку, а также некоторые другие растения, которые я не узнала.

Поздняя весна — самое время сажать растения. Корзинка, которую несла мистрисс Фитц, была наполнена головками чеснока, источником летнего урожая. Пухлая дама протянула мне корзинку и лопатку. Очевидно, я бездельничала слишком долго. Пока Каллум не примет решение относительно меня, мистрисс Фитц всегда подыщет занятие для праздных рук.

— Вот, моя дорогая. Сажай их вдоль южной стены, между тимьяном и наперстянкой.

Она показала, как разделять головки на зубчики, не нарушая оболочки, и как их сажать. Это оказалось довольно просто — просто втыкай себе каждый зубчик в землю тупым концом вниз, на глубину примерно в полтора дюйма. Мистрисс Фитц поднялась на ноги, отряхивая необъятные юбки.

— Оставь несколько головок, — посоветовала она. — Раздели их на зубчики и посади по отдельности; тут ткни один, там — по всему садику. Чеснок отпугивает жуков от других растений. Лук и тысячелистник — тоже. И отщипни головки с завядших ноготков, но не выбрасывай — они очень полезные.

Многочисленные ноготки с золотыми цветами были разбросаны по всему садику. Тут, задыхаясь от быстрого бега, появился мальчик, которого она отправила на поиски Джейми. Он доложил, что пациент отказался отрываться от работы.

— Он сказал, — пыхтел мальчик, — что не так уж ему и больно, чтобы бежать к доктору, но все равно спасибо за заботу.

Мистрисс Фитц, услышав это не особенно обнадеживающее послание, пожала плечами.

— Что ж, раз он не придет, стало быть, не придет. Можешь сама сходить в загон около полудня, девица, если захочешь. Он не оторвется от работы, чтобы полечиться, но должен оторваться, чтобы поесть, или я не знаю мужчин. Юный Элик придет сюда за тобой в полдень и отведет тебя в загон.

И, оставив меня сажать чеснок, мистрисс Фитц, как галеон, поплыла прочь из садика. В ее кильватере покачивался юный Элик.

Я с удовольствием работала все утро, сажая чеснок, отщипывая завядшие цветочные головки, выдергивая сорняки и ведя непрекращающуюся борьбу любого садовника с улитками, слизняками и прочими вредителями. Разве что здесь эта битва велась голыми руками, без помощи химических средств. Я так увлеклась, что не заметила появления юного Элика, и ему пришлось вежливо покашлять, чтобы привлечь мое внимание. Будучи не из тех, кто зря тратит слова, он просто подождал, пока я поднимусь и отряхну юбки, и тут же исчез за калиткой.

Загон, в который он меня отвел, находился довольно далеко от конюшен, на поросшем травой лугу. Трое молодых пони весело резвились на лугу по соседству. Ухоженная молодая гнедая кобылка стояла привязанная к ограде загона, прикрытая легкой попоной.

Джейми осторожно подходил к ней сбоку. Кобылка подозрительно следила за его приближением. Он положил здоровую руку ей на круп и ласково заговорил, готовый в любой момент отпрянуть, если кобылка начнет возражать. Она завращала глазами и фыркнула, но с места не сдвинулась. Двигаясь очень медленно, Джейми прислонился к кобылке, не переставая ласково бормотать, и очень медленно сел на нее верхом. Она вскинула передние ноги и дернулась, но Джейми настаивал, слегка повысив голос.

И тут кобылка повернула голову и увидела нас с мальчиком. Решив, что мы представляем для нее угрозу, кобыла заржала, встала на дыбы и резко повернулась к нам, ударив Джейми об ограду. Фыркая и взбрыкивая, она дернулась и начала лягаться, пытаясь сорваться с привязи. Джейми подкатился под забор, убираясь от молотящих воздух копыт, с трудом поднялся на ноги, ругаясь по-гаэльски, и обернулся, чтобы посмотреть, кто помешал его работе.

Завидев нас, он тут же сменил грозное выражение на любезное, хотя я догадалась, что наше появление — не совсем то, чего он ожидал. К счастью, корзинка с ланчем, предусмотрительно собранная мистрисс Фитц, которая и в самом деле разбиралась в молодых мужчинах, помогла восстановить его хорошее настроение.

— Ну и стой там, проклятое животное, — бросил он кобылке, все еще фыркавшей и плясавшей на привязи. Дружески шлепнув Элика, Джейми отпустил его, поднял свалившуюся с кобылки попону, отряхнул с нее пыль и любезно расстелил на земле, чтобы я могла сесть.

Я тактично промолчала о происшествии с кобылкой, наливая эль и протягивая ему хлеб с сыром.

Джейми ел с такой простодушной сосредоточенностью, что я вспомнила о его отсутствии за ужином два дня назад.

— Проспал, — ответил он на мой вопрос. — Я пошел спать сразу же, как оставил тебя в замке, и спал аж до вчерашнего рассвета. Вчера после Совета немного поработал, потом сел на охапку сена, чтоб немного отдохнуть перед ужином. — Он засмеялся. — И проснулся сегодня утром, все на той же охапке сена, а пони жевал мое ухо.

Я подумала, что отдых пошел ему на пользу: синяки от вчерашнего избиения оставались темными, но кожа вокруг них приобрела здоровый цвет, и ел он с хорошим аппетитом.

Я смотрела, как он умял остатки своего ланча, аккуратно собрал крошки с рубашки, послюнив палец, и отправил их в рот.

— У тебя отличный аппетит, — засмеялась я. — Думаю, ты мог бы есть и траву, если больше ничего не будет.

— Я ел, — совершенно серьезно ответил Джейми. — Вкус неплохой, но не очень-то сытно.

Сначала я растерялась, потом решила, что он просто разыгрывает меня.

— И когда же? — поинтересовалась я.

— Зимой, в позапрошлом году. Я тогда жил в лесу с… с другими парнями. Мы совершали вылазки в южную часть Шотландии. Нам больше недели не везло, и еды почти не осталось. Иногда батраки делились с нами овсянкой, но в основном люди там такие бедные, что им просто нечем поделиться. Заметь, они всегда готовы дать что-нибудь путнику, но когда путников два десятка, это уже чересчур, даже для гостеприимных горцев. — Он внезапно ухмыльнулся. — Ты слышала… да нет, откуда. Я хотел спросить, слышала ли ты, какую молитву читают перед едой батраки.

— Нет. Какую?

Он откинул волосы с глаз и продекламировал:

Мяч гоняй вокруг стола, лопай столько, сколько влезет,

Лопай больше, в пузо тисни, мяч гоняй, аминь.

— В пузо тисни? — переспросила я.

Джейми похлопал по сумке, висящей у него на поясе.

— Складывай еду в живот, а не в сумку, — объяснил он, сорвал длинную травинку и начал перекатывать ее между ладонями.

— Да, так был разгар зимы, но довольно мягкой, так что нам повезло, в холод мы бы долго не продержались. Иногда нам удавалось поймать в силки кролика — ели их сырыми, потому что боялись развести костер, а иной раз даже оленя, но выпадали дни и вовсе без дичи, вот как в тот раз, о котором я рассказываю.

Крупные белые зубы перекусили травинку. Я тоже сорвала стебелек и стала его грызть. Он был сладкий, чуть кисловатый, но мягкая его часть, которую можно было пожевать, составляла не больше дюйма — м-да, не особенно питательно.

Отбросив наполовину разжеванный стебелек, Джейми сорвал еще один и продолжил рассказ.

— За несколько дней до этого выпал снег — совсем немного, так, взялся корочкой под деревьями, а все остальное — грязь. Я искал древесные губки, ну, знаешь, такие большие оранжевые штуки, которые растут внизу на деревьях, провалился сквозь наст и наступил на траву, росшую на прогалине между деревьями. Наверное, туда попадает немного солнца. Обычно такие места находят олени. Они разгребают снег и объедают траву до самых корней. А это место они еще не нашли, я и подумал — если они выживают зимой на таком корме, так почему мне не попробовать? К тому времени я так проголодался, что сварил бы и съел собственные башмаки, если бы они не требовались мне для ходьбы. Так что я съел всю траву, обглодал все до корней, как олени.

— Так сколько же ты пробыл без еды? — в смятении спросила я.

— Три дня вообще без крошки во рту и неделю на болтушке — пригоршня овса и немного воды. Да-а, — протянул Джейми, задумчиво разглядывая травинку, — зимняя трава такая жесткая и кислая — совсем не похожа на эту, но я тогда и внимания не обратил. — И внезапно ухмыльнулся. — Я еще не подумал, что у оленя четыре желудка, а у меня только один. Такие были колики! И долго мучали газы. Потом один старик мне рассказал, что если уж собираешься есть траву, ее нужно сначала отварить, но я-то этого не знал. А хоть бы и знал. Я тогда был таким голодным, что не стал бы дожидаться.

Он вскочил на ноги и протянул мне руку, помогая подняться.

— Пора приниматься за работу. Спасибо за еду, девочка.

Он протянул мне корзинку и пошел в сторону конюшен. На его волосах сверкало солнце, словно это был клад из золотых и медных монет.

Я медленно побрела обратно в замок, думая о мужчинах, живущих в холодной грязи и питающихся травой. И только когда вошла во двор, вспомнила, что так и не посмотрела его плечо.

Глава 8

Вечерние развлечения

Я лежала на кровати, уставшая до предела. Как ни странно, мне понравилось рыться в вещах покойного Битона и принимать пациентов. Хотя медикаментов явно не хватало, это дало мне возможность опять почувствовать себя нужной. Я все еще ужасно скучала по Фрэнку и тревожилась о том, когда и как я смогу вернуться в круг из камней, но снова ощущать под руками плоть и кости больных, проверять пульс, исследовать языки и глазные яблоки…

В общем, вся эта привычная рутина помогла мне немного успокоить панику, не покидавшую меня с того момента, как я провалилась сквозь камень. Пусть обстоятельства складывались странно, пусть я здесь совершенно не к месту, все же понимание того, что вокруг — настоящие люди, меня успокаивало. Они были из теплой плоти, с настоящими волосами, с сердцами, биение которых я чувствовала, с легкими, вдыхавшими воздух. Пусть от некоторых из них плохо пахло, пусть они были грязными и завшивленными — в этом для меня нет ничего нового. Во всяком случае, условия не хуже, чем в полевом госпитале, а повреждения пока значительно слабее, и это обнадеживает. Я испытывала громадное удовлетворение от того, что снова могла облегчать боль, вправлять суставы, исцелять. То, что я взяла на себя ответственность за благополучие других, помогло мне перестать так остро чувствовать себя жертвой прихотей той невозможной судьбы, что привела меня сюда, и я была благодарна Каллуму за его предложение.

Каллум Маккензи. Такой странный человек. Культурный, учтивый (даже слишком), очень внимательный, но подо всем этим чувствуется спрятанный стальной стержень. Гораздо очевиднее эта сталь была в его брате Дугале. Этот рожден воином. Однако, стоит увидеть их вместе, и становится ясно, кто из них сильнее. Каллум, несмотря на искривленные ноги и прочее, был истинным вождем.

Синдром Тулуз-Лотрека. Я никогда не сталкивалась с ним, но слышала, как его описывают. Названный в честь знаменитого человека, который страдал этим заболеванием (и который еще не родился, напомнила я себе), он являлся вырождением костей и соединительных тканей. Жертвы этой болезни часто кажутся здоровыми до раннего подросткового возраста, когда длинные кости ног, не в состоянии выдерживать вес туловища, начинают слабеть и разрушаться.

Бледная, нездоровая кожа с ранними морщинами — еще одно внешнее проявление плохого кровообращения, характерного для данного заболевания. А также сухость и загрубелость пальцев рук и ног, на что я уже успела обратить внимание. Поскольку ноги становятся искривленными и согнутыми, позвоночник несет двойную нагрузку и часто тоже искривляется, причиняя жертве болезни невыносимые страдания. Я мысленно перечитала книжную симптоматику, лениво приглаживая пальцами спутанные волосы. Низкое содержание белых кровяных телец усиливает подверженность инфекциям и ведет к раннему артриту. Из-за плохого кровообращения и вырождения соединительных тканей больные были неизбежно бесплодными и часто страдали импотенцией.

Тут я споткнулась, вспомнив о Хеймише. Мой сын, сказал Каллум, гордо представляя мне мальчика. Хм-м, подумала я. Может, все же не импотент. Или импотент? Тогда Летиции крупно повезло — мужчины Маккензи очень похожи друг на друга. Моим интересным размышлениям помешал стук в дверь. На пороге стоял один из вездесущих мальчишек с приглашением от Каллума. Он сказал, что в зале поют, и Сам почтет за честь мое присутствие, если я соблаговолю спуститься.

В свете недавних размышлений мне было очень интересно снова посмотреть на Каллума. Поэтому я бросила быстрый взгляд в зеркало, тщетно попытавшись еще раз пригладить волосы, закрыла дверь и пошла за своим сопровождающим по холодным, извилистым коридорам.

Вечером зал выглядел совсем по-другому, весьма празднично. На стенах потрескивали сосновые факелы, время от времени живица вспыхивала синим пламенем. В камине пылал огонь — там лежали два большущих, медленно горящих бревна. Столы и лавки сдвинули, очистив пространство перед камином. Видимо, центр развлечения находился именно там, потому что сбоку стояло большое резное кресло Каллума, и в нем сидел он сам, укрыв ноги теплой накидкой, а под рукой у него стоял небольшой столик с графином и кубками.

Увидев, что я нерешительно стою под аркой, он дружеским жестом поманил меня и махнул рукой на стоявшую рядом скамью.

— Я польщен тем, что вы спустились к нам, мистрисс Клэр, — произнес он неофициальным тоном, что показалось мне приятным. — Гвиллин будет рад, если его песни услышит новый человек, хотя и мы всегда готовы послушать его.

Я подумала, что вождь Маккензи выглядит весьма усталым: его широкие плечи обмякли, а морщины на лице казались глубже, чем обычно.

Я что-то пробормотала в ответ и огляделась. В зал входили люди, впрочем, некоторые выходили из него. Они собирались небольшими группками, болтали и рассаживались по скамьям, стоявшим вдоль стен.

— Прошу прощения? — Я обернулась, не расслышав в нарастающем шуме слов Каллума. Он показывал на графин — прелестный, из светло-зеленого хрусталя, сделанный в форме колокола. Жидкость внутри показалась мне темно-зеленой, как морские глубины, но, налитая в кубок, оказалась бледно-розового цвета, с совершенно необыкновенным букетом. Вкус тоже полностью оправдывал ожидания, и я в блаженстве закрыла глаза, позволяя винным парам щекотать небо и неохотно разрешая глоткам этого нектара протекать дальше, в горло.

— Замечательно, правда? — В низком голосе звучали насмешливые нотки, я открыла глаза и увидела, что Каллум одобрительно улыбается мне.

Я открыла для ответа рот и поняла, что утонченный, изысканный вкус был обманчивым: вино оказалось настолько крепким, что частично парализовало голосовые связки.

— Пре… превосходно, — с трудом выдавила я. Каллум кивнул.

— Ага, оно такое. Рейнское. Вам оно незнакомо?

Я потрясла головой, а он наклонил графин над моим кубком, наполнив его сверкающей розовой жидкостью. Потом Каллум взял свой кубок и так повернул его, что пламя камина вспыхнуло в вине брызгами киновари.

— Однако вы разбираетесь в хорошем вине, — продолжал Каллум, наклоняя кубок так, чтобы насладиться богатым ароматом. — Впрочем, это естественно, с вашей-то французской родней. Или, точнее, полуфранцузской, — поправился он, улыбнувшись. — Из какой части Франции ваши родственники?

Я на мгновенье замялась, а потом подумала: держись как можно ближе к правде! — и ответила:

— Это старое родство, и не особенно близкое, но мои французские родственники с севера, недалеко от Компьена. — И сама удивилась, сообразив, что мои родственники и в самом деле находились недалеко от Компьена. Вот уж действительно — держись ближе к правде.

— Ага. Но вы там никогда не были?

Я наклонила кубок, одновременно покачав головой, закрыла глаза и глубоко вдохнула винный букет.

— Нет, — сказала я, не открывая глаз. — И родственников этих тоже никогда не видела. — Открыла глаза и увидела, что он пристально наблюдает за мной. — Я вам это уже говорила.

Каллум, ничуть не смутившись, кивнул.

— Говорили.

У него были красивые темно-серые глаза и густые черные ресницы. Очень привлекательный мужчина этот Каллум Маккензи, во всяком случае, до талии. Мой взгляд скользнул мимо него дальше, к группке, сидевшей ближе всего к камину: несколько дам, и среди них его жена, Летиция.

Все они оживленно беседовали с Дугалом Маккензи. Тоже очень привлекательный мужчина, да к тому же полноценный.

Я снова перевела взгляд на Каллума. Он рассеянно смотрел на драпировку.

— И как я вам уже говорила, — отрывисто бросила я, нарушая его рассеянность, — я бы хотела оказаться на пути во Францию как можно быстрее.

— Говорили, — снова любезно отозвался он и взял графин, вопросительно подняв бровь. Я жестом показала, что мне следует налить совсем немного, но он опять наполнил мой кубок почти до краев.

— Ну, а я сказал вам, мистрисс Бичем, — произнес Каллум, не отрывая взгляда от поднимающейся в кубке жидкости, — что вам придется подождать немного здесь, пока мы не сумеем организовать для вас подходящие условия для путешествия. В конце концов, нет никакой нужды в спешке. Сейчас весна, так что до осени, когда шторма затруднят морские путешествия, еще много месяцев. — Он одновременно поднял графин и глаза, кинув на меня пронзительный взгляд. — Но если вас не затруднит сообщить нам имена ваших родственников во Франции, я, возможно, сумею заранее известить их, чтобы они подготовились к вашему прибытию, верно?

Попалась. Мне пришлось пробормотать что-то вроде «да-конечно-чуть-позже» и поспешно удалиться под предлогом того, что я должна посетить кое-какое заведение прежде, чем начнется пение. Гейм и сет в пользу Каллума, но все-таки еще не весь матч.

Предлог был не совсем вымышленным, и я довольно долго бродила по темнеющим коридорам замка в поисках нужного места.

На обратном пути, по-прежнему сжимая в руке бокал с вином, я довольно быстро обнаружила освещенную арку, ведущую в зал, а когда вошла, сообразила, что это нижний вход, с противоположной от Каллума стороны. В данном случае это меня вполне устраивало, и я скромно вошла в длинное помещение, изо всех сил стараясь сливаться с группками людей, пока пробиралась вдоль стены к скамье.

Бросив взгляд на верхнюю часть зала, я увидела изящного человека, который, должно быть, и был бардом Гвиллином — если судить по небольшой арфе в его руках. По жесту Каллума подбежал слуга со стулом для барда. Тот уселся и стал настраивать арфу, легонько подергивая струны и приблизив ухо к инструменту.

Каллум налил из собственного графина еще один бокал вина и, вновь взмахнув рукой, передал его через слугу барду.

— О, он потребовал свою трубку, и потребовал свою чашу, и потребовал скрипачей, всех треееех, — непочтительно пропела я себе под нос, за что и получила странный взгляд от девицы Лири. Она сидела под гобеленом, изображавшем охотника с шестью длинными косоглазыми псами в эксцентричной погоне за единственным оленем.

— Слишком их много на одного, тебе не кажется? — беззаботно произнесла я, махнув на гобелен рукой и плюхнувшись рядом с ней на скамью.

— О! Э-э-э… ага, — осторожно ответила она, немного отодвигаясь в сторону. Я попыталась вовлечь ее в дружескую беседу, но она отвечала односложно, вспыхивая и пугаясь всякий раз, как я к ней обращалась, так что я сдалась, переключившись на происходящее в дальнем конце комнаты.

Гвиллин, настроив арфу, вытащил из камзола три деревянных флейты разной величины и положил их рядом на столик.

Тут я заметила, что Лири не проявляет никакого интереса к барду и его инструментам. Она напряглась и смотрела через мое плечо на нижнюю арку, одновременно отклонившись назад и спрятавшись в тени гобелена, чтобы ее не заметили.

Посмотрев в ту же сторону, я увидела высокую фигуру рыжеволосого Джейми Мактавиша, только что вошедшего в зал.

— А! Наш доблестный герой! Нравится тебе, да? — спросила я девушку. Она отчаянно замотала головой, но яркие пятна, вспыхнувшие у нее на щеках, выдали ее с головой.

— Что ж, посмотрим, что тут можно сделать, точно? — Я, чувствуя себя благородной и всемогущей, встала и весело замахала, стараясь привлечь его внимание.

Юноша уловил мой сигнал и, улыбаясь, пошел сквозь толпу. Не знаю, что произошло между ними во дворе, но мне показалось, что он приветствовал девушку хоть и церемонно, но весьма тепло. Его поклон мне был более расслабленным — собственно, вряд ли он мог относиться ко мне, как к незнакомке, после вынужденной близости наших отношений.

Несколько пробных нот с дальнего конца зала предупредили о скором начале представления, и мы поспешно сели, причем Джейми устроился между Лири и мной.

Гвиллин выглядел неприметно — тонкокостный, с волосами мышиного цвета, а стоило ему начать петь — вы и вовсе переставали его замечать. Он становился просто местом, на котором задерживался ваш взгляд, пока уши наслаждались звуками. Он начал с простой песни: что-то на гаэльском, рифмующиеся гармоничные строки под простейший аккомпанемент — он едва прикасался к струнам арфы, и казалось, что каждая струна, вибрируя, эхом подхватывает слова и переносит их из одной строчки в другую. Голос тоже звучал обманчиво просто. Сначала казалось, что в нем нет ничего особенного — приятный, но не сильный. А потом выяснялось, что звуки льются сквозь тебя, понимаешь ты это или нет, и мучительным эхом звенят прямо у тебя в голове.

Песню приняли теплыми аплодисментами, а певец тут же начал другую, на этот раз, похоже, на валлийском. Мне все это казалось мелодичным полосканием горла, но окружающие слушали внимательно. Без сомнения, они уже слышали ее раньше.

Во время короткой паузы, пока бард снова настраивал арфу, я тихонько спросила Джейми:

— Гвиллин давно живет в замке? — И, тут же вспомнив, добавила: — А, ты ведь тоже не знаешь, верно? Я забыла, что ты здесь тоже новичок.

— Я бывал здесь и раньше, — возразил он, повернувшись ко мне. — Провел в Леохе год, когда мне исполнилось шестнадцать, и Гвиллин тогда был здесь. Понимаешь, Каллум любит музыку. Он достаточно хорошо платит Гвиллину, чтобы тот никуда не уходил. Вынужден платить — ведь этому валлийцу будут рады у очага любого лэрда.

— А я помню, как ты здесь жил. — Это Лири, все еще розовая от смущения, но твердо решившая вступить в разговор. Джейми повернулся к ней и слегка улыбнулся.

— Правда? Да тебе тогда было лет семь или восемь. И я не думаю, что на меня в то время стоило обращать внимание, насколько мне помнится. — Вежливо повернувшись ко мне, он спросил: — Ты по-валлийски понимаешь?

— А вот я помню, — упрямо заявила Лири. — Ты был… э-э-э… ну, в смысле… так ты что, вообще меня не помнишь?

Ее руки нервно перебирали складки юбки, и я заметила, что у нее обгрызенные ногти.

Джейми отвлекся на группку в другом конце комнаты. Там о чем-то спорили по-гаэльски.

— А? — рассеянно переспросил он. — Нет, не думаю. Да и вообще, — заулыбался вдруг он, снова повернувшись к Лири, — это невозможно. Шестнадцатилетний шалопай, слишком занятый собственной важной персоной, не будет обращать внимание на тех, кого считает толпой курносых сопляков.

Надо полагать, его замечание должно было стать уничижительным для него, а не для слушательницы, но эффект оказался прямо противоположным. Я подумала, что Лири необходим небольшой перерыв, чтобы вновь обрести самообладание, и поспешно вмешалась:

— Нет, я совсем не знаю валлийского. Ты знаешь, о чем он поет?

— О да. — И Джейми разразился дословным пересказом песни. Это оказалась старая баллада о молодом человеке, любившем молодую женщину (ну да, о чем еще?), но, будучи бедняком, он считал себя недостойным ее и потому отправился искать счастье в морях. Юноша попал в кораблекрушение, встретил морских змеев, угрожавших ему, и русалок, зачаровавших его, пережил приключения, нашел сокровища и наконец вернулся домой, чтобы узнать, что молодая женщина обвенчалась с его лучшим другом, бывшим еще беднее, но обладавшим здравым смыслом.

— А ты бы как поступил? — решила я поддразнить Джейми. — Кем ты предпочтешь быть — юношей, не желающим жениться без денег, или ты выберешь девушку, а деньги пусть хоть провалятся?

Похоже, этот вопрос заинтересовал и Лири. Она вытянула шею, чтобы услышать ответ, одновременно притворяясь, что слушает звуки флейты, на которой как раз заиграл Гвиллин.

— Я? — Кажется, Джейми рассмешил мой вопрос. — Ну, поскольку денег у меня нет и вряд ли когда-нибудь будут, я рассчитываю найти девушку, которая выйдет за меня без них. — Он покачал головой и ухмыльнулся. — И вообще, я не перевариваю морских змеев.

Он открыл рот, собираясь что-то добавить, но тут Лири робко положила руку ему на рукав, вспыхнула и отдернула руку, словно от Джейми пыхнуло жаром.

— Шшш, — сказала она. — В смысле… он сейчас начнет рассказывать. Хочешь послушать?

— О да.

Джейми в предвкушении выдвинулся вперед, потом сообразил, что закрывает мне обзор, и заставил меня пересесть по другую сторону от себя.

Лири пришлось отодвинуться, и я заметила, что девушка от этого вовсе не в восторге. Я попыталась сказать, что мне хорошо сиделось и на прежнем месте, но Джейми проявил твердость.

— Нет, отсюда тебе будет лучше видно и слышно. А если он начнет говорить по-гаэльски, я буду шепотом переводить тебе на ухо.

Каждую часть представления барда встречали теплыми аплодисментами, но пока он играл, собравшиеся тихо болтали, и негромкий гул заглушался высокими, сладкими звуками арфы или флейты. Но теперь зал погрузился в некое молчаливое ожидание. Голос Гвиллина-рассказчика был таким же ясным, как и Гвиллина-певца, и каждое слово без напряжения доносилось во все уголки высокого, холодного зала.

— Когда-то, двести лет назад… — Он говорил по-английски, и я вдруг ощутила déja vu. Именно так говорил наш гид на озере Лох Несс, рассказывая нам легенды Великого Глена.

Только Гвиллин рассказывал не о призраках, а о маленьком народце.

— Жил подле Дундреггана клан маленького народца, — начал он. — И холм, что высится там, назван в честь дракона, обитавшего рядом, дракона, которого Фьонн убил и похоронил на месте, где он упал, потому и назвали так этот дун. А после смерти Фьонна и Фейнна маленький народец, пришедший жить в этом дуне, пожелал, чтобы у младенцев фей кормилицами стали человеческие женщины, потому что есть у человека нечто, чего нет у феи, и маленький народец надеялся, что это «нечто» перейдет через молоко кормилиц к их собственным детям.

— И вот Эван Макдональд из Дундреггана кормил в темноте своих животных той самой ночью, когда его жена родила своего первого сына. Мимо прошелестел порыв ветра, и в дыхании ветра он услышал, как вздохнула его жена. Она вздохнула, как вздыхала перед тем, как родился младенец, и, услышав ее там, Эван Макдональд повернулся и вонзил свой кинжал в ветер во имя Святой Троицы. И его жена, целая и невредимая, упала на землю рядом с ним.

Раздалось общее «ах», и за этой сказкой последовали другие, об уме и изобретательности маленького народца, и еще другие, об отношениях маленького народца с человеческим миром. Одни он рассказывал по-гаэльски, другие — по-английски, видимо, выбирая тот язык, который лучше подходил к ритму слов, потому что все до одной сказки рассказывались невообразимо прекрасно, не говоря уже об их содержании.

Верный обещанию, Джейми тихо переводил для меня с гаэльского, так быстро и легко, что я подумала — он, должно быть, слышал их много раз. Одна сказка особенно меня тронула, про человека, который поздно вечером оказался на холме фей и услышал пение женщины, «горестное и печальное», со скал на холме. Он прислушался и разобрал слова:

— Я — жена лэрда Балнейна, народец снова похитил меня.

И слушатель поспешил в дом Балнейна и обнаружил, что лэрда нет, пропала и его жена с младенцем-сыном. Тогда человек быстро нашел священника и привел его на холм фей. Священник благословил камни дуна и окропил их святой водой. Внезапно ночь сделалась еще темнее, и послышался похожий на гром грохот. Потом из-за туч выглянула луна и осветила женщину, жену Балнейна. Она без сил лежала на траве, держа в объятиях сына. Женщина так устала, словно долго путешествовала, но не могла рассказать ни где она была, ни как попала сюда.

Сидевшие в зале тоже хотели рассказать свои истории, так что Гвиллин сел на стул отдохнуть и отхлебнуть вина, в то время как рассказчики сменяли друг друга у камина, рассказывая истории, захватившие зал.

Я их толком не слышала, потому что меня захватили мои собственные мысли. Они теснились в голове под влиянием вина, музыки и сказочных легенд.

— Однажды, двести лет назад…

Во всех здешних историях всегда упоминаются двести лет, сказал в моей памяти голос преподобного мистера Уэйкфилда. То же самое, что много-много лет назад. И женщины, попавшие в ловушку среди камней на холмах фей, прибывшие издалека, обессилевшие; женщины, не знавшие, где они побывали и как попали туда.

Я почувствовала, как волоски на моих руках встали дыбом, словно от холода, и тревожно потерла руки. С 1946 до 1743 — да, очень близко. И женщины, путешествовавшие среди скал… Тут я подумала — всегда только женщины?

Потом мне пришло в голову еще кое-что. Женщины возвращались. Святая вода, заклинание или кинжал, но они возвращались. Значит, вероятно — только вероятно! — это возможно. Я должна вернуться к торчащим камням на Крейг на Дун. От поднявшегося возбуждения меня слегка затошнило, и я потянулась к кубку с вином, чтобы успокоиться.

— Осторожно!

Я задела пальцами край почти полного хрустального кубка, который так беспечно поставила на скамью рядом с собой, но тут длинная рука Джейми метнулась через мои колени и спасла кубок от падения. Он поднял его, аккуратно держа за ножку двумя пальцами, и провел им, принюхиваясь, у себя перед носом. Вскинул брови и протянул кубок мне.

— Рейнское, — беспомощно объяснила я.

— Ага, знаю, — ответил он все с тем же вопросительным выражением лица. — Каллум?

— Ну да. Хочешь попробовать? Очень хорошее вино.

Я немного неуверенно протянула ему бокал. Он на мгновенье замялся, потом взял его и сделал небольшой глоток.

— Ага, хорошее, — и вернул мне кубок. — Но оно еще и двойной крепости. Каллум пьет его вечерами, потому что у него очень болят ноги. Сколько ты уже выпила? — спросил Джейми и, прищурившись, посмотрел на меня.

— Два, нет, три бокала, — с достоинством заявила я. — Ты что, намекаешь, что я пьяна?

— Нет, — отозвался Джейми, снова вскинув брови. — Я впечатлен тем, что ты не пьяна. Обычно все, пьющие с Каллумом, лежат под столом после второго кубка. — Он протянул руку и снова отобрал у меня кубок. — И все-таки, — твердо добавил он, — я думаю, тебе лучше этого больше не пить, иначе не поднимешься вверх по лестнице.

Джейми не спеша сам осушил мой бокал и протянул его Лири, даже не взглянув на нее.

— Отнеси обратно, хорошо, девочка? — небрежно бросил он. — Уже поздно. Думаю, стоит проводить мистрисс Бичем в ее комнату.

Джейми подхватил меня под локоть и повлек в сторону арки, а девушка уставилась нам вслед таким взглядом, что я по-настоящему обрадовалась, что взгляды не убивают.

Джейми довел меня до комнаты и, к моему удивлению, вошел за мной вслед. Правда, удивление тут же испарилось, потому что он закрыл дверь и тут же сбросил рубашку. Я совсем забыла про повязку, которую собиралась снять уже два дня!

— Я буду счастлив снять ее, — сказал он, потирая сложное устройство у себя под рукой. — Она мне тут все натерла.

— Удивляюсь, как это ты ее сам не снял, — произнесла я, развязывая узлы.

— Боялся, после того, как ты меня отругала за первую, — нахально ухмыльнулся Джейми. — Думал, ты мне задницу надерешь, если я к ней прикоснусь.

— Надеру прямо сейчас, если не сядешь и не замолчишь, — ответила я, не обращая внимания на насмешку, схватила его за здоровое плечо и сильно потянула, усаживая на табуретку у кровати. Потом сняла «упряжь» и осторожно проверила плечо. Небольшая опухоль еще оставалась, и синяки тоже, но, к счастью, никаких признаков порванных мышц.

— Если ты так стремился избавиться от повязки, что ж не позволил мне снять ее сегодня днем?

Его поведение в загоне озадачило меня тогда и продолжало удивлять сейчас, потому что я увидела покрасневшую, натертую кожу — грубые края льняной ткани растерли ее чуть ли не до живого мяса. Я осторожно заглянула под повязку на рану, но там все было хорошо.

Джейми искоса взглянул на меня, а потом с глуповатым видом уставился в пол.

— Ну, это… а, я просто не хотел снимать рубашку перед Эликом.

— Скромник, что ли? — сухо бросила я, поднимая ему руку, чтобы проверить, как двигается сустав. Он поморщился от боли, но усмехнулся, услышав мои слова.

— Тогда я вряд ли сидел бы полуголым в твоей комнате, точно? Нет, дело в шрамах у меня на спине. — Он увидел мои вскинутые брови и начал объяснять. — Элик знает, кто я такой — в смысле, он слышал, что меня пороли, но не видел этого. А знать что-то — это совсем не то, что видеть это своими глазами. — Джейми пощупал больное плечо, отведя в сторону взгляд, а потом нахмурился, глядя в пол. — Это… наверное, ты не понимаешь, о чем я. Но когда ты слышал, что человеку причинили какой-то вред, это просто одна из вещей, которые ты о нем знаешь, и это не влияет на то, как ты его воспринимаешь. Элик знает, что меня пороли, и знает, что у меня рыжие волосы, и это не влияет на его отношение ко мне.

Джейми вскинул глаза, пытаясь увидеть, понимаю ли я его.

— Но когда увидишь это своими глазами, это… — он замялся, подбирая слова, — это… ну, становится слишком личным, что ли. Мне кажется… если он увидит эти шрамы, уже не сможет больше видеть меня, не думая при этом о моей спине. А я увижу, как он думает об этом, и это вынудит меня снова вспоминать о случившемся, и… — Он замолчал, пожав плечами. — Ну что ж. Паршиво объяснил, верно? Осмелюсь сказать, я в любом случае отношусь к этому слишком трепетно. В конце концов, сам-то я их не вижу — может, не такие уж они и ужасные.

Я видела раненых мужчин, ковылявших по улицам на костылях, и видела, как люди идут мимо и отводят взгляды, поэтому мне не казалось, что он объяснил это паршиво.

— Ты не против, если я посмотрю на твою спину?

— Нет. — Похоже, он сам этому удивился и замолчал на минуту, осмысливая. — Мне кажется… ты сумеешь дать мне понять, что сожалеешь об этом, но при этом я не стану жалеть себя.

Он терпеливо сидел, даже не шелохнувшись, пока я обходила его кругом и рассматривала спину. Не знаю, как он себе ее представлял, но выглядела она ужасно. Даже при свете единственной свечи и учитывая, что я видела ее раньше, я ужаснулась. Собственно, раньше я видела только одно плечо. Шрамы покрывали всю спину, от плеч до талии. Многие уже превратились в тонкие белые полосы, но остальные представляли собой толстые серебристые рубцы, пересекающие гладкие мышцы. С некоторым сожалением я подумала, что когда-то это была очень красивая спина. Кожа у Джейми была светлой и свежей, линии костей и мускулов — изящными и крепкими, плечи плоскими, а позвоночник проложил гладкую, прямую канавку между округлыми, сильными мышцами по обеим его сторонам.

Джейми был прав. Глядя на эти жесточайшие повреждения, я не могла не представить себе сцену, которая привела к таким результатам.

Я пыталась изгнать из воображения эти мускулистые руки, поднятые вверх, разведенные в стороны и привязанные, веревки, врезавшиеся в запястья, медную голову, в мучениях прижавшуюся к столбу, но шрамы с готовностью подсовывали эти образы в сознание. Кричал ли он, когда его пороли? Я поспешно отбросила эту мысль. Конечно же, я слышала истории о Германии, ставшие известными после войны, слышала о зверствах более ужасных, чем это, но он не ошибся: слышать — не то же самое, что видеть.

Я невольно протянула руку, словно могла исцелить его своим прикосновением, стереть шрамы пальцами. Он глубоко вздохнул, но не шевельнулся, когда я проводила пальцами по глубоким шрамам, одному за другим, словно показывая ему то, чего он не мог видеть. Наконец мои руки замерли у него на плечах. Я молчала, судорожно подыскивая слова.

Он положил свою руку на мою и слегка сжал ее, благодаря за слова, которые я никак не могла найти.

— С другими случались и худшие вещи, девочка, — тихо произнес он. Потом убрал руку, и чары разрушились.

— По-моему, все отлично заживает, — сказал Джейми, стараясь посмотреть на раненое плечо. — Болит не сильно.

— Это хорошо, — отозвалась я, прочистив горло — в нем будто что-то застряло. — Оно действительно хорошо заживает. Отлично подсохло, не гноится. Содержи в чистоте и старайся не напрягать руку еще два-три дня.

Я потрепала его по здоровому плечу. Джейми надел рубашку без моей помощи, заправив длинные полы под килт, и неловко замялся в дверях, придумывая, что бы сказать на прощанье. В конце концов он пригласил меня зайти и посмотреть на новорожденного жеребенка, если будет время. Я пообещала, что зайду, и мы хором пожелали друг другу спокойной ночи. Потом засмеялись и глупо закивали друг другу. Я закрыла дверь, тут же легла и забылась нетрезвым сном, и мне снились тревожные сны, которые я не смогла вспомнить утром.

* * *

На следующий день, после бесконечного утра — я принимала пациентов, рылась в кладовой в поисках нужных трав, чтобы пополнить медицинский шкафчик, и с некоторыми церемониями заполняла черную книгу Дейви Битона — я покинула свою узкую комнатку, чтобы глотнуть свежего воздуха и размяться.

Вокруг пока никого не было, и я решила воспользоваться случаем и побродить по верхним этажам замка, заглядывая в пустые комнаты, поднимаясь по винтовым лестницам и составляя мысленный план замка. Спланирован он был весьма небрежно, чтобы не сказать больше. В течение лет тут и там добавлялись все новые и новые кусочки, и теперь трудно было понять, существовал ли вообще хоть какой-нибудь план. Скажем, в этом зале зачем-то устроили в стене у лестницы нишу, служившую, похоже, одной-единственной цели — заполнить пустое пространство, слишком маленькое для комнаты.

Ниша была частично прикрыта занавеской из полосатой ткани. Я бы прошла мимо, не останавливаясь, но тут заметила, как внутри мелькнуло нечто белое. Я остановилась и заглянула в нишу — это оказалась рука Джейми, закинутая за шею девушки. Джейми притянул ее к себе для поцелуя. Она сидела у него на коленях, и солнце, проникшее сквозь узкую щель, играло у нее в желтых волосах, отражаясь от них, как отражаются солнечные лучи ярким утром в ручье, полном форели.

Я замерла, не зная, как быть. Мне совершенно не хотелось шпионить за ними, но звук моих шагов по каменным плитам коридора обязательно привлечет их внимание. Пока я колебалась, Джейми разжал объятия и посмотрел вверх. Его взгляд встретился с моим, лицо встревоженно дернулось — он узнал меня. Джейми вскинул бровь, иронически пожал плечами и вернулся к своему занятию. Я тоже пожала плечами и удалилась на цыпочках. Не мое это дело. Однако я ни капли не сомневалась, что и Каллум, и отец девушки расценят подобные «ухаживания», как в высшей степени неподобающие. Если эта парочка не начнет более осторожно выбирать места для своих свиданий, в следующей порке Джейми будет виноват сам.

За ужином он сидел вместе с Эликом. Я села за длинный стол напротив них. Джейми очень любезно поздоровался со мной, но в глазах затаилось ожидание. Аулд Элик произнес свое обычное «Ммхм». Как-то в загоне он объяснил мне, что у женщин нет той данной природой способности ощущать всякие тонкости, что имеется у лошадей, поэтому с женщинами очень трудно разговаривать.

— Как идет объездка лошадей? — спросила я, чтобы нарушить старательное пережевывание пищи на той стороне стола.

— Неплохо, — осторожно ответил Джейми.

Я внимательно посмотрела на него поверх блюда с вареной капустой.

— У тебя немного распухли губы, Джейми. Что, лошадь лягнула? — ехидно заметила я.

— Ага, — отозвался он, прищурившись. — Мотнула головой, стоило мне отвести от нее взгляд.

Он говорил безмятежным тоном, но под столом огромная ножища наступила на мою; всего на миг, однако угроза была выражена очень откровенно.

— Плохо дело. Эти молодые кобылки могут быть очень опасными, — невинно бросила я.

Нога надавила сильнее, а Элик удивился:

— Кобылки? Да ведь ты сейчас не работаешь с кобылками, а, парень?

Я попыталась воспользоваться своей второй ногой, как рычагом, но безуспешно, и тогда пришлось просто сильно лягнуть его в лодыжку. Джейми дернулся.

— Да что с тобой? — еще сильнее удивился Элик.

— Язык прикусил, — пробормотал Джейми, испепеляя меня взглядом поверх руки, прижатой ко рту.

— Неуклюжий ты болван. Да чего еще можно ожидать от идиота, который даже не может увернуться от лошади, когда она… — Элик разразился речью на несколько минут, обвиняя своего помощника в неуклюжести, праздности, тупости и полной непригодности к делу. Джейми, вероятно, наименее неуклюжий человек из всех, кого я когда-либо встречала в своей жизни, опустил голову и во все время обличительной речи бесстрастно ел, хотя его щеки жарко пылали. Я тоже скромно не отрывала взгляда от еды до конца ужина.

Отказавшись от добавки солонины, Джейми резко встал из-за стола и ушел, оборвав тираду Элика на полуслове. Мы со старым конюхом некоторое время молча жевали. Подобрав остатки подливки куском хлеба, старик бросил его в рот и откинулся назад, язвительно изучая меня своим единственным синим глазом.

— Знаешь, ты бы лучше не дразнила парня, — небрежно сказал он. — Если об этом узнают Каллум или ее папаша, Джейми заработает кое-что похуже синяка под глазом.

— Например, жену? — спросила я, глядя прямо в его глаз. Он неторопливо кивнул.

— Возможно. А это не та жена, которая ему нужна.

— Нет? — Я по-настоящему удивилась, вспомнив подслушанные в загоне реплики Элика.

— Нет. Ему нужна женщина, а не девчонка. А Лири останется девчонкой даже в пятьдесят. — Суровый старческий рот искривился в некоем подобии улыбки. — Тебе, может, кажется, что я всю жизнь провел в конюшнях, да только у меня была жена. Настоящая женщина, так что я отлично знаю, в чем разница. — Он сверкнул синим глазом и встал. — И ты тоже знаешь.

Я невольно протянула руку, чтобы остановить его.

— А откуда вам известно… — начала я. Аулд Элик насмешливо фыркнул.

— Может, у меня всего один глаз, девица, но это не значит, что я слепой. — И заковылял прочь, все еще фыркая.

Я нашла лестницу и отправилась в свою комнату, пытаясь понять, что именно хотел сказать старый конюх своим последним замечанием.

Глава 9

Сбор

Моя жизнь постепенно обретала определенную форму, если не сказать — сделалась рутинной. Я просыпалась на рассвете вместе с остальными обитателями замка, завтракала в большом зале и, если у мистрисс Фитц не было для меня пациентов, отправлялась работать в маленький, огороженный стенами садик. Иногда там работали и другие женщины, которым помогало множество мальчишек самых разных возрастов; они приходили и уходили, таскали мусор, инструменты и горы навоза. Обычно я работала там целый день, но изредка заходила на кухню, чтобы помочь в приготовлении только что собранных растений, для еды или консервирования. Иногда кому-нибудь требовалась срочная медицинская помощь, и приходилось отправляться в убежище, как я называла чуланчик ужасов покойного Битона.

Время от времени я пользовалась приглашением Элика и шла в конюшни или в загон, наслаждаясь видом лошадей и пони; они клочками сбрасывали свою потрепанную зимнюю шерсть и становились крепкими и лоснящимися на весенней траве.

Иными вечерами, очень устав от дневной работы, я после ужина шла прямо в постель, но если глаза еще не закрывались, я присоединялась к собравшимся в большом зале, чтобы послушать вечернее представление — сказки, песни, игру на арфе или на волынке. Я могла часами слушать Гвиллина, барда-валлийца. Он зачаровывал меня, несмотря на то, что я в большинстве случаев совершенно не понимала, что он говорит.

Обитатели замка привыкали ко мне, а я к ним, и некоторые женщины уже начали робко предлагать мне дружбу и включали меня в свои разговоры. Продолжая искать возможность сбежать, я поощряла такие попытки. Если мне удастся убедить их, что я совершенно безопасна, хоть и немного странная, они, возможно, ослабят свою вежливую, но непрестанную бдительность, которую проявляли ко мне с момента моего появления здесь, и дадут мне шанс на побег. На меня часто находила невыносимая потребность просто убежать, особенно когда я думала о Фрэнке и о том, как он меня, вероятно, ищет, но пока я умудрялась справляться с ней, прекрасно понимая, что далеко не убегу. Всем очень хотелось узнать обо мне побольше, но на все вопросы я отвечала вариациями истории, которую поведала Каллуму, и со временем они смирились с тем, что больше я ничего не расскажу. Однако выяснив, что я разбираюсь в медицине и целительстве, мною снова заинтересовались и стали задавать вопросы, жалуясь на нездоровье детей, мужей и животных, чаще всего не делая никаких различий по степени важности двух последних.

Кроме обычных разговоров и сплетен в замке все чаще начали говорить о предстоящем Сборе. Об этом же упоминал и Аулд Элик в загоне. Я пришла к выводу, что это весьма важное событие. Все усиливающиеся приготовления к нему окончательно убедили меня в этом. В огромные кухни непрерывным потоком вливалась провизия. В сарае для забоя скота висело двадцать ободранных туш, их овевал ароматный дымок, отгоняя прочь мух. В подвалы замка сгружали огромные бочки эля, с мельницы везли мешки муки тонкого помола. Необъятные полки кладовых были забиты выпечкой, ликерами, окороками и различными деликатесами.

— Сколько человек обычно приезжает на Сбор? — спросила я Магдален, одну из девушек, с которыми подружилась.

Она в задумчивости сморщила вздернутый веснушчатый носик.

— Точно не знаю. Последний Большой Сбор в Леохе проходил двадцать лет назад, и на него явилось десятков двадцать. Ну, когда старый Джейкоб помер и Каллум стал лэрдом. Нынче, может, и больше будет — многие приведут с собой жен и детей.

Гости уже начали прибывать в замок, хотя я слышала, что официальные части Сбора — принесение клятвы, травля дичи и игры — начнутся только через несколько дней. Самые известные арендаторы Каллума разместились непосредственно в замке, а бедные воины и арендаторы-крестьяне разбили лагерь на невспаханном поле у ручья, который вливался в озеро возле замка.

Бродячие цыгане и коробейники устроили своего рода ярмарку около моста. Обитатели замка и жители близлежащей деревни ходили туда по вечерам, закончив дневные дела. Они покупали инструменты и украшения, смотрели на жонглеров и обменивались последними сплетнями.

Я внимательно следила за приходящими и уходящими и частенько навещала конюшни и загон. Теперь в замке было очень много пони, потому что гости разместили своих верховых животных в конюшнях замка. Я надеялась, что во время неразберихи Сбора смогу, наконец, найти возможность дать отсюда деру.

* * *

Я впервые встретила Гейлис Дункан, когда собирала травы неподалеку от загона.

У корней ольхи я наткнулась на небольшой участок, поросший лесным щавелем, и теперь искала еще, обходя загон, то наклоняясь, то опускаясь на четвереньки, чтобы сорвать хрупкий стебелек.

— Вот эти здорово помогают при месячных, — произнес у меня за спиной чей-то голос. Я выпрямилась, при этом сильно ударившись головой о ветку сосны.

Когда перед глазами прояснилось, я увидела, что передо мной заливается смехом высокая молодая женщина, совсем ненамного старше меня, с очень светлыми волосами и кожей и самыми дивными зелеными глазами, какие только можно вообразить.

— Прости, что я смеялась над тобой, — сказала она, спускаясь ко мне в ложбину, и на ее щеках появились ямочки. — Просто не смогла удержаться.

— Думаю, что я выглядела забавно, — неучтиво буркнула я, потирая ушибленную макушку.

— А ты знаешь, что вот эти, — тут она наклонилась и сорвала несколько растений с крохотными голубыми цветочками и листьями в форме сердечка, — вызывают кровотечение?

— Нет, — удивилась я. — Зачем кому-то вызывать кровотечение?

Она посмотрела на меня со странным выражением раздражения и терпения одновременно.

— Чтобы избавиться от ребенка, которого не хочешь. Все начнется заново, только нужно выпить это как можно раньше. Если чуть опоздаешь — может убить не только ребенка, но и тебя.

— Похоже, ты в этом неплохо разбираешься, — заметила я, все еще уязвленная из-за своего глупого вида.

— Есть немного. Девчонки из деревни то и дело приходят ко мне с этим, а иногда и замужние женщины. Они говорят, что я ведьма, — добавила она, в притворном изумлении расширив свои сверкающие глаза, и ухмыльнулась. — Но поскольку мой муж — судья этого округа, они боятся говорить об этом слишком громко.

— А вот этот молодой человек, которого ты привела с собой, — продолжала она, одобрительно кивнув, — для него уже купили несколько порций приворотного зелья. Он чей — твой?

— Мой? Кто? Ты имеешь в виду… гм… Джейми? — Я растерялась. Молодую женщину это, кажется, забавляло. Она уселась на упавший ствол и стала накручивать светлый локон на палец.

— О да. Многие готовы приворожить парня с такими глазищами и волосами, как у него, и неважно, какая цена назначена за его голову и есть ли у него деньги. Конечно, их отцы думают иначе… А вот я, — продолжала она, глядя куда-то вдаль, — я совсем другая. Практичная. Я вышла замуж за мужчину, у которого отличный дом, припрятаны кое-какие денежки и есть хорошая должность. Волос у него вовсе нет, а какие глаза — я никогда не обращала внимания, и меня это мало волнует. — Она протянула мне корзинку, висевшую у нее на руке, наполовину заполненную знакомыми листочками и черенками. — Окопник лекарственный, — пояснила она. — У моего мужа катар желудка. Пердит, как бык.

Я подумала, что самое время сменить тему этого странного разговора, пока дело не зашло слишком далеко.

— Я забыла представиться, — протянула я ей руку, помогая подняться с упавшего дерева. — Меня зовут Клэр. Клэр Бичем.

В мою руку легла изящная ручка с длинными и тонкими белыми пальцами, их кончики были все в пятнах, вероятно, от сока растений, лежавших в ее корзинке вместе с окопником.

— Знаю я, кто ты, — отмахнулась она. — Вся деревня о тебе гудит с тех пор, как ты явилась в замок. Меня зовут Гейлис, Гейли Дункан. — Она заглянула в мою корзинку. — Если ты ищешь лесной щавель, могу показать, где его полно.

Я приняла ее предложение, и мы некоторое время вместе бродили по небольшим лощинам недалеко от загона, заглядывали под кусты и ползали вокруг сверкающих маленьких озер, где в изобилии росли крохотные растения. Гейлис очень много знала о местных травах и об их использовании в медицине, но некоторые ее предположения казались мне довольно спорными, чтобы не сказать больше. К примеру, мне казалось очень маловероятным, что корень розы будет достаточно эффективным, чтобы вырастить на носу соперницы бородавки, и я очень сомневалась, что лесная буквица поможет превратить жаб в голубей. Гейлис объясняла все это с такими лукавыми взглядами в мою сторону, что я решила: либо она проверяет мои знания, либо пересказывает местные колдовские суеверия.

