Book: Избранное. Компиляция. Книги 1-16



Избранное. Компиляция. Книги 1-16
Избранное. Компиляция. Книги 1-16
Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Джеймс Шульц

Апок, зазыватель бизонов

Вступление автора

Хотя Апок (Кремневый Нож) известен мне был давно, но познакомились мы с ним близко только зимой 1879/80 года. Был он в то время старейшим членом племени пиеган, входившего в Конфедерацию племен черноногих. Он и выглядел глубоким стариком. Когда-то высокий и стройный, он сгорбился, похудел, а кожа его походила на сморщенный коричневый пергамент.

Осенью 1879 года Джозеф Кипп, ныне умерший, построил торговый форт у места слияния рек Джудит и Уорм-Спринг-Крик; в настоящее время в окрестностях этого форта находится город Льюистаун (штат Монтана). Эту зиму я провел в форте с Киппом. С нами зимовали все кланы пиеганов, а также некоторые кланы племени блад из Канады. В этих краях было немало дичи — бизонов, лосей, оленей; индейцы много охотились; жили они счастливо и беззаботно.

Около нашего торгового форта жил старый Хью Монро, или Встающий Волк, который с 1816 года кочевал с племенем пикуни. Благодаря ему я ближе познакомился с Апоком и узнал историю его удивительной и романтической юности. Старики были закадычными Друзьями.

Монро родился в 1798 году, а Апок был на несколько лет старше. Однако в хорошую погоду они седлали своих лошадей, отправлялись на охоту и редко возвращались с пустыми руками. Как живописна была эта пара! Оба носили плащи с капюшонами, сделанные из одеял, которыми торговала Компания Гудзонова залива, оба не расставались со старинными курковыми ружьями. Они презирали современные скорострельные ружья. Сотни — нет, тысячи — бизонов, лосей и оленей, немало свирепых гризли и десятка два-три врагов-индейцев из племени сиу, кроу, кри, шайеннов и ассинибойнов — убили они из этих курковых ружей. Вот почему они так дорожили своим допотопным оружием.

О, как хотел бы я вернуть эти далекие дни, когда на равнинах паслись бизоны! Эти зимние вечера в вигваме Монро или Апока, когда я слушал их рассказы о былом! И я был не единственным слушателем: у костра всегда сидели гости — старики, вспоминавшие свою молодость, и молодые люди, которые с напряженным интересом слушали рассказы о приключениях своих дедов и о «зазывании бизонов». Молодежи не довелось увидеть, как зазыватели заманивали стада в пропасть, снабжая племя мясом на целую зиму. А зазывание бизонов было почетной, священной и очень опасной обязанностью Апока. Он был самым искусным зазывателем в Конфедерации племен черноногих. Соплеменники его верили, что он близок к богам, и почитали его больше, чем самого великого вождя. Сам Апок питал непоколебимую веру в свои талисманы и в своих «тайных помощников»; сновидения его — ночные скитания его тени — казались ему не менее реальными, чем жизнь наяву.

Конечно, Апок рассказал мне историю своей жизни не так последовательно, как изложена она здесь. По вечерам он рассказывал слушателям отдельные эпизоды, а я, задавая ему ряд вопросов, сам заполнял пробелы. Наконец мне удалось связать эпизоды в одно целое, и я надеюсь, что читателя заинтересует эта история не меньше, чем заинтересовала она меня.

Апок, Дарующий Изобилие, умер вместе с пятьюстами своими соплеменниками в резервации черноногих во время страшного голода 1881 — 1883 года.

Глава I

В памяти у меня остались две поговорки моего народа: одна из них — «бедность-несчастье», другая — «беден тот, у кого нет родных». В справедливости их убедились мы — я и моя сестра Питаки. Были мы близнецами. На десятом году мы потеряли отца и мать, а с ними и все имущество. И не осталось у нас ни одного родственника — ни мужчины, ни женщины.

Произошло это так: мы, пикуни, расположились станом на берегу реки Два Талисмана, а родственное нам племя каина охотилось на берегах Молочной реки, на расстоянии двух дней пути от нас. От гонца из племени кайна отец мой узнал, что Низкий Волк соглашается продать ему священную трубку, которую он давно хотел купить. За эту трубку Низкий Волк требовал одну лошадь, три оперения орла, серьги из раковин и стальное копье, отнятое моим отцом у людей, населяющих «страну вечного лета», которая находилась на юге.

Высокую цену назначил Низкий Волк за свой талисман, и в течение трех дней мой отец колебался, не зная, какое принять решение. Неразумным казалось ему отдавать лошадь за трубку. В те дни лошадей было мало, и ценились они высоко; многие из нашего племени все еще перевозили свое имущество на собаках, но молодые воины уже начали пригонять табуны с далекого юга — из страны испанцев. Страна эта находилась так далеко, что путешествие туда и обратно занимало два лета и одну зиму. У нас было только шесть лошадей; когда племя переселялось на другое место, нас — меня и Питаки — сажали на одну лошадь, две предназначались для отца и матери, а остальные три перевозили наш вигвам и все наше имущество.

В конце концов мать заставила отца моего принять решение. Она знала, как сильно хочет он иметь эту трубку. Старая рана в боку причиняла ему сильную боль, и он надеялся, что талисман его исцелит. Вот что сказала мать:

— Отдай лошадь Низкому Волку, муж мой. Пусть священная трубка будет у нас. В продолжение многих лет ходила я пешком рядом с собаками, когда мы снимались с лагеря. Я могу и теперь обойтись без лошади.

— Ты — добрая женщина, — сказал отец. — Я сделаю так, как ты говоришь, и ходить пешком тебе не придется. Мальчика я буду сажать на свою лошадь, а Питаки усядется за твоей спиной. Придет весна, и я снова буду воевать с нашими врагами и пригоню табун хороших лошадей.

Лагерь кайна находился недалеко от нашего, но зима стояла холодная, и решено было, что Питаки и я останемся дома и будем жить в вигваме индейца по имени Не Бегун, пока не вернутся наши родители. Питаки обрадовалась, потому что у Не Бегуна было пять девочек, с которыми она часто играла. Я же упрашивал отца взять меня в лагерь кайна: мне очень хотелось присутствовать при торжественной передаче священной трубки. Но пути богов неисповедимы. Может быть, именно они подсказали отцу приказать мне остаться дома и заботиться о сестре. На рассвете я привел лошадей, родители сложили вигвам, навьючили на лошадей поклажу и покинули лагерь.

— Не шалите, — сказала нам мать, садясь на лошадь.

— Да, будьте хорошими, послушными детьми. Мы вернемся через пять ночей, — добавил отец.

Мы обещали не шалить, попрощались с родителями и долго смотрели им вслед. Потом побежали завтракать в вигвам Не Бегуна.

Прошло пять ночей. Настал шестой день, солнечный и теплый. В полдень Питаки и я вышли из ложбины, где находился лагерь, и поднялись на склон холма, откуда открывался вид на равнину. Мы хотели издали увидеть наших родителей и побежать им навстречу. Но они не приехали. Когда стемнело, мы вернулись в лагерь.

— Завтра они приедут, — сказала Питаки.

— Да, конечно, завтра они приедут, — отозвался я.

Но они не приехали. Прошло еще два дня. С восхода до заката солнца просиживали мы на склоне холма и смотрели вниз, на равнину. И с каждым часом нарастало беспокойство. Отец сказал нам, что вернутся они через пять ночей, а он всегда был точен. Мы беспокоились, не заболел ли кто-нибудь из них. Быть может, мать упала с лошади и ушиблась.

Прошло еще два дня. Мы ждали их возвращения и вечером увидели вдалеке всадников. Их было восемь человек, и с ними одна женщина. Мы не сомневались в том, что эта женщина — наша мать. Должно быть, родителей сопровождают друзья из племени кайна, которым вздумалось посетить лагерь. Но когда они подъехали ближе, мы увидели, что все всадники были кайна.

Во всяком случае их мы могли расспросить о наших родителях. Мы сбежали с холма и бросились им навстречу.

— Где наш отец, где мать? — закричал я. — Какие вести привезли вы нам?

Они остановили лошадей и с удивлением посмотрели на нас. Наконец женщина спросила:

— Ваш отец? Мать? А кто они?

— Отца зовут Два Медведя, имя матери — Поет Одна, — крикнул я. — Десять дней тому назад они поехали в ваш лагерь за священной трубкой Низкого Волка. Конечно, вы их там видели?

Они долго смотрели на нас, потом молча переглянулись. Наконец один из них, покачивая головой, сказал:

— Вы ошибаетесь, дети. Вашего отца нет у нас в лагере. Этой зимой он ни разу к нам не приезжал. А я знаю, что священная трубка по-прежнему находится у Низкого Волка. Два дня назад я сам видел сверток с этой трубкой.

Питаки уселась на землю и воскликнула:

— Они умерли! Отец, мать — оба умерли!

Она заплакала, а женщина сошла с лошади и стала ее утешать.

— Не плачь, девочка, — сказала она. — Должно быть, они потеряли лошадей в пути и пошли их отыскивать.

Она посадила Питаки на свою лошадь, и мы все спустились в ложбину. Питаки перестала плакать и повеселела, но я знал, что отец и мать погибли.

Когда добрый Не Бегун узнал от меня, что кайна не видели наших родителей, он побежал в вигвам вождя, а вождь тотчас послал за прибывшими кайна. Услышав от них самих, что моего отца и матери нет в лагере и они туда не приезжали, он приказал отряду Ловцов, входившему в общество Все друзья, немедленно отправиться на поиски. В тот же вечер Ловцы покинули лагерь. Их было сорок или пятьдесят человек, и к отряду присоединились все мужчины нашего племени, имевшие лошадей.

Они вернулись через пять ночей. Эти пять дней сестра не переставала надеяться, но я был в отчаянии. Я знал, какую весть принесут нам воины. Нет, быть может, была у меня надежда — слабая надежда снова увидеть отца и мать, но последний луч надежды угас, когда я увидел хмурые лица воинов, вернувшихся в лагерь и направлявшихся к вигваму вождя. Питаки и я, держась за руки, последовали за ними и слышали, как вождь спросил:

— Ну, что вы узнали?

Предводитель отряда ответил:

— Ничего. Мы не нашли их следов на тропе, ведущей в лагерь кайна, и на берегах рек Барсук, Береза и Брошенные Бревна. Мы побывали в лагере кайна. Там их нет и не было.

— Быть не может, чтобы мужчина и женщина с шестью лошадьми, вигвамом и поклажей пересекли равнину, не оставив никаких следов! — воскликнул вождь. — Хорошо ли вы искали?

Предводитель отряда терпеливо и кротко ответил старику:

— Ты забываешь, что с тех пор, как Два Медведя и его жена покинули лагерь, был сильный снегопад и дул теплый ветер. Я уже не говорю о том, что по равнине проезжают всадники и проходят бесчисленные стада бизонов и антилоп, которые могли стереть следы шести лошадей.

— Но что же случилось с ними? — спросил вождь.

Воины один за другим высказывали свои догадки. Мало ли что может случиться с людьми, путешествующими по пустынным равнинам! Теперь я думаю, что воины враждебного нам племени убили их, завладели их вигвамом и пожитками, угнали лошадей. Но тогда была у меня только одна мысль: все кончено, никогда не увидим мы наших родителей!

Вдруг я почувствовал, что рука Питаки выскользнула из моей руки. Девочка упала и долго лежала словно мертвая. Не Бегун взял ее на руки и отнес в свой вигвам, а я последовал за ним. Когда жизнь вернулась к ней, она стала оплакивать родителей и долго не могла утешиться. Я не плакал, но было мне очень тяжело. В течение многих дней и многих месяцев мы грустили, и тропа, по которой предстояло нам идти, была каменистой тропой.

Не Бегун и его жена сказали нам:

— Не грустите, дети. Мы бедны, но наш вигвам будет также и вашим вигвамом. Для вас мы сделаем все, что в наших силах. Мяса у нас много, и голодать вам не придется.

Да, мы не голодали: Не Бегун был хорошим охотником. Но в его вигваме жило девять человек: Не Бегун, его жена, пять дочерей, дед, бабка, и для нас двоих оставалось мало места. Время шло, и наконец дочери Не Бегуна дали нам почувствовать, что мы здесь лишние. Две старшие дочери, когда их отца и матери не было поблизости, корили нас нашей бедностью, подсмеивались над поношенной нашей одеждой, отдавали нам приказания, словно мы были рабами. Я не обращал на них внимания, но больно мне было видеть, как плачет Питаки, обиженная злыми их словами. Зная, что скоро придется нам уйти из этого вигвама, я искал человека, который согласился бы нас приютить.

Как-то вечером Не Бегун стал бранить своих дочерей за то, что они нас обижают. В соседних вигвамах слышали его громкий голос. И когда две старшие дочери в слезах убежали, к нам в вигвам вошла маленькая худенькая старушка, которую звали Сюйяки. У нее был красивый, певучий голос…

Она села у входа, как и подобает женщине, а Не Бегун воскликнул:

— Добро пожаловать, Сюйяки! Добро пожаловать в мой вигвам! Чем могу я тебе услужить?

— О, вождь! Добрый вождь! Исполни мою просьбу, отдай мне этих двух детей, потерявших отца и мать. Ты знаешь, мой старик умер; тень его бродит среди Песчаных Холмов. Мои дочери и сыновья хотят, чтобы я жила с ними, но я не могу покинуть мой маленький вигвам. Всегда я поступала так, как мне вздумается, и не могу отказаться от своих привычек. Отдай мне детей, вождь! Пусть снова зазвенит в моем вигваме детский смех. Обещаю тебе — я буду им матерью.

Я заметил, что голос ее дрожит, а по щекам струятся слезы; я посмотрел на Питаки: глаза ее сверкали, она с нетерпением ждала, что скажет Не Бегун.

Вот какой он дал ответ:

— Боги добры. Мы с женой полюбили этих бедных детей и знаем, что здесь они несчастливы. В нашем вигваме тесно, а дочери мои… ну, не будем говорить об этом. Перед твоим приходом я молился, прося ответа, что мне делать. А ты пришла и дала готовый ответ. Возьми их, если они согласятся идти к тебе.

Не успел он договорить, как Питаки воскликнула:

— Мы пойдем к тебе, Сюйяки! Да, да, мы согласны!

Она повернулась к своей постели и начала свертывать бизоньи шкуры. Все засмеялись, видя, как она спешит.

Старуха посмотрела на меня. Я молча кивнул головой. Говорить я не мог: не было у меня слов, чтобы выразить мои чувства.

Когда мы уходили, Не Бегун на прощание сказал:

— Сюйяки, корми детей досыта. После охоты я буду приносить мясо в твой вигвам.

Его жена дала нам мешок с сушеным мясом и жиром. Переселяясь к Сюйяки, мы покидали клан Короткие Шкуры, к которому принадлежал наш отец, и уходили жить также в очень большой клан — Одинокие Едоки. Я не знаю, почему предки дали этому клану такое странное название. Члены его никогда не уединялись для принятия пищи и нередко устраивали пиры.

Сюйяки ввела нас в вигвам, раздула огонь в очаге и воскликнула:

— Вот мы и дома, дети, мои дети! Мой вигвам — ваш вигвам! Я перенесу свою постель; теперь я буду спать справа от входа. Ты, сын мой, — мужчина, а мужчине полагается спать в глубине вигвама. Ты, дочка, расстели шкуры слева от входа.

Добрая Сюйяки приютила нас в своем маленьком старом вигваме. Вещей у нее было мало; несколько мешков с одеждой, домашняя утварь, принадлежности, необходимые для дубления кож, занимали мало места, и в вигваме нам было просторно. Когда умер ее муж, имущество его перешло к трем женатым сыновьям, а некоторые вещи были зарыты в его могиле. Не имея лошадей, Сюйяки перевозила свои пожитки на собаках; у нее было восемь собак, больших и сильных, походивших на волков.

Не Бегун, верный своему слову, снабжал нас мясом; сыновья и дочери Сюйяки также нам помогали и приносили шкуры бизонов и оленей; эти шкуры шли на одежду и постели. Моей сестре никогда еще не приходилось дубить кожи, но теперь она охотно принялась за работу и вскоре научилась делать кожу мягкой. С помощью Сюйяки она сделала для меня пару мокасин и, увидев, что мне они впору, расплакалась от радости. С тех пор я носил зимой и летом обувь, сделанную руками моей сестры. На зимнюю обувь шли шкуры бизонов, на летнюю — тонкая кожа.

Я тоже не сидел сложа руки. С Не Бегуном и сыновьями Сюйяки я ходил на охоту и помогал им разрезать туши убитых животных и переносить мясо в лагерь. В свободное время я учился стрелять из лука. Лук и стрелы подарил мне Не Бегун. О, как я был рад, когда убил первого кролика и принес его в наш вигвам! Я вступил в отряд мальчиков — Москитов. Москиты входили в общество Все друзья, впоследствии они становились хорошими воинами и охотниками. Обучали нас старики, и я никогда не пропускал ни одного Урока.

Чему они нас учили? Запомнилось мне одно раннее утро, когда старик по имени Красная Ворона созвал нас, мальчиков, и повел к реке купаться. Выкупавшись, мы стали взбираться на холм, откуда открывался вид на равнину. Мы еще не дошли до вершины, когда старик сказал нам:

— Опуститесь на четвереньки и дальше пробирайтесь ползком, чтобы не заметило вас ни одно живое существо. Только глупец смело взбирается на холм и выставляет себя напоказ. Хороший охотник видит дичь, а сам остается невидимым и, подойдя ближе, убивает добычу. Хорошим воином считается тот, кто, увидев врага, находит способ застигнуть его врасплох либо удаляется никем не замеченный, если противник оказывается сильнее.

Ползком поднялись мы на вершину, спрятались в кустах и окинули взглядом равнину. Вскоре старик разрешил нам встать, сказав, что нигде не видно врага, но, быть может, где-нибудь поблизости рыскает неприятельский отряд. Немного времени спустя он спросил нас:



— Говорите, что вы видите?

— Бизонов.

— Антилоп.

— Стадо лосей.

— Да, но это не все, — сказал он. — Смотрите внимательно!

Долго всматривались мы в даль, пока не заболели у нас глаза, но больше ничего не могли разглядеть. Тогда старик указал нам на север, и мы увидели двух коршунов, круживших низко над равниной.

— За птицами следите так же, как и за животными, — продолжал Красная Ворона. — Будь вы разведчиками, вы должны были бы спуститься и пробраться к тому месту, над которым кружатся птицы. Вероятно, там лежит животное, убитое военным отрядом или каким-нибудь охотником. Нужно узнать, кто убил и в какую сторону ушел охотник или отряд.

Вот как обучал нас старик. Мы научились быть внимательными и осторожными, научились искать смысл во всем, что привлекало наше внимание. При виде медленно движущегося облака пыли мы знали, что чей-то лагерь перебирается на новое место. Если же облако пыли движется быстро, значит, по равнине мчится стадо или отряд всадников. Как я любил эти уроки ранним утром! А по вечерам мы собирались у очага, и старики рассказывали нам о наших богах, о сновидениях, о талисманах и амулетах…

В то время как старики учили меня, будущего охотника и воина, Сюйяки и ее подруги-старухи обучали Питаки всему, что должна знать женщина. Моя сестра училась стряпать, дубить кожи, шить платья и мокасины, которые она покрывала красивыми узорами из раскрашенных игл дикобраза. Впоследствии узнала она свойства всех целебных трав и листьев и стала лечить больных.

Сюйяки была добра к нам и никогда не унывала. Когда мы оплакивали родителей, она старалась утешить нас и развеселить. Бедность не угнетала ее. Она легко переносила все невзгоды и лишения и часто говорила о том, как мы разбогатеем, когда я подрасту и буду ходить на войну, пригонять лошадей, охотиться и обменивать меха на товары белых торговцев, не так давно появившихся на севере нашей страны. В то время не было еще торговцев на берегах Миссури и ее притоков.

Были мы бедны. Правда, мы не голодали, но на нашу долю доставались самые жилистые куски мяса. И одет я был хуже сверстников. Не имея лошадей, мы при переселении племени плелись позади вместе с нашими собаками, а некоторые мальчики смеялись надо мной. Тогда я молил богов помочь мне расти быстрее и успокаивал себя клятвой, что придет день, когда у меня лошадей будет больше, чем у них.

Прошло несколько лет, и наконец настал день, когда я убил первого моего бизона. Добрый наш друг Не Бегун подарил мне настоящий лук и настоящие стрелы с кремневыми наконечниками. На следующее утро мы с Питаки отправились на охоту. Я взял с собой всех наших собак, потому что твердо решил не возвращаться домой без мяса. В окрестностях лагеря было мало дичи, и лишь около полудня мы увидели маленькое стадо бизонов, пришедших на водопой к речонке. Я подполз к самому краю холма, у подножия которого протекала речонка, натянул тетиву, и стрела вонзилась в спину крупного бизона. Раненое животное обратилось в бегство, остальные последовали за ним. Мы с Питаки, погоняя собак, пустились в погоню и, пробравшись сквозь заросли, увидели раненного мной бизона. Мертвый, он лежал на траве. О, как я был горд! Питаки плясала вокруг огромного животного, обнимала меня и даже собак.

— Брат, — кричала она, — теперь мы ни в чем не будем нуждаться! Будем есть языки бизонов и лучшие куски мяса. Скорее, скорее! Разрежем тушу! Достань нож!

К счастью, нож у меня был — настоящий железный нож. Этот нож я купил у торговцев, отдав за него три шкуры бобра, подаренные мне Не Бегуном. Быстро содрал я шкуру с бизона, рассек тушу и, нагрузив собак, перевез мясо в лагерь. Как удивилась и обрадовалась старая Сюйяки, когда мы принесли мясо в вигвам! Старушка даже заплакала от радости. И после этого я всегда снабжал ее мясом и шкурами, а когда мне пошел пятнадцатый год, я купил у белых торговцев в кредит три капкана и стал ловить бобров. Зимой я отнес торговцам шкурки пойманных мной бобров и получил взамен три одеяла.

С тех пор как я начал охотиться на бизонов и ловить бобров, у меня появилась уверенность в собственных силах В семнадцать зим я много думал о будущем. Я твердо решил стать великим воином, таким же отважным и сильным, как Одинокий Ходок, старшина клана Короткие Шкуры и вождь племени пикуни. Все относились к нему с любовью и уважением, потому что был он человеком смелым, справедливым добрым и всегда помогал беднякам.

Когда настала весна, я участвовал в набеге на враждебное нам племя кроу. Во главе военного отряда стоял Не Бегун, а я исполнял при нем обязанности слуги. Выступили мы в поход, как только зазеленела трава, а домой вернулись в конце следующего месяца и пригнали табун славных лошадей. На мою долю досталось пять голов. Для нас троих пять голов являлись целым состоянием. Теперь мы могли ехать верхом, а не плестись в хвосте, когда племя кочевало по равнинам. Но я был недоволен собой, так как никакого участия не принимал в уводе лошадей. Мне поручено было сторожить тех, которых приводили Не Бегун и его воины из лагеря спящих кроу. А мне очень хотелось знать, хватит ли у меня храбрости пробраться в лагерь врагов и в случае необходимости вступить с ними в бой.

Когда настал месяц Спелых Ягод, я снова принял участие в набеге. На этот раз во главе отряда стоял Древний Барсук, молодой способный воин. Мы перевалили через Спинной Хребет Мира1, вступили в страну племени неперсе2 и нашли его лагерь. Я исполнял обязанности слуги при Древнем Барсуке. Он назначил своим воинам место сбора, а мне приказал остаться и сторожить лошадей, которых они приведут.

— Нет, я хоть разок побываю в лагере, — сказал я ему и после долгих споров настоял на своем. Древний Барсук считал, что я еще слишком молод и потому не могу участвовать в таком опасном набеге.

Глава II

В лагере было около ста вигвамов. Находился он на восточном берегу реки, пересекающей широкую равнину. У самой воды густо разрослись виргинские тополя и кусты. Когда стемнело, мы выползли из леса, в котором прятались, пересекли равнину и залегли в кустах на расстоянии выстрела от неприятельского лагеря. Но враги не подозревали о нашем присутствии. Они пировали, плясали, вели беседу, и нам казалось, что они никогда не улягутся спать. Взошла луна, а при лунном свете наше предприятие становилось значительно более опасным, чем в темноте. Впрочем, мы знали, что при свете легче будет отыскать и увести лошадей, привязанных между вигвамов.

Было уже поздно, когда в вигвамах погасли огни. Наконец Древний Барсук отдал приказ трогаться в путь. Ружья у меня не было, а лук и колчан висели за спиной. Единственным моим оружием была военная дубинка, привешенная к правой руке. Лук я не мог держать в руках, — я знал, что обе руки должны быть свободны, так как мне предстояло отвязывать лошадей.

Миновав первые вигвамы, я понял, что значит войти в лагерь врага. Мне было страшно. Все пугало меня. Темные тени у входа в вигвамы могли быть ночными сторожами, охранявшими спящий лагерь. В любой момент мог кто-нибудь выйти и увидеть меня. У меня началось сердцебиение, когда я подкрался к трем лошадям, которые были привязаны к вбитым в землю колышкам между вигвамами. Перерезав концы веревок, я осторожно выбрался из лагеря, ведя за собой лошадей. Несколько раз я останавливался и прислушивался, не проснулись ли люди, спящие в вигвамах.

Я пересек равнину и, войдя в лес, привязал лошадей к деревьям. Вскоре присоединились ко мне товарищи; каждый из них привел двух, трех или четырех лошадей.

— Ты захватил трех? Молодец! — сказал мне Древний Барсук. — Теперь ты останешься здесь и будешь сторожить лошадей. Уже за полночь. Еще разок мы проберемся в лагерь, а затем отправимся домой. Подожди нас.

Я просил разрешения вернуться в лагерь, говорил ему, что все захваченные нами лошади крепко привязаны к деревьям и сторожить их не нужно. Снова мне удалось настоять на своем. Вот тогда-то я понял, что опасность возбуждает человека. Было мне очень страшно, и, однако, самое сознание опасности побуждало меня вернуться.

Когда мы снова подошли к лагерю, большие черные облака надвинулись с запада, и подул теплый ветер, предвещавший дождь. Мы разбрелись в разные стороны. Я пошел той же дорогой, по которой шел в первый раз, и вскоре увидел несколько лошадей, привязанных к колышкам. Одна из них — большая черная лошадь — стояла в сторонке. Она понравилась мне с первого взгляда, и я решил увести ее одну, зная, что по сравнению с ней остальные лошади немногого стоят. Я не сомневался, что она была прекрасным скакуном Осторожно подошел я к ней и провел рукой по глянцевитой шее. Лошадь не захрапела и не попятилась от меня, — по-видимому, нрав у нее был кроткий. Я перерезал привязанную к колышку веревку, два раза обмотал ее вокруг морды и повел за собой лошадь.

Луна скрылась за набежавшим облаком. Когда снова стало светло, я увидел Древнего Барсука, который крался к привязанным лошадям. Он дал мне знак идти дальше и я прошел мимо него, зорко осматриваясь по сторонам.

Вдруг за моей спиной раздался крик. Оглянувшись, я увидел человека, бегущего к Древнему Барсуку, который только что отвязал одну из лошадей. Они столкнулись лицом к лицу. Древний Барсук оттолкнул врага и повалил его на землю, а сам вскочил на лошадь и тут только заметил, что передние ноги ее связаны и она может либо идти очень медленно, либо скакать вприпрыжку. Он ударил ее каблуком в бок и заставил скакать. Все это произошло гораздо быстрее, чем я рассказываю. Проснулся весь лагерь. Когда я вскочил на свою черную лошадь, из вигвамов, размахивая оружием, выбежали люди; одного из них моя лошадь ударила копытом, и он упал. Загремели выстрелы, зажужжали стрелы, но я уже выехал из лагеря и оглянулся посмотреть, скачет ли за мной Древний Барсук. Лошадь его, смешно подпрыгивая, скакала довольно быстро, и люди, гнавшиеся за Барсуком и стрелявшие из луков, начали отставать. Но я знал, что в погоню за нами будут посланы всадники. Поэтому я решил подождать Древнего Барсука и спросить, что я могу для него сделать.

— Я ранен! Помоги мне! Спрыгни на землю и перережь путы! — крикнул он, подъезжая ко мне.

Едва я успел исполнить его просьбу и снова вскочить на свою лошадь, как из лагеря выехал отряд всадников. Я думал, что спасения нет, но Древний Барсук крикнул мне:

— Смелее! Скачи во всю прыть! Сейчас будет гроза, и в темноте они нас не догонят.

Действительно, надвигалась гроза, а я от волнения ничего не заметил. Внезапно ветер усилился, засверкала молния, загремел гром, и черные тучи затянули небо. При свете молнии я разглядел четырех всадников, быстро нас нагонявших. Один из них опередил остальных и понукал свою лошадь.

Заметив, что Древний Барсук отстает от меня, я стал сдерживать своего коня, а Древний Барсук спросил:

— Ты меня не покинешь? Стрела вонзилась мне в плечо, и я не могу стрелять.

Что я мог ответить, кроме:

— Я останусь с тобой!..

— Тогда постарайся остановить первого всадника.

Я оглянулся и в темноте с трудом разглядел приближающуюся темную фигуру человека. Когда вспыхнула молния, увидел в его руках ружье. О, как стало мне страшно! Я боялся этого человека, боялся его ружья — оружия гораздо более опасного, чем лук. Ни разу еще не сталкивался я лицом лицу с врагом. Часто слушал я рассказы наших воинов о том, какой восторг охватывал их, когда они шли в бой. Но мне он был непонятен. В эту минуту я думал о далеком маленьком вигваме, о сестре и доброй Сюйяки.

— Поверни лошадь! — крикнул Древний Барсук. — Поезжай ему навстречу, если не хочешь, чтобы он пустил пулю в наши спины.

Я задрожал, услышав эти слова, и стал про себя молить богов о помощи. И внезапно мужество вернулось ко мне. Сжимая рукоятку военной дубинки, я повернул своего черного коня и поехал прямо на воина из племени неперсе. Снова вспыхнула молния. Он увидел меня и выстрелил, но я пригнулся к шее лошади, и пуля пролетела над моей головой. Подскакав к нему, я замахнулся дубинкой. В эту минуту молния снова прорезала небо, и я увидел, что приклад ружья почти касается моего колена, а воин из племени неперсе насыпает порох. Я протянул руку, схватил ружье и изо всех сил рванул его. Оно осталось в моих руках, а противник уцепился за мою ногу. Я ударил его прикладом по рукам, он взвыл от боли и отпустил меня. Лошадь его метнулась в сторону, и воин закричал, призывая своих товарищей. Я не стал его преследовать и, повернув лошадь, поскакал назад, догонять Древнего Барсука. Наконец я разглядел его при свете молний и, подскакав к нему, закричал:

— Вождь! Я отнял у него ружье. Теперь он обезоружен.

— Да, но он преследует нас и зовет на помощь товарищей, — сказал Древний Барсук.

И как раз в эту минуту полил дождь, и снова засверкали молнии. Оглянувшись, я увидел врага, у которого отнял Ружье. Он гнался за нами и звал на помощь остальных.

— Постараемся ускакать от него! — крикнул мне Древний Барсук. — Повернем на север, — быть может, он потеряет наши следы.

Мы повернули на север и поскакали под проливным Дождем, но противник последовал за нами. Молнии уже не освещали небо. Затем мы свернули на восток, а ветер и шум Дождя заглушили топот наших лошадей. На опушке леса мы остановились и прислушались, но не услышали ни криков, ни топота: неприятель сбился со следа. Мы не знали, где находится наш отряд и наши лошади — справа или слева от нас. Наугад мы повернули вправо и медленно поехали по опушке леса, тихонько окликая товарищей. Неожиданно наткнулись мы на них; все были в сборе и поджидали нас. Тогда только Древний Барсук пожаловался в первый раз на боль в плече и попросил вытащить стрелу.

Под дождем и в темноте почти невозможно было выбраться из леса и вывести всех захваченных нами лошадей. Но оставаться в лесу до утра мы не могли, зная, что на рассвете все воины племени неперсе будут нас преследовать и нападут на наш след. Посоветовавшись с воинами, Древний Барсук сказал:

— Подождем здесь немного, но, даже если небо нескоро прояснится, постараемся выбраться из леса.

И опять боги были с нами. Творец Ветра захлопал своими большими ушами и угнал дождевые облака на восток. Когда выглянула луна, мы тронулись в обратный путь. Двое ехали впереди, остальные гнали лошадей. Славный захватили мы табун, и из сотни лошадей четыре принадлежали мне.

Ехали мы весь остаток ночи и весь следующий день, останавливаясь только для того, чтобы пересесть на свежих лошадей. Конечно, неперсе нашли наш след, но не смогли нас догнать. На пятый день мы поднялись на Спинной Хребет Мира и увидели зеленые равнины, принадлежавшие нашему племени пикуни. Только тогда мы отдохнули, выспались и поели свежего мяса.

Прошло еще несколько дней, и наконец вдали показались вигвамы пикуни. Гордо въехал я на своей большой черной лошади в наш лагерь. Воины, остававшиеся дома, приветствовали нас, и я слышал, как они выкрикивали мое имя. Трудно было пробраться верхом сквозь толпу. Я спрыгнул с лошади, а сестра моя и добрая Сюйяки подбежали ко мне и стали меня обнимать. Все хвалили меня — славные воины, старшины, знахари, — все те, кто до сих пор не обращал на меня никакого внимания. О, как я был горд и счастлив!..

Отдыхая в нашем маленьком вигваме, я рассказывал женщинам о славном набеге. И во всех остальных вигвамах только об этом и шла речь. К вечеру весь лагерь был оповещен о том, что я совершил величайший подвиг — захватил оружие, вырвал ружье из рук живого врага. Когда стемнело, Не Бегун пригласил меня на пир в свой вигвам и попросил принести ружье. В то время как мы пировали, пришел вестник от Одинокого Ходока. Вождь звал нас в свой вигвам, ему хотелось посмотреть мое ружье.

В вигваме Одинокого Ходока собралось много народа. В присутствии воинов и старшин я должен был рассказать о набеге. Они выслушали внимательно мой рассказ и заявили, что из меня выйдет толк.

— Иди тем путем, на какой ты вступил, и ты будешь таким же славным воином, каким был твой отец, — сказал один старый знахарь.

Все любовались ружьем, которое я отнял у воина из племени неперсе. Оно нисколько не походило на ружья с коротким стволом, какие мы покупали у торговцев, живших на севере. Ствол был длинный, восьмигранный. За это ружье один из воинов предложил мне двух лошадей, но я, конечно, не согласился его продать.

Мы вернулись домой как раз к тому времени, когда начались священные церемонии: возведение священного вигвама и принесение жертв Солнцу. В течение четырех дней воины молились, приносили жертвы, перечисляли свои подвиги и изображали стычки с врагами.

В великий для меня день я подробно рассказал о своих двух подвигах — об уводе лошадей и о захвате ружья, причем один из моих друзей играл роль воина из племени неперсе. До сего дня помню я, как восхваляли меня слушатели. Я только и мечтал о том, чтобы стать великим воином.



Когда настал месяц Падающих Листьев, произошло событие, навсегда отвратившее меня от войны. Без сомнения, боги хотели, чтобы я был в это время в вигваме Одинокого Ходока и услышал этот разговор. Один из воинов сказал вождю:

— Как я хотел, чтобы мой сын взялся за ум и бросил детские забавы! Но он только и думает что об играх. Часто говорю я ему о тебе, рассказываю, какие совершил ты в молодости подвиги и как сделался вождем нашего племени.

Последовало молчание. Наконец Одинокий Ходок глубоко вздохнул и сказал:

— Есть звание более почетное, чем мое. С радостью поменялся бы я сейчас местами с Маленькой Выдрой3, зазывателем бизонов, дарующим изобилие. Я управляю племенем, я примиряю спорящих и веду в бой воинов, но не могу я прокормить племя. Надвигается зима, мы должны запастись мясом, а среди нас нет ни одного зазывателя бизонов. Завтра я пошлю гонца к кайна и попрошу Маленькую Выдру нам помочь. Могу ли я сказать ему, что он получит щедрую награду?

— Да, да!

— Так и скажи ему!

— Да, мы щедро его наградим! — закричали воины.

К вечеру весь лагерь был оповещен о том, что на следующий день мы перебираемся к реке Два Талисмана, где находилась ловушка бизонов. В то время наше становище было расположено к северу от нее, на берегу реки Крутой Берег.

Я вернулся домой и долго думал о том, что сказал Одинокий Ходок. Конечно, я много раз видел, как зазыватель заманивал стадо бизонов к краю пропасти и животные, испуганные громкими криками загонщиков, срывались со скал и разбивались насмерть. В детстве я привык к этой охоте и подвиг зазывателя не производил на меня впечатления. А Одинокий Ходок назвал Маленькую Выдру «дарующим изобилие». Какое прекрасное имя!

Вспомнил я, как почитали и любили воины Старого Ворона, нашего зазывателя, который недавно ушел от нас навеки в Страну Теней зазывать тени бизонов. Вспомнил, как кроток он был, как угоден богам, какие видел вещие сны. И я сказал себе: «Почему я не могу стать зазывателем бизонов, дарующим изобилие? Почему не могу я доставлять своему племени пищу, кров и одежду?» Да, бизоны — их мясо и шкура — удовлетворяли чуть ли не все наши потребности; имея бизонов, мы ни в чем не нуждались.