Несмотря на поддразнивания, она показалась мне очень приятной собеседницей, с остроумным и веселым, даже немного циничным, отношением к жизни. Выяснилось, что Гейлис знает все, что только можно знать, о каждом жителе замка, деревни и окрестностей, и когда мы садились передохнуть, она развлекала меня жалобами на плохой желудок своего мужа и всяческими ядовитыми сплетнями.

— Поговаривают, что Хеймиш — вовсе не сын своего отца, — сказала она в один из таких перерывов про сына Каллума, рыжеволосого мальчика лет восьми, которого я видела во время ужина в зале.

Я не особенно удивилась этому слуху, потому что уже успела сделать свои выводы. Меня больше удивляло, что был только один ребенок, и я предположила, что Летиция оказалась либо везучей, либо достаточно умной, чтобы вовремя обратиться к кому-нибудь вроде Гейли. Довольно неблагоразумно я высказала эти мысли Гейлис.

Она откинула назад свои длинные волосы и расхохоталась.

— Нет, не ко мне. Поверь мне, честная Летиция не нуждается в помощи в подобных вопросах. А людям, которые ищут в округе ведьму, лучше обращаться в замок, а не в деревню.

Желая скорее сменить тему на что-нибудь более безопасное, я ухватилась за первую мысль, пришедшую в голову.

— Если Хеймиш не сын Каллуму, то кто же тогда его отец? — полюбопытствовала я, взбираясь на кучу камней.

— Как кто? Тот самый юноша, конечно. — Она повернулась ко мне лицом. Маленький рот насмешливо улыбался, а зеленые глаза лукаво блестели. — Юный Джейми.

* * *

Вернувшись к загону, я встретила Магдален с распущенными под косынкой волосами и широко открытыми встревоженными глазами.

— О, вот ты где, — облегченно выдохнула она. — Мы уже возвращались обратно в замок, и тут я тебя хватилась.

— Очень любезно с твоей стороны вернуться и подождать меня, — ответила я. — Но я же знаю дорогу.

Она покачала головой.

— Лучше поостеречься, дорогая моя, и не бродить в одиночку по лесу — здесь сейчас столько всякого сброда из-за Сбора! Каллум приказал… — Она резко замолчала, прижав руку к губам.

— Следить за мной? — предположила я. Она неохотно кивнула, откровенно опасаясь, что я почувствую себя оскорбленной. Я пожала плечами и постаралась ободряюще улыбнуться.

— Думаю, это естественно, — заметила я. — В конце концов, у него нет никаких доказательств, кроме моих слов, о том, кто я и откуда. — Но любопытство пересилило. — А что он про меня думает? — не выдержала я.

Девушка покачала головой.

— Ты англичанка, — все, что она могла сказать.

На следующий день я не смогла собирать травы. Не потому, что мне приказали оставаться в замке, а от того, что у обитателей замка началось пищевое отравление, и мне пришлось ими заняться. Облегчив по мере возможностей страдания заболевших, я пошла выяснять, где источник отравления.

Как оказалось, это была испорченная коровья туша, и весь следующий день я провела в сарае, пытаясь объяснить коптильщику, как, на мой взгляд, следует правильно сохранять мясо.

Тут дверь распахнулась, и в клубах можжевелового дыма возник Дугал Маккензи.

— Надзираем за убоем скота, а не только за лечением, а, мистрисс? — насмешливо поинтересовался он. — Похоже, скоро ты заберешь весь замок в свой кулачок, а мистрисс Фитц придется искать себе работу где-нибудь в другом месте.

— Да мне дела нет до вашего вонючего замка! — огрызнулась я, вытирая слезящиеся глаза и глядя на перепачканный углем носовой платок. — Все, чего я хочу — это убраться отсюда, да поскорее.

Дугал вежливо склонил голову, продолжая усмехаться.

— Что ж, пожалуй, я оказался в таком положении, что готов удовлетворить твое желание, — заявил он. — Во всяком случае, на какое-то время.

Я уронила платок и уставилась на него.

— Что ты имеешь в виду?

Он кашлянул и помахал рукой, отгоняя дым, потом вывел меня из сарая и повернул в сторону конюшен.

— Ты вчера говорила Каллуму, что тебе нужна буквица и еще какие-то странные травы?

— Да, чтобы сделать лекарство для тех, кто отравился. И что из этого? — с подозрением спросила я.

Он добродушно пожал плечами.

— Только то, что я собираюсь в деревню к кожевнику. Жена судьи — своего рода травница, и у нее много чего хранится. Несомненно там есть и то, что требуется тебе. Так что если пожелаете, леди, добро пожаловать вместе со мной. Поедем верхом на пони в деревню.

— Жена судьи? Мистрисс Дункан? — Я тут же почувствовала себя почти счастливой. Желание убраться из замка хотя бы на время было непреодолимым.

Я быстро вытерла лицо и заткнула грязный платок за пояс.

— Поехали.

* * *

Я с удовольствием проехалась до деревни под названием Крейнсмир, несмотря на мрачный, облачный день. Дугал тоже был в прекрасном настроении, болтал и шутил все дорогу.

Сначала мы заехали к кожевнику, а потом отправились на Хай Стрит, в дом Дунканов — впечатляющее трехэтажное строение, наполовину деревянное, в двух нижних этажах — элегантные ромбовидные окна бледных лиловых и зеленых оттенков.

Гейли восторженно встретила нас, радуясь обществу в такой тоскливый день.

— Как замечательно! — восклицала она. — Мне так хотелось найти предлог, чтобы порыться в кладовой и кое-что разобрать. Энн!

Из двери, которую я сначала не заметила, вынырнула средних лет невысокая женщина с лицом, похожим на печеное яблоко.

— Отведи мистрисс Клэр в кладовую, — приказала Гейли, — а потом принеси нам ведро воды из источника. Запомни, из источника, а не из колодца на площади! — И повернулась к Дугалу. — Я сделала укрепляющее средство для твоего брата. Пойдем со мной на кухню.

Я пошла вслед за служанкой, похожей фигурой на тыкву, вверх по узкой деревянной лестнице, которая совершенно неожиданно привела нас на длинный, просторный чердак. В отличие от остального дома окна здесь были створчатые, сейчас закрытые от сырости, но все равно впускающие гораздо больше света, чем в шикарной угрюмой гостиной внизу. Мне сразу стало понятно, что Гейли отлично разбирается в ремесле травника. В комнате было много рам для сушки трав, затянутых марлей. Над небольшим очагом торчали крючки для сушки теплом, а вдоль стен она приладила открытые полки со специально сделанными дырками для циркуляции воздуха. В воздухе стоял густой, пряный аромат трав. Вдоль одной стены тянулась на удивление современная длинная стойка, на которой стояли ступки, пестики, миски с ложками, все безупречно чистое.

Прошло какое-то время прежде, чем появилась Гейли. Она раскраснелась, поднимаясь по лестнице, но радостно улыбалась, предвкушая длинный день, заполненный измельчением трав и сплетнями.

Начался небольшой дождик, по длинным створкам окон ползли капли, но в очаге горел огонь, и в комнате стало очень уютно.

Я от всей души наслаждалась обществом Гейлис — ее острый язычок и циничный взгляд на жизнь составляли освежающий контраст с тихими, скромными женщинами клана в замке, и она была очень хорошо образована, особенно для деревенской женщины.

Кроме того, Гейли знала о каждом скандале, произошедшем в деревне или в замке за последние десять лет, и с удовольствием рассказывала мне бесконечные забавные истории. Как ни странно, вопросов обо мне она почти не задавала, и я решила, что это не ее стиль — она узнает все, что захочет, от других людей.

Какое-то время я прислушивалась к шуму, доносившемуся с улицы, но решила, что это сельчане возвращаются домой с воскресной мессы — церковь располагалась в конце улицы, у колодца, а Хай Стрит тянулась от церкви до площади, разбегаясь веером в узкие улочки и переулки.

Пока мы добирались до кожевника, я забавлялась тем, что представляла себе эту деревню в виде скелетной кости предплечья и кисти. Хай Стрит была радиусом, вдоль которого располагались лавки, коммерческие предприятия и жилища богатеев. Переулок Св. Маргарет был локтевой костью — узкая улочка, идущая параллельно Хай Стрит и населенная кузнецами, кожевниками и другими, менее благородными ремесленниками и кустарями. Деревенская площадь (которая, как и все площади, виденные мною раньше, была не квадратной, а продолговатой) образовывала кистевую и пястную часть, а несколько улочек, застроенных коттеджами, были фалангами и суставами пальцев.

Дом Дунканов стоял на площади, как и подобало резиденции судьи. Это было вопросом как удобства, так и статуса: площадь можно использовать для решения судебных вопросов, которые, по причине ли общественного интереса или в силу юридической необходимости, иногда перехлестывали за рамки возможностей Артура Дункана. Кроме того, как объяснил Дугал, это было удобно еще и потому, что в центре площади стоял позорный столб — непритязательная деревянная конструкция, расположенная на каменном постаменте, рядом с деревянным столбом, который использовали — крайне расчетливо — как столб для порки, майский шест, флагшток и привязь для лошадей, в зависимости от обстоятельств.

Шум на улице все усиливался и становился куда более несдержанным, чем подобает шуметь трезвым людям, шагающим из церкви к своим домашним обедам. Гейли с нетерпеливым восклицанием отставила кувшин и распахнула окно, чтобы посмотреть, в чем дело.

Я встала у окна рядом с ней и увидела толпу народа, все наряженные в парадную одежду для посещения церкви — в камзолах и шляпках, а впереди толпы шел низкий и толстенький отец Бэйн, священник, который обслуживал и деревню, и замок. Он тащил за собой мальчишку лет двенадцати в потрепанных узких штанах и вонючей рубашке, которые выдавали в нем подручного кожевника. Священник крепко держал мальчишку за загривок, что было довольно затруднительно, потому что мальчишка немного превосходил ростом своего грозного стража. Толпа держалась на некотором расстоянии, и в ней раздавался неодобрительный ропот, похожий на рокот грома, следующего за вспышкой молнии.

Со своей верхотуры мы увидели, как отец Бэйн вместе с мальчишкой вошел в дом. Толпа, толкаясь и ссорясь, осталась на улице. Несколько храбрецов подтянулись к окнам, пытаясь заглянуть внутрь.

Гейли раздраженно захлопнула окно, и ропот предвкушения снизу затих.

— Наверное, спер что-нибудь, — лаконично сказала она, поворачиваясь к столу с травами. — С этими мальчишками кожевника вечно одно и то же.

— И что ему будет? — с любопытством спросила я. Она пожала плечами, растирая между пальцами высушенный розмарин и стряхивая его в ступку.

— Все зависит от диспепсии Артура. Если он нормально позавтракал, мальчишка отделается поркой. Но уж если у него случился запор или сильные газы, — она скорчила неприязненную гримаску, — скорее всего, мальчишка останется без уха или без кисти руки.

Я пришла в ужас, но не решилась напрямую вмешиваться в эту историю. В конце концов, я здесь посторонняя, да к тому же англичанка, и хотя в замке ко мне относились с достаточным уважением, я уже заметила, что жители деревни тайком делали знак, отгоняющий зло, когда я проходила мимо. Мое вмешательство может запросто ухудшить положение мальчика.

— Разве ты ничего не можешь сделать? — обратилась я к Гейли. — В смысле — поговорить с мужем? Попроси его быть… э-э-э… помягче к мальчику.

Гейли оторвалась от своего занятия и удивленно посмотрела на меня. Совершенно очевидно, что мысль о вмешательстве в дела мужа никогда не приходила ей в голову.

— Да какое тебе дело до того, что с ним случится? — спросила она, но без враждебности в голосе, с обычным любопытством.

— Разумеется, мне есть дело! — воскликнула я. — Он же еще ребенок! Неважно, что он натворил, это еще не повод искалечить его на всю жизнь!

Она вскинула светлые брови — похоже, мой аргумент прозвучал неубедительно. И все-таки Гейлис пожала плечами и протянула мне ступку с пестиком.

— Все, что угодно, лишь бы угодить подруге, — протянула она, закатив глаза, порылась на полках и выбрала бутыль с зеленоватым содержимым. На этикетке изящным почерком было написано — Экстракт перечной мяты.

— Пойду дам Артуру лекарство, а заодно посмотрю, можно ли что-нибудь сделать для этого мальчишки. Только имей в виду — возможно, я уже опоздала, — предупредила она. — А уж раз к этому приложил руку наш туповатый священник, он-то потребует самого строгого приговора. Но я все равно попытаюсь. А ты пока потолки розмарин — это отнимает целую вечность.

Она ушла, а я схватила пестик и стала машинально толочь и тереть, почти не обращая внимания на то, что из этого получается. Закрытое окно заглушало шум дождя и толпы, они просто сливались в единый угрожающий шелест. Я, как любой школьник, читала Диккенса. И других, более ранних авторов: описания безжалостного правосудия тех времен, применяемого ко всем правонарушителям независимо от их возраста и жизненных обстоятельств. Но одно дело — находясь на безопасном расстоянии в одну-две сотни лет, читать истории о том, как детей «по закону» вешали или калечили, и совсем другое — спокойно сидеть и толочь травы, в то время как подобное происходит прямо у тебя под ногами.

Решусь ли я вмешаться, если приговор для мальчика окажется слишком жестоким? Я переместилась вместе со ступкой к окну и выглянула наружу. Толпа заметно выросла — по Хай Стрит подходили еще люди, привлеченные сборищем. Новоприбывшим сначала возбужденно выкладывали подробности, потом они смешивались с толпой, и все больше лиц с ожиданием поворачивалось к дверям дома.

Я смотрела вниз, на толпу, терпеливо стоявшую под дождем в ожидании приговора, и внезапно кое-что поняла. Я, как и многие другие, ужасалась сообщениям из послевоенной Германии: историям о депортациях и массовых убийствах, о концлагерях и о том, как там сжигали людей. И, как и многие другие, я задавала себе вопрос: «Как немцы могли это допустить? Они не могли не знать, не могли не видеть грузовики, заборы и дым. Как они могли стоять в стороне и ничего не предпринимать?» Что ж, теперь я знала, как.

В данном случае дело даже не шло о жизни и смерти. А покровительство Каллума, скорее всего, не допустило бы нападения на меня. Но вот я стояла тут и представляла себе, как выхожу наружу, одинокая и беззащитная, чтобы противостоять толпе солидных и добродетельных сельчан, алчущих наказания и крови, которые могут рассеять скуку повседневного существования — и мои руки, охватившие миску, стали скользкими от пота.

Человек стал стадным животным в силу необходимости. Со времен первых пещерных жителей люди — слабые и беззащитные, но достаточно сообразительные — выжили только потому, что объединялись в группы, поняв, что их сила — в численности. И это знание, которое они впитали за века с материнским молоком, и лежит в законе толпы. Ибо выйти из группы и остаться одному, чтобы противостоять ей, в течение бесчисленных тысячелетий означало для осмелившегося на это одно — смерть. Чтобы выстоять против толпы, требуется нечто большее, чем простая отвага; нечто, лежащее за пределами человеческих инстинктов. А я боялась, что не обладаю этим «нечто», и стыдилась этой боязни.

Мне показалось, что прошла вечность прежде, чем дверь снова открылась и в комнату вошла Гейли, как всегда, хладнокровная и невозмутимая, держа в руках кусочек угля.

— Нам придется профильтровать отвар, — бросила она, словно продолжая разговор. — Думаю, мы пропустим его через уголь, завернутый в муслин. Так будет лучше всего.

— Гейли, — нетерпеливо сказала я. — Не испытывай меня. Что там с подручным кожевника?

— А, это. — Она небрежно двинула плечом, но в уголках ее рта заиграла лукавая усмешка. Потом Гейли перестала притворяться и расхохоталась.

— Жаль, что ты меня не видела, — хихикала она. — Я была ужасно хороша, и мне не стыдно в этом признаться. Вся из себя женственная доброта, и подобающая жене забота, и чуть-чуть материнской жалости. «Ах, Артур», — начала изображать она, — «если бы наш с тобой союз был благословлен» — вообще не так уж много шансов, если бы меня кто спросил, — сказала вдруг Гейли, сбросив на минутку трогательную маску и мотнув головой в сторону полок с травами, — «ах, что бы ты чувствовал, мой ненаглядный, если бы твоего сына вот так схватили? Нет никаких сомнений, что мальчика толкнул на воровство исключительно голод. Ах, Артур, неужели ты не найдешь в своем сердце милосердия, ты, дух правосудия?» — Тут Гейли плюхнулась на табурет, заливаясь смехом и колотя себя кулаком по ноге. — Какая жалость, что тут нет театра и негде играть!

Шум толпы снаружи изменился, и я, не обращая внимания на похвальбу Гейли, подошла к окну, чтобы посмотреть, что происходит.

Толпа раздалась, и из дома, медленно шагая между священником и судьей, вышел подручный кожевника. Артур Дункан буквально раздулся от собственной доброты. Он шел, кивая и кланяясь наиболее высокопоставленным участникам этого сборища. Отец Бэйн, напротив, больше всего напоминал сердитую картофелину, его смуглое лицо было перекошено от негодования.

Небольшая процессия добралась до середины площади, и деревенский тюремщик, некто Джон Макрэй, выступил из толпы им навстречу. Этот персонаж был одет так, как подобало при его должности — серьезно и элегантно, в темные бриджи и камзол, и даже при серой бархатной шляпе (временно снятой с головы и спрятанной от дождя под камзолом). Как выяснилось, он не являлся, как я предположила поначалу, только деревенским тюремщиком, просто в настоящий момент исполнял его функции. Главным образом на него возложили обязанности констебля, таможенного инспектора и, при необходимости, палача, а название его должности по-гаэльски происходило от слова «ложка». Эта деревянная ложка свисала с его пояса, и он имел право черпать ею свою долю зерна из каждого мешка на рынке в четверг — так оплачивалась его должность.

Все это я выяснила у самого тюремщика. Всего несколько дней назад он приходил в замок узнать, не смогу ли я вылечить панариций у него на большом пальце. Я вскрыла его стерильной иглой и перевязала, приложив мазь из подорожника. Макрэй показался мне тогда застенчивым человеком с приятной улыбкой и тихим голосом.

Теперь на его лице не было и следа улыбки — лицо Макрэя выражало приличествующую ситуации суровость. Разумно, подумалось мне — кому понравится ухмыляющийся палач?

«Негодяя» поставили на постамент в центре площади. Мальчик выглядел бледным и перепуганным, но не шевелился, пока Артур Дункан, судья прихода Крейнсмир, вытягивался, превращая свою пухлость в некоторое подобие достоинства, и готовился вынести приговор.

— К тому времени, как я пришла, этот болван уже во всем сознался, — произнес голос у меня над ухом. Гейли с интересом смотрела через мое плечо. — Так что я не могла полностью его освободить. Но все-таки добилась самого легкого наказания — всего час у позорного столба и одно прибитое ухо.

— Одно прибитое ухо! Прибитое к чему?

— Ясное дело, к позорному столбу. — Она бросила на меня полный любопытства взгляд, но тут же отвернулась к окну, чтобы понаблюдать за исполнением легкого приговора, которого добилась благодаря своему милосердному вмешательству.

Вокруг позорного столба толпилось столько народа, что «негодяя» почти не было видно, но вот толпа подалась назад, чтобы пропустить тюремщика и дать ему возможность прибить ухо. Парнишка, мертвенно-бледный и очень маленький в колодках позорного столба, крепко зажмурился и сидел так, содрогаясь от страха. Когда гвоздь пробил ему ухо, он закричал пронзительным, тонким голосом, слышным даже через закрытые окна, и я тоже содрогнулась.

Мы отвернулись, так же, как и большинство зрителей на площади, но я не могла удержаться и время от времени вставала, чтобы выглянуть в окно. Проходившие мимо гуляки останавливались, чтобы швырнуть в мальчика комком грязи да поглумиться над ним; иногда подходили более серьезные односельчане, пользуясь случаем, чтобы наставить преступника на путь истинный несколькими тщательно подобранными словами упрека и совета.

До позднего весеннего заката оставалось еще не меньше часа. Мы пили в гостиной чай, когда раздался стук в дверь, извещая о посетителе. Из-за дождя день был таким темным, что трудно было определить положение солнца. Однако дом Дунканов мог похвалиться часами — замечательным изобретением с ореховыми панелями, медным маятником и циферблатом с нарисованными на нем поющими херувимами. Стрелки показывали половину шестого.

Девушка из буфетной открыла дверь в гостиную и бесцеремонно заявила:

— Сюда.

Джейми Мактавиш машинально пригнулся, входя в дверь. Его яркие волосы потемнели от дождя, сделавшись цвета древней бронзы.

Из-за дождя он надел старый, сомнительного вида камзол, а подмышкой нес свернутый плащ для верховой езды из тяжелого зеленого бархата.

Я встала и представила его Гейлис. Джейми вежливо кивнул.

— Мистрисс Дункан, миссис Бичем. — Он махнул рукой в сторону окна. — Я смотрю, у вас тут кое-что произошло.

— Он все еще там? — спросила я, посмотрев в окно. Сквозь залитые дождем ромбы окон просматривались только темные очертания фигуры мальчика. — Он, должно быть, насквозь промок.

— Промок. — Джейми встряхнул плащ и протянул его мне. — Каллум решил, что вы тоже промокнете. У меня были дела в деревне, поэтому он послал со мной плащ для вас. Домой поедем вместе.

— Очень любезно с его стороны, — рассеянно произнесла я, думая о подручном кожевника. — Долго ему там еще оставаться? — обратилась я к Гейлис. — Ну, мальчику у позорного столба, — нетерпеливо добавила я, видя ее непонимающий взгляд.

— А, этому, — протянула она, нахмурившись от того, что я вновь затронула такую неинтересную тему. — Я же тебе говорила — час. Тюремщик как раз сейчас должен его освободить.

— Уже освободил, — заверил ее Джейми. — Я видел его, когда шел через лужайку. Мальчишка просто никак не решится вырвать из уха кусочек мяса. У меня отпала челюсть.

— Ты хочешь сказать, что никто не вытащил из его уха гвоздь? Ему придется порвать себя, чтобы освободиться?

— О да. — Похоже, у Джейми не было комплексов. — Он, конечно, еще нервничает немного, но думаю, скоро надумает. Идет дождь, да и темнеет уже. Нам тоже пора, или на ужин останутся одни объедки. — Он поклонился Гейли и повернулся к двери.

— Погоди немного, — обратилась она ко мне. — Раз уж тебя провожает домой большой и сильный мужчина, я отдам вам сундучок с высушенными травами и кое-какими снадобьями. Я обещала мистрисс Фитцгиббонс, когда ездила в замок. Возможно, мистер Мактавиш будет столь любезен?

Джейми изъявил согласие, и она отправила слугу в свою рабочую комнату за сундучком, вручив ему огромный кованый железный ключ. Пока слуга ходил, она села у небольшого бюро в углу гостиной. К тому времени, как сундучок — приличных размеров деревянный ящик, окованный медными полосами — принесли в гостиную, Гейли написала записку, торопливо присыпала ее песком, свернула, запечатала каплей воска со свечи и сунула мне в руку.

— Держи, — сказала она. — Это счет за содержимое сундучка. Отдашь его Дугалу? Он занимается всякими платежами. Только не отдавай никому другому, а то я не получу своих денег несколько недель.

— Да, конечно.

Она горячо обняла меня и проводила нас за дверь, предостерегая от простуды.

Пока Джейми привязывал сундучок к седлу своего коня, я стояла под карнизом дома. Дождь припустил сильнее, и вода лилась сверху потоком.

Я посмотрела на широкую спину и мускулистые руки, которые безо всяких усилий подняли тяжелый ящик. Потом глянула на постамент, где подручный кожевника, несмотря на ободряющие возгласы вновь собравшейся толпы, по-прежнему сидел, накрепко пришпиленный к столбу.

Конечно, это вам не прелестная юная дева с волосами цвета лунного луча, однако поступок Джейми в зале правосудия Каллума подсказывал мне, что он не останется бесчувственным и к затруднительному положению парнишки.

— Гм… мистер Мактавиш, — нерешительно начала я. Нет ответа. Привлекательное лицо не изменило выражения, большой рот по-прежнему оставался безмятежным, синие глаза не отрывались от ремня, который он завязывал.

— Э-э-э… Джейми? — попыталась я еще раз, чуть погромче, и он тут же посмотрел на меня. Стало быть, никакой он не Мактавиш. Интересно, и кто же?

— Ага, — отозвался он.

— Ты… гм… довольно крупный мужчина, верно? — спросила я. Его губы искривились в слабой усмешке, и Джейми кивнул, явно не понимая, к чему я веду.

— Достаточно крупный, — согласился он.

Это меня приободрило, и я небрежно подошла поближе, чтобы собравшиеся на площади не услышали.

— И пальцы у тебя сильные? — продолжала я. Он сжал руку в кулак, улыбка сделалась шире.

— Ага, верно. Может, у тебя тут завалялось несколько каштанов, и ты хочешь, чтобы я их раздавил?

Я кинула быстрый взгляд на кучку зевак на площади.

— Скорее, нужно вытащить один из огня. — Я подняла глаза и наткнулась на вопросительный синий взгляд. — Можешь это сделать?

От постоял немного, все еще с улыбкой глядя на меня сверху вниз, потом пожал плечами.

— Ага, если там есть за что ухватиться. А ты можешь отвлечь толпу? Они вряд ли обрадуются вмешательству, тем более — я здесь чужак.

Мне не пришло в голову, что моя просьба может подвергнуть его опасности, и я растерялась. Но он, похоже, был готов рискнуть, несмотря на опасность.

— Ну, если мы вместе подойдем посмотреть, и я из-за этого зрелища чуть не лишусь чувств, как ты думаешь?…

— А, ты совсем не привыкла к виду крови и все такое? — Одна бровь насмешливо взлетела вверх, и Джейми ухмыльнулся. — Ага, может получиться. А если ты сумеешь упасть прямо с постамента, будет еще лучше.

Меня действительно слегка затошнило, но зрелище оказалось не настолько пугающим, как я боялась. Ухо крепко прибили сверху, близко к краю, и не меньше двух дюймов гвоздя без шляпки торчало над пришпиленным ухом. Крови почти не было, и по лицу мальчика я поняла, что он, конечно, испуган и чувствует себя неуютно, но особой боли не испытывает. Мне стало казаться, что Гейли была права, утверждая, что это весьма мягкий приговор, учитывая общее состояние юриспруденции в Шотландии, только мое мнение о том, что это варварство, ничуть не изменилось.

Джейми небрежно приблизился к группе зевак и с упреком покачал головой, глядя на парнишку.

— Ну, парень, — поцокал он языком, — попал в переделку, а? — Он положил свою крупную, надежную руку на деревянный край позорного столба, делая вид, что рассматривает ухо. — Эх, парень, — пренебрежительно добавил он, — было бы из-за чего шум поднимать. Слегка дернул головой — и дело с концом. Эй, помочь тебе, что ли? — И протянул руку, словно собираясь схватить парнишку за волосы и рывком освободить ему голову. Мальчик вскрикнул.

Выполняя свою роль, я шагнула назад, стараясь посильнее наступить на ногу женщине, стоявшей у меня за спиной. Она ойкнула.

— Прошу прощения, — выдохнула я. — У меня… так кружится голова! Прошу вас… — Я отвернулась от столба, сделала еще два-три шага, артистично спотыкаясь и хватаясь за рукава стоявших рядом. Край постамента оказался в каких-нибудь шести дюймах от меня. Я крепко вцепилась в худенькую девушку, которую заранее для этого наметила, и рухнула головой вниз с постамента, увлекая ее за собой.

Мы покатились по мокрой траве, мелькая юбками и визжа. Отпустив ее блузку, я драматически раскинулась на земле, разметав руки. Дождь барабанил по моему обращенному к небу лицу.

Из меня действительно вышибло дух — девушка упала прямо на меня, и теперь я пыталась отдышаться, прислушиваясь к озабоченным голосам вокруг. Предположения, предложения и взволнованные восклицания хлынули на меня дождем, более сильным, чем капли с небес, но вот пара знакомых рук усадила меня, я открыла глаза и увидела пару серьезно обеспокоенных синих глаз. Слабое движение век сообщило, что миссия выполнена успешно; и в самом деле — подручный с прижатой к уху салфеткой улепетывал со всех ног, незамеченный толпой, которая увлеклась новым происшествием.

Жители деревни, совсем недавно жаждавшие крови мальчишки, отнеслись ко мне, как сама доброта. Меня ласково подняли и отнесли в дом Дунканов, где напоили бренди, чаем, согрели теплыми одеялами и окутали сочувствием. Отпустили меня только потому, что Джейми упорно настаивал на том, что нам пора, потом просто сгреб меня с кушетки и понес к двери, не обращая внимания на увещевания хозяев.

Снова усевшись перед Джейми на его коня — моего пони Джейми вел за повод — я попыталась поблагодарить его за помощь.

— Никакого беспокойства, девочка, — отмахнулся он от моей благодарности.

— Но ведь ты рисковал, — настаивала я. — Когда я тебя попросила, мне и в голову не пришло, что для тебя это опасно.

— А-а, — уклончиво отозвался он. А через мгновенье весело: — Ты же не думаешь, что девчонка-Сасснек будет храбрее, чем я, нет?

И заставил лошадей бежать рысью. По краям дороги наступали тени сумерек. Оставшуюся дорогу домой мы почти не разговаривали, а когда добрались до замка, Джейми оставил меня у ворот, насмешливо поддразнив:

— Доброго вам вечера, мистрисс Сасснек.

Но я почувствовала, что между нами зарождается более тесная дружба, чем обмен сплетнями во время сбора трав.

Глава 10

Клятва верности

В течение следующих двух дней происходило нечто невообразимое — люди приезжали и уезжали, не прекращались самые разнообразные приготовления. Мне пришлось резко прекратить медицинскую практику: получившие пищевое отравления уже выздоровели, а все остальные, похоже, были настолько заняты, что не успевали болеть. За исключением короткой эпидемии заноз среди мальчишек, таскавших дрова для костров, и подобной же эпидемии ожогов и ошпаривания среди кухонных девушек, других происшествий не случалось.

Я и сама испытывала возбуждение. Наступил тот самый вечер. Мистрисс Фитц сказала, что сегодня все способные сражаться мужчины Леоха соберутся в зале, чтобы принести Каллуму клятву верности.

Во время церемонии подобной степени важности, проходящей внутри замка, вряд ли кто-нибудь станет наблюдать за конюшнями.

Помогая в кухне и в саду, я сумела припрятать приличный запас провианта, который поможет мне продержаться несколько дней. Фляги для воды у меня не было, но я заменила ее одной из тяжелых стеклянных бутылок из больнички. У меня были прочные башмаки и теплый плащ — любезный подарок Каллума. Пони тоже будет приличный — я уже присмотрела одного. Денег не было, но пациенты расплачивались со мной различными безделушками, лентами, резными фигурками и украшениями.

При необходимости я смогу воспользоваться этим, чтобы купить себе то, что требуется.

При мысли о грядущем побеге сердце мое отчаянно колотилось. Это будет очень рискованное путешествие; не говоря уже о социальных условностях, существовало еще множество причин, по которым леди не должны путешествовать в горах в одиночку: дорог мало, а идти по ним опасно во многих отношениях, в том числе из-за диких зверей, дикой погоды и диких горцев. Вдобавок ко всему этому я очень смутно представляла себе, в каком направлении двигаться, ничего не знала о том, как передвигаются в горах, не говорила по-гаэльски и, конечно, не могла игнорировать тот факт, что могу попасть из огня — да в полымя.

Только все страхи перевешивала мысль о Фрэнке. Я должна вернуться, и неважно, какому риску могу при этом подвергнуться. Пока я не представляла себе, что произойдет, когда я вернусь к каменному кругу — но только этот древний памятник давал мне надежду. Чтобы обрести мужество, я закрывала глаза и представляла себе обнявшие меня руки Фрэнка.

Я понимала, что поступаю отвратительно, что оскорбляю гостеприимство Каллума и дружбу обитателей замка, покидая их без единого слова прощания или записки, но с другой стороны — а что я могу сказать? Некоторое время я обдумывала этот вопрос, но потом решила — пусть будет, как есть. Писчей бумаги у меня все равно нет, и я не собираюсь рисковать лишний раз, чтобы поискать бумагу в апартаментах Каллума.

Через час после наступления темноты я осторожно приблизилась к конюшням, навострив уши — нет ли рядом людей. Похоже, все находились в зале и готовились к церемонии. Дверь было застряла, но я толкнула посильнее, и она подалась, бесшумно открывшись внутрь.

Внутри было тепло, ощущалось живое присутствие лошадей, но при этом темно, как в шляпе у гробовщика, как любил говаривать дядя Лэмб. Те несколько окон, оставленных здесь для вентиляции, представляли собой просто узкие щели, слишком маленькие, чтобы пропустить внутрь слабый звездный свет. Вытянув перед собой руки, я медленно двинулась к основной части конюшни, шурша соломой.

Я осторожно пыталась нащупать денник, чтобы знать, куда направляться, но руки хватались за воздух, только за воздух, и тут я наткнулась на какое-то препятствие на полу и полетела головой вперед, сдавленно закричав. Мой крик загремел эхом среди высоких стропил старого каменного строения.

Препятствие, испуганно выругавшись, перекатилось в сторону и крепко схватило меня за руки. Я уткнулась в грудь крупного мужчины, чье-то дыхание щекотало мне ухо.

— Кто вы? — ахнула я, пытаясь вырваться. — И что вы здесь делаете?

Услышав мой голос, нападающий ослабил хватку.

— Наверное, стоит спросить об этом и тебя, Сасснек, — сказал низкий голос Джейми Мактавиша, и я облегченно расслабилась. Солома зашуршала, и он сел.

— Хотя, думаю, можно и догадаться, — сухо добавил он. — Как по-твоему, далеко ты уедешь, девочка, темной ночью, на незнакомой лошади, с половиной клана Маккензи, кинувшейся в погоню завтра утром?

Я рассердилась.

— Никто за мной не погонится. Они все в зале, и если один из пяти завтра утром будет достаточно трезвым, чтобы встать на ноги, я уж молчу про верховую езду, я очень сильно удивлюсь.

Джейми засмеялся и поднялся, протянув руку и помогая подняться мне, потом отряхнул солому с моей юбки, прилагая несколько больше усилий, чем следовало.

— Что ж, звучит довольно разумно, Сасснек, — сказал он, и в его голосе послышалось удивление тому, что я умею рассуждать разумно. — Или звучало бы, — добавил он, — не расставь Каллум посты вокруг всего замка и не отправь он людей прочесывать лес. Он не оставляет замок без охраны, и все, кто в Леохе способен сражаться, сейчас находятся здесь. Если учесть, что камень не горит так же хорошо, как дерево…

Я поняла, что он намекает на печально знаменитую Резню в Гленко, когда некто Джон Кемпбелл по приказу правительства зарубил саблями тридцать восемь человек из клана Макдональда и сжег их дома. Я быстро прикинула — это произошло каких-нибудь пятьдесят лет назад; совсем недавно, что оправдывает любые защитные предосторожности Каллума.

— В любом случае, вряд ли можно было выбрать худшую ночь для побега, — продолжал между тем Мактавиш. Кажется, его нисколько не волновал тот факт, что я действительно собралась бежать. Единственное, что его заботило — причины, по которым у меня ничего получится, и это показалось мне довольно странным. — Кроме того, что вокруг часовые, а каждый толковый наездник со всей округи находится здесь, дорога к замку забита людьми — они собираются на травлю дичи и на игры.

— Травля дичи? Но ведь это охота, так?

— Да. Обычно травят оленей, но на этот раз, может, и вепря. Один из мальчишек в конюшнях говорил Аулду Элику, что в восточном лесу есть здоровенный самец.

Джейми положил мне на спину свою крупную руку и подтолкнул меня к выходу.

— Пойдем, — сказал он. — Я отведу тебя в замок.

Я отодвинулась.

— Не волнуйся, — грубовато отрезала я. — Я найду дорогу.

Он решительно взял меня под руку.

— Осмелюсь заметить, что найдешь. Но ведь тебе не хочется столкнуться с кем-нибудь из часовых Каллума?

— А почему бы и нет? — огрызнулась я. — Я ничего плохого не делаю. Нет такого закона, чтобы запрещал гулять вокруг замка.

— Нет. И я сомневаюсь, что они хотят причинить тебе вред, — согласился Джейми, вглядываясь в темноту. — Но только для наших людей вполне привычно брать с собой на пост фляжку со спиртным, чтобы скоротать время. А выпивка бывает, конечно, отличным товарищем, но не лучшим советчиком, когда дело доходит до подобающего поведения, если на тебя темной ночью натыкается одинокая маленькая сладенькая девушка.

— Я наткнулась на тебя, в темноте, одна, — дерзко напомнила я. — Кроме того, не такая уж я и маленькая, да и не особенно сладенькая — во всяком случае, сейчас.

— Ага, верно, только я спал и не был пьян, — резковато отозвался он. — А если не говорить о твоем характере, так ты куда меньше, чем любой из часовых Каллума.

Я решила сменить тему и попыталась зайти с другой стороны.

— А почему ты спал в конюшне? У тебя что, даже кровати нет?

К этому времени мы дошли до кухни, и в слабом свете, падавшем оттуда, я видела его лицо, довольно напряженное, потому что Джейми внимательно всматривался в каждую арку, но при этих словах он неожиданно отвернулся.

— Есть, — ответил он, не отпуская мой локоть, и, немного помолчав, добавил: — Я решил не путаться под ногами.

— Потому что не собираешься приносить клятву верности Каллуму Маккензи? — догадалась я. — И не любишь всю эту суматоху?

Джейми взглянул на меня; похоже, мои слова его позабавили.

— Что-то в этом роде, — признался он.

Боковые ворота были гостеприимно распахнуты. Фонарь, установленный на каменный карниз, отбрасывал на дорожку желтые отблески. Мы уже почти дошли до этого маяка, как вдруг чья-то рука из-за спины закрыла мне рот, и меня резко оторвали от земли.

Я сопротивлялась и кусалась, но на пленившем меня человеке были толстые рукавицы, и, как и говорил Джейми, он оказался значительно крупнее, чем я.

Судя по звукам, Джейми тоже попал в передрягу. Пыхтение и приглушенная брань неожиданно оборвались, раздался глухой удар и сочное гаэльское ругательство.

Сражение в темноте прекратилось, потом послышался незнакомый смех.

— Клянусь Богом, это же тот самый парень — племянник Каллума! Опаздываешь на клятву, а, приятель? А это кто с тобой?

— Девчонка, — отозвался державший меня. — И, судя по весу, сладенькая и аппетитная.

Рука убралась с моего рта и от души ущипнула меня совсем в другом месте. Я негодующе пискнула, протянула руку через плечо, схватила человека за нос и сильно дернула. Тот отпустил меня, проклиная, на чем свет стоит — куда менее церемонно, чем звучали клятвы, приносимые сейчас в зале.

Я шагнула назад, из облака паров виски, внезапно почувствовав искреннюю благодарность Джейми за то, что он рядом. Вероятно, то, что он провожал меня, все же было весьма благоразумным.

Но сам он, похоже, думал по-другому, потому что делал тщетные попытки вырваться из цепкой хватки двух часовых, насмерть прилепившихся к нему. В их действиях не чувствовалось никакой враждебности, но ощущалась твердость и решительность. Они целенаправленно двигались в сторону ворот, таща на буксире своего пленника.

— Эй, отпустите меня, дайте сначала переодеться, ребята, — сопротивлялся он. — Неприлично приносить клятву в таком виде.

Попытку изящно сбежать испортил Руперт. Самодовольный и расфуфыренный, в гофрированной рубашке и камзоле, отороченном золотыми кружевами, он выскочил из узких ворот, как пробка из бутылки.

— Не волнуйся об этом, парнишка, — произнес он, разглядывая Джейми блестящими глазами. — Мы нарядим тебя подобающим образом там, внутри. — Мотнул головой в сторону ворот, и Джейми увлекли туда. Мясистая рука ухватила меня за локоть, и я волей-неволей вынуждена была идти следом.

Похоже, Руперт пребывал в прекрасном расположении духа, впрочем, как и все остальные в замке. Всего их было человек шестьдесят или семьдесят. Одетые в свои лучшие наряды, увешанные кинжалами, саблями, пистолетами, все с кожаными сумками на поясах, они бродили по двору у входа в главный зал. Руперт указал на дверь в стене, и часовые затолкали Джейми в небольшую освещенную комнату. Видимо, она использовалась, как склад — на столах и полках лежала всякая всячина.

Руперт окинул Джейми критическим взглядом, задержавшись на соломе в его волосах и пятнах на рубашке. Потом кинул быстрый взгляд на соломинки в моих волосах и цинично ухмыльнулся.

— Неудивительно, что ты опоздал, парнишка, — ткнул он Джейми под ребра. — Нисколько тебя не виню.

— Вилли! — крикнул он кому-то у входа. — Нам нужна одежда! Что-нибудь приличное для племянника лэрда. Поищи давай, да поторопись!

Джейми, сжав губы в тонкую линию, огляделся. Его окружали шесть членов клана, все в исключительном расположении духа в предвкушении клятвы. Свирепая гордость Маккензи буквально хлестала в них через край. Вне всякого сомнения, их чудесному настрою способствовало неумеренное угощение из бочки с элем, которую я заметила во дворе. Взгляд Джейми остановился на мне. Выражение его лица оставалось по-прежнему угрюмым. Все из-за тебя, словно говорил он мне.

Разумеется, он мог просто объявить, что не собирается приносить Каллуму клятву верности, и вернуться в свою теплую постельку в конюшне. В смысле, если бы напрашивался на серьезную драку или на то, чтоб ему перерезали глотку.

Джейми вскинул бровь, пожал плечами и покорился Вилли, который ворвался в комнату со стопкой белоснежных льняных рубашек в одной руке и щеткой для волос в другой. Сверху на рубашках лежал синий бархатный берет с металлической эмблемой и веточкой падуба. Я взяла берет, чтобы как следует рассмотреть, пока Джейми натягивал чистую рубашку и с приглушенной свирепостью драл щеткой волосы.

Эмблема была круглой, гравировка — поразительно изящной. В центре располагались пять вулканов, извергающих очень реалистичные языки пламени. А по краю шел девиз: Luceo Non Uro.

— Сияю, но не сгораю, — перевела я вслух.

— Ага, девица. Это девиз Маккензи, — одобрительно кивнул мне Вилли, выхватил берет у меня из рук и сунул его Джейми, прежде чем ринуться на поиски остальных деталей одежды.

— Гм… мне очень жаль, — тихо сказала я, воспользовавшись отсутствием Вилли и придвигаясь поближе к Джейми. — Я не хотела…

Джейми, с неприязнью разглядывавший эмблему на берете, перевел взгляд на меня, и угрюмо сжатые губы расслабились.

— Да ладно, не переживай из-за меня, Сасснек. Раньше или позже это бы все равно случилось.

Он оторвал эмблему от берета и кисло улыбнулся, глядя на нее и взвешивая в руке.

— Знаешь мой собственный девиз, девочка? — спросил он. — Я хочу сказать — моего клана?

— Нет, — растерялась я. — И как он звучит?

Он подкинул эмблему в воздух, поймал и аккуратно бросил в сумку. Потом довольно безрадостно посмотрел в сторону арки, где неровными рядами толпились члены клана Маккензи.

— Je suis prest, — произнес Джейми на удивительно хорошем французском. Оглянулся назад и увидел Руперта и еще одного огромного Маккензи, которого я не знала. Лица у обоих пылали от хорошего настроения и хорошей выпивки. Руперт нес наряд цветов Маккензи. Безо всякого вступления второй Маккензи начал расстегивать на Джейми килт.

— Лучше уходи, Сасснек, — коротко посоветовал Джейми. — Здесь не место для женщин.

— Я уже заметила, — сухо отозвалась я, и была вознаграждена кривой усмешкой. Как раз в этот миг его бедра обернули новым килтом, а старый, исключительно целомудренно, сдернули. Руперт со своим дружком решительно подхватили Джейми под руки и повели к арке.

Я повернулась и пошла к лестнице, которая вела на галерею менестрелей, старательно избегая смотреть в глаза любому встреченному мною члену клана. За углом остановилась и вжалась в стену, желая остаться незамеченной. Я немного подождала, пока коридор не опустел, потом нырнула за дверь, ведущую на галерею и быстро захлопнула ее за собой, прежде, чем кто-нибудь завернет за угол и увидит, куда я исчезла. На лестницу пробивался сверху тусклый свет, так что я уверенно шла по истертым ступеням, поднимаясь навстречу шуму и свету, и размышляла над этими последними словами Джейми. Je suis prest. Я готов. Я очень на это надеялась.

* * *

Галерея была освещена сосновыми факелами, которые сверкали языками пламени, взвивающимися прямо вверх из своих гнезд, вокруг которых чернели полосы сажи. Когда я вышла из-за занавески, ко мне обернулось несколько моргающих лиц. Похоже, здесь собрались все женщины замка. Я узнала девицу Лири, Магдален, несколько других женщин, которых встречала в кухне, и, конечно же, необъятную фигуру мистрисс Фитц на почетном месте возле самой балюстрады.

Заметив меня, она дружески помахала рукой, и женщины расступились, дав мне пройти. Добравшись до нее, я увидела под собой весь зал.

Стены украсили ветками мирта и падуба, их аромат достигал галереи, смешиваясь с дымом каминов и резким запахом мужского пота. Дюжины мужчин входили, выходили, стояли и беседовали небольшими группками, у каждого в одежде было хоть что-нибудь от одежды клана, хотя бы только плед или берет, надетые с обычной рабочей рубахой и потрепанными бриджами — безумное разнообразие, только цвета все время одни и те же, зеленый и синий.

Очень многие были одеты так же, как одели Джейми, в килт, плед, берет и, у большинства, эмблема. Я увидела его, все еще с угрюмым видом стоящего у стены. Руперт исчез в толпе, но двое других могучих Маккензи, несомненно, стражи, стояли рядом с Джейми.

Постепенно, по мере того, как жители замка вводили в зал новоприбывших и расставляли их по местам, суматоха в зале утихала.

Сегодняшний вечер был, вне всяких сомнений, особым. К юноше, который обычно играл на волынке, присоединились еще двое волынщиков, один из них — мужчина, чья манера вести себя и волынка в оправе из слоновой кости выдавали в нем настоящего мастера. Он кивнул двум другим, и вскоре зал дрожал от неистового гудения волынок. Хотя эти волынки были намного меньше, чем большие северные волынки, которые использовались во время сражений, шуму от них хватало.

Волынки издали над общим гудением такой вопль, что кровь в жилах застыла. Женщины вокруг зашевелились, а я невольно вспомнила строку из «Мэгги Лодер».

«О, зовут меня Роб-певец, и все девчонки сходят с ума, стоит мне дунуть в волынку».

Может, и не сходят с ума, но что все женщины пришли в восторг, это точно. Они восхищенно забормотали, перегибаясь через перила и показывая то на одного, то на другого мужчину, плывущего через зал во всей своей красе. Одна из девушек заметила Джейми, что-то негромко воскликнула и поманила к себе подружек, чтобы полюбоваться.

Когда он появился, многие зашептались. Частично они восторгались тем, как он выглядит, но в основном все обсуждали его присутствие на принесении клятвы верности. Я заметила, что Лири, увидев его, запылала, как свеча, и вспомнила слова Элика: «Ее папаша не позволит ей выйти замуж вне клана». Да еще и племянник Каллума, так, кажется? Так что парень, похоже, завидная добыча, если, конечно, не учитывать тот пустячок, что он — вне закона.

Музыка волынок поднялась до непереносимой высоты и неожиданно оборвалась. В мертвой тишине, наступившей в зале, из-под верхней арки выступил Каллум Маккензи и направился к небольшому возвышению, устроенному в зале. Он не делал никаких попыток скрыть свою инвалидность, но и не выставлял ее напоказ. В лазурного цвета камзоле, густо отороченном золотом, застегнутом на серебряные пуговицы, с розовыми шелковыми манжетами, завернутыми почти до локтя, он выглядел просто великолепно. Клетчатый килт из тонкой шерсти закрывал не только колени, но и почти полностью ноги в клетчатых чулках. Берет был синего цвета, но к эмблеме прикрепили не падуб, а плюмаж. Все в зале задержали дыхание, когда он поднялся на возвышение. Не знаю, что он мог еще, но что Каллум Маккензи умел организовать представление — это точно.

Он повернулся лицом к собравшемуся клану, вскинул вверх руки и приветствовал их звучным криком:

— Tulach Ard !

— Tulach Ard ! — хором рявкнули собравшиеся в зале. Женщина, стоявшая рядом со мной, вздрогнула.

Последовала короткая речь на гаэльском, которую то и дело прерывали одобрительные крики, а дальше началось непосредственно принесение клятвы.

Первым к возвышению Каллума подошел Дугал Маккензи, и на этот раз Каллум смог смотреть брату прямо в лицо. Дугал тоже богато оделся, но на коричневом бархатном камзоле не было золотой оторочки, словно он не желал отвлекать внимание зала от великолепия Каллума.

Дугал вскинул в приветственном салюте свой кинжал и опустился на одно колено, держа кинжал перед собой за лезвие. Голосом, менее властным, чем голос Каллума, но достаточно громким, чтобы каждое его слово слышали в зале, он произнес:

— Клянусь крестом Господа нашего Иисуса Христа и святым железом, что держу в руке, быть верным тебе, и заверяю тебя в моей преданности клану Маккензи. Если когда-нибудь рука моя поднимется в мятеже против тебя, пусть это святое железо пронзит мне сердце.

Он опустил кинжал, поцеловал его в том месте, где соединяются лезвие и рукоятка, и вернул в ножны. Не вставая с колен, Дугал протянул сжатые вместе руки Каллуму. Тот взял руки Дугала в обе свои и поднес их к губам, принимая клятву. Потом поднял Дугала на ноги.

Далее Каллум повернулся, обеими руками взял со стола, покрытого пледом, тяжелую серебряную чашу с ручками, сделал глоток и протянул чашу Дугалу. Дугал тоже сделал добрый глоток и вернул чашу. Потом в последний раз поклонился лэрду Леоха и отошел в сторону, освобождая место для следующего.

Процедура повторялась раз за разом, от клятвы до церемониального глотка. Прикинув, сколько мужчин ждет своей очереди, я заново оценила возможности Каллума. Пытаясь сосчитать, сколько пинт спиртного он выпьет за этот вечер, делая по глотку с каждым, кто клянется в верности, я увидела, что подходит очередь Джейми.

Дугал, принеся свою клятву верности, встал за спиной у Каллума. Он заметил Джейми раньше, чем Каллум, занятый очередным приносящим клятву человеком, и я заметила, что он по-настоящему удивился. Дугал подошел вплотную к брату и что-то пробормотал ему. Каллум не оторвал взгляда от того, кто стоял перед ним, но я увидела, что он напрягся. Он тоже удивлен, подумала я, более того, он недоволен.

Эмоциональный накал в зале, достаточно высокий с самого начала церемонии, постоянно повышался. Если Джейми откажется сейчас присягать на верность, его запросто могут порвать на кусочки. Я незаметно вытерла вспотевшие ладони о юбку. Это я виновата в том, что поставила его в такое рискованное положение.

Он выглядел собранным. В зале было жарко, но он даже не вспотел, спокойно дожидался своей очереди и вроде бы не понимал, что вокруг сотня вооруженных до зубов мужчин, готовых быстро ответить на любое оскорбление, нанесенное Самому и клану. Вот уж действительно — Jesuis prest. A может, он просто решил воспользоваться советом Элика?

К тому времени, как очередь дошла до Джейми, мои ногти глубоко впились в ладонь.

Он изящно опустился на колено и низко поклонился Каллуму. Но не вытащил кинжал из ножен, а снова поднялся на ноги и посмотрел Каллуму в лицо. Стоя в полный рост, он был на голову выше большинства мужчин в этом зале и на несколько дюймов выше Каллума, стоявшего на возвышении. Я взглянула на девицу Лири. Когда Джейми поднялся на ноги, она побледнела и тоже стиснула кулаки.

Все взгляды в зале остановились на нем, но Джейми говорил так, словно здесь стоял один Каллум, таким же низким, как у Каллума, голосом, и каждое его слово было очень хорошо слышно.

— Каллум Маккензи, я пришел сюда, как кровный родственник и твой союзник. Я не даю тебе клятв, потому что моя преданность отдана тому имени, которое я ношу. — В толпе раздался негромкий зловещий ропот, но Джейми продолжал, не обратив на него никакого внимания. — Но я добровольно обещаю отдать тебе то, чем владею: мою помощь и мою добрую волю, когда у тебя возникнет в них нужда. Я обещаю тебе мое смирение и как родственник, и как лэрд, и буду послушен твоему слову до тех пор, пока ноги мои ступают по землям клана Маккензи.

Джейми замолчал и теперь стоял, высокий и прямой, спокойно опустив руки. Мяч на площадке у Каллума, подумала я. Одно его слово, один знак — и завтра с этих плит будут отмывать кровь юноши.

Каллум немного постоял неподвижно, потом улыбнулся и протянул руки. Джейми на мгновенье замялся, потом положил свои руки на ладони Каллума.

— Твое предложение дружбы и доброй воли — честь для нас, — отчетливо произнес Каллум. — Мы принимаем твое смирение и верим в тебя, как в союзника клана Маккензи.

Напряжение в зале ослабло, на галерее раздался вздох облегчения. Каллум сделал глоток из чаши и протянул ее Джейми. Юноша с улыбкой принял ее, но вместо церемониального глотка он осторожно поднял почти полную чашу, слегка наклонил ее и начал пить. И пил. И пил… Мышцы на его горле ритмично двигались, и среди окружающих раздались шепотки уважения и веселья. Ему не хватит дыхания, подумала я, но ошиблась. Он осушил тяжелую чашу, не оставив в ней ни капли, опустил ее, одновременно шумно втянув в себя воздух, и вернул Каллуму.

— Это честь для меня, — хрипловато произнес он, — быть союзником клана, который так хорошо разбирается в виски.

После этих слов в зале поднялся оглушительный шум, и Джейми пошел к выходу, но уважительные рукопожатия и дружеские удары по спине сильно затрудняли его продвижение. Пожалуй, в этой семье не одному Каллуму Маккензи присуща страсть к театральным эффектам.

На галерее стояла удушающая жара, голова из-за дыма факелов разболелась задолго до завершения церемонии. Похоже, на Каллума никак не подействовали шесть выпитых пополам с присягающими чаш спиртного. Во всяком случае, ноги у него сегодня болеть не будут, подумала я. Своим звучным голосом, все так же отражавшимся от каменных стен, он сказал несколько ободряющих слов. Стоявшие внизу хором закричали что-то, волынки снова пронзительно завизжали, и торжественность происходящего переросла в необузданные вопли. Еще более громкими криками гости приветствовали появившиеся на козлах бочки с элем и виски. На столах расставляли блюда с горячими лепешками и копченой говядиной.

Мистрисс Фитц, которая, должно быть, организовывала эту часть церемонии, опасно перегнулась через балюстраду, зорким глазом присматриваясь к стюардам — юношам, слишком молодым, чтобы приносить клятву верности.

— А где же цыплята? — бормотала она себе под нос, изучая содержимое принесенных блюд. — И жареные угри? Да пропади ты пропадом, Манго Грант! Если ты спалил угрей, я с тебя кожу сдеру живьем!

Решившись, она повернулась и стала протискиваться к выходу с галереи, определенно не желая доверять проведение такого важного события, как грядущий пир, ненадежным рукам Манго Гранта.

Уцепившись за эту возможность, я пошла вслед за ней, чтобы самой не проталкиваться сквозь толпу. Остальные женщины тоже решили воспользоваться предлогом покинуть галерею и потянулись следом за мной.

У подножья лестницы мистрисс Фитц оглянулась, увидела спускавшихся женщин и сердито нахмурилась.

— А вы, девчонки, немедленно отправляйтесь по своим комнатам, — скомандовала она. — Раз вы не остаетесь здесь, подальше от глаз, лучше вам поскорее бежать к себе. И нечего торчать в коридорах и выглядывать из-за углов. Уже сейчас там не осталось ни одного мужчины, прочно стоящего на ногах, а через час они все будут готовы. Сегодня женщинам здесь не место.

Она толкнула дверь и осторожно выглянула в коридор. Видимо, горизонт был чист, потому что она по одной вытолкнула женщин за дверь, и те поспешно бросились на верхний этаж, в свои комнаты.

— Вам нужна моя помощь? — спросила я, поравнявшись с ней. — В смысле, в кухне?

Она покачала головой, улыбнувшись моему предложению.

— Нет, девица. Иди скорей к себе, тебе здесь оставаться так же опасно, как и остальным. — И дружески подтолкнула меня в спину, да так, что я загрохотала башмаками по полутемному коридору.

Вспомнив столкновение с часовыми, я решила последовать ее совету. Мужчины в зале пили, орали и плясали, даже и не помышляя о сдержанности. Согласна, женщинам здесь не место.

Однако тут же возник вопрос — как отыскать дорогу в свою комнату? Я находилась в неизвестной мне части замка, и хотя я знала, что этажом выше есть короткая лестница, ведущая в коридор, где и расположена моя комната, не видела вокруг ничего, напоминающего ступеньки.

Я завернула за угол и врезалась в кучку мужчин. Я их не знала, они прибыли из земель, лежавших довольно далеко отсюда, и были незнакомы с благородным поведением обитателей замка. К такому выводу я пришла, увидев, как один из них поискал уборную, не прилагая к этому особых усилий, и облегчился тут же в углу.

Я тут же стремительно развернулась, намереваясь вернуться туда, откуда пришла, и плевать, что там нет никакой лестницы. Но меня схватило сразу несколько рук, и я оказалась прижатой к стене коридора, в окружении бородатых горцев, дышащих виски и думающих только о насилии.

Не тратя время на предварительные переговоры, стоявший впереди обхватил меня за талию и запустил лапищу мне под лиф. Он придвинулся вплотную и потерся бородатой щекой о мое ухо.

— Как насчет сладкого поцелуя и бравых парней из клана Маккензи? Tulach Ard ?

— Erin go bragh , — грубо ответила я, изо всей силы толкнув его. Выпивка подвела — он качнулся назад и упал на одного из дружков. Я нырнула в сторону и дала стрекача, скидывая по дороге неуклюжие башмаки.

Тут передо мной замаячила еще одна тень, и я растерялась. Однако впереди, кажется, только один, а позади — не меньше десятка, и они догоняют меня, несмотря на выпитое. Я ринулась вперед, собираясь обогнуть его. Однако он решительно шагнул вперед, и я остановилась, причем настолько резко, что вынуждена была упереться руками ему в грудь, чтобы не врезаться в него со всего маху. Передо мной стоял Дугал Маккензи.

— Какого черта… — начал он, но тут увидел моих преследователей. Дугал толкнул меня за спину и рявкнул что-то по-гаэльски. Они заспорили, но после недолгого обмена мнениями, показавшегося мне волчьим рычанием, сдались и пошли искать другие развлечения.

— Спасибо, — произнесла я, все еще не придя в себя. — Спасибо. Я… я пойду. Мне не стоит здесь находиться.

Дугал посмотрел на меня сверху вниз и взял меня за руку, повернув лицом к себе. Он был растрепан и, несомненно, тоже принимал участие в пьяном разгуле.

— Верно сказано, девочка, — заявил он. — Нечего тебе здесь делать. Но поскольку ты уже здесь, придется заплатить штраф, — пробормотал он, и глаза его в полутьме алчно заблестели. Безо всякого предупреждения он резко прижал меня к себе и поцеловал, поцеловал настолько сильно, что губам стало больно. Дугал силой раздвинул мне губы и просунул язык мне в рот. Я ощутила резкий привкус виски. Его руки крепко схватили меня за задницу, он прижал меня к себе, и я через все нижние и верхние юбки почувствовала твердую выпуклость у него под килтом.

Он отпустил меня так же внезапно, как схватил, кивнул и жестом показал на коридор, учащенно дыша. Прядь рыжеватых волос упала ему на лоб, и Дугал откинул ее назад.

— Иди, девочка, — сказал он. — Пока не заплатила еще дороже.

И я пошла, как была, босиком.

* * *

Учитывая ночные бесчинства, я предполагала, что большинство обитателей замка следующим утром будут спать долго и начнут неверным шагом спускаться за спасительной кружкой эля, когда солнце поднимется высоко — если, конечно, оно вообще выглянет. Но шотландские горцы из клана Маккензи оказались значительно крепче, чем я думала, потому что замок напоминал гудящий улей еще до рассвета. Буйные голоса раздавались во всех коридорах, клацало оружие, грохотали башмаки — мужчины собирались на травлю.

Утро выдалось холодным и туманным, но Руперт, которого я встретила во дворе, заверил меня, что лучшей погоды для охоты на вепря и быть не может.

— У этих тварей такие толстенные шкуры, что холод им не мешает, — объяснял он, азартно натачивая на точильном круге острие копья, — а когда вокруг густой туман, они чувствуют себя в безопасности и не видят, что к ним подкрадываются.

Я сдержалась и не стала подчеркивать, что охотники тоже не заметят вепря до тех пор, пока не наткнутся на него.

Когда солнце начало расцвечивать туман в кровавые и золотые тона, охотники собрались во внешнем дворе. Их одежда блестела капельками сырости, а глаза — предвкушением. Я с радостью отметила, что женщины не должны принимать в этом участия. Они довольствовались тем, что угощали уходящих героев лепешками и элем. Увидев, сколько мужчин, вооруженных до зубов особо прочными копьями, топорами, луками, колчанами и кинжалами, направляются в восточный лес, я искренне пожалела несчастного вепря.

Через час я пересмотрела свою точку зрения — меня спешно призвали на опушку леса, чтобы перевязать раны одному из охотников, который, как я и предполагала, случайно натолкнулся на зверя в тумане.

— Господи Иисусе! — ахнула я, разглядывая глубокую рваную рану от колена до щиколотки. — Это сделало животное? У него что, зубы из нержавеющей стали?

— А? — Жертва, белая от шока и дрожащая, ничего ответить не могла, но один из его приятелей, помогавший ему выбраться из леса, бросил на меня полный любопытства взгляд.

— Не обращай внимания, — отмахнулась я, сильно затягивая жгут на раненой икре. — Отведи его в замок, попроси мистрисс Фитц дать ему горячего бульона и побольше одеял. Это надо зашивать, а здесь нет инструментов.

Из тумана по-прежнему доносились ритмичные выкрики загонщиков. Внезапно раздался пронзительный вопль, взлетевший над туманом и деревьями, и перепуганный фазан, отчаянно хлопая крыльями, вылетел из своего укрытия совсем рядом с нами.

— Господь наш на небесах, что там еще? — Я схватила в охапку повязки и, не разбирая дороги, кинулась в лес, бросив своего пациента на его приятелей.

Под деревьями туман сгустился еще сильней, я ничего не видела дальше, чем на несколько футов, но взволнованные крики и треск кустарника вели меня в нужном направлении.

Он задел меня сзади. Поглощенная криками, я не услышала его, да и не увидела, пока он не прикоснулся ко мне — темная масса, несущаяся на невероятной скорости, абсурдно маленькие раздвоенные копытца ступали по влажной листве почти бесшумно.

Меня настолько ошеломило это внезапное видение, что в первый момент мне и в голову не пришло испугаться. Я просто стояла, уставившись в туман, в котором исчезло это черное и щетинистое. Потом подняла руку, чтобы откинуть прилипшие к лицу влажные локоны, и увидела на ней кровавое пятно. Я огляделась и увидела такое же пятно на юбке. Зверь был ранен. Так, может, это вепрь визжал?

Нет, подумала я, мне хорошо известно, как кричит смертельно раненный. А этот кабан отлично бежал на своих ногах. Я глубоко вздохнула и вошла в туман в поисках раненого человека.

Он лежал у подножья невысокого холма, окруженный мужчинами в килтах. Они укрыли его своими пледами, чтобы согреть, но плед, укутавший его ноги, был мокрым насквозь и зловеще темным. Вниз с холма вела широкая грязная полоса, по которой он катился вниз, а на том месте, где он столкнулся с вепрем, перемешались грязные листья и взрыхленная земля. Я опустилась перед ним на колени, откинула плед и приступила к работе.

Но едва успела начать, как крики окружавших нас мужчин заставили меня обернуться, чтобы увидеть, как кошмарная туша, все так же беззвучно, появляется из-за деревьев. На этот раз я разглядела рукоятку кинжала, торчавшую у него в боку — вероятно, это сделал лежавший передо мной человек. А еще я увидела страшные желтые клыки в красных пятнах, и налитые кровью маленькие безумные глазки.

Мужчины, окружавшие нас, такие же ошеломленные, как и я, задвигались и потянулись за оружием. Один из них, высокий, оказался быстрее других. Он выхватил копье из руки своего замершего на месте товарища и шагнул на поляну.

Дугал Маккензи. Он шел почти небрежно, копье держал низко, двумя руками, словно собирался копать землю лопатой. Он смотрел только на зверя и что-то тихонько говорил ему, бормотал по-гаэльски, словно пытался выманить из-под дерева.

Первая атака была неожиданной, как взрыв. Зверь рванул с места и пронесся мимо Дугала так близко, что неяркий охотничий килт взлетел, подхваченный ветром. Вепрь тут же развернулся и ринулся назад — размытое пятно мускульной ярости. Дугал, как тореадор, отступил в сторону, ударив зверя копьем. Назад, вперед, и снова, и снова… Это походило на танец: оба противника сильные, но настолько проворные, что казалось, они плывут над землей.

Все вместе заняло минуту, не больше, хотя мне показалось, что прошла вечность. Все закончилось, когда Дугал, увернувшись от разящих клыков, поднял короткое, прочное копье и всадил его между лопаток зверя. Маленькие свиные глазки дико завращались, раздвоенные копытца глубже погрузились в грязь, вепрь зашатался. Раздался пронзительный визг, поднимаясь до нечеловеческой высоты, и тяжелая туша рухнула на бок; торчавший в боку кинжал глубже вонзился в косматую плоть. Изящные копытца взрыли землю, в воздух полетели комья влажной земли.

Визг резко оборвался. На мгновенье повисла тишина, потом раздалось поросячье хрюканье, и зверь замолк навсегда.

Дугал не стал дожидаться смерти животного. Он обошел кругом дергающуюся тушу и подошел к раненому человеку, опустился на колени и обнял его за плечи, отодвинув того, кто держал несчастного раньше. Его высокие скулы были залиты кровью, кровавые капли подсыхали и на волосах.

— Ну же, ну, Джорди, — заговорил он неожиданно нежным голосом. — Все, все. Я достал его, друг. Все в порядке.

— Дугал? Это ты, приятель? — Раненый повернул голову к Дугалу, силясь открыть глаза.

Я лихорадочно проверяла пульс раненого, но невольно прислушивалась и поражалась. Дугал свирепый, Дугал беспощадный разговаривал таким тихим голосом, повторяя ласковые слова, обнимая раненого, приглаживая его взъерошенные волосы.

Я села на пятки и потянулась к стопке повязок. Из глубокой раны длиной не меньше восьми дюймов от паха вниз по бедру, хлестала кровь, но не толчками, что значило — бедренная артерия не задета, и у меня есть шансы остановить кровотечение.

Чего я не могла остановить — это кровь, струящуюся из живота мужчины, где клыки разодрали кожу, мышцы и внутренности. Крупные сосуды не задеты, но кишки проколоты, я это хорошо видела в рваной ране. Такие брюшные раны часто бывали фатальными, даже при наличии современной операционной, нитей для сшивания и пенициллина. Содержимое поврежденного кишечника, вытекая в полость тела, заражало все вокруг и приводило к смертельной инфекции. А уж здесь, где для лечения был только чеснок да тысячелистник…

Я встретилась взглядом с Дугалом, тоже смотревшим на страшную рану. Его губы шевельнулись, беззвучно задав вопрос:

— Он выживет?

Я молча мотнула головой. Дугал помедлил, продолжая обнимать Джорди, потом наклонился и развязал жгут, который я наложила ему на ногу. Дугал посмотрел на меня, готовый встретить мой протест, но я только слабо кивнула. Можно остановить кровотечение и отнести раненого на носилках в замок. В замок, где начнется агония и будет усиливаться по мере загноения раны в животе, пока гниение не убьет его, заставив промучиться много дней в выматывающей боли. Вероятно, Дугал дарует ему лучшую смерть — под высоким небом, где кровь из его сердца зальет те же листья, что и кровь убившего его зверя. Я по мокрым листьям подползла к голове Джорди и приняла его вес на свои руки.

— Тебе скоро станет лучше, — сказала я, и голос мой прозвучал твердо, как и всегда — так меня учили. — Боль скоро исчезнет.

— Ага. Мне уже лучше… прямо сейчас. Я больше не чувствую ногу… и руки тоже… Дугал? Ты здесь? Ты здесь, друг? — Онемевшие руки слепо шарили перед лицом. Дугал решительно зажал их между своими и наклонился ниже, что-то бормоча раненому на ухо.

Тело Джорди внезапно выгнулось дугой, а пятки глубоко зарылись в грязную землю — тело яростно сопротивлялось тому, что сознание уже приняло. Время от времени он втягивал в себя воздух, ощущая нехватку кислорода.

В лесу повисла тишина. Не пели в тумане птицы, и мужчины, терпеливо сидевшие на корточках в тени деревьев, были молчаливы, как сами деревья. Дугал и я низко склонились над сопротивляющимся телом, мы бормотали и утешали, разделив между собой безнравственное, тяжкое и такое необходимое дело — мы помогали человеку умереть…

Мы возвращались в замок молча. Я шла рядом с умершим человеком, которого несли на связанных на скорую руку носилках из сосновых ветвей. Позади, на точно таких же носилках, тащили убившего его врага. Дугал в одиночестве шагал впереди.

Мы вошли в ворота главного двора, и я тут же увидела бочкообразную невысокую фигуру отца Бэйна, деревенского священника, с запозданием спешившего на помощь павшему прихожанину.

Дугал остановился и протянул руку, чтобы задержать меня, когда я повернула к лестнице, ведущей в больничку. Мимо нас, в сторону часовни, пронесли укутанное пледом тело Джорди, и мы остались в пустом коридоре одни.

Дугал взял меня за запястье и внимательно посмотрел в лицо.

— Ты уже видела, как умирают люди, — бесцветным голосом сказал он. — Насильственной смертью.

Это прозвучало не вопросом, а едва ли не обвинением.

— Много раз, — таким же бесцветным голосом отозвалась я. Вырвалась и пошла к еще живому пациенту, оставив Дугала в коридоре.

* * *

Смерть Джорди, несмотря на весь ее ужас, лишь ненадолго омрачила празднования. В этот же день в часовне замка отслужили пышную заупокойную мессу, а на следующее утро начались игры.

Я их почти не видела, занимаясь «починкой» участников. Все, что я могу сказать о настоящих играх горцев — в них все происходит всерьез. Я перевязывала ногу человеку, который разрубил ее, танцуя между саблями, вправляла сломанную ногу несчастной жертве, оказавшейся на пути неудачно брошенного молота, и раздавала касторку и мятный сироп бессчетному количеству детей, переевших сластей. К вечеру я падала с ног от усталости.

Я взобралась на перевязочный стол, чтобы глотнуть хоть немного свежего воздуха из крошечного окошка. Крики, хохот и музыка с поля, где проходили игры, смолкли.

Отлично. Значит, по крайней мере до завтрашнего утра, новых пациентов не будет. Что там, Руперт говорил, будет дальше? Стрельба из лука? Гм. Я проверила запас повязок и устало закрыла за собой дверь.

Выйдя из замка, я побрела вниз с холма, в сторону конюшен. Мне сейчас очень не помешает компания не-людей, не умеющих разговаривать и не истекающих кровью. Кроме того, я не забывала, что могу встретить там Джейми, не знаю уж, какая там у него фамилия, и еще раз попытаться извиниться за то, что втянула его в историю с принесением клятвы верности. Правда, кончилось все хорошо, но могло обернуться и по-другому. Что касается сплетни о нашей амурной связи, которую Руперт, вероятно, уже разнес по всему замку, я предпочитала просто об этом не думать.

Старалась я не думать и о своем собственном затруднительном положении, но раньше или позже все рано придется. Побег в начале Сбора провалился целиком и полностью.

Интересно, есть ли надежда на лучший исход в конце? Конечно, верховые лошади в основном увезут своих всадников. Но ведь останутся пони, принадлежащие замку. Чуть-чуть удачи, и исчезновение одного из них припишут обычному воровству — вон сколько подозрительного вида негодяев околачивается на ярмарке и на играх. А в суматохе отъезда меня могут некоторое время и не хватиться.

Я брела вдоль стены загона, обдумывая маршрут побега. Хуже всего, что я очень смутно представляю себе, где нахожусь, а еще надо знать, куда идти. А поскольку благодаря врачеванию во время игр моя внешность теперь знакома каждому Маккензи от Леоха до равнин, я не смогу по дороге справляться о направлении.

Тут я подумала, а рассказал ли Джейми Каллуму или Дугалу о моей неудавшейся попытке бежать? Ни один из них об этом не упомянул. Может, и не рассказал.

Я толкнула дверь в конюшню, и сердце ухнуло — на тюке с сеном сидели бок о бок Джейми и Дугал. Они, похоже, так же испугались, увидев меня, как и я их, но галантно встали и предложили мне сесть рядом с ними.

— Да ни к чему, — попятилась я к дверям. — Я не собиралась мешать вашему разговору.

— Нет-нет, девушка, — заявил Дугал. — То, что я как раз говорил Джейми, касается тебя.

Я бросила быстрый взгляд на Джейми, но он едва заметно мотнул головой. Значит, про попытку побега он Дугалу не сказал.

Я села, немного настороженно поглядывая на Дугала. Мне хорошо запомнилась сцена в коридоре в ночь принесения клятвы верности, хотя он ни разу не намекнул на нее ни словом, ни жестом.

— Через два дня я уезжаю, — бросил Дугал. — И беру вас обоих с собой.

— Берешь с собой куда? — испуганно спросила я. Сердце заколотилось сильнее.

— По землям Маккензи. Каллум не может путешествовать, поэтому навещать арендаторов, которые не смогли прибыть на Сбор, придется мне. Ну, и приглядеть за делами тут и там… — Он махнул рукой, давая понять, что это все пустяки.

— А при чем тут я? В смысле — при чем тут мы? — сердито спросила я.

Он немного подумал, прежде чем ответить.

— Ну, Джейми очень полезен, когда дело касается лошадей. А что касается тебя, девушка, Каллум решил, что мудрее всего отвезти тебя в форт Уильям. Тамошний командир сможет… помочь тебе в поисках твоей семьи во Франции.

Или помочь тебе, подумала я, выяснить, кто же я такая на самом деле. И о чем еще вы забыли мне рассказать? Дугал уставился на меня, откровенно пытаясь понять, как я отнесусь к этой новости.

— Хорошо, — невозмутимо заявила я. — Мысль довольно неплохая.

Невозмутимая внешне, внутренне я ликовала. Какая удача! Теперь не придется совершать рискованную попытку и бать из замка. А уж на дороге, да верхом на пони, я запросто смогу улизнуть, думала я. И отправиться к холму Крейг на Дун. К кругу из торчащих камней. И, если повезет, домой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В ПУТИ

Глава 11

Беседа с поверенным

Из ворот замка Леох мы выехали через два дня, на рассвете. По двое, трое и четверо, пони осторожно процокали копытами по каменному мосту. Время от времени я оглядывалась, пока громада замка не скрылась позади, за завесой мерцающего света. Мысль о том, что я больше никогда не увижу эту мрачную груду камней и ее обитателей странным образом вызывала в душе чувство сожаления.

Туман заглушал стук копыт. Голоса странным образом разносились в сыром воздухе, так что отлично слышно было, о чем говорят в другом конце длинной колонны, тогда как слова, сказанные совсем неподалеку, удивительным образом превращались в неразборчивое бормотание.

Мое место оказалось посреди колонны, между оруженосцем, чьего имени я не знала, и Недом Гованом, маленьким писцом, которого я видела за работой в доме Каллума. Впрочем, разговорившись с ним в дороге, я обнаружила, что он является не просто обычным писцом.

Нед Гован оказался стряпчим. Он родился, получил воспитание и образование в Эдинбурге, — и выглядел как типичный столичный житель. Невысокий, аккуратный мужчина в летах, он носил плащ из добротной ткани, шерстяные штаны и белую полотняную рубаху, скромно украшенную кружевом, — весьма разумный компромисс между требованиями дороги и его социальным статусом. Небольшие очки в золотой оправе, аккуратная лента в волосах и черная треуголка довершали картину. Он казался настолько типичным стряпчим, что при взгляде на него я не могла удержаться от улыбки.

Он ехал рядом со мной на смирной кобылке, груженой двумя объемистыми кожаными тюками. Он пояснил, что в одном находились все предметы его ремесла: чернильница, перья и бумага.

— А что в другом? — поинтересовалась я, с любопытством косясь на тюки. В то время как первый казался набит битком, второй выглядел полупустым.

— А, это для сбора арендной платы, — пояснил поверенный, ладонью похлопывая по мешку.

— Похоже, ее ожидается немало, — заметила я. Мистер Гован добродушно пожал плечами в ответ.

— Не так уж и много, моя дорогая. Но по большей части арендаторы расплачиваются натурой, или мелкой монетой. Пенсы занимают куда больше места, чем деньги покрупнее. — Тонкие губы изогнулись в улыбке. — Впрочем, даже столь весомый груз меди и серебра все же легче в перевозке, чем основное богатство Маккензи.

Он оглянулся на повозки, сопровождавшие наш караван.

— Мешки с зерном и тому подобным, по крайней мере, остаются без движения. Против домашней птицы, должным образом связанной, либо рассаженной по клеткам, я тоже не возражаю. Равно как и против коз, невзирая на их неразборчивость в еде; в прошлом году, к примеру, одна из них сжевала мой носовой платок. Хотя в том, что я позволил уголку ткани торчать из кармана, безусловно была моя вина — Тонкие губы решительно поджались. — Однако в этом году мои указания были непререкаемы: мы не станем брать живых свиней.

Именно для защиты повозок и седельных сумок мистера Гована наш отряд и сопровождали человек двадцать вооруженных верховых охранников, составлявших костяк каравана, который вез с собой также и провиант. На прощание мистрисс Фитц сообщила мне, что условия в путешествии будут самые непритязательные, и ночевать зачастую придется в чистом поле.

Мне было любопытно узнать, что толкнуло такого человека как Гован, с его опытом и образованием, занять должность в шотландской глуши, вдали от привычной роскоши цивилизации, к которой он был явно привычен.

— Ну, что касается всего этого, — пояснил он, в ответ на мой вопрос, — то в юности я служил в Эдинбурге. Дом с кружевными занавесками на окнах и медной табличкой с моим именем у входа. Но мне скоро наскучило составлять дарственные и завещания, и видеть одни и те же лица на улице, изо дня в день. Вот я и уехал, — закончил он просто.

Он купил лошадь и еды в дорогу, и пустился в путь, куда глаза глядят.

— Видите ли, должен признаться, — продолжил он, промокая нос платком с монограммой, — что страдаю от… любви к приключениям. Однако ни мой статус, ни семейное воспитание не подготовили меня к жизни моряка или разбойника с большой дороги, — это были самые авантюрные профессии, которые я мог себе в ту пору вообразить. В качестве альтернативы я решил отправиться в нагорья, чтобы там наняться на службу к одному из клановых вождей.

И действительно, в пути с одним из таких вождей ему довелось повстречаться.

— Джейкоб Маккензи, — заметил он с добродушной усмешкой, — был злобным, рыжим негодяем. — При этом мистер Гован кивком указал на ехавшего впереди Джейми Мактэвиша, чья рыждая шевелюра развевалась на ветру. — Внук на него очень похож. При первой же встрече Джейкоб наставил на меня пистолет и попытался ограбить. Я отдал ему лошадь и всю поклажу добровольно, ибо иного выхода все равно не было. Но, кажется, он был весьма изумлен, когда затем я пожелал его сопровождать, даже пешком, если потребуется.

— Джейкоб Маккензи? — уточнила я. — Отец Каллума и Дугала?

Пожилой стряпчий кивнул.

— Именно так. Конечно, в ту пору, он еще не был лэрдом. Это случилось пару лет спустя… с моей скромной помощью, — застенчиво добавил он. — В ту пору, тут все еще было не настолько… цивилизовано, как сейчас. — В его голосе звучала ностальгия.

* * *

Муртаг сидел за кухонным столом, усердно поедая ветчину, насаженную на конец кинжала. Проходя мимо него с большим плоским блюдом, мистрисс Крук проворно наклонилась и бросила еще три горячих лепешки ему на тарелку, даже не замедлив шага.

Дженни посмотрела через плечо Муртага на стремительно пустеющую тарелку.

— Ни в чем себе не отказывай, приятель, — бросила она. — В конце концов, в загоне есть и еще один кабанчик.

— Жалеешь родственнику кусок хлеба? — спросил он, не прекращая жевать.

— Я? — Дженни уперлась руками в бока. — Боже, нет! Да ты и съел-то пока всего четыре порции. Мистрисс Крук, — окликнула она выходившую из кухни экономку, — когда допечете лепешки, обеспечьте этого голодающего большой миской овсянки, чтобы проконопатить все щели. Вы же понимаете, мы не хотим, чтобы он свалился в обморок прямо на пороге.

Тут Муртаг увидел в дверях меня и тут же подавился куском ветчины.

— М-м-мх-м, — промычал он вместо приветствия, пока Дженни колотила его по спине.

— Я тоже рада тебя видеть, — улыбнулась я, садясь напротив. — Кстати, спасибо тебе.

— М-м-мх-м? — половина лепешки, политой медом, заглушила вопрос.

— За то, что привез мои вещи из замка.

— М-мп. — Он небрежно отмахнулся от моих благодарностей, и его рука как бы сама собой потянулась к блюду с маслом. — Я еще привез тебе твои растения и все такое, — мотнул он головой в сторону окна. — Там, во дворе, в моих седельных сумках.

— Ты привез мой медицинский ящик? Это потрясающе! — Я пришла в восторг. Некоторые лекарственные растения были весьма редкими, и не так просто было бы снова их найти и правильно приготовить. — Но как тебе это удалось? — Придя в себя после суда над ведьмами, я часто задумывалась о том, как обитатели замка восприняли мой арест и побег. — Надеюсь, особых сложностей не возникло?

— О нет. — Он снова откусил сразу половину лепешки, но на этот раз дождался, пока все спокойно пройдет по пищеводу, и только потом ответил. — Мистрисс Фитц отложила их в сторону, как бы сразу упаковала. Я, понимаешь, сначала зашел к ней, потому что кто знает, какой прием меня там ожидал?

— Очень разумно. Не думаю, чтобы мистрисс Фитц начала визжать, увидев тебя, — согласилась я. Лепешки исходили паром и пахли просто божественно. Я протянула к ним руку, и браслеты на запястье звякнули. Я заметила, что Муртаг смотрит на них, и поправила их, чтобы он как следует разглядел серебряные наконечники с гравировкой.

— Прелесть, правда? — спросила я. — Дженни говорит, они принадлежали ее матери.

Взгляд Муртага переместился к миске с овсянкой, которую мистрисс Крук бесцеремонно бухнула ему под нос.

— Тебе идут, — пробормотал он. И тут же вернулся к предыдущей теме. — Нет. Она бы не стала звать на помощь. Я хорошо знавал Гленну Фитцгиббонс раньше.

— О, так она твоя старая-старая любовь? — поддразнила я его, искренне наслаждаясь нелепой мыслью о том, как он сплетается в страстном объятии с необъятной мистрисс Фитц.

Муртаг холодно посмотрел на меня, оторвавшись от овсянки.

— Ничего подобного, и спасибо за то, что впредь ты будешь говорить об этой леди прилично. Ее муж был братом моей матери. И чтоб ты знала, она очень переживала из-за тебя.

Я, сконфузившись, опустила глаза и потянулась за медом, чтобы спрятать смущение. Каменный кувшин стоял в горшке с горячей водой, чтобы мед не застывал, и к нему было очень приятно прикасаться.

— Извини, — сказала я, поливая сладкой золотой жидкостью лепешку и следя, чтобы мед не потек мимо. — Интересно, что она почувствовала, когда... когда я...

— Они сначала не поняли, что тебя нет, — сурово ответил маленький человечек, делая вид, что не заметил моих извинений. — Когда ты не пришла к ужину, они решили, что ты задержалась в полях, а потом ушла к себе, не поев. И дверь у тебя была закрыта. А на следующий день, когда поднялся шум, что, мол, мистрисс Дункан взяли, никому и в голову не пришло поискать тебя. О тебе не упоминали, только о ней, и среди всех треволнений о тебе и не вспомнили.

Я задумчиво кивнула. Никто бы меня и не хватился, разве только кому-нибудь потребовалось бы лечение: когда Джейми не было, большую часть времени я проводила в библиотеке Каллума.

— А Каллум? — спросила я. Это не было праздным любопытством. Вдруг он и вправду спланировал все это, как думала Гейлис?

Муртаг пожал плечами. Он внимательно осмотрел стол в поисках еще какой-нибудь еды, не нашел ничего, привлекающего внимание, и откинулся на стуле, сложив руки на тощем животе.

— Когда он услышал новости из деревни, велел тут же запереть ворота и запретил уходить из замка. Боялся, что еще кого-нибудь схватят под шумок. — Муртаг еще немного откинулся назад, с любопытством изучая меня. — Мистрисс Фитц на следующий день пыталась тебя отыскать. Она говорила, что расспрашивала всех служанок, не видали ли они тебя. Никто не видел, но одна девушка сказала, что ты, наверное, пошла в деревню и осталась там переночевать.

Одна девушка, цинично подумала я. Та самая, которая чертовски хорошо знала, где я.

Муртаг отрыгнул, не побеспокоившись заглушить звук.

— Я слышал, что мистрисс Фитц перевернула замок вверх дном, и заставила Каллума послать человека в деревню, когда поняла, что в замке тебя нет. А уж когда узнали, что случилось… — Слабая улыбка озарило темное лицо. — Всего она мне не рассказывала, но я и сам догадался. Она устроила Самому веселую жизнь, пилила его, настаивала, чтобы он послал людей и с оружием в руках освободил тебя — и все без толку. Он тоже спорил, и доказывал, что уже ничего не может сделать, что теперь все в руках инквизиторов, и то, и другое… Верно, на это стоило посмотреть, — задумчиво протянул Муртаг, — как они кидались один на другого.

И, похоже, ни один не победил и не сдался. Нед Гован, со своим юридическим даром идти на компромисс, нашел выход, предложив самому отправиться на суд, не как представителю лэрда, а как независимому адвокату.

Я сделала глубокий вдох, боясь задать следующий вопрос. Я изо всех сил старалась забыть те последние мгновенья на берегу озера, но от воспоминаний о Гейлис Дункан избавиться не могла. Женщина-убийца, откровенно безумная, но при этом отважная и прочно связанная со мной — отрицать это невозможно, как бы я ни относилась к самой Гейлис.

— А… мистрисс Дункан? — тихо спросила я. Муртаг помолчал, поскреб заросшую щетиной щеку, потом подобрал указательным пальцем каплю меда с тарелки.

— В тюрьме, — коротко ответил он. — Пока дитя не родится.

— В тюрьме? Ты не имеешь в виду… не в яме для воров? — Мысль о том, что кто-то, уж не говоря о беременной женщине, может провести недели или даже месяцы в ледяной тьме, ужасала. Я сцепила на коленях руки, и костяные браслеты тихонько звякнули.

— Вот как? — мужчины переглянулись, но смысла из всглядов я не поняла. Джейми тихонько выдохнул сквозь зубы.

— Когда? — спросил он.

— Неделя. Может, дней десять. Недалеко от Лэг Крума.

Знаешь, где это?

Джейми вновь с довольным видом кивнул.

— Знаю.

Я перевела взгляд с одного заговорщика на другого. Так значит, Мургат что-то узнал. Что-то, возможно имеющее отношение к загадочному Хорроксу, о котором, я слышала, Дугал говорил Джейми? Я пожала плечами. Что бы там ни бло, но похоже, Джейми больше не сможет выставлять себя напоказ.

— Полагаю, Дугал и сам тогда сможет сплясать чечетку, — заметила я.

— А? — В их глазах теперь сквозило недоумение.

— Неважно. Доброй ночи. — Я подхватила свой ящичек с медицинскими принадлежностями и ушла отдыхать.

Глава 12

Командующий гарнизоном

Мы подъезжали в форту Уильям, и я начала всерьез задумываться о том, что мне следует предпринять, когда мы наконец окажемся на месте. Мне казалось, все будет зависеть от того, как поведет себя гарнизонный командующий, если он поверит, будто я — дама благородного происхождения, оказавшаяся в стесненных обстоятельствах, то, возможно, его удастся убедить отправить меня с эскортом обратно в Инвернесс. А уж там я наверняка сумею улизнуть и в одиночку добарться до Крэйг на Дуна.

Но он может заподозрить неладное, — учитывая, что меня привезут с собой Маккензи. Однако внешне я ничуть не похожа на уроженку Шотландии, так что не примет же он меня за шпионку в конце концов. Ведь именно так полагали Каллум и Дугал, — что я английская шпионка.

Оставалось лишь гадать: что же я могла тут вынюхивать? Какие-нибудь антипатриотичные действия, вероятно. К примеру, сбор денег в пользу принца Чарльза-Эдварда Стюарта, юного претендента на престол, вполне мог подходить под это определение.

Но в таком случае, почему Дугал позволил мне увидеть, как он этим занимается? Он запросто мог отослать меня подальше на это время, чтобы я ничего не услышала. Хотя, с другой стороны, все разговоры ведь велись по-гаэльски…

Может, именно в этом и весь смысл. Я вспомнила, как блеснули у него глаза, когда он сказал:

— Я думал, ты не говоришь по-гаэльски.

Может, это было испытание, проверка: действительно ли я не понимаю их языка. Ведь никому бы в голову не пришло засылать в эти края шпиона, не владеющего местным наречием.

Тем не менее, подслушанный мною разговор между Джейми и Дугалом явно указывал на то, что Дугал — якобит, а вот Каллум — еще нет.

От всех этих предположений у меня начала гудеть голова, и я вздохнула с облегчением, когда мы наконец подъехали к большому поселению. Хотя все кровати тут и делались в расчете на маломерков — да еще таких, которым не страшны были клопы и блохи — по крайней мере, я была бы рада отдельной комнате. В деревнях поменьше мне пришлось ночевать в общем зале, в окружении храпящих, завернутых в пледы мужчин.

Обычно я мгновенно проваливалась в сон, утомленная целым днем, проведенным в седле, и вечерними разговорами Дугала о политике. Но в первый вечер в гостинице я полчаса провела без сна, поражаясь тому богатству звуков, которые способны производить мужские носоглотки. Целое общежитие медсестер не могло бы с этим сравниться.

Прислушиваясь к этому хору, я невольно подумала, что в госпитале люди редко храпели по-настоящему. Они тяжело дышали, стонали, иногда даже всхлипывали во сне. Но никакого сравнения с этой какофонией. Может быть, больные и раненые просто не в состоянии достаточно для этого расслабиться.

Если сии наблюдения были верны, то мои нынешние спутники все как один пребывали в отменном здравии. По крайней мере, судя по их внешнему виду, никто бы в этом не усомнился, когда, расслабившись, они привольно располагались вокруг очага. Сну они предавались с той же самоотдачей, с какой прежде утоляли голод. Умиротворенная, я наконец заснула, завернувшись в плащ.

Так что, по контрасту, в крохотной вонючей отдельной каморке мне показалось довольно одиноко. И хотя я сняла постельное белье и выбила тюфяк, чтобы избавиться от насекомых, но в безмолвном мраке заснуть мне никак не удавалось.

Из общего зала внизу смутно доносился какой-то шум, отзвуки голосов и движения, но это лишь усиливало чувство изолированности. Впервые с момента в замок я оказалась совершенно одна, и мне это не слишком понравилось.

Вскоре после двух на следующий день я вновь прошла под ощетинившейся остриями решеткой, охранявшей ворота Вентворта с момента его возведения в шестнадцатом веке. За прошедшие годы тюрьма не утратила своего угрожающего вида, и я прикоснулась к кинжалу в кармане, чтобы набраться мужества.

Если верить сведениям, добытым Рупертом и его помощниками-шпионами у часовых тюрьмы во время вчерашней вылазки, сэр Флетчер сейчас должен быть глубоко погружен в послеобеденный отдых. Руперт и остальные ввалились вчера в гостиницу перед самым рассветом, с красными глазами, источая пары эля. Все, что Руперт ответил на мои вопросы, было: «Ох, девица, чтобы выиграть, нужна только удача. Вот чтобы проиграть, требуется умение.», после чего свернулся калачиком в уголке комнаты и немедленно заснул, оставив меня по-прежнему мерить шагами пол, как я делала это всю ночь.

Проснулся он через час, с ясными глазами и ясной головой, и выложил мне план, который я должна была привести в исполнение.

— Сэр Флетчер не позволяет никому и ничему помешать его трапезам, — сказал он. — Кто бы ни желал его видеть, может желать это до тех пор, покуда он не покончит с едой и питьем. А после полуденной трапезы в его привычках удалиться в свои покои и слегка вздремнуть.

Муртаг под видом моего грума прибыл на четверть часа раньше и был пропущен безо всяких осложнений. Предполагалось, что его отведут в кабинет сэра Флетчера и предложат подождать. Находясь там, он должен был обыскать кабинет, чтобы найти план западного крыла и, если повезет, ключи от камер.

Я немного подождала, посматривая на небо, чтобы определить время. Если я заявлюсь слишком рано, сэр Флетчер может пригласить меня отобедать с ним, а это меня совсем не устраивало. Карточные знакомые Руперта заверили его, что привычки коменданта незыблемы, гонг к обеду раздается ровно в час, а суп подается через пять минут.

У входа стоял тот же часовой, что и вчера. Он немного удивился, однако приветствовал меня очень любезно.

— Такая досада, — сказала я. — Я хотела, чтобы мой грум передал сэру Флетчеру небольшой подарок в благодарность за его доброту. Но этот глупец уехал, а подарок оставил, поэтому мне пришлось ехать следом самой в надежде догнать его. Он уже прибыл? — И я показала небольшой сверток и улыбнулась, сожалея о том, что у меня нет ямочек на щеках. Раз уж их не было, пришлось демонстрировать восхитительные зубы.

Этого оказалось достаточно. Меня впустили и провели по коридорам тюрьмы к кабинету коменданта. Хотя эта часть крепости была прилично меблирована, принять ее за что-нибудь еще, кроме тюрьмы, казалось невозможным.

Здесь стоял запах, который я определила, как запах страха и несчастья, хотя скорее всего это был просто старый запах запустения и нехватка канализации.

Часовой пропустил меня вперед, благоразумно соблюдая дистанцию, чтобы не наступить мне на плащ. Чертовски хорошо, что он так сделал, потому что, завернув за угол, я увидела в нескольких футах от себя открытую дверь и Муртага, который волок потерявшего сознание часового за огромный стол коменданта.

Я шагнула назад и уронила сверток на каменный пол. Раздался звон стекла, и воздух наполнился удушающим ароматом персикового бренди.

— О Боже, — пролепетала я, — что же я наделала!

Пока часовой вызывал заключенного, чтобы навести порядок, я тактично пробормотала что-то насчет того, что подожду сэра Флетчера у него в кабинете, и поспешно захлопнула за собой дверь.

— Какого черта ты тут натворил? — прошипела я Муртагу. Он отвлекся от осмотра тела, ничуть не озабоченный моим тоном.

— Сэр Флетчер не держит ключей в кабинете, — сообщил он мне, понизив голос. — Но у этого парнишки есть комплект. — И вытащил из кармана мундира огромное кольцо, придерживая ключи, чтобы они не звенели.

Я упала на колени.

— Отличная работа! — И покосилась на распростертого солдата. Во всяком случае, тот дышал. — А как насчет плана тюрьмы?

Муртаг покачал головой.

— Тоже нет, но мой дружок кое-что рассказал мне, пока мы ждали коменданта. Камеры приговоренных — на этом же этаже, в центре западного коридора. Но там целых три камеры, я не рискнул спрашивать лишнего — он уже и так начал что-то подозревать.

— Этого достаточно… я надеюсь. Ладно, давай мне ключи и убирайся отсюда.

— Тебе? Это ты должна убираться, девица, и поскорее. — Он покосился на дверь, но с той стороны пока не раздавалось ни звука.

— Нет, пойду я, — я снова потянулась за ключами. — Послушай, — нетерпеливо сказала я, — если они обнаружат, что ты бродишь по тюрьме со связкой ключей, а часовой лежит тут, как макрель, мы оба обречены, потому что чего же я не звала на помощь? — Я схватила ключи и с трудом запихала их в карман.

Муртаг все еще смотрел скептически, но все же поднялся на ноги.

— А если тебя поймают?

— Я рухну в обморок, — твердо заявила я. — А когда очнусь — в конце концов — скажу, что увидела, как ты убиваешь часового и в ужасе убежала, и не представляла себе, куда иду. Заблудилась, пока искала помощь.

Он медленно кивнул.

— Ага, ладно. — И пошел к двери, но тут же остановился. — А зачем я… о! — Он быстро подошел к столу и начал вытаскивать один ящик за другим, переворачивая одной рукой содержимое и роняя предметы на пол.

— Ограбление, — объяснил он, возвращаясь к двери, слегка приоткрыл ее и выглянул наружу.

— Если это ограбление, то почему ты ничего не взял? — удивилась я, присматривая что-нибудь маленькое, и вытащила эмалированную табакерку. — Может, вот это?

Он сделал нетерпеливый жест, все еще выглядывая в щель.

— Нет, девица! Если у меня найдут что-нибудь, принадлежащее сэру Флетчеру, меня повесят. А попытка ограбления — это просто порка или увечье.

— О. — Я поспешно сунула табакерку на место и остановилась у него за спиной, выглядывая через плечо Муртага. Холл выглядел пустым.

— Я иду первым, — сказал он. — Если встречу кого-нибудь, отвлеку. Досчитай до тридцати, потом иди сама. Встретимся в том небольшом леске на севере. — Он открыл дверь, остановился и обернулся ко мне. — Если тебя поймают, не забудь выбросить ключи. — Прежде, чем я успела что-нибудь сказать, Муртаг выскользнул за дверь, как угорь, и поспешил по коридору незаметно, как тень.

* * *

Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем я отыскала западное крыло, пробегая по коридорам старой крепости, выглядывая из-за углов и прячась за колоннами. По дороге мне встретился только один часовой, но я избежала столкновения, нырнув обратно за угол и прижавшись к стене. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

Отыскав западное крыло, я не сомневалась, что попала туда, куда следует. В коридор выходили три большие двери, в каждой — крохотное зарешеченное окошко, сквозь которое можно было увидеть только смутные очертания камеры.

— Эни, бени, рики, паки, — пробормотала я себе под нос и подошла к средней двери. На ключах не было бирок, но все они были разного размера. Очевидно, только один из трех самых больших мог подойти к этому замку. И естественно, он оказался третьим по счету. Я глубоко вдохнула, когда замок щелкнул, вытерла вспотевшие руки о юбку и толкнула дверь.

Я лихорадочно вглядывалась в вонючую толпу мужчин в камере, перешагивала через вытянутые ноги, отталкивала в сторону тяжелые тела, двигавшиеся со сводящей с ума медлительностью. Недоумение, вызванное моим внезапным появлением, расползалось по камере. Те, кто спал прямо на грязном полу, садились, разбуженные изумленным бормотанием. Некоторые были прикованы к стенам, цепи гремели и лязгали, стоило им пошевелиться. Я схватила за руку одного мужчину с каштановой бородой, одетого в рваную желто-зеленую одежду горцев. Кости на его руке пугающе прощупывались: англичане экономили на еде узников.

— Джейми Фрэзер! Большой, рыжеволосый! Он в камере? Где он?

Он уже двигался к двери в толпе тех, кто не был прикован цепями, но остановился на миг и посмотрел на меня.

Узники уже сообразили, что к чему, и шаркающей толпой валили из двери, переглядываясь и что— то бормоча.

— Кто? Фрэзер? А, так они забрали его сегодня утром.

Мужчина пожал плечами и попытался вырваться. Я с силой вцепилась в его пояс.

— Куда забрали? Кто забрал?

— Не знаю я, куда. А забрал капитан Рэндалл, морда розовая. — Он высвободился и пошел к двери.

Рэндалл. Я застыла на месте. Меня толкали, но я перестала слышать даже вопли прикованных к стене… Наконец я вышла из ступора и попыталась думать. Джорджи наблюдал за крепостью с рассвета. Никто не покидал ее, кроме нескольких поваров, отправившихся за провизией. Значит, они где-то здесь.

Рэндалл был капитаном. Вряд ли кто-нибудь, кроме самого сэра Флетчера, выше его рангом в этой тюрьме. Вероятно, Рэндалл мог распорядиться и подыскать место, чтобы помучить пленного в свое удовольствие.

Тьма словно бы волнами раскатилась по комнате. Я рухнула на стул и закрыла глаза.

— Смотри на меня. — Голос звучал спокойно, как будто он предлагал мне чаю. Я открыла глаза и сквозь туман посмотрела на него. Он стоял, упершись руками в стройные бедра, обтянутые штанами безупречного покроя.

— Так что вы можете мне сказать, мадам? — поинтересовался он.

— У вас парик перекосился. — И с этими словами я вновь закрыла глаза.

Глава 13

Объявление о свадьбе

Я сидела за столом в зале, пялилась на кружку молока и силилась побороть тошноту. Дугалу хватило одного взгляда на мое лицо, когда я спустилась вместе с крепким молодым капралом, — и он тут же решительно направился к лестнице, ведущей в комнату Рэндалла. Перекрытия и двери в гостинце отличались надежностью, но отголоски разговора на повышенных тонах все равно доносились до меня.

Я взяла кружку с молоком, но руки слишком сильно дрожали, так что пить я не могла.

От физических последствия удара я понемногу начала отходить, но шок остался. Я знала, что этот человек не мой муж, но сходство было столь велико, и прежние привычки вернулись так быстро, что я почти была готова ему поверить и говорить с ним, как с Фрэнком, ожидая хотя бы ответной вежливости, если уж не сочувствия. И когда взамен он так подло все извратил и напал на меня, это оказалось невыносимо.

Невыносимо и пугающе. Я видела его глаза, когда он присел на корточки рядом со мной. Что-то такое шевельнулось там, в глубине. Это длилось всего мгновение, но я никогда бы не хотела видеть это вновь.

Звук открывшейся наверху двери вырвал меня из раздумий. Послышались торопливые тяжелые шаги, и появился Дугал, а за ним — капитан Рэндалл. Впечатление было такое, будто капитан бежит следом за шотландцем, который остановился как вкопанный у подножия лестницы, едва завидев меня.

Метнув через плечо взгляд на капитана Рэндалла, Дугал стремительно подошел ко мне, бросил на стол монетку в уплату и без единого слова рывком поднял меня на ноги. Он потащил меня к дверям, и последнее, что я успела заметить, был задумчиво-оценивающий взгляд офицера в красном мундире.

Мы оказались в седле и тронулись в путь едва ли не раньше, чем я успела расправить юбки, и теперь ткань вздувалась вокруг ног, как парашют. Дугал молчал, но лошади как будто бы понимали его спешку и быстрой рысцой трусили по дороге.

— Прямо сейчас снег не пойдет, — пробормотал он, нахмурившись. — Еще неделя, может, даже две. Мы успеем добраться до Леоха.

Приятно получить подтверждение своим выводам, подумала я.

— Думаешь, он там?

Маленький человечек пожал плечами, подтянув плед повыше.

— Кто знает. Путь для него будет нелегким — прятаться днем и держаться подальше от дорог. И коня у него нет. — Он поскреб подбородок. — Мы его найти не можем, значит, пусть он нас ищет.