На следующий день мы перебрались к реке Два Талисмана и расположились лагерем в ущелье у подножия утесов, где находилась ловушка бизонов. Спустя два дня вернулись гонцы, посланные в лагерь кайна, и с ними прибыл Маленькая Выдра — седой, но бодрый старик. Он был очень молчалив. С ним была его старая жена, знахарка. Свой священный вигвам они поставили в стороне от нашего большого, шумного лагеря. На шкурах, — покрывавших остов вигвама, были нарисованы в натуральную величину два бизона — самец и самка.

Вечером Одинокий Ходок позвал Маленькую Выдру в свой вигвам. Мне хотелось послушать их разговор, и я пробрался сквозь толпу женщин, теснившихся у входа. Когда вошел старик, Одинокий Ходок крикнул ему:

— Добро пожаловать, Человек Солнца, Дарующий Изобилие! Сядь здесь, подле меня.

Со всех сторон раздались возгласы:

— Добро пожаловать, мудрый старик! Добро пожаловать в наш лагерь!..

Маленькая Выдра сел слева от очага. На нем были надеты куртка, штаны и мокасины из кожи бизона, раскрашенные священной тускло-красной краской. На плечи его была наброшена шаль с нарисованным на ней талисманом Маленькой Выдры — двумя бизонами, самцом и самкой. Рисунок был сделан черной краской, сердца обведены красной. В косички его были вплетены тесемки из меха выдры. По сравнению с вождем и воинами в ярких костюмах, расшитых иглами дикобраза, был он одет очень скромно. Как только он занял место возле очага, женщины подали угощение — язык бизона и пеммикан. Я заметил, что зазыватель бизонов отрезал маленький кусочек языка и, пробормотав слова молитвы, зарыл его в землю у своих ног. Затем стал он рассказывать о жизни в лагере кайна, а вождь сообщил ему все наши новости.

Пиршество продолжалось долго, и несколько раз священные трубки передавались из рук в руки. Разговор шел о стадах бизонов, которых Маленькая Выдра заманивал в ловушку, а я жадно прислушивался. Заметил я, с каким почтением все присутствующие — старшины, знахари, великие воины — относятся к этому зазывателю бизонов. Они не только почитали его, но и любили. Очень редко называли они его Маленькой Выдрой: у него было другое имя — Дарующий Изобилие. Опять и опять я думал о том, какое это прекрасное прозвище, что оно звучит почти как имя бога.

После пиршества я зашел в вигвам Не Бегуна.

— Вождь, — сказал я, — Маленькая Выдра — великий человек.

— В наших трех племенах нет ни одного человека, равного ему, — ответил Не Бегун.

— Думал я долго и вот к какому пришел решению: я хочу стать зазывателем бизонов, дарующим изобилие.

И я с тревогой посмотрел на Не Бегуна, не зная, что он на это скажет.

— Ты вступил на путь воина, иди этим путем, — сказал он после долгого молчания. — Начал ты хорошо; со временем ты будешь великим воином. А зазывателей бизонов мало, очень мало. На три наших племени остался только один — Маленькая Выдра. Нужно иметь могущественного «тайного помощника», быть очень угодным богам, чтобы стать зазывателем. Ты будешь искать способ заманивать стадо, доживешь до седых волос, и, быть может, ни разу не удастся тебе завлечь бизонов.

— И все-таки я хочу попытаться.

— Ступай к Маленькой Выдре, потолкуй с ним, — посоветовал он мне.

Я направился к старику в вигвам, но вскоре меня охватила сомнения, и я замедлил шаги. Имею ли я право приближаться к священному вигваму, тревожить вопросами такого мудрого человека? Я поплелся было назад, но, пройдя несколько шагов, остановился. «Сердце у него доброе, это видно по его лицу, — сказал я себе. — Я подойду к вигваму и спрошу, можно ли войти».

Глава III

Я подошел к вигваму и увидел двух черных бизонов, нарисованных на желтой коже. В вигваме горел костер. Я остановился у входа и крикнул:

— Маленькая Выдра! Дарующий Изобилие! Здесь ли ты?

— Да, да! Входи! — откликнулся он, и я вошел.

— А, это ты, сын мой! — сказал он, когда я подошел к костру. — Добро пожаловать. Садись. Час поздний. Что привело тебя в вигвам старика?

— О, Дарующий Изобилие, пожалей меня, помоги мне! — воскликнул я. — Я хочу стать зазывателем бизонов!

— А! Вот в чем дело! — отозвался он. — Боюсь, что я не в силах тебе помочь. Ты должен просить помощи у предков. Долго я постился, молился и искал способа заманивать стада, но каждая моя попытка заканчивалась неудачей, пока не нашел я «тайного помощника», который сказал мне, что нужно делать. Есть ли у тебя помощник?

— Нет, я еще не постился и не видел священного сновидения, — ответил я.

— Начни пост. После того как посетит тебя сновидение, постарайся заманить стадо. Постись и приноси жертвы до тех пор, пока не добьешься успеха. Но быть может, ты никогда не сделаешься зазывателем. И не забудь, что это очень опасная работа.

— Я не боюсь, — сказал я ему. — Дважды я был на войне. Я отнял ружье у живого врага.

— Сын мой, я сделаю для тебя все, что в моих силах, но, конечно, я не открою тебе тайных способов зазывания бизонов. Об этом я не смею говорить. Когда я буду зазывать стадо, займи место у самого края каменной гряды и следи за каждым моим движением.

Я пошел домой. В нашем маленьком вигваме было темно; моя сестра и старая Сюйяки спали. Я раздул огонь в очаге и разбудил их. Я не мог дождаться утра; мне хотелось тотчас же сказать им, какое я принял решение.

— Что с тобой, брат? — спросила Питаки. — Или ты опять идешь на войну?

— Нет, больше никогда не пойду я на войну.

— Но что случилось? Зачем ты нас разбудил? Уж не болен ли ты? — испугалась Сюйяки.

— Нет, я здоров, я счастлив. Разбудил я вас, чтобы сказать о своем решении: я буду зазывателем бизонов, дарующим изобилие.

— О брат мой, ты говоришь бессмысленные слова! — упрекнула меня Питаки. — Ты не сможешь стать зазывателем бизонов.

— Нет, сможет! И будет! — воскликнула старая Сюйяки. — Мы ему поможем. Боги, дайте мне дожить до того дня, когда мой сын заманит в ловушку стадо!

Мы разговаривали до рассвета, и было решено, что я начну поститься и постараюсь увидеть сновидение, как только Маленькая Выдра заманит стадо к утесам и снабдит мясом всех нас — весь наш лагерь.

Через несколько дней вернулись посланные на разведку воины и донесли, что на плоскогорье пасутся большие стада и в любое время могут приблизиться к ловушке. Вечером этого дня Маленькая Выдра начал четырехдневный пост, а все знахари нашего лагеря достали священные трубки, курили их в честь богов и умоляли их дать ему то, что он просит.

Никто не осмеливался приблизиться к вигваму зазывателя, опасаясь ему помешать. Из четырех его жен три перебрались в наш лагерь, а четвертая, старшая жена осталась в вигваме и вместе с Маленькой Выдрой пела священные песни. Два раза в день, утром и вечером, видели мы, как она спускалась к реке и пила, потому что пить воду в вигваме не разрешалось. Шла она тихими шагами, низко опустив голову, ни с кем не разговаривала, и с ней никто не разговаривал. Ее лицо и руки были выкрашены в черный цвет.

По вечерам я шел один или с сестрой к вигваму зазывателя, садился неподалеку и слушал пение. Странные это были песни, очень тихие, заунывные. Больше всего нравилась мне Песня древнего бизона. Я слушал ее, затаив дыхание.

— Брат, — шептала мне Питаки, — у меня замирает сердце.

— Потому что это священная песня, — отвечал я. — У меня тоже сжимается сердце; я вижу древних бизонов и вспоминаю те далекие времена, когда люди и животные могли разговаривать и понимать друг друга. Слушай внимательно: когда-нибудь мы с тобой будем петь эту песню.

Когда окончился четырехдневный пост Маленькой Выдры, Одинокий Ходок устроил пиршество в честь зазывателя. Все наше племя готово было явиться по первому зову Дарующего Изобилие. По окончании пиршества я подошел к Маленькой Выдре и попросил разрешения быть подле него, когда он поднимется на плоскогорье, у подножия которого находилась ловушка. Он обещал взять меня с собой.

На рассвете мы вдвоем поднялись на плоскогорье и встретили здесь четырех караульных. Мы остановились на вершине утеса, откуда тянулись две каменные гряды — одна на северо-запад, другая на северо-восток, — пересекающие плоскогорье. У края пропасти расстояние между грядами было не больше тридцати-сорока шагов; дальше оно увеличивалось и наконец достигало десяти сотен шагов. Плоскогорье заканчивалось широкой ложбиной, куда приходили на водопой стада. С другой стороны оно круто срывалось в пропасть, и внизу была устроена ловушка — корраль из бревен, хвороста и камней. Изгородь была такой высоты, что самый крупный бизон не мог через нее перескочить.

Стоя на плоскогорье, мы смотрели вниз, на равнину, тянувшуюся за ложбиной. Вдали виднелись три стада — одно к северу от ложбины, другое к западу, третье к востоку. Маленькая Выдра смочил слюной палец и поднял руку, чтобы узнать, откуда дует ветер.

— Ветер дует на восток, — сказал он. — Я не могу зазывать бизонов, которые пасутся на востоке: они почуют мой запах. Стадо, пасущееся на западе, очень невелико, не стоит его зазывать. Остается третье стадо. Оно пасется слишком далеко от нас, но, должно быть, придет скоро на водопой. Тогда я попробую его заманить. Пусть один из караульных пойдет к Одинокому Ходоку и скажет, что загонщики должны спрятаться за каменными грядами.

Я смотрел вниз, в ущелье, и вскоре увидел, что из вигвамов выбегают мужчины, женщины, дети-все, кто мог играть роль загонщиков. Поднявшись по крутой тропинке на утес, они направились к нам и вслух высказывали свои пожелания и взывали к богам о помощи. Когда они проходили мимо нас, караульные кричали:

— Слушайте приказ Маленькой Выдры! Спрячьтесь за каменными грядами и лежите неподвижно. Когда приблизится стадо, вы должны припасть к земле, как бы ни хотелось вам встать, и смотреть, что делает зазыватель. Когда животные поравняются с вами, вы должны встать, размахивать плащами и гнать бизонов к краю пропасти.

Маленькая Выдра сидел на земле и, не обращая никакого внимания на проходивших мимо людей, не спускал глаз с бизонов. Одинокий Ходок и начальники отрядов, входивших в общество Все друзья, подошли к нему и сели рядом.

Спустя некоторое время он повернулся к ним и спросил:

— Все ли в сборе?

— Да, четыреста загонщиков заняли места за каменными грядами, — ответил Одинокий Ходок.

— Пусть они спрячутся за первыми двадцатью грудами камней, — сказал Маленькая Выдра. — Думаю, что там они будут в безопасности.

Собрались почти все отряды наших воинов: Ловцы, Смельчаки, Носители Ворона, Все Бешеные Собаки, Бизоны и другие. Начальники отрядов отдали приказ своим людям. Все Бешеные Собаки — величайшие воины племени — спрятались неподалеку от края пропасти4. Это было самое опасное место: здесь бизоны могли свернуть и растоптать всех, кто встретится им на пути.

Маленькая Выдра встал и пошел между каменных гряд; я последовал за ним. Он нес легкую, выдубленную шкуру молодого бизона. От пропасти до ложбины тянулись невысокие холмы. Поднимаясь на эти холмики, мы видели три стада. Шли мы вдоль западного крыла загонщиков, которых скрывали от нас груды камней. Люди лежали плашмя на земле, завернувшись в плащи из шкур бизонов. Плащи эти были цвета травы. Каждый прикрыл себе голову охапкой травы или ветками.

Дойдя до последней груды камней, я лег на землю, а Маленькая Выдра присел подле меня. Стадо, которое паслось на востоке, уже ходило, по-видимому, на водопой и сейчас медленно двигалось на северо-восток. Стадо к западу от нас направлялось в нашу сторону, но было еще очень далеко. Наконец, третье стадо рассыпалось по равнине: одни бизоны щипали траву, другие лежали, старые самцы дремали, стоя на солнцепеке. Животные находились слишком далеко, чтобы заметить людей, которые залегли за камнями. Повинуясь приказу зазывателя, они должны были лежать неподвижно, пока не пройдет мимо них стадо.

Было очень жарко, но лишь незадолго до полудня животные, казалось, почувствовали жажду. Не переставая щипать траву, они двинулись к ложбине, но часто останавливались или сворачивали в сторону. Лениво поднялись те, что лежали на земле, и наконец все стадо, сбившись в кучу, медленно побрело вслед за вожаками.

— Пора приниматься за работу, — сказал мне Маленькая Выдра. — Останься здесь и следи за мной.

Взяв шкуру бизона, он спустился в ложбину, пересек ее и поднявшись по отлогому склону, зашагал по равнине. Здесь также тянулись невысокие холмы. Первые холмики он обошел, очевидно не желая показаться стаду. Потом сгорбился и стал подниматься по склону одного из более высоких холмов; не доходя до вершины, он выпрямился и поднял голову. О, как пристально смотрел я на него! Впрочем, не один я! Сотни и сотни глаз следили за ним, сотни людей молились за его успех.

Когда Маленькая Выдра выглянул из-за холма, стадо находилось недалеко от него. Завернувшись в шкуру бизона и прикрыв ею голову, он сгорбился и стал бегать по склону, показывая животным верхнюю часть туловища. Вожаки — старые самки — сразу остановились, остальные напирали сзади, потом тоже остановились, стараясь разглядеть, чем вызвана задержка. Маленькая Выдра припал к земле и спрятался, потом снова выполз и стал бегать на четвереньках, подпрыгивая и брыкаясь. Как смешно было смотреть на него! Бизоны не спускали с него глаз. Вожаки попятились и свернули было в сторону. Казалось, еще минута — и стадо обратится в бегство. Зазыватель припал к земле и просунул голову сквозь кусты, которые росли на вершине холма. Думаю, что как раз в этот момент он и позвал бизонов. Но какой звук он издал? Я не расслышал, потому что находился слишком далеко от него.

Как бы то ни было, его «тайный помощник» помог. Одна из самок растолкала передние ряды и рысцой побежала к холму, остальные последовали за ней. Зазыватель повернулся и стремглав помчался к ложбине; шкура бизона развевалась и хлопала его по спине. Добежав до пригорка у края ложбины, он оглянулся. Стада еще не было видно.

Наконец показалась старая самка, а за ней и все стадо. Бизоны остановились на вершине холма, а зазыватель снова стал кружиться и подпрыгивать у них на виду. Затем повторил он свой призыв, и все стадо, сначала не спеша, потом все быстрее, побежало к ложбине. Маленькая Выдра спустился в ложбину, пересек ее и поднялся на плоскогорье, а бизоны — их было не меньше четырехсот — следовали за ним и быстро его нагоняли. Зазыватель поравнялся с грудой камней, за которой я лежал, и вскоре все стадо промчалось мимо меня. Впереди бежали самки и молодые самцы, за ними — детеныши и годовалые бизоны, а в арьергарде — грузные старые самцы. Только вожакам стада известна была цель этой погони — им хотелось посмотреть поближе на это странное животное, походившее на бизона, которое от них убегало. Быть может, какая-нибудь старая самка приняла его за своего пропавшего детеныша, забыв о том, что его задрали волки.

Как только бизоны пробежали мимо меня, я выскочил из засады и погнался за ними, громко крича и размахивая плащом. И остальные загонщики следовали моему примеру и выскакивали из-за каменных гряд, как только проносилось мимо них стадо. Сначала нас увидели животные, бежавшие сзади, они испугались и стали напирать на передние ряды. Между тем Маленькая Выдра свернул в сторону и подбежал к каменной гряде, тянувшейся на северо-запад; все загонщики, притаившиеся за этой грядой, вскочили, а вожак стада — большая старая самка — повернул на восток, но и здесь путь бизонам преградила цепь загонщиков, выбежавших из-за второй гряды. Свободной оставалась дорога на юг, к пропасти.

Преследуя Маленькую Выдру, бизоны бежали рысцой, но сейчас, испуганные громкими криками, помчались галопом. Топот копыт напоминал раскаты грома. Они взрывали сухую землю, и пыль нависала над ними серым облаком. Сквозь пыльную завесу мы, бежавшие сзади, видели, как выскакивают из засады загонщики, прятавшиеся за камнями у края пропасти…

Я догнал Маленькую Выдру; он шел медленно и с трудом переводил дыхание. Я заговорил с ним, но он мне не ответил. Он не спускал глаз с загонщиков и стада, и я догадался, что он молит богов о благополучном завершении дела.

Поднялся ветер и разогнал облако пыли. Когда пыль улеглась, мы увидели людей, толпившихся у края пропасти. Несколько старых бизонов свернули на восток и на запад и избегли смерти, а стадо сорвалось в пропасть Самки, самцы, годовалые бизоны и детеныши — все они спрыгнули с утеса и скатились вниз.

— Милостивы к нам боги! — воскликнул Маленькая Выдра. — Мой «тайный помощник» все еще со мной. Снова я наполнил ловушку мясом.

Мы ускорили шаги и, подбежав к краю пропасти, посмотрели вниз. Сотни мертвых и умирающих бизонов лежали на земле, но некоторые не пострадали от падения. Испуганно метались они в загоне, натыкаясь на высокую изгородь, а воины стреляли в них из луков. Женщины и старики сидели на изгороди, болтали, смеялись, пели, показывали друг другу самых крупных животных. Дети звали матерей, собаки лаяли и выли, а по крутой тропе спускались с плоскогорья загонщики; им предстояло сдирать шкуры и разрезать туши убитых животных.

— Ступай с ними и возьми то, что приходится на твою Долю, — сказал мне Маленькая Выдра. — А я останусь здесь. Радостно мне смотреть на людей, работающих в ловушке, потому что сейчас они счастливы.

— А счастье дал им ты, — отозвался я. — Мое решение неизменно: я тоже буду дарующим изобилие.

В коррале я отыскал сестру, старую Сюйяки и жену Не Бегуна; они разрезали тушу большого жирного бизона. Я помог им отнести мясо в лагерь, и мы сытно поели. Оставшееся мясо женщины разрезали на длинные тонкие полосы и стали его сушить.

В тот вечер в лагере куски мяса развешаны были повсюду на веревках и на помостах из веток, и в каждом вигваме женщины скоблили шкуры, очищая их от мяса. Маленькая Выдра обещал заманить в ловушку еще много сотен бизонов, чтобы в течение долгой зимы не ощущали мы недостатка в еде и одежде.

Поздно вечером я вошел в его вигвам. Он встретил меня приветливо, но я долго не решался задать ему вопрос, который не давал мне покоя. Наконец я пробормотал:

— Маленькая Выдра, я следил за тобой все утро, я видел все, что ты делал, но зова твоего не слышал. Ведь ты позвал бизонов?

Он усмехнулся и ласково ответил мне:

— Да, сын мой, я их позвал, но не могу научить тебя этому призывному крику. Я научился ему во сне и говорить о нем не смею. Если ты хочешь быть зазывателем, начни поститься и постись до тех пор, пока не придет к тебе на помощь кто-нибудь из твоих далеких предков.

«Должно быть, он подражает жалобному крику маленького бизона», — подумал я, возвращаясь домой. И я решил испытать это на первом же стаде, которое я постараюсь заманить.

Поститься я начал с вечера следующего дня. Я покинул лагерь, поднялся к верховьям реки и нашел убежище среди утесов, на широком выступе, нависшем над рекой. Ниже росла одинокая старая сосна, и верхушка ее приходилась почти на одном уровне с выступом. Ночью, когда ветер затихал, я прислушивался к странным звукам и плеску воды. Думал я, что в реке плещутся «подводные люди», и к ним я обратился с молитвой так же, как и к другим богам.

На следующий день вечером большой белоголовый орел опустился на верхушку сосны. Я долго молился ему — молился молча, опасаясь его спугнуть. Я надеялся, что тени его предков находятся где-нибудь поблизости, и к ним я воззвал о помощи. Потом я заснул, и тень моя странствовала в ночи, но помощи я не получил.

Наконец на пятый день приснился мне вещий сон. Да, теперь я могу о нем говорить, потому что впоследствии появился у меня другой «тайный помощник». Во сне моя тень встретила Древнего Лосося, и он обещал всегда мне помогать. Утром я проснулся счастливым, спустился с утеса к реке и напился в первый раз за четыре дня и пять ночей. Потом я пошел домой очень медленно, потому что ослабел от долгого поста.

К лагерю я приблизился как раз в тот момент, когда стадо бизонов скатывалось с утесов в ловушку. С треском и грохотом катились они по крутому склону, и облако пыли поднималось над их косматыми телами. Долго я смотрел, и казалось, что конца не будет этому живому потоку. Каким могущественным талисманом владел человек, заманивший стадо! В холодные зимние дни, когда нельзя охотиться, женщины будут стряпать у очага, приговаривая:

— Есть у нас мясо, потому что Маленькая Выдра, Дарующий Изобилие, позаботился о нашем племени.

И не найдется в лагере ни одного человека, который бы не вспомнил с любовью о зазывателе.

Не подходя к ловушке, я вернулся в лагерь, вошел в наш вигвам и лег. Кто-то меня увидел и сказал моей сестре, что я вернулся. Она тотчас прибежала и прежде всего спросила, не голоден ли я. Не дожидаясь ответа, она принесла миску с пеммиканом, уселась рядом и стала кормить меня, словно ребенка. Вошла старая Сюйяки.

— Они дали нам двух бизонов! — воскликнула она. — Но раньше чем приниматься за работу, я хотела повидать тебя. Ну что, хороший ли ты видел сон?

— Да, сон хороший. Мне кажется, теперь у меня есть сильный помощник, — ответил я.

— Я тоже видела вещий сон, — сказала Сюйяки. — Я скиталась по равнине и у реки, потом поднялась на вершину холма и присела отдохнуть. Вдали увидела я облако пыли и разглядела стадо бизонов, мчавшихся к утесам. Два ворона опустились на дерево, и один из них сказал другому: «Летим за стадом! Молодой Апок заманивает стадо бизонов в ловушку. Мяса много, мы с тобой найдем, чем поживиться». Когда они улетели, я увидела загонщиков, бегущих за стадом, увидела бизонов, скатывающихся в пропасть. А потом моя тень снова вошла в мое тело, и я проснулась. Сын мой, это вещий сон. Я знаю, что ты будешь зазывателем бизонов.

— Я тоже так думаю, — сказал я ей. — Как только ты и сестра высушите мясо, мы втроем уйдем из лагеря, и там, на равнине, я попробую заманить стадо.

Они вернулись в ловушку, а я долго лежал и думал о будущем.

Одна мысль смущала меня: не было у меня ни одной пули к ружью, отнятому у неперсе. Красные Куртки — торговцы с севера — продавали нам пули слишком большие для этого ружья. А мне не хотелось отправляться в путь без ружья пороха и пуль. Вдруг мне пришла мысль попросить Встающего Волка, белого юношу, который жил в вигваме Одинокого Ходока, сделать для меня несколько пуль. Он прожил с нами около года и хорошо говорил на нашем языке.

В тот же вечер я пошел к нему и показал ружье. Он взял свой патронташ и вложил в ружье пулю. Она оказалась как раз того калибра, какой мне был нужен. Из двадцати пуль, находившихся в его патронташе, он отдал мне десять. Как я был ему благодарен! С этого дня началась наша дружба, длившаяся больше шестидесяти зим. Ни разу мы с ним не поссорились, и этим я горжусь.

Пока женщины сушили мясо, я часто беседовал с Не Бегуном. Решено было, что он поможет нам перевезти вигвам на равнину, где я думал зазывать бизонов, а затем отведет моих лошадей назад, в лагерь. Вечером, накануне того дня, когда мы должны были тронуться в путь, я зашел в вигвам Маленькой Выдры и поделился с ним моими надеждами.

— Сын мой, ты еще слишком молод, — сказал он мне. — Боюсь, что тебя ждет неудача. Пока молись, постись и старайся увидеть вещие сны. Когда ты вырастешь и возмужаешь, сделай попытку зазвать стадо. Быть может, она окажется удачной.

Я сказал ему, что ждать не могу и завтра же отправляюсь в путь. Медленно побрел я назад, в свой вигвам. До этой минуты я не сомневался в успехе, но старик поколебал мою уверенность.

Я решил перебраться к устью реки Береза. Место это находилось на расстоянии дня езды от нашего лагеря; сюда не наезжали всадники и охотники, и дичь мирно паслась на лугах. Ехали мы не кратчайшим путем, а по берегу реки, чтобы не спугнуть бизонов. Было уже темно, когда мы раскинули вигвам в роще виргинских тополей, неподалеку от места слияния двух рек — Березы и Двух Талисманов. Рано утром Не Бегун отправился в обратный путь, взяв с собой наших лошадей. Как только он уехал, я позвал сестру и Сюйяки, и втроем мы стали подниматься по северному склону плоскогорья, крутому и каменистому. Добравшись до вершины, я осторожно поднял голову и осмотрелся по сторонам.

— Брат, смотри, смотри! — воскликнула Питаки. На равнине паслось стадо бизонов; было их около ста голов. Медленно поднимались они по склону холма, и я решил, что, как только скроются они за вершиной, я побегу к ним и постараюсь их заманить.

Глава IV

Стадо двигалось очень медленно. На самой вершине холма большой старый бизон остановился и повернулся в нашу сторону. Долго осматривался он по сторонам, помахивая коротким хвостом, словно подозревая что-то неладное. Мы знали, что видеть нас он не может: одни только наши головы поднимались над каменными глыбами, такими же черными, как наши волосы. Часто я замечал, что дичь каким-то образом узнает о приближении охотника, хотя находится, казалось бы, слишком далеко, чтобы увидеть его или почуять запах. Но этот старый бизон нас не почуял. Постояв некоторое время на вершине холма, он повернулся и рысцой побежал за стадом, уже скрывшимся в ложбине.

— Он ушел, — сказала старая Сюйяки. — Сын мой, принимайся за дело. О, я так волнуюсь, я вся дрожу! Ступай скорее! Сейчас мы узнаем, можешь ли ты это сделать.

— Да, брат, иди! — подхватила Питаки. — Брат, я молюсь за тебя.

Я положил ружье на землю, завернулся в шкуру бизона, вывернув ее шерстью вверх, и направился к холму, за которым скрылось стадо. Я так волновался, что мне трудно было дышать. Взбираясь по склону, я почувствовал, что у меня дрожат ноги, и должен был опуститься на землю. Я не понимал, что происходит со мной. Когда я крался в лагерь, мне тоже было очень страшно, но такого волнения я не испытывал даже в тот момент, когда отнимал ружье у врага. Я стал молиться своему «тайному помощнику»и почувствовал себя лучше. Я встал и пошел дальше.

На вершине холма я опустился на четвереньки и, прячась в высокой траве, заглянул в ложбину. Бизоны паслись на склоне следующего холма. Прикрыв голову шкурой, я встал и, сгорбившись, начал кружиться и прыгать. Они тотчас же меня заметили и повернулись в мою сторону, а я то показывался им, то прятался в траве. Потом опустился на четвереньки, начал брыкаться и мычать, как теленок.

Тут только понял я, что Маленькая Выдра издавал какие-то другие звуки. Детеныш бизона мычит очень тихо, иначе, чем теленок-детеныш коровы, которую вы, белые, завезли в нашу страну. И его не слышно на расстоянии ста шагов. Я перестал мычать, припал к земле и посмотрел на стадо. У меня сжалось сердце: бизоны мчались на запад — убегали от меня. И с ними улетела надежда стать зазывателем, дарующим племени изобилие.

Неудача подействовала на меня угнетающе: я почувствовал слабость, лег ничком на землю и, свернув шкуру, подложил ее под голову вместо подушки. Долго лежал я с за. крытыми глазами. Зашуршала трава, но я знал, кто идет и не пошевельнулся. Конечно, это была Питаки и с нею наша «почти мать». Они сели подле меня, и Питаки сказала:

— Брат, они убежали. О, как мне грустно!

— Да, все кончено, — ответил я. — Никогда не буду я зазывателем. Ни одного шага не сделали они в мою сторону. Сначала они на меня смотрели, потом задрали хвосты и убежали.

— Ну так что же! Не велика беда! — воскликнула неунывающая Сюйяки. — Не грусти! Неужели ты думал с первого же раза заманить стадо? Вспомни, что сказал тебе Маленькая Выдра. Ты должен молиться, поститься, видеть сны, снова и снова зазывать стада и в конце концов добьешься успеха.

— Верно, верно! — закричал я, быстро вставая. — Неудача привела меня в отчаяние, и я забыл о словах Маленькой Выдры. Я попытаюсь сто раз. Я попытаюсь десять сотен раз. Я буду зазывателем бизонов.

— Вот теперь ты говоришь мудрые слова. Конечно, неудача не должна тебя смущать. Никогда не впадай в отчаяние. А мы по мере сил будем тебе помогать. Посмотри на юг. Видишь, там пасутся стада бизонов. На них ты будешь учиться.

Действительно, на равнине между двух рек и к югу от реки Два Талисмана паслись стада. Но в то утро я решил не пытаться вторично. Мне хотелось поразмышлять о священных вещах. Вместе с сестрой я вернулся в вигвам, а Сюйяки осталась сторожить на вершине холма. Расположившись лагерем вдали от нашего племени, мы подвергались серьезной опасности, так как в любой момент мог показаться неприятельский отряд. Мы должны были заметить врагов издали, чтобы иметь время от них спрятаться.

Но в вигваме я пробыл недолго. На душе у меня было неспокойно, я не находил себе места.

— Пойдем, погуляем, — предложил я сестре.

Я взял ружье, и мы спустились в долину реки Береза. На западном берегу мы увидели в серых скалах широкие пласты черного камня; вы, белые, кормите этим камнем огонь и на нем раскаляете железо так, что оно становится мягким и можно ему придавать любую форму. Тогда мы еще не знали, что черные камни служат топливом. По мнению Питаки, Старик, создав мир, положил здесь черные пласты земля в знак скорби о каком-то умершем друге.

Мы поднялись на вершину утеса, прорезанного пластами черного камня; дальше, к западу, тянулся крутой склон холма. Здесь мы увидели место, огороженное камнями, а в центре круга — каменный очаг. Когда-то здесь стояли лагерем наши предки. Так же как делаем мы теперь, они обкладывали края вигвама камнями, чтобы не снесло его ветром. Но какой огромный был у них вигвам! В три раза больше самых больших наших вигвамов — из двадцати одной шкуры…

— Сестра, я хочу помолиться теням наших предков, — сказал я. — Они были мудрыми людьми. Быть может, их тени остались здесь и слышат нас. Быть может, они мне помогут.

— Да, брат, быть может, они здесь, — прошептала Питаки. — Я их боюсь. Но ты помолись им. Что бы ни случилось, я останусь здесь.

Храбрая была девочка моя сестра Питаки!

Долго молился я предкам, просил их послать мне вещий сон, открыть способ зазывать стада. Когда я окончил молитву, на вершине холма показались бизоны. Склон был прорезан узким ущельем, тянувшимся до самой вершины, и, спустившись в это ущелье, можно было незаметно приблизиться к стаду. Мне представился случай еще раз испытать себя, и я чувствовал, что следует им воспользоваться. Передав ружье Питаки, я ползком спустился в ущелье и, прячась в кустах, стал пробираться к стаду. Бизоны — было их около пятидесяти голов — жадно щипали траву, покрывавшую склон. Выглянув из расщелины, я увидел, что они находятся совсем близко. Завернувшись в шкуру, я начал прыгать и брыкаться. Я знал, что теперь они меня услышат, если я буду подражать мычанию молодого бизона. Но сначала я хотел привлечь их внимание, а затем уж заманить. Однако стадо, заметив меня, обратилось в бегство и скрылось за холмом. Я решил, что сначала нужно было замычать, а потом уже показываться бизонам.

Как бы то ни было, но вторая моя попытка закончилась так же, как и первая. Предки не помогли. Печальный, вернулся я к сестре, и мы побрели домой.

В вигваме нас ждала Сюйяки, которая целый день караулила, но не видела ничего, кроме пасущихся бизонов. Когда я ей сказал, что меня снова постигла неудача, она посоветовала мне не отчаиваться.

— Будь добр и весел, — говорила она. — Радуйся, что у тебя есть сестра, Сюйяки — вторая ваша мать и друзья в большом лагере. Радуйся, что ты побывал на войне и совершил славные подвиги. А теперь надвигается ночь. Поедим сушеного мяса, ляжем спать, и, быть может, тебе приснится вещий сон.

Но я ничего во сне не видел. Встав на рассвете, я поднялся на холм и увидел стадо бизонов. Одно стадо паслось там где я в первый раз пробовал заманить животных. Я сел на землю и, не спуская глаз с бизонов, старался придумать какой-нибудь новый способ, но мои попытки ни к чему не привели. Снова и снова я припоминал все, что делал Маленькая Выдра. Дважды я пытался ему подражать, но бизоны от меня убегали.

«Должно быть, они испугались моего зова», — подумал было я, но потом вспомнил: заманивая их вторично, я не успел их позвать, а они все-таки убежали.

Усталый и недовольный, я вернулся в вигвам. Сюйяки дала мне поесть, но я не чувствовал голода. Все утро провел я наблюдая бизонов, но ничего нового не придумал.

— Сюйяки, — сказал я, — настал новый день, и вокруг нас пасутся бизоны, а я не знаю, что мне делать. Во сне я ничего не видел и нового способа не придумал.

— Ну что ж! Попробуй их позвать так, как ты звал вчера, — быстро ответила она.

— Хорошо, я последую твоему совету, хотя не сомневаюсь в том, что они убегут.

Втроем мы поднялись на холм. Бизоны находились в ложбине, как раз между нами и следующим холмом. Почти все животные лежали на траве. Не имело смысла идти к ним, так как они заметили бы меня издали. Пришлось ждать, и ждали мы очень долго. После полудня бизоны лениво встали, и, пощипывая траву, двинулись в нашу сторону. По-видимому, они шли на водопой к реке. Угадав их намерение, я сказал, что буду ждать, пока они не подойдут совсем близко, и тогда попытаюсь их позвать.

Вдруг Питаки вскрикнула, схватила меня за руку и указала на противоположный берег реки. Я оглянулся и увидел всадников — их было пятнадцать человек, — которые спускались по крутой тропинке между двух рек. Это был неприятельский отряд. Всадники гнали небольшой табун лошадей, и я не сомневался в том, что они совершили набег на лагерь нашего племени.

— О, сын мой! — застонала старая Сюйяки. — Быть может, они увели наших лошадей.

— Во всяком случае они нас ограбят, если только заметят вигвам, — ответил я.

Они мчались по крутой тропе, спасаясь от преследователей, которые, несомненно, за ними гнались. Стадо бизонов, заметив их, обратилось в бегство и мчалось прямо на нас. Нам ничего не оставалось делать, как поскорее уйти с дороги.

— Бежим! — крикнул я. — Спрячемся в роще!

— А военный отряд? Они нас увидят, — возразила Сюйяки.

Вместо ответа я схватил ее за руку и побежал вниз по склону, вслед за сестрой, которая делала такие большие прыжки, что походила издали на какую-то странную птицу. Сюйяки не могла поспеть за мной. Я взял ее на руки — она была такая маленькая и легкая. Бежали мы к роще у подножия холма и были уже недалеко от нее, когда я услышал топот бизонов, и по склону покатились камни и обломки скал. Несколько камней пролетело над нашими головами, но я не останавливался и не оглядывался. Еще несколько шагов — и мы спрячемся за толстыми стволами виргинских тополей. Питаки уже вбежала в лесок и, выглядывая из-за дерева, кричала мне:

— Скорее! Скорее!

Вдруг большой камень ударил меня в плечо, я пошатнулся и упал ничком.

Позднее женщины мне сказали, что я долго лежал словно мертвый. Когда я открыл глаза, подле меня сидела Питаки, держа в руках ружье со взведенным курком. Я почувствовал острую боль в руке. Из-за деревьев вышла Сюйяки и радостно вскрикнула, увидев, что я открыл глаза. Она подбежала ко мне и стала обнимать, а я завопил от боли.

— Моя рука! — закричал я. — Должно быть, у меня сломана рука.

Действительно, рука была сломана. Сюйяки сказала, что мы вернемся в вигвам и там она сделает мне перевязку, а я стал расспрашивать о неприятельском отряде.

— Их здесь не было, — сказала она. — Спустившись с холма, они повернули и поскакали вдоль реки Береза. Нас они видели и, должно быть, решили, что здесь, в роще, находится большой лагерь. А бизоны перешли реку и покинули эту долину.

Мы вернулись в вигвам, и, когда мне сделали перевязку, я лег — у меня кружилась голова. Сюйяки села на опушке леса и стала караулить, не покажется ли кто-нибудь из нашего племени. Несомненно, наши воины преследовали врагов.

Под вечер вдали показались всадники. Сюйяки начала размахивать одеялом, и они подъехали к нам. Их было сорок человек. Найдя следы военного отряда ассинибойнов, они ехали быстро, и лошади их устали. Узнав, что враги их Далеко опередили, они решили отказаться от погони.

— Мы вернемся домой, — сказали они, — и приготовимся к набегу на ассинибойнов.