— Это как? Будем посылать сигнальные ракеты? — саркастически предположила я. Одно в Муртаге было хорошо: какую бы нелепость я ни сказала, он вел себя так, будто я ничего не говорила.

— Я привез твой сверток с медикаментами, — кивнул он на седельные сумки, лежавшие на земле. — И вокруг Лаллиброха у тебя доброе имя. Тебя знают, как целительницу, почти по всей округе. — Он кивком подтвердил свои мысли. — Ага, этого достаточно. — И без дальнейших объяснений улегся на землю, закутался в плед и спокойно уснул, не обращая внимания на вой ветра в деревьях, на дождь и на меня.

Довольно скоро я поняла, что он имел в виду. Путешествуя открыто — и медленно — вдоль основных дорог, мы останавливались у каждой хижины, в каждой деревне и деревушке. Там он быстренько изучал население, выяснял, кто страдает от болезни или раны, и приводил его ко мне на лечение. Врачей в этих местах было мало, и всегда находился кто-нибудь, нуждающийся в моей помощи.

Пока я занималась тонизирующими средствами и мазями, Муртаг лениво болтал с друзьями и родственниками страдальца, непременно описывая наш путь в Леох. Если вдруг больных в деревне не оказывалось, мы все равно останавливались на ночлег, в коттедже или пивной. В таких местах Муртаг пел, чтобы развлечь наших хозяев и заработать ужин, упрямо настаивая на том, чтобы я не тратила полученные от Дженни деньги на случай, если мы найдем Джейми — тогда они нам понадобятся.

Не очень настроенный беседовать, он учил меня своим песням, чтобы убить время, пока мы тащились от деревни к деревне.

— У тебя приличный голос, — заметил он однажды после сравнительно успешной попытки исполнить «Цыпочки из Ярроу». — Не очень умелый, но сильный и не фальшивый. Попробуй еще раз, а вечером споешь вместе со мной. Там, за холмом, есть небольшая пивная.

— Ты в самом деле думаешь, что это поможет? — спросила я. — Ну, то, что мы делаем?

Муртаг поерзал в седле перед тем, как ответить. Он не был прирожденным всадником, поэтому всегда выглядел, как обезьяна, выучившаяся кататься на пони, однако вечером спешивался свежий, как огурчик, а я едва была в состоянии стреножить своего пони прежде, чем рухнуть на землю.

— О да, — сказал он, наконец. — Раньше или позже. В эти дни больных стало больше, нет?

Так оно и было, и я согласилась с ним.

— Ну вот, — подчеркнул он свою правоту. — Это значит, что весть о твоем умении разнеслась далеко. А мы именно этого и хотим. Но, может, можно сделать больше. Поэтому сегодня вечером ты будешь петь. И возможно… — Тут Муртаг замялся, словно не решаясь что-то предложить.

— Возможно что?

— Ты ведь знаешь кое-что о гадании, так? — осторожно спросил он. Я поняла причину неуверенности — он видел исступленную охоту на ведьм в Крэйнсмире — и улыбнулась.

— Немножко. Хочешь, чтобы я попробовала?

— Ага. Чем больше мы предложим — тем больше народа придет на нас посмотреть, а потом расскажут другим. И весть о нас разнесется все дальше, так что и парень об этом услышит. Тогда мы его и найдем. Готова попытаться, а?

Я пожала плечами.

— Если это поможет — почему нет?

Мой дебют певицы и гадалки состоялся тем же вечером в Лимрэйге с немалым успехом. Я убедилась, что миссис Грэхем была права, утверждая — лица, а не руки, дают тебе необходимые подсказки.

Слава наша понемногу разносилась все дальше и дальше, и на следующей неделе, когда мы въехали в деревню, люди выбегали из домов, приветствуя нас, и бросали нам пенни и небольшие подарки, когда мы уезжали.

— Знаешь, мы могли бы немало извлечь из этого, — заметила я как-то вечером, пряча вечерний заработок. — Плохо, что поблизости нет театра — можно было бы устроить настоящий мюзик-холл: магический Муртаг и его чарующая ассистентка Глэдис.

Муртаг отнесся к этому замечанию со своим обычным молчаливым равнодушием, но чистая правда: мы неплохо ладили. Может, потому что были едины в своих поисках, невзирая на различия наших индивидуальностей.

Погода становилась все хуже, и наше продвижение — все медленнее, а от Джейми так и не было ни слова. Однажды ночью, неподалеку от Белладрума, во время проливного дождя, мы встретились с табором настоящих цыган.

Я недоверчиво заморгала, увидев на поляне у дороги выцветшие кибитки. Это походило на цыганский табор, который каждый год приезжал на Хемпстедскую Пустошь.

И люди выглядели точно так же: смуглые, веселые, громкоголосые и приветливые. Заслышав позвякиванье нашей сбруи, из окна кибитки выглянула женская голова. Женщина осмотрела нас с ног до головы и громко закричала что-то.

Тут же под деревьями появилось множество ухмыляющихся коричневых лиц.

— Дай-ка сюда кошелек на хранение, — не улыбаясь, сказал Муртаг, внимательно глядя на молодого цыгана, который вразвалочку шел к нам с веселым пренебрежением к дождю, промочившему его разноцветную рубашку. — И ни к кому не поворачивайся спиной.

Я была осторожной, но нас приняли очень радостно и предложили разделить с ними ужин. Пахло потрясающе, каким-то тушеным мясом, и я охотно приняла приглашение, не обращая внимания на кислые предположения Муртага о происхождении животного, которое тушилось в котле.

Они немного говорили по-английски, хуже по-гаэльски. В основном мы общались жестами и на каком-то варварском языке, который немного походил на французский. В кибитке, где мы ужинали, было тепло и славно. Женщины, мужчины и дети ели из своих мисок, усаживаясь там, где нашлось место, и подбирая подливку кусками хлеба. Это была самая вкусная еда за последнее время, и я ела, пока не почувствовала, что сейчас лопну. Я едва дышала, когда начала петь, но старалась, как могла, просто мыча в самых трудных местах и доверяя Муртагу вести мелодию.

Наше представление сорвало восторженные аплодисменты, и цыгане ответили нам тем же — один молодой человек спел под аккомпанемент древней скрипки что-то очень жалобное. Его выступление ознаменовалось сломанным тамбурином, в который слишком старательно лупила девочка лет восьми.

Муртаг, очень осторожный в расспросах в деревнях и на фермах, где мы останавливались, с цыганами был предельно откровенен. К моему удивлению, он прямо сказал им, кого мы ищем: крупного мужчину с волосами, как огонь, и глазами, подобными летнему небу. Цыгане переглядывались, потом единодушно замотали головами. Нет, они его не видели. Но… тут их главный, молодой человек в пестрой рубашке, встретивший нас, изобразил, как он посылает гонца в случае, если они натолкнутся на мужчину, которого мы ищем.

Я поклонилась, улыбнувшись, а Муртаг, в свою очередь, изобразил, как платит деньги за полученные сведения. Этот момент был встречен улыбками… и задумчивыми взглядами. Я обрадовалась, когда Муртаг заявил, что мы не можем остаться на ночь, но все равно большое спасибо. Он вытряс из сумки несколько монет, старательно показывая, что там лежит всего-то несколько медяков. Раздав их с благодарностями за ужин, мы пошли прочь, а вслед нам неслись многословные прощания и добрые пожелания — во всяком случае, я решила, что услышала именно это.

С таким же успехом они могли говорить, что поедут за нами и перережут нам глотки, и Муртаг вел себя так, словно это они и обещали. Он пустил наших пони в галоп, а через две мили свернул, и мы некоторое время заметали следы, пробираясь по зарослям, прежде, чем вернулись на дорогу.

Муртаг посмотрел в обе стороны, но дорога была пуста, а пыль прибита дождем.

— Ты в самом деле решил, что они будут нас преследовать? — с любопытством спросила я.

— Их там двенадцать, а нас только двое, вот я и решил, что лучше делать так, будто они за нами погнались.

Это звучало довольно разумно, и я без лишних вопросов совершила с ним еще несколько хитрых маневров. В конце концов мы оказались в Россморе, где и переночевали в сарае.

Снег пошел на следующий день. Совсем немного, он лишь припудрил землю, как мука припудривает пол на мельнице, но это меня встревожило.

Мне не хотелось думать о Джейми, о том, как он в одиночестве, без крыши над головой, скрывается в вереске в одной рубашке и пледе — так он был одет, когда солдаты схватили его.

А через два дня появился гонец.

* * *

Солнце еще стояло довольно высоко, но в гленах, обнесенных скалами, уже наступил вечер.

Под деревьями лежали такие глубокие тени, что тропинка — если она там вообще была — оставалась невидимой.

Я так боялась потерять своего проводника в сгущающейся тьме, что шла за ним по пятам, дважды наступив на полу его плаща.

Наконец, нетерпеливо буркнув что-то, он подтолкнул меня вперед и теперь направлял, положив тяжелую руку мне на плечо.

Мне показалось, что мы шли очень долго. Я давно потеряла счет поворотам среди огромных валунов и густой мертвой травы под ногами. Я могла лишь надеяться, что Муртаг не отстал и если и не видел нас, то, по крайней мере, слышал.

Человек, пришедший за мной в таверну — цыган средних лет, ни слова не говорящий по-английски — наотрез отказался брать с собой кого-нибудь еще, кроме меня; он очень выразительно показывал сначала на Муртага, потом на землю, чтобы обозначить, что тот должен оставаться на месте.

В это время года ночью быстро холодает, и мой тяжелый плащ оказался не очень надежной защитой против внезапных порывов ледяного ветра, которым встречали нас открытые места.

Я просто разрывалась между мыслями о Джейми, оставшимся без крыши над головой в холодные и сырые ночи поздней осени, и возбуждением от того, что снова его увижу. По спине пробежала дрожь, не имевшая никакого отношения к холоду.

— Уймись, женщина, — раздался неприятный скрежещущий голос. Он сделался тише, когда его обладатель заговорил с кем-то еще. — Пьяна, как лэрд, и трещит, как сорока… что тут еще скажешь…

Другой голос перебил его, но смысла слов я разобрать не смогла: они смешались у меня в голове, хотя и звучали как-то успокаивающе и обнадеживающе. Голос стал ближе, и я наконец сумела различить слова. Пришлось сосредоточиться, но вскоре внимание вновь отвлеклось.

Муха вновь угодила в лужу и безнадежно в ней увязла. Свет из окна искорками отражался в зеленом брюшке. Я не могла отвести взгляд от этого дергающегося изумрудного пятнышка.

— Сестра моя… у тебя ни единого шанса, — пробормотала я, и искра погасла.

Глава 14

Свадьба

Проснувшись, я увидела над головой низкие балки потолка. Кто-то заботливо укрыл меня до подбородка стеганым одеялом. Похоже, я лежала в одной сорочке. Попробовала сесть, передумала, очень осторожно снова легла, закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы удержать голову на подушке и не дать ей свалиться на пол.

Через некоторое время я снова проснулась от того, что дверь в комнату открылась. Я очень осторожно приоткрыла один глаз. Колышущийся силуэт постепенно обрел формы суровой фигуры Муртага, неодобрительно смотревшего на меня от изножья кровати. Я закрыла глаз. Раздалось приглушенное бормотанье, очевидно, обозначающее омерзение. Я снова приоткрыла глаз, но Муртаг уже ушел.

Я уже с благодарностью вновь проваливалась в беспамятство, как дверь опять распахнулась. На этот раз появилась женщина средних лет, видимо, хозяйка этой гостиницы. Она несла кувшин и таз. Женщина весело ворвалась в комнату и с грохотом, отозвавшимся у меня в голове, как столкновение двух танков, распахнула ставни. Надвинувшись на кровать, как целая танковая дивизия, она вырвала из моих дрожащих пальцев одеяло и отшвырнула его в сторону, оставив меня дрожать от холода. — Ну, вставайте, дорогуша, — сказала женщина. — Надо вас быстренько подготовить. — Обхватила меня мощной рукой за плечи и усадила. Я схватилась одной рукой за голову, другой — за живот.

— Подготовить? — промямлила я. Рот как будто был набит гниющим мхом.

Женщина проворно стала умывать меня.

— О да, — приговаривала она — Вы же не захотите пропустить собственную свадьбу, правда?

— Захочу, — отозвалась я, но женщина и бровью не повела. Она бесцеремонно сорвала с меня сорочку и поставила посреди комнаты, приводя в порядок.

Через некоторое время я уже сидела на кровати, полностью одетая, с головокружением и в очень агрессивном настроении, но, благодаря стакану портвейна, предложенному женщиной, была в состоянии двигаться.

Я осторожно отхлебнула уже из второго стакана, пока она пыталась продраться расческой сквозь мои спутанные волосы.

Дверь снова с грохотом распахнулась, и я подпрыгнула, расплескивая портвейн. Одна чертовщина за другой, злобно думала я. На этот раз в комнату ввалились сразу двое, Муртаг и Нед Гован, оба с осуждающим видом. Пока Муртаг медленно обходил кровать, разглядывая меня под всеми углами, я мерилась взглядами с Недом. Муртаг повернулся к Неду и пробормотал что-то, но так тихо, что я ничего не разобрала, кинул на меня последний безнадежный взгляд и захлопнул за собой дверь.

Наконец женщина расчесала мне волосы, стянула их вверх и сделала высокий, тугой узел на макушке, выпустив локоны сзади, так, что они падали на шею, и завитушки вдоль лица.

Мне казалось, что волосы так натянуты, что сейчас сорвут с меня скальп, но результат в зеркале, которое подсунула мне женщина, был неоспоримо хорош. Я стала чувствовать себя немного больше похожей на человека и даже сумела поблагодарить ее за помощь. Она оставила мне зеркало и удалилась, обронив на прощанье, что, мол, какая удача выходить замуж летом, не правда ли, потому что можно украсить волосы цветами.

— Мы, идущие на смерть, — сообщила я своему отражению и отдала ему честь. Потом рухнула на постель, положила на лицо кусок мокрой ткани и снова уснула.

Мне снился дивный сон, что-то связанное с поросшими травой лугами и полевыми цветами, и тут до меня дошло, что за рукава меня теребит вовсе не игривый ветерок, а куда менее нежные руки. Я резко села, отмахиваясь вслепую.

Когда глаза, наконец, открылись, я обнаружила, что маленькая комната теперь больше всего напоминает станцию подземки, в которую набилась толпа народа: Нед Гован, Муртаг, хозяин гостиницы, его жена и долговязый парень, оказавшийся сыном хозяина, с охапкой самых разных цветов — они-то и источали ароматы в моем сне. Тут же была и молодая женщина с круглой плетеной корзинкой. Она дружески улыбалась мне, демонстрируя отсутствие нескольких передних зубов.

Далее выяснилось, что это — деревенская швея, призванная восполнить дефицит моего гардероба, в частности, подогнать по фигуре платье, срочно добытое у каких-то знакомых хозяина гостиницы. Нед держал это самое платье, которое свешивалось у него с руки, как убитое животное. Его разложили на кровати — платье из тяжелого атласа кремового цвета, с глубоким вырезом, с лифом, который застегивался на несколько дюжин крохотных, обтянутых тканью пуговок; на каждой была вышита золотая лилия. Вырез и расширяющиеся книзу рукава были густо оторочены кружевами. Хозяин гостиницы утонул под кучей нижних юбок. Его бакенбарды едва виднелись под пышными складками.

Я взглянула на свою серую саржевую юбку, залитую портвейном, и во мне взыграло тщеславие. Уж если мне и в самом деле придется выходить замуж, то я не желаю выглядеть на свадьбе, как батрачка.

После взрыва кипучей деятельности, пока я стояла посреди комнаты, как портновский манекен, а все остальные носились вокруг, что-то принося, унося, критикуя и налетая друг на друга, конечный результат, дополненный белыми розами, воткнутыми мне в волосы, и сердцем, бешено колотившимся под кружевным лифом, всех удовлетворил.

Платье сидело не совсем идеально, и от него сильно пахло предыдущей владелицей, но тяжелый атлас над многими слоями нижних юбок пленительно шуршал. Я ощущала себя очаровательной и величавой.

— Ты не можешь заставить меня сделать это, — угрожающе шипела я в спину Муртагу, пока мы спускались по лестнице, но и он, и я отлично знали, что это не более чем пустая бравада. Если у меня и была когда-то сила воли, чтобы противостоять Дугалу и англичанам, она растворилась в выпитом виски.

Дугал, Нед и остальные сидели в пивной на первом этаже, выпивая и обмениваясь любезностями с местными жителями, у которых, похоже, не было других забот, как потихоньку напиваться весь день.

Дугал увидел, как я медленно спускаюсь по лестнице, и замолчал на полуслове. Остальные тоже умолкли, глядя, как я, окутанная облаком их благоговейного восхищения, плыву вниз. Глубоко посаженные глаза Дугала неспешно обвели меня с головы до ног и снова вернулись к лицу. Он одобрительно кивнул, похоже, от души.

Со всеми этими событиями мужчины давно не смотрели на меня так, и я в ответ тоже грациозно кивнула.

После ошеломленного молчания посетители пивной начали вслух выражать свое восхищение. Даже Муртаг позволил себе слабую улыбку, глядя на результаты своего труда и удовлетворенно кивая. И кто, интересно, назначил тебя распорядителем моды? — раздраженно подумала я. Но все же должна была признать, что именно его усилиями я буду выходить замуж не в серой сарже.

Замуж. О, Господи! Убаюканная портвейном и кремовыми кружевами, я умудрилась не придавать значения самому событию. Осознание пришло, как удар под ложечку, и я вцепилась в перила. У меня есть муж. У меня есть Фрэнк! Я не могу выйти замуж за другого!

Вглядываясь в толпу, я заметила всего одно вопиющее упущение. Жениха нигде не было. Эта мысль немного успокоила меня — возможно, он сумел сбежать через окно и теперь находился за много миль отсюда. Перед тем, как я вышла из гостиницы вслед за Дугалом, хозяин протянул мне еще один бокал вина «на посошок».

Нед и Руперт пошли за пони. Муртаг тоже куда-то исчез — может, отправился на поиски Джейми.

Дугал поддерживал меня под руку, якобы для того, чтобы я не споткнулась в атласных туфельках, но на самом деле, чтобы не дать мне в последнюю минуту рвануть на свободу.

Стоял «теплый» шотландский день. Это означало, что туман недостаточно густ для того, чтобы считать его дождиком, но уже близок к этому. Внезапно дверь гостиницы отворилась, и на пороге возникло солнышко, то есть Джеймс. Если я была ослепительной невестой, то его, без сомнения, можно было назвать блистательным женихом. Я открыла рот и забыла его закрыть.

Горец при полном параде — впечатляющее зрелище. Любой горец, даже старый, некрасивый или вовсе уродливый. А от вида высокого, стройного и ни в коем случае не уродливого горца просто захватывало дух.

Густые рыжие волосы, тщательно причесанные, сверкали, спускаясь гладкими волнами на воротничок рубашки тонкого батиста со складками на груди, расширяющимися книзу рукавами и кружевными оборками на манжетах, очень подходившими к накрахмаленному жабо, украшенному заколкой с рубином.

Он надел килт ярких кровавых, синих и черных тонов, полыхающий среди более скромных Маккензи в зеленом и белом. Пламенеющая шерсть, сколотая круглой серебряной брошью, изящно драпируясь, ниспадала с правого плеча, цеплялась за пояс, отделанный серебром, ниспадала дальше, задевая аккуратные икры, обтянутые шерстяными лосинами, и кончалась, чуть-чуть не достав до кожаных черных сапожек с серебряными пряжками. Сабля, кинжал и кожаная сумка на поясе завершали ансамбль.

Ростом значительно выше шести футов, широкий в плечах и невероятно красивый, он ничуть не походил на того неопрятного объездчика лошадей, к которому я привыкла — и знал это. Аристократически шаркнув ножкой, он отвесил мне безукоризненно грациозный поклон и пробормотал, лукаво сверкнув глазами:

— Ваш покорный слуга, мадам.

— О, — слабо пискнула я.

До сих пор мне редко удавалось увидеть, чтобы Дугал полез за словом в карман. Густые брови сошлись на переносице, лицо залило краской — кажется, его, как и меня ошеломило это видение.

— Ты что, рехнулся, парень? — прошипел он наконец. — А если тебя кто-нибудь увидит?

Джейми иронично выгнул бровь.

— Что такое, дядя? — протянул он. — Оскорбления? В день моей свадьбы? Но ведь ты же не захочешь, чтобы я опозорился перед женой, правда? Кроме того, — добавил он с язвительной улыбкой, — не думаю, что женитьба будет законной, если я не воспользуюсь своим именем. А ведь ты хочешь, чтобы все было по закону, правильно?

С заметным усилием Дугал все же взял себя в руки.

— Если ты закончил, Джейми, пора приступать, — процедил он.

Но Джейми, кажется, не закончил. Не обращая внимания на пылающего гневом Дугала, он вытащил из сумки короткую нитку белых бус, шагнул вперед и застегнул ожерелье у меня на шее. Я посмотрела на него и обнаружила, что это небольшие жемчужины неправильной формы — такие вырастают в пресноводных раковинах — перемежающиеся крохотными золотыми шариками.

— Это всего лишь шотландский жемчуг, — извиняющимся тоном произнес Джейми, — но на тебе смотрится прелестно. — Его пальцы на мгновенье задержались на моей шее.

— Но это жемчуг твоей матери! — возмутился Дугал, сердито уставившись на ожерелье.

— Ага, — невозмутимо отозвался Джейми. — А теперь он принадлежит моей жене. Пойдем?

* * *

Уж не знаю, куда мы направлялись, но отъехали довольно далеко от деревни. Наша свадебная процессия производила довольно мрачное впечатление — жених с невестой, окруженные остальными, как преступники, конвоируемые в какую-нибудь отдаленную тюрьму. Все молчали, только Джейми вполголоса извинился за опоздание, сказав, что было довольно трудно подыскать чистую рубашку нужного размера.

— Думаю, эта принадлежит сыну местного лэрда, — шепнул он, подергав кружевное жабо. — Сдается мне, он записной франт.

Мы спешились, оставив пони у подножья невысокого холма.

— Ты все приготовил? — услышала я. Это тихо спросил Дугал у Руперта, пока они привязывали животных.

— О да. — В черной бороде сверкнули белоснежные зубы. Руперт похлопал по сумке, которая музыкально звякнула, дав мне представление о том, какова природа приготовлений устроенной в спешке свадьбы.

Сквозь дождик и туман я увидела церковь, поднимающуюся из зарослей вереска. Неверящим взглядом смотрела я на округлую крышу и причудливые небольшие окна, которые мне уже довелось видеть тем ярким солнечным утром, когда я венчалась с Фрэнком Рэндаллом.

— Нет! — закричала я. — Не здесь! Я не могу!

— Тихо, тихо. Не волнуйся, девушка, не волнуйся. Все будет хорошо. — Дугал положил свою лапищу мне на плечо, издавая успокаивающие шотландские восклицания, словно я была испуганным пони. — Это естественно — немного волноваться, — сказал он, обращаясь к окружающим. Решительная рука подтолкнула меня в спину, и я ступила на дорожку. Туфли с влажным чмоканьем погрузились в подстилку из промокших листьев.

Джейми и Дугал молча шли по обеим сторонам, предотвращая побег.

Их облаченные в шотландские наряды, нависшие надо мной фигуры лишали меня присутствия духа, и я почувствовала приближение истерики. Двести лет вперед я венчалась в этой самой церкви, очарованная ее древностью и живописностью. Теперь церковь шокировала своей новизной, ни о каком очаровании не могло быть и речи, а я собиралась венчаться с шотландским католиком-девственником двадцати трех лет, за голову которого назначена награда, чья…

Я в панике повернулась к Джейми.

— Я не могу выйти за тебя! Я даже не знаю твоей фамилии!

Он посмотрел на меня сверху вниз, вскинув рыжеватую бровь.

— О! Фрэзер. Джеймс Александр Малькольм Маккензи Фрэзер, — очень церемонно, медленно и отчетливо произнес он.

Окончательно одурев, я ляпнула:

— Клэр Элизабет Бичем, — и самым идиотским образом протянула ему руку.

Очевидно, приняв это за мольбу о помощи, Джейми взял мою руку и решительно просунул ее в кольцо своей. Пришпиленная к нему таким образом, я зашлепала по грязной дорожке к своему неизбежному венчанию.

В прошлый раз — в будущий раз? — я выходила замуж в белом льняном костюме и лодочках из крокодиловой кожи. Фрэнк надел поношенный серый твидовый костюм. Я поймала себя на том, что исступленно думаю о дяде Лэмбе, который был свидетелем на том венчании.

— Какая жалость портить такое окружение всей этой современной ерундой, — сказал он, небрежно похлопав Фрэнка по твидовому рукаву. — Это, знаете ли, настоящая шотландская часовня восемнадцатого века. Нужно было одеться подобающим образом — в килты, в длинное платье, взять кинжалы и все такое.

Посмотрев на своего великолепного жениха, я в смятении представила себе одобрительно кивающего дядю Лэмба. «Намного лучше, — произнес он в моем воображении. — То, что надо».

Руперт и Муртаг ждали нас в церкви, приглядывая за плененным клириком — веретенообразным молодым священником с красным носом и оправданно перепуганным выражением лица. Руперт лениво строгал огромным ножом ивовый прутик, а его пистолеты, которые он вытащил, входя в церковь, лежали под рукой, на краю крестильной купели.

Все остальные тоже разоружились, как и подобало в доме Божьем, и впечатляющая смертоносная гора щетинилась теперь на последнем ряду скамей. Только у Джейми остались кинжал и сабля, как ритуальная часть наряда.

Мы опустились на колени перед деревянным алтарем, Муртаг и Дугал заняли свои места свидетелей, и церемония началась.

Католическая венчальная служба не претерпела особых изменений за несколько сотен лет, и слова, соединяющие меня с этим рыжеволосым незнакомцем, были почти те же самые, что благословили мой брак с Фрэнком.

Я ощущала себя холодной, опустошенной оболочкой, а слова, которые с расстановкой произносил молодой священник, отдавались эхом где-то в пустой яме моего желудка.

Я машинально встала, когда пришло время произносить обеты, в каком-то оцепенении глядя, как мои ледяные пальцы исчезают в надежных ладонях жениха. Его пальцы были такими же холодными, как и мои, и мне в первый раз пришло в голову, что он, невзирая на свое внешне невозмутимое поведение, волнуется не меньше меня.

До сих пор я старалась на него не смотреть, но теперь подняла глаза и обнаружила, что он глядит на меня. Лицо его было совершенно белым и ничего не выражающим; точно так же он выглядел, когда я перевязывала ему раненое плечо.

Я попыталась улыбнуться, но мои губы непроизвольно задрожали.

Он сильнее сжал мне пальцы. Мне показалось, что мы с ним удерживаем друг друга; если кто-нибудь отпустит руку или отвернется, мы оба рухнем на пол. Как ни странно, это ощущение придало мне уверенности. Да, мы попали в трудное положение, но нас двое.

— Я беру тебя, Клэр, в жены…

Голос его не дрожал, а вот рука дрожала. Я усилила хватку, и наши онемевшие пальцы сжались, как доски в тисках.

—… чтобы любить, почитать и беречь… в счастье и в горе… — Слова раздавались откуда-то издалека. Кровь отлила от головы.

Лиф с косточками дьявольски жал, и хотя я замерзла, под атласом у меня по спине струился пот. Я только надеялась, что не потеряю сознание.

Высоко в стене было небольшое окно с витражом, изображавшим Иоанна Крестителя в овечьей шкуре. На моем рукаве плавали зеленые и голубые тени, и я отчаянно хотела выпить.

Моя очередь. Я начала заикаться и ужасно разозлилась.

— Я б-беру тебя, Джеймс… — Я выпрямилась. Джейми вполне достойно справился со своей частью. Я тоже могу попытаться.

— … хранить и беречь, отныне и навеки… — Голос мой сделался увереннее. — Пока смерть не разлучит нас. — Слова раскатились по тихой церкви с пугающей завершенностью. Все молчали. Наконец священник попросил кольца.

Неожиданно все засуетились, и я уловила потрясенное выражение лица Муртага. До меня с трудом дошло, что про кольца забыли, но тут Джейми на мгновенье выпустил мою руку и снял кольцо со своего пальца.

На левой руке я по-прежнему носила кольцо Фрэнка. В синеватом свете пальцы на правой руке казались замерзшими, мертвенно-бледными и негнущимися, когда на средний палец скользнул большой металлический ободок. Он был слишком большим и неизбежно соскользнул бы, но Джейми сжал мне ладонь в кулачок и снова взял его в свою руку.

Священник еще что-то пробормотал, и Джейми склонился, чтобы поцеловать меня. Было совершенно ясно, что он собирался лишь коротко и церемонно прикоснуться к моим губам, но его губы оказались мягкими и теплыми, и я инстинктивно подалась ему навстречу. Мне смутно слышались возгласы, шотландское восторженное уханье и подбадривающие крики зрителей, но я почти ничего не замечала, погрузившись в тепло и надежность. Неприкосновенность убежища.

Мы отпрянули друг от друга, чувствуя себя немного уверенней, и нервно улыбнулись. Я заметила, что Дугал вытащил из ножен кинжал Джейми, и подумала — зачем все это?

Не отводя от меня взгляда, Джейми поднял вверх правую руку ладонью вверх.

Я ахнула, когда лезвие кинжала скользнуло по запястью, оставляя за собой темную линию, набухающую кровью. И не успела я увернуться, как и мою руку схватили, и я почувствовала обжигающее прикосновение стали. Дугал мягко соединил наши запястья и связал их белой льняной полоской.

Должно быть, я покачнулась, потому что Джейми подхватил меня под локоть левой рукой.

— Держись, девочка, — ласково попросил он. — Уже недолго. Повторяй за мной.

Это было по-гаэльски, два или три предложения. Слова ничего не значили для меня, но я послушно повторяла их вслед за Джейми, запинаясь на непослушных гласных. Льняную полоску развязали, ранки начисто вытерли, и мы оказались женаты.

По дороге вниз с холма настроение изменилось. В воздухе ощущалось облегчение и оживление. Теперь мы походили на любую веселую свадебную процессию, только небольшую и состоящую из мужчин и лишь одной женщины — невесты.

Мы уже почти дошли до подножья холма, и тут голод, остатки похмелья и общее напряжение этого дня добрались до меня…

… Я лежала на мокрых листьях, а голова моя покоилась на коленях молодожена. Он отложил в сторону влажную ткань, которой обтирал мне лицо.

— Все было так плохо? — Он усмехался, но в его глазах затаилось выражение неуверенности, тронувшее меня до глубины души. Я улыбнулась дрожащими губами.

— Дело не в тебе, — заверила я. — Просто… не думаю, что я ела что-нибудь со вчерашнего утра… зато, боюсь, очень много выпила.

Его губы скривились в усмешке.

— Я слышал. Ну, это можно исправить. Я уже говорил, что мне почти нечего предложить жене, но обещаю, что ты всегда будешь сыта.

Джейми улыбнулся и робко откинул пальцем локон с моего лица.

Я попыталась сесть и поморщилась от жжения в запястье. Эту часть церемонии я успела напрочь забыть. Ранка открылась, очевидно, из-за падения.

Я взяла у Джейми ткань и неуклюже обернула ее вокруг запястья.

— Я подумал, может, ты из-за этого упала в обморок, — сказал он, наблюдая за мной. — Следовало предупредить тебя. Мне и в голову не приходило, что ты этого не ожидала, пока я не увидел твое лицо.

— А что это, собственно, было? — поинтересовалась я, пытаясь заправить концы ткани.

— Это немного языческий обряд, но у нас принято давать обеты на крови помимо обычного венчания. Некоторые священники отказываются, но не думаю, что тот стал бы возражать. Он выглядел таким же перепуганным, как и я, — добавил Джейми, улыбаясь.

— Обеты на крови? А что означают слова? Джейми взял меня за правую руку и нежно подоткнул болтающийся конец самодельной повязки.

— Когда говоришь по-английски, они даже немного рифмуются. Там говорится вот что:

Ты — кровь от моей крови и кость от моей кости. Я дарую тебе мое тело, чтобы мы двое смогли стать единым целым. Я дарую тебе мою душу, пока не завершится наша жизнь. — Он пожал плечами. — В общем, все то же самое, что и в обычных обетах, просто немного… примитивнее, что ли.

Я посмотрела на перевязанное запястье.

— Да, можно сказать и так.

И огляделась вокруг. На дорожке, под ольхой, мы были вдвоем. Круглые увядшие листья устилали землю. Они влажно блестели и походили на ржавые монеты. Стояла тишина, лишь капли воды иногда падали с деревьев.

— А где все остальные? Они что же, вернулись в гостиницу?

Джейми поморщился.

— Нет. Я заставил их отойти подальше, чтобы поухаживать за тобой, но они ждут вон там. — И он показал подбородком, как это делают сельские жители. — Они не оставят нас одних до тех пор, пока все не будет сделано официально.

— Да? — непонимающе сказала я. — Но ведь мы женаты, верно?

Джейми, кажется, смутился. Он отвернулся и начал усердно отряхивать килт.

— Ммм-гмм. Ага, женаты, верно. Да только это еще не считается законным браком, понимаешь, пока мы не вступим в брачные отношения.

Он медленно начал заливаться ярким румянцем, начиная прямо от кружевного жабо.

— Ммм-гмм, — промычала и я. — Знаешь, давай найдем что-нибудь поесть.

Глава 15

Откровения в комнате для новобрачных

В гостинице уже был накрыт стол для скромного свадебного обеда, включающего в себя вино, свежевыпеченный хлеб и ростбиф. Я направилась к лестнице, чтобы освежиться перед едой, но Дугал схватил меня за руку.

— Я хочу, чтобы этот брак был законным, и никаких неопределенностей, — вполголоса предупредил он меня. — Не должно возникнуть никаких вопросов по этому поводу и никаких лазеек для того, чтобы аннулировать его, или мы все рискуем собственными шеями.

— Сдается мне, ты ими в любом случае рискуешь, — сердито бросила я. — Особенно моей.

Дугал похлопал меня по заднице.

— Об этом ты не беспокойся. Главное — выполни свою часть сделки. — И окинул меня критическим взором, словно решая, способна ли я удовлетворительно сыграть свою роль.

— Я знавал отца Джейми. Если парень пошел в него, у тебя вообще не возникнет никаких проблем. А, Джейми, дружище! — И поспешил через комнату навстречу Джейми, который только что вернулся из конюшни, куда отвел наших пони.

Судя по выражению лица Джейми, он получил точно такие же инструкции.

* * *

Как, во имя Господа, это могло произойти? — спрашивала я себя чуть позже. Шесть недель назад я невинно собирала цветочки на шотландском холме, собираясь принести их домой, к мужу. А теперь оказалась запертой в деревенской гостинице, дожидаясь совершенно другого мужа, которого едва знала, с твердым приказом вступить в брачные отношения этого насильственного брака, в страхе за свои жизнь и свободу.

А как же мой прежний муж? Желудок мой сжался от тоски и страха. Что бы сейчас думал Фрэнк? Что бы он чувствовал? Я исчезла больше месяца назад. Он, должно быть, ищет меня. Когда его волнение переросло в страх, он начал звонить в полицию, он переворачивает вверх дном всю Шотландию. Но этого недостаточно, а ему никогда не придет в голову заглянуть внутрь холма фей, если бы даже он поверил в их существование.

Я сидела на кровати, ужасаясь судьбе, оцепеневшая в своем одолженном убранстве. Раздался негромкий звук; тяжелая дверь открылась и снова захлопнулась.

Джейми, облокотившись на дверь, смотрел на меня. Смущение нарастало. Молчание нарушил Джейми.

— Не нужно меня бояться, — мягко произнес он. — Я не собираюсь набрасываться на тебя.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Вообще-то я так и думала. — Сказать по правде, я думала, что он вовсе не прикоснется ко мне, до тех пор, пока я сама его не приглашу. И я действительно собиралась пригласить его сделать значительно больше, чем просто прикоснуться, и довольно скоро.

Я с сомнением посмотрела на Джейми. Полагаю, все было бы сложнее, считай я его непривлекательным, но на самом деле он был очень хорош собой. И все же я больше восьми лет не спала ни с кем, кроме Фрэнка. Кроме того, этот молодой человек, по его собственным словам, был совершенно неопытным. А мне еще никого не приходилось лишать девственности. Даже отметая мои возражения всему происходящему и рассматривая этот вопрос исключительно с практической точки зрения, как, черт побери, к этому подступиться? Пожалуй, мы так и будем топтаться на месте, вылупившись друг на друга, еще дня три-четыре.

Я прокашлялась и похлопала рукой по кровати.

— Гм… не хочешь сесть?

— Ага.

Он пересек комнату с грацией большого кота. Но не сел рядом, а подтянул табурет и уселся напротив, разглядывая меня. Потом протянул руку и взял мою ладонь в свои. Руки у него были крупные и теплые, поросшие негустыми рыжеватыми волосками. От этого прикосновения я слегка вздрогнула и вспомнила отрывок из Ветхого Завета: «Иаков был человек гладкий, а брат его Исав человек косматый». Кисти рук у Фрэнка были длинными и изящными, почти безволосыми, и выглядели аристократически. Я всегда любила смотреть на них, когда он читал лекции.

— Расскажи мне о своем муже, — сказал Джейми, словно читал мои мысли. Я потрясенно выдернула руку.

— Что?

— Слушай, девочка. Мы проведем здесь три или четыре дня. Я, конечно, не делаю вид, что все об этом знаю, но почти всю жизнь я провел на ферме, и если только люди не особенно сильно отличаются от животных, у нас не уйдет много времени на то, чтобы сделать то, что мы должны. Нам хватит времени, чтобы поговорить и перестать бояться друг друга.

Такая откровенная оценка нашего положения помогла мне немного расслабиться.

— А ты меня боишься?

Вообще-то непохоже. Но все-таки он, вероятно, нервничал. Пусть он не робкий шестнадцатилетний юнец, но все же это его первый раз. Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

— Ага. Думаю, больше, чем ты меня. Потому и держу тебя за руки — чтобы мои не дрожали.

Я ему не поверила, но все же слегка сжала его руки.

— Вообще мысль хорошая. Мне кажется, разговаривать легче, когда прикасаешься друг к другу. А почему ты спросил про моего мужа?

Мне в голову пришла дикая мысль, что он хочет узнать о нашей сексуальной жизни с Фрэнком, чтобы понять, чего я от него ожидаю.

— Ну, мне кажется, ты о нем думаешь. Вряд ли нет, учитывая обстоятельства. И мне не хочется, чтобы ты считала, будто тебе нельзя о нем говорить. Пусть теперь я твой муж — очень странное ощущение — но будет неправильно, если ты его забудешь или хотя бы попытаешься забыть. Раз ты его любила, он, должно быть, был хорошим человеком.

— Да… был. — Голос мой задрожал, и Джейми погладил мои ладони большими пальцами.

— Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы почтить его душу, служа его жене.

Он поднес мои руки к губам и церемонно поцеловал каждую.

Я снова прокашлялась.

— Очень любезные слова, Джейми.

Неожиданно он ухмыльнулся.

— Ага. Я их придумал, пока Дугал произносил внизу тосты.

Я глубоко вздохнула.

— У меня есть вопросы, — произнесла я.

Джейми посмотрел на меня, пряча улыбку.

— Полагаю, что есть, — согласился он. — Думаю, при сложившихся обстоятельствах ты имеешь право на любопытство. А что ты хочешь узнать? — Он внезапно вскинул синие глаза, в которых сверкнуло озорство. — Почему я все еще девственник?

— Э-э-э… наверное, это все-таки твое дело, — пробормотала я. В комнате вдруг сделалось ужасно жарко, я выдернула у него одну руку, чтобы взять носовой платок, и нащупала при этом в кармане что-то твердое.

— Ой, я забыла! Твое кольцо! — Я вытащила кольцо и протянула его Джейми — тяжелый золотой ободок с большим рубином. Но он не надел его на палец, а положил в сумку.

— Это обручальное кольцо моего отца, — объяснил Джейми. — Обычно я его не ношу, но… ну, мне хотелось оказать тебе честь и выглядеть как можно лучше. — Сделав такое признание, он немного покраснел и начал старательно застегивать сумку.

— Ты оказал мне большую честь, — произнесла я, невольно улыбаясь. Добавлять рубиновое кольцо к блистающему великолепию его костюма — все равно, что возить уголь в Ньюкасл, но меня тронуло само его желание.

— Как только смогу, я добуду такое, чтоб было тебе как раз, — пообещал он.

— Это неважно, — сказала я, чувствуя себя неловко. В конце концов, я-то собиралась поскорее исчезнуть отсюда. — Э-э-э… у меня, собственно, только один вопрос, — добавила я, возвращаясь к «повестке дня». — Если, конечно, ты не против ответить. Почему ты согласился жениться на мне?

— А-а. — Джейми отпустил мои руки и отклонился назад. Некоторое время он молчал, разглаживая на коленях шерстяную ткань, и под тяжелой драпировкой я хорошо видела напрягшиеся мышцы. — Да, пожалуй, я мог обойтись и без этого разговора, — усмехнулся он.

— Нет, в самом деле, — настаивала я. — Почему?

Джейми вдруг успокоился.

— Прежде, чем я скажу тебе это, Клэр, я хочу попросить тебя о чем-то, — произнес он медленно.

— О чем же?

— О честности.

Должно быть, я вздрогнула, потому что Джейми, положив руки на колени, наклонился вперед.

— Я знаю, есть вещи, о которых ты не хочешь мне рассказывать, Клэр. Вероятно, просто не можешь мне о них рассказать.

Ты даже не представляешь себе, насколько прав, подумала я.

— Я не буду давить на тебя, никогда, или настаивать на том, чтобы узнать о вещах, которые касаются только тебя, — серьезно произнес он и посмотрел на свои ладони, теперь плотно сжатые. — И есть вещи, о которых я не могу рассказать тебе, во всяком случае, пока. И я никогда не попрошу тебя о том, чего ты не сможешь мне дать. Попрошу о другом — если рассказываешь мне что-нибудь, говори правду. Я обещаю тебе то же самое. Между нами ничего ничего нет, кроме… уважения, возможно. И я считаю, что при уважении есть место для секретов, но не для лжи. Ты согласна? — И протянул мне руки ладонями вверх. Я хорошо видела на его запястье темную полоску, оставшуюся от обетов на крови. Я положила свои руки на его ладони.

— Да, согласна. Обещаю честность.

Его пальцы охватили мои.

— Обещаю то же самое. А теперь… — тут он глубоко вздохнул, — ты спрашивала, почему я женился на тебе?

— Я просто немного любопытна, — ответила я.

Джейми улыбнулся. В глазах тоже сверкали смешливые искорки.

— Ну, не скажу, что я тебя за это виню. У меня было несколько причин. И по правде говоря, одну — возможно, две — я тебе сейчас не открою. Позже. Основная причина… думаю, та же, по которой ты вышла за меня. Чтобы спасти тебя от лап Черного Джека Рэндалла.

Я вздрогнула, вспомнив о капитане, и пальцы Джейми сжались чуть сильнее.

— Ты в безопасности, — твердо сказал он. — Ты носишь мою фамилию, у тебя есть мой клан, а если возникнет необходимость — я буду защищать тебя собственным телом. Пока я жив, он не наложит на тебя лапы.

— Спасибо, — ответила я. Глядя на это юное, сильное, решительное лицо, на широкие скулы и тяжелые челюсти, я в первый раз почувствовала, что нелепый план Дугала на самом деле вполне разумное предложение.

Защищать тебя собственным телом. Эта фраза особенно впечатлила меня. Стоило только посмотреть на его могучие плечи и вспомнить изящную свирепость, которую Джейми продемонстрировал, фехтуя при лунном свете. Он имел в виду именно то, что сказал, и его шрамы подтверждали это.

Джейми был не старше, чем многие летчики и пехотинцы, за которыми я ухаживала, и, так же, как и они, он знал цену обязательствам. И дал мне вовсе не романтическую клятву, а твердое обещание спасти меня ценой собственной жизни. Я могла только надеяться, что смогу предложить ему что-нибудь взамен.

— Это с твоей стороны исключительная доблесть, — совершенно искренне сказала я. -Но стоило ли оно того? В смысле — стоило ли жениться?

— Да, — кивнул Джейми. И снова улыбнулся, немного угрюмо. — Ты же знаешь, мне многое известно об этом человеке. Если бы я мог, не доверил бы ему и собаку, уж не говоря о беспомощной женщине.

— Я польщена, — сухо бросила я, и Джейми расхохотался. Потом встал и подошел к столу у окна. Кто-то — может быть, хозяйка — принес букетик полевых цветов и поставил его в стакан для виски. Рядом стояла бутылка вина и два бокала.

Джейми налил вина и вернулся обратно, протянул мне бокал и сел на место.

— Не такое хорошее, как из личных запасов Каллума, но и не самое плохое, — улыбнулся он и поднял бокал. — За мистрисс Фрэзер, — мягко произнес он, и я снова ощутила панику. Но решительно подавила ее и тоже подняла бокал.

— За честность, — объявила я, и мы выпили.

— Ну, это одна причина, — опустив бокал, сказала я. — Есть еще какие-нибудь, о которых ты можешь мне сообщить?

Он внимательно изучал свой бокал.

— Может, я просто хотел уложить тебя в постель? — И резко поднял глаза. — Об этом ты не думала?

Если Джейми собирался привести меня в замешательство, это ему отлично удалось, но я твердо вознамерилась не показывать этого.

— В самом деле? — довольно дерзко уточнила я.

— Если говорить честно? Да. — Синие глаза не отрывались от ободка бокала.

— Но для этого совсем не обязательно было жениться на мне, — возразила я.

Кажется, он был искренне потрясен.

— Ты же не думаешь, что я бы взял тебя, не женившись?

— Многие мужчины именно так и поступили бы, — ответила я, развеселившись от такой невинности.

Он забормотал что-то бессвязное, потом взял себя в руки и с церемонным достоинством заявил:

— Может, тебе покажется, что я слишком много на себя беру, но мне нравится думать, что я не «многие мужчины» и что я не обязан подгонять свое поведение под самый низкий общий знаменатель.

Меня по-настоящему тронуло такое заявление, и я заверила Джейми, что до сих пор считала его поведение исключительно галантным и джентльменским, и извинилась за любые сомнения, которыми непредумышленно принизила его побуждения.

На этой дипломатической ноте мы прервались, и Джейми снова наполнил бокалы.

* * *

Какое-то время мы молчали, попивая вино. Оба чувствовали неловкость после такого взрыва откровений. Стало быть, я все-таки могла ему кое-что предложить. Если уж быть до конца честной, подобная мысль приходила мне в голову еще до того, как мы попали в эту абсурдную ситуацию. Джейми был весьма привлекательным юношей. И сразу после моего прибытия в замок был тот момент, когда я сидела у него на коленях и…

Я наклонила бокал и осушила его до дна. Потом снова похлопала по кровати.

— Сядь рядом со мной, — попросила я. — И… — я поискала какую-нибудь нейтральную тему для беседы, чтобы сгладить неловкость от тесного соседства, — и расскажи мне о своей семье. Где ты рос?

Кровать под его весом прогнулась, и я едва сдержалась, чтобы не скатиться на Джейми. Он сел так близко, что рукав рубашки задевал мою руку. Я положила расслабленную руку на бедро, и Джейми очень естественно взял ее в свою, прислонившись к стене. Мы не смотрели вниз, но оба четко осознавали эту связь, словно были навеки спаяны друг с другом.

— Гм. С чего же начать?

Он положил ноги на табурет и скрестил их. Невольно развеселившись, я узнала горца, усаживающегося поудобнее, чтобы неспешно начать разбираться в запутанном клубке семейных и клановых взаимоотношений. Такой разбор составляет основу практически каждого мало-мальски значительного события в шотландских горах. Мы с Фрэнком как-то провели целый вечер в деревенском пабе, зачарованные беседой двух чудаковатых старикашек, в ходе которой выяснилось, что виновата в недавнем уничтожении старинного амбара наследственная вражда, начало которой датируется, насколько я расслышала, 1790 годом.

Я потрясенно (к чему уже начала понемногу привыкать) сообразила, что та самая вражда, исток которой, по моему мнению, давно затерялся в туманах времени, еще и не началась. Подавив мысленную неразбериху, вызванную этим осознанием, я заставила себя обратить внимание на рассказ Джейми.

— Мой отец был, разумеется, Фрэзер, младший единокровный брат нынешнего лорда Ловата. А мать — из Маккензи. Ты знаешь, что Дугал и Каллум — мои дядья?

Я кивнула. Хотя цвет волос у них отличался, сходство было несомненным. Широкие скулы и длинный, прямой, острый нос Джейми унаследовал от Маккензи.

— Ага. Ну, моя мать была их сестрой, и у них было еще две сестры. Тетушка Дженет уже умерла, как и моя мать, а тетушка Джокаста замужем за кузеном Руперта и живет недалеко от озера Лох Эйлин Мор. У тетушки Дженет шестеро детей: четыре сына и две дочери, у тетушки Джокасты трое, все дочери, у Дугала — четыре дочери, у Каллума — только малыш Хеймиш, а у моих родителей — я и моя сестра, названная в честь тетушки Дженет, но мы ее всегда называем Дженни.

— Так Руперт что, тоже Маккензи? — спросила я, изо всех сил стараясь сидеть прямо.

— Ага. Он… — Джейми задумался. — Он — двоюродный брат Дугала, Каллума и Джокасты, стало быть, мой двоюродный дядя. Отец Руперта и мой дед Джейкоб были братьями…

— Погоди. Не надо забираться так далеко, а то я окончательно запутаюсь. Мы еще не добрались до Фрэзеров, а я уже заблудилась среди твоих кузенов и прочих родственников.

Джейми потер подбородок, размышляя.

— Гм-м. Ну, со стороны Фрэзеров все немного сложнее, потому что дед Саймон женился трижды, стало быть, у отца два комплекта единокровных братьев и сестер. Давай остановимся на том, что у меня шесть дядюшек Фрэзеров и три тетки — это те, кто еще жив, а про кузенов пока не будем.

— Давай. — Я наклонилась вперед и налила нам еще по бокалу вина.

Как выяснилось, клановые территории Маккензи и Фрэзеров кое-где соприкасаются внутренними границами и тянутся рядом от западного морского побережья мимо нижней части Лох Несса.

Эта общая граница, как часто случается с границами, была весьма неопределенной и не отмеченной на карте, сдвигаясь то в одну, то в другую сторону в зависимости от времени, привычки и союзов. Вдоль этой границы, у южной оконечности земель клана Фрэзеров, находится небольшое поместье Брох Туарах, собственность Брайана Фрэзера, отца Джейми.

— Земля там очень даже богатая, хорошая рыбалка и довольно большой лес, где можно поохотиться. Поместье кормит шестьдесят арендаторов и небольшую деревушку, называется Брох Мордха. Ну, и дом, конечно, есть — вполне современный, — гордо подчеркнул он, — и старый брох, который мы теперь используем под зерно и животных.

— Дугал и Каллум ничуть не обрадовались, что их сестра вышла за Фрэзера, и настояли на том, что она будет жить на своей земле, а не на земле Фрэзеров. Поэтому Лаллиброх — так его называют те, кто в нем живет, был передан моему отцу, но в акте передачи есть условие, что земля наследуется по линии матери, Эллен. Если бы она умерла бездетной, после смерти отца земля вернулась бы к лорду Ловату, и неважно, были бы у отца дети от другой жены или нет. Но он не женился во второй раз, а я — сын своей матери. Стало быть, Лаллиброх мой, со всем ценным, что в нем имеется.

— По-моему, вчера ты говорил, что у тебя нет никакой собственности. — Я отхлебнула вина. Очень даже неплохое, и с каждым глотком становится лучше. Мне подумалось, что, пожалуй, стоит остановиться.

Джейми покачал головой.

— Ну да, он мне принадлежит, это верно. Да только проку от него никакого, потому что я не могу туда поехать. — Он, как бы извиняясь, посмотрел на меня. — Понимаешь, есть такой пустячок, как цена за мою голову.