Я спросил, не помогут ли они нам вернуться в лагерь, и воины предложили перевезти на своих лошадях вигвам и все наши пожитки. Двое отправились на охоту, убили бизона и принесли мяса, а вечером все расположились возле нашего вигвама. Я лежал у костра, слушал их разговоры о будущем походе против ассинибойнов и смотрел танец племени Носящие Пробор5. Конечно, мне пришлось рассказать о своей неудачной попытке. Кое-кто засмеялся и сказал, что теперь я должен отказаться от своего замысла.

— Недаром ты сломал себе руку. Это дурной знак — предостережение. Ты никогда не будешь зазывателем бизонов!

— Смейтесь, если хотите, — ответил я, — но я знаю, что рано или поздно все вы будете есть мясо бизонов, которых я заманю в ловушку.

Ранним утром мы тронулись в путь. Воины, отдавшие нам своих лошадей, ехали по двое на одной лошади. Меня везли на травуа6 Сюйяки, и, когда мы въезжали в лагерь, боль была еще сильнее. Друзья Сюйяки помогли ей поставить вигвам, Питаки со своими подругами принесла хворосту и воды, разложила костер и сделала постели. Мои друзья заходили в вигвам, справлялись о моем здоровье, утешали меня. А я не знал, что у меня столько друзей-молодых и старых! Стоит быть больным хотя бы для того, чтобы об этом узнать.

Поздно вечером пришел самый близкий мой друг — Не Бегун. Он только что был на совещании в вигваме Одинокого Ходока, и Маленькая Выдра обещал заманить еще одно стадо в пропасть. Я рассказал Не Бегуну о том, что произошло после того, как мы с ним расстались у реки Береза: рассказал, как пытался я дважды заманить бизонов и обе попытки ни к чему не привели. Я не понимаю, в чем моя ошибка. Не Бегун нашел, что действовал я правильно; по его словам, мне остается узнать одно: какой призывный крик нужно издать, чтобы бизоны направились ко мне. Долго строили мы догадки, но так и не нашли ответа.

Перед уходом мой друг сказал мне:

— Знаешь, что мы сделаем? Как только твоя рука заживет и ты сможешь ходить, мы вдвоем пойдем к Маленькой Выдре и попросим его сказать нам, почему бизоны бегут к нему.

— Да, я пойду с тобой, хотя бы мне пришлось на четвереньках ползти до его вигвама, — ответил я.

Когда Не Бегун ушел, я долго не мог заснуть и размышлял о том, откроет ли нам Маленькая Выдра свою тайну.

На следующее утро военный отряд покинул лагерь. Воины шли на ассинибойнов, чтобы отнять лошадей, которых те угнали, и заставить врагов заплатить скальпами за набег. Мы с Не Бегуном от этого набега не пострадали. Военный отряд вступил в бой с ассинибойнами неподалеку от их лагеря. Трое наших воинов были убиты, остальные отомстили врагам за набег, захватили семь скальпов и вместо пятидесяти лошадей, отнятых у нас, увели сотню. Я упоминаю об этом сражении потому, что в бою пал Древний Барсук, начальник отряда и добрый мой друг. Он был убит, когда пытался спасти одного из раненых.

Вечером этого дня Не Бегун послал свою жену к Маленькой Выдре узнать, можно ли нам прийти к нему. Он ответил, что будет рад нас видеть, и мы тотчас же направились к его вигваму. Его жена приготовила для нас угощение, и я рассказал о неудачных своих попытках заманить стадо. Он слушал внимательно и часто покачивал головой, словно хотел сказать: «Плохо, плохо. Не так нужно было делать». Но ни разу он меня не перебил. Когда я закончил рассказ, Не Бегун обратился к нему с такими словами:

— Маленькая Выдра, Дарующий Изобилие, мы взываем к тебе о помощи! Расскажи моему юному другу, «почти сыну», как заманиваешь ты бизонов. Слушай, Дарующий Изобилие! Наш зазыватель умер; он ушел в страну Песчаных Холмов и никому не открыл своей тайны. В племени кайна ты — единственный зазыватель. У наших братьев, северных черноногих, нет ни одного зазывателя. На все три племени остался ты один. Не мы, охотники, а ты, Маленькая Выдра, снабжаешь вдов и сирот мясом. Подумай, вдруг случится с тобой какое-нибудь несчастье! Великое несчастье постигнет нас, если мы останемся без зазывателя. Я думаю, что в каждом племени должно быть не меньше двух или трех зазывателей. Да, два-три на каждое племя! И я прошу тебя открыть тайну моему «почти сыну». Вождь, мы принесем тебе богатые дары, если ты сделаешь это для нас!

Долго не отвечал нам старик. Он смотрел на языки пламени и вертел в руках трубку. Я готов был крикнуть ему: «Говори же! Говори! Дай нам какой-нибудь ответ!» Наконец он поднял голову и сказал:

— Есть доля истины в твоих словах. Нам нужен еще один зазыватель… Да, один-два зазывателя на каждое племя. Во дни моей молодости зазывателей было много. Почему? Должно быть, потому, что тогда люди больше думали о священных делах, чем о войнах и набегах. Они были ближе к богам. И те давали им могущество зазывать бизонов и делать много других удивительных вещей. Теперь о твоем «почти сыне». Я не смею говорить о том, что видел во сне, что открыли мне священные тени. Но вот что могу я сделать: у Апока есть глаза, есть уши. В следующий раз, когда я буду зазывать стадо, он пойдет со мной, увидит и услышит, что я делаю. Но пусть обещает мне хранить тайну.

— О, клянусь тебе! — воскликнул я.

— Мы щедро вознаградим тебя за эту услугу, — сказал Не Бегун.

Старик выбил золу из трубки, а мы, поблагодарив его, вышли из вигвама. Я был так счастлив, что перестал даже ощущать боль в руке.

Жадно прислушивался я к ежедневным докладам караульных, которые приносили вести о пасущихся стадах. Каждый день видели они стада на севере, западе и востоке, но ни один бизон не приближался к каменным грядам. Прошло много дней. Знахари достали священные трубки и молили богов направить стадо к ловушке. Не только они — все племя молилось и приносило жертвы. Думаю, что мы трое — Питаки, Сюйяки и я — молились больше, чем все остальные. Самые ценные наши вещи принесли мы в жертву богам.

Как-то утром караульные донесли, что с севера приближается стадо. К вечеру волнение охватило весь лагерь: в стаде был один крупный белый бизон. В ту ночь никто не спал. Белый бизон — священное животное, и его шкуру мы хотели принести в жертву Солнцу. И в нашем вигваме долго никто не сомкнул глаз. Мы пели священные песни, а сестра шептала мне:

— Брат! Завтра, завтра ты узнаешь, как зазывают бизонов!

После полуночи женщины заставили меня прилечь, говоря, что я должен выспаться и набраться сил. Я задремал, но проснулся задолго до рассвета. Сюйяки дала мне поесть. С нетерпением ждал я, когда прикажут нам идти к каменным грядам.

Глава V

Конечно, могло случиться так, что стадо займет одно из дальних пастбищ, откуда нельзя будет его заманить. Эта мысль всю ночь не давала мне покоя, а когда рассвело, я не мог усидеть на месте. Я накинул на спину шкуру шерстью вверх и попросил Питаки привязать ее к поясу, так как я все еще не владел левой рукой. Потом я вышел из вигвама, сел у входа и стал ждать. В лагере никто не спал, во всех вигвамах горел огонь в очаге, слышался гул голосов, словно жужжание пчел в улье. Мужчины, женщины и дети-все ждали, когда их позовут к ловушке.

Вдруг увидел я, как один из караульных спустился по крутой тропе и побежал к вигваму Маленькой Выдры. Вскоре он вышел в сопровождении старика, и вдвоем они направились к утесам. Я испугался, не забыл ли обо мне зазыватель, и хотел было броситься за ним, как вдруг увидел его старую жену, которая быстро шла к нашему вигваму. Подойдя ко мне, она сказала:

— Юноша, меня послал к тебе мой муж. Сегодня ты не пойдешь с ним, потому что в стаде находится священное животное, и мы должны завладеть его шкурой. Мой муж боится, как бы ты не испугал бизонов. Если ты пойдешь с ним, они могут свернуть в сторону, и белый бизон уйдет от нас.

Она повернулась и побежала к вигваму Одинокого Ходока, где вождь и старшины ждали вестей от зазывателя. Я ничего ей не ответил. Я был так огорчен и раздосадован, что не мог выговорить ни слова. Ко мне подбежали сестра и Сюйяки.

— Брат, мы все слышали! — воскликнула сестра. — О, как нам жаль тебя!

— Ничего! Не отчаивайся! — сказала мне Сюйяки. — В следующий раз Маленькая Выдра позволит тебе идти с ним. А сегодня ты пойдешь с нами, спрячешься за грудой камней и будешь следить за ним. Быть может, ты узнаешь что-нибудь новое.

Как раз в эту минуту раздался голос глашатая, призывавшего нас занимать места за каменными грядами. Я вскочил, и втроем мы побежали к утесам. «Сюйяки права, — подумал я. — Если я спрячусь за последней грудой камней и буду следить за Маленькой Выдрой, быть может, мне посчастливится узнать его тайну».

У подножия утесов к нам присоединился белый юноша, Встающий Волк. Увидев меня, он очень удивился.

— Я думал, что сегодня ты пойдешь с Маленькой Выдрой, — сказал он.

— Я остался, потому что в стаде находится священный бизон, — ответил я. — Маленькая Выдра боится, как бы я не помешал ему заманить стадо в ловушку.

Вдруг я заметил, что Встающий Волк держит в руке инструмент, который далекое делает близким.

— Пойдем вместе к дальнему концу каменной гряды, — сказал я. — У тебя есть волшебный глаз; позволь мне посмотреть.

Он согласился, и мы поднялись на плоскогорье, откуда увидели большое стадо бизонов, которое паслось по ту сторону ущелья. Пощипывая траву, животные медленно двигались на север; по-видимому, они побывали на водопое незадолго до рассвета. К западу от каменных гряд я увидел второе стадо; оно было значительно больше первого и шло прямо к ущелью.

— Маленькая Выдра приказывает вам занимать места за камнями, — говорили караульные загонщикам, поднимавшимся по тропе.

Зазыватель сидел в стороне, на склоне плоскогорья, и не спускал глаз со стада; на нас он не обращал внимания. Я знал, что он сейчас молится «тайному помощнику», прося заманить в ловушку стадо, в котором находится священный белый бизон.

Бизоны по природе своей не похожи на антилоп, оленей и других животных, имеющих рога. Они не боятся никого, кроме человека. Когда стая волков, окружив одинокого старого бизона, загрызает его, он, кажется мне, недоумевает, как могли такие маленькие животные одержать над ним верх. Ведь сотни раз приближались они к нему, смотрели, как он щиплет траву, и бизону казалось, что они не способны причинить ему зло. Бизон видит не очень хорошо. Если охотник приближается медленно, бизон замечает его, когда тот подходит чуть ли не вплотную. Но слух у него хороший; он слышит малейший шорох и издали чует запах человека.

В то утро загонщики, занимая места за каменными грядами, ясно видели оба стада. Мы вчетвером дошли до конца восточной гряды и спрятались за последней грудой камней. Встающий Волк достал из футляра свой инструмент, раздвинул его и посмотрел на стадо.

— Я вижу белого бизона! Он пасется в центре стада. Это большая самка, — сказал Встающий Волк, протягивая мне трубу.

Так как левой рукой я не владел, то широкий конец трубы я прислонил к камням, потом заглянул в маленькое стекло. Мне ни разу еще не приходилось смотреть в волшебный глаз. Я ничего не увидел и сказал об этом Встающему Волку.

— Конечно, ты ничего не видишь, — засмеялся он. — Ведь труба направлена к небу, а ее нужно повернуть к стаду. Держи ее так, как ты держал бы ружье, и тогда смотри.

Я последовал его совету и — о чудо! — увидел белую самку и других бизонов. Находились они так близко, что, казалось, я мог коснуться их рукой.

— О, каким чудесным талисманом владеют белые люди! — воскликнул я. — Я знаю, что белый бизон находится далеко отсюда, и, однако, вижу его глаза.

Тогда и Питаки захотела посмотреть в волшебную трубу и, убедившись в ее чудесной силе, пришла в восторг. Но старая Сюйяки наотрез отказалась смотреть в трубу.

— Быть может, я глупа, — сказала она, — но волшебный глаз белых людей приводит меня в ужас: я боюсь ослепнуть.

Когда я снова взял инструмент, мимо нас прошел Маленькая Выдра. Он спустился в ложбину, пересек ее и стал подниматься по склону. Как я уже говорил, за ложбиной тянулись невысокие холмы. Зазыватель их обходил, не желая показываться стаду. Я навел на него трубу и следил за каждым его движением. На этот раз он отошел от нас дальше, чем тогда, когда я впервые за ним следил. Наконец он поднялся на вершину одного из холмов, хотя мне казалось, что бизоны находятся еще слишком далеко, чтобы можно было их позвать. Здесь он остановился, развернул шкуру бизона и стал размахивать ею на виду у всего стада. Потом я видел, как он быстро спустился с холма и три или четыре раза позвал бизонов. Голоса его я не слышал, но сразу догадался, что он их зовет; его грудь опускалась и поднималась, он то наклонялся вперед, то выпрямлялся. О, как напрягал я слух, тщетно пытаясь расслышать зов!

Снова поднялся он на холм и стал размахивать шкурой, потом еще раз позвал стадо. Следя за ним, я забыл о бизонах, которых он зазывал. Я направил на них трубу и увидел, что животные перестали щипать траву и повернулись в его сторону, а некоторые медленно к нему двинулись. Я посмотрел на зазывателя: снова размахивал он шкурой. И тогда все бизоны побежали к ложбине, а Маленькая Выдра помчался по равнине. Удивительно, как мог этот старик бежать так быстро! Завернувшись в шкуру и сгорбившись, он летел как стрела, перепрыгивая через камни. Стадо быстро его нагоняло. Когда он добежал до каменных гряд, бизоны уже спускались в ложбину. «Сейчас он свернет направо и спрячется за камнями», — подумал я.

Вдруг Встающий Волк — мы лежали бок о бок — толкнул меня локтем и указал на запад: оттуда мчалось второе стадо бизонов. Наше стадо, следуя за Маленькой Выдрой, спугнуло его, и сейчас оно лавиной катилось к каменным грядам, чтобы слиться с первым стадом и вместе с ним бежать от неведомой опасности. Не думаю, чтобы Маленькая Выдра, который убегал от настигавших его бизонов, видел это второе стадо. Не видели его и загонщики, лежавшие вдоль западной гряды камней, так как они не спускали глаз с первого стада, которое только что пересекло ложбину. Когда вожаки его миновали нас, я мельком увидел белого бизона — самку, ее голову и горб.

В эту минуту Маленькая Выдра свернул на запад и спрятался за грудой камней. Вожаки потеряли его из виду, но продолжали мчаться вперед, так как на них напирали животные, бежавшие сзади. И вдруг заметили они второе стадо, приближавшееся с запада, и повернули ему навстречу

Катастрофа произошла быстрее, чем можно о ней рассказать. Когда вожаки повернули на запад, загонщики, лежавшие вдоль западной гряды, вскочили, стали размахивать плащами и кричать, но было уже поздно. Все стадо уже повернуло вслед за вожаками, которые при виде загонщиков бросились было в сторону, но затем должны были уступить натиску животных, напиравших сзади. Пришлось им бежать навстречу врагу-человеку, и они не отступили перед опасностью. Храпя, мотая головой с острыми рогами, бизоны бросились прямо на цепь загонщиков. А тем ничего не оставалось делать, как обратиться в бегство. Из преследователей они превратились в преследуемых. Они рассыпались и побежали по равнине. Многие спаслись, но многие и погибли под копытами бизонов.

Каково было нам, прятавшимся за восточной грядой камней!

Пыль слепила нам глаза, мы не видели гибели наших близких, но знали, что многие обречены на смерть. И хуже всего было то, что мы не могли им помочь. Мы не смели шелохнуться, опасаясь, как бы стадо не рассыпалось по всему плоскогорью. Загонщики, прятавшиеся за камнями у края пропасти, вскочили и побежали за стадом. Они кричали, размахивали плащами, но, конечно, никого не могли спасти.

Бизоны перевалили через западную гряду, слились с другим стадом и галопом умчались прочь, а мы со Встающим Волком бросились к товарищам. Навстречу нам бежали загонщики, и мы услышали крик:

— Маленькая Выдра! Он погиб!

Называли и другие имена, но я их не расслышал. Думал я только о Маленькой Выдре, последнем зазывателе в наших трех племенах, который погиб под копытами бизонов и ушел в страну Песчаных Холмов. Я отыскал его. Он лежал плашмя на траве и, казалось, спал. Лицо его было спокойно. На желтой кожаной рубахе я увидел отпечаток огромного пыльного копыта, которое его убило.

Долго стоял я и оплакивал его. Он так и не научил меня зазывать бизонов, но сейчас я плакал потому, что любил и уважал его, доброго и кроткого, дарующего людям изобилие.

Пришла его жена; она рыдала и выкрикивала его имя. Тело его понесли в лагерь, чтобы похоронить. Вместе с сестрой и Сюйяки я побрел домой. В ту ночь и в течение многих дней оплакивали умерших. Семь человек были убиты, пятеро искалечены.

Вечером Не Бегун и я пошли в вигвам Одинокого Ходока, где собрались старшины и воины. Долго сидели мы в молчании, а трубка ходила по кругу. Каждый из нас думал о смерти Маленькой Выдры и семерых загонщиков.

Наконец Одинокий Ходок сказал:

— Он не должен был зазывать бизонов, когда поблизости паслось другое стадо. Он знал, чем это грозит.

— Что сделано, то сделано, — отозвался кто-то. — А теперь наши три племени лишились последнего зазывателя.

— Почему нет у нас зазывателей? — спросил старик Орлиное Перо. — Когда я был молод, каждое племя имело их несколько.

— Я тебе отвечу. Потому что теперь все одержимы желанием иметь лошадей, — сказал один старый знахарь. — Наши воины, молодые и старые, думают только о том, чтобы пойти на войну и угнать лошадей. Больше ничего не хотят они делать. Конечно, лошади нам нужны, но не могу я понять, зачем иметь человеку целый табун?

Его прервал молодой воин по имени Четыре Рога.

— Теперь не то, что было раньше! — воскликнул он. — Голодать мы не будем, хотя нет у нас зазывателя. Охотиться на бизонов я могу верхом и буду перевозить мясо на лошадях.

— Да, но не все могут это делать, — возразил Одинокий Ходок. — И вряд ли согласишься ты охотиться ежедневно, чтобы снабжать мясом вдов и сирот.

Помолчав, он добавил:

— Знайте все: тому, кто первым заманит в ловушку стадо бизонов, я дам десять лошадей.

Остальные подхватили, что они тоже подарят лошадей всякому, кто научится зазывать бизонов, кто заманит стадо в пропасть. Услышав это, я воскликнул:

— Своих лошадей вы отдадите мне! Я буду зазывателем…

Я запнулся, смущенный своей оплошностью: юноши не смеют говорить на собрании старшин; они должны молчать и слушать. Но напрасно я испугался: к великому моему изумлению, все присутствующие одобрили мое решение, а Не Бегун сказал:

— Да, к нему перейдут ваши лошади. Я знаю, что он будет зазывателем.

Когда снова заговорили об ужасном событии и гибели Маленькой Выдры, Четыре Рога заметил:

— Если бы можно было зазывать бизонов, сидя верхом на лошади, никакая опасность не угрожала бы зазывателю.

Мне запомнились эти слова. Придя домой, я повторил их Сюйяки, но она сказала, что вряд ли это возможно. Однако я с ней не согласился.

Когда покинул нас последний зазыватель, всем нам тяжело было оставаться около ловушки. Через некоторое время мы должны были двинуться на север к торговцам Красные Куртки, чтобы обменять бобров и другие меха на порох, пули и различные товары. Но теперь мы решили не откладывать этого путешествия и снялись с лагеря, как только выздоровели люди, искалеченные бизонами. У меня не было никаких ценных мехов: сначала я участвовал в набегах на враждебные племена и учился зазывать бизонов, а затем сломанная рука лишила меня возможности ставить капканы. Между тем мы нуждались во многих вещах; порох, пули, одеяла, ножи можно было получить только в обмен на меха, а я все еще не владел левой рукой.

— Ничего! — сказала мне сестра, когда я поделился с ней своими заботами. — Я пойду с тобой, и ты меня научишь ставить капканы.

Так мы и сделали. Наше племя медленно двигалось на север, часто делая привалы на берегу рек и ручьев; сестра, следуя моим указаниям, ставила капканы и смело входила по пояс в воду. Затем с помощью старой Сюйяки она сдирала шкуры с пойманных зверьков и привязывала их для просушки к ивовым обручам.

Когда мы прибыли в форт Красных Курток, у нас было сорок шкур бобров, две — выдр и несколько — норок. Я купил себе пороху, пуль, одеяло и нож, отдав за это десять шкур. Остальные шкуры моя сестра и Сюйяки обменяли на вещи, которые дороги всем женщинам: они купили иголок, ниток, бус, красной и синей материи для платьев и блестящий медный котелок. Пули я отнес ко Встающему Волку, а он их расплавил и сделал новые, подходящие к моему ружью. Вышло девяносто пять пуль, и Встающий Волк дал мне еще пять для ровного счета. Теперь я считал себя богатеем.

В форте Красных Курток мы пробыли неделю и вскоре двинулись назад, на юг. На Марайас настигла нас зима. Здесь мы провели самые холодные месяцы, затем переправились на другой берег Миссури, дошли до реки Джудит и жили здесь, пока не зазеленела трава.

Зимой я не мог привести в исполнение свою заветную мечту.

Поэтому я ставил капканы и охотился, а по вечерам сидел со старшинами и воинами, прислушиваясь к их беседе. Много времени проводил я дома с сестрой и нашей «почти матерью». Почему-то не хотелось мне навещать друзей, принимать участие в играх и плясках. Желание стать зазывателем бизонов никогда меня не покидало; я только об этом и думал, приносил жертвы, молился, надеясь увидеть вещий сон, но надежда моя не оправдалась.

Когда зазеленела трава, вождь и старшины стали поговаривать о том, чтобы сняться с лагеря и отправиться в форт Красных Курток. В следующем месяце туда должны были прийти северные черноногие, кайна, а также племя большебрюхих7, чтобы посоветоваться с нашим племенем относительно планов на лето.

Вечером, когда глашатай возвестил, что на следующее утро мы снимаемся с лагеря, я принял решение.

— Питаки, Сюйяки, слушайте! — сказал я, когда мы собрались у костра. — Завтра мы расстанемся. Вы с племенем пойдете на север и продадите Красным Курткам меха, а я буду бродить один, пока не научусь зазывать бизонов.

— Нет, брат, один ты бродить не будешь! — воскликнула моя сестра. — Мы пойдем с тобой.

— Да, твоя тропа — наша тропа! — подхватила старая Сюйяки.

— Нет! — возразил я. — Настала весна, а весной и летом военные отряды наших врагов рыскают по равнинам. Я один не попадусь им на глаза; если же вы пойдете со мной, придется брать лошадей и вигвам, а тогда нам не избежать встречи с врагами, и они убьют нас.

— Слушай, сын мой, вот как мы сделаем, — настаивала Сюйяки. — Вигвам, все наше имущество и лошадей мы оставим на попечение Не Бегуна и его жены, а сами пойдем с тобой. Втроем мы спрячемся от неприятеля не хуже, чем ты один. Мы будем тебе помогать, будем караулить, стряпать, шить мокасины, строить маленькие шалаши; без шалаша тебе не обойтись, когда начнутся дожди, а мокасины быстро изнашиваются в дороге.

— О, как весело будет странствовать втроем! — закричала Питаки. — Скажи — да, брат! Скажи — да!

— Дайте мне время подумать, — ответил я. — Мне хотелось бы посоветоваться с Не Бегуном.

Я встал и направился к вигваму Не Бегуна, а они последовали за мной.

Не Бегун одобрил план Сюйяки.

— Да, пусть они идут с тобой, — сказал он. — Женщины часто ходят с нами на войну, почему же они не могут участвовать в этом священном деле? Но вот мой совет: не покидай племени, пока мы не пересечем реки Миссури, а тогда ступай к реке Титон или Солнечной реке, что у подножия гор, — там военных отрядов меньше, чем в этих краях.

Возник вопрос, где и когда встретимся мы с нашим племенем. Не Бегун сказал, что с этим вопросом он обратится к вождю и старшинам; пусть они решат, когда и каким путем двинется племя на юг из форта Красных Курток. В тот же вечер он отправился к ним, а они сказали, что подумают об этом и примут решение, когда мы дойдем до Миссури.

Спустя несколько дней мы подошли к Миссури и немного выше водопада переправились на противоположный берег. Несколько лет тому назад наше племя нашло здесь странную новую тропу, которая тянулась по берегу от подножия водопада вверх по течению реки и выше порогов обрывалась там, где впадает в Миссури Солнечная река. Кое-где валялись круглые бревна. Мы знали, что эту тропу проложили белые, но не могли понять, для какой цели. Только теперь Встающий Волк рассказал нам то, что он узнал от представителей своей торговой компании Красных Курток. Оказывается, отряд Длинных Ножей отправился исследовать страну. По Миссури они поднимались на лодках, а затем перевалили через горный хребет и подошли к одному из фортов Красных Курток, расположенному на западном берегу Великих Соленых Вод. После вернулись они в свою страну. Доплыв до порогов на реке Миссури, они вытащили лодки на берег и волокли их по проложенной тропе8.

По словам Встающего Волка, Красные Куртки были очень недовольны появлением Длинных Ножей в этой богатой стране. Они боялись, что те, узнав, сколько водится здесь бобров и других пушных зверей, вернутся сюда, построят форты и будут торговать с нами, жителями прерий. Наши вожди ответили на это, что было бы хорошо, если бы Длинные Ножи поскорее сюда вернулись. Пусть построят они форты на юге нашей страны, и тогда мы будем покупать у них ружья и другие товары.

О, какими мы были глупцами! Почему не догадались мы, почему не предупредили нас наши знахари о том, что появление этих первых белых людей, Длинных Ножей и Красных Курток, означает начало конца и повлечет за собой истребление всей нашей дичи, да и нас самих!

Когда мы раскинули лагерь на берегу Солнечной реки, нам приблизилось шесть человек. Мы приняли их за военный отряд северных черноногих, или кайна, но это были вестники, посланные к нам вождями племени плоскоголовых9. Это племя просило у нас разрешения посетить нашу страну, поохотиться и обменять сушеный камас10 и горькие коренья на выделанную кожу бизонов.

В тот же вечер старшины собрались на совет и без споров согласились исполнить просьбу плоскоголовых. Решено было, что плоскоголовые принесут для обмена много кореньев и через пятьдесят дней встретятся с пикуни здесь, у устья Солнечной реки.

Таким образом, я знал теперь, когда и где найду я свое племя. Не имело никакого смысла поручать наше имущество и вигвам Не Бегуну и его жене, чтобы они отвезли наши пожитки на север, а затем сюда, к Солнечной реке. Мы отдали им только меха и лошадей, а вигвам и все остальное спрятали в густом кустарнике у реки. С собой мы взяли лишь самые необходимые вещи: теплые шкуры, кожу для мокасин, шило, иголки, нитки, кремень, порох, пули, мое ружье, лук и стрелы, а также блестящий медный котелок. Сюйяки заявила, что она боится оставлять его в кустах и ни за что с ним не расстанется. Когда наше племя двинулось по тропе, ведущей на север, мы тоже тронулись в путь. Кое-кто сказал нам на прощание:

— Опасное дело вы затеваете. Вы идете навстречу смерти.

Но последние слова Не Бегуна вдохнули в меня мужество.

— Смелее, — сказал он. — Я знаю, ты исполнишь то, что задумал.

День был теплый. Мы шли медленно и часто отдыхали в тени высоких тополей, окаймлявших реку. Вечером мы развели костер в кустах, поели и расположились на ночлег. Ночь прошла спокойно, а на рассвете мы проснулись и продолжали путь. Долина Солнечной реки, стекающей с гор и впадающей в Миссури, — одна из самых красивых долин в нашей стране Она покрыта травой, привлекающей бизонов и антилоп, а в рощах также водится крупная дичь. Мы шли вдоль северного берега, придерживаясь опушки рощ, заглядывали в ущелья, осматривали склоны холмов. Дичи было много. На холмах паслись стада антилоп и бизонов, в рощах мы спугивали оленей и лосей. Мне это не нравилось; я боялся, что спугнутые нами стада привлекут внимание бродячих военных отрядов.

Часто мы выходили на опушку леса и зорко осматривали долину и холмы. Убедившись, что неприятель не напал на наш след и дичь мирно пасется на лугах, мы, успокоенные, шли дальше.

Мы доели последний кусок мяса, и я должен был пополнить запасы. Когда солнце склонилось к западу, я стрелой убил оленя. Мы разрезали тушу, но, чтобы не обременять себя тяжелой ношей, взяли только язык и ребра. В роще мы развели костер и поужинали. Пока женщины чинили мокасины, я вышел на опушку, чтобы в последний раз окинуть взглядом долину. Долго стоял я, озираясь по сторонам, и уже собирался идти назад, как вдруг увидел стадо лосей, выбежавших из леса неподалеку от того места, где я убил оленя. Они спустились в долину, потом скрылись в ущелье, и в эту минуту я заметил какую-то тень, скользнувшую в высокой траве. Уже смеркалось, я видел плохо, но мне показалось, что темная тень похожа на человека.

Глава VI

Бегом вернулся я к костру.

— Сестра! Сюйяки! Бежим отсюда! — сказал я. — У опушки леса я видел какую-то тень. Мне кажется, это был человек.

Они не задали мне ни одного вопроса, вскочили и молча спрятали иголки, шила и нитки в маленькие мешочки. Потом мы распределили между собой поклажу, я взял оружие и мясо, и втроем мы вышли из рощи; дальше тянулся луг, а за ним начиналась вторая роща. Очень не хотелось мне пересекать открытое место, и я задумчиво посмотрел на противоположный берег реки, где густо разрослись деревья.

— Мелко здесь или глубоко — все равно мы должны переправиться через реку, — сказал я.

Вода едва доходила нам до колен. Мы благополучно выбрались на берег и вошли в лес. Здесь пришлось мне подождать, пока сестра и Сюйяки надевали мокасины, которые они не успели починить.

— Расскажи нам, что ты там видел? — спросила Сюйяки.

— Из рощи, где я убил оленя, выбежали лоси, а у опушки мелькнула какая-то тень. Она походила на человека. Потом она скрылась за деревьями.

— Быть может, это был медведь, — предположила Сюйяки.

— Да, это мог быть и медведь.

— Кто бы это ни был, но мы далеко отсюда не уйдем, — продолжала она. — Я должна вернуться к костру: там остался наш котелок.

Действительно, второпях мы забыли о медном котелке, а без него женщины были как без рук. Подумав, я ответил:

— Если это был враг, направлялся он к верховьям реки. И конечно, он не один. Быть может, они напали на наш след. Во всяком случае мы постараемся не попадаться им на глаза. Здесь, на этом берегу реки, мы останемся до ночи следующего дня. К тому времени враги уйдут, а мы вернемся за котелком.

Так мы и сделали. День мы провели в кустах у самой реки, а вечером переправились на другой берег, крадучись вошли в рощу и подползли к тому месту, где накануне раскладывали костер.

— Мой желтый котелок пропал, — прошептала Сюйяки.

Но мне было не до котелка. Еще раньше чем она заговорила, я уже знал, что котелка мы не найдем. Ветер развеял золу костра, и я издали увидел тлеющие угли. Очевидно, кто-то был здесь совсем недавно. У костра лежали раздробленные кости оленя, сложенные в кучку, а подле них — маленькая палочка, ею вытаскивали из костей мозг.

— Здесь был только один человек, — сказал я.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Питаки.

Указав на кучку костей, я объяснил:

— Один человек поджаривал эти кости и ел мозг. Если бы их было несколько, каждый получил бы свою долю, и тогда кости валялись бы вокруг костра.

— Не все ли равно, сколько народу здесь было? — чуть не плача, перебила меня старая Сюйяки. — Я знаю только, что они унесли мой блестящий котелок.

— Брат, я очень голодна, — вмешалась Питаки. — Нельзя ли поджарить мяса и поесть?

Я тоже об этом думал. Все мы очень проголодались, так как со вчерашнего дня ничего не ели. Быть может, человек, побывавший возле нашего костра, все еще находился неподалеку, но голод одержал верх над благоразумием.

— Разведите костер и зажарьте побольше мяса, — сказал я женщинам, — а пока вы занимаетесь стряпней, я буду караулить.

Я отошел от костра и спрятался за деревьями, держа в руках ружье со взведенным курком. Спустилась ночь; пламя освещало стволы деревьев и землю у костра, а дальше притаились черные тени, и в темноте я ничего не мог разглядеть. Мне было не по себе; я зорко всматривался в темноту, прислушивался, не затрещит ли сухая ветка, не раздастся ли шорох ног, обутых в мокасины. Я решил стрелять, как только мелькнет какая-нибудь тень, а затем броситься вперед и использовать ружье как дубинку.

Долго стоял я на страже. До меня донесся запах мяса, и я почувствовал острый голод. Я видел, как моя сестра переворачивает куски мяса, и знал, что ужин скоро будет готов. И вдруг я вздрогнул: из леса выскочил кролик, пересек освещенный круг у костра и исчез в темноте. Кто спугнул его? Или враг крадется к нашему костру?

Широко раскрытыми глазами впивался я во мрак и, полуоткрыв рот, напряженно прислушивался. Кто испугал кролика? Койот или лисица? Нет! Я бы услышал шорох в траве. «Человек, враг, прячется в темноте», — сказал я себе.

Но, как назло, в эту минуту Сюйяки окликнула меня:

— Сын мой, иди, мы приготовили тебе поесть!

Я не ответил. «Зачем она кричит так громко?»— с досадой подумал я.

Снова она меня окликнула, еще громче, чем в первый раз:

— Иди же к костру, сын мой!

Едва замер ее оклик, как из темноты донесся голос:

— О, мое родное племя! Не стреляйте! Я иду, иду!

И к костру подбежала маленькая старушка, закутанная в кожаную шаль, расшитую иглами дикобраза. В руке она держала котелок, наш медный котелок! Я бросился ей навстречу и, посмотрев внимательнее, убедился, что вижу ее впервые. Кто это — человек или призрак?.. Или, быть может, наши враги хотят заманить нас в ловушку? Нет! Только люди нашего племени могут говорить на языке пикуни так, как говорила она!

Старуха бросила котелок на землю, опустилась на колени подле Сюйяки и, обняв ее, воскликнула:

— О, какое счастье после всех этих долгих зим быть снова с вами, людьми моего родного племени! О, говори! Скажи мне что-нибудь. Я хочу снова услышать родную речь.

Сначала Сюйяки отталкивала старуху, пыталась высвободиться из ее объятий, но вдруг сама ее обняла и закричала:

— Я тебя узнала, хотя ты и стала совсем старой! Я тебя узнала по этому шраму около рта: ты Асанаки11. Много лет тому назад, когда мы заключили на одно лето мир с кроу, ты вышла замуж за одного из них.

— Да, да! Это я! А ты… ты… О, столько зим прошло, и мы обе состарились. Я не знаю, кто ты.

— Сюйяки.

— Ты — Сюйяки! Мы были подругами. Вместе играли. О, Сюйяки, пожалей меня! Я так несчастна! — воскликнула незнакомая старуха.

— Не горюй, — сказала ей наша «почти мать». — Сейчас мы поедим, а потом ты нам расскажешь, как это случилось. что спустя столько зим мы встретили тебя здесь.

Сестра протянула мне мясо, приходившееся на мою долю, но обе старухи были так взволнованы встречей, что забыли о голоде.

— Расскажи нам, расскажи, как очутилась ты здесь совсем одна, — попросила Сюйяки.

— Я чувствовала, что должна вернуться к людям моего племени и умереть среди них, — ответила старуха. — Мой муж был добрый человек, я его любила, умер он месяц тому назад. Был у меня один сын, сильный и смелый. Прошлым летом, купаясь со своими друзьями в реке Лось, он вдруг вскрикнул и пошел ко дну — «подводные люди» увлекли его в свои владения. Когда умер мой муж, я поняла, что не могу больше оставаться с кроу. Кто они мне? Я их ненавидела. О пикуни они всегда говорили дурно, называли их трусами, ничтожными людьми. Как-то проходила я мимо вигвама, где пировали и курили вожди, и один из них крикнул:

— Ха! Пикуни? Они — трусливые псы!

Услышав это, я так рассердилась, что отодвинула занавеску у входа, заглянула в вигвам и сказала:

— Если пикуни — трусы, почему не вернетесь вы в долину реки Миссури, откуда они вас выгнали? Ведь это ваша страна, не так ли? Она принадлежала вашим отцам. Ну так отнимите же ее у трусливых пикуни.

Я опустила занавеску и побрела дальше, а они в ответ не сказали мне ни слова и долго сидели молча. Я их пристыдила.

У моего мужа было много родственников. Когда он умер, они забрали всех его лошадей и все имущество, а мне оставили одну старую лошадь. Как-то ночью села я на эту лошадь и поехала на север отыскивать родное племя. Вскоре после того, как я переправилась через реку Лось, лошадь пропала; на ночь я ее привязала, а проснувшись на рассвете, увидела, что лошади нет. Должно быть, она оборвала веревку и вернулась к своему табуну. Я продолжала путь пешком, питалась сушеным мясом, а потом ловила белок и поджаривала их на костре.