После того, как Джейми бежал из форта Уильям, его взяли в дом Дугала, Биннахд (что означает «благословенный», — объяснил он), чтобы он оправился от ран и последовавшей затем лихорадки. Оттуда он отправился во Францию и провел там два года, сражаясь во французской армии у границ Испании.

— Ты провел два года во французской армии и остался девственником? — недоверчиво выпалила я. Я ухаживала за очень многими французами и сильно сомневалась, чтобы отношение галлов к женщинам ощутимо изменилось за двести лет.

Уголки губ Джейми дернулись, он искоса посмотрел на меня.

— Если б ты видела шлюх, которые обслуживают французскую армию, Сасснек, ты бы удивилась, что я вообще решаюсь теперь прикоснуться к женщине, а уж о постели и говорить не приходится.

Я поперхнулась, расплескивая вино и кашляя, так что Джейми пришлось постучать меня по спине. Наконец, едва дыша, с красным лицом, я попросила его продолжать рассказ.

Он вернулся в Шотландию примерно год назад и провел шесть месяцев, живя то один, то в шайке «людей вне закона» — людей без клана; то впроголодь в лесу, то воруя скот с равнин.

— А потом кто-то треснул меня по голове топором или чем-то в этом роде, — пожал Джейми плечами. — И о том, что произошло в следующие два месяца, я вынужден верить на слово Дугалу, потому что сам-то я ничегошеньки не замечал.

Когда это случилось, Дугал находился в имении неподалеку. Позванный на помощь друзьями Джейми, он как-то сумел переправить племянника во Францию.

— А почему во Францию? — не поняла я. — Наверняка он страшно рисковал, отправляя тебя так далеко.

— Еще больше он рисковал, если б оставил меня здесь. Вокруг было полно английских патрулей — мы с ребятами довольно заметно там похозяйничали — и мне кажется, Дугал не хотел, чтобы они наткнулись на меня, лежавшего без чувств в хижине какого-нибудь крестьянина.

— Или в его собственном доме? — довольно цинично подсказала я.

— Думаю, он взял бы меня домой, если бы не две вещи. Во-первых, как раз в это время у него гостил англичанин. А во-вторых, он был уверен, что я все равно умру, поэтому и отправил меня в монастырь.

Аббатство Св. Анны в Бопре, на французском побережье, было наследственным владением прежнего Александра Фрэзера, нынешнего аббата этого святилища обучения и поклонения. Одного из шести дядюшек Джейми.

— Они с Дугалом не выносят друг друга, — объяснил Джейми, — но Дугал понимал, что помочь мне здесь почти невозможно. Если уж мне и могли помочь, то только там.

Так и произошло. Благодаря медицинским знаниям монахов и собственному сильному организму, Джейми с помощью святых братьев ордена Св. Бенедикта выжил и постепенно оправился.

— Как только я выздоровел, сразу же вернулся, — рассказывал он. — Дугал со своими людьми встретил меня на берегу, и мы как раз направлялись в земли Маккензи, когда… гм… встретили тебя.

— Капитан Рэндалл сказал, что вы воровали скот, — напомнила я.

Джейми широко улыбнулся, ничуть не задетый таким обвинением.

— Ну, Дугал не тот человек, что упустит возможность немного подзаработать, — заметил он. — Мы наткнулись на отличное стадо, которое паслось на лугу, и рядом никого. Так что… — Он пожал плечами, фаталистически соглашаясь с неизбежностью.

Видимо, я подоспела к самому концу стычки между людьми Дугала и драгунами Рэндалла. Заметив идущих в их сторону англичан, Дугал послал половину своих людей перегнать скот в обход чащи, а остальные шотландцы затаились среди деревьев, готовые напасть на англичан, когда те приблизятся.

— Отлично сработало, — одобрительно подчеркнул Джейми. — мы выскочили и с воплями поскакали прямо на них. Они, конечно, погнались за нами, и мы устроили отличные скачки, сначала вверх по холму, потом через речки, по скалам и все такое. А в это время остальные разбирались с коровами. А потом мы потеряли красномундирников и собрались в той хижине, где я тебя и увидел впервые.

— Понятно, — сказала я. — Только почему ты вообще вернулся в Шотландию? По-моему, безопаснее было оставаться во Франции.

Джейми открыл рот для ответа, подумал и просто глотнул вина. Очевидно, я подобралась слишком близко к его собственным тайнам.

— Знаешь, Сасснек, это длинная история, — уклончиво ответил он. — Я расскажу тебе потом, хорошо? А сейчас давай поговорим о тебе. Не хочешь рассказать о своей семье? Если, конечно, это возможно, — торопливо добавил он.

Я немного подумала, но вроде бы особого риска в том, чтобы рассказать ему про родителей и про дядю Лэмба, не было. В конце концов, в профессии дяди Лэмбы имелось некоторое преимущество. Ученый, занимающийся античностью; в этом было так же много — или так же мало — смысла что в восемнадцатом, что в двадцатом столетии.

И я рассказала, опуская, конечно, такие мелочи, как автомобили, аэропланы и войну. Он внимательно слушал, время от времени задавал вопросы, выражал сочувствие, узнав о смерти моих родителей, проявлял интерес к дяде Лэмбу и его открытиям.

— А потом я встретила Фрэнка, — завершила я рассказ. И замолчала, потому что не знала точно, сколько еще могу рассказать, не ступая на опасную территорию. К счастью, Джейми выручил меня.

— Но пока ты не готова говорить о нем, — понимающе произнес он. Я кивнула, не в силах подобрать слова, и почувствовала, что перед глазами все расплывается. Джейми отпустил мою руку, которую все это время держал, и обнял меня, ласково притянув мою голову себе на плечо.

— Все в порядке, — сказал он, поглаживая меня по волосам. — Ты устала, девочка? Оставить тебя, чтобы ты поспала?

На мгновение я едва не впала в соблазн сказать «да», но тут же поняла, что это будет нечестно и трусливо. Тогда я прокашлялась и выпрямилась, покачав головой.

— Нет, — произнесла я, глубоко вздохнув. От Джейми слабо пахло мылом и вином. — Все хорошо. Расскажи мне… расскажи мне, во что ты играл, когда был мальчиком.

* * *

Комната освещалась толстой свечой, которая могла гореть двенадцать часов. Часы на ней отмечались полосками темного воска. Мы проговорили три полоски, отпуская руки только для того, чтобы налить еще вина или посетить «укромный уголок», спрятанный в углу за занавеской. Вернувшись оттуда в очередной раз, Джейми зевнул и потянулся.

— Ужасно поздно, — сказала я, тоже встав. — Может, пора ложиться в постель?

— Хорошо. — И Джейми потер затылок. — В постель? Или спать? — Он вопросительно изогнул бровь, уголок его рта тоже изогнулся.

Честно говоря, мне было с ним так уютно, что я почти забыла, для чего мы здесь. Но услышав его слова, снова ударилась в панику.

— Ну… — слабо пискнула я.

— И вообще, ты ведь не собираешься спать в этом платье, правда? — спросил Джейми в своей обычной практичной манере.

— Ну… нет, думаю, не собираюсь.

Сказать по правде, во время всех этих суматошных событий я даже не подумала о ночном одеянии — впрочем, у меня его и не было. Я спала либо в сорочке, либо без нее, в зависимости от погоды.

У Джейми тоже не было ничего, кроме одежды на нем. Он явно собирался ложиться либо в рубашке, либо обнаженным, а это, конечно, ускорит события.

— Ну, так иди сюда, я помогу тебе с кружевами и прочим.

Его руки дрожали, когда он начал меня раздевать. Но в борьбе с дюжинами крохотных пуговок он слегка забылся.

— Ха! — триумфально объявил Джейми, когда расстегнул последнюю, и мы хором расхохотались.

— Теперь позволь, я помогу тебе, — сказала я, решив, что откладывать неизбежное бессмысленно. Потянулась и расстегнула его рубашку, запустив под нее руки. Я медленно провела ладонями по его груди, ощущая тугие завитки волос и мягкие ложбинки вокруг сосков Джейми. Он стоял спокойно, но дышал учащенно. Я опустилась на колени, чтобы расстегнуть на нем ремень.

Раз уж это все равно должно случиться, подумала я, пусть случится прямо сейчас. И провела руками по его прикрытым килтом бедрам, крепким и сухощавым.

И хотя к этому времени я точно знала, что именно носит под килтом большинство шотландцев — ничего — все равно в какой-то степени это оказалось для меня потрясением.

Он поднял меня на ноги и склонил голову, чтобы поцеловать меня. Поцелуй продлился долго, а его руки в это время искали завязки моих нижних юбок.

Они упали на пол накрахмаленной волной, и я осталась в одной сорочке.

— Где ты научился так целоваться? — спросила я, задыхаясь. Он ухмыльнулся и снова привлек меня к себе.

— Я сказал, что я девственник, а не монах. — И снова поцеловал меня. — А если мне потребуется руководство, я спрошу тебя.

Джейми крепко прижал меня к себе, и я почувствовала, что он более чем готов заняться делом. И с некоторым изумлением поняла, что и я тоже готова. Сказать по правде, не знаю уж, почему: из-за ночного часа, из-за вина, из-за его привлекательности или из-за всех пережитых лишений, но я его ужасно хотела.

Я вытянула его рубашку из-под килта и провела руками по груди, обводя большими пальцами соски. Они тут же напряглись, и Джейми резко прижал меня к груди.

— У-уф, — сказала я, пытаясь вдохнуть. Он тут же отпустил меня, извиняясь.

— Да нет, не волнуйся. Поцелуй меня еще раз.

Он повиновался, на этот раз спустив с моих плеч бретельки сорочки.

Потом он отступил назад, обхватил ладонями мои груди и потер мне соски так же, как я терла его. Я сражалась с пряжкой, на которую застегивался килт.

Пальцы Джейми помогли мне, и пряжка, щелкнув, расстегнулась.

Внезапно он подхватил меня на руки и сел на кровать, усадив меня на колени.

— Скажи, если я буду чересчур груб, или вели остановиться, если хочешь. В любой момент, пока мы не соединились. Не думаю, что смогу остановиться после этого, — хрипловато попросил Джейми.

Вместо ответа я обняла его за шею и потянула на себя, направляя его к влажной щели между моими ногами.

— Святый Боже, — выдохнул Джеймс Фрэзер, никогда не поминавший всуе своего Господа.

— Только не останавливайся, — выдохнула я…

* * *

Потом мы лежали рядом, и казалось совершенно естественным, что моя голова покоилась у него на груди. Мы хорошо подходили друг другу, и прежняя скованность почти исчезла, растворившись в нашем общем возбуждении и в новизне изучения друг друга.

— Это походило на то, как ты себе это представлял? — с любопытством спросила я. Он засмеялся, и в ухе у меня зарокотало.

— Почти. Только я думал… а, неважно.

— Нет, скажи. Что ты думал?

— Ни за что не скажу. Ты будешь смеяться.

— Обещаю, что не буду. Скажи.

Он пригладил мне волосы, откинув кудряшки с уха.

— Ну ладно. Я не знал, что это можно делать лицом к лицу. Думал, нужно заходить сзади; ну, знаешь, как лошади.

Сдержать обещание оказалось очень трудно, но я не засмеялась.

— Я понимаю, что это звучит глупо, — защищаясь, сказал Джейми. — Просто… ну, знаешь, как в голову приходят всякие мысли, пока ты еще ребенок, и как-то там остаются?

— Ты никогда не видел, как люди занимаются любовью?

Я по-настоящему удивилась, уже навидавшись хижин, где в одной комнате живут целые семьи. Конечно, родители Джейми — не крестьяне, но все-таки трудно представить себе шотландского ребенка, который ни разу не видел, как совокупляются взрослые.

— Видел, конечно, но это обычно происходило под одеялом. Я только видел, что мужчина бывает наверху. Это-то уж я знаю!

— М-м. Да, я заметила.

— Я тебя придавил? — заволновался он.

— Не особенно. И что, ты в самом деле так думал?

Я не смеялась, но не ухмыляться не могла. Он слегка порозовел.

— Ага. Я один раз видел, как мужчина взял женщину, прямо под открытым небом. Но это… в общем, он ее изнасиловал, вот что, и взял ее сзади. На меня это произвело сильное впечатление, и, как я уже говорил, так и отложилось в голове.

Джейми продолжал обнимать меня, оглаживая, как, успокаивая, оглаживал лошадей. Но постепенно его движения менялись, делаясь более уверенными и изучающими.

— Я хочу тебя о чем-то спросить, — сказал он, проводя рукой по моей спине.

— Что?

— Тебе понравилось? — довольно застенчиво поинтересовался он.

— Да, — честно ответила я.

— О, я так и подумал, а Муртаг говорил, что женщинам обычно все равно, поэтому я должен кончить как можно скорее.

— Да что твой Муртаг в этом понимает? — негодующе воскликнула я. — Чем медленнее, тем лучше, для большинства женщин.

Джейми снова клокочуще засмеялся.

— Ну, тебе лучше знать, чем Муртагу. Вообще мне вчера много чего по этому поводу насоветовали, и Муртаг, и Руперт, и Нед. Но мне почти все показалось неправдоподобным, так что я решил судить самостоятельно.

— Пока это тебя ни к чему плохому не привело, — сказала я, накручивая на палец волосок у него на груди. — Какие еще мудрых советов тебе надавали?

Его кожа казалась в пламени свечи червоным золотом. К моему изумлению, от смущения она еще сильнее покраснела.

— Я не могу этого повторить. И все равно, как я уже сказал, почти все оказалось неправильным. И потом, я видел самых разных животных, которые спаривались, и все они справляются вообще без чужих советов. Поэтому я и решил, что люди тоже могут.

Я искренне забавлялась мыслью о том, что кто-то ищет приемы сексуальной техники на скотном дворе и в лесу, а не в грязных журнальчиках и в раздевалках.

— И каких спаривающихся животных ты видел?

— О, самых разных. Понимаешь, наша ферма находится рядом с лесом, и я проводил там много времени — охотился или отыскивал заблудившихся коров. Конечно, я видел лошадей и коров, кур, голубей, собак и кошек, оленей, белок, кроликов, вепря… О! А однажды — даже змей!

— Змей?!

— Ага. Ты знала, что у змей два члена? В смысле, у змей-самцов?

— Нет. Ты уверен?

— Ага, и оба раздвоены, вот так. — Он растопырил средний и указательный пальцы.

— Здорово неудобно для самок, — захихикала я.

— Ну, ей понравилось, — заверил меня Джейми. — Конечно, насколько я могу судить — у змей не особенно выразительные лица.

Я спрятала лицо у него на груди, фыркая от смеха. Его приятный мускусный запах смешивался с резким запахом льна.

— Сними рубашку, — попросила я, садясь и потянув за воротничок.

— Зачем? — спросил Джейми, но тоже сел и повиновался. Я встала перед ним на колени, восхищаясь его телом.

— Потому что я хочу посмотреть на тебя.

Он был прекрасно сложен, с длинными, изящными костями и плоскими мускулами, выпуклой грудью и впалым животом. Джейми поднял брови.

— Ну, тогда пусть все будет по-честному. Сними и свою тоже.

Он помог мне выбраться из измятой сорочки, стянув ее вниз, через бедра. Потом взял меня за талию и стал внимательно рассматривать. Я засмущалась.

— Ты что, никогда раньше не видел обнаженных женщин?

— Видел, но не так близко. — Он широко ухмыльнулся. — И они не были моими. — Он погладил мне бедра. — У тебя отличные широкие бедра. Думаю, ты будешь хорошим производителем.

— Что?! — Я с негодованием отпрянула, но Джейми притянул меня к себе и опрокинул на кровать, упав сверху. Он удерживал меня до тех пор, пока я не перестала сопротивляться, а потом приподнял, чтобы наши губы встретились.

— Я знаю, одного раза достаточно, чтобы наш брак стал законным, но… — Он робко замолчал.

— Ты хочешь еще?

— Ты не будешь очень против?

Я и на этот раз не засмеялась, но мне показалось, что от усилия сдержаться у меня заскрипели ребра.

— Нет, — очень серьезно ответила я. — Не буду.

* * *

— Хочешь есть? — тихо спросила я спустя некоторое время.

— Я изголодался. — Он наклонил голову и слегка прикусил мне сосок, потом с ухмылкой посмотрел на меня. — Но от еды тоже не откажусь. — И перекатился на край кровати. — В кухне, наверное, есть холодная говядина и хлеб, а может, и вино. Сейчас я схожу и принесу нам ужин.

— Нет, не вставай. Я сама.

Я спрыгнула с кровати и пошла к двери, накинув сорочку и закутавшись в шаль, потому что в коридоре было прохладно.

— Стой, Клэр! — закричал Джейми. — Лучше я… — Но я уже открыла дверь.

Мое появление было встречено хриплыми восторженными воплями не менее полутора десятков мужчин. Они сидели у камина в нижней гостиной, пили, ели и кидали кости. Я в замешательстве остановилась на площадке, пятнадцать лиц с плотоядным выражением уставились на меня, поблескивая в свете пламени камина.

— Эй, девица! — заорал Руперт. — Ты что, все еще можешь ходить? Так значит, Джейми плохо выполняет свои обязанности?

Эту сальность встретили взрывами хохота и множеством других, еще более грубых замечаний о доблестях Джейми.

— Если ты уже замучила Джейми, я с радостью займу его место! — предложил невысокий темноволосый юнец.

— Нет-нет, девица, с него толку не будет, возьми лучше меня! — выкрикнул другой.

— Зачем вы ей нужны, парни? — завопил совершенно пьяный Муртаг. — После Джейми ее может удовлетворить только что-нибудь вроде этого! — И замахал над головой огромной костью. Вся компания просто покатилась от хохота.

Я метнулась назад в комнату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, уставившись на Джейми. Он, голый, лежал на кровати и трясся от смеха.

— Я пытался тебя предупредить, — задыхаясь, выдавил он. — Жаль, что ты не видишь своего лица!

— Скажи мне, — прошипела я, — что все эти мужланы там делают?

Джейми грациозно соскользнул с нашего брачного ложа и, стоя на коленях, начал копаться в кучке сброшенной на пол одежды.

— Свидетели, — коротко бросил он. — Дугал не хочет, чтобы возникли хоть какие-то зацепки для аннулирования этого брака. — Он выпрямился, держа в руках килт, и начал закручивать его на бедрах, ухмыляясь мне. — Боюсь, твоя репутация подорвана, Сасснек, и восстановлению не подлежит.

И повернулся к двери, как был, без рубашки.

— Не ходи туда! — в панике крикнула я. Он обернулся и ободряюще улыбнулся мне, положив руку на ручку двери.

— Не волнуйся, девочка. Раз уж они свидетели, должны же хоть что-то увидеть. Кроме того, я не собираюсь голодать следующие три дня, опасаясь насмешек.

И вышел из комнаты под хор непристойностей и аплодисментов, оставив дверь приоткрытой. Я слышала, как он шел к кухне под поздравления, вульгарные вопросы и похабные советы.

— Как прошел первый раз, Джейми? Кровь шла? — заорал легко узнаваемый мрачный голос Руперта.

— Нет, а у тебя сейчас пойдет, старый ты мошенник, если не заткнешься, — раздался голос Джейми с сильным шотландским акцентом. Эту реплику встретили с восторженными завываниями. Пока Джейми шел вниз, в кухню, и снова поднимался вверх по лестнице, насмешки и подтрунивания не прекращались.

Я пошире открыла дверь, чтобы впустить Джейми с красным от огня камина лицом и руками, полными еды и питья. Он скользнул внутрь в сопровождении последнего взрыва веселья снизу.

— Я принес побольше, так что пока нам не придется туда выходить, — сказал он, выставляя тарелки на стол и старательно отводя взгляд в сторону. — Поешь немного?

Я протянула руку за бутылкой вина.

— Не сейчас. Мне необходимо выпить.

* * *

В нем была некая могучая побудительная сила, которая вызывала во мне ответный порыв, несмотря на всю его неуклюжесть.

Не желая ни учить его, ни подчеркивать собственную опытность, я просто позволяла ему делать то, что он хочет, лишь иногда подсказывая что-нибудь вроде того, что можно удерживать свой вес на локтях, а не давить мне на грудь.

Он был слишком изголодавшимся и слишком неуклюжим для того, чтобы проявлять нежность, и все-таки занимался любовью с неослабевающей радостью, которая заставила меня решить: мужская девственность была товаром, который очень сильно недооценивают. Кроме того, он проявлял удивительную заботу, которая одновременно располагала и раздражала.

В какой-то момент нашего третьего захода я выгнулась, сильно прижавшись к нему, и закричала. Джейми тут же отпрянул с испуганным и извиняющимся видом.

— Прости, — пробормотал он. — Я не хотел сделать тебе больно.

— Ты и не сделал. — Я томно потянулась, чувствуя себя просто восхитительно.

— Ты уверена? — спросил он, разглядывая меня в поисках повреждений. И меня осенило — наскоро обучавшие его Муртаг и Руперт безусловно многое упустили.

— И это происходит каждый раз? — зачарованно спросил Джейми после того, как я просветила его, и я начала чувствовать себя то ли Женой из Бата, то ли японской гейшей. Мне никогда и в голову не приходило, что придется стать наставницей в искусстве любви, но должна признать, что в этой роли имеется определенная притягательность.

— Нет, не каждый, — весело ответила я. — Только если мужчина — хороший любовник.

— О! — Его уши слегка порозовели, а я встревожилась, заметив, что выражение искреннего интереса сменяется растущей решимостью.

— Ты скажешь мне, что я должен буду делать в следующий раз?

— Ты не должен делать ничего особенного, — заверила я. — Просто действуй медленно и будь внимателен. Собственно, чего ждать-то? Ты уже готов.

Джейми удивился.

— Тебе не нужно ждать? Вот я не могу сделать это сразу же после…

— Ну, женщины устроены по-другому.

— Ага, я заметил, — пробормотал он и обхватил мое запястье большим и указательным пальцем. — Просто ты такая маленькая. Я все время боюсь, что сделаю тебе больно.

— Не сделаешь, — нетерпеливо прервала его я. — А если и сделаешь, я не буду возражать.

Заметив озадаченное выражение его лица, я решила продемонстрировать, что именно имею в виду.

— Что ты делаешь? — потрясенно ахнул он.

— Именно то, на что это похоже. Не дергайся.

Через несколько секунд я пустила в ход зубки, прикусывая все сильнее, и наконец Джейми со свистом втянул в себя воздух. Я остановилась.

— Больно?

— Да. Чуть-чуть. — Его голос звучал полузадушенно.

— Мне перестать?

— Нет!!!

И я продолжила, действуя намеренно грубо. Джейми внезапно содрогнулся с таким стоном, словно я вырвала из груди его сердце. Он лежал, дрожа и тяжело дыша, потом пробормотал что-то по-гаэльски, не открывая глаз.

— Что ты сказал?

— Я сказал, — открыл он глаза, — что думал, будто сердце сейчас разорвется.

Я довольно ухмыльнулась.

— Так что же, Муртаг и компания не рассказывали тебе об этом?

— Ага, рассказывали. Только я им не поверил.

Я расхохоталась.

— В таком случае лучше не говори мне, что еще они тебе рассказывали. Теперь ты понял, что я имела в виду, когда говорила, что не буду против некоторой твоей грубости?

— Ага. — Он глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул. — А если я сделаю так тебе, ты почувствуешь то же самое?

— Понимаешь, — медленно протянула я, — я не очень-то знаю.

До сих пор я изо всех сил старалась не думать о Фрэнке, понимая, что на свадебном ложе не должно быть больше двух человек, независимо от того, как они там оказались. Джейми очень отличался от Фрэнка и телом, и умом, но ведь дело-то в том, что два тела могут соединиться довольно ограниченным количеством способов, а мы еще не определили ту степень близости, при которой любовные отношения допускают безграничное разнообразие. Нельзя было избежать некоторого подражания, но неисследованные области еще оставались.

Джейми вскинул брови в насмешливой угрозе.

— О, так тебе тоже не все известно? Ну, мы с тобой это выясним, верно? Сразу же, как только я наберусь для этого сил. — Он закрыл глаза. — Скажем, как-нибудь на той неделе.

* * *

Я проснулась за несколько часов до рассвета, дрожа от ужаса.

Не могу припомнить, что за сон разбудил меня, но резкий переход к реальности оказался не менее пугающим. Этой ночью я сумела на время позабыть о своем положении, утонув в наслаждениях недавно открытой близости, но теперь я была одна, лежала рядом со спящим незнакомцем, с которым так запутанно переплелась моя жизнь, и невидимая угроза медленно наполняла комнату.

Видимо, я издала какой-то тревожный возглас, потому что одеяло взметнулось вверх, и незнакомец, лежавший в моей постели, выпрыгнул на пол с той же пугающей до полусмерти внезапностью, с какой взлетает прямо из-под ног фазан. Он скорчился у двери комнаты, почти неразличимый в предрассветной тьме.

Постояв у двери, он быстро обошел комнату, беззвучно скользя от двери к окну, а оттуда к кровати. То, как он держал руку, подсказало мне, что в ней оружие, хотя в темноте я не видела, какое именно. Убедившись, что опасности нет, он сел рядом со мной и убрал кинжал (или что там было) на место, над изголовьем кровати.

— С тобой все в порядке? — шепнул он, проведя пальцами по моей влажной щеке.

— Да. Прости, что я тебя разбудила. Мне приснился кошмар. Какого черта… — я хотела спросить, почему он так неожиданно вскочил.

Крупная теплая рука погладила меня по голой ноге, помешав закончить вопрос.

— Ничего удивительного — ты застыла.

Все та же рука подтолкнула меня под одеяло, на нагретое, только что освободившееся место. — Это я виноват, — пробормотал он. — Перетянул на себя все одеяла. Боюсь, что я еще не привык делить постель с женщиной.

Он уютно закутал меня одеялом и лег рядом. Еще через миг протянул руку и прикоснулся к моему лицу.

— Это из-за меня? — тихо спросил он. — Ты меня не переносишь?

Я то ли истерически рассмеялась, то ли всхлипнула.

— Нет, не из-за тебя.

И потянулась к его руке, чтобы прижать ее к себе. Пальцы наткнулись на одеяло, потом на теплую плоть, но наконец я нашла то, что искала. Мы лежали рядом и разглядывали низкие балки потолка.

— А если бы я сказала, что не переношу тебя? — вдруг спросила я. — Что бы ты тогда сделал?

Он пожал плечами, и кровать скрипнула.

— Сказал бы Дугалу, что ты требуешь аннулировать брак из-за отсутствия консуммации.

На этот раз я рассмеялась вслух.

— Отсутствие консуммации! При всех этих свидетелях?!

В комнате уже сделалось достаточно светло, и я хорошо разглядела улыбку на повернувшемся ко мне лице.

— Ну да. Свидетели там или не свидетели, а ведь сказать точно можем только ты и я, верно? А я лучше опозорюсь, чем останусь мужем женщины, которая меня ненавидит.

Я повернулась к нему.

— Нет никакой ненависти.

— У меня тоже. А многие удачные браки начинались с куда меньшего.

Он нежно повернул меня спиной к себе и умостился сзади, так что мы лежали, как в гнездышке. Его рука обняла мою грудь, не приглашая и не требуя; просто казалось, что ей там самое место.

— Не бойся, — шепнул он мне в волосы. — Нас здесь двое.

И впервые за много дней я почувствовала, что мне тепло, спокойно и безопасно. И уже уплывая в сон, вспомнила о ноже, висевшем над моей головой, и снова подумала: какая угроза может заставить человека спать в комнате для новобрачных вооруженным и настороженным?

Глава 16

Один прекрасный день

Близость, завоеванная с таким трудом ночью, кажется, испарилась вместе с утренней росой, и между нами снова возникла заметная скованность. Мы молча позавтракали в комнате и поднялись на небольшой пригорок позади гостиницы, время от времени обмениваясь напряженными любезностями.

На вершине я уселась отдохнуть на поваленное дерево, а Джейми сел прямо на землю в нескольких футах от меня, опершись спиной на молодую сосенку. В кустах у меня за спиной шебуршилась какая-то птичка, зяблик, а может, дрозд. Я прислушивалась к этому шороху, смотрела на плывущие над головой небольшие пушистые облачка и обдумывала сложившееся положение.

Тишина сделалась весомой и почти непереносимой, как вдруг Джейми произнес:

— Надеюсь… — замолчал и покраснел. Хотя мне казалось, что краснеть следовало мне, я все равно обрадовалась тому, что хоть один из нас оказался на это способен.

— Что? — сказала я как можно более ободряюще. Он, все еще красный, мотнул головой.

— Неважно.

— Говори. — Я вытянула ногу и прикоснулась к нему пальцами. — Честность, помнишь?

Это, конечно, было с моей стороны нечестно, но я больше не могла выносить нервного прокашливания и отведения глаз.

Он обнял руками колени и качнулся назад, глядя прямо мне в лицо.

— Я хотел сказать, — мягко начал он, — что я надеюсь: мужчина, которому ты оказала честь и который впервые в жизни оказался в постели именно с тобой, был к тебе так же великодушен, как и ты ко мне. — И довольно робко улыбнулся. — Но подумал и понял, что это звучит не совсем правильно. Я имел в виду… в общем, я просто хотел сказать тебе спасибо.

— Великодушие не имеет к этому никакого отношения! — огрызнулась я, глядя вниз и энергично отчищая несуществующее пятно с платья. В поле зрения возник большой башмак, прикоснувшийся к моей щиколотке.

— Честность, помнишь? — эхом повторил он. Я подняла глаза и увидела широкую ухмылку и саркастически поднятые брови.

— Ну, — защищаясь, добавила я, — во всяком случае, после первого раза.

Он захохотал, а я, к своему ужасу, поняла, что еще не разучилась краснеть.

На разгоряченное лицо упала прохладная тень. Пара крупных рук решительно взяла мои ладони, Джейми поднял меня на ноги, сел на мое место на поваленный ствол и приглашающе похлопал себя по коленям.

— Садись, — предложил он.

Я неохотно повиновалась, отвернув в сторону лицо. Он удобно устроил меня, прижав к груди, и обнял за талию. Я слышала, как в спину мне глухо и ровно стучит его сердце.

— Вот что, — сказал он, — раз мы пока не можем разговаривать свободно, не прикасаясь друг к другу, будем прикасаться. Скажи, когда снова ко мне привыкнешь.

Он немного отклонился назад, и мы оказались в тени сосны. Он молча обнимал меня и размеренно дышал. Я чувствовала, как вздымается и опускается его грудь, как его дыхание шевелит мои волосы.

— Хорошо, — ответила я, помолчав.

— Отлично.

Джейми немного ослабил хватку и повернул меня лицом к себе. На таком близком расстоянии я разглядела золотистую щетину у него на щеках и на подбородке и провела по ней пальцем. Она походила на плюш, которым обит старомодный диван, одновременно и жесткая, и мягкая.

— Прости, — сказал он. — Я не смог утром побриться. Дугал дал мне бритву перед венчанием, а потом отобрал — наверное, побоялся, что после брачной ночи я перережу себе глотку.

Он усмехнулся, глядя на меня, и я улыбнулась ему в ответ.

Упоминание о Дугале напомнило мне вчерашний разговор.

— Интересно… — произнесла я. — Вчера ночью ты говорил, что Дугал и его люди встретили тебя на побережье, когда ты вернулся из Франции. А почему ты поехал с ним, вместо того, чтобы вернуться домой, на земли Фрэзеров? Я хочу сказать, что Дугал относился к тебе, как… — Я неуверенно замолчала.

— О… — Джейми переместил ногу, чтобы я сидела ровнее. Я почти слышала, как он думает. Впрочем, к решению он пришел довольно быстро.

— Мне кажется, это ты должна знать. — Он нахмурился. — Я рассказывал тебе, почему оказался вне закона. Ну, и какое-то время после того… после того, как я оставил форт Уильям, меня не интересовало… ничто не интересовало. Отец к этому времени умер, а сестра… — Он снова замолчал, и я почувствовала, что в душе у него происходит борьба. Я обернулась, чтобы взглянуть на него.

Обычно веселое лицо затуманилось каким-то сильным чувством.

— Дугал мне сказал, — медленно произнес он, — Дугал мне сказал, что… что моя сестра понесла. От Рэндалла.

— О Боже!

Джейми искоса глянул на меня и отвернулся. Глаза его засверкали, как сапфиры, и он торопливо заморгал.

— Я… я не смог заставить себя вернуться домой, — почти беззвучно произнес он. — Снова увидеть ее — после случившегося. Кроме того… — он вздохнул и сжал губы. — Дугал сказал, что… после того, как ребенок родился, она… конечно, а что она могла сделать? Она осталась одна — черт возьми, я оставил ее одну! Он сказал, что она спуталась с другим английским солдатом из гарнизона, он не знает, с кем именно.

Джейми тяжело сглотнул и продолжил более решительно.

— Конечно, я посылал ей денег, сколько мог, но не мог… в общем, не мог заставить себя написать ей. А что я мог написать? — И беспомощно пожал плечами. — Ну, а потом мне надоело воевать во Франции. И тут я услышал от своего дяди Элика, что до него дошли слухи об одном английском дезертире по имени Хоррокс. Тот бежал из армии и перешел на сторону Френсиса Маклина из Дунвери. Однажды он был навеселе и рассказал, что служил в гарнизоне форта Уильям, когда я оттуда бежал. И видел человека, который в тот день застрелил сержанта.

— То есть он мог доказать, что это не ты?

Это походило на хорошую новость, о чем я и сказала. Джейми кивнул.

— Ну да. Хотя слово дезертира не много значит. Но все равно, с этого можно было начинать. По крайней мере я сам мог выяснить, чья это работа. И пока… в общем, я не знал, как мне вернуться в Лаллиброх. Это все равно что пересечь Шотландию без риска быть повешенным.

— Отличная мысль, — сухо бросила я. — Но как сюда оказались втянуты Маккензи?

Последовал запутанный анализ семейных отношений и союзов клана. Когда дымок рассеялся, выяснилось, что Френсис Маклин был каким-то родственником со стороны Маккензи, и он передал слова Хоррокса Каллуму, а тот, в свою очередь, отправил Дугала, чтобы он связался с Джейми.

— Так он и оказался рядом с тем местом, где меня ранили, — заключил Джейми. Он помолчал, прищурившись на солнце. — Потом я часто думал, не он ли сам это сделал?

— Ударил тебя топором? Твой родной дядя? Какого черта?

Джейми нахмурился, решая, сколько еще можно мне сказать, и пожал плечами.

— Я не знаю, как много тебе известно про клан Маккензи, но думаю, что ты не могла несколько дней провести с Недом Гованом и ничего о них не услышать. Нед не в состоянии долго об этом молчать.

И кивнул в ответ на мою улыбку.

— Да ты и сама видела Каллума. Всякий скажет, что он не доживет до старости. А малышу Хеймишу еще и восьми нет, так что он не сможет руководить кланом как минимум десять лет. И что произойдет, если Каллум умрет до того, как Хеймиш будет готов? — выжидающе посмотрел он на меня.

— Ну, думаю, лэрдом станет Дугал, — медленно произнесла я, — во всяком случае, до тех пор, пока Хеймиш не подрастет.

— Ага, верно, — кивнул Джейми. — Но Дугал — это не Каллум, а в клане полно тех, кто не пойдет за ним с великой радостью — если, конечно, будет выбор.

— Понимаю, — все так же медленно произнесла я. — А выбор — это ты.

Я внимательно посмотрела на него и вынуждена была признать, что вероятность велика.

Внук старого Джейкоба. Маккензи по крови, пусть даже только с материнской стороны. Большой, привлекательный, хорошо сложенный, весьма сообразительный, с семейным умением управлять людьми.

Он сражался во Франции и доказал, что может возглавлять людей в битве — очень важное соображение. Даже цена, назначенная за его голову, не будет непреодолимым препятствием — если он станет лэрдом.

Англичанам хватало неприятностей в горах — постоянные небольшие мятежи, набеги на равнины, воюющие кланы — и они не рискнут вызвать серьезное восстание, обвинив вождя крупного клана в убийстве, которое члены клана вовсе не считают убийством.

Одно дело — повесить незначительного человека из клана Фрэзеров. Атаковать замок Леох и вытащить оттуда лэрда, чтобы поставить его перед лицом английского правосудия — совсем другое.

— Ты намереваешься стать лэрдом, если умрет Каллум?

Это был способ избежать сложностей, хотя я подозревала, что на этом пути хватает своих, весьма значительных препятствий.

Он коротко улыбнулся.

— Нет. Даже если я почувствую, что имею на это право — а я этого не чувствую — в клане начнется раскол. Люди Дугала против тех, кто пойдет за мной. Я не рвусь к власти по чужим трупам. Но Дугал и Каллум не могут знать этого наверняка, правда? Поэтому они могут решить, что надежнее меня просто убить и не рисковать.

Я наморщила лоб, обдумывая все это.

— Но уж наверное ты можешь сказать Дугалу и Каллуму, что не намереваешься… о! — Я с уважением посмотрела на него. — Да ведь ты это сделал. Во время принесения клятвы верности.

Мне и раньше приходило в голову, что тогда он очень хорошо справился с опасной ситуацией, но только теперь я поняла, насколько опасной она была.

Клан действительно хотел, чтобы он принес клятву. А Каллум действительно не хотел. Присягнуть тогда в верности означало объявить себя членом клана Маккензи, и значит, стать потенциальным кандидатом на место вождя в этом септе. Он рисковал либо подвергнуться насилию, либо погибнуть, отказавшись. Рисковал тем же самым, согласившись.

Понимая опасность, он нашел благоразумный способ уклониться от церемонии. А когда я своей бестолковой попыткой бежать привела его прямо на край этой пропасти, сумел твердо и уверенно пройти по туго натянутой веревке. Вот уж в самом деле — Je suis prest.

Джейми кивнул, увидев по моему лицу, о чем я думаю.

— Ага. Если бы в тот вечер я принес клятву верности, скорее всего, до рассвета бы уже не дожил.

От этой мысли меня затрясло, как и от понимания того, что я сама глупым образом подвергла его такой опасности. А нож над кроватью неожиданно сделался ничем иным, как разумной предосторожностью. Интересно, сколько ночей в Леохе он провел при полном вооружении, ожидая посетителей?

— Я всегда сплю с оружием, Сасснек, — сказал Джейми, хотя я ни о чем его не спросила. — За исключением монастыря, вчерашняя ночь первая, которую я провел, не зажав кинжал в руке. — И ухмыльнулся, явно вспомнив, что он держал в руке вместо кинжала.

— Как, черт тебя побери, ты догадался, о чем я думаю? — возмутилась я, не обращая внимания на ухмылку. Он добродушно покачал головой.

— Из тебя получится очень плохая шпионка, Сасснек. Все, о чем ты думаешь, отражается у тебя на лице ясно, как день. Ты посмотрела на кинжал и покраснела. — И одобрительно посмотрел на меня, склонив рыжую голову набок. — Я вчера просил тебя о честности, но в этом нет необходимости. Ты не умеешь врать.

— Ну и хорошо, раз уж я в этом так плоха, — резковато бросила я. — Могу я надеяться, что по крайней мере ты не считаешь меня шпионкой?

Джейми не ответил. Он смотрел через мое плечо в сторону гостиницы, тело его напряглось, как тетива. Сначала я испугалась, но потом услышала звуки, привлекшие его внимание. Топот копыт и позвякиванье сбруи. К гостинице двигалась группа верховых.

Передвигаясь очень осторожно, Джейми спрятался за кустами, на пятачке, с которого хорошо просматривалась дорога. Я подоткнула юбки и как могла беззвучно забралась туда же.

Дорога резко поворачивала сразу за небольшой скалой, потом еще раз поворачивала, но уже не так круто, и спускалась в низину, где стояла гостиница. Утренний ветерок сообщил нам о приближении отряда, но прошло минуты две, прежде чем мы увидели первого всадника.

В отряде было человек двадцать-тридцать, одетых в узкие штаны и шотландские килты, но самых разнообразных цветов и их сочетаний. Все без исключения хорошо вооружены. У каждого к седлу привязан как минимум один мушкет, все обвешаны пистолетами, кинжалами и саблями, да к тому же наверняка еще больше оружия спрятано в поместительных седельных сумах на четырех вьючных пони. Кроме того, шестеро вели запасных пони, без груза и без седел.

Несмотря на воинственное снаряжение, мужчины казались расслабленными. Они болтали и смеялись, разбившись на небольшие группки, хотя время от времени поднимали головы и осматривались. Я попятилась, чтобы не попасться на глаза, когда один из них окинул взглядом то место, где мы прятались. Мне казалось, что он обязательно заметит неосторожное движение или блеск солнца на волосах Джейми.

При этой мысли я подняла глаза и обнаружила, что Джейми тоже об этом подумал; он натянул плед на голову и плечи, и блеклая охотничья расцветка слилась с кустарником. Когда последний из отряда завернул во внутренний двор гостиницы, Джейми скинул плед и поманил меня на ведущую вверх тропинку.

— Ты знаешь, кто это? — задыхаясь, спросила я, спеша вслед за ним в заросли вереска.

— О да. — Джейми поднимался по крутой тропе с легкостью горного козла, даже не сбившись с дыхания. Обернувшись, он заметил, с каким трудом поспеваю за ним я, остановился и протянул мне руку.

— Это Стража, — мотнул он головой в сторону гостиницы. — Пока мы в безопасности, но думаю, чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше.

Я уже слышала о знаменитой Черной Страже, неформальной полиции, которая поддерживала порядок в горах, слышала и о том, что есть и другие Стражи. Меня охватил внезапный беспричинный ужас.

— Они ведь не тебя ищут, нет?

Джейми вздрогнул и посмотрел назад, словно готовый увидеть их, карабкающихся вверх по холму в погоне за ним, но там никого не было, и он облегченно перевел взгляд на меня и обнял меня за талию.

— Нет, не думаю. Десять фунтов стерлингов — не такая уж большая награда, чтобы гоняться за мной такой сворой. А если б они точно знали, что я в гостинице, не появились бы здесь таким образом и не постучались бы в дверь всей толпой. — Он решительно помотал головой. — Нет, если б они за кем-нибудь охотились, послали бы часовых охранять черный ход и окна, а уж потом подошли бы к парадной двери. Скорее, они просто решили передохнуть.

Мы продолжали карабкаться вверх по склону. Тропинка затерялась среди утесника и вереска. Мы находились в предгорьях, и валуны здесь были выше Джейми, что неприятно напомнило мне торчащие камни Крэйг на Дуна.

Мы взобрались на самый верх, и я увидела, что со всех сторон с головокружительной высоты обрываются вниз скалы. До сих пор везде, где я успела побывать, у меня возникало ощущение, что я окружена деревьями, скалами или горами, но здесь, под одинокой сосной, мы стояли, открытые всем ветрам и лучам яркого солнца, выглянувшего, наконец, чтобы отпраздновать наш странный брак.

Здесь, вдали от Дугала и общества стольких мужчин, я испытала пьянящее чувство свободы. Мне так хотелось подбить Джейми на побег и на то, чтобы он взял меня с собой, но здравый смысл перевесил. У нас не было ни денег, ни еды, кроме скромного ланча, лежавшего у него в сумке. Не вернись мы в гостиницу до заката, за нами, безусловно, снарядят погоню. К тому же Джейми мог легко лазить по скалам целый день, без отдыха, не потея и не сбивая дыхания, а у меня нет подобной подготовки. Заметив мое раскрасневшееся лицо, он подвел меня к камню и сел рядом, с удовольствием глядя на горы вокруг, пока я пыталась отдышаться. Здесь мы, во всяком случае, были в безопасности.

Подумав о Страже, я импульсивно положила руку на рукав Джейми.

— Я ужасно рада, что ты стоишь не очень дорого, — призналась я.

Он посмотрел на меня, потирая начавший краснеть нос.

— Вообще-то это можно понять по-разному, Сасснек, но учитывая данные обстоятельства — спасибо.

— Это я должна благодарить тебя, — сказала я, — за то, что ты на мне женился. Должна признаться, что уж лучше я буду здесь, чем в форте Уильям.

— Благодарю за комплимент, леди, — отвесил он мне поклон. — Я тоже. И уж раз мы начали друг друга благодарить, — добавил он, — я должен сказать тебе спасибо за то, что ты вышла за меня.

— Гм… ну… — я опять вспыхнула.

— Не только за это, Сасснек, — его ухмылка сделалась еще шире. — Хотя, разумеется, и за это тоже. Но сдается мне, что и ты спасла мне жизнь, во всяком случае, что касается Маккензи.

— Что ты имеешь в виду?

— Одно дело — быть наполовину Маккензи, — объяснил Джейми. — И совсем другое — быть наполовину Маккензи и жениться на англичанке. Шансов на то, что англичанка когда-нибудь станет леди Леоха, почти не существует, как бы ни относились ко мне члены клана. Поэтому, знаешь ли, Дугал и решил, что жениться на тебе должен я. — Тут он вскинул бровь, красновато-золотую в солнечных лучах. — Я надеюсь, что ты не предпочла бы мне Руперта?

— Ну уж нет, — выразительно ответила я. Джейми рассмеялся и поднялся, отряхивая с килта сосновые иглы.

— Что ж, мама говорила мне, что в один прекрасный день меня выберет какая-нибудь девушка. — Джейми протянул мне руку и помог встать. — А я ей ответил, что мне всегда казалось, будто выбирает мужчина.

— И что она тебе на это сказала?

— Она закатила глаза и говорит: «Ты это еще поймешь, мой задиристый петушок, ты еще поймешь». — Он рассмеялся. — Вот я и понял.

Джейми посмотрел вверх. Солнце лимонными нитями просачивалось сквозь сосновые иглы.

— А день сегодня и вправду прекрасный. Пойдем, Сасснек. Научу тебя рыбачить.

Мы углубились в холмы. На этот раз Джейми повернул на север, и мы прошли сквозь нагроможденье камней, перебрались через расщелину и попали в крохотный глен, окруженный скалами, зеленый, наполненный шумом и клекотом речки, которая образовалась из дюжины небольших водопадиков в скалах и бежала, бесчинствуя, через весь глен, растекаясь внизу на множество ручейков и озерков.

Мы болтали ногами в воде, перебирались из тени на солнце и обратно в тень, когда становилось слишком жарко, говорили о том о сем и в общем ни о чем, обращая внимание на малейшие движения друг друга; не сговариваясь, оба решили дожидаться, пока не наступит тот миг, когда взгляды начнут задерживаться, а прикосновение потребует большего.

У одного темного озерка Джейми показал мне, как ловят форель руками. Пригнувшись, чтобы не удариться головой о низко растущие ветви дерева, он шел по нависшему краю скалы, вытянув для равновесия руки. Пройдя полпути, он осторожно повернулся и протянул мне руку, побуждая идти следом.

Юбки я подоткнула еще раньше, чтобы не цепляться за кусты, поэтому все получилось очень неплохо.

Мы растянулись во весь рост на прохладной скале, голова к голове, и уставились в воду. Ветви ивы задевали наши спины.

— Самое главное, — объяснял Джейми, — выбрать подходящее место и ждать.

Он опустил руку в воду, медленно, не брызгаясь, и положил ее на песчаное дно, сразу за тенью, которую отбрасывала нависшая над озерком скала. Вода колыхала его длинные пальцы, и они слегка шевелились в унисон, как листья водяного растения, хотя я видела, что он вовсе не двигал рукой. На поверхности его рука словно резко изгибалась и казалась вывихнутой, в точности, как тогда, когда я впервые встретила его шесть недель — Боже мой, всего шесть недель? — назад.

Встретились шесть недель назад, поженились в один день. Связаны обетами и кровью. И дружбой. Я надеялась, что, когда придет время уходить, ему не будет слишком больно. И поняла, что радуюсь тому, что пока мне не нужно об этом думать. Мы слишком далеко от Крэйг на Дуна, и нет никакой надежды на то, что можно убежать от Дугала.

— Вот она. — Джейми говорил очень тихо, почти беззвучно. Он уже предупреждал меня, что у форели очень чувствительный слух.

С моего места форель казалась просто взвихрившимся крапчатым песком. Она спряталась глубоко в тени скалы, и чешуя не блестела. Пятна надвигались на пятна, сдвигались с места, потому что она шевелила прозрачными плавниками, совершенно невидимыми в воде. Мелкие рыбешки, собравшиеся, чтобы с любопытством потыкаться в волоски на запястье Джейми, быстро уплыли, исчезнув в сверкающей воде озерка.

Один его палец согнулся медленно, так медленно, что движение казалось почти неуловимым. Я поняла, что он двигается, только потому, что изменилось его положение по отношению к другим пальцам. Еще один палец медленно согнулся. А потом еще один.

Я едва осмеливалась дышать, а сердце колотилось о холодную скалу быстрее, чем дышала та рыба. Пальцы медленно двигались, вот они открылись, один за другим, и снова повторилась медленная гипнотическая волна, один палец, еще один палец, еще один — гладкое движение, похожее на движение плавника рыбы.

И вот, словно привлеченная этим движением, форель двинулась вперед. Рот и жабры изящно открываются в ритме ее дыхания, розовые полоски появились — исчезли — появились — исчезли…

Жующий рот глотает воду. Вот уже почти все тело выбралось из-под скалы и, как невесомое, висит в воде, все еще в тени. Я уже разглядела один глаз, уставившийся в никуда.

Еще один дюйм, и колеблющиеся жабры окажутся прямо над предательскими, манящими пальцами… Я почувствовала, что вцепилась в скалу обеими руками и вжалась в нее щекой, словно могла таким образом сделаться еще незаметнее.

И тут произошла вспышка движения. Все случилось так быстро, что я так и не поняла, что это, собственно, было. Высоко плеснула вода, облив скалу в дюйме от моего лица, метнулась клетчатая ткань, когда Джейми перекатился надо мной по скале, и раздался тяжелый звук удара, когда рыбина, пролетев по воздуху, шлепнулась на устланный листьями берег.

Джейми спрыгнул с уступа и, разбрызгивая воду, по мелководью кинулся к берегу, чтобы отрезать оглушенной рыбе путь к отступлению до того, как она придет в себя и попытается укрыться в водном убежище. Схватив ее за хвост, он опытной рукой ударил форель о скалу, сразу убив ее, и пошлепал назад, чтобы показать мне.

— Крупная, — гордо заявил он, протягивая мне рыбину длиной не меньше четырнадцати дюймов. — Отличный будет завтрак. — И ухмыльнулся, мокрый до самых бедер, волосы висят вдоль лица, рубашка залита водой и облеплена увядшими листьями. — Говорил тебе, ты не будешь голодать.

Он обернул форель листьями и обмазал илом. Потом сполоснул пальцы в холодной воде речки, взобрался на скалу и протянул мне аккуратно упакованный сверток.

— Может, немного странный свадебный подарок… — кивнул он на форель, — но не без прецедента, как сказал бы Нед Гован.

— А что, были прецеденты — дарить новобрачной рыбу? — с интересом спросила я.

Джейми снял чулки и разложил их на скале, подсушить на солнце. Длинные пальцы на ногах радостно зашевелились, ощутив тепло.

— Есть старая песня о любви, с Островов. Хочешь послушать?

— Да, конечно. Гм… если можно, по-английски, — добавила я.

— О да. Слуха у меня нет, поэтому я просто прочитаю. Он откинул волосы с глаз и продекламировал:

Ты, дочь короля из ярко освещенного дворца,

В ночь, когда произойдет наша свадьба,

Я, если еще буду тогда жив,

Приду к тебе с дарами.

И ты получишь сотню барсуков, что обитают в берегах,

Сотню коричневых выдр, живущих в ручьях,

Сотню серебристых форелей, подымающихся из озер…

И далее, перечисляя весь список флоры и фауны Островов. Я спокойно смотрела на то, как он декламирует, и думала: как все это странно — я сижу на скале среди шотландского озерка и слушаю любовную песню, держа на коленях большую рыбу. И самая большая странность в том, что мне все это ужасно нравится.

Джейми замолчал, и я зааплодировала, удерживая форель между колен.

— О, мне понравилось! Особенно вот это: я приду к тебе с дарами. Похоже, он был по-настоящему пылким возлюбленным.

Джейми прикрыл глаза от солнца и расхохотался.

— Думаю, я могу добавить собственную строчку: Я буду нырять в озера ради тебя.

Теперь мы смеялись оба, а потом замолчали, греясь на теплом солнышке.

Было так мирно, никаких звуков, кроме журчания воды. Джейми дышал все спокойнее. Я хорошо видела, как медленно вздымается и опускается его грудь, как неторопливо бьется пульс у него на шее. У основания шеи был маленький треугольный шрам.

Я чувствовала, как робость и скованность постепенно исчезают. Протянула руку и стиснула его ладонь в надежде, что прикосновение вернет нам непринужденность, как это уже происходило. Джейми обнял меня за плечи, но это тут же заставило меня вспомнить о четких очертаниях его тела под рубашкой. Я отодвинулась, притворившись, что мне необходимо сорвать желтые цветки зверобоя рядом с камнем.

— Хорошо помогает при головной боли, — объяснила я, засовывая букетик за пояс.

— Это тебя беспокоит, — сказал Джейми, склонив в сторону голову и напряженно глядя на меня. — Не головная боль, конечно. Фрэнк. Ты о нем думаешь, и это беспокоит тебя, когда я к тебе прикасаюсь, потому что думать о нас обоих одновременно ты не можешь. Верно?

— Ты очень проницательный, — с изумлением протянула я.

Джейми улыбнулся, но больше не сделал попытки прикоснуться ко мне.

— Не так уж трудно угадать это, девочка. Когда мы поженились, я понимал, что ты не сумеешь выкинуть его из головы, хочешь ты этого или нет.

Я этого не хотела, но он в любом случае был прав — и не могла.

— Я похож на него? — неожиданно спросил Джейми.

— Нет.

На самом деле трудно было представить себе больший контраст. Фрэнк — изящный, гибкий и темный. Джейми — крупный, сильный и светлый, как солнечный луч. Оба обладали атлетическим сложением, но Фрэнк походил на игрока в теннис, а у Джейми было тело воина, которому придали форму — и которое потрепали — физические испытания. Фрэнк был выше моих пяти футов шести дюймов на какие-нибудь четыре дюйма. Когда я стояла рядом с Джейми, мой нос размещался в небольшой впадинке в центре его груди, а его подбородок располагался на моей макушке.

Но эти двое мужчин отличались друг от друга не только физически. Во-первых, между ними было почти пятнадцать лет разницы, во-вторых, Фрэнк был по-городскому сдержан, а Джейми — совершенно открыт. Как любовник Фрэнк был утонченным, искушенным, вдумчивым и искусным. А Джейми, неопытный и не прикидывающийся опытным, просто отдавал всего себя без оглядки. И то, как пылко откликалось на него мое тело, полностью выбивало меня из колеи.

Джейми с сочувствием наблюдал за моей душевной борьбой.

— Что ж. Сдается мне, есть всего два выхода, — сказал, наконец, он. — Я могу либо позволить тебе и дальше мучиться, либо…

Он наклонился и неясно прильнул к моим губам… Я целовала многих мужчин, особенно в военные годы: флирт и короткие романы были легкомысленными спутниками смерти и неуверенности. Но с Джейми все было по-другому. Его невероятная нежность никоим образом не казалась экспериментальной, скорее, это было обещанием власти, о которой он знал, но которую удерживал на коротком поводке; вызовом и приглашением, еще более ценным, потому что ничего не требовала взамен. Он словно говорил — я твой… И если ты меня хочешь…

Я хотела, и мои губы приоткрылись, принимая и обещание, и вызов, ничуть не интересуясь при этом моим мнением. После долгого поцелуя Джейми поднял голову и улыбнулся мне.

— Ого. Можно попытаться отвлечь тебя от этих мыслей, — заключил он.

Он прижал мою голову к плечу и стал гладить меня по голове.

— Не знаю, поможет ли это, — тихо произнес он, — но я все равно скажу: понимать, что я могу доставить тебе радость, что твое тело может ответить мне — для меня и дар, и чудо. Я никогда раньше даже не представлял себе подобного.

Прежде, чем ответить, я глубоко вздохнула.

— Да, — призналась я. — Это поможет. Мне так кажется.

Мы опять долго молчали. Потом Джейми немного отодвинулся и с улыбкой взглянул на меня.

— Я говорил тебе, что у меня нет ни денег, ни собственности, Сасснек?

Я кивнула, не понимая, к чему он ведет.

— Следовало заранее предупредить тебя, что вполне может получиться и так: нам придется ночевать в стогу сена, а питаться только болтушкой да вересковым элем.

— Это неважно, — ответила я.

Не отрывая от меня взгляда, Джейми мотнул головой в сторону небольшой полянки.

— Стога сена поблизости нет, но я вижу вон там неплохие заросли папоротника. Может, стоит немного попрактиковаться?…

* * *

Немного погодя я погладила его по спине, влажной от пота и сока раздавленных папоротников.

— Если ты еще раз скажешь мне спасибо, я тебя побью, — предупредила я.

Но в ответ услышала только негромкий храп. К его щеке прикасался лист папоротника, а по руке ползло чересчур любознательное насекомое, и длинные пальцы Джейми дергались во сне.

Я смахнула жучка и приподнялась на локте, разглядывая Джейми. Когда он закрывает глаза, видно, какие длинные и густые у него ресницы. Только очень причудливого цвета — кончики темно-каштановые, а у корней совсем светлые.

Жесткая линия рта во сне расслабилась. В уголках по-прежнему затаилась усмешка, а нижняя губа выглядела одновременно чувственной и невинной.

— Черт, — тихо выругалась я.

Даже до этой нелепой свадьбы я ощущала его притягательность и пыталась с этим бороться. Такое случалось и раньше, как, несомненно, случается практически с каждым. Внезапная повышенная восприимчивость к присутствию — или внешности — определенного мужчины. Или женщины, подумала я.

Потребность видеть его, устраивать «случайные» встречи, незаметно наблюдать за ним, когда он работает; острое восприятие его тела — плечи под рубашкой, крупные запястья, мягкое местечко под подбородком, там, где пробивается щетина.

Страстная влюбленность. Это так привычно среди медсестер и врачей, медсестер и пациентов, среди любых людей, вынужденных долго находиться в обществе друг друга.

Некоторые попадаются на эту удочку, поэтому так часто случаются короткие, пылкие романы. Если повезет, чувства за несколько месяцев сгорают безо всяких последствий. Если не повезет… что ж. Беременности, разводы, венерические заболевания. Опасная это вещь — страстная влюбленность.

Я несколько раз испытывала ее, но никогда не попадалась на эту удочку. И, как это обычно и происходит, через некоторое время притягательность ослабевала, с мужчины осыпалась позолота, и он занимал свое обычное место в моей жизни, никому не причинив вреда — ни себе, ни мне, ни Фрэнку.

А вот теперь… Теперь я была вынуждена принять в этом участие. И только Господь знает, сколько вреда причинит эта история. И пути назад нет.

Он лежал на животе, свободно раскинувшись. Солнце сверкало в золотистой гриве, освещало множество небольших мягких волосков на спине, рыжеватый пух, присыпавший ягодицы, и густые каштановые завитки, видневшиеся между его раскинутыми ногами.

Я села, восхищаясь его длинными ногами, плавной линией мускулов, идущих от бедра к колену, а от колена к длинной, изящной ступне. Подошвы ступней были гладкими и розовыми, лишь слегка загрубевшими от ходьбы босиком.

У меня ныли пальцы, так хотелось потрогать небольшое, аккуратное ухо и грубоватый угол челюсти. Что ж, подумала я, все уже случилось, и время для сдержанности давно прошло. Теперь, что бы я ни сделала, хуже уже не будет ни для него, ни для меня. Протянула руку и нежно прикоснулась к Джейми.

Спал он очень чутко. С внезапностью, от которой я подпрыгнула, Джейми перевернулся на спину и поднялся на локтях, готовый вскочить на ноги. Увидел меня, расслабился и заулыбался.

— Мадам, вы застали меня врасплох.

И поклонился с любезностью, похвальной для человека, распростертого в зарослях папоротника и одетого исключительно в несколько пятен солнечного света. Я расхохоталась. Нагой Джейми посмотрел на меня, продолжая улыбаться, но уже совсем по-другому. Голос его неожиданно сделался хрипловатым.

— В сущности, мадам, я отдаюсь на вашу милость.

— В самом деле? — тихо уточнила я.

Он не шевельнулся, когда я наклонилась и медленно провела рукой от щеки к шее, по блестящему скату плеча и ниже. Он не шевельнулся, только закрыл глаза.

— Господи Пресвятой! — прошептал он. И резко втянул в себя воздух.

— Не волнуйся, совсем не обязательно, чтобы это происходило грубо, — пообещала я.

— Благодарю, Господи, за эти небольшие милости.

— Не двигайся.

Он впился пальцами в землю, но повиновался.

— Пожалуйста, — взмолился Джейми через некоторое время. Я посмотрела вверх и увидела, что он открыл глаза.

— Нет, — отрезала я, наслаждаясь. Он снова закрыл глаза.

Еще через некоторое время Джейми произнес:

— Ты поплатишься за это.

На его прямом носу сверкали бисеринки пота.

— В самом деле? — спросила я. — И что ты сделаешь?

Он прижал ладони к земле, и на руках напряглись сухожилия. Говорил Джейми с усилием, словно бы стиснув зубы.

— Не знаю, но… к-клянусь Иисусом и Святой Агнес… я что-нибудь… п-придумаю! Господи! Пожалуйста!

— Ладно уж, — отпустила я его.

И тут же вскрикнула, потому что, перекатившись, он оказался сверху, пригвоздив меня к папоротникам.

— Твоя очередь, — с удовлетворением заявил он.


В гостиницу мы вернулись на закате, задержавшись на холме, чтобы убедиться, что Стража больше не околачивается рядом. Гостиница выглядела очень приветливо, в небольших окошках уже зажегся свет.

— Дугал ещё не вернулся, — заметила я. Большого вороного жеребца, на котором тот обычно ездил, в небольшом загоне гостиницы видно не было. Не хватало и еще нескольких лошадей, в том числе пони Неда Гована.

— Нет, их не будет еще день, а то и два. — Джейми протянул мне руку, и мы неторопливо начали спускаться с холма, осторожно обходя камни, торчавшие из невысокой травы.

— А куда они делись?

Захваченная стремительностью происшедших событий, я не только не догадалась спросить об этом раньше — я даже не заметила их отсутствия.

Джейми перенес меня через перелаз.

— По делам к местным фермерам-арендаторам. Ему требуется парочка дней, прежде чем он сообщит о тебе в форт. — И Джейми ободряюще сжал мне руку. — Капитан Рэндалл не очень обрадуется, узнав, что ему тебя не заполучить, а Дугал вряд ли захочет после этого здесь задерживаться.

— Разумно, — заметила я. — И очень любезно с его стороны оставить нас здесь, чтобы мы могли… гм… познакомиться поближе.

Джейми фыркнул.

— Какая уж тут любезность. Это одно из условий, которые я выдвинул за то, что женюсь на тебе. Я сказал — раз уж я должен жениться, ладно, но будь я проклят, если соглашусь консуммировать брак под кустом, когда на это будут глазеть двадцать членов клана, да еще и советы давать.

Я остановилась, уставившись на него. Вот, значит, из-за чего они ругались.

— Одно из условий? — медленно произнесла я. — А остальные?

Уже стемнело, так что я не различала толком его лица, но мне показалось, что он смутился.

— Еще два, — признался, наконец, Джейми.

— И какие?

— Ну, — сказал он, пнув лежавший на дороге камешек, — во-первых, я потребовал венчания в церкви, со священником, как положено, а не брака по контракту. А во-вторых… он должен был найти для тебя подходящее платье, чтобы венчаться. — Отвернулся, не глядя мне в лицо, и заговорил так тихо, что я его почти не слышала. — Я… я знал, что ты не хочешь выходить замуж. И хотел, чтобы это произошло… как можно приятней для тебя. Я подумал, может, ты будешь не так… в общем, я хотел, чтобы у тебя было приличное платье, вот и все.

Я открыла рот, пытаясь что-нибудь сказать, но Джейми уже повернул в сторону гостиницы.

— Пойдем быстрее, Сасснек, — угрюмо буркнул он. — Я проголодался.

* * *

За еду пришлось расплачиваться общением, что стало очевидным сразу же, едва мы появились в дверях общей комнаты гостиницы. Нас приветствовали хриплыми криками. Мы поспешно скользнули на свои места за столом, где обильный ужин был в разгаре.

На этот раз я уже немного подготовилась и не так боялась грубых шуток и язвительных замечаний в нашу сторону. Я с удовольствием держалась в тени, забившись в уголок и предоставив Джейми разбираться с непристойными насмешками и предположениями о том, чем мы весь день занимались.

— Спал, — ответил Джейми на этот вопрос. — Вчера ночью даже глаз не сомкнул.

Взрывы смеха стали еще громче, когда он доверительно добавил:

— Она, понимаете ли, храпит.

Я шлепнула его по уху, а он сгреб меня в охапку и смачно поцеловал под дружные аплодисменты.

После ужина начались танцы под аккомпанемент скрипки, на которой играл хозяин гостиницы. Я толком никогда не умела танцевать и постоянно наступала сама себе на ноги, поэтому даже и не надеялась, что у меня что-нибудь получится, учитывая длинные юбки и неуклюжую обувь. Однако, скинув башмаки, я с изумлением обнаружила, что танцую легко и с огромным удовольствием.

Женщин не хватало, так что жена хозяина и я подоткнули юбки и плясали джигу, рил и другие шотландские танцы без остановки, до тех пор, пока я, раскрасневшись и задыхаясь, не вынуждена была остановиться и упасть на скамью.

Мужчины были неутомимы. Они кружились, как клетчатые волчки, и по отдельности, и парами. Под конец они выстроились вдоль стен, хлопая в ладоши, смеясь и подбадривая, а Джейми схватил меня за руки и заставил сплясать что-то очень быстрое и неистовое, от чего волосы мои окончательно растрепались, и я совершенно задохнулась.

Мы завершили пляску у подножья лестницы. Джейми остановил меня, обняв за талию, и произнес короткую речь на смеси гаэльского и английского. Ее тоже встретили аплодисментами, которые стали особенно сердечными после того, как он вытащил из сумки небольшой потрепанный кожаный кошелек и вручил его хозяину, велев наливать всем виски, пока вечеринка не закончится. Я узнала кошелек — это была его доля за бой в Таннэйге; скорее всего, все его деньги, но вряд ли он мог потратить их лучше.

Мы уже поднялись на галерею, нам вслед летели бестактные пожелания, и тут, перекрывая остальные голоса, кто-то окликнул Джейми.

Я обернулась и увидела Руперта. С лицом краснее, чем всегда, он ухмылялся нам из густой черной бороды.

— Ничего не выйдет, Руперт, — крикнул Джейми в ответ. — Она моя.

— Только время на тебя зря тратит, парень, — заявил Руперт, вытирая лицо рукавом. — Она тебя через час свалит с ног. У этих юнцов сил вовсе нет, — крикнул он мне. — Если тебе потребуется мужчина, который не будет терять время на сон, девица, дай мне знать. А пока… — И бросил что-то наверх.

К моим ногам шлепнулся небольшой толстенький мешочек.

— Свадебный подарок, — крикнул Руперт. — Любезность Стражи Шими мак Эйлин.

— Что? — Джейми наклонился, чтобы поднять мешочек.

— Кое-кто не угробил весь день, бездельничая на травке, парень, — с укором обратился к нему Руперт и похотливо закатил глаза. — Эти деньги заработаны тяжким трудом.

— О да, — ухмыльнулся Джейми. — Кости или карты?

— И то и другое. — В черной бороде сверкнула непристойная ухмылка. — Раздели их до нитки, парень. Просто до нитки.

Джейми открыл было рот, но Руперт выставил широченную мозолистую ладонь.

— Нет, парень, никаких благодарностей. Только хорошенько оттяни ее от моего имени, договорились?

Я приложила пальцы к губам и послала ему воздушный поцелуй. Руперт, прижав руку к лицу, словно от восторга, вскрикнул, отпрянул и, пошатываясь, как будто пьяный (чего не было), пошел в соседнюю комнату.

После буйного веселья внизу наша комната показалась мне гаванью тишины и покоя. Джейми, все еще посмеиваясь, упал на кровать, чтобы отдышаться.

Я ослабила немилосердно тесный лиф и села, чтобы расчесать растрепавшиеся от танцев кудри.

— У тебя такие красивые волосы, — сказал наблюдавший за мной Джейми.

— Что? Вот эти? — я прикоснулась к локонам, про которые, как обычно, можно было вежливо сказать: полнейший беспорядок. Он засмеялся.

— Ну, другие мне тоже нравятся, — заметил он с непроницаемым видом, — но да, я имел в виду именно эти.

— Но они такие… кудрявые, — вспыхнула я.

— Да, конечно. — Он выглядел удивленным. — Я слышал, как одна из дочерей Дугала говорила подружке в замке, что ей потребуется три часа и горячие щипцы, чтобы ее волосы стали такими же. Она говорила, что готова выцарапать тебе глаза за то, что ты так здорово выглядишь, не прилагая к этому ни малейших усилий. — Он сел и нежно потянул за кудряшку, распрямляя ее. Прямая прядь доставала до груди. — У моей сестры Дженни волосы тоже вьются, но не так здорово, как твои.

— У твоей сестры волосы рыжие, как у тебя? — полюбопытствовала я, стараясь представить себе эту таинственную Дженни. Похоже, Джейми часто о ней думает.

Он покачал головой, все еще накручивая мои волосы себе на палец.

— Нет. У Дженни волосы черные. Черные, как ночь. Я рыжий в мать, а Дженни пошла в отца. Его называли Брайан Дабх — Черный Брайан, из-за волос и бороды.

— Я слышала, что капитана Рэндалла называют Черный Джек, — отважилась сказать я. Джейми невесело рассмеялся.

— О да. Только не за волосы, а за его душу. — Тут взгляд его сделался пронзительным. — Ты ведь не тревожишься из-за него, девочка? Не нужно. — Он убрал руку с моих волос и положил ее на плечо. — Понимаешь, я ведь говорил то, что думал, — медленно произнес он. — Я буду тебя защищать. Хоть от него, хоть от других. До последней капли крови, то duinne .

— Mo duinne? — переспросила я, слегка встревожившись такому пылу. Мне вовсе не хотелось быть ответственной за любую пролитую им кровь — хоть первую каплю, хоть последнюю.

— Это значит «моя коричневенькая». — Он поднес мой локон к губам и улыбнулся, и в его глазах появилось что-то такое, от чего все капли моей собственной крови с бешеной скоростью понеслись по жилам. — Mo duinne, — негромко повторил он. — Мне очень хотелось сказать тебе это.

— Вообще коричневый — очень скучный цвет, — произнесла я практичным тоном, стараясь немного замедлить ход событий. У меня возникло чувство, что все вокруг вращается со скоростью, на которую я не рассчитывала.

Джейми покачал головой, продолжая улыбаться.

— Нет, я не согласен, Сасснек. Совсем не скучный. — Он поднял мои волосы обеими руками и растянул их веером. — Они походят на воду в ручье, когда она перекатывается через камни. Темная там, где волны, но серебряная на поверхности, где на ней играет солнце.

Встревоженная, задыхающаяся, я отодвинулась и наклонилась за упавшим на пол гребнем. Выпрямившись, я обнаружила, что Джейми внимательно наблюдает за мной.

— Я обещал, что не буду тебя спрашивать о том, чего ты не хочешь рассказать, — произнес он, — и не буду, но я и сам пришел к некоторым выводам. Каллум считает, что ты, вероятно, английская шпионка, но не понимает, почему, в таком случае, ты не говоришь по-гаэльски. Дугал считает, что ты, скорее, французская шпионка, возможно, ищешь поддержку для короля Якова. Но в этом случае он не понимает, почему ты одна.

— А ты? — спросила я, сильно дергая запутавшиеся волосы. — Что думаешь обо мне ты?

Он оценивающе склонил голову, внимательно осматривая меня.

— По виду ты можешь быть француженкой. У тебя такие же тонкие черты, какими славятся анжуйские леди. Но у француженок обычно землистый цвет лица, а у тебя кожа, как опал. — Он медленно провел пальцем по моей ключице, и я почувствовала, что кожа под его прикосновением загорелась.

Палец переместился на лицо, пополз от виска к щеке, разгладил волосы у меня над ухом. Я старалась не шевельнуться, пока он вел рукой по моей шее, нежно погладив большим пальцем мочку уха.

— Золотистые глаза. Я однажды видел такие — у леопарда. — Джейми покачал головой. — Нет, девочка. Ты могла бы быть француженкой, но ты не она.

— Откуда ты знаешь?

— Я с тобой много разговаривал и внимательно тебя слушал. Дугал считает тебя француженкой, потому что ты хорошо говоришь по-французски — очень хорошо.

— Спасибо, — язвительно бросила я. — И то, что я говорю по-французски, доказывает, что я не француженка?

Джейми улыбнулся и крепче охватил мою шею.

— Tu parles trиs bien — но хуже, чем я, — снова перешел он на английский и внезапно отпустил меня. — Я провел во Франции год после того, как уехал из замка, и еще два — в армии, так что узнаю носителя языка, если услышу, как он говорит. Французский — не твой родной язык. — И снова медленно покачал головой. — Испанка? Возможно, но зачем? У Испании нет интересов в горах Шотландии. Немка? Уверен, что нет. — Он пожал плечами. — Кем бы ты ни была, англичане хотят это выяснить. Они не могут себе позволить неизвестные величины в уравнении сейчас, когда кланы неспокойны, а принц Чарльз, возможно, готов отплыть из Франции. А их методы выяснять нежными не назовешь. Уж я-то знаю.

— А откуда ты знаешь, что я не английская шпионка? Сам сказал, что Дугал так думал.

— Это возможно, хотя твой английский тоже довольно странный. Но в таком случае чего ради ты согласилась выйти за меня вместо того, чтобы вернуться к своим? Это была вторая причина, по которой Дугал предложил тебе обвенчаться со мной — проверить, не сбежишь ли ты, когда дойдет до дела.

— Ну, я не сбежала. И что это доказывает?

Джейми расхохотался и снова лег на кровать, прикрыв глаза рукой от света лампы.

— Будь я проклят, Сасснек, если знаю. Будь я проклят. Я не могу придумать ни одного разумного объяснения. Насколько я в этом разбираюсь, ты можешь быть кем-то из маленького народца. — Он посмотрел на меня из-под руки. — Нет, думаю, не можешь. Ты для них слишком большая.

— А не боишься, что я убью тебя однажды ночью во сне, если ты так и не выяснишь, кто я?

Он ничего не ответил, просто убрал руку с глаз, и улыбка его сделалась еще шире. Должно быть, он унаследовал глаза от Фрэзеров, подумала я. Ничего похожего на глубоко посаженные глаза Маккензи, и располагались они под довольно странным углом. В сочетании с высокими скулами его глаза казались немного раскосыми.

Даже не поднимая головы, Джейми просто распахнул рубашку, открыв грудь до самой талии, вытащил кинжал из ножен и бросил его мне. Звякнув, кинжал упал мне под ноги.

Джейми снова прикрыл глаза рукой и откинул голову назад, продемонстрировав место, где кончалась темная щетина, сразу под челюстью.

— Бей сюда, прямо над грудиной, — посоветовал он. — Быстро и аккуратно, хотя, конечно, требует силы. Перерезать глотку легче, но будет очень грязно.

Я наклонилась и подняла кинжал.

— Если б я это сделала, так поделом тебе. Хвастливый ублюдок.

Ухмылка сделалась еще шире.

— Сасснек?

Я остановилась, не выпуская кинжала из рук.

— Что?

— Я умру счастливым.

Глава 17

Мы встречаем нищего

На следующее утро мы спали довольно долго. Солнце уже стояло высоко, когда мы вышли из гостиницы, на этот раз направляясь на юг. Из загона исчезли почти все лошади и, похоже, почти все люди из нашей компании тоже исчезли. Я вслух поинтересовалась, куда именно. Джейми ухмыльнулся.

— Точно я, конечно, не знаю, но догадываюсь. Стража вчера пошла туда, — он показал на запад, — значит, Руперт и остальные отправились туда, — и он показал на восток.

— Скот, — пояснил он, увидев, что я не понимаю. — Владельцы поместий и арендаторы платят Страже, чтобы те приглядывали за скотом и возвращали, если его украдут во время набега. Но если Стража поехала на запад, в сторону Лэг Крима, все стада на востоке остались без защиты — во всяком случае, на время. А Руперт ворует скот едва ли не лучше всех. Животные пойдут за ним куда угодно и даже не замычат. Поскольку здесь других развлечений нет, думаю, он уже места себе не находит.

Похоже, Джейми и сам не находил себе места и развил приличную скорость. В вереске пролегала оленья тропа, идти было нетрудно, так что я не отставала. Вскоре мы вышли на такой отрезок пустоши, где можно было шагать рядом.

— А как насчет Хоррокса? — спросила я. Джейми упомянул город Лэг Крим, и я тут же вспомнила английского дезертира и его новости. — Ведь ты собирался встретиться с ним в Лэг Криме, верно?

Джейми кивнул.

— Ага. Но пока я туда пойти не могу — и Рэндалл, и Стража, все отправились в ту сторону. Слишком опасно.

— Что, никто не может пойти вместо тебя? Или ты никому не доверяешь?

Он взглянул на меня и усмехнулся.

— Тебе. Все же ты не убила меня вчера ночью, так что полагаю, что могу тебе доверять. Но боюсь, что одна ты в Лэг Крим отправиться не можешь. Нет. Если потребуется, поедет Муртаг. Но возможно, я сумею устроить что-нибудь другое. Посмотрим.

— Ты доверяешь Муртагу? — с любопытством спросила я, потому что не испытывала никаких дружеских чувств к этому маленькому неряшливому человечку. В конце концов, он в той или иной степени был виноват в моем теперешнем положении, потому что похитил меня именно он. И все же между ним и Джейми определенно имелись дружеские отношения.

— О да. — Он удивленно взглянул на меня. — Муртаг знает меня всю жизнь. Когда я решил вернуться из Франции, то послал весть именно ему и просил встретить меня на побережье. — Джейми криво усмехнулся. — Понимаешь, я ведь не знал, не Дугал ли пытался убить меня, и мне вовсе не нравилась мысль встретиться в одиночку с несколькими Маккензи. Так, на всякий случай. Как-то не хотелось утонуть в прибрежной волне, если они на это рассчитывали.

— Понятно. Стало быть, не один Дугал надеется на свидетелей?

Джейми кивнул.

— Свидетели — это очень удобно.

По другую сторону вересковой пустоши тянулись кривые утесы, рябые от наступавших и вновь отступавших ледников. В глубоких ямах стояла вода, эти озерца окружали густые заросли чертополоха, ромашек и таволги. Цветы отражались в стоячей воде.

Эти бесплодные озерца, в которых не водилась рыба, усеяли утесы, став ловушками для беспечных путников. В них было легко провалиться в темноте и, промокнув, провести неуютную ночь на вересковой пустоши. Мы сели рядом с одним из таких озер, чтобы подкрепиться хлебом и сыром.

Здесь, во всяком случае, водились птицы: низко над водой пролетали ласточки, чтобы напиться; ржанки и кроншнепы глубоко зарывались в илистую землю в поисках насекомых.

Я раскрошила остатки хлеба. Кроншнеп подозрительно посмотрел на них, но пока он раздумывал, быстрая щедрица промелькнула перед его клювом и улетела с угощением. Кроншнеп распушил перья и вновь начал старательно рыть ил. Джейми показал мне на ржанку, которая волочила казавшееся сломанным крыло и громко кричала совсем рядом с нами.

— У нее где-то здесь гнездо, — догадалась я.

— Вон там.

Ему пришлось показать мне в ту сторону несколько раз, и только тогда я разглядела небольшую, ничем не прикрытую ямку. В ней лежало четыре крапчатых яичка, совершенно сливавшихся с усыпанным листьями берегом. Стоило мне моргнуть, и я тут же потеряла гнездо.

Джейми подобрал веточку и осторожно сдвинул одно яйцо с места.

Мать-ржанка, страшно встревоженная, металась прямо перед ним. Джейми неподвижно сел на пятки, глядя на мечущуюся и пронзительно кричащую птицу. Потом его рука метнулась вперед — и он уже держит в ней внезапно замолчавшую птицу.

Джейми заговорил с ней по-гаэльски, его речь напоминала мне тихое шипение, и гладил ее по головке одним пальцем. Птица в его руке не шевелилась, даже его отражение застыло в ее круглых черных глазках.

Он ласково посадил ее на землю, но птица не двинулась с места до тех пор, пока он не сказал ей еще что-то и не помахал медленно рукой. Она дернулась и стремительно метнулась в тростники. Джейми, глядя ей вслед, перекрестился.

— Зачем ты это сделал? — с любопытством спросила я.

— Что? — он вздрогнул. Думаю, он совсем про меня забыл.

— Ты перекрестился, когда птица улетела. Я спросила, зачем.

Джейми смущенно пожал плечами.

— А-а. Это просто старая сказка, вот и все. Почему ржанки так кричат и так беспокоятся о своих гнездах. — Он показал на ту сторону озерца, где другая ржанка вела себя совершенно так же. Джейми некоторое время рассеянно смотрел на птицу.

— У ржанок души молодых матерей, умерших при родах, — произнес он и смущенно взглянул на меня. — В сказке говорится, что они кричат и так хлопочут о своих гнездах, потому что не могут поверить, что птенцы вылупятся на свет. Они все время скорбят об умерших — или ищут оставшихся после себя детей.

Джейми присел рядом с гнездом на корточки и осторожно стал двигать яйцо своим прутиком, устраивая его, как и все остальные, острым концом внутрь гнезда. Даже после того, как яйцо вернулось на место, он продолжал сидеть на корточках, глядя на спокойную воду озерца.

— Думаю, это просто привычка, — сказал он наконец.

— Я всегда так делал, когда еще был мальчишкой, после того, как услышал сказку. Конечно, я даже тогда не поверил, что у них есть души, но, знаешь, своего рода уважение… — Он поднял на меня глаза и неожиданно улыбнулся. — Делал это столько раз, что даже и не замечаю. Знаешь, в Шотландии очень мало ржанок. — Он встал и отбросил прутик. — Пойдем-ка дальше. Я хочу показать тебе одно место, у вершины вон того холма. — Взял меня под локоть, и мы пошли дальше.

Я и раньше слышала то, что он сказал ржанке, отпуская ее. Пусть я знала по-гаэльски всего несколько слов, но это приветствие слышала достаточно часто. «Да пребудет с тобой Господь, мать» — вот что он сказал.

Молодая мать, умершая при родах. И оставшийся после нее ребенок. Я тронула Джейми за руку, и он посмотрел на меня.

— Сколько тебе было лет? — спросила я. Он криво улыбнулся.

— Восемь. От груди уже отняли.

Больше Джейми ничего не сказал, продолжая подниматься на холм. Мы оказались в предгорьях, густо заросших вереском. Местность прямо под нами сильно изменилась — из земли вздымались гранитные глыбы, окруженные соснами и березами. Мы поднялись на вершину холма, оставив позади рыдающих у озера ржанок.

* * *

Становилось все жарче. Мы пробирались сквозь густую листву, и хотя пробирался в основном Джейми, через час я созрела для отдыха.

Мы выбрали тенистое местечко у подножья гранитного обнажения. Это место напомнило мне то, где я впервые встретила Муртага — и рассталась с капитаном Рэндаллом.

Но здесь все равно было славно. Джейми сказал, что, кроме нас, здесь никого нет — очень уж громко заливались пением птицы. Если кто-нибудь подойдет близко, птицы обязательно замолчат.

— Всегда прячься в лесу, Сасснек, — посоветовал он. — Если сама не будешь особенно шевелиться, птицы всегда подскажут, не приближается ли кто-нибудь.

Он отвел глаза от пронзительно вопившего на дереве ворона, и наши взгляды встретились. Мы сидели, застыв, едва дыша, не соприкасаясь руками, хотя могли бы. Очень скоро мы надоели птице, и она улетела. Первым отвел взгляд Джейми, вздрогнув, словно замерз.

В папоротниках белели лохматые шляпки грибов. Джейми щелчком сломал один из них и, глядя, как разлетаются споры, заговорил, тщательно подбирая слова.

— Я не хочу… то есть… я не собираюсь намекать… — Тут он поднял глаза и неожиданно улыбнулся, сделав беспомощный жест рукой. — Не хочу тебя оскорблять, сказав, что у тебя большой опыт с мужчинами, вот что. Но было бы глупо делать вид, что ты не разбираешься в этих вопросах лучше, чем я. Я вот что хотел спросить — это… обычно? То, что происходит между нами, когда я прикасаюсь к тебе, когда ты… лежишь со мной? Это всегда так происходит между мужчиной и женщиной?

Несмотря на трудности изложения, я прекрасно поняла, что он имеет в виду. Взгляд его был напряженным. Он смотрел мне в глаза, ожидая ответа. Я хотела отвести свой взгляд, но не смогла.

— Часто бывает что-то похожее, — начала я, но мне пришлось замолчать и прокашляться. — Нет. Нет, это… необычно. Понятия не имею, почему, но — нет. Это… по-другому.

Джейми слегка расслабился, словно я подтвердила нечто, очень его тревожащее.

— Я так и думал. Я никогда не ложился раньше с женщиной, но… ну, в общем, трогал нескольких. — Он застенчиво улыбнулся и тряхнул головой. — И все было не так. Я имею в виду, я обнимал женщин, и целовал их, и… вот. — Он сделал жест рукой, словно отмахиваясь от этого «и». — Было действительно очень приятно. Сердце начинало колотиться, и я тяжело дышал и все такое. Но совсем не так, как когда я обнял и поцеловал тебя.

Я вдруг подумала, что его глаза были цвета озер и неба, и такие же бездонные и непостижимые.

Джейми протянул руку и почти неощутимо прикоснулся к моим губам.

— Начинается точно так же, но потом, через какое-то время, — произнес он очень тихо, — мне кажется, словно в руках у меня — живое пламя. — Его прикосновение сделалось крепче, палец обвел губы и погладил подбородок — И я хочу только одного — броситься в это пламя и сгореть в нем.

Мне захотелось сказать ему, что и его прикосновение обжигает меня и наполняет мои жилы огнем. Но я уже светилась и горела, как раскаленное железо. И я просто закрыла глаза, наслаждаясь воспламеняющим прикосновением к щеке и виску, к уху и шее, и задрожала, когда он уронил руки мне на талию и притянул к себе…


Видимо, Джейми точно знал, куда мы идем. Через какое-то время он остановился у подножья большой скалы высотой не меньше двадцати футов, шероховатой от выступов и рваных трещин.

Из трещин росли кустики полыннолистой амброзии и роз эглантерий, они как будто размахивали над камнем желтыми и розовыми флагами. Джейми взял меня за руку и кивнул на скалу.

— Видишь ступеньки, Сасснек? Как ты думаешь, сможешь по ним подняться?

Действительно, в камне виднелись едва обозначенные выступы, под углом поднимавшиеся вверх по скале. Некоторые казались настоящими уступами, а вот остальные были просто опорой для лишайников. Не знаю, образовались ли они естественным путем или кто-то приложил к этому руку, но я решила, что смогу подняться по ним даже в длинной юбке и тесном лифе.

Спотыкаясь и пугаясь, с надежной помощью Джейми я все-таки взобралась на вершину скалы и огляделась. Вид открывался потрясающий. На востоке возвышалась темная громада горы, а далеко внизу, на юге, холмы плавно перетекали в обширную, бесплодную вересковую пустошь.

На верхушке скалы края обрывались внутрь, и она представляла собой неглубокое блюдо, а в центре этого блюда располагался черный круг, покрытый сажей, с обуглившимися остатками хвороста. Стало быть, мы здесь не первые.

— Ты знал об этом месте?

Джейми стоял немного в стороне, глядя на меня и получая удовольствие от моего восхищения. Он скромно пожал плечами.

— О да. Я знаю почти все интересные места в этой части гор. Иди-ка сюда, здесь можно сесть и смотреть на дорогу.

Отсюда было видно и гостиницу, походившую с такого расстояния на кукольный домик. Несколько привязанных пони стояли под деревьями у дороги. Они казались отсюда просто коричневыми и черными шариками.

На вершине скалы не росли деревья, и солнце сильно пекло мне спину. Мы сидели бок о бок, свесив ноги со скалы, и дружно пили эль из бутылки, одной из тех, что Джейми предусмотрительно вытащил из колодца во дворе гостиницы перед уходом.

Небольшие растения, которым хватало почвы в трещинах, храбро поворачивались к жаркому летнему солнцу. С подветренной стороны росло несколько ромашек, и я потянулась, чтобы сорвать одну.

Что-то негромко свистнуло, ромашка отлетела от стебля и упала мне на колени. Я тупо уставилась на нее, не в силах понять такого странного поведения цветка. Джейми, соображавший гораздо быстрее, уже распластался на скале.

— Быстро ложись, — прошипел он, дернул меня за локоть и заставил лечь рядом с собой. Прижавшись к похожему на губку мху, я увидела над собой еще дрожавшее древко стрелы, вонзившейся в трещину на скале.

Я застыла, боясь даже оглянуться, и постаралась как можно сильнее вжаться в камень. Джейми неподвижно лежал рядом, так неподвижно, что сам казался камнем. Даже птицы и насекомые замолкли, и сам воздух, казалось, замер в ожидании. И тут Джейми захохотал.

Он сел, схватил стрелу за древко и осторожно вытащил ее из трещины. Оперение на ней было из расщепленных хвостовых перьев дятла, привязанных синей ниткой, накрученной на ширину полудюйма.

Отложив стрелу, Джейми приложил руки рупором ко рту и потрясающе похоже издал крик большого пестрого дятла. Потом опустил руки и выжидательно прислушался. Через мгновенье снизу раздался ответный крик, и по лицу Джейми расплылась широченная улыбка.

— Твой друг? — догадалась я.

Он кивнул, не отрывая прищуренных глаз от узкой тропинки, ведущей на скалу.

— Хью Мунро, если, конечно, кто-нибудь другой не начал делать стрелы в его манере.

Мы еще немного подождали, но на тропинке никто не появился.

— Ага, — тихо произнес Джейми и резко повернулся. В тот же миг из-за скалы за нашими спинами возникла голова.

На этом лице тоже блуждала улыбка, похожая на улыбку на тыкве в Хэллоуин, обнажая неправильной формы зубы.

Человек сиял от восторга. Его голова даже по форме напоминала тыкву. Это впечатление усиливалось из-за апельсиново-коричневого цвета кожи не только на лице, но и на круглом, лысом черепе. Правда, у тыкв редко встречаются такие роскошные бороды и такие ярко-синие глаза. Кисти рук с короткими, плотными пальцами и грязными ногтями зарылись в бороду, спрятав «тыквенную» улыбку.

Туловище очень подходило к голове. Все вместе сильно напоминало человека, нарядившегося гоблином на Хэллоуин: очень широкие, сутулые и покатые плечи, одно значительно выше другого; одна нога короче другой, так что человек передвигался как бы вприпрыжку. Одежда Мунро, если это и вправду был тот самый друг Джейми, состояла из лохмотьев, сквозь дыры в бесформенном женском халате проглядывали какие-то полинявшие тряпки.

Обычная сумка горца висела на поясе, бывшем на самом деле просто обрывком веревки, с нее головами вниз свешивались два пушистых зверька. Зато поперек груди у него висела пухлая кожаная сумка на удивление хорошего качества (особенно в сравнении с прочим нарядом), а на шнурке от сумки болталась странная коллекция металлических предметов — образков, воинских украшений вроде старых пуговиц от униформ, потертых продырявленных монеток и три или четыре небольших металлических прямоугольника тускло-серого цвета с вырезанными на них загадочными письменами.

Когда это странное существо легко перепрыгнуло через торчащий уступ скалы, Джейми поднялся, и они тепло обнялись, хлопая друг друга по спинам.

— Ну, и как дела в доме Мунро? — вопросил Джейми, отступая назад и разглядывая своего приятеля.

Мунро наклонил голову и, ухмыляясь, издал причудливый курлыкающий звук. Потом вскинул брови, мотнул головой в мою сторону и изобразил руками странный, но очень изящный вопросительный жест.

— Моя жена. — Джейми слегка покраснел, а на его лице отобразилась смесь смущения и гордости. — Всего два дня, как поженились.

Мунро заулыбался еще шире и отвесил мне замечательно сложный и изящный поклон, прикоснувшись к голове, сердцу и губам и замерев на земле у моих ног чуть ли не в горизонтальном положении. После этого поразительного маневра он вскочил на ноги с ловкостью акробата и снова хлопнул Джейми по спине, на этот раз явно поздравляя его.

Потом руки Мунро начали необычный балет. Он показывал то на себя, то вниз, в сторону леса, на меня, снова на себя, одновременно с такой скоростью жестикулируя, что я не успевала следить за их полетом. Мне и раньше доводилось видеть, как «разговаривают» глухонемые, но это никогда не происходило с такой скоростью и изяществом.

— В самом деле? — воскликнул Джейми. Теперь настала его очередь лупить своего друга, поздравляя его с чем-то. Ничего удивительного, что мужчины невосприимчивы к боли, подумала я. Это все от их привычки постоянно молотить друг друга.

— Он тоже женился, — объяснил Джейми, обернувшись ко мне. — Уже шесть месяцев, на вдове — ладно, ладно, на толстой вдове, — исправился он в ответ на выразительный жест Мунро, — с шестью детишками, там, в деревне Дубхлэйрн.

— Как мило, — вежливо сказала я. — Во всяком случае, питаются они, кажется, неплохо. — И показала на кроликов, свисающих с пояса Мунро.

Он тут же отвязал одного и протянул мне с таким сияющим выражением, что я была вынуждена взять его, в глубине души надеясь, что он не блохастый.

— Свадебный подарок, — пояснил Джейми. — Спасибо тебе, Мунро. Позволь нам тоже поздравить тебя. — С этими словами он извлек из мха бутылку эля и протянул ее другу.

Обменявшись любезностями, мы уселись, чтобы дружно разделить третью бутылку. Джейми и Мунро продолжали обмениваться новостями, слухами и сплетнями, чему ничуть не мешал тот факт, что говорил только один из двоих.

Я почти не принимала участия в разговоре, не умея читать знаки Мунро, хотя Джейми старался изо всех сил, переводя мне и обращаясь ко мне.

Вот Джейми ткнул большим пальцем в прямоугольные свинцовые штучки, украшавшие сумку Мунро.

— Решил оформить официально? — спросил он. — Или просто на тот случай, если дичи маловато?

Мунро закивал, как попрыгунчик.

— А что это? — с любопытством спросила я.

— Жетоны шатуна.

— О, ну конечно же, — протянула я. — Простите, что спросила.

— Шатун — это попрошайка, Сасснек, — объяснил Джейми. — А такой жетон — разрешение просить милостыню, действует он только в границах прихода, и попрошайничество разрешается всего один день в неделю. В каждом приходе свой жетон, поэтому нищие из одного прихода не могут просить подаяние в другом.

— Сдается мне, что это довольно гибкая система, — заметила я, разглядывая четыре свинцовые медальки Мунро.

— О, Мунро — случай особый. Он попал в плен к туркам на море. Провел много лет гребным на галере, а потом еще несколько лет — рабом в Алжире. Там он и потерял язык.

— Его… отрезали? — Мне стало дурно.

Джейми, кажется, это не волновало, хотя он, разумеется, давно знает Мунро.

— О да. И еще ногу ему сломали. Спину тоже, Мунро? Нет, — поправился он после бурной «речи» Мунро. — Спина — это несчастный случай. Это он спрыгнул со стены в Александрии. А вот ступни — работа турок.

Честно говоря, я вовсе не хотела этого знать, но и Мунро, и Джейми буквально умирали от желания рассказать.

— Ну? — сдалась я. — И что случилось с его ступнями?

С чем-то, напоминающим гордость, Мунро скинул изношенные сандалии и чулки, обнажив широкие, косолапые ступни. Кожа на них, толстая и загрубевшая, была в белых и красных пятнах.

— Кипящее масло, — пояснил Джейми. — Так они заставляют пленных христиан принимать мусульманскую религию.

— Похоже, это действенный способ убеждения, — признала я. — Значит, поэтому несколько приходов дали ему право просить милостыню? Потому что он пострадал за христианство?

— Ага, точно. — Джейми очень обрадовался тому, что я так быстро все поняла. Мунро тоже выразил свою признательность еще одним низким поклоном, после чего сделал несколько весьма выразительных и не очень пристойных жестов. Как я поняла, таким образом он похвалил мою внешность.

— Спасибо, друг. Ага, думаю, я могу ею гордиться. — Джейми, заметив мои поднятые брови, тактично повернул Мунро таким образом, что тот сидел теперь ко мне спиной, и я не видела его летающих пальцев. — Ну-ка, расскажи мне, что делается в горных деревнях?

Оба придвинулись друг к другу и продолжили свою беседу с повышенным интересом. Поскольку Джейми в основном ограничивался мычанием и различными восклицаниями, я не могла понять, о чем идет речь, и стала рассматривать странные травы, растущие на скале.

К тому времени, как они закончили разговор и Мунро собрался уходить, я набрала полный карман очанок и черноголовки. Мунро в последний раз поклонился мне, хлопнул по спине Джейми, зашаркал на край скалы и исчез из вида так быстро, как убегает в нору кролик.

— До чего у тебя обворожительные друзья, — заметила я.

— О да. Хью — отличный парень. В прошлом году я охотился с ним и еще кое с кем. Он теперь сам за себя, потому что стал официальным нищим, но он ходит по приходам и знает все, что происходит вокруг.

— В том числе и где находится Хоррокс? — догадалась я. Джейми кивнул.

— Ага. И отнесет ему весточку об изменении места встречи.

— И тем самым обведет вокруг пальца Дугала, — заметила я. — Если тот решил придержать тебя, чтобы выкупить за голову Хоррокса.

Джейми опять кивнул, и уголки его рта изогнулись в улыбке.

— Ага. В том-то все и дело.

* * *

Мы опять вернулись в гостиницу к ужину. На этот раз вороной жеребец Дугала и еще пять лошадей стояли во дворе гостиницы, с удовольствием похрустывая сеном.

Дугал был внутри, смывал кислым элем дорожную пыль с глотки.

Он кивнул мне и повернулся, чтобы приветствовать племянника, но не сказал ему ни слова, просто стоял, склонив голову набок, и вопросительно рассматривал Джейми.

— Ага, понятно, — произнес он, наконец, удовлетворенным тоном человека, только что решившего сложную задачу. — Теперь я знаю, кого ты мне напоминаешь, парень. — И повернулся ко мне.

— Видела когда-нибудь оленя в конце брачного периода, девица? — доверительным тоном спросил он. — Несчастное животное не спало и не ело несколько недель, потому что ему жалко попусту тратить время, он лучше будет сражаться с другими самцами и обслуживать самок. А к концу гона от него остается кожа да кости. Глаза ввалились, и единственная часть тела, которая не дрожит, как при параличе, это…

Конец предложения потонул в очередном взрыве хохота, а Джейми потянул меня к лестнице. На ужин мы не спустились.

* * *

Много позже, уже засыпая, я почувствовала, как рука Джейми обвила мою талию, а дыхание согрело шею.

— Это когда-нибудь закончится? То, что я хочу тебя? — Его рука начала ласкать мою грудь. — Даже после того, как я только что вышел из тебя, я хочу тебя так сильно, что теснит грудь, и пальцы ноют, так им хочется вновь прикоснуться к тебе. — Он обхватил ладонями мое лицо и стал большими пальцами гладить мне брови. — Когда я держу тебя обеими руками и чувствую, как ты дрожишь и ждешь, чтобы я овладел тобой… Боже, я хочу доставлять тебе наслаждение до тех пор, пока ты не закричишь подо мной и не откроешься для меня. А когда я сам получаю наслаждение, мне кажется, будто я отдаю тебе не только семя, но и душу.

Он лег на меня, и я раздвинула ноги, слегка вздрогнув, когда он вошел в меня. Джейми негромко рассмеялся.

— Ага, мне тоже немного больно. Хочешь, чтобы я остановился?

Вместо ответа я обхватила его ногами и крепче прижала к себе.

— А ты бы остановился? — спросила я.

— Нет. Не могу.

Мы рассмеялись вместе и стали двигаться очень медленно, а пальцы и губы в темноте продолжали изучать друг друга.

— Теперь я понимаю, почему церковь называет это таинством, — мечтательно произнес Джейми.

— Это? — удивилась я. — И почему?

— Святое деяние, — объяснил он. — Когда я в тебе, я чувствую себя Богом.

Я так громко засмеялась, что Джейми едва не выпал из меня. Он замер и схватил меня за плечи, чтобы удержаться.

— Что тут смешного?

— Трудно представить себе Бога, занимающегося этим.

Джейми снова начал двигаться.

— Ну, раз Господь создал человека по своему образу и подобию, у Него должен быть член. — Он и сам засмеялся, снова сбившись с ритма. — Хотя ты не очень-то походишь на Непорочную Деву, Сасснек.

Мы так хохотали, что разъединились и упали на кровать.

Отсмеявшись, Джейми шлепнул меня по бедру.

— Вставай на колени, Сасснек.

— Зачем?

— Раз не даешь мне проявлять набожность, придется тебе смириться с низменной стороной моей натуры. Я стану животным. — Он укусил меня за шею. — Хочешь, чтобы я стал конем, вепрем или псом?

— Ежиком.

— Ежиком? А как, интересно, ежики занимаются любовью?

Нет, подумала я. Я не должна. Я не буду! Но согласилась.

— Очень осторожно, — ответила я, беспомощно хихикая. Зато теперь я знаю, насколько древняя эта игра, подумала я.

Джейми свернулся в клубок, повизгивая от смеха. Потом перекатился назад, встал на колени и нашарил на столе коробочку с кремнем. Фитиль загорелся, свет у него за спиной разгорался, и Джейми засветился в темноте комнаты, как янтарь.

Он шлепнулся в изножье кровати, с ухмылкой глядя, как я трясусь от хохота на подушке, потер лицо рукой и изобразил суровость.

— Так, женщина. Вижу, пришло время показать тебя, что муж — глава семьи.

— О, вот как?

— Ага.

Он нырнул вперед, схватил меня за бедра и раздвинул их. Я пискнула и попыталась подняться выше.

— Нет, не делай этого!

— Почему? — Он лежал у меня между ног, искоса глядя на меня, и крепко держал меня за бедра, не давая сжать их. — Скажи, Сасснек. Почему ты не хочешь, чтобы я это сделал? — Джейми потерся щекой о внутреннюю поверхность моего бедра, царапая щетиной нежную кожу. — Только честно. Почему нет? — И потерся о другое бедро. Я стала отчаянно брыкаться, пытаясь вывернуться, но бесполезно.

Тогда я уткнулась лицом в подушку, показавшуюся моей пылающей щеке прохладной.

— Ну, если уж ты так хочешь знать, — пробормотала я, — я не думаю… ну, боюсь, что это… в смысле, запах… — мой голос затих, и я смущенно замолкла. Джейми приподнялся между моих ног, обнял меня за бедра, лег на ногу щекой и захохотал. Он смеялся до тех пор, пока по его щекам не потекли слезы.

— Господи Иисусе, Сасснек, — произнес он, отфыркиваясь. — Ты что, не знаешь, что нужно сделать в первую очередь, когда знакомишься с новой лошадью?

— Нет, — окончательно растерялась я.

Джейми поднял руку, показав мне мягкие золотистые завитки.

— Нужно несколько раз потереть нос животного о свою подмышку, чтобы оно привыкло к твоему запаху и не пугалось, увидев тебя. — Он приподнялся на локтях, выглядывая над моим животом и грудями. — Вот что ты должна была сделать со мной, Сасснек. Первым делом нужно было потереть меня лицом у тебя между ног. Тогда я не был бы таким застенчивым.

— Застенчивым?!

Он опустил лицо и стал, не торопясь, тереться им, фыркая и выдувая воздух, как это делает лошадь. Я изогнулась и лягнула его в ребра: с тем же эффектом, как лягаешь кирпичную стену.

Потом Джейми прижал мои бедра к кровати и снова посмотрел на меня.