— О, неужели тебе не страшно было скитаться одной? — спросила моя сестра.

— Не страшно, но очень тяжело. Я боялась умереть раньше, чем найду родное племя. И я бы умерла, если бы не посчастливилось мне встретиться с вами. Когда я переправлялась через Миссури, плохо связанные бревна моего плота разъехались, и их унесло по течению, а вместе с ними и мою поклажу — лук, кремень, нож и веревку, из которой я делала силки для белок. Я повисла на одном из бревен; меня едва не унесло к порогам, но в конце концов я добралась до берега.

— Давно это было? — спросил я.

— Четыре дня тому назад.

— А мы переправились через Миссури пять дней назад. Приди ты на день раньше — ты бы нашла все племя около устья Солнечной реки, — сказала ей Сюйяки.

— А где же остальные? Где они? Почему вы остались здесь?

— Племя идет на север торговать с белыми людьми; через сорок шесть дней оно вернется к устью этой реки, — ответил я и предложил ей продолжать рассказ.

— Я потеряла кремень и не могла разводить огонь. И не было у меня веревки для силков. Тогда я начала голодать. Я бродила по ущельям и отыскивала съедобные коренья. Однажды, когда я отдыхала, вблизи послышались голоса. Я пробралась через кустарник и увидела, как вы втроем сдираете шкуру с оленя. Я не могла расслышать, на каком языке вы говорите; я думала, что вы — враги, люди, пришедшие из-за гор. Когда вы ушли, я взяла острый камень и отрезала ногу оленя. Поев сырого мяса, я пошла по вашим следам: я хотела узнать, кто вы. Ногу оленя я взяла с собой. Я старуха и вижу плохо. Скоро я потеряла ваш след. Долго блуждала я по лесу, но не могла напасть на след…

— Когда ты вышла на просеку, я тебя увидел и принял за врага, — перебил я. — Мы от тебя бежали.

— Вот почему я никого не нашла у костра! — воскликнула она. — Я боялась подойти к нему и долго ждала. Наконец я подкралась ближе, когда угли еще тлели, и первое, что я увидела, был ваш блестящий желтый котелок. О, как я обрадовалась этой находке! У меня был огонь, я могла приготовить суп. Схватив котелок, я побежала к реке и наполнила его водой. Потом я раздула тлеющие угли и бросила в котелок кусок мяса. Пока варился суп, я поджарила кости и съела мозг. «Если враги должны прийти, пусть приходят, — думала я. — Но перед смертью я хочу поесть горячего супа».

Когда я утолила голод, благоразумие вернулось ко мне. «Еды мне хватит на много дней, — подумала я. — Стоит ли подвергать себя опасности и оставаться здесь, у костра? Я захвачу запас мяса и пойду дальше отыскивать родное племя».

Я прикрыла огонь землей и золой, чтобы угли не угасли, потом отошла в сторонку и легла спать. Рано утром я вернулась к туше оленя и острыми камнями срезала мясо с костей. Я повесила его сушиться на ветвях деревьев неподалеку отсюда, а немного спустя раздула огонь и снова поела супа я мяса. Перевернув сушившееся мясо, я заснула, а проснувшись, побрела к костру, чтобы на ночь прикрыть угли золой. Подойдя ближе, я увидела пламя костра и вас, сидящих вокруг. Я услышала твой голос, Сюйяки: ты окликнула своего сына. О, как я обрадовалась! Старая моя подруга, дети мои, как я рада, что встретила вас!

Храброй женщиной была эта старуха. Пешком, одна пришла она сюда от реки Лось, не страшась военных отрядов, медведей, быстрых рек. Она знала, что путника на каждом шагу подстерегает гибель, но опасность ее не пугала. Я не сомневался, что она отыскала бы родное племя, даже если бы и не встретилась в ту ночь с нами; в пути она питалась бы мясом убитого мною оленя. Должно быть, у нее был сильный «тайный помощник»и боги были с нею. «Не может ли она мне помочь?»— подумал я.

— Асанаки, — сказал я, — ты спросила, как очутились мы здесь одни. Я тебе отвечу: я хочу стать зазывателем бизонов. Быть может, ты придешь мне на помощь?

Долго думала она, раньше чем ответить.

— Вряд ли я могу тебе помочь, — сказала она наконец. — Мой муж был зазывателем, хорошим зазывателем. Много бизонов заманил он в ловушку у рек Горный Баран и Язык. Бывало, прячась за каменной грядой, я видела, как он размахивал шкурой бизона, потом поворачивался и бежал, а бизоны следовали за ним.

— И больше он ничего не делал? — спросил я. — Разве он их не звал? Должно быть, он издавал какой-то звук, и бизоны шли на его зов.

— Не знаю, не слыхала, — ответила она. — Он никогда об этом не говорил.

Я понял, что, подобно другим зазывателям, муж Асанаки хранил свою тайну.

— Когда кроу были изгнаны пикуни из этой страны, — продолжала Асанаки, — больше всего горевали они о потере ловушки бизонов, которая находится недалеко отсюда. Я часто слышала, как вспоминали о ней старики. По их словам, это была лучшая ловушка во всей стране, потому что от края пропасти тянутся невысокие холмы и пригорки.

— Я ни разу о ней не слыхал. Сюйяки, скажи, почему мы никогда не заманивали бизонов в эту ловушку? — спросил я.

— Неудивительно, что ты никогда о ней не слышал. Мы ее забросили задолго до твоего рождения, — ответила она. — Это недоброе место; там произошло несчастье. Через год после моего замужества мы пошли туда зазывать бизонов. В то время лучшим нашим зазывателем считался Белый Медведь. Был у нас еще один зазыватель, гораздо моложе и неопытнее, чем Белый Медведь; звали его Видит Черное.

Мы расположились лагерем неподалеку от ловушки, а через несколько дней дозорные принесли весть, что на равнине показались большие стада бизонов. Белый Медведь начал свой четырехдневный пост, а по окончании поста послал жену за вождем. Когда вождь вошел в его вигвам, зазыватель сказал ему:

— Мне приснился дурной сон. Здесь я не буду зазывать для вас бизонов.

— Что же ты видел? — спросил вождь.

— Меня посетили два сновидения, и оба предвещают беду. В первом сновидении мой «тайный помощник» сказал мне, что там, у края пропасти, подстерегает нас беда. Я проснулся, а когда снова заснул, увидел я людей, собравшихся у каменных гряд, а женщины оплакивали умершего. По равнине мчалось стадо бизонов, а в толпе стоял какой-то незнакомый человек и смеялся. Я посмотрел на него пристально и увидел, что это воин из племени кроу. Чем дольше я смотрел, тем громче он смеялся, и вдруг исчез, словно сквозь землю провалился. Вождь, это предостережение. Духи кроу витают около этой ловушки; они причинят нам зло. Здесь я не буду зазывать бизонов.

Вождь ни слова не сказал в ответ. Вернувшись в свой вигвам, он призвал старшин и объявил им, что Белый Медведь видел дурной сон и теперь отказывается зазывать бизонов. Когда узнал об этом Видит Черное, он пришел к вождю и попросил его послать загонщиков к каменным грядам.

— Белый Медведь боится, но я ничего не боюсь! Я заманю бизонов!

Когда дозорные возвестили, что большое стадо приближается к каменным грядам, Видит Черное стал подниматься на скалу, а загонщики заняли свои места. Видит Черное был неопытным зазывателем; он ушел далеко вперед навстречу стаду. Слишком близко подошел он к нему. Когда он повернулся и побежал к ловушке, одна большая самка нагнала его и сбила с ног, и он погиб под острыми копытами бизонов… Тогда наше племя покинуло ловушку и больше никогда к ней не возвращалось.

— Завтра я увижу эту ловушку, — сказал я, а обе старухи посмотрели на меня так, словно я сошел с ума.

Долго упрашивали они меня не приближаться к ловушке, но я отмалчивался, а потом мы улеглись спать. В ту ночь одна только Питаки спала спокойно; обе старухи беседовали до рассвета, вспоминая давно прошедшие дни, а я не мог заснуть, потому что меня преследовала мысль о ловушке бизонов, находившейся неподалеку. «О, если бы удалось мне стать зазывателем! — мечтал я. — Когда плоскоголовые и пикуни встретятся у Солнечной реки, я заманю для них большое стадо».

Каждый прошедший день я отмечал чертой на шомполе ружья; когда меня стало клонить в сон, я сделал новую насечку.

На восходе солнца мы поели, и я обратился к старухам:

— Мои «почти матери», посоветуемся, что нам делать. Что делать мне? Как научусь я зазывать бизонов?

— Молись, постись, думай о своих сновидениях, — быстро ответила Сюйяки.

— Присматривайся к бизонам, следи за ними, постарайся представить себе, будто ты сам бизон, — сказала мне Асанаки.

— Брат, следуй обоим советам, — сказала сестра, — а мы втроем будем караулить. Но сначала ты должен добыть нам мяса.

— Опасно оставаться в этой долине, — вмешалась Сюйяки. — Это обычная тропа для военных отрядов племен прерий, идущих в набеги на племена за горами.

Она говорила правду, и я решил покинуть долину. Но сначала хотелось мне увидеть ловушку призраков — ту, которую кроу считали лучшей в стране.

— Мы поднимемся на скалы у края пропасти и проведем там одну ночь, а на следующий день уйдем из этой долины, — сказал я.

Мы тронулись в путь, но обе старухи следовали за мной очень неохотно.

Задолго до полудня мы подошли к ловушке. Здесь долина внезапно суживалась, и на обоих берегах реки вставали Утесы, не столь высокие, как у реки Два Талисмана, но еще более отвесные. Дальше долина снова расширялась12.

Ловушка находилась на северном берегу, у подножия Утесов; такой большой ловушки я никогда не видывал. Много зим прошло, с тех пор, как в последний раз пользовалось ею наше племя, но толстые бревна ограды еще не сгнили. Я подумал, что здесь поместится десять сотен живых бизонов, не говоря уже о тех сотнях, которые упадут мертвые на дно пропасти. Я перелез через ограду и прошелся у подножия скалы. Ступал я не по земле и камням, а по настилу из костей, рогов и копыт. Не знаю, какой толщины был этот настил. Кости сгнили и трещали у меня под ногами, но рога и копыта были еще твердые и только слегка потемнели…

Женщины, стоя у ограды, смотрели на меня. Я вернулся к ним и сказал, что хочу подняться на вершину, а они пусть идут в рощу на берегу реки и там ждут меня. Много лет назад охотники проложили тропу, ведущую со дна пропасти вверх, на скалу, которая с другой стороны спускалась отлого и дальше сливалась с равниной. Я шел по ней и думал о том, сколько людей проходило здесь в дни охоты. Поднявшись на вершину, я подошел к каменным грядам, начинавшимся от края пропасти. Расстояние между ними было значительно больше, чем между грядами у ловушки Два Талисмана. Посмотрев в сторону равнины, я увидел прерывающуюся цепь невысоких пригорков и холмов. Я стал спускаться по откосу; мне хотелось посмотреть, где кончаются гряды камней. Шел я долго; здесь каменные гряды были вдвое длиннее, чем около нашей старой ловушки, и расстояние между ними все увеличивалось. Там, где кончались гряды, я увидел спуск в широкую ложбину; кое-где росли кусты, на дне ложбины блестела вода. О да, это была огромная ловушка! Все племя должно было принимать участие в охоте, все занимали места за каменными грядами, и никто не сидел сложа руки в вигваме, когда зазыватель вел бизонов к пропасти.

Дальше за ложбиной паслись стада. По следам на траве я увидел, что сегодня утром здесь прошло стадо. Прямо здесь я помолился всем богам раскрыть мне секрет зазывателя, чтобы я мог заманить бизонов для моего народа.

Было уже после полудня, когда я снова подошел к центру ловушки. Проходя вдоль каменной гряды, я заметил, что груды камней невелики и расположены на большом расстоянии одна от другой. У меня развязался шнурок мокасина, я присел на землю, чтобы завязать его, и вдруг увидел у самых своих ног один из тех редких священных камешков, которые так высоко ценит мой народ. «Как попал сюда этот камешек? — удивлялся я. — Кто мог его потерять?»

Я поднял его и спрятал в мешок, где хранил кремневые наконечники стрел. Эниским — могущественный талисман. Много лет назад наши предки умирали с голоду, потому что бизоны покинули старые пастбища. Тогда одна девушка нашла такой камешек, благодаря ему бизоны вернулись из далеких стран, и весь народ был спасен. Я чувствовал, что посылкой этого волшебного камня боги дают мне знак — они со мной.

Я бежал по склону, и весело было у меня на душе. Вдруг раздался шум и топот. Едва я успел броситься ничком на землю и спрятаться в высокой траве, как передо мной появилось стадо антилоп и помчалось прямо в мою сторону. Я должен был сесть и замахать руками, иначе животные налетели бы на меня и растоптали своими острыми копытами. Они пробежали так близко от меня, что я мог коснуться их ружьем, и вскоре скрылись из виду. Я был уверен, что не мои женщины их спугнули. На четвереньках подполз я к краю пропасти и посмотрел вниз, в долину. У меня прервалось дыхание: отряд из восьми всадников гнал десять лошадей в ту самую рощу, где должны были ждать меня женщины.

Глава VII

«Быть может, женщины заметили их издали и успели спрятаться», — успокаивал я себя. Я полагался на чуткий слух и зоркие глаза Сюйяки; она всегда была настороже. Но как тревожно было у меня на душе! О, если бы мог я сквозь зеленую листву деревьев видеть то, что происходит сейчас там, в роще! Я находился слишком далеко, и, если женщины звали меня на помощь, я не мог их услышать. Что, если военный отряд захватил их в плен? Я весь задрожал, представив себе, как мою сестру ведут в неприятельский лагерь. Во что бы то ни стало я должен был пробраться в рощу и попытаться спасти моих близких. Но мог ли я один победить восьмерых?

Отползая от края пропасти, я молил богов указать, что мне делать. Я встал и побежал вниз по тропе. Спустившись с горы, на четвереньках пополз к реке, прячась в кустах и высокой траве. У края воды я оглянулся и увидел, что один из воинов поднимается по той самой тропе, по которой я только что спустился. С вершины утеса он хотел осмотреть окрестности. Это означало, что отряд намерен сделать привал в роще. А что, если воин заметил следы моих ног на тропе? Я вспомнил, что кое-где она была занесена песком. Быть может, я по неосторожности ступил на песок.

Я не спускал глаз с воина и с минуты на минуту ждал, что он, увидев свежие следы мокасин, побежит назад, в рощу, чтобы предупредить товарищей. Но он ни разу не остановился и, поднявшись на вершину, сел у края пропасти.

Я вошел по колено в воду; кусты, которые росли на берегу, скрывали меня от глаз врага. Осторожно ступая, я добрался до рощи, выполз на берег и скрылся за деревьями. Извиваясь, как змея, я полз в кустах и вдруг остановился: впереди, между двух ив, мелькнула какая-то коричневая тень Я подполз ближе, поднял голову и увидел большое солнце из красных, желтых, белых и черных игл дикобраза. Я знал, что это солнце вышито на коричневом кожаном одеяле Асанаки Старуха сидела ко мне спиной, закутанная в одеяло. Что, если она обернется и вскрикнет при виде меня? Я отполз в сторону, встал и переломил сухую ветку. Услышав треск, она оглянулась, увидела меня и не испугалась. Сделав мне знак, чтобы я молчал, она отвернулась и что-то сказала так тихо, что я не расслышал. Слева от нее раздался шорох, и я увидел сестру и Сюйяки, сидевших в кустах. О, как я обрадовался! Словно тяжелая ноша скатилась с моих плеч.

Я подполз к Сюйяки и прошептал:

— Где они?

— Неподалеку от реки, в роще тополей, — ответила она. — Мы были там, когда послышался топот. Мы убежали и спрятались среди ив. Нам было видно, как они сошли с лошадей и некоторых стреножили. Пока они собирали хворост для костра, мы потихоньку уползли сюда, к реке. Я видела — у них есть мясо; они будут стряпать и есть.

— Кто они? — спросил я.

— Не знаю. Я так испугалась, что не успела их разглядеть.

— Брат, быть может, это люди нашего племени, — вмешалась Питаки — Помнишь, за два дня до того, как мы подошли к Миссури, отряд, возглавляемый Желтой Рыбой, выехал на разведку.

— Мы должны знать, враги они нам или друзья, — сказал я. — Если враги, нам угрожает опасность, потому что, бродя по роще, они могут найти наши следы. Вы втроем оставайтесь здесь, а я подползу к ним и разузнаю, кто они.

Женщины мне не возражали; они были очень храбры — моя сестра и обе старухи Медленно стал я пробираться вперед. Я полз очень осторожно, не задевая ни сучка, ни тростинки. Узкая полоса, поросшая ивами и кустами, отделяла большую тополевую рощу от реки Я пересек эту полосу и понял, что дальше ползти опасно, так как здесь кончался кустарник. Приподнявшись на локте, я раздвинул кусты и увидел отряд. Семь человек сидели вокруг костра и ели. У одного из них, сидевшего ко мне спиной, торчало в волосах одно-единственное орлиное перо, и по этому перу я узнал, что они — наши враги, кроу или ассинибойны.

Долго размышлял я, как следует мне поступить, и наконец решил остаться там, где я был. Если кто-нибудь из них направится в мою сторону, я вскочу, выстрелю, побегу к реке, переправлюсь на другой берег и таким образом уведу их от того места, где прятались женщины.

Они расположились на лужайке, и я отчетливо мог разглядеть всех сидевших у костра Их было семеро, восьмой остался караулить на вершине скалы Справа от меня жадно щипали траву лошади, которых они отняли у одного из племен, живущих по ту сторону гор Из восемнадцати лошадей четыре были стреножены, все они, за исключением одной маленькой гнедой лошадки, производили впечатление здоровых, сытых животных Две или три волочили по траве веревку Пощипывая траву, они медленно приближались к зарослям, где скрывались женщины. Я встревожился. Когда враги пойдут за лошадьми, наше убежище, несомненно, будет открыто Я твердо решил пристрелить первого, кто направится в мою сторону.

Утолив голод, люди ближе придвинулись к костру и закурили трубку, переходившую от одного к другому. Потом все улеглись спать. Я понял, что они очень устали и, вероятно, будут спать до вечера, не потрудившись сменить караульного на скале.

Долго смотрел я на них. Закутанные в одеяла, они лежали неподвижно, словно мертвые. Мне пришло в голову, что женщины будут обеспокоены моим долгим отсутствием и, чего доброго, отправятся на разведку, чтобы узнать, не попал ли я в беду. Тихонько пополз я назад. Лошади паслись очень близко от нас, и я не знал, что делать. Если я уговорю женщин спрятаться где-нибудь в другом месте, караульный их увидит, как только они выйдут из рощи. Тогда мелькнула у меня одна мысль, и как раз в эту минуту ко мне подползла сестра и шепнула:

— Не угнать ли лошадей? Тогда они не найдут нас здесь.

Об этом думал и я.

— Слушайте внимательно, — обратился я к женщинам. — Враги откроют ваше убежище, как только начнут загонять лошадей. Я нашел способ спасти вас: я сам соберу лошадей и угоню их далеко отсюда Враги проснутся, бросятся за мной в погоню, и вы будете в безопасности. Как только они уйдут, переправьтесь на другой берег и поднимитесь на склон Столовой горы. Там вы спрячетесь среди каменных глыб и будете меня ждать. Ждите терпеливо. Быть может, я вернусь через два-три дня, а оленины вам хватит на несколько дней.

— Но если ты не придешь… Нет, нет, об этом я говорить не буду, я знаю, что ты вернешься к нам, — сказала Сюйяки.

— Не бойся! Конечно, я вернусь, — ответил я. — А теперь мне пора идти. Угнать лошадей будет нетрудно: видишь, некоторые волочат за собой веревку.

Я встал, повесил ружье за плечи, вытащил нож и, подкравшись к одной из стреноженных лошадей, перерезал ремни. Подняв голову, я, к великой моей досаде, увидел, что моя сестра перерезает путы второй лошади Знаком приказал я ей вернуться к старухам и видел, как она поползла назад. Освободив двух других лошадей, я схватил конец одной из веревок, волочившихся по траве, и, перехватывая руками, потихоньку подошел к лошади. Она не испугалась меня, и мне никакого труда не стоило взнуздать ее веревкой. Через минуту я уже сидел верхом.

Все время посматривал я в ту сторону, где спали враги. Потом я начал собирать лошадей, чтобы вывести их из рощи, как вдруг снова увидел сестру. Верхом на лошади она загоняла отбившихся в сторону животных. Я подъехал к ней.

— Сойди с лошади! Не мешкай! И ступай к Сюйяки. Но в ответ она только покачала головой

— Слушайся меня! Сойди с лошади и беги назад! — приказал я.

Но она упрямо качала головой.

— Тогда я сам тебя сниму, — сказал я, подъезжая к ней вплотную.

— Если ты это сделаешь, — прошептала сестра, — я закричу. Оставь меня. Тебе нужна будет моя помощь.

Не знаю, как бы я поступил, но как раз в эту минуту один из спящих проснулся и что-то крикнул своим товарищам. Нас заметили. Я видел, как человек побежал к нам, доставая стрелу из колчана.

— Видишь! Один ты не справишься. Я помогу тебе угнать лошадей! — крикнула Питаки.

И мне ничего не оставалось делать, как согласиться с ней. Она была права: я действительно нуждался в ее помощи.

Лошади жадно щипали траву и не хотели трогаться с места. Мы бросались от одной к другой, хлестали их веревками, кричали, а отряд врагов был на расстоянии ста шагов. Одна большая серая лошадь все время останавливалась. Я боялся оставить ее здесь, потому что верхом неприятель мог нас догнать. Я схватил ружье и пристрелил ее. Выстрел испугал остальных; они перешли в галоп как раз в ту минуту, когда в воздухе зажужжали стрелы. Стрела вонзилась в бок одной из лошадей. Раненое животное заржало от боли и рванулось вперед, испуганные лошади помчались быстрее. Мы выехали из рощи на берег реки.

— Сестра, мы спасены — наши старухи и мы с тобой! — крикнул я. — Но не будь тебя, мне бы никогда не удалось загнать лошадей.

— Ха! Я говорила, что тебе пригодится моя помощь, а ты мне не верил, — засмеялась Питаки.

О, как я ею гордился! Хоть и была она девушкой, но ни одному воину не уступала в храбрости.

Мы оглянулись. Враги уже выбежали из леса и продолжали преследовать нас, хотя ясно было, что погоня ни к чему не приведет. Караульный, делая огромные прыжки, бежал по тропе.

— Спешить некуда, — сказал я Питаки, — но очень медленно тоже нельзя ехать. Как бы они не догадались, что мы стараемся увести их подальше от рощи.

Я надеялся, что отряд врагов не вернется в рощу, и надежда меня не обманула. Когда караульный догнал воинов, они после краткого совещания пошли по нашим следам. Ясно было, что они думают проследить нас до самого лагеря, откуда мы, по их мнению, вышли.

— Сестра, они вступили на тропу, конца которой никогда не увидят, — сказал я.

Я знал, как следует нам поступить; от реки мы должны были свернуть в сторону и ехать по безводной равнине. Я объяснил сестре, куда мы поедем, и сказал, что и мы, и наши лошади будем страдать от жажды. На это она ответила «

— Если тебя не страшит жажда, значит, и мне не страшно.

Мы ехали по берегу, а на некотором расстоянии от нас следовали враги. Потом мы заставили лошадей войти в воду, и я сказал Питаки:

— Пей побольше. До следующей ночи мы не увидим воды

Пили мы долго, и наконец я почувствовал, что больше не могу сделать ни одного глотка. Тогда я заставил Питаки взять мое кожаное одеяло вместо седла; мы поднялись по склону равнины и погнали лошадей на восток. Враги, видя, что мы направляемся к прериям, тотчас же повернули и пошли за нами. Они не пили у реки, видимо не желая терять время.» Тем лучше! — подумал я. — Жажда начнет их мучить раньше, чем нас «.

Солнце склонилось к западу, когда мы выехали на равнину. Спустилась ночь, и мы потеряли из виду отряд, но я знал, что при свете луны они найдут наши следы, и радовался этому: мне хотелось увести их подальше от реки.

Всю ночь мы ехали по высокой равнине между реками Миссури и Титон, не позволяя нашим лошадям замедлять бег. Ночью раненая лошадь стала сильно хромать, и мне пришлось ее пристрелить. Когда рассвело, мы расположились на отдых. Лошади щипали траву, Питаки спала, а я караулил. Нигде не видно было ни бизонов, ни антилоп; они держались ближе к воде и до первого снегопада не покидали речных долин. Зимой они переселялись на равнины, потому что снег заменял им воду.

Солнце стояло еще очень низко, когда я разбудил Питаки и сказал ей, что мы должны ехать дальше. Ей очень хотелось спать, и жажда начинала ее мучить, но ни одной жалобы я от нее не услышал. Она поймала свою лошадь, взнуздала и быстро вскочила на нее.

— Питаки, — сказал я, — после полудня здесь пройдет отряд врагов. Они будут измучены, будут изнывать от жажды. Воины увидят, что тропа ведет дальше, в глубь этой безводной страны. Им придется свернуть с тропы, чтобы утолить жажду, а ближайшая отсюда река — Титон — находится на расстоянии одного дня ходьбы. Вернутся ли они сюда, когда утолят жажду? Не думаю. А если вернутся — их ждут новые страдания. Едем дальше.

Долго ехали мы по направлению к реке Миссури, потом круто свернули к низовьям Солнечной реки. Мы объезжали все холмы и зорко всматривались по сторонам. Солнце поднималось все выше и выше, а усталые лошади все сильнее страдали от жажды. После полудня я почувствовал, что у меня распух язык. Мы с трудом могли говорить. Конечно, Питаки страдала сильнее, чем я, но она не жаловалась, и я дивился ее мужеству и выносливости.

К вечеру мы подъехали к реке, и лошади, почуяв воду, помчались галопом. Мы растянулись на песчаном берегу и, пригоршнями черпая воду, долго пили. Утолив жажду, мы умылись, намочили волосы и засмеялись.

— Я не чувствую больше усталости, — сказала Питаки, — но мне очень хочется есть.

— Придется подождать до утра, — отозвался я. — Сейчас темно, и нельзя охотиться.

По правде сказать, я не хотел стрелять из ружья, так как выстрел мог привлечь внимание какого-нибудь неприятельского отряда.

Лошади, напившись, вышли из воды и стали щипать траву, а когда взошла луна, мы переправили табун на другой берег и, привязав четырех лошадей к колышкам, расположились на ночлег. Долго я думал, но не мог решить, что мне делать с лошадьми. Если я их оставлю, придется водить их на водопой, кормить, а на ночь привязывать или стреноживать; возни с ними будет много, а я хочу стать зазывателем бизонов и не должен терять время зря. Да и не безопасно скитаться с табуном по равнинам; табун не хуже, чем дым сигнального костра, может привлечь внимание неприятеля.

В сущности мне самому лошади были не нужны, хотя, если прибавить к моему табуну эти шестнадцать голов, я бы стал одним из самых богатых воинов в нашем племени. Но я хотел подарить этих лошадей сестре. Она была достойна награды. Не будь со мной Питаки, я бы не мог угнать табун и бежать от вражеского отряда. После долгих размышлений я решил отвести лошадей к Столовой горе и поступить так, как посоветует мне Сюйяки. Приняв это решение, я заснул.

Я обладаю способностью просыпаться в заранее определенный час. Открыв глаза, я посмотрел на небо и, отыскав Семерых13, увидел, что ночь на исходе. Как раз в этот час я и хотел проснуться. Я разбудил Питаки, спавшую под кустом, мы вскочили на лошадей и поскакали по холмистой равнине в сторону Столовой горы. Я хотел до рассвета покинуть долину реки, где пролегала тропа, ведущая через Спинной Хребет Мира, — излюбленная тропа всех военных отрядов.

Лошади, сытые и отдохнувшие, бежали рысью; луна освещала нам путь. Мы были веселы и голодны. Нам попадались стада бизонов и антилоп, олени и лоси выбегали из леса, и вид всей этой дичи остро напоминал нам о голоде. Один раз Питаки попросила меня выстрелить в стадо бизонов, но, когда я сказал ей, что не хочу привлекать внимание неприятелей, она умолкла.

Когда взошло солнце и, словно в огне, запылали горные вершины вдали, мы убедились, что находимся среди крупных холмов, глубоких ущелий и длинных каменных гряд. За эти несколько часов мы покрыли большую часть расстояния от реки до Столовой горы.

Я ехал впереди, а Питаки гнала за мной лошадей. На дне ущелья увидел я двухгодовалого бизона, который щипал траву. Я сошел с лошади и убил его, а пока я сдирал с него шкуру, Питаки, достав кремень и трут, разложила костер в маленькой осиновой роще. Мы зажарили язык бизона и, разрезав его на две равные части, съели все, до последнего кусочка.

— Я бы хотела, чтобы наша» почти мать»и Асанаки пировали вместе с нами, — сказала Питаки.

— Скоро они будут угощаться ребрами и печенью, — отозвался я. — Лучшие куски туши мы навьючим на одну из лошадей.

Сестра чуть слышно прошептала:

— Быть может, мы не найдем их на склоне Столовой горы. Быть может, мы никогда их не увидим.

Я разделял ее опасения, но вслух сказал:

— Будь спокойна, скоро ты их увидишь.

Мы поймали одну из лошадей и стали навьючивать на нее мясо. Сначала мы расстелили шкуру бизона шерстью вниз, покрыв ею лошадь с головы до хвоста. Потом мы связали вместе боковые ребра, горб бизона и самые жирные куски мяса, положили их на спину лошади и завернули в шкуру. Этот тюк мы крепко-накрепко привязали к лошади двумя длинными веревками.

После этого мы отправились в путь. Снова я ехал впереди, а Питаки гнала за мной наш маленький табун. Дорога становилась все труднее, холмы все круче. Часто нашу тропу пересекали глубокие ущелья. Нам не терпелось увидеть нашу «почти мать», и мы понукали лошадей, медленно взбиравшихся на крутые склоны.

Было уже после полудня, когда мы подъехали к склону Столовой горы. Склон был усеян голышами и каменными глыбами, а выше переходил в почти отвесную каменную стену. Здесь мы остановили измученных лошадей, и я, взяв свое кожаное одеяло, стал размахивать им, давая сигнал: «Идите к нам!» Тотчас из-за груды камней выскочили две женщины и побежали вниз по склону. Мы погнали лошадей им навстречу. Старухи плакали; плакала Питаки, да и я сам, радуясь, что вижу их целыми и невредимыми, с трудом удерживался от слез. Они сняли нас с лошадей и долго целовали и обнимали, шепча благодарственные молитвы Солнцу, сохранившему нам жизнь…

— Садитесь, дети, здесь, на траве, — сказала нам Сюйяки, — и расскажите обо всем, что с вами было.

— Нет, не сейчас, — возразил я. — Там, у подножия горы, мы оставили лошадь, на которой привезли вам жирное мясо бизона. Мы зажарим его и поедим, а потом будем держать совет.

— Настоящая пища! Он нам привез настоящей пищи! — воскликнула Асанаки. — Да, да, устроим пир!

Мы спустились к подножию горы, где остался наш табун, и расположились на отдых на берегу маленькой речонки, протекавшей к северу от Столовой горы. Пока женщины возились у костра, я рассказывал, как мы завлекли неприятеля в безводную страну. Сюйяки начала было бранить мою сестру за то, что та ослушалась и ускакала вместе со мной, но я прервал ее.

— Вы должны радоваться, что Питаки поступила по-своему, — сказал я. — Не будь ее со мной, мы бы все четверо погибли.

— Если бы вы видели, как мы бежали во всю прыть, когда отряд врагов покинул долину! — начала свой рассказ Сюйяки. — Мы переправились вброд через реку, а страх удесятерил наши силы. Шли мы, не останавливаясь, до вечера, а когда стемнело, улеглись спать в ущелье. Нам было страшно, всю ночь мы думали о вас обоих и не могли сомкнуть глаз. Сюда мы добрались только к вечеру следующего дня. Сначала мы думали, что здесь никакая опасность нам не угрожает, но, когда зашло солнце, увидели на склоне горы старую медведицу-гризли с двумя медвежатами; она бродила неподалеку от того места, где мы спрятались, и, перевертывая лапами камни, искала муравьев. Подняться выше мы не могли, так как за нами вставала неприступная скалистая стена. Бежать мы тоже не решались, опасаясь, что медведица за нами погонится. Спустилась ночь, а медведица все не уходила. Как мы боялись, что она поднимется выше и найдет нас. Конечно, мы не могли заснуть и всю ночь дрожали от страха и молились. Когда рассвело, мы убедились, что медведица ушла. Спустившись к ручью, мы утолили жажду, потом вернулись к подножию скалистой стены и днем спали по очереди. Пока одна спала, другая караулила. О, как мы обрадовались, когда увидели вас! Дети, Солнце и боги заботятся о нас! Великие опасности встают на нашем пути, и всегда удается нам их избежать.

Услышав это, я вспомнил о своей находке, достал из кармана «камень бизона»и показал его Сюйяки. Я рассказал ей, как нашел его у своих ног, когда завязывал мокасин, и как стадо антилоп предупредило меня о близости врага. Обе женщины заявили, что эниским — великий талисман, и Сюйяки тотчас же привязала его к моему ожерелью из медвежьих когтей.

— Всегда носи его на груди; он должен принести тебе счастье, — сказала она.

Настал вечер. Я вбил в землю колышки и на ночь привязал четырех лошадей, а затем вчетвером мы построили вигвам из кольев и хвороста, чтобы заслонить пламя нашего костра. Когда все было готово, мы развели костер в вигваме и стали совещаться, как быть с лошадьми. Я подарил их всех сестре, а она отдала двух Сюйяки и двух Асанаки. Сюйяки отказалась принять подарок, заявив, что, если бы ей захотелось ехать на лошади, мы всегда позаботимся о том, чтобы она не шла пешком. Опасно было нам оставлять этих лошадей, но, раз они у нас были, не хотелось их терять. Мы решили стреножить и привязать их здесь, в этой узкой маленькой ложбине, а заботу о них взяли на себя женщины. Днем женщины должны были сидеть на склоне Столовой горы и караулить, а ночью спать в шалаше. Здесь, среди холмов и ущелий, вряд ли угрожала им опасность быть замеченными каким-нибудь неприятельским отрядом.

Потом речь зашла обо мне. Мы говорили до поздней ночи, но наша беседа ни к чему не привела; я не знал, какой путь мне избрать, чтобы найти способ зазывать бизонов. Когда все заснули, я долго об этом думал. Все время вспоминалась мне древняя ловушка кроу. Наконец я заснул. Проснувшись утром, я стал припоминать, что мне снилось, но запомнилось только, как я блуждал по склону Столовой горы, а гигантская каменная стена, казалось, призывала меня, и голос звучал глухо и заунывно, как вой ветра: «Пук-си-пут! Пук-си-пут! Ман-и-ка-и, пук-си-пут!» («Приди! Приди! Юноша, приди!»)

Этот сон я рассказал женщинам, и Сюйяки воскликнула:

— Ступай на зов! Поднимись на вершину горы и начни пост. Быть может, ты увидишь вещий сон. А мы будем ждать тебя здесь.

— Да, да, брат! — вмешалась Питаки. — А ружье ты оставь мне! Я никогда из него не стреляла, но знаю, что не промахнусь. Если кто-нибудь приблизится к нам, я прицелюсь и пальцем нажму вот это, и враг упадет мертвым.

Мы все засмеялись.

— Ружье останется у тебя, — сказал я ей. Наскоро поев, я стал готовиться к подъему на Столовую гору.

Глава VIII

Чтобы взобраться на вершину Столовой горы, нужно было обойти ее и приблизиться к ней с противоположной стороны-с запада, а затем подниматься по крутому каменистому склону. Подъем показался мне очень трудным. Было уже после полудня, когда я, задыхаясь, вскарабкался на плоскую вершину.

Подойдя к самому краю пропасти, я посмотрел вниз. Находился я так высоко, что наши лошади в ложбине показались мне совсем маленькими, не больше собак. Мне хотелось найти обеих старух и сестру, но их не было видно, я знал, что они притаились среди каменных глыб.

Тогда я окинул взглядом окрестности. О, какая величественная картина представилась моим глазам! На северо-востоке маячили холмы Душистая Трава, на востоке вставали горы Медвежья Лапа, на юго-востоке тянулись покрытые лесом темные холмы Горный Лес. Словно гигантские черные змеи, извивались среди холмов реки Миссури, Титон и Морайас и их притоки; ближе, как казалось мне, у самого подножия Столовой горы, зеленела широкая долина Солнечной реки, катившей свои воды к Миссури. На равнинах я разглядел большие черные пятна; я знал, что это стада бизонов…

Долго сидел я у края пропасти и смотрел на страну моего народа. Потом я сложил на вершине горы две невысоких стены из камней; между стен я сделал себе постель из травы, покрывавшей вершину. Наружную стену, обращенную к пропасти, я возвел для того, чтобы во сне не скатиться вниз, а вторая стена должна была защищать меня от резкого западного ветра.