— А теперь, — произнес он тоном, не терпящим возражений, — лежи смирно.

Я чувствовала себя уязвимой, потрясенной, беззащитной — и мне казалось, что сейчас я распадусь на части. Дыхание Джейми то опаляло, то охлаждало кожу.

— Пожалуйста, — простонала я, не зная, что имею в виду — то ли «пожалуйста, перестань», то ли «пожалуйста, не останавливайся». Это не имело значения — останавливаться он не собирался.

Сознание распалось на множество отдельных ощущений: грубая ткань льняной наволочки и вышитые на ней цветы; масляный запах лампы, смешанный со слабым запахом жареной говядины и эля и еще более слабым ароматом увядающих в бокале цветов; прохладное дерево стены у левой ноги; крепкие руки на бедрах… Ощущения кружились, как в водовороте, и сливались в единое целое под закрытыми веками, превращались в сияющее солнце, оно то разбухало, то сжималось, и наконец взорвалось с беззвучным хлопком, оставившим меня в теплой и пульсирующей тьме…

Смутно, откуда-то издалека, я услышала, как Джейми садится.

— Вот так-то лучше, — произнес задыхающийся голос. — Требуется немного усилий, чтобы сделать покорной тебя, правда?

Скрипнула кровать, и я почувствовала, что мои колени разведены в стороны еще шире.

— Надеюсь, ты не так мертва, как кажешься, — произнес тот же голос уже ближе. Я изогнулась дугой, произнося какие-то невразумительные звуки, когда он снова раздвинул исключительно чувствительные ткани моего тела.

— Иисусе Христе, — ахнула я. У моего уха раздался негромкий смешок.

— Я сказал, что только чувствую себя Богом, Сасснек, — пробормотал Джейми. — Я не говорил, что я Он и есть.

А еще позже, когда лампа сделалась тусклой в лучах восходящего солнца, я очнулась от дремоты, чтобы снова услышать бормотание Джейми:

— Это когда-нибудь закончится, Клэр? То, что я хочу тебя?

Моя голова упала ему на плечо.

— Я не знаю, Джейми. Правда, не знаю.

Глава 18

Разбойники среди скал

Что сказал капитан Рэндалл? — спросила я. С Дугалом с одной стороны и с Джейми с другой нам едва хватало места, чтобы все три лошадки ехали рядом по узкой дороге. Моим спутникам приходилось то немного отставать, то выдвигаться вперед, иначе копыта наших пони могли запутаться в густой траве, грозившей окончательно заполонить и так едва заметную дорогу.

Дугал взглянул на меня и вновь перевел взгляд на дорогу, огибая большой валун. По его лицу медленно расплывалась озорная ухмылка.

— В восторг он не пришел, — осторожно сказал Дугал. — Но я не уверен, что должен дословно передавать тебе его речь — есть пределы даже твоей терпимости к грязному языку, мистрисс Фрэзер.

Я не обратила внимания ни на язвительную интонацию, с которой он употребил мое новое имя, ни на попытку оскорбить меня, хотя заметила, что Джейми напрягся.

— Я… гм… надеюсь, он не собирается предпринимать никаких шагов? — уточнила я. Невзирая на все заверения Джейми, мне то и дело мерещились одетые в алое драгуны, которые выскакивают из-за кустов, убивают шотландцев и уволакивают меня в берлогу Рэндалла, причем я подозревала, что у Рэндалла может быть довольно творческий подход к допросу, чтобы не сказать больше.

— Не думаю, — небрежно отозвался Дугал.

— Ему есть о чем тревожиться и без бродячей девчонки-сасснек, пусть она даже и прехорошенькая. — Он вскинул бровь и изобразил в мою сторону поклон, словно извинялся за комплимент. — Кроме того, у него достаточно мозгов, чтобы не сердить Каллума, похитив его племянницу, — добавил он весьма уверенно.

Племянница. По спине пробежал холодок, несмотря на теплую погоду. Племянница Маккензи из Леоха. Не говоря уже о военном вожде, который так беспечно едет рядом со мной. Более того, теперь я связана родственными узами с лордом Ловатом, главой клана Фрэзеров, с аббатом могущественного французского монастыря и великим множеством других Фрэзеров. Нет, вряд ли Джон Рэндалл решит, что имеет смысл продолжать меня преследовать. А именно ради этого и затевалось все нелепое соглашение.

Я украдкой кинула взгляд на Джейми, скачущего сейчас впереди со спиной прямой, как молодая ольха, и волосами, сверкающими под солнечными лучами, как шлем из полированного металла.

Дугал перехватил мой взгляд.

— Могло быть и хуже, точно? — спросил он, иронично выгнув бровь.

* * *

Два дня спустя мы остановились на ночлег на вересковой пустоши, неподалеку от этих странных обнажений камня, вылизанных ледником. Путешествие тянулось долго, мы ели наскоро, прямо в седле, и все очень обрадовались возможности остановиться и приготовить что-нибудь. Я еще раньше пыталась помочь кашеварам, но мою помощь относительно вежливо отклонил неразговорчивый шотландец, чьей обязанностью, очевидно, и была стряпня.

Кто-то убил утром оленя, и свежее мясо, сваренное с луком и прочими приправами, оказалось исключительно вкусным. Чуть не лопаясь от сытости и удовольствия, мы расположились у костра, чтобы послушать истории и песни. Как ни странно, коротышка Муртаг, редко открывавший рот, чтобы сказать хоть слово, обладал красивым и чистым тенором. Его с трудом уговорили спеть, но результат того стоил.

Я угнездилась рядом с Джейми, пытаясь как можно удобнее устроиться на твердом граните. Мы разбили лагерь на краю скалы. Широкий зеленоватый гранитный выступ стал для нас природным очагом, а нагромождение камней оказалось удачным укрытием для пони. Я спросила, почему бы нам не переночевать на более удобной весенней траве вересковой пустоши, но Нед Гован объяснил, что мы находимся недалеко от южной границы земель Маккензи, то есть рядом с землями Грантов и Чизхолмов.

— Лазутчики Дугала говорят, что поблизости никого нет, — говорил Нед, взобравшись на большой валун и любуясь закатом, — но никогда нельзя быть уверенным. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Когда Муртаг заявил, что с него хватит, Руперт начал рассказывать истории. Он не умел так же элегантно обращаться со словами, как Гвиллин, зато обладал неиссякаемым запасом сказок о феях, привидениях, tannasg (или злых духах) и других обитателях шотландских гор, например, водяном коне. Эти создания, как мне дали понять, живут в любых водах, особенно любят мелководья, но поселяются и в глубоких озерах.

— Есть на восточной стороне озера Лох Гарв местечко, — говорил он, обводя взглядом всех присутствующих, чтобы убедиться, что его внимательно слушают, — которое никогда не замерзает. Там всегда стоит черная вода, даже если все остальное озеро сковано льдом, потому что это — дымоход в жилище водяного коня.

Водяной конь из Лох Гарва, как и многие другие его родственники, похитил юную деву, пришедшую к озеру за водой, утащил ее в глубины озера и сделал своей женой. Проклята будет каждая дева (или каждый юноша), встретившая на берегу красивого коня и решившая прокатиться на нем, ибо всадник, раз сев верхом, спешиться уже не может, и конь утащит его под воду, превратится в рыбу и уплывет в свой дом со злополучным всадником, накрепко соединенный с ним.

— Да, а под водой у водяного коня будут зубы, как у рыбы, — продолжал Руперт, изображая рукой, как плывет рыба, — и питается он улитками, и водорослями, и всякой холодной, мокрой дрянью. И кровь его становится холодной, как вода, и не нужен ему огонь, а ведь человеческая женщина теплее, чем он. — Тут Руперт подмигнул мне с возмутительным вожделением, к восторгу остальных слушателей. — Так что жене водяного коня было грустно и голодно в ее новом доме, укрытом волнами, потому что ей не очень нравилось ужинать улитками и водорослями. А водяной конь, будучи добрым, вышел на берег озера рядом с домом человека, который славился тем, что он — хороший строитель. Человек пришел к реке, увидел прекрасного золотистого коня с серебряной уздечкой и не удержался — схватился за уздечку и сел верхом. Понятное дело, водяной конь понес его прямо в воду, в глубину, к своему холодному рыбьему дому. И сказал строителю, что если он хочет освободиться, должен построить здесь хороший очаг и трубу, чтобы жена водяного коня могла разводить огонь, греть возле него руки и жарить себе рыбу.

Я положила голову на плечо Джейми, ощущая приятную сонливость и с предвкушением дожидаясь, когда можно будет лечь спать, пусть даже на простое одеяло, расстеленное на твердом граните. Внезапно его тело напряглось. Он положил руку мне на шею, предупреждая, чтобы я сидела спокойно. Я огляделась — вроде бы все в порядке, но в воздухе ощущалось напряжение, переходящее от одного к другому, словно по беспроводной связи.

Я глянула на Руперта. Он кивнул, поймав взгляд Дугала, но невозмутимо продолжал свой рассказ.

— И вот строитель, не имевший выбора, выполнил то, что от него потребовали. А водяной конь сдержал слово и доставил этого человека на берег, к его дому. А жене водяного коня стало тепло, и она была счастлива и сыта рыбой, которую жарила себе на ужин. А вода с восточной стороны озера Лох Гарв теперь не замерзает, потому что тепло от дымохода растапливает льды.

Руперт сидел на камне, правым боком ко мне. Продолжая говорить, он наклонился, словно почесывая ногу, очень спокойно поднял кинжал, лежавший рядом с ним на траве, и плавно переложил его себе на колени, прикрыв килтом.

Я придвинулась ближе и прижала к себе голову Джейми, будто переполненная любовью.

— Что случилось? — шепнула я ему на ухо.

Он прикусил мочку моего уха зубами и прошептал в ответ:

— Пони беспокоятся. Кто-то рядом.

Один человек встал и неторопливо прошел к краю скалы, чтобы облегчиться. Вернувшись, он сел на другое место. Еще один поднялся, заглянул в котелок и вытащил кусочек оленины. Руперт все продолжал рассказывать, а по всему лагерю происходили такие почти незаметные перемещения.

Сидя в объятиях Джейми и внимательно наблюдая, я, наконец, сообразила, что все они передвигаются ближе к месту, где сложили оружие. Все они спали с кинжалами, но сабли, пистолеты и круглые кожаные щиты оставляли аккуратными кучками на краю лагеря. Оба пистолета Джейми вместе с его саблей лежали на земле в нескольких футах от нас.

Я видела, как пламя костра играло на дамасской стали лезвия. Пистолеты у Джейми были самыми обычными, как и у большинства, но вот сабля и шотландский палаш были довольно необычными. Он как-то с гордостью показывал их мне на стоянке, любовно поворачивая сверкающие лезвия.

Шотландский палаш был завернут в мое одеяло — я видела большую рукоятку в форме буквы Т. Джейми натирал ее песком, чтобы она стала шероховатой и не скользила в сражении. Я тогда попробовала поднять его и едва не уронила. Джейми говорил, что он весит почти пятнадцать фунтов.

Шотландский палаш был темным и выглядел смертоносным, а вот сабля была просто прекрасна. Она весила на треть меньше, чем тот, второй, и была беспощадным, сверкающим оружием с восточным узором, извивающимся по всей длине голубоватого стального лезвия до самого спирально оплетенного эфеса, украшенного красной и синей эмалью.

Я видела, как Джейми действовал ею, упражняясь, сначала правой рукой, с одним из воинов, потом — левой, с Дугалом. Я упивалась, любуясь им тогда — быстрым, уверенным и грациозным, что особенно впечатляло из-за его крупных размеров. Но при мысли о том, что это умение придется применить на практике, у меня пересохло во рту.

Джейми наклонился ко мне, запечатлел на щеке нежный поцелуй и незаметно развернул меня в сторону нагромоэждения камней.

— Думаю, уже скоро, — пробормотал он, снова целуя меня. — Видишь вон ту расселину между камнями?

Я видела — укрытие высотой не больше трех футов, образованное двумя упавшими друг на друга глыбами.

Он взял мое лицо в ладони и любовно потерся о щеку носом.

— Когда я скажу «иди», забирайся туда и не высовывайся. Кинжал с тобой?

В ту ночь в гостинице он настоял, чтобы я оставила кинжал себе, хотя я доказывала, что не имею ни умения, ни желания пускать его в дело.

Но тут Дугал не ошибался — Джейми был упрямым и умел настоять на своем.

Соответственно, кинжал лежал в глубоком кармане моего платья. Я целый день с неприязнью чувствовала его вес, а потом почти забыла о нем. Джейми игриво провел рукой мне по бедру, проверяя, на месте ли кинжал.

И вдруг поднял голову, словно кот, принюхивающийся к ветру. Я тоже вскинула глаза и увидела, что он посмотрел сначала на Муртага, потом на меня. Маленький человек не сделал никаких ответных знаков. Он просто встал и с удовольствием потянулся, а когда снова сел, оказался на несколько футов ближе ко мне.

За спиной тревожно заржал пони. Словно это послужило сигналом, они с воплями начали перепрыгивать через камни. Не англичане, чего я боялась, и не бандиты. Горцы, завывавшие, как баньши. Гранты, подумала я. Или Чизхолмы.

На четвереньках я поползла к утесу, ударилась головой, расцарапала колени, но сумела втиснуться в расселину. С колотящимся сердцем я нащупала в кармане кинжал, едва не проткнув при этом саму себя. Я понятия не имела, как обращаться с этим длинным, гибельным ножом, но, нащупав его, почувствовала себя немного лучше.

В рукоятку был вделан лунный камень, и я с удовольствием ощущала ладонью эту выпуклость.

Сражение проходило настолько беспорядочно, что сначала я вообще ничего не понимала. Небольшая полянка наполнилась орущими мужчинами, они метались туда-сюда, катались по земле и бегали в разные стороны. К счастью, мое убежище оказалось немного в стороне от общей битвы, так что пока я опасности не подвергалась. Оглядевшись, я увидела совсем рядом небольшую скорчившуюся фигурку, прижавшуюся в тени к моим камням. Я крепче вцепилась в кинжал, но почти тут же сообразила, что это Муртаг.

Так вот что означал взгляд Джейми. Он приказал Муртагу охранять меня. Самого Джейми я нигде не видела. Основное сражение проходило среди камней и теней, возле повозок.

Разумеется, именно пони и повозки были целью набега. Из того немногого, что я могла разглядеть в свете гаснущего костра, стало ясно, что атакующие — организованная банда, хорошо вооруженная и сытая. Если это Гранты, они, вероятно, жаждут трофеев, а также хотят отомстить за скот, который Руперт со своими соратниками украл несколько дней назад. Поставленный тогда перед фактом Дугал рассердился — не из-за налета, а из-за того, что скот задержит нас в пути, однако избавился от него почти сразу, на небольшом рынке в одной из деревень.

Вскоре стало ясно, что нападающие не собираются наносить особого вреда нашему отряду — они просто прорываются к пони и повозкам.

Один или двое преуспели. Я прижалась к земле, увидев, как неоседланный пони перепрыгнул через костер и исчез в темноте. К его гриве прижался пронзительно кричавший мужчина.

Еще двое или трое помчались прочь, прихватив мешки с зерном Каллума. Их преследовали разъяренные Маккензи, выкрикивая гаэльские проклятья. Судя по всему, битва затихала. Потом в свете костра появилась группа спотыкающихся мужчин, и все началось сначала.

Похоже, это было серьезное сражение. Впечатление усиливалось из-за сверкания лезвий и того, что сражающиеся не столько кричали, сколько мычали.

В конце концов я сумела разобраться, что происходит. В центре битвы находились Джейми и Дугал, сражаясь спиной к спине. Каждый держал в левой руке саблю, в правой — кинжал. Насколько я могла судить, оба не зря махали оружием.

Их окружили четверо — или пятеро, из-за теней я сбилась со счета. Все вооружены короткими мечами, хотя у одного из них на поясе висел палаш, а как минимум у двоих были пистолеты.

Они хотели не то Дугала, не то Джейми, не то обоих сразу. Желательно живыми. Для выкупа, предположила я. Именно поэтому они пользовались короткими мечами, которыми можно ранить, но не убить, а не более опасными палашами или пистолетами.

Дугал и Джейми не были столь щепетильны и сражались с угрюмой деловитостью. Спина к спине они образовали угрожающий круг, прикрывая более слабые стороны друг друга. Впрочем, увидев, как Дугал резко взмахнул кинжалом, я решила, что «более слабые» — не совсем верное определение.

Вся эта ворчащая, мычащая и ругающаяся группа перемещалась в мою сторону. Я попятилась как можно дальше, но вся расселина была не глубже двух футов. Краем глаза я уловила какое-то движение. Муртаг решил принять в битве более деятельное участие.

Я боялась отвести взгляд от Джейми, но все же заметила, как маленький человечек в своей обычной неторопливой манере вытащил пистолет, из которого пока не стрелял. Он тщательно проверил спусковой механизм, потер пистолет о рукав, прицелился и застыл в ожидании.

И он ждал. Я дрожала от страха за Джейми, который забыл про изящество и теперь яростно разил направо и налево, не подпуская к себе двоих, наступавших на него с откровенной кровожадностью. Какого черта он не стреляет? — в бешенстве подумала я. И тут же поняла, почему. И Джейми, и Дугал находились на линии огня. Я припомнила, что эти древние пистолеты не отличались особенной точностью.

Это предположение подтвердилось в следующую же минуту. Неожиданный выпад одного из противников Дугала задел того за запястье. Лезвие вспороло предплечье, и Дугал упал на одно колено. Почувствовав, что дядя упал, Джейми быстро сделал два шага назад, прижавшись спиной к скале, а Дугал оказался под защитой его сабли. Но этот же маневр заставил сдвинуться нападавших, и они попали под прицел пистолета Муртага.

Выстрел на таком близком расстоянии прозвучал оглушающе. Он застал нападавших врасплох, в особенности того, которого поразил. Человек еще мгновенье постоял, растерянно мотая головой, очень медленно осел, неловко завалился назад и покатился вниз по склону в тлеющие угли костра.

Воспользовавшись их растерянностью, Джейми выбил меч из руки другого нападавшего. Дугал уже поднялся на ноги, и Джейми отодвинулся, чтобы дать ему место для фехтования. Один из сражавшихся покинул место стычки и помчался вниз, чтобы вытащить из костра раненого соратника. Но оставались еще трое, а Дугал ранен. Я хорошо видела темные капли, шлепавшиеся на скалу, когда он взмахивал саблей.

Теперь они были настолько близко, что я видела лицо Джейми, спокойное и собранное, полностью поглощенное азартом битвы. Внезапно Дугал что-то крикнул ему. Джейми на какую-то долю секунды отвел взгляд от противника и посмотрел вниз. Он вновь вскинул глаза на противника как раз вовремя, чтобы не дать пронзить себя, нырнул в сторону и бросил саблю.

Противник с изумлением смотрел, как сабля пронзает ему ногу. Потом ошеломленно схватился за эфес и вытащил лезвие. Судя по легкости, с какой он это сделал, я заключила, что рана была неглубокой. Все еще пребывая в недоумении, он поднял глаза вверх, словно в поисках причин такого непонятного поведения.

Он вскрикнул, выронил меч и побежал, сильно прихрамывая. Испуганные этим криком, его соратники оглянулись, повернулись и тоже помчались прочь, а следом бежал Джейми, неотвратимый, как лавина. Он успел выдернуть из одеяла огромный шотландский палаш и теперь вращал его двумя руками, образовав смертоносную дугу. Сзади его прикрывал Муртаг, оравший по-гаэльски что-то совсем нелестное и потрясавший саблей и перезаряженным пистолетом.

После этого все разворачивалось с такой скоростью, что уже через четверть часа отряд Маккензи подсчитывал убытки.

Их оказалось немного: пропали два пони и три мешка зерна. Погонщики, спавшие на мешках, предотвратили дальнейшее разграбление повозок, а воины преуспели, оттеснив потенциальных конокрадов. Самой большой потерей оказался один из людей.

Сначала, когда его хватились, я решила, что он ранен или убит, но тщательные поиски показали, что он пропал.

— Похитили, — мрачно бросил Дугал. — Проклятье, выкуп обойдется мне в месячный доход.

— Могло быть и хуже, Дугал, — заметил Джейми, вытирая лицо рукавом. — Подумай, что сказал бы Каллум, забери они тебя.

— Если б они забрали тебя, парень, я бы разрешил им оставить тебя у себя. Поменял бы имя на Гранта, — огрызнулся Дугал, но настроение в отряде сразу улучшилось.

Я вытащила небольшую медицинскую шкатулку и рассортировала раненых по тяжести повреждений. К счастью, ничего особенно плохого не обнаружилось. Самой тяжелой, пожалуй, была рана Дугала.

Нед Гован сверкал глазами и буквально бурлил, опьяненный восторгом битвы, так что он почти не заметил, что ему выбили зуб рукояткой кинжала. Однако ему хватило рассудительности, чтобы сохранить зуб под языком.

— Так, на всякий случай, — объяснил он, выплюнув его в ладонь. Корень не сломался и ранка все еще слегка кровоточила, так что я просто вставила зуб на место и сильно вдавила его. Маленький человечек побелел, но не издал ни звука, потом с удовольствием прополоскал рот виски и проглотил полоскание.

Я перетянула рану Дугала жгутом, а когда развязала жгут, с радостью обнаружила, что кровотечение почти прекратилось. Рана была глубокой, не меньше дюйма глубиной, но чистой. Слава Богу, не задело ни один серьезный сосуд, но зашить все равно придется.

Нашлась единственная иголка, больше похожая на тонкое шило, которой гуртовщики чинили упряжь. Я с сомнением оглядела ее, но Дугал просто протянул мне руку и отвернулся.

— Я вообще не против крови, — объяснил он, — но не люблю видеть собственную.

Пока я шила, он сидел на камне, так сильно стиснув зубы, что дрожали челюсти. Ночь выдалась холодная, но по его высокому лбу катились капли пота. В какой-то миг он вежливо попросил меня остановиться, отвернулся, и его вырвало за камнем. Потом Дутал вернулся и снова положил руку на колено.

Нам повезло: один владелец пивной выплатил свою долю небольшим бочонком виски, и спиртное очень пригодилось. Я дезинфицировала им открытые раны, а потом разрешала пациентам лечиться по своему вкусу. Более того, завершив врачевание, я и сама выпила целый кубок, осушила его с удовольствием и рухнула на одеяло. Луна уже садилась, и я дрожала, то ли от холода, то ли наступила реакция на пережитое. Было так чудесно, когда Джейми лег рядом и крепко прижал меня к своему большому, теплому телу.

— Как по-твоему, они вернутся? — спросила я, но он помотал головой.

— Нет. Это Малькольм Грант и два его сына — я пропорол ногу старшему. Они уже дома, в своих постелях. — Он погладил меня по голове и сказал совсем другим тоном: — Ты сегодня здорово потрудилась, девочка. Я горжусь тобой.

Я перекатилась в сторону и обвила его шею руками.

— Не так, как я горжусь тобой. Ты был великолепен, Джейми. Я никогда ничего подобного не видела.

Он презрительно фыркнул, но мне показалось, что он остался доволен.

— Это просто налет, Сасснек. Я привык к этому с четырнадцати лет. На самом деле это просто развлечение. Все совсем по-другому, когда противостоишь тому, кто по-настоящему хочет тебя убить.

— Развлечение, — слабым голоском произнесла я. — Да, действительно.

* * *

Утром все вели себя, как обычно, разве что двигались немного скованнее после сражения и сна на камнях. Все были в веселом настроении, даже раненые.

Общее настроение еще улучшилось, когда Дутал объявил, что мы пойдем только до леса, который уже был виден с нашего утеса. Там мы дадим нашим пони напиться и попастись и сами отдохнем.

Я подумала, не помешает ли такое изменение планов свиданию Джейми с таинственным Хорроксом, но он, похоже, ничуть не взволновался.

День выдался облачным, но теплым и не дождливым. После того, как разбили лагерь, обиходили пони, а я проверила раны, каждый занялся, чем хотел — кто лег спать на траву, кто пошел охотиться или рыбачить, кто просто воспользовался возможностью вытянуть ноги после стольких дней в седле.

Я сидела под деревом и разговаривала с Джейми и Недом Гованом, когда подошел один из воинов и бросил что-то Джейми на колени. Кинжал с вделанным в рукоятку лунным камнем.

— Твой, парень? — спросил он. — Нашел сегодня утром среди камней.

— Должно быть, со всеми этими волнениями я его уронила, — объяснила я. — Оно и к лучшему: все равно я не знаю, как с ним обращаться. Могла бы пропороть себя, если б решила им воспользоваться.

Нед осуждающе посмотрел на Джейми поверх своих полукруглых очков.

— Ты дал ей нож и не научил, как им пользоваться?

— Да времени не было, — начал оправдываться Джейми. — Но Нед прав, Сасснек. Ты должна научиться обращаться с оружием. На дороге все может случиться, сама вчера видела.

Так что меня отвели в центр поляны, и урок начался. Заметив оживление, сразу несколько людей Маккензи подошли поинтересоваться, что происходит, и стали давать советы. В считанные мгновенья у меня появилась сразу дюжина инструкторов, и каждый доказывал, что он лучше владеет техникой. После длительного дружеского обсуждения они все же пришли к выводу, что лучше всех с кинжалом управляется Руперт, и учить меня будет он.

Он нашел довольно ровное место, без камней и сосновых шишек, чтобы показать, как обращаются с ножом.

— Смотри, девица. — Он балансировал кинжалом на среднем пальце, положив его на палец рукояткой на дюйм выше лезвия. — Точка равновесия. Именно так его нужно держать, чтобы руке было удобно.

Я стала искать эту точку на своем кинжале. Когда нашла, Руперт показал мне разницу между ударом сверху и уколом снизу.

— Обычно колешь снизу; сверху стоит бить только в том случае, если можно применить значительную силу. — Он задумчиво осмотрел меня и покачал головой. — Нет. Хоть ты для женщины и высокая и даже сможешь ударить в шею, все равно тебе не хватит силы, чтобы проколоть насквозь. Разве только если твой противник будет сидеть. Лучше учись бить снизу. — Он задрал рубашку, обнажив волосатое брюшко, уже блестевшее от пота. — Сюда, — показал он себе под грудину. — Целиться нужно сюда, если убиваешь лицом к лицу. Целься прямо и бей изо всей силы. Тогда он пронзит сердце, а это убивает за минуту-две. Единственная проблема — не попасть в грудную кость. Она расположена ниже, чем кажется, а твой нож застрянет в мягком кусочке на самом краю и ничем не навредит твоей жертве, зато ты останешься без ножа, и противник тебя убьет. Муртаг! У тебя спина костлявая. Иди сюда, покажем девице, как бить сзади.

Руперт повернул недовольного Муртага, задрал его грязную рубашку и продемонстрировал мне узловатый позвоночник и торчащие ребра, а потом ткнул коротким пальцем под правое нижнее ребро, заставив Муртага пискнуть.

— Вот это место на спине — с другой стороны. Видишь, тут ребра и все такое, поэтому очень трудно задеть что-нибудь жизненно важное, когда бьешь в спину. Если сможешь попасть ножом между ребрами, это одно дело. Но это намного труднее, чем кажется. А вот здесь, под последним ребром, ты бьешь прямо в почку. Бей сильнее, и он упадет, как камень.

Потом Руперт заставил меня бить из разных положений. Он заводился все сильнее, заставляя всех по очереди изображать из себя жертву. Им это казалось очень забавным. Они послушно ложились на траву, или поворачивались ко мне спиной, чтобы я могла напасть из засады, или делали вид, что душат меня, чтобы я попыталась ударить в живот.

Зрители подбадривали меня криками, а Руперт решительно объяснял, что я не должна передумывать в последний момент.

— Бей так, словно собираешься убить, девица, — говорил он. — Когда все произойдет всерьез, ты не сможешь отпрянуть. А если эти увальни не смогут вовремя убраться с твоей дороги, значит, они заслужили именно то, что получат.

Поначалу я действовала робко и исключительно неуклюже, но Руперт оказался отличным учителем, очень терпеливым, и хорошо показывал приемы, все снова и снова. Он закатывал глаза в притворной похоти, когда приближался ко мне сзади и хватал меня за талию, но тут же становился очень деловым, брал меня за запястье и учил, как резануть противника по глазам.

Дугал сидел под деревом, баюкал раненую руку и отпускал язвительные замечания. Однако воспользоваться чучелом предложил именно он.

— Дайте ей что-нибудь, куда можно вонзить кинжал, — сказал Дугал, когда у меня стало немного получаться делать выпады и наносить удары. — В первый раз это всегда страшно.

— Точно, — согласился Джейми. — Отдохни немного, Сасснек, я что-нибудь придумаю.

Он пошел к повозкам вместе с двумя другими воинами, они встали там, прижавшись головами, жестикулируя и вытаскивая что-то из вещей. Совершенно измученная, я рухнула на траву рядом с Дугалом.

Он кивнул, и слабая улыбка озарила его лицо. Как почти все остальные, он не утруждался бритьем во время путешествия, и темная бородка обрамляла его лицо, подчеркивая полную нижнюю губу.

— Ну и как? — спросил он, вовсе не имея в виду мои успехи в кинжальном бою.

— Довольно неплохо, — осторожно ответила я, тоже не про ножи. Взгляд Дугала метнулся к Джейми, занятому делом возле повозок.

— Похоже, что парню нравится быть женатым, — заметил Дугал.

— Полезно для здоровья… учитывая все обстоятельства, — холодно согласилась я. Он скривил губы.

— Тебе тоже, девочка. Кажется, соглашение получилось удачным для всех.

— Особенно для тебя и твоего братца. Кстати, как по-твоему, что об этом скажет Каллум?

Улыбка стала еще шире.

— Каллум? А, верно. Думаю, он будет только рад получить в семью такую племянницу.

Чучело было готово, и я вернулась к тренировке.

Это оказался большой мешок шерсти, размером с мужской торс, обернутый выделанной бычьей шкурой, которую привязали веревками. На нем я училась колоть. Сначала его привязали к дереву на высоте мужского роста, потом бросали или катили ко мне.

О чем Джейми не упомянул — это о том, что между шкурой и мешком они привязали несколько кусков дерева; как он позже объяснил, они изображали кости.

Первые несколько ударов не имели особых последствий, хотя, чтобы проколоть шкуру, мне пришлось бить несколько раз. Она оказалась грубее, чем мне казалось. Так и с кожей на человеческом животе, объяснили мне. В следующий раз я решила попробовать прямой удар сверху и попала на деревяшку.

В первый момент мне показалось, что рука просто отвалилась. Шок от сотрясения отдался до самого плеча, и кинжал выпал из бессильных пальцев. Все ниже локтя онемело, но неприятное покалывание подсказало, что это ненадолго.

— Господи-ты-боже-мой-и-святой-Рузвельт, — ахнула я, вцепившись в локоть и слушая взрывы восторга. Наконец Джейми начал массировать мое плечо, возвращая хоть какую-то чувствительность руке. Он нажимал на сухожилие у локтя и вдавливал большой палец в ямку на запястье.

— Хорошо, — процедила я сквозь зубы, осторожно сгибая правую руку, которую теперь покалывало просто отчаянно. — И что же делать, если попадешь в кость и уронишь кинжал? Существует ли для этого стандартная действующая методика?

— О да, — ухмыльнулся Руперт. — Вытаскивай пистолет левой рукой, стреляй в ублюдка и убивай его наповал.

Это вызвало новый взрыв восторга, но я и бровью не повела.

— Отлично, — сказала я относительно спокойно и показала на длинный пистолет, висевший у Джейми на левом бедре. — Значит, покажи мне, как его заряжать и как стрелять.

— Нет, — твердо ответил он. Я ощетинилась.

— Это почему же?

— Потому что ты женщина, Сасснек.

Мое лицо вспыхнуло.

— О-о? — саркастически протянула я. — Ты считаешь, что женщинам не достанет ума, чтобы понять, как действует пистолет?

Джейми спокойно выдержал мой взгляд. Уголки его губ дергались, словно он продумывал различные варианты ответа.

— Думаю, я позволю тебе попытаться, — сказал он наконец. — Это будет тебе хорошим уроком.

Руперт раздраженно пощелкал языком.

— Не будь болваном, Джейми. А что касается тебя, девица, — повернулся он ко мне, — дело не в том, что женщины глупы, хотя, несомненно, некоторые — да. Дело в том, что они маленькие.

— А? — тупо уставилась я на него. Джейми фыркнул и вытащил пистолет. Вблизи он показался мне огромным — полные восемнадцать дюймов от рукоятки до кончика дула.

— Смотри, — сказал он, держа оружие передо мной. — Держишь здесь, кладешь на предплечье, смотришь вдоль этого. А когда нажимаешь на курок, пистолет лягается, как жеребец. Я выше тебя на целый фут, тяжелее на четыре стоуна, и я знаю, что делаю. Когда я стреляю, у меня остается здоровенный синяк. Тебя он просто собьет с ног, а то и вовсе ударит в лицо.

Он крутанул пистолет и вернул его на место.

— Я бы дал тебе самой убедиться, — вскинул он бровь, — но ты мне больше нравишься со всеми зубами. У тебя прелестная улыбка, Сасснек, хотя ты немножко чересчур смелая.

Немного смирившись после этого эпизода, я без спора согласилась с мужчинами, что даже легкий меч для меня слишком тяжел, чтобы успешно им действовать. Решили, что самое приемлемое для меня — это небольшой кинжал, который можно спрятать в чулок, и мне его тут же выдали. Зловещего вида, острый, как игла, кусок черного железа длиной около трех дюймов, с короткой рукояткой. Я училась вытаскивать его из чулка все снова и снова, а мужчины критически наблюдали. Наконец у меня получилось задрать юбку, выдернуть нож и встать в правильное положение одним плавным движением. Нож следовало держать так, чтобы сразу полоснуть им по горлу неприятеля.

В конце концов я прошла экзамен на то, чтобы считаться новичком, умеющим обращаться с кинжалом, и мне позволили сесть и пообедать. Все меня поздравляли — за одним исключением. Муртаг с сомнением покачал головой.

— Я все равно считаю, что единственное женское оружие — это яд.

— Возможно, — отозвался Дугал. — Но в схватке лицом к лицу у него есть свои недостатки.

Глава 19

Водяной конь

На следующий вечер мы разбили лагерь на берегу озера Лох Несс. Странно было снова увидеть это место: здесь мало что изменилось. Или, правильней сказать, изменится. Березы и ольхи покрылись густой летней листвой, хрупкие розовые и белые цветы боярышника и ясменника сменились на теплые желтые и золотые утесника и ракитника. Небо стало темно-синим, но вода в озере была все такая же: плоская сине-черная поверхность, в которой, как в ловушке, отражались берега, а краски казались приглушенными, как под закопченным стеклом.

Даже лодки плавали далеко в озере. Одна подплыла поближе, и я увидела, что это коракль — грубая разъемная лодка, где на плетеный из ивняка каркас натягивали дубленую кожу, ничего похожего на гладкие деревянные лодки, к виду которых я привыкла.

У озера был свой, присущий ему аромат — пикантная смесь малинника, прогретого солнцем камня и запаха холодной темной воды. А надо всем этим витал все тот же дух таинственного своеобразия. Казалось, что его ощущали и люди, и пони, и настроение в лагере было подавленным.

Я нашла удобное место для своей постели и побрела к воде, чтобы ополоснуть руки и лицо перед ужином.

Берег круто спускался вниз и обрывался грудой больших плоских камней, которые образовывали что-то вроде неровной дамбы. Здесь, вдали от шума лагеря, было очень мирно, и я села под березой, чтобы насладиться временным уединением. После поспешного брака с Джейми за мной больше не следили каждый миг; хоть это радовало.

Я бездумно обрывала листья с низко нависшей над водой ветви и бросала их в воду, и тут обратила внимание, что небольшие волны, бьющиеся о камни, усиливаются, словно их подгоняет надвигающийся ветер.

Большая плоская голова вынырнула из воды в каких-нибудь десяти футах от меня. Я видела, как стекает вода с чешуи, покрывающей причудливо изогнутую шею. Поверхность озера волновалась, и я видела под водой движение чего-то темного и массивного, хотя сама голова оставалась относительно неподвижной.

Я и сама не двигалась. Как ни странно, я толком и не испугалась. Я испытывала какие-то родственные чувства к этому созданию, оказавшемуся еще дальше от своего времени, чем я. Эти плоские глаза, древние, как моря эоцена, глаза, потускневшие в мрачных глубинах своего убежища. У меня возникли к нему дружеские чувства, перемешанные с ощущением нереальности. Лоснящаяся шкура темно-синего цвета с яркими зелеными вспышками радужно сверкала под челюстью животного. А странные глаза без зрачков были цвета светящегося янтаря. Потрясающе красиво.

И так непохоже на небольшую копию грязного цвета, которую я видела, разглядывая диораму в Британском музее. Но форма — та же самая. Краски живых существ тускнеют после того, как те испускают свой последний вздох, мягкая, эластичная кожа и гибкие мышцы разлагаются за несколько недель. Но кости иногда сохраняются — правдивые отголоски формы, последние свидетели того великолепия, что когда-то существовало.

Створчатые ноздри неожиданно открылись с пугающим шипением; снова все замерло; и создание погрузилось под воду, оставив после себя расходящиеся круги.

Когда оно появилось, я поднялась на ноги. И, должно быть, бессознательно подошла ближе, чтобы рассмотреть его, потому что оказалось, что я стою на одной из каменных плит, выдающихся в воду, и смотрю, как волны угасают и поверхность озера вновь разглаживается.

Я еще немного постояла там, глядя на бездонное озеро.

— Прощай, — сказала я наконец пустынной воде. Встряхнулась и повернулась к берегу.

Наверху стоял человек. Сначала я испугалась, потом узнала в нем одного из погонщиков нашего отряда. Его звали Питер, припомнила я, а ведро в его руке объясняло, что он здесь делает. Я уже собиралась спросить, видел ли он зверя, но выражение его лица ответило само за себя. Он был белее, чем лепестки ромашки у его ног, а с бороды капал пот. Вокруг глаз тоже все было белым, как у испуганной лошади, а руки тряслись так, что ведро колотилось о его ноги.

— Все в порядке, — сказала я, добравшись до него. — Он ушел.

Вместо того, чтобы обрадоваться, он, кажется, снова пришел в ужас, уронил ведро, упал передо мной на колени и перекрестился.

— Бу-будьте милосердны, леди, — заикаясь, произнес он. К моему величайшему смущению, он распластался передо мной на траве и вцепился в подол моего платья.

— Не будь смешным, — сурово заявила я. — Вставай. — И слегка подтолкнула его ногой, но он только задрожал и еще сильнее вжался лицом в землю. — Вставай, — повторила я. — Глупец, это просто… — И замолчала, пытаясь сообразить. Вряд ли ему что-то скажет латинское название.

— Это просто небольшое чудовище, — решила, наконец, я и, схватив его за руку, заставила подняться на ноги. Пришлось еще и воды в ведро набрать, потому что он (и не сказать, что неблагоразумно) отказался подходить к озеру. В лагерь он пришел вслед за мной, держась на некотором расстоянии, и сразу удрал к животным, кидая на меня через плечо испуганные взгляды.

Мне показалось, что не стоит рассказывать об этом существе другим, поэтому я решила молчать. Дугал, Джейми и Нед были людьми образованными, но все остальные — обычными невежественными горцами из отдаленных гленов земель Маккензи. Они были отважными бойцами и неустрашимыми воинами, но во всем остальном — такими же суеверными, как примитивные племена Африки и Ближнего Востока.

Поэтому я спокойно поужинала и отправилась спать, все время чувствуя на себе подозрительный взгляд погонщика Питера.

Глава 20

Покинутые поляны

На следующий день мы опять повернули на север, все приближаясь к намеченному месту свидания с Хорроксом, и Джейми время от времени становился рассеянным: возможно, думал, насколько важными окажутся новости английского дезертира.

Я больше не видела Хью Мунро, но среди ночи проснулась и обнаружила, что Джейми нет на одеяле рядом со мной. Я пыталась не уснуть и дождаться его возвращения, но когда луна начала заходить, не выдержала и заснула. Утром он спал рядом, а на моем одеяле лежал небольшой сверток, завернутый в тонкую бумагу и скрепленный хвостовым пером дятла. Я осторожно развернула его и увидела большой кусок необработанного янтаря. Одна сторона была отполирована, и через нее виднелась крохотная стрекоза, застывшая в вечном полете.

Я разгладила обертку. На испачканной сажей белой поверхности мелким и удивительно изящным почерком было что-то написано.

— Что здесь говорится? — спросила я Джейми, щурясь на странные буквы. — Кажется, это по-гаэльски.

Он приподнялся на локте, разглядывая бумагу.

— Нет, это латынь. До того, как попасть в плен к туркам, Мунро был школьным учителем. Это отрывок из Катулла, — сказал он.

— …da mi basia mille, diende centum, dein mille altera, dein secunda centum…

Когда он начал переводить, мочки ушей у него порозовели:

— И пусть любовные поцелуи расцветают на твоих устах, тысяча, и сотня, и два десятка сотен, и еще одна тысяча.

— Гм. Это гораздо лучше, чем обычная валентинка, — рассмеялась я.

— Что? — удивился Джейми.

— Не обращай внимания, — поспешно сказала я. — Мунро нашел Хоррокса?

— О да. Все устроено. Я встречусь с ним в небольшом местечке в горах, милях в двух над Лэг Кримом. Займет четыре дня, если ничего не случится.

При мысли о том, что что-то может случиться, я занервничала.

— Ты уверен, что это безопасно? Я хочу сказать — ты доверяешь Хорроксу?

Джейми сел, потирая сонные глаза и моргая.

— Английскому дезертиру? Боже, нет, конечно. Думаю, он бы продал меня Рэндаллу так же быстро, как плюнул, да только он и сам не может отправиться к англичанам. Они вешают дезертиров. Нет, я ему не доверяю. Поэтому я и присоединился к Дугалу, а не стал сам разыскивать Хоррокса. Если он что-нибудь задумал, у меня, по крайней мере, есть компания.

— О! — Что-то меня не обнадеживало присутствие Дугала, учитывая отношения Джейми и его интриганов-дядюшек. — Ну, если ты так думаешь… — с сомнением добавила я. — Во всяком случае, вряд ли Дугал воспользуется случаем и подстрелит тебя.

— Он меня уже подстрелил, — весело сказал Джейми. — Тебе-то это известно, ты же сама перевязывала мне рану.

Я выронила гребень.

— Дугал? Я думала, тебя подстрелили англичане!

— Ну, англичане стреляли в меня, — поправил он. — И я не уверен, что подстрелил меня именно Дугал. Скорее, это был Руперт — он самый меткий стрелок среди людей Дугала. Понимаешь, когда мы убегали от англичан, я вдруг понял, что мы находимся совсем рядом с землями Фрэзеров и решил воспользоваться этим шансом. Поэтому я пришпорил коня и срезал влево, чтобы обойти Дугала и остальных. Заметь, стреляли много, но пуля, поразившая меня, прилетела сзади. А у меня за спиной тогда были Дугал и Руперт. Англичане все были впереди — так что, когда я свалился с пони и покатился вниз с холма, то буквально приземлился к ним на колени. — Джейми наклонился над ведром, которое я принесла, и начал пригоршнями плескать холодную воду в лицо. Потом потряс головой и заморгал, ухмыляясь. Сверкающие капли скатывались с густых ресниц и бровей.

— Потом-то, конечно, Дугалу пришлось здорово посражаться, чтобы отбить меня. Я лежал на земле, толку от меня никакого не было, и он стоял надо мной и одной рукой тянул меня за пояс, чтобы поставить на ноги, а другой, в которой держал саблю, бился с драгуном — тот твердо решил, что знает, как меня вылечить. Дугал его убил и усадил меня на своего пони. — Джейми потряс головой. — Это я помню смутно — думал только, как тяжело, наверное, животному подниматься в гору с грузом в четыреста фунтов.

Я растерянно смотрела на него.

— Но… если он намеревался… Дугал мог бы убить тебя прямо там?

Джейми покачал головой и вытащил бритву, которую дал ему Дугал. Он немного подвинул ведро, чтобы смотреться в воду, как в зеркало, и изобразил мученическую гримасу, как это делают все бреющиеся мужчины.

— Нет, не на глазах у своих людей. Кроме того, Дугал и Каллум не так уж сильно хотят, чтобы я умер, особенно Дугал.

— Но… — У меня опять помутилось в голове. Похоже, это происходит всякий раз, как я пытаюсь разобраться в сложностях семейных отношений шотландцев.

Джейми говорил теперь приглушенным голосом — он как раз выпятил вперед подбородок, пытаясь добраться до щетины под ним.

— Все дело в Лаллиброхе, — объяснил он, проверяя рукой качество бритья. — Это не только отличная земля. Поместье расположено за горным перевалом, понимаешь, с единственным хорошим проходом в горах. Если дело дойдет до нового Мятежа, эта земля станет особенно ценной. А если бы я умер до того, как женюсь, она вернулась бы в клан Фрэзеров. — Джейми ухмыльнулся и погладил себя по шее. — Нет, я для братьев Маккензи — как кость в горле. С одной стороны, я угроза для юного Хеймиша в качестве вождя, и они хотят, чтобы я умер. С другой — они хотят, чтобы я — точнее, моя собственность — оказалась в их руках, а не в руках Фрэзеров, если дойдет до войны. Поэтому и решили помочь мне с Хорроксом. Пока я вне закона, ничего не могу сделать с Лаллиброхом, хотя земля и принадлежит мне.

Я завернулась в одеяло, в замешательстве покачивая головой. Положение было весьма запутанным и опасным, а Джейми так невозмутимо ко всему относится… Тут меня осенило.

— Ты сказал, что если бы умер до женитьбы, земля вернулась бы к Фрэзерам, — медленно произнесла я. — Но теперь ты женат. Так кто же…

— Точно, — кивнул он мне с кривой усмешкой. Утреннее солнце окрасило его волосы в золото и медь. — Если меня убьют теперь, Сасснек, Лаллиброх твой.

* * *

Туман поднялся, и оказалось, что утро прекрасное и солнечное. В вереске щебетали птицы, дорога для разнообразия сделалась широкой, копыта пони мягко ступали по пыли.

Когда мы поднялись на невысокий холм, Джейми ехал рядом. Он кивнул направо.

— Видишь вон там небольшую полянку?

— Да.

Немного поодаль от дороги действительно виднелась зеленая полянка, окруженная соснами, березами и ольхами.

— Там, под деревьями, есть источник, и трава очень мягкая. Замечательное место.

Я с недоумением посмотрела на него.

— Для обеда еще рановато.

— Я имел в виду не совсем это. — Джейми, как я случайно выяснила несколько дней назад, не умел подмигивать одним глазом. Вместо этого он серьезно моргал, как большая рыжая сова.

— А что же ты имел в виду? — вопросила я. Мой подозрительный взгляд встретился с невинными детскими синими глазами.

— Да просто интересно стало, как ты будешь выглядеть… на травке… под деревьями… у воды… с юбками, задранными до ушей.

— Гм, — хмыкнула я.

— Я скажу Дугалу, что мы принесем воды.

Он пришпорил пони и через минуту вернулся с ведрами для воды. Когда мы начали спускаться вниз с холма, я услышала, как Руперт кричит что-то вслед по-гаэльски, но не разобрала слов.

Я добралась до полянки первой, соскользнула на траву, расслабилась и закрыла глаза, чтобы их не слепило яркое солнце. Джейми осадил пони рядом на мгновенье позже и спрыгнул с седла. Он похлопал пони по боку и отправил его с болтающимися поводьями пощипать травку рядом с моим, а потом опустился на колени. Я протянула руки и привлекла его к себе.

Теплый день благоухал запахом зеленой травы и ароматом цветов. От Джейми тоже пахло, как от свежесорванной травинки — резко и сладко.

— Придется поторопиться, — посетовала я. — Они станут удивляться, почему нам требуется столько времени, чтобы набрать воды.

— Не станут, — сказал Джейми, привычной рукой расшнуровывая мне лиф. — Они знают.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты что, не слышала, что крикнул напоследок Руперт?

— Слышала, но не поняла.

Я уже немного понимала по-гаэльски, самые распространенные слова, но не более того.

— Вот и хорошо. Это не для твоих ушек.

Он выпустил на свободу мои груди и зарылся в них лицом, посасывая и покусывая их до тех пор, пока я уже не могла этого выдержать и скользнула под него, поднимая юбки. По-дурацки смущаясь, я не позволяла ему заниматься со мной любовью рядом с лагерем, а заходить в слишком густой лес и удаляться от стоянки мы опасались. Так что оба испытывали умеренное и довольно приятное напряжение, вызванное воздержанием, и теперь, удалившись на безопасное расстояние от любопытных глаз и ушей, мы соединялись с такой пылкостью, что в моих губах и в кончиках пальцев стучала кровь.

Мы уже приближались к завершению, как вдруг Джейми замер. Я открыла глаза и увидела его темное против солнца лицо с неподдающимся описанию выражением. К его голове было прижато что-то черное. Понемногу мои глаза привыкли к блеску, и я поняла, что это дуло мушкета.

— Вставай, похотливый ублюдок. — Дуло дернулось, ткнувшись в висок Джейми.

Он очень медленно поднялся на ноги. На ссадине набухала капля крови, казавшаяся темной на побелевшем лице.

Их было двое: дезертиры-красномундирники, судя по лохмотьям, бывшим когда-то униформой. Оба вооружены мушкетами и пистолетами, оба в восторге от подвернувшейся им возможности. Джейми стоял, подняв вверх руки; дуло мушкета прижато к его груди, лицо вообще ничего не выражает.

— Мог бы дать ему кончить, Гарри, — сказал один из них и широко ухмыльнулся, продемонстрировав сгнившие зубы. — Остановить вот так — повредить здоровью.

Его дружок ткнул Джейми мушкетом в грудь.

— Его здоровье — не моя забота. Да теперь уже и не его. Я собираюсь попользоваться вот этим лакомым кусочком, — кивнул он в мою сторону, — и не желаю быть вторым хоть после кого, тем более после такого шотландского сукина сына, как этот.

Гнилозубый захохотал.

— Ну, я не такой чертовски щепетильный. Тогда убей его — и вперед.

Гарри, жирный косоглазый коротышка, подумал немного, с любопытством разглядывая меня. Я по-прежнему сидела на земле, подтянув колени и плотно обернув юбками лодыжки. Лиф я тоже попыталась запахнуть, но не очень-то получилось. Наконец коротышка расхохотался и поманил своего приятеля.

— Не, пусть полюбуется. Иди-ка сюда, Арнольд, да держи его на мушке.

Арнольд повиновался, все еще ухмыляясь. Гарри положил мушкет на землю и бросил рядом с ним портупею с пистолетом.

Опуская юбки, я наткнулась на что-то твердое в правом кармане. Кинжал, который дал мне Джейми. Смогу ли я пересилить себя и пустить его в ход? Да, решила я, взглянув на прыщавое, похотливое лицо Гарри, наверняка смогу.

Только придется тянуть до последнего, а я сомневалась, что Джейми сможет сдерживаться так долго. Страстное желание убить четко обозначилось в его глазах, и вскоре соображения о возможных последствиях не удержат его.

Я не хотела, чтобы мои чувства отразились у меня на лице, но все же прищурилась и посмотрела на Джейми как можно суровее, требуя, чтобы он не шевелился. Жилы у него на шее и на висках надулись и потемнели от прилившей крови, но он едва заметно кивнул, поняв мое послание.

Я сопротивлялась, когда Гарри опрокинул меня на землю и пытался задрать юбки, но больше для того, чтобы вытащить кинжал, чем на самом деле. Он сильно ударил меня по лицу, приказывая замереть. Щека у меня запылала, глаза наполнились слезами, но кинжал теперь был в руке, спрятанный в складках юбки.

Жирные пальцы впивались в мои бедра, раздвигая их. Я мысленно представила себе тупой палец Руперта, тычущий в спину Муртага, и услышала его голос:

— Вот сюда, девица, под самое нижнее ребро, ближе к хребту. Рази сильно, вверх, в почку, и он упадет, как камень.

Пора: вонючее дыхание Гарри омерзительно согревало мне лицо, он уже шарил между моими обнаженными ногами, стремясь к цели.

— Смотри хорошенько, корешок, учись, как это делается, — выдохнул он, — я заставлю твою шлюшку постонать как следует…

Я обвила его левой рукой за шею, чтобы притянуть к себе, высоко подняла нож и ударила изо всей силы. Удар отдался по всей руке, и я едва не выронила кинжал. Гарри заорал и дернулся, пытаясь вырваться. Не видя, я ударила слишком высоко, и нож отскочил от ребра.

Отпустить его я не могла. К счастью, в задранных юбках ноги не путались. Я крепко обхватила ими потные бедра Гарри, удерживая его в течение тех драгоценных секунд, которые были необходимы мне для второй попытки. Я ударила снова, с невероятной силой, и на этот раз попала в то самое место.

Руперт был прав. Гарри дернулся в омерзительной пародии на акт любви и беззвучно рухнул бесформенной грудой прямо на меня. Кровь из раны на спине хлынула струей.

Арнольд на мгновенье отвлекся, переключившись на происходивший на земле спектакль, и обезумевшему шотландцу хватило этого мгновенья. К тому времени, как я снова смогла соображать и попыталась выползти из-под покойного Гарри, Арнольд присоединился к своему дружку с перерезанной от уха до уха глоткой — тем небольшим ножичком, что Джейми носил в чулке.

Джейми упал рядом со мной на колени и выдернул меня из-под трупа.

Нас обоих трясло от пережитого, мы прижались друг к другу и долго сидели молча. Все еще не произнося ни слова, он поднял меня на руки и отнес подальше от трупов, на поросший травой пятачок, скрытый за ольховыми деревьями.

Там Джейми опустил меня на землю и неуклюже сел рядом, собственно, рухнул, словно ноги его больше не держали. Мне стало холодно и одиноко, будто зимний ветер продувал меня насквозь, и я потянулась к нему. Джейми поднял измученное лицо с колен и посмотрел на меня так, словно видел впервые. Я положила руки ему на плечи, и он сильно прижал меня к груди, издав не то стон, не то рыдание.

И мы взяли друг друга в беспощадном молчании, неистово ударяясь друг о друга и кончив за несколько мгновений, движимые порывом, которого я не понимала, только знала, что должна ему повиноваться, иначе мы навеки потеряем друг друга. Это был акт не любви, а необходимости, словно мы знали — оставшись поодиночке, мы не выстоим. И сила наша была в слиянии, и, захлебываясь чувствами, мы топили в них память о смерти и едва не состоявшемся изнасиловании…

Мы упали на траву, растрепанные, покрытые пятнами крови, дрожащие под жарким солнцем. Джейми что-то пробормотал, но так тихо, что я уловила только слово «прости».

— Это не твоя вина, — пробормотала я в ответ, гладя его по голове. — Все хорошо, с нами все хорошо.

Я чувствовала себя, как во сне, словно вокруг все было ненастоящим, и смутно узнавала симптомы отсроченного шока.

— Не за это, — прошептал он. — Не за это. Это моя вина… Так глупо — прийти сюда, не позаботившись об осторожности. И позволить тебе… Я этого не хотел. Я хотел… Прости за то, что я так использовал тебя. Взять тебя вот так, сразу после… как животное. Прости, Клэр… я не знаю, что… я просто не мог удержаться… Господи, ты так замерзла, то duinne , руки как ледышки. Иди сюда, позволь мне согреть тебя.

И это шок, как в тумане подумала я. Забавно, некоторых людей он заставляет говорить без умолку. Другие просто тихонько дрожат. Вот как я. Я прижала его губы к своему плечу, чтобы заставить его замолчать.

— Все хорошо, — повторяла я снова и снова. — Все хорошо.

Внезапно на нас упала тень, заставив нас подскочить. Дугал, скрестив на груди руки, сердито уставился на нас. Он любезно отвел глаза в сторону, пока я поспешно шнуровала лиф, и нахмурился, глядя на Джейми.

— Слушай, парень, баловаться с женой, конечно, прекрасно, но ты заставил нас ждать больше часа, а уж быть так поглощенными друг другом, что ты даже не услышал, как я подошел — такое поведение однажды навлечет на тебя неприятности, парень. Да кто хочешь мог подойти к тебе сзади и приставить к твоей голове пистолет раньше, чем ты сообразил…

Он прекратил свою пламенную тираду и с недоверием уставился на меня — я в истерике каталась по траве. Джейми, красный, как свекла, повел Дугала за ольховые деревья, что-то тихо объясняя. Я продолжала неудержимо ухать и хохотать и наконец вытащила из кармана носовой платок и запихала его себе в рот. Внезапная разрядка, вызванная словами Дугала — и в памяти всплыло лицо Джейми, застигнутого в процессе. В том моем состоянии это казалось мне невероятно смешным. Я хохотала и стонала, пока не заболел живот. В конце концов я села, вытирая глаза платком, и увидела над собой Джейми и Дугала с одинаково неодобрительными лицами. Джейми поставил меня на ноги и повел, все еще икающую и фыркающую, туда, где нас ждали все остальные.

* * *

За исключением возникшей у меня склонности истерически смеяться над пустяками, столкновение с дезертирами, кажется, не оказало на меня никакого воздействия, хотя я стала бояться покидать лагерь. Дугал заверял меня, что бандиты в горах Шотландии довольно редки, просто потому, что здесь слишком мало путников, которых стоит грабить, но я всякий раз нервно вздрагивала, услышав шорох в лесу, и торопилась заняться рутинными делами — принести дров или воды, лишь бы видеть и слышать людей Маккензи. Кроме того, меня теперь очень подбадривал их ночной храп, и я перестала стесняться наших слияний ночью под одеялом.

Я все еще боялась остаться одна, и тут, несколько дней спустя, подошло время встречи с Хорроксом.

— Остаться здесь? — недоверчиво переспросила я. — Нет! Я пойду с тобой!

— Нельзя, — снова терпеливо произнес Джейми. — Одна группа пойдет в Лэг Крим вместе с Недом, чтобы собрать арендную плату. Дугал и еще несколько человек отправляются со мной на встречу — на случай, если Хоррокс замыслил предательство. Но нельзя, чтобы тебя увидели возле Лэг Крима — здесь могут околачиваться люди Рэндалла, а я не хочу, чтобы ему захотелось отбить тебя силой. Что касается встречи с Хорроксом — кто знает, что может случиться. Нет, тут, у дороги, есть небольшой лесок — он густой, в нем много травы и источник. Там тебе будет удобно дожидаться, когда я за тобой вернусь.

— Нет, — упрямо сказала я. — Я пойду с тобой. Остатки гордости не позволяли мне признаться, что я боюсь оставаться без него. Зато я искренне горела желанием сказать, как боюсь за него.

— Ты сам говоришь, что не знаешь, что там может произойти, — заупрямилась я. — Не хочу весь день сидеть здесь в одиночестве и тревожиться.

Джейми нетерпеливо вздохнул, но спорить перестал, а когда мы поравнялись с леском, он нагнулся и взял моего пони за поводья, заставив меня съехать с дороги. Там он соскользнул со своего пони и привязал поводья обоих животных к кустам. Не обращая внимания на мои шумные протесты, он исчез за деревьями. Я упрямо решила не спешиваться. Он не может заставить меня остаться здесь, думала я.

Наконец он вернулся. Все остальные давно ушли, но Джейми, не забывая о стычке с дезертирами, сначала решил тщательно обыскать лесок, заглянув за каждое дерево и пошевелив траву палкой. Вернувшись, он отвязал животных и взлетел в седло.

— Здесь безопасно, — сказал он. — Заезжай поглубже в чащу, Клэр, спрячь пони и спрячься сама. Я вернусь за тобой, как только покончу с делом. Не могу сказать, когда, но в любом случае не позже, чем на закате.

— Нет! Я пойду с тобой! — Я не могла оставаться в этом лесу и сходить с ума, не зная, что происходит. Лучше пусть мне угрожает настоящая опасность, чем я буду долгие часы ждать и тревожиться. Да еще одна.

Терпение Джейми истощилось. Он схватил меня за плечо.

— Ты обещала повиноваться мне? — тряхнул он меня.

— Да, но… — Только потому, что мне пришлось это сказать, собиралась добавить я, но он уже повернул голову моего пони в сторону чащи.

— Это очень опасно, и тебя там не будет, Клэр. Я буду занят, а если дойдет до дела, я не смогу одновременно сражаться и защищать тебя.

Увидев, что я не собираюсь смиряться, он сунул руку в седельную суму и начал в ней рыться.

— Что ты ищешь?

— Веревку. Если ты не сделаешь, как я велел, привяжу тебя к дереву, и будешь ждать моего возвращения.

— Ты не сделаешь этого!

— Ага, сделаю.

И он бы сделал. Я хмуро сдалась и неохотно дернула за поводья. Джейми наклонился, чмокнул меня в щеку и собрался уходить.

— Будь осторожна, Сасснек. Твой кинжал у тебя? Хорошо. Я вернусь, как только смогу. А, еще одно!

— Что еще? — угрюмо спросила я.

— Если ты уйдешь отсюда раньше, чем я за тобой вернусь, придется выпороть тебя ремнем по голой заднице. Вряд ли тебе понравится шагать в Леох пешком. И запомни, — нежно ущипнул он меня за щеку, — я никогда не угрожаю понапрасну.

Это верно. Я медленно заехала в чащу, оглянувшись, чтобы увидеть, как он скачет прочь: низко пригнувшись, единое целое с пони, концы пледа развеваются на ветру.

Под деревьями было прохладно. И пони, и я облегченно выдохнули, зайдя в тень. Стоял один из тех редких для Шотландии дней, когда солнце нещадно палило на выцветшем муслине неба, а утренний туман испарялся к восьми утра. В лесу пели птицы. Стайка синичек суетилась в березовой рощице слева от меня, а чуть дальше я слышала кого-то, похожего на пеночку.

Я всегда безумно любила наблюдать за птицами.

И раз уж меня вынудили сидеть здесь до тех пор, пока не появится мой властолюбивый, деспотичный, свиноголовый муж-осел, жаждущий поскорее свернуть себе шею, я воспользуюсь этим временем, чтобы увидеть всех, кого смогу.

Я стреножила пони и пустила его попастись в сочной траве, зная, что далеко он не уйдет. Трава резко заканчивалась в нескольких футах от деревьев, ее душил наступающий вереск.

Между хвойными деревьями и березами виднелась полянка — идеальное место для наблюдения за птицами. Я прошлась по ней, все еще пылая гневом на Джейми, но постепенно успокаивалась, слушая отчетливое цзинь мухоловки и громкое щелканье дрозда.

Полянка резко обрывалась на краю неглубокой пропасти. Я пробиралась между молодыми березками, прислушиваясь к птичьему пению, которое заглушал шум воды. Я стояла над небольшой речкой, бегущей по дну крутого каменистого ущелья. С его неровных стен срывались водопады, вода падала в коричневые и серебристые омуты глубоко внизу. Я села на обрыв и стала болтать над водой ногами, наслаждаясь солнечными лучами, греющими лицо.

Над головой пролетел ворон, его преследовали две чайки. Грузная черная птица летела зигзагом, стараясь уйти от двух пикирующих бомбардировщиков. Я улыбнулась, глядя на разъяренных родителей, заходящих то с одной, то с другой стороны ворона, и задумалась, летают ли вороны, когда их никто не трогает, по прямой. Этот, если будет придерживаться прямой линии, попадет прямиком…

И замерла.

Поглощенная спором с Джейми, я до этой секунды даже не вспомнила, что наконец-то попала в ситуацию, к которой тщетно стремилась целых два месяца. Я осталась одна. И знала, где нахожусь. Если смотреть через речку, глаза ослеплял блеск утреннего солнца, пылающего сквозь ветви рябин на том берегу. Стало быть, там восток. Сердце сильно заколотилось. Насколько мне известно, мы находились довольно близко к форту Уильям, значит, достаточно идти по течению, и в конце концов я доберусь до Великого Глена. А Великий Глен, пусть там полно опасностей — диких зверей и разбойников — пусть мне придется голодать, соединяет форт Уильям и Инвернесс. А рядом с Инвернессом находится холм, который снился мне долгие недели: Крэйг на Дун.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Риск, конечно, чертовский. Чтобы проделать такое путешествие пешком, уйдут недели. Нечем прикрыться, кроме плаща у меня на плечах; нет вообще никакой еды. Зависеть я буду только от того, что смогу найти, украсть или выпросить. Воровать или попрошайничать тоже рискованно — любой фермер из Глена отнесется ко мне не менее подозрительно, чем Каллум Маккензи.

Я повернула обратно в лес, но передумала. По дороге ехать нельзя. Так близко от форта Уильям и тех нескольких деревушек, что его окружали, я могу встретить кого угодно.

Спуститься на пони вниз тоже невозможно, слишком обрывистый берег. По правде говоря, я очень сомневалась, что смогу проделать весь путь пешком: в некоторых местах скалы обрывались отвесно, прямо в бурлящую, пенистую воду речки, где некуда поставить ногу, кроме как на верхушки торчащих из-под нее камней.

Я колебалась, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. А если мне больше никогда не выпадет такого шанса? Более того, вполне вероятно, что потом я не соберусь с силами, чтобы воспользоваться подобной возможностью! Скрывать от себя все растущую привязанность к Джейми я не могла. Ждать дальше — рисковать тем, что расставание причинит мне куда большую боль. Или я вовсе буду не в силах уйти.

Желудок словно совершил кувырок, когда я подумала о Джейми-боге. Как я могу так поступить? Оставить его без единого слова объяснения или извинения? Исчезнуть без следа после всего того, что он ради меня совершил?

Подумав об этом, я твердо решила оставить пони. Пусть он, по крайней мере, считает, что я покинула его не по собственному желанию: скажем, меня съели дикие звери (я потрогала кинжал в кармане), или похитили разбойники. Не найдет никаких следов, забудет меня и снова женится. Например, на прелестной юной Лири в Леохе.

Как это ни глупо звучит, но мысль о том, что Джейми будет делить постель с Лири, расстроила меня так же сильно, как мысль о том, что я его покидаю. Я обругала себя за идиотизм, но ничего не могла с собой поделать: так и представляла себе ее сладенькое круглое личико, пылающее страстным желанием, и его крупные руки, зарывшиеся в волосы цвета лунного луча…

Я расцепила зубы и решительно вытерла слезы. Нет ни времени, ни сил на бессмысленные страдания. Надо идти, причем прямо сейчас, пока я еще в состоянии. Я понимала, что никогда не смогу забыть Джейми, но сейчас нужно выкинуть его из головы и сосредоточиться на деле, и так весьма непростом.

Я осторожно спустилась вниз по крутому откосу к воде. Шум речки заглушил всех птиц. Идти было трудно, но места, чтобы поставить ногу, все-таки хватало. Берег был илистым, усеянным камнями, но все же проходимым. Дальше выяснилось, что мне придется шагать прямо по воде, перепрыгивая с камня на камень, балансируя над потоком, пока берег вновь не станет достаточно широким.

Я мучительно пробиралась вперед, прикидывая, сколько у меня может быть времени. Джейми сказал, что они вернутся до заката. До Лэг Крима мили три-четыре, но я представления не имела ни какая туда ведет дорога, ни сколько времени может занять разговор с Хорроксом — если тот вообще придет. Придет, убеждала я сама себя. Хью Мунро так сказал, и пусть этот гротескный человек выглядит нелепо, Джейми считает, что его можно считать надежным источником информации.

Я соскользнула с камня и по колено погрузилась в ледяную воду, замочив и юбку. Пришлось выбраться на берег и подоткнуть юбки как можно выше. Я сняла и засунула в карманы башмаки и чулки и снова ступила на камень.

Выяснилось, что если цепляться пальцами ног, можно перешагивать с камня на камень и не скользить. Правда, сборки подоткнутых юбок мешали видеть, куда я шагаю, и я уже несколько раз соскальзывала в воду. Ноги продрогли, ступни онемели, и все труднее становилось цепляться пальцами.

К счастью, берег опять сделался шире, и я с благодарностью ступила на теплый, липкий ил. Короткие периоды более-менее приятного хлюпанья по илу сменялись куда более долгими прыжками по камням над ледяным потоком, и я с облегчением осознала, что слишком занята и не могу думать о Джейми.

Через некоторое время выработался даже определенный порядок действий. Шагнуть, уцепиться, остановиться, оглядеться, определить, куда шагать дальше. Шагнуть, уцепиться, остановиться и так далее. Я или сделалась чересчур самоуверенной, или просто устала, но повела себя слишком беспечно и шагнула дальше, чем следует. Нога беспомощно скользнула мимо покрытого тиной камня. Я отчаянно замахала руками, пытаясь вернуться на тот, с которого шагала, но окончательно потеряла равновесие. Юбки, нижние юбки, кинжал — я погрузилась в воду.

И продолжала погружаться. Сама речка была глубиной в фут-два, но в ней попадались омуты. Камень, с которого я свалилась, находился на краю такого омута, и, упав в воду, я пошла на дно, как камень.

Меня настолько ошеломила ледяная вода, хлынувшая в нос и рот, что я даже не закричала. Из-под лифа показались серебряные пузырьки и устремились к поверхности. Ткань платья намокла почти сразу же, и от ледяных объятий воды у меня перехватило дыхание.

Я тут же попыталась вернуться на поверхность, но вес моего одеяния тянул ко дну. Я отчаянно дергала шнуровку на лифе, но не было никакой надежды на то, что я успею раздеться до того, как утону. Мысленно я высказала множество грубых и немилосердных слов по поводу портных, женской моды и тупости длинных юбок, бешено лягаясь, чтобы не дать юбкам опутать мне ноги.

Вода была кристально чистой и прозрачной. Я цеплялась за каменные берега, но пальцы соскальзывали с длинных темных лент водорослей. Скользкая, как морские водоросли, сказал как-то Джейми о моей…

Эта мысль словно вышвырнула меня из состояния паники. Меня осенило — не нужно терять последние силы, лягаясь и дергаясь. Омут не может быть глубже восьми-девяти футов. Я должна расслабиться, опуститься на дно, оттолкнуться от него и выпрыгнуть на поверхность. Если мне повезет, голова поднимется над водой, я смогу вдохнуть и продолжать прыгать, отталкиваясь от дна, до тех пор, пока не подберусь достаточно близко к берегу, чтобы ухватиться за камень.

Погружение показалось мне мучительно медленным. Теперь, когда я не пыталась вынырнуть на поверхность, юбки всплыли вверх, закрывая лицо. Я откидывала их — лицо должно оставаться открытым. К тому моменту, как мои ноги коснулись дна, легкие горели, а перед глазами мельтешили темные пятна. Я согнула колени, прижала к себе юбки и оттолкнулась изо всех сил.

Это сработало. Лицо вынырнуло на поверхность, и я успела глотнуть живительного воздуха до того, как вода снова сомкнулась над головой.

Этого хватило. Теперь я знала, что смогу сделать это снова. Я вытянула руки по швам, чтобы погружение прошло скорее. Еще раз, Бичем, подумала я. Согни колени, соберись — прыгай!

Я полетела вверх, вытянув руки над головой. Когда я вынырнула в прошлый раз, заметила над головой что-то зеленое. Должно быть, это дерево, склонившееся над водой. Может, я смогу уцепиться за ветку.

Лицо вынырнуло на поверхность, и что-то ухватилось за мою вытянутую руку. Что-то твердое, теплое и надежное. Другая рука.

Кашляя и отплевываясь, я вслепую шарила рукой, настолько счастливая спасением, что даже не сожалела о неудавшейся попытке побега. Счастливая до тех пор, пока, откинув волосы с глаз, не увидела мясистое, встревоженное ланкаширское лицо капрала Хокинса.

Глава 21

Одна неприятность за другой

Я изящно сняла с рукава все еще мокрую ленту водоросли и положила ее в самую середину документа. Потом заметила чернильницу, подняла водоросль, окунула ее внутрь и стала рисовать красивые узоры на этой официального вида бумаге. Целиком проникнувшись духом этого занятия, я завершила свой шедевр неприличным словом, аккуратно присыпала все песком, прижала сверху другим документом, чтобы получилась клякса, и приставила к полочке для бумаг.

Отступила на шаг, полюбовалась результатом и огляделась, придумывая, чем бы еще развлечься в ожидании неминуемого появления капитана Рэндалла.

Неплохо для личного кабинета капитана, думала я, рассматривая картины на стене, серебряный письменный прибор и толстый ковер на полу. Потом шагнула назад и встала на ковер, чтобы с меня капало прямо на него.

За время, пока мы добирались до форта Уильям, платье мое почти высохло, но нижние юбки оставались по-прежнему мокрыми, хоть выжимай.

Открыла небольшой шкафчик, стоявший у стола, и обнаружила в нем запасной парик капитана, аккуратно надетый на железную подставку, а также зеркало в серебряной оправе, щетки и черепаховый гребень. Я вытащила подставку с париком на стол, ласково высыпала на него остатки песка и вернула парик в шкаф.

Когда капитан вошел, я сидела за столом с гребнем в руках и изучала свое изображение в зеркале. Он кинул на меня взгляд, охвативший одновременно мой растрепанный вид, вскрытый и разграбленный шкафчик и испорченный документ.

И глазом не моргнув, капитан подтянул к себе стул и сел напротив меня, небрежно закинув ногу в начищенном сапоге на колено другой ноги. В изящной, аристократической руке он держал хлыст, медленно помахивая плетеной черной и алой косичкой над ковром.

— Идея довольно привлекательная, — произнес он, увидев, как я слежу взглядом за раскачивающимся хлыстом. — Но возможно, собравшись с мыслями, я смогу придумать что-нибудь поинтереснее.

— Не сомневаюсь, — ответила я, откидывая с глаз густую прядь волос. — Только вам не разрешается пороть женщин, правильно?

— Исключительно в определенных обстоятельствах, — вежливо ответил он. — Каковым ваше положение не соответствует — пока. Но это дело государственное, а я подумал, что сначала нам с вами стоит познакомиться поближе — наедине. — И протянул руку к графину, стоявшему в буфете.

Мы молча пили кларет, наблюдая друг за другом поверх бокалов.

— Совсем забыл принести вам свои поздравления по поводу бракосочетания, — внезапно произнес он. — Простите мне эту неучтивость.

— Не думайте об этом, — любезно откликнулась я. — Я уверена, что семья моего супруга будет вам крайне обязана за то, что вы одарили меня своим гостеприимством.

— О, в этом я очень сомневаюсь, — обворожительно улыбнулся он. — Но с другой стороны, не думаю, что я поставлю их об этом в известность.

— Что заставило вас решить, будто им об этом неизвестно? — спросила я, начиная ощущать неприятную пустоту внутри, несмотря на прежнюю решимость вести себя дерзко и даже нагло. Я кинула быстрый взгляд в окно, но мы находились на другой стороне здания. Солнца видно не было, но, судя по свету, дело шло к вечеру. Сколько времени пройдет, пока Джейми найдет моего пони? И сколько еще времени ему потребуется, чтобы отыскать мой след на берегу речки — а потом потерять его? В бесследном исчезновении есть свои отрицательные стороны. В самом деле, пока Рэндалл не соизволит сообщить Дугалу о том, где я нахожусь, шотландцы ни за что на свете не узнают, куда я делась.

— Если бы они знали, — говорил между тем капитан, элегантно выгнув бровь, — они, несомненно, уже обратились бы ко мне. Если судить по тем выражениям, которые Дугал Маккензи использовал по отношению ко мне во время нашей последней встречи, трудно представить себе, что он считает меня подходящим опекуном для своей родственницы. А клан Маккензи так высоко ценит вас, что предпочел принять за одну из своих, лишь бы не отдать вас мне. Мне трудно представить себе, что они готовы позволить вам изнывать в здешней ужасной тюрьме.

Он неодобрительно посмотрел на меня, замечая каждую подробность промокшего насквозь платья, всклокоченных волос и общего неопрятного вида.

— Будь я проклят, если понимаю, зачем вы им, — заметил он. — А уж если вы такая великая ценность, какого дьявола они позволили вам бродить по округе в одиночестве? Мне всегда казалось, что даже варвары лучше заботятся о своих женщинах. — Тут в его глазах появился блеск. — А может быть, вы решили расстаться с ними? — И откинулся на стуле, в восторге от своей новой догадки. — Брачная ночь оказалась более тяжелым испытанием, чем вы предполагали? — полюбопытствовал он. — Должен признаться, я несколько опешил, узнав, что вы предпочли делить постель с одним из этих волосатых, полуголых дикарей, лишь бы не общаться больше со мной. Это доказывает вашу невероятную преданность долгу, мадам, и я должен поздравить тех, кто вас нанял, с умением вдохновить вас на подобное. Но, — он откинулся еще дальше, удерживая бокал с кларетом на колене, — боюсь, я все же вынужден настаивать на том, чтобы вы сообщили мне имя своего нанимателя. Если вы действительно расстались с обществом Маккензи, то наиболее вероятно предположение, что вы агент французский. Чей же именно?

Он пристально уставился на меня, как змея, зачаровывающая птицу. Но к этому времени я уже выпила достаточно кларета, чтобы частично заполнить пустоту внутри, и тоже храбро уставилась на него.

— О, — протянула я издевательски вежливым тоном, — я, оказывается, включена в беседу? Мне казалось, что вы отлично справляетесь сами. Молю вас, продолжайте.

Изящная линия рта напряглась, складка в уголке губ стала глубже, но он ничего не сказал. Капитан поставил бокал, встал, снял парик и подошел к шкафчику, где и поместил его на пустующую подставку. Я заметила, что он замер, увидев песчинки, усыпавшие второй парик, но выражение его лица не изменилось.

Волосы без парика оказались темными, густыми, тонкими и блестящими. И выглядели тревожно знакомыми, хотя и были длиной до плеч и связаны в хвост синей шелковой лентой. Он развязал ленту, взял со стола гребень и расчесал примятые париком волосы, потом снова аккуратно завязал ленту. Я с готовностью подняла зеркало, чтобы капитан мог полюбоваться результатом. Он забрал у меня зеркало и положил на место, с треском захлопнув дверку шкафчика.

Не знаю, тянул ли он время в надежде лишить меня присутствия духа (что, несомненно, действовало), или же просто не знал, как поступить.

Напряжение слегка спало, когда в комнату вошел денщик с подносом, уставленным чайными приборами. Не говоря ни слова, Рэндалл разлил чай и протянул мне чашку. Отхлебнули чаю.

— Ничего не говорите, — не выдержала наконец я. — Позвольте догадаться самой. Вы изобрели новый способ убеждения — пытку мочевым пузырем. Вы накачиваете меня жидкостью до тех пор, пока я не соглашаюсь рассказать вам все, что угодно, в обмен за пять минут, проведенных в обществе ночного горшка.

Он настолько не ожидал ничего подобного, что рассмеялся. Смех совершенно изменил его лицо, и теперь я без труда поняла, почему нижний левый ящик его стола забит надушенными конвертами, подписанными женским почерком. Допустив слабинку, капитан не стал сдерживать смех. Отхохотавшись, он снова уставился на меня. На губах все еще играла улыбка.

— Уж не знаю, кто вы, мадам, но что вы умеете развлечь, так это точно, — бросил он. И дернул за шнурок, висевший у двери. Появился денщик, и Рэндалл приказал ему сопроводить меня к соответствующим удобствам.

— Только смотри, не потеряй ее по дороге, Томпсон, — добавил он, с ироническим поклоном открывая мне дверь.

Я беспомощно прислонилась к двери туалета. Избавиться от капитана было облегчением, но — увы — весьма коротким. Я вполне могла судить об истинном характере Рэндалла, как по рассказам, так и по собственному опыту. Но все эти проклятые проблески Фрэнка, то и дело проглядывающие из-под блестящей безжалостной внешности… Я совершила ошибку, заставив его смеяться, думала я.

Я села, не обращая внимания на зловоние. Побег невозможен. Бдительный Томпсон за дверью, да и кабинет Рэндалла расположен в центральном здании форта. И пусть он обнесен единственной каменной стеной, высота стены не меньше десяти футов, а двойные ворота хорошо охраняются.

Может, симулировать болезнь и не выходить отсюда? Нет, и не только потому, что здесь крайне неприятно находиться. Горькая истина в том, что нет никакого смысла тянуть время. Никто не знает, где я, а Рэндалл не собирается никому об этом сообщать. До тех пор, пока ему нравится забавляться, я принадлежу ему. И опять я пожалела о том, что заставила его смеяться. Садист с чувством юмора — это особенно опасно.

Отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь полезное о капитане, я уцепилась за имя, которое едва услышала и беспечно запомнила. Надеюсь, что я не ошибаюсь. Такой смехотворно малой картой не играют, но другой у меня нет. Я глубоко вдохнула, поспешно выдохнула и вышла из своего убежища.

Вернувшись в кабинет, я тщательно помешала чай и подула на него. Тянуть с этой церемонией долго было невозможно, так что мне пришлось посмотреть на Рэндалла. Он сидел, откинувшись в своей любимой позе, элегантно придерживая чашку, чтобы она не мешала ему видеть меня.

— Ну? — произнесла я. — И не тревожьтесь, что испортите мне аппетит, у меня его все равно нет. Что вы собираетесь со мной делать?

Он улыбнулся, сделал небольшой глоток и только потом ответил.

— Ничего.

— В самом деле? — удивленно подняла я брови. — Воображение отказывает?

— Не совсем так, — как всегда вежливо произнес он, и его взгляд, весьма далекий от вежливости, снова обежал меня.

— Нет, — повторил он, глядя на вырез моего лифа и открытую взору верхнюю часть груди. — Как бы сильно мне ни хотелось научить вас хорошим манерам, боюсь, что это удовольствие придется отложить. Я отправлю вас в Эдинбург вместе с очередными донесениями. И должен позаботиться о том, чтобы вы прибыли без видимых повреждений, иначе мое руководство решит, что я чересчур беспечен.

— В Эдинбург? — я не смогла скрыть изумления.

— Да. Полагаю, вы уже слышали о Толбуте?

Да уж, слышала. Одна из самых тошнотворных, пользующихся дурной славой тюрьма этого периода; известна грязью, преступностью, болезнями и темнотой. Многие узники, заключенные в нее, не доживали до суда. Я с трудом сглотнула, пытаясь удержать поднимающуюся в горле желчь, смешанную с чаем.

Рэндалл снова отхлебнул из чашки, очень довольный собой.

— Вам будет там очень уютно. В конце концов, вы, похоже, предпочитаете сырость и убогость. — Он с осуждением посмотрел на мокрый подол моей нижней юбки, видневшийся из-под платья. — После замка Леох вы будете чувствовать себя там, как дома.

Я очень сомневалась в том, что кухня в Толбуте была так же хороша, как у Каллума. Но даже отбросив все вопросы удобства, я не могла — не могла! — позволить ему отправить меня в Эдинбург. Замурованная в Толбуте, я должна буду попрощаться с надеждой вернуться к каменному кругу.

Настало время пойти с моей карты. Сейчас или никогда. Я подняла чашку и хладнокровно заметила:

— Как пожелаете. А что, на ваш взгляд, скажет об этом герцог Сэндрингем?

Рэндалл опрокинул свою чашку на обтянутые замшей колени и произнес несколько очень порадовавших меня слов.

— Тц-тц-тц, — с упреком заметила я.

Он осел на стуле, уставившись на меня. Чашка валялась на полу, ее коричневое содержимое впитывалось в небольшой коврик под его ногами, но Рэндалл даже не шевельнулся, чтобы позвонить. На его шее дергалась жилка.

Я отыскала стопку накрахмаленных носовых платков в верхнем ящике его стола, рядом с эмалированной табакеркой, вытащила один и протянула ему.

— Надеюсь, пятен не останется, — сладким голоском пропела я.

— Нет, — сказал капитан, не обращая внимания на платок и пристально глядя на меня. — Нет, это невозможно.

— Почему? — спросила я, всячески подчеркивая собственную беззаботность и думая при этом, что именно невозможно.

— Мне бы сообщили. А если вы работаете на Сэндрингема, какого дьявола вы ведете себя так чертовски нелепо?

— А может быть, герцог просто проверяет вашу преданность, — бросила я наугад, готовая в любую секунду вскочить на ноги.

Капитан стиснул кулаки. Хлыст для верховой езды лежал на столе, совсем рядом с ним.

Он фыркнул, услышав мое предположение.

— А может быть, вы проверяете меня на легковерность? Или на раздражительность? Заверяю вас, мадам, и то и другое чрезвычайно низко. — Его глаза подозрительно сузились, и я собралась для быстрого рывка.

Капитан прыгнул, я метнулась в сторону, схватила чайник и швырнула в него. Рэндалл уклонился, чайник с приятным грохотом ударился о дверь. Денщик, видимо, околачивавшийся за дверью, просунул внутрь голову.

Тяжело дыша, капитан нетерпеливо поманил его в комнату.

— Хватай ее, — грубо приказал он, перемещаясь к столу. Я глубоко задышала, надеясь успокоиться, но будучи не в состоянии сделать это.

Однако он не ударил меня, а просто сунул руку в нижний правый ящик, который я не успела проверить, и вытащил оттуда моток тонкой веревки.

— Что же это за джентльмен, который хранит в своем столе веревку? — негодующе воскликнула я.

— Ко всему готовый, мадам, — пробормотал он, связывая мне за спиной запястья.

— Иди, — нетерпеливо приказал он денщику, мотнув головой на дверь. — И не смей возвращаться, что бы ни услышал.

Это прозвучало весьма зловеще, и мои дурные предчувствия оправдались, когда Рэндалл снова полез в стол.

В ноже есть нечто тревожащее, поэтому даже отважные мужчины стараются уклониться от обнаженного лезвия. Я попятилась, и связанные руки уткнулись в побеленную стену. Мерзкое сверкающее острие опустилось и прижалось к моей груди.

— Нет, — весело произнес Рэндалл, — ты расскажешь мне все, что знаешь о герцоге Сэндрингеме. — Он нажал сильнее, и лезвие вдавилось в ткань платья. — У тебя есть столько времени, сколько пожелаешь, моя дорогая. Я никуда не тороплюсь. — Раздалось негромкое щелк! — острие продырявило ткань. Я чувствовала его, холодное, как страх, прямо напротив сердца.

Рэндалл медленно описал ножом полукруг под грудью. Саржа разошлась, мелькнула белая ткань сорочки, и одна грудь обнажилась. Кажется, до сих пор Рэндалл удерживал дыхание, потому что сейчас он медленно выдыхал, не отводя своего взгляда от моего.

Я скользнула в сторону, но места для маневра почти не было. Капитан прижал меня к столу, и я обеими руками вцепилась в его край. Если он подойдет ближе, думала я, может быть, у меня получится качнуться назад и ногами выбить нож из его рук. Сомневаюсь, что он собирается убить меня. Во всяком случае, не раньше, чем выяснит, что мне известно о его отношениях с герцогом. Почему-то этот вывод меня не особенно успокоил.

Рэндалл улыбнулся, его улыбка, лишая меня присутствия духа, опять напомнила Фрэнка, ту его прелестную улыбку, которая очаровывала студентов и могла растопить каменные сердца администрации колледжа. При других обстоятельствах я могла бы счесть очаровательным и этого человека, но сейчас… нет.

Рэндалл быстро шагнул вперед, всунул колено мне между бедер и придавил вниз плечи. Не удержав равновесия, я тяжело упала спиной на стол и громко вскрикнула, потому что больно прижала связанные запястья. Он встал у меня между ног, одной рукой задирая юбки, а другой вцепился в обнаженную грудь, крутя и щипая ее. Я попыталась лягнуть его, но юбки помешали. Рэндалл схватил меня за ступню и провел рукой вверх по ноге, откидывая в сторону влажные нижние юбки и задирая их мне на талию. Его рука нырнула в бриджи.

Тень дезертира Гарри, в бешенстве подумала я. Куда, во имя Господа, катится британская армия? Славные традиции, тетушка Фанни.

Вряд ли крики в центре английского гарнизона привлекут чье-нибудь внимание, но я набрала воздуха в грудь и завопила во всю мочь, скорее в знак протеста, чем для чего-нибудь еще. Я думала, он ударит или тряхнет меня, чтобы я заткнулась, но ему, совершенно неожиданно, это понравилось.

— Давай, кричи громче, сладенькая моя, — пробормотал он, расстегивая ширинку. — Если ты будешь кричать, мне это понравится гораздо сильнее.

Я посмотрела ему прямо в глаза и рявкнула:

— Чтоб ты подавился! — очень отчетливо и совершенно неуместно.

Темный локон ухарски упал ему на лоб. Он так походил на своего правнука в шестом колене, что меня охватило кошмарное желание раздвинуть ноги и принять его. Но капитан жестоко крутанул мою грудь, и это желание немедленно пропало.

Я испытывала омерзение, была безумно зла, унижена, но, как ни странно, почти не испугана… О мою ногу что-то тяжело шлепнулось, и вдруг я поняла, в чем дело. Он не мог получить удовольствие, пока я не закричу — а может быть, и тогда.

— А, вот оно что! — бросила я, и тут же получила сильную пощечину. Тогда я угрюмо замолчала и отвернулась, чтобы не впасть в соблазн добавить еще парочку опрометчивых замечаний. Изнасилует он меня или нет, я в любом случае подвергаюсь опасности из-за его неустойчивого темперамента. Отвернувшись от Рэндалла, я уловила какое-то движение в окне.

— Я буду вам очень благодарен, — произнес холодный, ровный голос, — если вы уберете руки от моей жены.

Рэндалл застыл, не убрав руку с моей груди. Джейми, пригнувшись, стоял на окне и держал в руке большой пистолет с медной рукояткой.

Рэндалл так и не двигался, словно не верил своим ушам. Потом медленно повернул голову к окну, а его правая рука, скрытая от Джейми, сползла с моей груди и медленно заскользила к ножу, лежавшему на столе возле моей головы.

— Что ты сказал? — спросил он, не веря своим ушам. Тут его рука сжала нож, он быстро повернулся и увидел, кто говорит. Рэндалл опять на мгновенье замер, а потом, расхохотался.

— Господи помоги, это же юный шотландский дикий кот! А я-то думал, что разделался с тобой раз и навсегда! Вылечил все-таки спинку? А это, ты говоришь, твоя жена? Очень, очень аппетитная малышка, очень, прямо как твоя сестра.

Нож Рэндалла, все еще скрытый, повернулся к моему горлу. Через его плечо я видела Джейми. Он стоял на окне, сжавшись, как кот, готовый прыгнуть. Дуло пистолета не колебалось; не изменилось и выражение лица Джейми. Судить о его чувствах я могла только по красноте, расползающейся по шее. Он расстегнул воротник, и небольшой шрам на горле полыхал багровым цветом.

Небрежным жестом Рэндалл неспешно поднял нож, острие почти уткнулось мне в горло. Он повернулся к Джейми.

— Может, тебе стоит бросить этот пистолет сюда — если, конечно, тебе еще не надоела семейная жизнь. Но, разумеется, если ты предпочитаешь стать вдовцом…

Их взгляды сплелись, как сплетаются в объятиях любовники, ни один из двоих не шелохнулся в течение показавшейся мне бесконечной минуты. Потом тело Джейми слегка обмякло. Он, смиряясь, выдохнул воздух из груди и бросил пистолет в комнату. Тот, брякнув, ударился об пол, и скользнул прямо под ноги Рэндаллу.

Рэндалл стремительно наклонился и поднял пистолет. Как только он убрал нож от моего горла, я попыталась сесть, но капитан положил мне руку на грудь и снова прижал меня к столу. Удерживая меня одной рукой, он поднял пистолет другой и прицелился в Джейми. Забытый нож, подумала я, лежит где-нибудь на полу, у моих ног. Почему пальцы ног не приспособлены для хватания?… Кинжал в кармане был так же недостижим, как если бы он находился на Марсе.

Улыбка, не покидавшая лица Рэндалла с момента появления Джейми, сделалась еще шире, обнажив заостренные, как у собаки, зубы.

— Так-то лучше. — Рука оставила мою грудь в покое и переместилась к заметно набухшей ширинке. — Когда ты пришел, я был занят, мой дорогой дружок. Ты ведь простишь меня, если я закончу начатое, а потом займусь тобой?

Багровая краска залила все лицо Джейми, но он по-прежнему не шевелился, а пистолет был направлен прямо ему в грудь. В тот миг, когда Рэндалл закончил расстегиваться, Джейми прыгнул прямо на дуло пистолета. Я хотела закричать, остановить его, но во рту от ужаса пересохло. Костяшки пальцев Рэндалла побелели, и он нажал на спусковой крючок.

Боек щелкнул вхолостую, и кулак Джейми вонзился в живот Рэндалла. Раздался глухой хруст — второй кулак размозжил нос офицера, хлынувшая кровь заляпала мне юбку. Глаза Рэндалла закатились, и он камнем упал на пол.

Джейми тут же оказался у меня за спиной, рывком поднял меня и разрезал веревку на запястьях.

— Ты выкрутился с незаряженным пистолетом? — истерически каркнула я.

— Если бы он был заряжен, я бы его сразу застрелил, верно? — прошипел в ответ Джейми.

В коридоре послышались шаги, направлявшиеся к кабинету. Веревка упала, и Джейми рванул меня к окну. До земли было не меньше восьми футов, но шаги приближались. Мы прыгнули вместе.

Я приземлилась, ощутив толчок во всех костях сразу, и покатилась в сторону, мелькая юбками. Джейми рывком поднял меня на ноги и прижал к стене.

Из-за угла показались шестеро солдат, но в нашу сторону они не посмотрели.

Когда они прошли, Джейми взял меня за руку и показал на другой угол. Мы проскользнули вдоль всего здания, на миг остановившись на углу. Теперь я видела, где мы находимся. Футах в двадцати от нас была лестница, ведущая на помост, который тянулся вдоль стены, окружающей форт. Джейми кивнул туда — это и была наша цель.

Он приблизил свою голову к моей и прошептал:

— Когда услышишь взрыв, беги, как черт, и поднимайся по лестнице. Я буду сзади.

Я кивнула. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я опустила глаза и поняла, что одна грудь у меня по-прежнему обнажена. Все равно сейчас ничего не сделать. Я подхватила юбки и приготовилась бежать.

С другой стороны здания раздался жуткий грохот, похожий на взрыв. Джейми толкнул меня в спину, я помчалась со всех ног, прыгнула на лестницу и полезла вверх. За спиной слышался топот Джейми.

Наверху я повернулась и с высоты птичьего полета посмотрела на форт. От небольшого здания у дальней стены поднимался вверх черный дым, туда отовсюду бежали люди.

Джейми стоял рядом.

— Сюда. — Он, пригнувшись, побежал по помосту. Я мчалась следом. Мы остановились около флагштока, вделанного в стену. Над головами тяжело хлопало знамя, фал выбивал по шесту барабанную дробь. Джейми что-то высматривал, перегнувшись через стену.

Я снова обернулась на форт. Люди толпились подле небольшого строения и громко кричали. С одной стороны я разглядела небольшую деревянную платформу высотой фута три-четыре, на которую вели ступеньки. В центре платформы возвышался тяжелый деревянный столб с балкой поперек него. С обеих сторон перекладины свисали веревочные петли.

Внезапно Джейми свистнул. Я тоже перегнулась через стену и увидела Руперта верхом на лошади. В поводу он вел пони Джейми. Руперт услышал свист, поднял голову и подвел пони к стене под нами.

Джейми срезал фал с шеста. Тяжелые красно-синие складки знамени поникли и заскользили вниз, знамя зашуршало и с глухим ударом шлепнулось рядом со мной. Джейми быстро обернул конец веревки вокруг шеста и сбросил ее со стены.

— Вперед! — скомандовал он. — Держись крепче обеими руками, прижимайся ногами к стене! Иди!

И я пошла, прижимаясь ногами и перебирая веревку. Она скользила и обжигала руки.

Я приземлилась рядом с пони и торопливо забралась в седло. Джейми прыгнул в седло мгновеньем позже, и мы помчались галопом. Вскоре к нам присоединились и остальные.

Мы замедлили бег за милю до лагеря, когда поняли, что нас никто не преследует. После короткого совещания Дугал решил, что лучше сразу направиться на север.

День клонился к вечеру. Мы скакали вперед. Наш пони немного отставал под двойной ношей. Я предположила, что мой пони до сих пор радостно щиплет траву в том леске, дожидаясь, когда какой-нибудь счастливчик найдет его и отведет к себе домой.

— Как ты меня нашел? — спросила я, начиная дрожать — сказывалась реакция. Я обхватила себя руками, чтобы сдержать дрожь. Одежда уже высохла, но холод, казалось, пробирал меня до костей.

— Я решил, что лучше не оставлять тебя одну, и отправил назад человека, чтобы он побыл с тобой. Он не видел, как ты уходила, зато заметил английских солдат, идущих через брод, и тебя с ними. — Джейми говорил ледяным тоном, и я не могла его за это винить. Зубы мои начали стучать.

— Я у-удивилась, что ты не решил сразу же, будто я английская шпионка, и не б-бросил меня.

— Дугал на этом настаивал, но тот, кто тебя заметил, сказал, что ты сопротивлялась. Я решил все же сходить и проверить сам. — Он посмотрел на меня, не меняя выражения лица. — Тебе повезло, Сасснек, что я увидел в комнате то, что увидел. Теперь Дугал вынужден согласиться, что ты не в одной команде с англичанами.

— Д-дугал, да? А ты? Что д-думаешь ты?

Джейми ничего не ответил, только фыркнул. Он все-таки сжалился надо мной, сдернул с себя плед и накинул на мои плечи, однако не обнял меня и прикоснулся не больше, чем это было необходимо. Он ехал в угрюмом молчании и дергал поводья очень сердито, без своей обычной плавной грации.

Расстроенная и выбитая из колеи, я не собиралась мириться с его дурным настроением.

— Ну что еще? В чем дело? — нетерпеливо спросила я. — Хватит дуться, ради всего святого!

Я говорила резче, чем собиралась, и почувствовала, что Джейми напрягся еще сильнее. Неожиданно он свернул с дороги и прежде, чем я успела понять, что происходит, спешился и сдернул меня с седла. Я неуклюже приземлилась и споткнулась, пытаясь удержаться на ногах.

Дугал и остальные тоже притормозили, но Джейми сердито махнул рукой, и Дугал кивнул в ответ.

— Только не очень долго, — крикнул он, и они поехали дальше.

Джейми дождался, пока они не отъехали подальше, и рывком развернул меня лицом к себе. Похоже, он был в бешенстве, на грани взрыва. Но и я почувствовала, как гнев разгорается во мне — какое он имеет право обращаться со мной подобным образом?

— Дуться! — рявкнул он. — Дуться, вот как? Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не схватить тебя и не начать трясти, да так, чтобы зубы застучали, а ты просишь меня не дуться?!

— Да что, во имя Господа, с тобой происходит? — сердито воскликнула я и попыталась вырваться из его хватки, но он все глубже впивался пальцами, как зубьями капкана, мне в плечо.

— Что со мной происходит? Я скажу тебе, что со мной происходит, если ты сама не понимаешь! — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Я устал доказывать всем подряд, что ты не английская шпионка. Я устал от того, что нужно каждую минуту следить за тобой, потому что не знаю, какую глупость ты выкинешь в следующий раз. И я очень устал от людей, которые пытаются заставить меня смотреть, как они тебя насилуют! Мне это ни капли не нравится!

— Ты что, думаешь, мне это нравится? — заорала я. — Или ты пытаешься доказать, что все это моя вина?

Джейми слегка тряхнул меня.

— Это твоя вина! Останься ты сегодня утром там, где я тебе велел, и ничего бы не произошло! Но нет, ты не собиралась меня слушаться, кто я такой? — просто твой муж, чего ко мне прислушиваться? Ты вбила себе в голову, что будешь поступать так, как тебе, черт тебя возьми, хочется, и потом я — опа! — вижу, как ты лежишь на спине с задранными кверху юбками, а самый гнусный подонок на свете уже у тебя между ног и собирается поиметь тебя у меня на глазах!

Его шотландский акцент, обычно почти незаметный, стал сильнее — явный признак того, что он очень расстроен (как будто мне еще требовались доказательства!).

К этому времени мы стояли нос к носу и орали друг другу в лицо. Джейми полыхал от гнева, и я чувствовала, что и мне кровь бросилась в голову.

— Это только твоя вина, потому что ты не обращаешь на меня внимания и все время меня подозреваешь! Я рассказала тебе правду о себе! И говорила тебе, что нет никакой опасности, если я поеду с тобой, но разве ж ты будешь слушать меня? Нет! Я всего лишь женщина, так зачем обращать внимание на мои слова? Женщины годятся только для того, чтобы поступать так, как им велят, и слушаться приказаний, и покорно сидеть, сложив ручки на коленях, и ждать, когда мужчины вернутся и скажут им, что делать!!!

Он снова тряхнул меня, не в силах сдерживаться.

— Да если б ты так поступила, мы бы сейчас не удирали с сотней красных мундиров у нас на хвосте! Господи, женщина, я даже не знаю, то ли задушить тебя, то ли швырнуть на землю и лупить, пока ты не потеряешь сознание, но, клянусь Иисусом, что-то я с тобой должен сделать!

Тут я попыталась лягнуть его по яйцам. Он уклонился и ткнул колено мне между ног, действенно прекратив все мои последующие попытки.

— Попробуй еще раз, и я так тебя отлуплю, что в ушах зазвенит! — прорычал он.

— Ты жестокий дурак! — задыхаясь, крикнула я, пытаясь вырваться из его рук, вцепившихся мне в плечи. — Может, ты думаешь, что я пошла и попала в плен к англичанам умышленно?

— Я в самом деле думаю, что ты сделала это нарочно. Ты хотела отомстить мне за то, что случилось на поляне!

У меня отвалилась челюсть.

— На поляне? С английскими дезертирами?

— Ага! Ты решила, что я не сумел тебя там защитить, и ты права! Но я и не мог этого сделать, тебе пришлось справляться самой, а теперь ты пытаешься отплатить мне, сознательно отдавшись в руки — ты, моя жена! — в руки человека, пролившего мою кровь!

— Твоя жена! Твоя жена! Да тебе на меня вообще наплевать! Я просто твоя собственность; все дело в том, что ты считаешь, будто я тебе принадлежу, а ты не перенесешь, если кто-нибудь притронется к тому, что принадлежит тебе!

— Ты мне принадлежишь! — прогрохотал он, впиваясь пальцами, как крючьями, в мои плечи. — И ты моя жена, нравится это тебе или нет!

— Мне это не нравится! Мне это ничуть не нравится! Но это тоже не имеет никакого значения, правда? До тех пор, пока я здесь и согреваю твою постель, тебя не волнует, что я думаю или чувствую! Для тебя жена — это что-то, во что можно сунуть член, если тебе приспичит!

При этих словах лицо Джейми побелело, и он затряс меня по-настоящему.

Моя голова сильно дернулась, а зубы клацнули, и я больно прикусила язык.

— Пошел прочь от меня! — заорала я. — Пошел прочь, ты, — я сознательно воспользовалась словами дезертира Гарри, стараясь уколоть его побольнее, — ты, похотливый ублюдок!

Джейми отпустил меня и сделал шаг назад, сверкая глазами.

— Сука с грязным языком! Ты не будешь со мной так разговаривать!

— Я буду разговаривать так, как пожелаю! Ты не можешь указывать мне, что делать!

— Похоже, не могу! Ты все равно будешь поступать так, как захочешь, правда? И тебе все равно, кого ты этим ранишь! Ты эгоистичная, упрямая…

— Да ранена только твоя проклятая гордость! — закричала я. — Я спасла нас обоих от тех дезертиров на поляне, и тебе этого не перенести, да? Ты просто стоял и смотрел! Не будь у меня того ножа, мы оба уже давно были бы мертвы!!!

Пока я не выкрикнула этих слов, я не понимала, что действительно разозлилась на него за то, что он не смог защитить меня от дезертиров-англичан. В более разумном состоянии подобная мысль просто не пришла бы мне в голову. На самом деле это не было его виной, сказала бы я. Просто повезло, что у меня был нож, сказала бы я. А теперь до меня дошло, что — справедливо это или нет, разумно или нет — но я действительно чувствовала, что он должен был меня защитить, но н