Пост начался. Я улегся на ложе из травы и стал молиться своему «тайному помощнику», всем нашим богам и великой горе, на вершине которой я лежал. Я просил их послать мне вещий сон, открыть тайну зазывателя. И так я лежал там, молился и тревожился за женщин. Солнце склонялось к западу, возвращаясь домой на отдых. Вдруг за моей спиной послышался шорох. Я повернулся на другой бок и посмотрел в расщелину между камнями в западной стене. Мне стало страшно. Неужели враги выследили меня? Нет! Это был горный баран, старый-старый, с огромными рогами. Он щипал траву, изредка останавливаясь и посматривая по сторонам. По западному склону загрохотали камни, и на вершине показались четыре овцы с ягнятами. Поднялись они по той же тропе, по какой поднимался и я.

Я следил за прыжками ягнят, потом, бросив взгляд на юг, разглядел какую-то темную тень, притаившуюся за каменной глыбой. Я не спускал глаз с этого места, и вскоре над камнем показалась темная уродливая голова и шея с беловато-желтыми полосами — это была росомаха. Не успел я хорошенько ее разглядеть, как ягнята, резвившиеся на лужайке, подбежали к каменной глыбе, и росомаха прыгнула на одного из них. Он заблеял, потом я услышал, как затрещали шейные позвонки.

Ягнята бросились врассыпную, а их матери направились было к глыбе, но росомаха на них зарычала. Этот маленький зверь рычал так грозно, что даже мне стало жутко. Неудивительно, что овцы обратились в бегство, и на вершине осталась только мать растерзанного ягненка. Она беспомощно топталась на одном месте, глядя, как росомаха пожирает свою добычу.

Росомаха продолжала рычать и раздирать когтями ягненка, хотя он давно уже был мертв. Это было такое отвратительное зрелище, что я не выдержал, взял лук и стрелы и направился к ней. Она зарычала даже на меня и, казалось, не прочь была вступить в бой. О, как сверкали ее злые глаза!

— Вот тебе! Получай! — сказал я.

И стрела вонзилась ей в грудь. Она попробовала вытащить ее зубами, потом вздрогнула и упала мертвой. Я осмотрелся по сторонам. Овца уже ушла. Тогда я поднял растерзанного ягненка и швырнул в пропасть. Я долго прислушивался; наконец он долетел до склона, и я услышал глухой удар.

Росомаха — священное животное. Поэтому я наточил нож, содрал с нее шкуру, а мясо и кости бросил в пропасть. Вернувшись к своему ложу из травы, я снова лег. Я был недоволен собой; я знал, что нужно сосредоточиваться на мысли о богах и священных вещах, но сначала мне не давала покоя мысль о женщинах, остававшихся внизу, а потом меня отвлекли бараны и росомаха.

Когда солнце стало заходить за горы, я встал и, подойдя к краю пропасти, увидел, как женщины повели лошадей на водопой. Стемнело, и я вернулся к своей постели. Меня мучила жажда, и на душе было неспокойно. Долго не мог я заснуть. Лежа на спине, я смотрел на Семерых. Наконец веки мои сомкнулись, но, проснувшись, я заметил, что Семеро сверкают почти на том же самом месте, где сверкали перед тем, как я заснул.

Однако я видел сон; во сне я беседовал со Столовой горой-с ее тенью. Помню, голос я слышал отчетливо, но ничего не мог разглядеть, словно был окутан густым туманом. Я сказал ей:

— Ты звала меня, и я пришел. Пожалей меня, открой мне тайну!

— Ты ошибаешься, я тебя не звала, — ответила мне гора. — Но раз уж ты пришел, я постараюсь тебе помочь. Что нужно тебе от меня?

— Научи меня зазывать бизонов, заманивать их в пропасть.

— Ха! Я не знаю, как это делается. Много лет назад люди заманивали бизонов в пропасть там, в низовьях Солнечной реки, но я не обращала на них внимания. Мне нет дела до ползающих, бегающих, летающих тварей. Все они недолговечны, а мы, горы, никогда не умираем. У нас своя жизнь; зачем нам следить за жизнью людей?

— А я-то думал, что ты звала меня и хочешь мне помочь! — воскликнул я.

— Я могу дать тебе совет. Если ты хочешь стать зазывателем, ступай туда, где люди некогда зазывали бизонов. Наблюдай этих животных, изучай их, постись и молись; быть может, ты добьешься успеха.

Замер ее голос, и я проснулся. Как это ни странно, но гора сказала мне то, о чем я сам упорно думал перед тем, как заснул. Я встал, взял лук, колчан и шкуру росомахи и стал спускаться с горы. Луна освещала мне путь. Спустившись к речонке, я напился, прошел мимо дремавших лошадей и, войдя в рощу, неслышно приблизился к маленькому шалашу. Стоя у входа, я долго прислушивался к мерному дыханию спящих женщин. Потом я улегся прямо на землю и крепко заснул.

Разбудил меня громкий вопль. Выйдя из шалаша, Питаки увидела лежащего на земле человека и испуганно вскрикнула, потом, узнав меня, расхохоталась и позвала старух. Те встревожились, не понимая, почему я так скоро вернулся. Не рыскает ли в окрестностях военный отряд? Они были очень огорчены, когда узнали, что я так и не открыл тайны зазывателя.

— Зато я получил добрый совет, — сказал я. — Я буду следить за бизонами, вернусь к старой ловушке кроу и буду жить там, пока не научусь зазывать стада.

— Но сначала ты должен поесть и отдохнуть, — ответила мне Сюйяки.

Я отдыхал целый день, а вечером мы держали совет. Сюйяки заявила, что не отпустит меня одного к ловушке. Речная долина-тропа всех военных отрядов, а они втроем — она, сестра моя и старая Асанаки — будут обо мне беспокоиться. Да и опасно им оставаться здесь без меня. Что, если нападет на них гризли или какой-нибудь неприятельский отряд случайно найдет их убежище?

— Если вы пойдете со мной, лошадей придется оставить здесь, и, быть может, мы больше их не увидим, — сказал я.

— Брат, не думай о лошадях! — воскликнула Питаки. — Конечно, мне бы хотелось их иметь, но еще больше хочу я быть с тобой, подле тебя. Мы освободим их от пут и оставим здесь, а если мы их не найдем, когда вернемся сюда… ну что ж, плакать я не буду!

— Вы пойдете со мной, а лошадей мы постараемся сохранить, — решил я.

Под моим руководством женщины сделали для четырех лошадей широкие кожаные путы. На следующее утро я надел их на тех лошадей, которые, как казалось мне, были вожаками маленького табуна. Я позаботился о том, чтобы путы не сдирали кожу и не впивались в тело. В ущелье протекала речонка, а на берегах ее росла сочная трава, и я надеялся, что наши лошади никуда отсюда не уйдут; если же они захотят вернуться домой, на запад, то путь им преградят неприступные скалы. Да, я почти был уверен в том, что наш табун останется в ущелье, если только не наткнется на него какой-нибудь неприятельский отряд.

Женщины разрезали мясо бизона на длинные полосы и засушили их; я знал, что запасов сушеного мяса хватит нам на много дней Они разделили между собой поклажу, а я взял свое оружие, порох, пули и четыре веревки, которыми мы привязывали лошадей. Затем мы тронулись в путь, к реке. После полудня мы подошли к речной долине и остановились зорко осматриваясь по сторонам. В дальнем конце долины высилась скала, у подножия которой находилась старая ловушка кроу, а внизу, у наших ног, раскинулась большая тополевая роща. Здесь Сюйяки предложила нам построить маленький вигвам из кольев и веток.

— Мы втроем поселимся в этом вигваме, а ты будешь поститься и бродить по окрестностям, — сказала она.

— «Почти мать», где же твой здравый смысл? — спросил я. — Почему хочешь ты спрятаться как раз на тропе военных отрядов, проходящих по этой долине? Да, пожалуй, тропа пролегает в стороне от рощи, но ты знаешь не хуже, чем я, что здесь воины останавливаются на отдых и разводят костры.

— Что же нам делать? — спросила она.

— Мы построим вигвам в поросшей кустами ложбине, там, где кончаются каменные гряды, в той ложбине, откуда зазыватель заманивает стадо, — ответил я. — Правда, она находится не очень далеко от тропы, но воины никогда туда не заглядывают, и их разведчики смотрят только на равнины. А эта ложбина им не видна — не видна даже с утеса над ловушкой.

— Все это так, — согласилась Сюйяки, — но кое о чем ты забыл: подумай о призраках кроу, которые скитаются в тех краях. Их нужно бояться не меньше, чем живых врагов. Мы их не видим и не слышим, а они приходят ночью, прикасаются к человеку и вселяют в него смертельную болезнь, хотя он даже не чувствует их прикосновения.

— Да, об этом говорили мне старики, но я им не верю. Больше людей гибнет от молнии, чем от злых призраков. Мне кажется, никакая опасность нам не угрожает. Там, у каменных гряд, я нашел «камень бизона», а ты сама говоришь, что это могущественный талисман.

— Сюйяки, он прав, мы будем жить в ложбине, — сказала Асанаки. — А если и водятся там призраки кроу, то беда не велика, потому что я хорошо говорю на их языке. Я помолюсь их богам, и призраки примут нас за настоящих кроу и не причинят нам зла.

— Вы оба против меня, — вздохнула Сюйяки. — Я не буду с вами спорить, но мне страшно, очень страшно.

Спустя немного времени она спросила:

— А ты, сын мой, где будешь ты поститься?

Я указал на утес, возвышавшийся как раз против скалы над ловушкой бизонов.

— Видишь этот тополь, который растет у самого края пропасти? Помоги мне устроить в ветвях его помост. Там я буду поститься.

— Но ведь тебя увидит каждый проезжающий мимо отряд! — воскликнула сестра.

— Да! Но воины подумают, что это погребальный помост, и не посмеют к нему приблизиться, — ответил я.

— Но почему не хочешь ты поститься где-нибудь в стороне от тропы? — осведомилась Сюйяки.

— Потому что это священное место. Оттуда мне будет видна ловушка, а меня все время тянет к этой древней ловушке кроу, — пояснил я.

Спускались сумерки. Женщины вошли в рощу, развели костер и принялись за стряпню, а я стоял на страже, пока не надвинулась ночь. Когда взошла луна, мы набрали жердей, вышли из рощи и направились к утесу, круто обрывавшемуся в реку, которая в этом месте была очень глубока. Дерево, невысокое, но с толстыми ветвями, росло на откосе, корни его глубоко уходили в трещины в скале, промытые водой. Поднявшись на вершину утеса, я увидел, что спуститься к дереву можно только на веревке. Первой спустилась моя сестра, а затем я последовал за ней. Старухи остались на вершине и сверху подавали нам на веревках жерди.

Я влез на дерево и стал устраивать помост между двух крепких сучьев, а Питаки снизу протягивала мне жерди. Я очень боялся, как бы она не поскользнулась и не упала в воду. Когда помост был готов, старухи, перевязав веревкой несколько охапок травы, спустили их с вершины, и я устроил себе ложе из травы. Когда все было кончено, я приказал женщинам крепко держать веревку и помог сестре влезть наверх; затем я сам поднялся на утес, и мы вернулись в рощу.

— Теперь разложите костер и зажарьте побольше сушеного мяса, чтобы вам хватило его на четыре или пять Дней, — сказал я женщинам. — Потом я отведу вас в ложбину.

Я знал, что, разводя костер, мы можем привлечь внимание врагов, но другого выхода у нас не было. Судьба нам покровительствовала, и никто нас не потревожил. На рассвете мы переправились через реку и по крутой тропинке поднялись на скалу, у подножия которой находилась ловушка.

В предрассветных сумерках мы шли между каменных гряд, и женщины пугливо жались ко мне.

— О, как мне страшно! — прошептала Асанаки. — Много лет назад загонщики кроу прятались за этими камнями. Здесь гнали стада к пропасти. Конечно, духи их витают около ловушки. Мы — их враги, и они могут причинить нам зло.

— Да, — пробормотала Сюйяки, — кроу не простят нам того, что мы завладели этой страной. И тени их постараются нам отомстить.

— Смотрите! — воскликнула моя сестра. — Уже светает а днем призраки теряют свою силу.

Я видел, что Питаки боится этого места не меньше, чем старухи. Однако она пыталась побороть страх и ободрить спутниц.

В ложбине, где кончались каменные гряды, паслось большое стадо бизонов. Завидев нас, животные испугались и обратились в бегство. В воздухе стоял острый запах бизонов. В ближних водоемах вода была мутная и грязная, а кустарник примят, но в дальнем конце ложбины мы нашли маленькое чистое озерцо, на берегу которого густо разрослись кусты.

— Слушайте, — обратился я к женщинам, — днем вы должны прятаться в зарослях. Конечно, бизоны будут приходить на водопой, но вы их не гоните. Если же они направятся к зарослям, тогда спугните стадо, иначе оно вас растопчет. Я знаю, что здесь никакая опасность вам не угрожает. А вы не беспокойтесь, даже если я не вернусь через пять дней. Я буду поститься и не сойду с помоста, пока не увижу вещего сна или не смогу больше поститься. Оставайтесь здесь, а я ухожу.

— Оставь мне твое ружье, — сказала сестра. — Если сюда забредет медведь, я убью его.

Я отдал ей ружье, порох и пули и вернулся к реке. Переправившись на другой берег, я вышел в рощу, где мы жарили ночью мясо. Вдруг я споткнулся о человеческий череп, который упал с полусгнившего погребального помоста, видневшегося в ветвях дерева. «Быть может, это череп человека, которого звали Видит Черное, — подумал я. — Быть может, эта пустая костяная коробка некогда хранила тайну зазывателя».

Долго смотрел я на череп, и вдруг мне пришла в голову странная мысль: что, если я возьму его и положу рядом с собой на помост? Не поможет ли он мне открыть тайну? Я осмотрелся по сторонам, прислушался, но ничто не нарушало глубокой тишины, и нигде не видел я ни одного живого существа. Быстро нагнувшись, я поднял череп и пошел дальше.

Солнце уже взошло, когда я поднялся на вершину утеса. Здесь я оставил нашу самую длинную веревку. Придавив один ее конец тяжелой каменной глыбой, я спустился по веревке к дереву и влез на помост. Затем я улегся на узкое ложе из травы, прикрылся кожаным одеялом и справа от себя положил колчан и лук, а слева — череп. Коснувшись рукой черепа, я прошептал:

— О, древняя голова, помоги мне! Если известна тебе тайна зазывателя бизонов, открой ее мне…

До поздней ночи придумывал я способ зазывать бизонов. Я обращался с молитвой ко всем нашим богам, к моему тайному помощнику и к черепу, лежавшему подле меня; я просил их послать мне вещий сон. Наконец я заснул. Проснувшись утром, я не мог вспомнить, видел ли я что-нибудь во сне. Я чувствовал себя здоровым и бодрым, хотя мне очень хотелось есть и пить…

Я встал и, подойдя к краю помоста, окинул взглядом долину. Маленькое стадо бизонов паслось у подножия той самой скалы, с которой много лет назад срывались в пропасть другие стада. Два больших волка крались за стадом; иногда они садились на траву и, навострив уши, ждали, не отобьется ли от стада один из детенышей. При виде мирно пасущихся животных я успокоился, — значит, не было поблизости неприятельских отрядов.

Настал вечер. Есть мне уже не хотелось, но жажда мучила все сильнее и сильнее. Я заснул и увидел вещий сон. Тень моя встретилась с соколом, обратилась к нему с просьбой о помощи и получила ответ: «Иди к этой древней ловушке, наблюдай за бизонами, и ты найдешь, что ищешь».

О, с каким счастливым ощущением я проснулся! Но была еще глубокая ночь, и я снова крепко заснул. Когда я проснулся опять, уже наступил день. Я дрожал от холода. Оказалось, что во сне я сбросил с себя кожаное одеяло; оно свешивалось с помоста и, конечно, упало бы в реку, если бы на самом кончике его не лежала моя левая нога. Я протянул руку и втащил его. Вдруг до меня донесся громкий крик. И что, вы думаете, я увидел, когда осторожно подполз к краю помоста и посмотрел вниз?

Глава IX

На другом берегу реки я увидел человека, который указывал пальцем прямо на мой помост и что-то говорил пятерым воинам, стоявшим за его спиной. Он видел мое одеяло, видел, как я втащил его на помост; должно быть, он объяснял своим спутникам, что мертвец не может поднять свесившееся одеяло. «Я попал в западню, — подумал я. — Если они переправятся через реку и взберутся на утес, мне от них не уйти». Не успел я это подумать, как воины разбились на две группы. Трое начали переходить вброд реку выше утеса, а остальные трое выбрали для переправы место ниже утеса, где было не так глубоко.

Вскоре я потерял их из виду, но не сомневался в том, что они поднимутся на утес и будут стрелять в меня и сбрасывать сверху камни. Что мне было делать? Прыгать с такой высоты?

Потом надежда вернулась ко мне: я вспомнил, что жерди моего помоста связаны двумя крепкими веревками. Я повесил на спину лук и колчан, а череп бросил в реку. «Иди, — сказал я, — но я прошу простить меня, мертвая голова, ты стала мне добрым помощником». Я услышал плеск, когда череп коснулся воды.

О, как я спешил, отвязывая веревки от жердей и веток! Потом я связал вместе обе веревки в одну и конец ее привязал к дереву. Обернув руки одеялом, чтобы не содрать с них кожу, я стал медленно спускаться по веревке с утеса. Веревка кончилась, а до воды было еще далеко, но мне ничего не оставалось делать, как прыгнуть. Я оттолкнулся ногами от утеса, выпустил конец веревки и упал в воду. Здесь река была очень глубока, я опускался все ниже и ниже, и казалось мне, что я тону. Обеими руками я рассекал воду и наконец начал всплывать. О, какое облегчение я почувствовал, когда высунул из воды голову и глубоко вздохнул! Я лег на спину и предоставил течению уносить меня. Надо мной высился утес и дерево — одинокий тополь, с которого я спустился. Я мог ясно разглядеть помост, но знал, что сверху его не видно, так как он заслонен ветвями.

Мне хотелось знать, как поступят воины, когда вскарабкаются на утес и увидят веревку, спускающуюся к дереву. Ждать пришлось недолго: с вершины утеса полетели большие камни и с плеском упали в реку. Я услышал военный клич племени ассинибойнов.

Воинов я не видел, и они не могли меня увидеть: они стояли на вершине утеса, а я плыл у самого подножия скал, нависших над рекой, и почти касался каменной стены. Долго кричали они и скатывали по откосу большие камни, а меня все дальше и дальше уносило течением. Теперь я знал, как следует мне поступить. Придерживаясь берега, я увидел на желтом песке отпечатки ног тех трех воинов, которые вышли здесь из воды. Ступая по их следам, я выбрался на сушу, нырнул в кусты и, пробиваясь сквозь заросли, дошел до той самой рощи, где три ночи назад сделали мы привал. До меня доносился грохот падающих камней и воинственные крики врагов. Я был спасен: воины не видели, как я покинул помост…

Не знаю, долго ли швыряли они камни в дерево, не подозревая того, что все их усилия тщетны. Я пересек рощу и спустился в овраг, заросший кустами. Мое кожаное одеяло пропало. Тетива намокла. Я положил лук и стрелы сушиться на солнцепеке.

Длинным показался мне этот день. Плывя по реке, я, конечно, утолил жажду, но вскоре мне опять захотелось пить. От долгого поста я ослабел, и у меня кружилась голова. И мысль о сестре и других двух женщинах не давала мне покоя. Хорошо, если они послушались меня и днем прятались в зарослях. Но если они вышли из кустов, враги могли их заметить.

Когда высохла тетива моего лука, у меня легче стало на душе: теперь я не был безоружен. Однако я решил обратиться в бегство, если враги откроют мое убежище. Но счастье мне не изменило. В полдень я увидел, как воины, крадучись и припадая к земле, пробежали по опушке леса и скрылись из виду. Они не нашли моих следов, да и нелегко было их найти. Пробираясь от реки к оврагу, я избегал пыльных тропинок, проложенных зверями.

Как я обрадовался, когда стемнело и я получил возможность покинуть свое убежище! Я понятия не имел о том, где находится вражеский отряд — прячется ли он в роще либо же продолжает путь к верховьям или низовьям реки. Казалось мне, что воины рыщут где-нибудь поблизости, надеясь напасть на след одинокого врага, которого они согнали с дерева сновидений.

Луна еще не взошла. В темноте я ползком добрался до реки и, высоко держа над головой колчан и лук, переправился на другой берег. По тропинке я поднялся на скалу и, прячась за каменными грядами, направился к тому месту, где должны были ждать меня женщины. И снова счастье мне улыбнулось: я не увидел и не спугнул ни одного стада. Взошла луна, когда я спустился в ложбину и подошел к маленькому озерцу и зарослям, где, как надеялся я, спали женщины.

— Питаки! «Почти мать»! Асанаки! Где вы? — окликнул их я.

И тотчас раздался голос Сюйяки:

— Мы здесь, сын мой!

Они подбежали ко мне, обняли и в один голос спросили:

— А где же твое кожаное одеяло?

Я уселся тут же па траву и рассказал им все, что со мной случилось с тех пор, как мы расстались. Сестра протягивала мне кусочки жареного мяса, и я, не прерывая рассказа, с жадностью ел. Я начал дрожать, так как промок до костей, а ночь была холодная. Сюйяки заставила меня взять ее одеяло.

— Возьми его, — сказала она. — Мы с Асанаки можем завернуться в одно одеяло.

Когда я окончил свой рассказ, заговорила Сюйяки.

— Ясно, что боги с нами, — начала она. — Вспомни путь пройденный нами с тех пор, как мы расстались с нашим племенем. На каждом шагу угрожала нам опасность, и, однако, мы целы и невредимы. Во сне ты, сын мой, получил добрые советы от Столовой горы, и она прислала тебя сюда, где ты получил указание от сокола. Сын мой, это место нам не по душе, оно пугает нас, сотни призраков охраняют древнюю ловушку, и призраки эти нам враждебны. Но у тебя есть могущественный талисман, и мы останемся здесь, пока ты не откроешь великой тайны

— Завтра мы подумаем и посоветуемся, как следует нам поступить, — ответил я ей

Затем мы улеглись спать. Когда я проснулся, первая моя мысль была о врагах. Где они? Ушли или прячутся у реки, надеясь завладеть скальпом человека, которого они прогнали с утеса? Хотел бы я, чтобы они ушли своей дорогой! Наш запас мяса истощился, а я не смел охотиться, пока они находятся где-то поблизости.

Вскоре проснулись женщины. Сюйяки разделила оставшееся мясо и дала мне самый большой кусок. Мы ели и вели беседу. Я узнал, что за время моего отсутствия приходили на водопой к ближайшему озерцу два стада, но, почуяв человека, обратились в бегство. Я встревожился. Какой-нибудь случайный отряд мог спуститься в ложбину, чтобы узнать, кто спугнул бизонов. И если стада, приходя на водопой, будут обращаться в бегство, мне не удастся открыть тайну зазывателя. Ясно было, что мы должны выбрать другое место для стоянки.

Мы решили не привлекать внимания вражеских отрядов и, пока не стемнеет, оставаться в ложбине. Вскоре после восхода солнца большое стадо спустилось к водопою, находившемуся к западу от нас. Прячась в кустах, я близко подполз к животным. В стаде были самки, самцы не старше двух зим и детеныши, старые самцы держались пока в стороне от стада и бродили поодиночке или отдельными группами. Среди маленьких рыжих бизонов было несколько новорожденных, остальным шел второй-третий месяц. Те, которые уже умели бегать, все время гонялись друг за другом и доставляли немало хлопот матерям, боявшимся, как бы детеныш, отбившись от стада, не стал добычей волков

Все утро пролежал я в кустах, не спуская глаз с животных. Снова и снова задавал я себе вопрос, что должен я делать, чтобы бизоны, увидев меня, не обратились в бегство, а последовали за мной. Снова припомнил я, как зазывал стадо Маленькая Выдра. Я видел в подробностях все, что он делал, но зов его до меня не долетал, и я не узнал тайны зазывателя.

После полудня я увидел второе большое стадо бизонов, которые, пощипывая траву, направлялись как раз к тому месту, где мы лежали Женщины спали Я разбудил их и сказал

— Придется уйти, мы можем спугнуть это стадо. Я хочу, чтобы бизоны приходили сюда на водопой. Иначе я никогда не научусь зазывать стада.

Мы собрали свои пожитки, выползли из ложбины и спрятались в кустах между каменных гряд. Старухам не нравилось это место; они завели разговор о призраках, и Асанаки стала молиться на языке кроу. Но моя сестра заявила, что духи кроу ее не пугают.

— С тобой я никого не боюсь, — сказала она мне. — У тебя есть талисман.

Когда солнце спустилось к вершинам гор, я оставил Питаки лук и стрелы, взял свое ружье и пополз к краю пропасти Я хотел с вершины скалы осмотреть окрестности и узнать, ушли ли враги. Когда я полз между каменных гряд, над моей головой пролетел сокол «Не забудь, — сказал я, — что ты обещал мне помогать» Мне показалось, что он хочет ободрить меня, и я почувствовал радость.

На четвереньках я подполз к пропасти, припал к земле и посмотрел вниз; одна только макушка моя торчала из травы Тихо и мирно было в долине; я нигде не видел дыма, и ничто не указывало на близость врага. Взглянув на утес, где я постился, я едва мог узнать дерево сновидений, которое росло над пропастью, на нем не осталось листвы, и почти все его ветви были сломаны. Враги осыпали его градом камней, пока не увидели сквозь обнаженные ветви мой помост. Я засмеялся, представив себе, как были они удивлены, когда узнали, что я их перехитрил.

Хорошо, что к краю пропасти я подполз осторожно, как змея, крадущаяся к своей жертве! Хорошо, что, когда Старик сотворил этот мир, он сделал мою скалу выше, чем тот утес на другом берегу, где я постился: там, на том утесе, прятался дозорный. Когда в долину спустились вечерние тени, он вышел из-за каменной глыбы и стал размахивать плащом. Четыре раза повторил он свой сигнал, потом расстелил на земле одеяло и уселся.

Окинув взглядом долину, я увидел его товарищей, выходивших из той самой рощи, где мы жарили мясо. Их было пятеро, не считая дозорного, я узнал отряд, от которого бежал. Подойдя к утесу, они остановились и заговорили с дозорным, потом вшестером двинулись на запад и вскоре скрылись в надвигающейся ночи. Я знал, что они покидают эти края. Потеряв надежду найти меня, они продолжили путь. Шли они войной на племена, жившие по ту сторону гор.

Я вернулся к женщинам.

— Отряд ушел отсюда, — сказал я им.

— Как? Ты опять видел этих шестерых? — удивилась Сюйяки.

Я объяснил, что дозорный вызвал их из рощи, и они двинулись к верховьям реки. Она сказала, что это новый знак — боги с нами.

Много дней назад, когда мы шли речной долиной, я заметил маленький островок на реке, неподалеку от древней ловушки бизонов. Я предложил женщинам перебраться на этот островок и устроить там нашу стоянку. Старухам мой план понравился, и мы тотчас же отправились в путь. Островок находился неподалеку от берега, река здесь была мелкая, и мы перешли ее вброд. Остров густо зарос кустами, а в центре его раскинулась тополевая роща. Трудно было найти более безопасное место для нашей стоянки. Отряды воинов не прячутся на островах, если нет поблизости утеса или горы, откуда караульный обозревает окрестности. Здесь же берега реки были низменные.

Мы были так голодны, что ночью почти не спали. На рассвете я взял лук, стрелы и ружье и пошел к дальнему концу острова искать дичь. Вскоре на южном берегу показались три лося. Они пришли на водопой, и я надеялся, что, утолив жажду, они захотят отдохнуть на островке. Я не ошибся. Они напились и вброд перешли рукав реки, отделявший берег от островка. Вышли они на маленький мыс неподалеку от зарослей, где я спрятался.

Я был рад, что не придется стрелять из ружья. Мне не хотелось громким выстрелом будить всю долину. Положив ружье на землю, я взял стрелы и лук и пробрался сквозь кусты к узкой тропинке, по которой должны были пройти лоси. Ждать мне пришлось недолго. Лоси гуськом вышли на тропинку; они мотали головами, стараясь не задеть за острые сучья и ветви и не исцарапать новых нежных рогов.

Я спрятался за дерево у самой тропы; когда первый лось поравнялся со мной, я выстрелил, и стрела вонзилась между ребер. Я взял еще одну стрелу и ранил второго лося, но третий обратился в бегство раньше, чем я успел натянуть тетиву. Однако первые два лося были ранены смертельно: я слышал, как они бились в зарослях. Когда я подошел к ним, они уже не дышали. Я позвал женщин, и мы быстро содрали шкуры с животных и разрезали мясо на длинные полосы. Питаки тотчас же начала скрести ножом одну из шкур, приготавливая для меня одеяло.

Мы разложили костер из тополевой коры, которая почти не дает дыма, зажарили ребра лося и сытно поели. После полудня я помог женщинам построить вигвам из кольев, веток, коры и травы. Теперь мы могли разводить костер в этом вигваме, не опасаясь привлечь врагов. Все мы работали не покладая рук, так как знали, что на островке нам придется прожить много дней.

На следующий день я предполагал спрятаться неподалеку от ловушки и следить за стадами бизонов, приходящих на водопой, как велел мне сокол. Но вечером Питаки убедила меня изменить этот план.

— Брат, — сказала она, — времени у нас еще много, ты успеешь открыть тайну зазывателя, а я не могу не думать о лошадях, которых ты мне подарил. Конечно, они мирно пасутся в ущелье, но я боюсь, как бы у тех четырех, на которых ты надел путы, не были повреждены ноги. Пойди туда и надень путы на других лошадей.

— Правду ты говоришь, — ответил я. — Сделай новые путы, а завтра, на рассвете, я отправлюсь в дорогу.

Задолго до рассвета я взял ружье, немного мяса и покинул островок. Направлялся я к Столовой горе, тускло маячившей в лунном свете. Я шел быстро и ни разу не останавливался. Было около полудня, когда я спустился в маленькое ущелье. Лошади паслись на южном берегу речонки; увидев меня, они захрапели и обратились в бегство. Я пересчитал их; пропала одна лошадь — одна из тех, на которых я надел путы. За эти несколько дней животные одичали, и мне не сразу удалось их поймать. Путы не повредили ног лошадям, но все-таки я их надел на других лошадей. Потом я отправился на поиски пропавшей лошади. Вскоре я нашел ее на берегу речонки; половина ее была съедена, а на земле я увидел следы огромных медвежьих лап.

Я должен был или убить этого медведя, или увести лошадей из ущелья. Если я оставлю их здесь, лошади, на которых надеты путы, будут съедены. Я решил помериться силами с медведем. Не велик подвиг — охотиться на гризли, имея в руках одно из тех ружей, какими пользуетесь теперь вы, белые. Ваше ружье стреляет несколько раз подряд, а у меня было курковое ружье. Я знал, что, если первая пуля не убьет гризли, он меня растерзает раньше, чем я успею снова зарядить ружье. Для меня гризли был не менее опасным противником, чем воин враждебного племени. Долго я колебался. Наконец я зарядил ружье, спрятался в кустах, в сорока шагах от мертвой лошади, и стал ждать.

Гризли пришел, «когда начало смеркаться. Выйдя из зарослей, он направился к мертвой лошади. Величиной он был с самку бизона, но, конечно, гораздо ниже. Он шел смело напрямик; черные медведи осматриваются по сторонам, пока не убедятся, что опасность им не угрожает, но гризли никого не боится. Подойдя к мертвой лошади, он разгреб лапами траву и ветки, которыми покрыл свою добычу, потом оторвал большой кусок мяса от бедра и стал его пережевывать. Воспользовавшись тем, что он стоит неподвижно, я прицелился в правое его ухо и выстрелил. Гризли упал как подкошенный; пуля пронзила ему мозг, но он долго еще содрогался, словно хотел подняться и растерзать того, кто причинил ему боль.

Когда жизнь покинула его, я подошел к нему и принес его тело в жертву Солнцу. Себе я взял только когти и узкую полоску меха; в нее я хотел завернуть священную трубку, которую надеялся со временем приобрести. Потом я поел мяса, которое взял с собой, залег в кусты и проспал всю ночь. Домой, на островок, я вернулся к вечеру следующего дня. Женщины обрадовались, узнав, что я убил гризли, а сестра моя воскликнула:

Будь я мужчиной, я бы могла носить ожерелье из его когтей.

— Ты и теперь имеешь право носить эти когти, — отвечал я. — Ты помогла мне угнать лошадей, ты совершила подвиг. Возьми когти и сделай из них ожерелье.

Она приняла подарок и с гордостью надела на шею ожерелье.

Настали для нас мирные, спокойные дни. Военные отряды не рыскали больше в окрестностях; во всяком случае их не было видно. Каждое утро, на рассвете, я шел один либо с сестрой к ловушке или к дальнему концу каменных гряд, откуда следил за стадами, приходившими на водопой. В сумерках я возвращался на наш маленький островок и, поев, ложился спать.

Бизонов было очень много. Мирно паслись они на лугах, так как не настала еще та пора года, когда самцы переходят из одного стада в другое и нападают друг на друга. День за днем следил я за стадами; их было восемь-десять в окрестностях ловушки. Случалось, что детеныши отбивались от стада, а матери бросались за ними в погоню, спасая от волков, рыскавших поблизости. Не раз видел я, как стадо внезапно обращалось в бегство, хотя я знал, что не охотники его спугнули.» Почему они бегут? Что должен я сделать, чтобы они погнались за мной?«— снова и снова задавал я себе вопрос, но ответа не находил.

Быстро летело время — слишком быстро, казалось мне. Мы вели счет дням; каждый вечер сестра моя или я делали новую насечку на шомполе ружья. Изредка мы их пересчитывали: столько-то дней прошло, столько-то осталось; скоро вернется наш народ и племя плоскоголовых к устью реки. Все чаще призывал я на помощь всех наших богов, моих» тайных помощников «, в особенности сокола. Давно уже принесли мы им в жертву все ценные наши вещи, но помощи от них я не получил.

Тяжело было у меня на сердце в тот вечер, когда я сделал сорок пятую насечку на шомполе ружья. Через пять-шесть дней вернется наше племя, а я так и не открыл тайны зазывателя. Я чувствовал, что не могу встретиться с моими соплеменниками, пока не найду способа заманивать бизонов…

Проснувшись на следующее утро, я поел жареного мяса и на рассвете тронулся в путь. Со мной была Питаки. Подойдя к концу каменных гряд, мы увидели, что за ночь два новых стада приблизились к ложбине. Потом мы направились к краю пропасти, чтобы осмотреть долину. Но все было спокойно; я не увидел ни одного военного отряда. У подножия скалы паслось еще одно большое стадо, медленно спускавшееся к реке. Я знал — пройдет и этот день, а тайна так и останется неразгаданной. Стада будут пастись, отдыхать, ходить на водопой, и ничего нового не случится. В эту минуту я был уверен, что никогда не научусь зазывать бизонов.

— Покарауль ты вместо меня, — сказал я Питаки.

Завернувшись в шкуру лося, служившую мне одеялом, я лег на траву и заснул. Снилось мне, что сокол кружит над моей головой, но не успел я обратиться к нему за помощью, как Питаки схватила меня за плечо.

— Брат, проснись, проснись! — кричала она. — Посмотри на бизонов! Что-то случилось со стадом.

Глава Х

Я вскочил и посмотрел вниз. Бизоны спустились к реке, и несколько животных вошло по колени в воду. Вдруг одна самка отошла от стада и галопом помчалась прочь от реки. Бизоны, еще не вошедшие в реку, посмотрели ей вслед, потом рысцой побежали за ней. Топот копыт привел в волнение все стадо; вскоре на берегу реки не осталось ни одного бизона; все ускоряя бег, они неслись за самкой и, поднявшись по склону холма, скрылись из виду.

— Как ты думаешь, почему они убежали? — спросила Питаки.

— Самка заметила, что нет с ней ее детеныша, — предположил я. — Быть может, она спрятала его в кустах и забыла разбудить, когда стадо двинулось на водопой. А теперь она вспомнила о волках и побежала его спасать.

— Да, должно быть, так и было, — согласилась Питаки.

Я сел подле нее и задумался.

— Сестра, — сказал я, — будь у меня чудесная способность наших предков превращаться в животных, я мог бы зазывать бизонов. Я бы превратился в самку бизона и, подойдя к стаду, притворился, будто потерял детеныша. Я бросился бы его отыскивать, увлекая за собой все стадо.

И вдруг меня осенила мысль: а ведь это и есть ответ на мои молитвы и приношения. Именно это подсказывает сокол, раскрывая секрет. Я накроюсь шкурой бизона, на лошади приближусь к ним и увлеку их за собой к пропасти.

— Сестра! — воскликнул я. — Теперь я знаю, что нужно делать. Я могу превратиться в бизона, в» почти бизона «, я обману животных и увлеку их за собой. Вставай скорее! Вернемся в вигвам.

Мы спустились к реке и переправились на островок. Старухи сидели в тени большого тополя, около вигвама. Я рассказал им о том, как стадо бежало по следам самки и как пришла мне в голову мысль превратиться в» почти бизона «, чтобы заманить животных. Когда я закончил рассказ, они обе вскочили, обняли меня и заплакали от радости. Сюйяки сказала, что мы наконец вознаграждены за скитания, молитвы и жертвоприношения.

Потом, воздев руки, она стала взывать к Солнцу:

— Я стара! Недалеко то время, когда я должна буду уйти в страну Песчаных Холмов. О, Солнце, защити меня! Сохрани мне жизнь! Я хочу хоть разок увидеть, как сын мой зазывает для нашего народа стадо бизонов.

— Конечно, ты увидишь — и не один, а много раз, — сказала ей Асанаки.

Мурлыча какую-то песенку, женщины развели костер и стали жарить мясо.

Через несколько дней наше племя должно было вернуться к устью реки. Вот почему я решил немедля отправиться к Столовой горе, привести лошадей, а потом попытаться верхом на лошади заманить стадо бизонов. Поев, я покинул островок, захватил с собой кусок жареного мяса, ружье и веревку. Женщинам я приказал свить уздечки из оставшейся шкуры лося; я хотел, чтобы мы вчетвером верхом отправились к низовьям реки, навстречу нашему племени.

Поздно вечером добрался я до ущелья у подножия Столовой горы, но было уже слишком темно, чтобы отыскивать лошадей. Я спал до рассвета, а проснувшись, увидел, что лошади пасутся на склоне горы. Три из стреноженных мной освободились от пут. Я поймал четвертую, взнуздал ее и перерезал путы. Потом я поел, вскочил на лошадь и погнал табун к низовьям реки. Лошади отдохнули, отъелись, и мне никакого труда не стоило вести табун.

После полудня я въехал на высокий холм. Отсюда открывался вид на долину реки. Я остановил лошадь, осмотрелся по сторонам и хотел было ехать дальше, как вдруг увидел вдали длинную темную ленту, движущуюся по направлению к реке. Лента эта напоминала гигантскую змею; голова змеи скрылась в роще, а хвост ее извивался между холмов. Ошибки быть не могло: племя плоскоголовых спускалось к низовьям реки на несколько дней раньше назначенного времени. В первую минуту я обрадовался: теперь нам не грозит нападение неприятельских отрядов. Но, поразмыслив, я понял, что приход плоскоголовых помешает моей попытке заманить бизонов к древней ловушке кроу. Тогда я хлестнул лошадь и поскакал галопом, гоня перед собой табун. Остановившись на берегу против островка, я крикнул женщинам:

— Преградите путь табуну! Остановите его, а мне принесите веревки!..

Они быстро исполнили мое приказание. Для старух и для Питаки я поймал трех лошадей, а также выбрал и для себя свежую лошадь, маленького гнедого жеребца. Потом я сообщил старухам о приходе плоскоголовых и сказал, что нужно во что бы то ни стало их остановить. Пусть устроят они стоянку к югу от ловушки. Я боялся, как бы не спугнули они бизонов, которые паслись на равнине.

— А теперь, — добавил я, — соберите ваши пожитки и поезжайте навстречу плоскоголовым. Передайте им мои слова. Я вас провожу.

Сюйяки засмеялась:

— Он говорит, чтобы мы собрали наши пожитки, а у нас нет ничего, кроме медного котелка. Сын мой, сегодня утром мы доели мясо лося, которого ты убил.

— Не беда! — отозвался я. — Плоскоголовые вас накормят. А скоро и я пойду на охоту. Не мешкайте! Собирайтесь в путь.

Я их проводил по берегу реки, и они поехали навстречу плоскоголовым, а я повернул лошадь назад. Отъехав немного, я окликнул сестру и попросил ее дать мне одеяло из шкуры бизона вместо шкуры лося, которая была у меня. Она подъехала ко мне, передала свое одеяло и объявила, что вместе со мной вернется к ловушке. Она хотела посмотреть, как я буду зазывать бизонов.

— Ну что ж! Ты увидишь, как они снова убегут от меня, — отозвался я.

— Нет, нет, теперь они не убегут! — воскликнула она. — О, как я горжусь тобой! Я — сестра Апока, зазывателя бизонов, дарующего изобилие…

На закате солнца я привязал лошадь Питаки к бревну изгороди около старой ловушки. Ведя моего жеребца на поводу, мы поднялись по тропе на скалу и, шагая между каменных гряд, спустились к ложбине.

— Сестра, — сказал я, — давно уже преследует меня одна мысль. Однажды слышал я, как Четыре Рога сказал:» Зазывателю всегда грозит опасность, потому что он — пеший. Было бы хорошо, если бы он мог зазывать бизонов, сидя верхом на лошади «. Его слова запомнились мне, я не переставал о них думать. И если стадо пасется неподалеку от ложбины, мы сейчас узнаем, можно ли зазывать бизонов, сидя верхом на лошади.

На это моя сестра ничего не ответила. Я посмотрел на нее и увидел, что она опять молится.

Скоро мы поднялись на холм, находившийся между скалой и ложбиной, и с вершины этого холма увидели небольшое стадо, которое паслось по ту сторону ложбины. Я оставил сестре ружье, приказал ей спрятаться за грудой камней и вскочил на лошадь.

Как я уже говорил раньше, за ложбиной начиналась цепь низких холмов. Прячась за ними, я близко подъехал к стаду, припал к шее лошади, накрылся шкурой бизона, вывернув ее шерстью наружу, и выехал из-за холма. Медленно приближался я к стаду. Наконец бизоны меня увидели и подняли головы. Тотчас же я повернул лошадь назад, к ложбине, уцепился одной рукой за гриву, свесился вниз и тростинкой начал щекотать лошадь между задних ног. Она стала брыкаться, а я оглянулся и увидел, что стадо бежит за мной.

Был ли я рад? О, никогда еще я не был так счастлив. Мне хотелось выкрикивать слова благодарности богам, но я удержался от этого. Выехав из ложбины, я поскакал по направлению к пропасти, а бизоны быстро меня нагоняли. Если бы выскочили сейчас загонщики, стадо лавиной скатилось бы со скалы в ловушку. Видя, что бизоны меня нагоняют, я выпрямился, стал кричать и размахивать шкурой. Потом я свернул направо, а испуганное стадо повернуло налево и, миновав каменную гряду, умчалось на запад. Снова я повернул лошадь и направился к тому месту, где должна была ждать меня сестра. Но она уже бежала, приплясывая, мне навстречу.

— Ты их заманил! Ты их заманил! — кричала она. — О, брат, они бежали за тобой!

Она заставила меня сойти с лошади и крепко обняла. Мы оба были вне себя от радости и вряд ли сознавали, что делаем.

По тропе мы спустились к древней ловушке, Питаки вскочила на свою лошадь, и мы поскакали отыскивать плоскоголовых. Они еще не спустились к низовьям реки, и мы знали, что нужно их искать в верхнем конце долины.

Было уже темно, когда мы увидели красный отблеск костров и вигвамы, раскинутые у опушки большой рощи. Въехав в лагерь, я стал расспрашивать встречных, не видели ли они наших двух старух. Многие из женщин племени черноногих были замужем за плоскоголовыми, и дети их и мужья говорили на нашем языке.

Наконец одна из женщин пикуни отвела нас к тем, кого мы искали. Вождь плоскоголовых пригласил их в свой вигвам. Услышав наши голоса, они выбежали нам навстречу, и Сюйяки спросила:

— Ну что? Удалось тебе заманить бизонов?

— Да, да, — закричала моя сестра. — Все стадо бежало за ним к каменным грядам!

Плача от радости, старухи обняли меня, стали целовать и вознесли хвалу богам за их доброту ко мне. Вокруг теснились плоскоголовые. Старый вождь вышел из вигвама, приветствовал меня на родном мне языке и спросил:

— Что я слышу! Правда ли, что ты верхом на лошади заманил стадо бизонов?

— Да, правда, — ответил я. — Сегодня я это сделал.

Он взял меня за руку и повел в свой вигвам.

— Входи! Юный знахарь мой, входи! Мой вигвам — твой вигвам.

Я вошел, и он усадил меня на почетное место — на свое ложе из шкур в глубине вигвама. За нами последовали старшины и воины, а у входа толпились люди. Женщины угощали меня мясом и сушеным камасом, но я был так взволнован, что не мог есть. Да и плоскоголовым хотелось поскорее услышать мой рассказ. Отодвинув блюдо, я рассказал, как верхом на лошади заманил бизонов к пропасти, на дне которой находится древняя ловушка кроу. Слушатели были поражены; они вскрикивали от удивления и хлопали себя руками по губам… Потом они сообщили мне последние новости, спросили, как я думаю, придет ли мое племя в назначенный день к устью реки. И снова речь зашла о совершенном мною подвиге. Вождь сказал:

— Быть может, ты согласишься заманить для нас стадо? Многие из моего племени никогда не видели, как бизоны лавиной скатываются со скалы в ловушку. Я сам видел это только однажды и очень хотел бы посмотреть еще раз.

— Если мои вожди позволят мне, я постараюсь заманить для вас стадо, — ответил я.

Было уже поздно, когда все гости разошлись по своим вигвамам, и мы легли спать.

Утром я долго беседовал с вождем. Я просил, чтобы плоскоголовые покинули долину реки и обошли ловушку бизонов. Вождь охотно согласился исполнить мою просьбу. Когда взошло солнце, вигвамы были уже сложены, поклажа навьючена на лошадей, и вереница всадников змеей поползла к югу, прочь от реки. Вместе с вождем и тремя воинами я спустился к подножию скалы и показал им древнюю ловушку кроу. Подойдя к подгнившей изгороди, они вскрикнули от изумления, увидев толстый слой рогов и костей, покрывавший землю. Сколько животных погибло здесь в былые дни!..

— Как богаты вы, племена черноногих! — сказал мне вождь. — Беспредельны ваши равнины, и нужно путешествовать много дней, чтобы пройти их из конца в конец. А бизонов у вас столько, что за год вы не съедаете и десятой части годового приплода.

Да, я был рад, что живу на открытой равнине, а не в лесах, как плоскоголовые. Но и плоскоголовые не считались бедным племенем. Вместо бизонов и антилоп была у них другая крупная дичь и очень много лошадей.

Осмотрев ловушку, мы поднялись на равнину и вскоре присоединились к длинной веренице всадников… Ехал я впереди, рядом с вождем. Солнце заходило за горы, когда мы спустились к устью Солнечной реки. Тотчас же я пошел отыскивать то место, где мы спрятали наши вещи. К великой моей радости, никто не наткнулся на наш тайник в кустах, и все вещи были целы. Эту ночь мы спали в нашем собственном вигваме, на мягких шкурах. Но ужинали мы в гостях. Меня пригласил на пир вождь плоскоголовых, а женщины провели вечер со своими друзьями. Было уже поздно, когда мы вернулись в вигвам и улеглись спать.

На следующий день караульные принесли весть, что вдали показались пикуни. Когда весть разнеслась по всему лагерю, мужчины, женщины и дети нарядились в лучшие свои одежды. Воины вскочили на коней, я последовал их примеру, и мы поехали навстречу пикуни.

Поздно вечером вел я беседу с Не Бегуном. Встретились мы с ним раньше, но поговорить не успели. Он показал мне только моих лошадей и сообщил, что ни одна не пропала. Когда я вошел в его вигвам, он крикнул:

— Добро пожаловать, Апок, Дарующий Изобилие! Твоя сестра и Сюйяки обо всем мне рассказали.

Тогда я высказал вслух то, о чем все время думал:

— Один раз я заманил бизонов, но, быть может, больше мне никогда не удастся зазвать стадо. Я боюсь еще раз испробовать свои силы.

— Не будь трусливым, — сказал мне Не Бегун. — Конечно, ты научился зазывать бизонов, и неудачи быть не может. Два месяца мы с тобой не виделись; расскажи мне, что случилось за это время.

Когда я окончил свой рассказ, нас позвали в вигвам Одинокого Ходока, где мы застали вождя плоскоголовых и старшин обоих племен. Снова пришлось мне рассказывать о том, как верхом на лошади я заманил бизонов. Все слушали внимательно; трубка, переходившая из рук в руки, погасла, а Одинокий Ходок забыл ее разжечь.

Рассказав, как бизоны последовали за мной к древней ловушке кроу, я заметил, что слушатели недоверчиво относятся к моим словам. Раздосадованный, я крикнул:

— Дайте мне возможность еще раз заманить стадо, и тогда вы узнаете, что я открыл тайну!

— Будь по-твоему, сын мой! — отозвался Одинокий Ходок. — Две ночи мы будем отдыхать здесь, потом переселимся к древней ловушке, починим изгородь, и ты заманишь для нас стадо.

Вернувшись в свой вигвам, я долго не мог заснуть. Мне было страшно; я жалел о том, что вождь принял мое предложение. Что, если постигнет меня неудача? Я знал, что не найду покоя, если не удастся мне заманить бизонов в ловушку.

В течение следующего дня между плоскоголовыми и пикуни шла оживленная меновая торговля. Потом охотники из племени плоскоголовых переправились на другой берег реки и убили много бизонов, а вечером оба племени пировали. Меня и Не Бегуна приглашали то в один, то в другой вигвам, и я должен был снова и снова рассказывать о своем подвиге. Но говорил я мало и без всякого воодушевления. Тревожно было у меня на душе. Хотелось остаться одному, сосредоточиться и молиться.

Утром мы снялись с лагеря и отправились в путь. Ехали мы по южному берегу реки и, доехав до ловушки, расположились станом как раз против нее. Вожди обоих племен отдали приказ, чтобы никто, кроме караульных, не смел переправляться на другой берег. И все лошади паслись на южном берегу.

По примеру Маленькой Выдры и других зазывателей я раскинул свой вигвам в стороне от большого лагеря. Вместе с, караульными я переправился через реку, поднялся на скалу и увидел стадо бизонов, которые паслись неподалеку от ложбины.

— Следите за бизонами и известите меня, когда они приблизятся к каменным грядам, — сказал я караульным. — Сегодня я начну поститься.

Я чувствовал смущение. Казалось мне — я был еще слишком молод, чтобы отдавать приказания.

Асанаки по-прежнему жила в нашем вигваме. Когда пришли пикуни, она отыскала двух своих дальних родственников, но предпочла остаться с нами, а мы были обрадованы ее решением. Но сейчас мне пришлось отослать ее и Питаки в вигвам Не Бегуна, так как с этого дня начался для меня пост. Сюйяки выкрасила себе лицо и руки черной краской и осталась со мной в вигваме. Вместе мы пели Песню древнего бизона и другие священные песни…

Настал третий день поста. Вечером вернулась Сюйяки, ходившая к реке, и сказала, что старая ловушка уже исправлена. Сюйяки встретила мою сестру, которая знаками сообщила ей, что воины построили высокую прочную изгородь.

— Боюсь, что напрасно они работали, — сказал я. — Вряд ли удастся мне заманить бизонов в пропасть.

— Как не стыдно тебе говорить такие слова! — прикрикнула на меня старуха. — Вспомни два прошедших месяца. Разве ты не видишь, что боги тебе покровительствуют? Конечно, ты заманишь стадо в ловушку. Споем-ка еще разок Песню древнего бизона.

Ее слова меня подбодрили. Мы спели Песню бизона и Песню волка и все другие древние песни, а когда стемнело, легли спать.

Настал четвертый, и последний, день поста. На рассвете подбежал к моему вигваму караульный и сказал, что большое стадо бизонов показалось по ту сторону ложбины, как раз против каменных гряд. Я послал караульного к Не Бегуну с просьбой привести мне маленького гнедого жеребца. Когда его привели, я взял шкуру бизона и хлыст, а затем вскочил на лошадь. Переправившись через реку, я поднялся на скалу и увидел очень большое стадо, двигавшееся по направлению к ложбине. Я сказал четырем караульным:

— Пусть один из вас переправится на другой берег и позовет людей. А вы трое останьтесь здесь и предупредите загонщиков, чтобы они шли медленно и не показывались стаду.

Ведя лошадь за уздечку, я отошел в сторону и уселся на землю. Я не спускал глаз с бизонов и молился. Вскоре услышал я тихие шаги людей, пробиравшихся вдоль каменных гряд, но я на них не смотрел. Подошел Не Бегун и сел подле меня. Когда он заговорил, голос его дрожал, и я заметил, что руки его трясутся, словно от холода. Я тоже весь дрожал.

— О, сын мой, — сказал он, — я так боюсь за тебя, что у меня даже в глазах темнеет. Неужели постигнет тебя неудача? Нет, во что бы то ни стало ты должен заманить стадо в ловушку!

— Молись за меня! — ответил я. — О, как мне страшно идти туда! Но я должен и я иду!

С этими словами я встал, вскочил на лошадь и, проехав между каменных гряд, спустился в ложбину. Выехав на равнину, я остановил лошадь у подножия холма, заслонявшего от меня стадо, и оглянулся. Загонщики шли вдоль каменных гряд, и я подождал, пока все они не заняли своих мест… Тогда я выехал на холм. Стадо увидело меня, и в эту минуту я снова обрел уверенность в своих силах.

Когда первая самка повернула голову и уставилась на меня, я припал к шее лошади. Длинная шкура закрывала и меня и мою лошадь, и для животных, смотревших на меня издали, я был бизоном — быть может, несколько странным, но все-таки бизоном. Я не дал им присмотреться внимательнее. Повернув лошадь, я пощекотал ее хлыстиком между задних ног, а когда она начала брыкаться, поскакал к каменным грядам. Стадо тотчас же последовало за мной.

Прислушиваясь к оглушительному топоту копыт за спиной, я мчался все быстрее и быстрее, пересек ложбину и выехал к каменным грядам. Стадо меня нагоняло. Тогда я повернул на восток и, проехав между нагроможденных камней, скрылся за восточной грядой. О, как я был счастлив, когда, оглянувшись, увидел, что бизоны мчатся прямо к пропасти! Из-за гряд выскакивали загонщики; они кричали, размахивали плащами, заставляя животных ускорить бег. Гремели копыта, облако пыли вилось над стадом. Срываясь со скалы, бизоны лавиной катились в пропасть. Когда последняя старая самка рухнула вниз, загонщики по тропинке сбежали к ловушке.

Я остался один между каменных гряд. Подъехав к краю пропасти, я сошел с лошади, опустился на землю и посмотрел вниз. Гигантские туши громоздились одна на другой, воины добивали искалеченных животных.

Когда был убит последний бизон, женщины тоже вошли за ограждение и вместе с мужчинами начали сдирать шкуры с животных и рассекать туши. Целый день кипела работа. Долго сидел я на вершине скалы, потом спустился к ловушке. Мужчины и женщины приветствовали меня громкими возгласами:

— Апок! Апок! Вот идет Апок, Дарующий Изобилие!

Долго не смолкали крики. Вы можете себе представить, как счастлив я был.

Так я стал зазывателем бизонов. В течение многих лет заманивал я стада для моего племени и для других — сиксика, кайна, а также для большебрюхих. Работы было много, и от четырех племен я получал щедрые дары. Со временем и другие молодые люди научились зазывать бизонов, но в моем племени я был единственным зазывателем. А затем белые построили Форт-Бентон, и торговцы стали скупать у нас шкуры бизонов. На шкуры был большой спрос. Наши воины ежедневно ходили на охоту и убивали бизонов, в прериях гнили и поедались волками тысячи и тысячи туш бизонов. В лагере всегда было много мяса.

Теперь никто не нуждался в моих услугах. Через три года после постройки форта я в последний раз заманил стадо для моего племени. С тех пор я должен был или сам ходить на охоту, или посылать кого-нибудь, когда запас мяса в нашем вигваме приходил к концу.

О, как бы я хотел, чтобы белые никогда не появлялись в нашей стране!

Джеймс Уиллард Шульц 

БОЙНЯ НА САН-РИВЕР

Рассказ воина-пикуни Три Солнца


Осенью 1833 года пикуни уничтожили большой военный отряд кроу* на реке Скалистого Мыса или, как позже её прозвали торговцы мехами, реке Сан. Повесть об этом побоище и всём, что к нему привело, часто и обстоятельно рассказывал Три Солнца, знаменитый вождь и воин пикуни. Он умер в своём лагере на реке Две Священных Палатки, в резервации черноногих в Монтане в 1896 году — спустя более чем шестьдесят лет после этого боя. Эта история приводится здесь как, как он обычно излагал её нам, насколько я смог вспомнить спустя прошедшие с тех пор годы.

****************************************************************************************

В те далекие дни долины рек Скалистого Мыса, Молочной* и Большой* были излюбленными местами зимовки нашего народа. Они хорошо прикрывали палатки от ветра, там было много топлива, а бизоны, вапити, олени, антилопы и бобры водились в изобилии. Когда мне пошло восьмое лето, наше племя — пикуни — после продажи мехов белым торговцам на Большой Северной Реке двинулось зимовать на юг и как обычно разбилось на несколько лагерей, чтобы было легче охотиться на дичь и ставить капканы на пушного зверя.

Так получилось, что мой отец, Медвежий Вождь, поставил свой лагерь (около сорока палаток)на Молочной реке, вблизи Холма Краснокожего Старика (ныне Холм Знахаря), Телячий Взгляд, у которого было сорок палаток, расположился на реке Скалистого Мыса, как раз там, где позже дорога белых* пересекла водный поток.

Вождь Большое Озеро со своими очень многочисленными палатками двинулся на Большую реку и разбил свой лагерь там, где много лет спустя жили черные платья*. Не так уж далеко вниз по течению от Старой миссии расположился лагерь Надежного Щита. Большой Скунс же поставил свой лагерь, состоявший из многих палаток, на реке Скалистого Мыса, вблизи ее впадения в Большую реку.

Наступил месяц падающих листьев*, и несколько мужчин из лагерей моего отца и Телячьего Взгляда выступили в поход за лошадьми племени плоскоголовых*, направившись вдоль реки Две Священных Палатки к ее верховьям.

Среди них было четыре человека из лагеря Телячьего Взгляда, включая Большого Змея. Он славился самыми длинными волосами во всем нашем народе, среди всех мужчин и женщин. Волосы у него были седыми, а косы такими длинными, что при ходьбе почти касались земли. К правой передней косе всегда была привязана белая раковина с семью дырками. Они изображали Семерых*, которым он поклонялся. Они явились ему в ниспосланном Солнцем вещем сне и объявили, что будут его могучими «тайными помощниками».

Наш военный отряд ушел в набег на плоскоголовых в месяц падающих листьев, а вернулся, когда уже пришла зима. Но возвратились лишь воины из лагеря моего отца — они примчались, распевая песни, гоня захваченный у плоскоголовых большой табун лошадей и с гордостью размахивая скальпами врагов.

И они сразу же спросили нас об остальных четырех участниках своего отряда: Большом Змее, Желтой Ласке, Отрезанном Пальце и Новой Шкуре. Видели ли мы их, слышали ли что-нибудь об их возвращении?

Услышав, что мы об этих людях ничего не знаем, они рассказали, что вскоре после того, как отряд перевалил через Становой Хребет Мира, Большой Змей и трое его товарищей покинули их и пошли на север против народа кутене. Вернувшимся хотелось бы знать, какого успеха они добились.

На другое утро по возвращении отряда отец велел мне пойти к нашим лошадям и привести двух — его собственного обученного охоте на бизонов скакуна по кличке Короткий Хвост и мою любимую лошадь, которую звали Полосатой Мордой. Он собрался на охоту, а я должен был сопровождать его и помогать разделывать добычу.

Вскоре я уже привязал этих коней перед нашей палаткой. Мать поставила перед нами еду. Мы хорошо поели, сели верхом и поехали на юг, ожидая, что вскоре наткнемся на стадо бизонов. Но, когда мы поднялись на гребень, откуда хорошо просматривалась равнина, мы их не увидели. Мы ехали все дальше и дальше. Наконец, отец воскликнул:

— Все это так странно! Три дня тому назад здесь повсюду паслись бизоньи стада, а теперь нет ни одного. И ведь наши охотники сюда не ездили. Почему же стада исчезли так неожиданно? Просто ума не приложу. Сдается мне, что это предостережение о какой-то угрожающей нам неведомой опасности.

— Тогда давай поедем домой или поохотимся к северу от лагеря, — предложил я.

— Нет. Мы поедем дальше. И внимательнее следи за тем, что откроется впереди, — ответил отец.

Мы продолжили свой путь, по-прежнему не видя не только бизоньих стад, но даже одиночных старых быков. И вот мы оказались у большого озера, поросшего по берегам хорошей травой. На нем кормились и отдыхали большие стаи лебедей, гусей и уток. Они громко перекликались, время от времени та или другая стая поднималась и направлялась на юг — в страну вечного лета.

— Этим птицам лучше, чем нам, — сказал отец. — Они могут скрыться там,

где не бывает Творец Холода, а мы вынуждены сносить его снег и стужу.

— Но почему мы не можем тоже уйти в эту страну вечного лета? — спросил я. — Мы не в состоянии этого сделать по серьезной причине: по дороге к ней

живет так много враждебных племен, что они могли бы нас всех перебить.

Вскоре после того, как он ответил на мой вопрос, мы поднялись на небольшую возвышенность на южном берегу озера и обнаружили, что не так далеко от нас стоит группа мужчин —у них не было лошадей. Несомненно это был чей-то военный отряд.

Увидев нас, один из них выступил вперед и сказал на языке знаков:

— Побудьте с нами. У нас добрые сердца. Меж нами будет мир.

— О, не пойдем туда. Это наши враги. Они убьют нас! — воскликнул я, обращаясь к отцу. А мужчина вновь стал подавать знаки и на этот раз передал: — Подъезжайте к нам. Побудьте с нами. Покурите вместе с нами. Мы — кроу. Мы будем вашими друзьями.Тогда отец сказал: — Сын мой, хотя они и кроу — наши злейшие враги — я не могу выказать трусость.

Мне придется принять их предложение и выкурить с ними трубку. Поэтому пойдем к ним*.

О, как я был напуган, когда мы приблизились к этим многочисленным кроу

— а их было пятьдесят три человека! Все они были хорошо вооружены и мрачно наблюдали за нами. После того как мы подъехали к ним и спешились, их вождь передал нам знаками:

— Очень хорошо, что вы согласились выкурить трубку с нами, кроу. Расскажите теперь, кто вы? Отец ответил ему также на языке знаков:— Мы — пикуни.

А затем, поскольку для мужчины недостойно самому называть свое имя, он обратился ко мне: — Сын мой, скажи им, кто я.Весь трепеща, я повиновался ему и передал знаками:

— Это мой отец. Его имя — Медвежий Вождь. Он вождь пикуни.

— Хорошо, — также знаками ответил кроу. — Ты — Медвежий Вождь, вождь пикуни. А я — Раскрашенный Щит, вождь кроу. Давай сейчас присядем, покурим и обстоятельно поговорим. При этом он указал на небольшую взгорок, с которого ветер сдул снег. Мы направились туда и расселись в кружок. Раскрашенный Щит велел одному из мужчин наполнить табаком и разжечь длинную трубку, и все по очереди стали ее курить.

Когда она дошла до отца, я почувствовал себя лучше и сказал ему:

— Ты куришь с ними трубку мира, теперь мы в безопасности. Они не причинят нам никакого вреда. — Это было бы так с любым другим вражеским военным отрядом, — услышал я в ответ. — Но не с кроу. Они — лжецы. Для них трубка мира ничего не значит.

Сын мой, я должен быть очень осторожным с ними, иначе здесь нам и

придёт конец. И я опять преисполнился страхом.

Между тем, трубка прошла по кругу, ее выкурили, затем снова наполнили табаком и она опять двинулась вкруговую. А мой отец и вождь кроу все продолжали беседу знаками. Раскрашенный Щит заявил, что ведет свей отряд, чтобы перевалить Становой Хребет Мира* и сделать набег на табуны народов, живущих на западной его стороне.

В свою очередь, мой отец объяснил, что мы держим путь из лагеря на Молочной реке, чтобы посетить вождя пикуни Телячий Взгляд на реке Скалистого Мыса. Как я был поражен, услышав такое! Я чуть не вскрикнул от удивления, но вовремя сдержался, прекрасно зная — все, что ни говорит отец, все, что он ни делает, имеет серьезную причину. Затем отец сказал Раскрашенному Щиту:

— Друг мой, взгляни: Творец Холода идет с севера и несет еще более сильный ветер и снег. Тебе и твоим друзьям будет лучше отправиться со мной отдохнуть в лагерь Телячьего Взгляда. Вы хорошо поедите, выспитесь в теплых палатках, а утром, набравшись новых сил, отправитесь в путь дальше.

Все кроу посмотрели на север. И правда, Творец Холода приближался, скрываясь в темной туче, быстро накрывавшей равнину. Раскрашенный Щит ответил: — Медвежий Вождь, ты прав. Творец Холода действительно приближается.

Мы будем рады пойти с тобой на ночлег в лагерь твоих друзей. И давай двинемся сейчас же. Ты и твой сын поведете нас. Пустите своих лошадей рысью. Мы от вас не отстанем. Не успели мы пройти и небольшого расстояния, как Творец Холода обрушился на нас таким свирепым ветром и снегом, что мы почти совсем ослепли и с трудом могли разглядеть друг друга. Но отец был уверен в верности направления. Когда же мы приблизились к реке Скалистого Мыса, Творец Холода внезапно исчез, буря прекратилась и в чистом и ясном небе вновь засияло Солнце. С холма на берегу реки мы взглянули вниз на лагерь Телячьего Взгляда. Но вместо сорока палаток его рода, увидели только десять! Отец простонал:

— Хайя, хайя! О, какое несчастье это нам сулит! Их здесь так мало! О Солнце!

Сжалься над нами! Помоги нам как-нибудь избежать беды от этих многочисленных кроу

Между тем Раскрашенный Щит стал спрашивать его знаками:

— Те палатки внизу и есть тот лагерь твоих друзей из вашего племени?

Прикинувшись, что всё в порядке, отец ответил:

— Да, там внизу мои родичи. Пойдём к ним. У них добрые сердца. Скоро вы

сможете хорошо отдохнуть у костров в их палатках, досыта наесться и выкурить трубку.

Объявив это, он повел нас вниз, громко распевая нашу песню мира и дружбы.

А из палаток уже выбежали все люди во главе с Телячьим Взглядом. Мужчины стояли наготове с оружием, за ними — женщины. О, какой испуг был в широко раскрытых глазах женщин и детей! Телячий Взгляд, положив свое ружье, вышел встретить нас. Отец сказал ему, повторяя произнесенное знаками:

— Телячий Взгляд, это Раскрашенный Щит и его военный отряд кроу. Я пригласил их переночевать у вас. — Хорошо, хорошо, — передал знаками глава рода Раскрашенному Щиту. — Предводитель кроу, мы рады, что вы пришли сюда. Все вы можете отдохнуть, покурить и поесть с нами. Но моя палатка не вместит всех вас. Поэтому раздели своих людей: пусть часть будет в моей палатке, а остальные—у моего брата, Бегущего Кролика.

— Я сделаю так, как ты сказал. Ты очень великодушен, — ответил ему на языке знаков Раскрашенный Щит. Затем он повернулся к своим и по имени перечислил тех, кто должен был идти к Бегущему Кролику. Вскоре мы уже сидели в палатке Телячьего Взгляда, а его жены торопливо готовили для нас пищу. Хозяин наполнил табаком длинную трубку и передал Раскрашенному Щиту, чтобы он ее раскурил. Когда она пошла по кругу затеявших общий разговор кроу, отец спросил у Телячьего Взгляда: — Почему вас так мало? Где остальные люди вашего рода? — Три дня тому назад они отправились на Реку, Унёсшую Щит*, охотиться на горных баранов — О, если б я знал, то отвёл бы этих кроу в свой лагерь, а не в твой! Их так много, а нас мало. Я чувствую — эта ночь может стать последней для всех нас.

— Но, когда ты встретил их, они курили с тобой трубку мира, разве не так? И здесь они курили с нами. Тебе совсем не нужно беспокоиться о нас. Курящие трубку мира, не могут причинить вреда тем, кто её им преподнёс.

— Если бы они были плоскоголовыми, кутене или другими врагами, это всё было бы правильно. Но наши злейшие враги, кроу — другие люди. Ты хорошо знаешь, какие они лжецы…

— Нет, все же, покурив с нами, они на нас не набросятся. Поэтому оставь опасения. Я уверен, что завтра утром эти кроу с миром продолжат свой путь, — заключил Телячий Взгляд. После этого отец умолк. Он сидел и смотрел в огонь. Женщины поставили перед нами угощение, но он поел очень немного и не принимал участия в разговоре знаками, который вели с кроу Телячий Взгляд и несколько других мужчин лагеря, пришедших в гости покурить трубку. Одним из них был Маленькая Выдра, чья палатка была четвертой от нас по счету. Уже наступила ночь, когда мы закончили свое пиршество. Телячий Взгляд снова набил табаком свою длинную трубку и пустил ее по кругу собравшихся. Раскрашенный Щит рассказывал, как однажды он с друзьями совершил набег на лагерь Носящих Пробор*. Вдруг мы вздрогнули от пронзительных воплей женщин, жен Маленькой Выдры. Одна из них кричала:

— Маленькая Выдра, иди сюда! Скорее! Твоя собака, Куцый Хвост притащила свежий скальп… К ней присоединился голос другой жены: —Маленькая Выдра! Это длинная прядь волос с раковиной Большого Змея. Без сомнения, эти кроу убили его, а скальп спрятали здесь в снегу. При этом известии мы, пикуни, воззрились вопросительно друг на друга. Как только Маленькая Выдра поднялся и поспешно вышел, предводитель кроу спросил знаками у Телячьего Взгляда: — Там подняли крик женщины, они чем-то испуганы. В чем дело?

— Ничего особенного. Какая-то собака укусила одну из жен Маленькой Выдры, — получил он ответ. Мой отец обратился к Телячьему Взгляду:

— Нам остается только одно. Кто-то должен поспешить за помощью к Большому Озеру и еще до рассвета привести сюда его самого и побольше его испытанных в боях воинов. — Я отправлю моего сына, Птичьего Треска, на самом быстром скакуне, вызвался Белый Волк.

— Да, сделай это, но пока не вскакивай и не торопись выходить. За нами наблюдают. Я вскоре дам тебе повод выйти. И действительно, кроу были обеспокоены. Они сидели в напряженных позах и с подозрением следили затем, как переговариваются мой отец, Телячий Взгляд и Белый Волк, а время от времени и сами тихо перешептывались. Между тем, Телячий Взгляд стал шарить рукой в сумке, где хранился табак, затем еще в одной у изголовья своего ложа. Он сдвинул брови, заворчал и обратился к Белому Волку, повторив сказанное знаками:

— Мой табак, купленный у белых людей на севере, весь вышел. У тебя его много. Принеси немного, чтобы наши друзья кроу и мы могли покурить.

— А! А!* — воскликнул Белый Волк. Он встал, не спеша закутался в свой бизоний плащ и вышел из палатки. Прикидываясь беззаботным и беспечным, Телячий Взгляд заулыбался и стал напевать как бы про себя песню мира. Затем он повернулся к Раскрашенному Щиту и просигналил ему:

— Вождь, расскажи нам о своем путешествии: где разбил свой лагерь ваш народ, когда вы его покинули и что вас занесло в страну пикуни. Раскрашенный Щит ответил так:

— Мы оставили наш народ там, где река Горный Баран впадает в реку Вапити. Это было сорок ночей тому назад. Там мы пересекли реку Вапити. Через Большую реку мы переправились у места, где в нее впадает ваша Медвежья река. Затем мы долго двигались вверх по вашей Молочной реке, а дальше — напрямик по равнине. Мы собирались перейти высокие горы в верховьях вашей реки Две Священных Палатки. Мы пришли издалека. Мы устали. Очень хорошо, что сегодня мы поели с вами, отдохнули и покурили табаку. Завтра мы вновь будем в силах продолжить путь. На эти речи мой отец сказал Телячьему Взгляду: —Лжец. Они не идут в горы. Они уже были там. Где-то там они убили нашего Большого Змея, а также, без сомнения, и троих его товарищей тоже. Раскрашенному же Щиту он передал знаками: — Мы очень рады, что ты и твои друзья отдыхаете здесь вместе с нами. Завтра вы все наберетесь сил, чтобы перевалить через эти высокие горы.

Между тем, вернулся Белый Волк. Когда он вошел, одна из жен Телячьего Взгляда не удержалась и воскликнула: — Белый Волк, ты отправил своего сына за помощью для нас? Тогда мой отец затеял с кроу разговор о том, как он водил военный отряд в набег на табуны народа, раскрашенного в голубое*, в страну далеко за Становым Хребтом Мира. Я же поднялся, плотно завернулся в свой плащ и вышел на воздух. Прямо перед входом были привязаны быстрые скакуны, принадлежавшие хозяину палатки. Как мне захотелось вскочить на одного из них и ускакать прочь! Но я не мог покинуть отца, не должен был проявлять трусость. Я обязан был разделить его судьбу. У меня крепла уверенность, что кроу собираются нас всех убить. Вокруг лагеря паслись лошади Телячьего Взгляда и его людей, сотни голов. Конечно, кроу представляли сейчас, как много коней они добудут; как они будут горды, если угонят их в лагерь своего народа в низовьях реки Вапити; как счастливы будут они, все их люди, когда они прискачут туда, размахивая скальпами и ружьями, которые они захватят у нас, и будут кричать, что перебили целый лагерь пикуни! У меня не было уверенности, что наш гонец успеет вовремя привести Большое Озеро и его воинов, которые нас спасут.

Но может быть, тот скальп, который кроу спрятали, а наша собака нашла, не принадлежал Большому Змею? И я решил, что должен сам увидеть его. В то же время мне очень не хотелось смотреть на него. При одной мысли о том, что придется его увидеть, мне становилось нехорошо. Но мне надо было это сделать! Я должен был точно выяснить, принадлежал ли этот скальп владельцу могущественной Трубки Грома. Как только я опустил за собой занавеску в палатке Маленькой Выдры, его жены тихо заплакали от страха. Я спросил их: — Женщины! Вы уверены, что это волосы с головы Большого Змея?

— Эта коса точь в точь такая, что была у него, — ответила Женщина-Барсук. — Мы уверены в этом, — заявила Женщина-Копье — «жена, которая сидит рядом с ним», старшая жена Маленькой Выдры.

— Но вы можете ошибаться, — настаивал я.

— Ты можешь взглянуть сам. Женщина-Барсук, покажи ему.

— Ну нет, — ответила та, вся дрожа. — Я не могу и прикоснуться к нему.

Затем она указала мне: — Он под этой телячьей шкурой. Посмотри сам. Я прошел между двумя ложами, встал на колени, сунул руку под шкуру и нащупал что-то холодное и влажное. Это оказался еще полусырой скальп. Я вытащил его, распрямился и поднял его вверх, на уровень своих плеч. Длинные волосы с привязанной ракушкой имели на конце тесёмки из меха выдры и касались земли. В раковине было семь дырок. Без всякого сомнения, это была коса с правой стороны головы Большого Змея! Я положил её обратно под шкуру и повернулся, чтобы уйти, но Женщина-Копье остановила меня. — Мальчик, иди скажи нашему мужу, чтобы он шёл сюда, взял ружьё и оставался с нами, сделав всё, что сможет, для нашей защиты, — стала она умолять меня. А Женщина-Барсук добавила:

— По дороге зайди в палатку Священной Ласки и попроси его помолиться Высшим спасти нас от кроу. Я направился в палатку Священной Ласки, владельца магической трубки, украшенной оленьими зубами. Его там не оказалось. Но его «жена, которая сидит рядом», Женщина-Антилопа, возглавляла влиятельное тайное общество — Женское Собрание Матокикс. На ней было надето священное облачение с перьями совы и она молила Солнце спасти нас. Две другие жены поддерживали её моление, их щёки были мокры от слёз. Испуганные дети сидели молчаливые и притихшие. Я выполнил просьбу Женщины-Барсука, и Женщина-Антилопа сказала мне:

— Я уже молюсь. Ты из палатки Телячьего Взгляда. Побыстрее возвращайся туда и скажи нашему мужу, что мы ждём, чтобы он пришёл и остался с нами. Наши с отцом лошади стояли стреноженные у палатки Телячьего Взгляда. Я подошел к ним. Они стояли с опущенными головами, голодные, ведь спутанные ноги не позволяли им добывать траву из-под снега. Я снял с них путы и сказал: — Получите свободу и отправляйтесь кормиться; похоже, что нам больше не придется на вас разъезжать.

Когда я вошёл в палатку, кроу пристально посмотрели на меня. Некоторые из них о чем-то тихо переговаривались между собой. Я передал Маленькой Выдре и Священной Ласке просьбы их жен, но они не сдвинулись с места. Между тем моему отцу, Телячьему Взгляду, да и остальным было уже тяжело поддерживать с кроу интересный и занимательный разговор на языке знаков. Отец рассказывал о своих военных тропах, забавных случаях с животными и расспрашивал вождя кроу о его делах. Но было ясно видно, что все очень устали. Наконец Телячий Взгляд вышел из палатки, а затем вернулся и сказал:

— Семеро показывают, что сейчас полночь. Я знаю, что вы, кроу, устали. Поэтому я предлагаю: мои жены и я перейдем в палатку Священной Ласки. А вы сможете лечь спать здесь и с удобством отдохнуть. Рано утром мы вернёмся к вам, поедим и покурим с вами, прежде чем вы покинете нас и отправитесь через высокий Становой Хребет Мира. На это вождь кроу прожестикулировал:

— Ты сказал хорошо. Ты очень щедр. Когда наступит день, мы будем рады есть с вами и курить — Тогда мы пойдём, — объявил знаками Телячий Взгляд и велел своим женам собрать и вынести их бизоньи шкуры и одеяла. После этого мы, пикуни, все вышли и остановились возле палатки Священной Ласки в нерешительности, что делать дальше. Белый Волк заявил:

— Может, будет лучше, если мы отправим женщин и детей в прибрежный лес. Пусть убегут подальше, на сколько смогут. Мы же, мужчины, останемся здесь и сделаем всё возможное при нападении кроу. Но мой отец возразил:

— Нет, этого делать нельзя. Кроу следят за нами. Когда женщины и дети побегут прятаться в зарослях, кроу сразу же нападут на нас. Но они хотят по возможности лучше отдохнуть. Несомненно они решили напасть на нас с восходом, когда можно будет точнее прицеливаться. Поэтому я предлагаю, чтобы все разошлись по своим палаткам, погасили костры и заставили кроу думать, что мы ничего не подозреваем. Они не убьют нас, если наш гонец приведет Большое Озеро и его воинов сюда до рассвета. За это все и молитесь. И молитесь ревностно. Только он закончил, как одна из жён Телячьего Взгляда заплакала, причитая:

— О, нет? Не удерживайте нас здесь! Разрешите нам, женщинам и детям, убежать в прибрежную рощу… Телячий Взгляд зажал ей рот рукой и держал так, пока она не успокоилась. Затем он сказал моему отцу:

— Медвежий Вождь, ты мудр. Мы сделаем так, как ты посоветовал. Теперь же, друзья, все идите по своим палаткам. Успокойте женщин и детей, а сами будьте в полной готовности ко всему, что бы ни случилось. После этого мужчины отправились по своим палаткам. Отец и я вместе с Телячьим Взглядом и его женщинами пошли в палатку Священной Ласки. Женщины сразу же стали рассказывать о своих страхах, а дети хныкать. Священная Ласка быстро заставил всех успокоиться. Он, Телячий Взгляд, мой отец и я тесно сели у гаснущего огня. Время от времени трое мужчин шепотом переговаривались и то один, то другой просили встать и тихонько посмотреть из-за занавески на Семерых, сколько еще осталось ночи. До сих пор я не могу забыть страха, которого натерпелся той ночью! Настало время, когда отец прошептал нам: — Скоро наступит рассвет. Готовьтесь. И давайте постараемся быть храбрыми, что бы нам ни предстояло. Вскоре после этого откуда-то с юга донесся слабый звук ружейного выстрела. Отец произнес свистящим шепотом:

— Они подходят — Большое Озеро и его молодцы. Но зачем, да, к чему это они стреляют? И только он успел это сказать, мы отчетливо услышали топот множества ног. Выглянув за занавеску, он объявил нам:

— Это кроу. Они бегут в прибрежный лес, вниз по долине.

— Да. Но им еще предстоит выдержать с нами жестокий бой, — заметил Священная Ласка, выходя из палатки. Мы последовали за ним и успели увидеть последних кроу, скрывающихся в прибрежном леске. — Они тоже услышали этот выстрел, — сказал отец. Женщины, дети и мужчины высыпали из палаток и присоединились к нам. Все возбужденно переговаривались, преисполненные надеждой — нет, даже уверенностью, — что теперь мы останемся в живых. Вскоре мы услышали топот множества копыт. Он становился все громче и громче. А затем мы кинулись навстречу Большому Озеру и его храбрецам. Их было более двух сотен, они на полном скаку ворвались в лагерь. Отец закричал: — Большое Озеро! Большое Озеро! Послушай меня! Послушай меня! Вся толпа воинов остановилась, а Большое Озеро ответил: — Кто это зовет меня? Отец был так взволнован, что впервые в нарушение обычая сам назвал свое имя:

— Это я, твой друг, Медвежий Вождь. Кроу услышали ваше ружье и скрылись. Зачем же вы стреляли? — Это все молодой Пятнистый Олень. Лошадь упала под ним, вот его ружьё и выстрелило. Куда побежали кроу? Нам надо скорее двигаться за ними. — В лес. Вниз по долине. Однако, Большое Озеро, тебе не стоит сейчас их преследовать. Подожди пока не настанет день. Тогда мы все пойдём за ними и перебьём. — Твоя правда. Так мы и сделаем. А пока нам придется подождать, дай работу мужчинам и женщинам в этих палатках и пусть нам принесут поесть и покурить. Все были взволнованы и счастливы — кто разговаривал, кто распевал песни. Люди сгрудились в палатках у огня. И так их было много, что женщины не могли достаточно быстро жарить. Но это не имело значения. Пока мужчины курили, смеялись и пели песни, Большое Озеро, Телячий Взгляд, Священная Ласка и мой отец, собравшись в палатке Священной Ласки, намечали план преследования и уничтожения кроу. Они не спешили. Они настояли на том, чтобы мужчины поели и покурили, а их лошади также подкормились и отдохнули, прежде чем мы двинемся по следу врага. Вот почему Солнце уже высоко стояло в голубом небе, когда мы оставили лагерь. Большое Озеро назначил двоих, Белого Волка и Отрезанного Пальца, быть у нас разведчиками. Они искали следы кроу в леске, мы же ехали по опушке и поступали в соответствии с их указаниями.

Скоро мы поняли, что кроу уходят всё дальше и дальше. По видимому, они никак не могли найти места, удобного для сражения с нами. И так получилось, что около полудня не разведчики, а мы сами, выехав на окаймлявшую долину восточную гряду, обнаружили кроу. Мы увидели, что они скрываются неподалёку от нас, под высоким берегом реки. Мы быстро поднялись на этот берег и сошли с лошадей. Да, это были те самые кроу, они были прямо под нами и укрывались за невысокими деревьями и в редкой поросли ивняка. Мой отец и Большое Озеро закричали:

— Воины, стреляйте в них! Цельтесь вернее. И вскоре всё было кончено. Пятьдесят три кроу были перебиты, а из пикуни никто не был даже ранен. О, как мы все были счастливы! Отец хорошо сказал тогда:— Мы полностью расквитались с кроу за убийство Большого Змея и трёх его товарищей.

****************************************************************************************

Рассказ «Battle on Sun River. (To!d by Three Suns)» публикуется по тексту в сборнике: Schultz, James Willard, - Blackfeet and Buffalo. Memories of Life among the Indians. - Edited by K.Seele. University of Oklahoma Press, Norman, 1962. -P. 252-263.

Впервые опубликован в газете: The Great Falls Tribune. - September 5 and 12,1937.


Перевод с английского и введение: В С. Антонов.


* Кроу (англ.)— букв. вороны. Ошибочно истолкованное ранними переводчиками самоназвание этого племени—абсароки, которое на самом деле происходит от другой, по видимому уже исчезнувшей, птицы. —Прим. ред.

* Рассказ написан в 1937 году. —Прим. ред.

* Титон.

* Миссури.

* Саскачеван.

* Из форта Бентон в Хелину.

* Иезуитские миссионеры. —Прим. ред.

* Сентябрь.

* Племя из группы внутренних селишей. Жили на горном Плато в бассейне реки Колумбия.— Прим. ред.

* Созвездие Большой Медведицы.

* Согласно поверьям черноногих всемогущее Солнце строго наказывало всех, отклонивших приглашение выкурить трубку мира. —Прим. ред.

* Скалистые горы.

* Река Диборн.

* Племя сиу.

* На языке черноногих — «да, дай.

* Несперсы.


Schultz, James Willard, 1859 -1947

Шульц Д

В Скалистых горах

1. ПО МИССУРИ

У отца моего была маленькая лавка огнестрельного оружия в Сан-Луи. Вывеска над ней гласила:


ДЭВИД ФОКС и К€

Оптовая и розничная торговля

ОРУЖИЕМ И АМУНИЦИЕЙ

Прекрасные винтовки и охотничьи ружья

ПРИНИМАЮТСЯ ЗАКАЗЫ

Компаньоном отца был мой дядя Уэсли Фокс, который, в сущности, никакого участия в деле не принимал. С тех пор как я себя помню, он был агентом Американской меховой компании в верховьях реки Миссури.

Каждые два-три года он приезжал к нам в гости, и приезд его являлся событием в нашей тихой жизни. Не успевал он войти в дом, как моя мать уже начинала печь хлеб, печенье, пудинги, пироги. Но дядя был человек неприхотливый и хвалил завтрак, состоявший только из кофе и хлеба с маслом. В тех краях, где он жил, хлеб ему случалось есть раз в год — на рождество. Пароходы, которые поднимались к верховьям реки дальше форта Юнион, были нагружены товарами Меховой компании, предназначавшимися для меновой торговли с индейцами, и на них не оставалось места для муки, считавшейся предметом роскоши.

Когда приезжал к нам дядя Уэсли, мать освобождала меня от уроков и позволяла не заглядывать в учебники. Я бродил с дядей по городу. В те дни Сан-Луи был небольшим городком. Больше всего любил я ходить с дядей к реке и смотреть, как подходят к пристани суда трапперов и торговцев, нагруженные шкурками бобров и других пушных зверей. Почти все трапперы были одеты в кожаные куртки, мокасины и самодельные меховые шапки. Все они носили длинные волосы, бакены и усы, казалось, подстриженные не ножницами, а ножом мясника.

Приезжая с Дальнего Запада, дядя Уэсли привозил мне подарки: лук в красивом чехле, колчан со стрелами или боевую дубинку. Это было оружие индейцев; с ним они охотились на бизонов или бросались в бой. А однажды дядя привез мне скальп индейца из племени сиуксов; волосы были заплетены в косу длиной около полуметра. Когда я спросил его, где он достал этот скальп, дядя усмехнулся и ответил:

— Я его нашел около форта Юнион.

Я видел, как мать укоризненно покачала головой, словно просила его не отвечать на мои вопросы. Тогда я заподозрил, что он сам снял этот скальп. Как узнал я впоследствии, догадка моя была правильна.

Как-то вечером я подслушал разговор родителей с дядей обо мне. Меня отослали спать, но дверь в мою комнату была открыта, я не мог заснуть и поневоле все слышал. Мать упрекала дядю Уэсли.

— Зачем ты привозишь ему подарки, которые только разжигают в нем интерес к трапперам и индейцам? — говорила она. — Нам и без того нелегко засадить его за книжку и приучить к занятиям.

Потом раздался мягкий, тихий голос моего отца:

— Тебе известно, Уэсли, что мы хотим отправить его в Принстон. Там он получит образование и сделается проповедником, как его дед. Помоги нам, Уэсли. Покажи ему темные стороны жизни в прериях, расскажи, какие опасности и лишения угрожают трапперам.

В нашей маленькой столовой висел портрет моего деда Фокса. Он носил парик, долгополый сюртук, очень высокий воротничок, черные чулки и башмаки с огромными пряжками. Я ни малейшего желания не имел быть проповедником и походить на деда.

Размышляя об этом, я заснул и не слышал конца разговора.

В ту весну дядя Уэсли прожил с нами только пять-шесть дней. Приехал он на месяц, но как-то утром к нам явился Пьер Шуто, руководитель Меховой компании, и долго беседовал с дядей. На следующий день дядя уехал в форт Юнион, где он должен был занять место одного агента, недавно умершего.

Я вернулся к своим учебникам. Родители следили за моими занятиями строже, чем раньше, и только по воскресеньям меня отпускали часа на два поиграть с товарищами. В те годы мало было мальчиков-американцев в нашем городе. Почти все мои приятели предками имели французов и по-английски говорили очень плохо. Я научился говорить на их языке, и впоследствии это мне пригодилось.

Постараюсь рассказать в нескольких словах о том, что случилось в следующем году. С тех пор прошло много времени, но и теперь, на старости лет, мне тяжело об этом вспомнить. Зимой, в феврале, мой отец заболел оспой и умер. От него заразились моя мать и я. Мать также умерла.

О смерти ее я узнал спустя много дней после похорон; и тогда мне самому захотелось умереть. Я чувствовал себя одиноким и покинутым всеми, пока не приехал за мной Пьер Шуто в своем великолепном экипаже и не отвез в свой дом. Я жил у него до мая, когда в Сан-Луи снова приехал дядя Уэсли.

Дядя старался «держаться молодцом», но я видел, что на сердце у него тяжело. Мы стали обсуждать вопрос о моем будущем.

— Том, — сказал он, — мне бы хотелось исполнить волю твоих родителей и дать тебе образование. Придется послать тебя к Цинтии Мэйхью, которая живет в Хартфорде, в штате Коннектикут. Твою мать она любила, как родную сестру. Она тебя приютит и позаботится о твоем образовании.

Я расплакался и заявил, что если он отправит меня в Хартфорд, я там умру. Неужели хватит у него духу отослать меня к чужим людям? Я захлебывался от слез и не мог успокоиться, хотя мне было очень стыдно плакать при дяде.

Но и он был взволнован не меньше меня. Смахнув слезинку, он посадил меня к себе на колени, ощупал мои руки и ноги, тонкие, как спички, и прерывающимся голосом сказал:

— Бедный мальчик! Какой ты худенький и слабый! О твоем образовании мы еще успеем подумать, а теперь я возьму тебя с собой, и ты поживешь у меня год-два, пока не окрепнешь. Но мы упакуем твои учебники, а также книги твоей матери, и ты будешь каждый вечер прочитывать несколько страничек. Согласен?

Конечно, я был согласен.

Осуществилась моя заветная мечта, мне предстояло увидеть равнины Запада, индейцев и огромные стада бизонов.

Дядя постарался сократить время своего пребывания в Сан-Луи, где ничто его теперь не удерживало. Быстро продал он нашу маленькую лавчонку, и 10 апреля 1856 года мы уехали из Сан-Луи на новеньком пароходе «Чиппева», недавно купленном компанией. Было мне тогда тринадцать лет, а на пароходе я ехал впервые. Когда колесо за кормой стало разбивать лопастями воду и пароход быстро поплыл вверх по течению, я пришел в восторг и готов был плясать по палубе, вспомнив, что нам предстоит пройти по реке около трех тысяч километров до места нашего назначения.

Как только мы распрощались с рекой Миссисипи и поплыли по мутным водам ее притока Миссури, я попросил дядю принести из каюты ружье и зарядить его; я ждал с минуты на минуту, что на берегу появятся бизоны. Но дядя заявил, что пройдет немало дней, прежде чем мы увидим этих животных. Чтобы доставить мне удовольствие, он принес на палубу ружье и два раза выстрелил в полузатонувшие бревна, прибитые к берегу, Снова зарядив ружье, он протянул его мне.

— Там, куда мы едем, даже мальчики должны уметь стрелять, — сказал он. — Целься в конец вон того бревна. Посмотрим, удастся ли тебе всадить в него пулю.

Долго я целился и наконец спустил курок. Вода всплеснулась у самого конца бревна, а пассажиры, толпившиеся на палубе, захлопали в ладоши и стали меня хвалить.

С тех пор я ежедневно практиковался в стрельбе. Мишенью мне служили полузатонувшие бревна или деревья на берегу. Однажды я выстрелил в дикого гуся, плывшего по реке. Птица раза два взмахнула огромными крыльями и поникла; ее унесло течением.

— Я его убил! — закричал я. — Дядя, я его убил! Правда, это был меткий выстрел?

Дядя помолчал, а потом очень серьезно сказал мне:

— Глупый мальчик! Надеюсь, таких выстрелов больше не будет. Ни один хороший охотник не убивает зря животных и птиц.

Эти слова я запомнил на всю жизнь. С тех пор я никогда не убивал ради забавы.

Мы миновали поселок Сан-Чарльз на Миссури. Отдельные фермы поселенцев попадались реже и реже и наконец остались далеко позади. В этих краях водилось много крупной дичи — главным образом белохвостых оленей, мясо которых нам подавали на обед. На закате солнца наш пароход приставал к какому-нибудь островку, и до наступления темноты мы охотились в ближайшем лесу и убивали диких индюков, считавшихся лакомым блюдом. Впрочем, я еще не охотился, а только сопровождал охотников.

В форту Пьер мы видели много индейцев из племени сиуксов. Этот форт, ранее принадлежавший торговой компании, был продан Соединенным Штатам, и теперь в нем стояли отряды солдат. Через два дня после отплытия из форта мы увидели первых бизонов: маленькое стадо бизонов-самцов вышло из реки на берег и помчалось к холмам.

В четыре часа пополудни на пароходе сломалась кормовая машина; нужно было заняться починкой. Как только мы пристали к берегу и узнали, что остаемся здесь на ночь, дядя взял ружье и отправился со мной на охоту.

Лес, тянувшийся вдоль реки, имел в ширину около километра. Между деревьями густо разрослись кусты, сквозь которые мы не могли пробраться. Шли мы по тропинкам, проложенным животными; эти тропы пересекали лес по всем направлениям. Я решил, что здесь водятся тысячи животных.

Там, где земля была влажная, ясно вырисовывались отпечатки копыт. Дядя указывал мне на следы оленя, лося, бизона и объяснял, чем отличаются одни следы от других. Рассказал он также, что лапа горного льва оставляет отпечаток почти круглый, а лапа волка — удлиненный. Затем он меня проэкзаменовал:

— Как ты думаешь, чьи это следы?

Секунду поколебавшись, я ответил, что это отпечатки копыт бизона.

— Верно! — воскликнул дядя. — Следы совсем свежие. Пойдем-ка по ним!

В лесу было сумрачно и тихо. Я думал об индейцах, которые, быть может, нас выслеживают; сердце у меня сильно билось, я с трудом переводил дыхание. Мне было страшно, каждую секунду я оглядывался, не гонится ли кто-нибудь за нами, ждал, что из кустов выпрыгнет зверь и растерзает нас своими острыми когтями или индейцы пронзят нас стрелами.

Но ни за что на свете я не признался бы в своей трусости. Стиснув зубы, я шел за дядей, не отставая от него ни на шаг. Когда он вдруг остановился, я налетел на него и вскрикнул от испуга: у меня мелькнула мысль, что дядя увидел врага и худшие мои опасения подтверждаются.

— Шш… — прошептал он и, притянув меня к себе, указал вперед.

Мы были у опушки леса, а шагах в ста от нас неподвижно стояли на лужайке три бизона-самца. Какие они были большие и косматые! Мне показалось, что у них совсем нет шеи. Забыв о том, с какой целью мы пришли сюда, я во все глаза смотрел на бизонов. Дядя протянул мне ружье и шепнул:

— Целься в того, который стоит дальше. Это молодой жирный бизон. Целься в спину ниже лопатки.

Я сжал руками ружье. Оно было очень тяжелое, и я всегда с трудом его поднимал, но сейчас мне показалось, что оно само поднялось к моему плечу: тяжести его я не почувствовал. Я спустил курок.

Когда рассеялось густое облако дыма, я увидел двух убегающих бизонов; третий, покачиваясь, кружился на одном месте; кровь лилась у него изо рта. Не успел я снова зарядить ружье, как животное тяжело рухнуло на землю.

Словно во сне, я стоял и смотрел на бизона; мне не верилось, что я его убил. Очнулся я, когда дядя Уэсли, похвалив мой меткий выстрел, сказал, что животное весит не меньше тонны. Он заставил меня лечь на бизона, и я увидел, что не могу дотянуться до его загривка, или, вернее, горба: бизон был около двух метров длиной.

Дядя показал мне, как нужно сдирать шкуру и рассекать на части огромную тушу. Мясники не справились бы с этой работой, не имей они при себе топора, но в те дни трапперы быстро и аккуратно рассекали тушу обыкновенным охотничьим ножом.

Прежде всего дядя подогнул передние ноги бизона и вытянул задние. Затем он взял животное за рога и медленно стал поворачивать огромную голову, слегка приподнимая в то же время всю тушу.

Через минуту бизон уже лежал на брюхе, подпертый головой, упиравшейся в землю. Если бы нам нужна была шкура, дядя перевернул бы животное на спину, ногами вверх.

Сделав надрез вдоль спины от головы до хвоста, он содрал с обоих боков шкуру и, подсунув нож снизу, подрезал ее на брюхе. Теперь бизон лежал ободранный, спиной вверх, на чистой, растянутой на траве шкуре.

Самым лакомым кусочком был так называемый горб, или на языке трапперов — «верхние ребра». Ребра эти приподнимались на спине, образуя горб как раз над плечами, и были покрыты толстым слоем жирного мяса.

Дядя Уэсли надрезал горб у самого его основания, затем отрубил заднюю ногу бизона и, пользуясь этой ногой как дубинкой, несколькими ударами отделил ребра от позвоночника и сбил горб, полетевший на разостланную шкуру.

Ловко работая ножом, он отрезал ноги и положил их на чистую траву; рассек позвоночник около третьего ребра и отделил заднюю часть туши; отделил ребра от грудной кости и сбил их с позвоночника все той же ногой-дубинкой. Теперь огромная туша была разделена на восемь частей. Наконец дядя вырезал язык, сделав предварительно надрез под нижней челюстью.

— Готово! — воскликнул он. — Теперь ты видел, как нужно рассекать тушу. Вернемся на пароход и позовем людей, которые помогут нам перенести мясо.

Путешествие продолжалось. Бывали дни, когда мы не видели ни одного индейца. Все чаще попадались нам стада бизонов, лосей, оленей; в этих краях животные почти не боялись человека. Миновав форт Кларк, мы прибыли в один из крупнейших торговых фортов. Американской меховой компании — форт Юнион, расположенный на северном берегу Миссури, в восьми километрах от устья реки Иеллоустон.

Постройка этого форта начата была в 1829 и закончена в 1832 году. Строения были обнесены высоким частоколом с двухэтажными бастионами, откуда выглядывали жерла пушек.

Когда наш пароход подходил к берегу, в форту подняли флаг, загремел пушечный выстрел, и толпа индейцев и служащих компании вышла нас встречать. Дядю Уэсли и меня повели в двухэтажный дом, где жили агенты и начальник форта.

Дядя Уэсли считался ценным работником. Часто объезжал он торговые станции Дальнего Запада, принадлежавшие Меховой компании. Случалось, что в течение нескольких месяцев он заведовал какой-нибудь станцией, замещая ее начальника, уехавшего в Штаты. По приезде в форт Юнион дядя узнал, что должен ехать дальше, в форт Бентон, начальник которого нуждался в его помощи. В те годы пароходы компании ходили только до форта Юнион, а товары, предназначавшиеся для дальних торговых постов, перевозились на плоскодонных суденышках — так называемых «габарах"note 1.

Лишь летом 1860 года было установлено, что верховья реки судоходны, и в июле «Чиппева» впервые отплыла в форт Бентов.

Когда мы приехал в форт Юнион, нас уже ждала габара «Минни». На нее перегрузили с «Чиппевы» часть товаров: ружья, аммуницию, табак, красную и синюю ткани, медную проволоку, китайскую краску киноварь и разные безделушки. Когда закончилась погрузка, мы тронулись в путь. Габарой командовал дядя Уэсли. В состав команды входили два гребца, рулевой, повар, один охотник со своей лошадью и тридцать французов из Канады, которые должны были тащить наше суденышко канатом на буксире; их называли кордельерами. В крошечной каюте на корме помещались две койки. На носу была мачта; парус поднимали, когда дул попутный ветер, что случалось очень редко. У бортов суденышка было по одному большому веслу; на палубе валялись шесты — в случае необходимости они служили баграми. На носу стояла маленькая пушка, а подле нее в ящике — картечь. Дядя сказал, что мы будем стрелять из пушки, если на нас нападут индейцы.

От форта Юнион до форта Бентон было около тысячи трехсот километров. Мы предполагали пройти это расстояние в два месяца, но после первого же дня плавания я решил, что мы вряд ли доберемся до форта Бентон через два года. С утра до ночи кордельеры, выбиваясь из сил, тащили габару на буксире. Жалко было смотреть на этих людей, тянувших длинную бечеву. Им приходилось идти по пояс в воде; спотыкаясь, брели они по сыпучему песку или грязи, в которой увязали до колен. Часто они срывались с крутого берега и падали в воду; земля осыпалась у них под ногами. Они пробирались сквозь колючие кусты, прокладывали тропинку вдоль берега или должны были расчищать путь для суденышка в тех местах, где нас задерживали полузатонувшие деревья и плавучие бревна.

Дня через два после отплытия из форта Юнион мы едва не потерпели крушения, и жизнь всех нас висела на волоске. В то время кордельеры шли по песчаной отмели, тянувшейся вдоль крутого берега. Впереди, у самой воды, лежала огромная туша мертвого бизона, объеденная хищными зверями. Когда первый кордельер подошел к ней, из-за туши выскочил большой гризли и двинулся прямо на него.

Испуганные кордельеры бросили бечеву и с воплями прыгнули в реку, так как не могли взобраться на крутой берег. Наше суденышко, подхваченное быстрым течением, налетело на затонувшее бревно и накренилось так сильно, что лошадь, стоявшая на палубе, скатилась за борт и повисла на веревке. К счастью, бревно не выдержало напора и треснуло; тогда гребцы подвели габару к берегу. Между тем гризли переправился на противоположный берег и удрал в лес, а французы, мокрые с головы до ног, столпились около туши и громко кричали и жестикулировали. Мы поняли, что случилось что-то неладное. Гребцы остались на габаре, а все остальные вышли на берег и побежали к группе кордельеров. Те расступились, и мы увидели лежавшего на песке человека, который громко стонал. Медведь настиг его и искалечил, а затем, испуганный, должно быть, воплями, бросился в реку и уплыл.

Раненого перенесли на борт судна, где дядя вправил ему сломанную руку и сделал перевязку. Охотник спас свою лошадь: прыгнув в реку, он перерезал веревку и вместе с лошадью добрался вплавь до берега. Кордельеры снова взялись за бечеву, и мы продолжали путь.

Несмотря на тяжелую работу, французы всегда были бодры и веселы. По вечерам, сидя у костра, они пели песни, но дядя их останавливал, боясь как бы пение не донеслось до слуха индейцев. Весь экипаж габары питался исключительно мясом, запивая его чаем. У дяди был ящик сухарей и несколько килограммов муки и сахару. Когда эти запасы истощились, он объявил, что хлеба я не увижу до рождества. Но меня это не испугало: если здоровые, сильные люди могут жить одним мясом, значит и я не пострадаю от мясной диеты. Река извивалась, как змея, среди равнин. Если бы можно было идти сушей, мы сократили бы расстояние в несколько раз. Иногда мы с дядей высаживались на берег, охотились в лесу, а затем поджидали габару за ближайшим поворотом реки. Вот тогда-то я убил первого оленя, лося, а также нескольких бизонов.

Но дядя Уэсли редко покидал судно. Он нес ответственность за целость габары и груза; за этот груз компания рассчитывала получить ценные меха на сто тысяч долларовnote 2. Когда я научился обращаться с ружьем, дядя разрешил мне сопровождать охотника Батиста Рондэна, ежедневно отправлявшегося на поиски дичи.

Батист Рондэн, мечтательный креол из Луизианы, не знал ни одного ремесла. Родители хотели дать ему образование, но он, по его словам, с детства питал ненависть к книгам. Когда ему пришлось зарабатывать на жизнь, он поступил на службу к Шуто и обязался снабжать дичью команду судов, ходивших по Миссури.

На охоту мы отправлялись с утра. Я усаживался позади Батиста на старую смирную лошадь, и мы ехали вдоль берега, высматривая дичь. Дичи было много, но убивали мы только тех животных, которые находились неподалеку от реки; затем судно приставало к берегу, и мясо переносили на борт.

Выслеживая дичь, мы не забывали об индейцах, исследовали все тропы и отмели и с высоких утесов осматривали окрестности. Индейцы внушали ужас кордельерам, отряды их часто нападали на суда.

Как-то вечером мы причалили к берегу километрах в семи от устья реки Ракушки. По словам дяди, исследователи назвали эту реку Ракушкой потому, что нашли в окрестностях ее много ископаемых раковин.

На следующее утро Батист оседлал лошадь, и мы отправились на охоту, как только кордельеры взялись за бечеву.

Мы поехали к устью реки Ракушки. На реке Миссури, как раз против места впадения в нее Ракушки, виднелся поросший лесом островок. Впереди мы увидели маленькое стадо антилоп, а на противоположном берегу Ракушки, ближе к Миссури, паслись сотни две бизонов.

Бизоны находились так далеко от нас, что мы смело подъехали к речонке, переправились через нее и остановились на опушке леса. Здесь Батист приказал мне ждать его, а сам, припав к земле, пополз по направлению к бизонам. Мне было страшно одному. На прибрежном песке я видел свежие отпечатки лап гризли, а гризли внушали мне непреодолимый страх. Я не смел сойти с лошади набрать земляники, росшей на лужайке.

Минуты казались мне часами. Батист скрылся в кустах. Приподнявшись на стременах, я видел только спины пасущихся бизонов. Вдруг плеск воды в реке за моей спиной заставил меня вздрогнуть и быстро оглянуться.

Между деревьями и кустами были широкие просветы, и то, что я увидел в один из этих просветов, показалось мне страшнее десяти гризли: к берегу, направляясь ко мне, шел по пояс в воде индеец. Я видел его лицо, выкрашенное красной краской, с синими полосами на щеках. Я заметил, что одежда его сделана из кожи, на левой руке у него щит, а в правой — лук и несколько стрел.

Все это я разглядел в одну секунду. Где-то неподалеку, справа от меня, треснула ветка. Быстро повернув голову, я увидел второго индейца, который натянул тетиву лука и целился в меня. В ужасе я заорал и ударил лошадь стволом ружья. Она рванулась вперед, и это спасло мне жизнь. Стрела прорезала рукав моей куртки; я почувствовал боль в руке выше локтя.

Я громко звал на помощь Батиста, направляя лошадь прямо в кусты. Оглянувшись, я увидел, что толпа индейцев, выйдя из леса, окаймляющего речонку, бежит ко мне. Впереди показался дымок, вырвашийся из ружья Батиста; раздался выстрел, и стадо бизонов помчалось на запад, к холмам.

Я надеялся догнать охотника и ускакать с ним вдвоем на старой лошади от пеших индейцев. Но через минуту надежда эта рухнула. Стадо бизонов вдруг круто повернуло назад к реке; его спугнул второй отряд индейцев, расположившийся у подножья холмов. Завидев нас, они перешли в наступление, и я услышал их боевой клич. Они преграждали нам путь на юг, а путь на север был отрезан рекой Миссури.

Я понукал старую лошадь, твердо решив догнать Батиста и умереть подле него; но индейцы, спустившиеся с холмов, уже настигали охотника. Я видел, как он поднял ружье и выстрелил, потом повернулся и, пробежал несколько шагов, прыгнул с обрыва в реку. Но у края обрыва он остановился и поднял руку, приказывая мне повернуть назад.

Повернуть назад! Я привык его слушаться и тотчас же остановил лошадь. Но, оглянувшись, я увидел, что шагов триста — не больше — отделяют меня от индейцев. В отчаянии я воскликнул:

— Что мне делать? О, что мне делать? Куда бежать?

2. ВСТРЕЧА С КУТЕНАИ

Не знаю, зачем я кричал. Никто не мог мне ответить, дать совет, прийти на помощь. Часто я замечал, что в минуту опасности человек вслух разговаривает сам с собой. Почему Батист приказал мне повернуть назад, хотя сзади наступают индейцы? Должно быть, я не понял его знака. Ясно, что спастись я мог, лишь последовав его примеру и прыгнув в реку.

Колотя лошадь пятками и ружьем, я погнал ее к реке, но не к тому крутому обрыву, с которого прыгнул Батист, а наискось, к мысу, врезавшемуся в Миссури неподалеку от устья Ракушки. На берегу я остановил лошадь и посмотрел вниз; у самой воды росли ивы, почва была болотистая; я понял, что увязну здесь вместе с лошадью.

Я оглянулся. Индейцы, спустившиеся с холмов, приостановились, но отряд, надвигавшийся со стороны реки Ракушки, бежал прямо на меня. Теперь между двумя отрядами образовался широкий прорыв. Круто повернув лошадь, я поскакал прочь от реки, на юг, к прорыву. Оба отряда тотчас же угадали мое намерение и попытались сомкнуть ряды. Безжалостно колотил я лошадь; она словно понимала, чего я от нее жду, и скакала во весь опор. Расстояние между двумя отрядами было шагов триста, а меня отделяли от прорыва четыреста шагов, но лошадь моя бежала гораздо быстрее, чем враги.

Громкими криками индейцы подбодряли друг друга. Я видел их раскрашенные лица, их блестящие глаза.

Расстояние между отрядами уменьшалось. Индейцы открыли по мне стрельбу, но я даже не пытался стрелять. Ненависти к врагам я не чувствовал, мне было страшно.

Я понимал, что им меня не догнать. Низко пригнулся я к шее лошади, чтобы не служить мишенью. С обеих сторон гремели выстрелы, жужжали стрелы. Одна стрела ударилась в мое ружье, отскочила от него и оцарапала мне руку. И в эту минуту я проскочил между двумя отрядами.

Долго еще я понукал лошадь, пока не сообразил, что опасность миновала, Тогда я повернул к речонке Ракукше, переправился через нее и поскакал по берегу Миссури навстречу габаре.

Завидев меня, кордельеры догадались, что дело неладно, и остановились. Суденышко пристало к берегу, и я верхом въехал прямо на палубу. Я был так испуган, что едва мог говорить. Выслушав мой бессвязный рассказ, дядя приказал всем кордельерам подняться на борт; через несколько минут мы пересекли реку, и кордельеры, высадившись на противоположный берег, снова взялись за бечеву.

Румвой, старый, испытанный работник, шел впереди разведчиком, а дядя Уэсли занял его место у руля. Наново зарядили пушку, и подле нее поставили одного из гребцов. Я с тревогой думал о Батисте. Дядя меня успокаивал, но я был уверен, что больше мы его не увидим.

Часа через два мы подплыли к острову, лежавшему против устья Ракушки, и вдруг — о чудо — из кустов, окаймлявших остров, вышел Батист; знаками он просил взять его на борт. Дядя послал за ним ялик. Поднявшись на палубу, он бросился ко мне, обнял меня и, похлопав по спине, воскликнул:

— Храбрый мальчуган! Ну что? Цел и невредим? Отделался царапиной на руке? Пустяки! Расскажи-ка мне, как тебе удалось спастись.

Но в эту минуту к охотнику подошел дядя Уэсли, и мне пришлось отложить рассказ о моих приключениях. Позднее я узнал от Батиста, что на нас напали индейцы племени кри, двигавшиеся, по-видимому, на юг, чтобы напасть на индейцев кроу и отнять у них лошадей.

Мы миновали остров. Батист показал мне высокий утес, с которого он прыгнул в реку. Вдруг из кустов у края пропасти выбежали индейцы и стали в нас стрелять. Но мы находились на расстоянии трехсот-четырехсот шагов от утеса, и пули не попадали в цель.

Дядя Уэсли бросился к пушке, повернул ее дулом к берегу и выстрелил. Немало картечи упало в воду или взрыло крутой склон оврага, но все же часть ее попала в самую гущу неприятельского отряда. Индейцы ударились в бегство, и больше мы их не видели.

Выше устья реки Иеллоустон начинались так называемые «бесплодные земли». С каждым пройденным нами километром берега становились величественнее и живописнее. На меня такое сильное впечатление производили грандиозные утесы, что я был буквально подавлен и не мог оторвать глаз от берегов. За каждым поворотом реки появлялись белые и серые замки, поднимавшиеся высоко над потолком, чудовищные купола и башни, созданные самой природой из выветрившегося песчаника. Казалось, мы плывем мимо средневековых городов; вот-вот — ждал я — из дверей башен и замков выйдут мужчины и женщины в средневековых костюмах.

В форт Бентон мы прибыли ровно через три месяца. В нашу честь подняли флаг и выстрелили из пушки. Служащие форта, а также пять тысяч индейцев племени черноногих толпились на берегу.

Никогда не видел я такого множества индейцев. Мужчины и женщины были высокого роста и очень красивы. Я заметил, что одежда их сделана из дубленой кожи, а длинные волосы аккуратно заплетены в косы. Многие, здороваясь с дядей Уэсли, пожимали ему руки и, казалось, рады были его видеть.

Дядя поздоровался с начальником форта Кульбертсоном, тот потрепал меня по плечу, и вместе мы направились к форту. Когда мы входили в ворота, навстречу нам выбежала высокая красивая индианка в ситцевом платье, клетчатой шали и вышитых мокасинах. К моему великому удивлению, она бросилась на шею дяде Уэсли и поцеловала его. Но еще больше я удивился, когда увидел, как обрадовался ей дядя. Сказав индианке несколько слов, которых я не понял, он обратился ко мне:

— Томас, это твоя тетя. Надеюсь, вы будете друзьями.

От неожиданности я так растерялся, что едва мог выговорить:

— Хорошо, дядя.

Женщина с улыбкой повернулась ко мне, обняла меня, поцеловала, стала гладить по голове, приговаривая что-то на языке черноногих. Голос у нее был удивительно чистый и мелодичный. Дядя перевел ее слова:

— Она говорит, что постарается заменить тебе мать. Просит, чтобы ты ее полюбил и всегда обращался к ней за помощью и советом.

Не знаю, почему я с первого же взгляда почувствовал симпатию к этой индианке; быть может, голос ее и ласковая улыбка сразу сломила мою робость и недоверие. Я схватил ее за руку и, улыбаясь сквозь слезы, прижался к ней. Вслед за дядей Уэсли и его женой я вошел в комнату, находившуюся в дальнем конце длинного строения из глины, которое замыкало форт с восточной стороны. Здесь, по словам дяди, нам предстояло жить в течение ближайших месяцев.

Комната была очень уютная, и я почувствовал себя как дома. Против двери я увидел большой камин из камня и глины; над ним висели на крючках ружья, пороховницы и патронташи. Два окна, выходившие во двор, пропускали много света. Перед камином стоял диван, покрытый шкурами бизонов. На полках в углу были расставлены тарелки и кухонная посуда. Дальний конец комнаты, отделенный перегородкой, служил спальней. Дядя мне сказал, что спать я буду на ложе из шкур, под окном, справа от двери.

На следующий день дядя показывал мне форт и знакомил со служащими — агентами, портными, плотниками, кузнецами, приказчиками. Все постройки форта были из камня и необожженных кирпичей. Входя в главные ворота, вы видели три длинных строения, замыкавших двор с трех сторон; строение, находившееся с восточной стороны, было двухэтажным. Высокая стена с пробитыми в ней воротами защищала форт с юга, выходила к реке и примыкала к задним стенам домов. В северо-западном и юго-восточном углах форта возвышались двухэтажные бастионы с пушками.

К вечеру разгрузили габару, внесли в дом наши сундуки и распаковали вещи. Мои учебники и книги, принадлежавшие матери, мы расставили на полках, в тот же вечер я под руководством дяди Уэсли принялся за учение. В следующем году я должен был поступить в школу.

Вряд ли какому-нибудь мальчику жилось лучше, чем мне, в этом форту, далеко за пределами цивилизованного мира. Каждый день приносил новые впечатления. Сотни индейцев приходили в форт обменивать меха на товары. Я завязывал с ними знакомство, изучал их наречия и обычаи. В этом мне помогала Тсистсаки (Женщина-птичка), жена дяди. У нее не было детей, и меня она полюбила, как сына. В ее глазах я был чуть ли не совершенством: что бы я ни делал, все было хорошо. Она дарила мне костюмы из дубленой кожи и мокасины, на которые нашивала узоры из игл дикобраза, выкрашенных в яркие цвета. Это была парадная одежда, но я пользовался каждым удобным случаем, чтобы надеть ее и прогуляться по двору, вызывая зависть всех мальчиков-индейцев.

Быстро пролетела зима. С наступлением весны дядя начал поговаривать о том, что мне пора ехать в Сан-Луи, а оттуда — в штат Коннектикут, к подруге моей матери, которая должна была позаботиться о моем образовании. Дяде я не возражал, но вел долгие беседы с тетей Тсистсаки. Как-то вечером мы с ней вдвоем повели атаку на дядю и долго убеждали его не отсылать меня из форта. Мы приводили такие веские доводы и в конце концов так горько расплакались, что дядя пошел на уступки и больше не заговаривал о моем отъезде.

Постоянным нашим гостем был племянник Тсистсаки, мальчик, старше меня на несколько лет. Звали его Питамакан — Бегущий Орел. Мы сразу понравились друг другу и вскоре подружились. Индейцы — во всяком случае индейцы племени черноногих — вкладывают в слово «друг» смысл более глубокий, чем мы, белые. Друзья-индейцы остаются друзьями до конца жизни и почти никогда не ссорятся. Не ссорились и мы с Питамаканом.

И дядя Уэсли и жена его радовались нашей дружбе.

— Питамакан — честный, добрый и смелый мальчик, — говорил мне дядя. — Он унаследовал все лучшие качества своего отца, великого воина; да и мать его

— славная женщина. Постарайся быть достойным его дружбы.

Если не считать Батиста Рондэна, снабжавшего форт дичью, Питамакан был единственным человеком, с которым мне разрешалось охотиться на бизонов и других животных, бродивших по окрестным равнинам. Охота, прогулки, учение заполняли день, и мне казалось, что время летит слишком быстро.

Прошло четыре года, а я ни разу еще не отходил дальше чем на семь-восемь километров от форта. Заветным моим желанием было съездить к Скалистым горам. С высоких холмов к северу и югу от реки отчетливо видны были одетые соснами склоны их и острые вершины.

Осенью 1860 года мне представился случай осуществить мою мечту. Короткие Шкуры — так назывался один из клановnote 3 племени черноногих, старшиной которого был отец Питамакана Белый Волк (Ма-куи-йи ксик-синум), — задумали заняться ловлей бобров у подножья Скалистых гор, и, к моей великой радости, дядя разрешил мне отправиться с ними.

В клан Короткие Шкуры (И-нук-сик) входило около шестисот человек, живших в девяноста вигвамах.

Было у них несколько тысяч лошадей. Клан снялся с лагеря, живописная процессия змеей поползла по равнинам. Вьючные лошади были нагружены кожаными раскрашенными мешками и сумками странной формы.

Привал мы сделали на берегу реки Тэтон. Я спал в вигваме Белого Волка, на ложе из бизоньих шкур.

Одним из удобнейших жилищ, какие можно переносить с места на место, является индейский вигвам. Обычно вигвам делается из шестнадцати больших бизоньих шкур, выдубленных и сшитых вместе нитками из сухожилий.

Это наружная «покрышка» вигвама имела форму конуса и натягивалась на длинные тонкие шесты; нижний ее край прибивали колышками, причем между ним и землей оставляли пространство вышиной в десять-двенадцать сантиметров. С внутренней стороны была натянута кожаная «подкладка»; на высоте полутора метров от земли ее привязывали к веревке, которая обегала вокруг всего вигвама и прикреплялась к вигвамным шестам. Нижний край подкладки не отставал от земли; грузом, придавливавшим его к земле, служили тяжелые сумки и мешки с запасом пищи и домашней утварью. Между покрышкой и подкладкой оставалось свободное пространство для циркуляции воздуха. Холодный воздух, проникая в вигвам, выходил вместе с дымом от костра в дыру, сделанную в верхней части покрышки. Но снизу подкладка защищала от холодного воздуха, и в вигваме было тепло даже в сильные морозы.

Медленно поднимались мы к верховьям реки Тэтой и через три-четыре дня раскинули лагерь у подножья Скалистых гор. Здесь мы прожили несколько недель, пока охотники не выловили чуть ли не всех бобров, водившихся в реке Тэтон и ее притоках. У Питамакана и у меня было двенадцать капканов, и ловлей бобров мы занимались сообща.

От реки Тэтон черноногие двинулись на север к реке Дюпюйе, оттуда — к реке Два Талисмана и, наконец, к реке Крутой Берег. Здесь бобров было мало. Мы с Питамаканом сделали промах: отправились в первый день на охоту. Только на следующий день пошли мы разыскивать местечко, где бы расставить наши западни. Но оказалось, что другие ловцы уже заняли все лучшие места около плотин, возведенных бобрами.

Мы пошли берегом южного притока реки и после полудня добрались до глубокого каньонаnote 4, где не было никаких плотин и мазанок, построенных бобрами. Что нам было делать? Мы хотели принести в форт пятьдесят бобровых шкур, и нам не хватало тринадцати, а индейцы предполагали вернуться с реки Крутой Берег назад в форт Бентон.

Мы присели отдохнуть у края тропы, тянувшейся вдоль склона горы над каньоном. Вдруг Питамакан воскликнул:

— Слушай, мы еще поймаем тринадцать бобров! Видишь эту тропу? Она ведет через Спинной Хребет Мираnote 5 проложена племенами, живущими по ту сторону Хребта, — плоскоголовыми и кутенаи. По этой тропе они спускаются с гор на наши равнины и охотятся за нашими бизонами. Ты видишь, что этим летом никто не ходил по тропе, да и теперь никто не пройдет, так как надвигается зима. Там, за горным хребтом, много рек и ручьев; конечно, в них водятся бобры. Завтра мы туда отправимся, и через несколько дней у нас наберется пятьдесят шкурок.

Этот план мне понравился. Оставив западни на тропинке, мы вернулись в лагерь, чтобы приготовиться к путешествию. Конечно, мы решили уйти тайком, ни слова не сказав Белому Волку, который мог помешать нашей затее.

В сумерках мы привязали неподалеку от лагеря двух лошадей и незаметно наполнили порохом и пулями наши патронташи и пороховницы. Мы проснулись на рассвете, когда все еще спали. Взяв с наших постелей две тяжелые бизоньи шкуры, мы потихоньку вышли из вигвама, оседлали лошадей и тронулись в путь. Позавтракали мы сушеным мясом и бизоньим жиром.

Тропа привела нас к тому месту, где мы оставили западни. Захватив их, мы поехали дальше. Подъем был легкий, и к полудню мы поднялись на вершину хребта. Дальше тропа тянулась вдоль узкого гребня, соединявшего хребет с высокой горой. С юга гребень этот срывался в пропасть, а вершина его напоминала лезвие зазубренного ножа; здесь нельзя было ни пройти, ни проехать. Северный склон, более отлогий, был усыпан камнями; за узкой полосой также зияла пропасть.

Вот по этому-то отлогому склону и пробегала тропа, но сейчас ее не было видно: давно здесь никто не проезжал, и следы копыт стерлись. Я стоял и смотрел, как скатываются по откосу камни и комья глины. Вздрогнув, предложил я Питамакану вернуться, но он и слышать об этом не хотел.

— Я уже бывал здесь раньше, — сказал он, — и знаю, что нужно делать. Я проложу тропинку, по которой мы поведем лошадей.

Взяв длинный и узкий камень, он начал выдалбливать тропу вдоль откоса, сбрасывая в пропасть куски глины. Я напрягал слух, но не слышал, как ударялись они о дно пропасти. До ближайшего выступа было не меньше ста шагов, но Питамакан быстро прошел это расстояние и вернулся ко мне.

Проложенная им тропинка годна была скорее для койотов, чем для лошадей, но Питамакан заявил, что она достаточно широка, и смело повел свою лошадь. Мне ничего не оставалось, как следовать за ним. Когда часть пути была пройдена, задние ноги моей лошади соскользнули с узкой тропинки, и она едва не покатилась по откосу. Пытаясь ей помочь, я потянул за повод, но земля начала осыпаться у меня под ногами. Видя это, Питамакан ускорил шаги, а затем побежал вместе со своей лошадью, крикнув мне, чтобы я следовал его примеру.

Никогда не забуду я этого перехода! И я и моя лошадь выбивались из сил, стараясь удержаться на узкой тропе. Камни срывались у нас из-под ног, и земля осыпалась, куда бы я ни ступил. Когда наконец мы добрались до выступа, где ждал нас Питамакан, моя лошадь была взмылена, а я обливался потом.

Питамакан, следивший за моей отчаянной борьбой, дрожал всем телом. Лицо его стало серым, как зола. Притянув меня к себе, он, задыхаясь, проговорил:

— О, я думал, что ты не дойдешь сюда! А я не мог тебе помочь! Я должен был стоять и смотреть! О, это моя вина! Нужно было сделать тропинку пошире.

Мы уселись на земле, и Питамакан рассказал мне, что после первого снегопада никто — ни человек, ни лошадь — не может здесь пройти, так как достаточно сделать шаг, чтобы вызвать снежный обвал. Как-то зимой на этой тропе погибли трое черноногих. Снежная лавина увлекла их в пропасть, а спутники их стояли и беспомощно смотрели на гибель товарищей.

— Когда мы пойдем назад, — добавил Питамакан, — я проложу здесь широкую тропу, хотя бы мне пришлось работать целый день.

Отдохнув, мы обогнули гору и словно попали в другой мир. Вокруг вставали гигантские горные вершины, склоны их были покрыты льдом. Как я узнал впоследствии, это были ледники.

Западное предгорье резко отличалось от страны, лежащей к востоку от Скалистых гор. Не было здесь беспредельных равнин, темный вечнозеленый лес покрывал склоны гор и ущелий. И воздух показался нам иным: влажный, тяжелый, он был пропитан ароматом растений, какие встречаются только в сыром климате.

Спускаясь с уступа на уступ, мы на закате солнца подошли к Соленым Источникам. Так назвал это место мой друг. Дальше этих источников он никогда не бывал.

На рассвете мы поехали дальше. Нам хотелось поскорее спуститься в долину, где можно найти бобров.

Тропа привела нас к речонке, окаймленной тополями и ивами; ивовая кора — любимая пища бобров. По-видимому, здесь водились бобры, но мы решили спуститься к низовьям, надеясь, что там ловля пойдет быстрее. Незадолго до заката солнца мы выехали на поляну, пересеченную рекой. Здесь была трава для наших лошадей, а в конце поляны мы увидели маленький пруд и пять мазанок, построенных бобрами.

— Вот подходящее для нас место, — сказал Питамакан. — Привяжем лошадей и постараемся убить оленя. Торопись! Скоро стемнеет.

Мы хотели въехать в лес, чтобы расседлать лошадей, как вдруг послышался топот и треск ломающихся веток. Мы замерли, держа наготове ружья. Мы думали, что на водопой идет стадо лосей.

Через минуту на поляну выехали тридцать-сорок индейцев — мужчин, женщин и детей. Заметив нас, мужчины поскакали в нашу сторону.

— Это кутенаи! — воскликнул Питамакан. — Нам от них не уйти! Не стреляй! Я думаю, они нас не тронут. Только не трусь! Притворись, что тебе не страшно.

Нас окружили воины — высокие мускулистые люди. Долго разглядывали они нас, не говоря ни слова. Было что-то зловещее в этом молчании, и мне стоило большого труда сидеть неподвижно в седле. Молчание нарушил их вождь.

— Ин-ис-сат! (Сойдите с коней!) — скомандовал он на наречье черноногих, и мы нехотя повиновались.

Воины также спрыгнули с седел и, по приказу вождя, отняли все, что у нас было. Один из них завладел моим ружьем, другой патронташем, третий сорвал с меня пояс, к которому были привешены нож и мешочек с кремнем, огнивом и трутом. Вождь и еще один воин схватили поводья наших лошадей. Мы лишились всех наших вещей, нам оставили только одежду.

Посмотрев на нас вождь расхохотался, и его примеру последовали все кутенаи. Затем, приказав им замолчать, вождь, коверкая слова, сказал на наречье черноногих:

— Вы оба — еще мальчики, и мы вас не убьем. Возвращайтесь к своему вождю и скажите ему, что мы никому не позволяем ловить наших бобров, — так же, как люди равнин не позволяют нам охотиться на бизонов. Теперь ступайте.

Мы повернулись и побрели по поляне. Один из воинов последовал за нами и несколько раз ударил Питамакана хлыстом по спине. Питамакан заплакал — не от боли, а от обиды, за которую не мог отомстить.

Оглянувшись, мы увидели, что кутенаи пересекли поляну и скрылись в лесу. Ошеломленные постигшим нас несчастьем, мы молча шли по старой тропе. Стемнело, пошел дождь, ветер завыл в лесу. Покачивая головой, Питамакан мрачно сказал:

— Если в эту пору года дождь льет в долине, значит в горах снегопад.

Мы проголодались, у нас не было ни съестных припасов, ни оружия, мы не могли развести костер, потому что кутенаи отняли у нас кремень и трут. А если Питамакан был прав, если в горах выпал снег и зима вступила в свои права, гибель наша неизбежна. Я вспомнил рассказы старых траперов, говоривших, что в Скалистых горах зима часто начинается в октябре. А теперь был уже ноябрь!

— Питамакан, мы погибли! — воскликнул я.

Вместо ответа он затянул «песню койота» — охотничью песню, которая, по мнению черноногих, приносит счастье.

3. ОГОНЬ, ПОЯВИСЬ!

— Не унывай, — сказал мне Питамакан, допев песню. — Может быть, мы и не погибнем. Прежде всего нам нужно укрыться от дождя. Посмотрим, нет ли пещеры там, наверху, у подножья скал.

Свернув с тропы, мы стали взбираться по крутому склону долины к подножью скал. Нас обдавало водой с кустов, сквозь которые мы прокладывали дорогу. До подножья почти отвесной каменной стены, поднимавшейся высоко над вершинами сосен, было несколько сот шагов, но когда мы добрались до цели, спустилась ночь. Груда камней преградила нам путь, и мы на секунду приостановились, не зная, в какую сторону идти.

— Конечно, пойдем по направлению к дому, решил Питамакан и, обогнув груду обломков, подошел к скалистой стене.

Здесь мы нашли маленькую пещеру и заглянули в нее, но было так темно, что мы ничего не могли разглядеть. Я услышал, как Питамакан потянул носом воздух.

— Чем здесь пахнет? — спросил он меня.

— Сыростью и мокрыми листьями, — ответил я.

— А мне кажется, что здесь пахнет медведем, — прошептал Питамакан.

Мы оба попятились и отползли подальше от страшной пещеры. Дождь перешел в ливень, ветер усиливался и хлестал по лицу, в лесу стонали и скрипели деревья, с треском падали на землю старые сухие сосны. Страшная была ночь.

— Дальше мы идти не можем, — сказал Питамакан. — Быть может, я ошибся. Медведи забираются в берлогу не раньше, чем выпадет снег. Вернемся и посмотрим, есть ли там медведь.

Мы вернулись к пещере, опустились на колени и, втянув ноздрями воздух, в один голос воскликнули:

— Киайо! (Медведь!)

— Но запах слабый, — добавил Питамакан. — Может быть, он остался с прошлой зимы. Запах медведя держится долго.

Я промок до костей и дрожал от холода. Щелкая зубами, я проговорил;

— Войдем!

Пробирались мы в пещеру ползком, часто останавливаясь и прислушиваясь. Вдруг мы наткнулись на кучу сухой травы, веток и листьев, зашуршавших под нашими руками.

— Брат, мы спасены! — радостно воскликнул Питамакан. — Медведь здесь был и приготовил себе постель на зиму; в месяц Падающих Листьев они всегда готовят себе постель. Но сейчас его тут нет. А если он придет, мы закричим и спугнем его.

Ползая по пещере, мы ощупывали стены и потолок пока не убедились, что наше новое жилище очень невелико. Затем мы зарылись в сухую траву и листья, прижались друг к другу и вскоре перестали дрожать.

Согревшись, мы заговорили о наших злоключениях, придумывая, как нам выпутаться из беды. Мы решили идти по следам наших врагов и, отыскав их лагерь, разработать дальнейший план действий; быть может, нам удастся вернуть все, что они у нас отняли.

Мы заснули. Проснувшись первым, я увидел, что идет снег. Я растолкал Питамакана, и мы вдвоем подползли к выходу из пещеры. Снежный покров был толщиной в четверть метра, и снег падал такими густыми хлопьями, что я едва мог разглядеть вершины ближайших сосен. Было не холодно, — быть может, два-три градуса ниже точки замерзания, но наша сырая одежда прилегала к телу, словно ледяной чехол. Щелкая зубами, мы уползали в глубь пещеры.

— Теперь, когда выпал снег, не имеет смысла отыскивать кутенаи, — сказал я.

— Верно! — согласился Питамакан. — Они увидят наши следы на снегу и быстро нас догонят.

— Он замолчал и даже не хотел отвечать на мои вопросы. Притих и я, но не надолго. Тревога моя возрастала с каждой минутой, я не мог молчать.

— Не лучше ли нам сейчас же отправиться в путь? — предложил я. — Попробуем перевалить через горный хребет.

Питамакан покачал головой.

— Ни один человек не может перевалить через горы, пока не настанет лето. Нас застигла зима. Смотри, здесь снег доходит нам до колен, а там, наверху, мы увязнем по самые плечи.

— Ну, значит, мы здесь умрем! — воскликнул я.

Вместо ответа он снова затянул песню койота. Глухо и заунывно звучал его голос в маленькой низкой пещере. Несколько раз пропел он эту охотничью песню. Мне стало жутко, я хотел, чтобы он перестал петь, но, вглядевшись в его лицо, я увидел, что он сосредоточенно о чем-то думает. Быть может, пение помогало ему собраться с мыслями. Наконец он оборвал песню и с улыбкой повернулся ко мне.

— Теперь я знаю, что мы должны делать!

— Что же? Говори скорей, — попросил я.

Вместо ответа он задал мне вопрос:

— Как по-твоему, в чем мы больше всего нуждаемся?

— Конечно, в пище, — ответил я. — Я умираю с голоду.

— Я так и знал, что ты это скажешь! — воскликнул Питамакан. — Вы, белые, только и думаете что о еде! Утром вы едите, в полдень едите и на закате солнца снова наедаетесь доотвалу. Если случится вам пропустить обед или ужин, вы говорите, что умираете с голоду. Нет, брат, сейчас мы не в пище нуждаемся. Мы можем жить без пищи недели две-три, а длинный пост нам не повредит.

Я ему не поверил: я думал, что человек может прожить без пищи лишь несколько дней.

— Да, не мясо нам нужно, а огонь, — продолжал Питамакан. — Мы умрем, если выйдем из пещеры и промокнем, а потом негде будет согреться и высушить одежду.

— Ну что ж? Придется нам лежать здесь и ждать, пока снег не стает, — сказал я. — Без кремня и огнива нам не добыть огня.

— Тогда мы пролежим здесь до лета. Эта страна не похожа на наши равнины. У нас снег выпадает и тает несколько раз в течение зимы, а здесь снежный покров лежит всю зиму, пока не уйдет Творец Холода, побежденный солнцем.

Он был прав. Я вспомнил, как дядя говорил мне однажды, что Скалистые горы преграждают теплому ветру «чинук» путь на запад. Тогда я придумал другой план.

— Пойдем к кутенаи и попросим их дать нам пристанище.

— Они нас отколотят и прогонят, а может быть, убьют. Нет, к ним мы не пойдем, — решительно сказал Питамакан. — Не унывай, огонь мы добудем.

Угадав мои мысли, он добавил:

— Я вижу, ты не веришь, что я могу сделать огонь. Ну так слушай! Огонь у нас был задолго до того, как пришли вы, белые, и принесли нам кремень и огниво. Я никогда не видел, как индейцы добывали его по старому способу, потому что мой народ получил кремни от белых еще до моего рождения. Но я частенько слышал рассказы стариков и думаю, что мне удастся добыть огонь. Это очень просто. Ты берешь маленькую сухую твердую палочку длиной с древко стрелы и вращаешь ее, держа между ладонями, или захлестнув тетивой лука, быстро двигаешь лук, как пилу, заставляя палочку вращаться. Конец ее вставляется в отверстие, просверленное в куске сухого дерева. Вокруг этого отверстия нужно положить куски сухой березовой коры. Вращающаяся палочка нагревает куски коры, и они загораются.

Хотя я и плохо понял это объяснение, но мне показалось, что Питамакан и в самом деле может добыть огонь. Он решил сделать эту попытку, когда кончится снегопад. Он боялся, что мы заболеем, если будем бродить по лесу, с ног до головы облепленные снегом.

В медвежьей берлоге мы пролежали целый день. К вечеру облака рассеялись, но стало гораздо холоднее. К счастью, одежда наша высохла; однако мы дрожали от холода и ночью не сомкнули глаз.

В темноте мы услышали тихие шаги по снегу. Какое-то животное пробиралось к нашей пещере. Что если это медведь, вспомнивший о своей теплой постели! Мы перешептывались, прислушиваясь к шагам. Черного медведя мы не боялись: эти трусливые животные никогда не нападают на человека. Но, быть может, хозяином пещеры был не черный медведь, а гризли! Мы оба наслушались рассказов об этом страшном звере. Прошлым летом одна женщина пошла в лес по ягоды и была растерзана гризли.

Когда шаги приблизились к пещере, мы с Питамаканом стали кричать во все горло. Орали мы до хрипоты, потом умолкли и стали прислушиваться. Все было тихо. Зверь, испугавшись нас, ушел, но мы не могли заснуть: мы боялись, что гризли бродит где-нибудь поблизости и, чего доброго, ввалится в нашу пещеру.

Рассвело, но солнце долго еще не показывалось из-за гигантских горных вершин, которые преграждали нам путь к равнинам. Мы устали лежать неподвижно, нам очень хотелось выйти из пещеры и размять ноги, но мы терпеливо ждали, пока солнечные лучи не согреют воздуха. Накануне я был голоден, как волк, а сейчас почти не чувствовал голода, и Питамакан мне сказал, что скоро я и думать не стану о еде.

— Но не можем же мы ничего не есть до самого лета! — воскликнул я.

— Конечно, не можем. Как только я добуду огонь, мы пойдем на охоту, а потом устроим удобное жилище. О, скоро мы здесь заживем, как у себя дома!

— А кутенаи? — возразил я. — Они придут и прогонят нас или убьют.

— Сейчас кутанаи спешат уйти подальше от горного хребта. Сюда они зимой не вернутся.

Мы подползли к выходу из пещеры и убедились, что ночью нас действительно посетил медведь. Он прошел вдоль скалистой стены и остановился перед пещерой, а затем, испуганный нашими воплями, убежал в лес. По отпечаткам лап на снегу мы определили, что это был не гризли, а черный медведь, и вздохнули свободнее: следующую ночь мы могли спать спокойно.

Мы оба были одеты по-летнему. Я щеголял в кожаных штанах и фланелевой рубахе. Питамакан — в гетрах из бизоньей кожи, штанах и такой же рубахе, какая была на мне, он получил ее в подарок от Тсистсаки. Не было у нас ни курток, ни носков, ни нижнего белья. Куртку заменяло нам одеяние, напоминавшее шинель с капюшоном и доходившее до колен. Оно было сшито из белого одеяла.

Я сказал Питамакану, что нам холодно будет ходить по снегу, так как ноги наши защищены только мокасинами из тонкой кожи.

— Этой беде можно помочь, — отозвался Питамакан.

Он снял верхнюю одежду и оторвал от нижнего ее края несколько длинных полос. Я последовал его примеру. Мы обернули ступни этими полосами и натянули мокасины.

Проваливаясь по колено в снег, мы сбежали по склону долины и вошли в лес. Здесь снег был не такой глубокий, но ветви сосен гнулись под тяжестью снежного покрова. Мы набрели на следы оленя и лося, вскоре увидели красивого белохвостого оленя, с любопытством на нас смотревшего. Олень был такой большой и жирный, что я снова почувствовал голод и жалобно протянул:

— Хаи-йя!

Питамакан меня понял.

— Не грусти, — сказал он, провожая глазами животное, которое убегало, помахивая хвостом, словно флагом. — Не грусти, завтра мы поедим жирного мяса — завтра или послезавтра.

Этому обещанию я не поверил, но вопросов задавать не хотел и молча побрел дальше. Спускаясь к реке, мы видели несколько оленей и много лосей. Должно быть, после снежной бури крупная дичь бежала с гор в долины.

Река не замерзла, и не было снега на длинных каменистых отмелях. Мы приступили к поискам орудий, необходимых для добывания огня. Прежде всего нам нужен был нож. В доисторические времена предки наши — мои и Питамакана

— искали остро отточенные камни среди речных и ледниковых наносов. Мы с Питамаканом искали «камень, похожий на лед», — так называют черноногие обсидианnote 6. Я часто видел маленькие блестящие наконечники стрел, выточенные из обсидиана, но никогда не видывал неотделанных камней. Вот почему Питамакан нашел большой кусок обсидиана на той самой отмели, по которой я прошел несколько раз. Этот кусок, ржаво-черного цвета, напоминал по форме футбольный мяч и был покрыт какими-то беловатыми пятнами. Я не верил, что мы нашли обсидиан, но Питамакан разбил шар и показал мне сверкающие осколки.

Он никогда не видал, как делают из обсидиана ножи и наконечники для стрел, но из рассказов стариков почерпнул много полезных сведений и теперь решил ими воспользоваться. Вооружившись камнем вместо молотка, он начал осторожно постукивать им по одному из обломков и в конце концов расщепил кусок обсидиана на несколько тонких заостренных пластинок, или слоев, Подобрав остальные куски и сложив их в кучу под нависшими ветвями сосны, мы отправились разыскивать сухое дерево. Знали мы, что найти его нелегко, так как незадолго до снегопада шел дождь. Побродив около часа, мы спугнули стаю тетеревов, приютившихся под верхушкой упавшего дерева. Птицы вспорхнули и расселись на ветках большой сосны. Снова я почувствовал голод, и сейчас мне представился случай его утолить.

— Давай наберем камней и попробуем убить хоть одного тетерева, — предложил я.

Мы побежали к реке и, набрав камней в полы одежды, вернулись к дереву. Птицы еще не улетели, и мы стали бросать камни в ту, что сидела на нижней ветке. Напряженно следили мы за полетом камней и жалобно стонали: «Аи-йя!», когда наши снаряды пролетали мимо.

Должен сказать, что в метании камней индейские подростки менее искусны, чем белые мальчики. Они привыкли пользоваться другим, лучшим оружием — луком, из которого их учат стрелять с раннего детства. Вот почему Питамакан вскоре отдал мне все оставшиеся у него камни.

Правда, снаряды мои не попадали в цель, но некоторые ударялись в ствол дерева или со свистом пролетали меж ветвей. Однако птица сидела спокойно и один только раз взмахнула крыльями, когда камень задел сук под ней. Но последним снарядом я ее подшиб. Она спустилась на самую нижнюю ветку, а мы помчались к дереву и радостными криками спугнули остальных тетеревов.

Раненая птица, посидев секунду на ветке, вспорхнула и опустилась на лужайку. Питамакан рванулся вперед и уже протянул руку, чтобы схватить ее, но тетерев взмахнул крыльями, полетел и опустился на снег шагах в пятнадцати от него. Мы пустились в погоню. Птица была ранена — она раскрывала клюв, головка ее свешивалась на бок, и мы не сомневались, что добыча от нас не уйдет. Но не тут-то было! Как только мы к ней подбежали, птица снова вспорхнула и снова опустилась на снег в ста шагах от нас. Это повторялось несколько раз. Птица привела нас к речке и перелетела на другой берег. Недолго думая, мы последовали за ней. Тут было мелко, но мы промокли до пояса. За это время птица успела нас далеко опередить и вскоре скрылась из виду.

Мокрые и несчастные, стояли мы на снегу и грустно смотрели друг на друга. Я был так опечален, что не мог выговорить ни слова.

— Ничего не поделаешь! Идем, — сказал наконец Питамакан. — Мы должны найти сухое дерево и развести костер, чтобы высушить одежду.

Он направился к подгнившей сосне и отломил твердый сухой сук длиной в четверть метра. Эта палка годилась для сверла; она была приблизительно вдвое толще карандаша. На этот раз нам посчастливилось, и мы развеселились. Я сел на берегу реки и стал обтачивать конец палки. Сначала я тер его шероховатым камнем, потом скреб пластинкой обсидиана. Хрупкие пластинки ломались у меня в руках, пока я не научился обращаться с ними осторожно.

Тем временем Питамакан искал кусок сухого дерева, в котором следовало сделать отверстие для сверла. От стариков он слыхал, что дерево должно быть твердое, а из твердых пород здесь росла только береза.

Когда я обточил сверло, Питамакан еще не нашел ничего подходящего, а я рад был принять участие в поисках, так как окоченел, сидя на одном месте. Мы бродили вдоль реки, заходили в лес, осматривали чуть ли не каждое мертвое дерево. Но нам попадались только подгнившие березы, а гнилое дерево не годилось для нашей цели. Совершенно случайно мы нашли то, что искали. Под выступом скалы, защищенной от дождя, лежал большой кусок березы, срезанный, по-видимому, бобрами. В длину он был около метра и около четверти метра в диаметре. Долго мы терли шероховатым камнем поверхность его, пока не сгладили всех неровностей на пространстве нескольких квадратных сантиметров. Затем пластинкой обсидиана провертели в нем маленькую дырочку. Работа шла медленно, так как стекловидные пластинки ломались. К концу дня мы просверлили дырку и решили тотчас же испытать наши инструменты.

Мы подобрали несколько кусков сухой березовой коры, и я расщепил их на волокна. Питамакан вставил острие сверла в дырку, а тупой конец зажал между ладонями; вокруг дырки и острия мы положили волокна коры.

— Огонь, появись! — воскликнул Питамакан.

Вдавливая острие в дырку, он быстро начал вращать сверло между ладонями. Но дым не показывался. Что-то было неладно. Питамакан выдернул сверло, и мы ощупали и дырку и острие. Дерево нагрелось. Я предложил вертеть сверло по очереди как можно быстрее. О, с какой тревогой ждали мы результатов! Появится огонь или не появится? От этого зависела наша жизнь. Наконец у нас онемели руки, больше мы не в состоянии были вертеть палку. С отчаянием посмотрели мы друг на друга. Попытка закончилась неудачей. Надвигался вечер. Одежда наша начала замерзать на нас; от пещеры, служившей нам убежищем, мы были отделены рекой.

Положение казалось безнадежным; я сказал об этом Питамакану. Он не ответил ни слова и рассеянно смотрел вдаль.

— Все кончено, — проговорил я. — Здесь нам придется умереть.

Снова он ничего не ответил, даже не взглянул на меня, и я с ужасом подумал: «Уж не сошел ли он с ума?»

4. У НАС ЕСТЬ МЯСО

— Ну что ж, если они разорвутся, я отрежу прядь волос, — пробормотал Питамакан, с трудом вставая.

Треснула тонкая корочка льда, покрывавшая его гетры.

Теперь я был уверен, что разум его помутился. Ни один индеец, находящийся в здравом уме, даже и не помыслит о том, чтобы обрезать волосы.

— Питамакан, что с тобой? Ты болен? — спросил я, с беспокойством всматриваясь в его лицо.

— Что со мной? Ничего! — ответил он. — Мы вращали сверло недостаточно быстро, нужно вертеть его с помощью лука. Если завязки наших мокасин окажутся непрочными для тетивы, мне придется отрезать прядь волос и из них сделать тетиву.

Я вздохнул с облегчением, убедившись, что Питамакан не сошел с ума, но в его новый план я не верил. Уныло следя за ним, я смотрел, как он ощупывает ветви ив и берез. На берегу реки он подобрал два камня: один — большой и гладкий, другой — заостренный. Наметив молоденькую березку, ствол которой имел в диаметре около четырех сантиметров, он сгреб в сторону снег и положил у самого основания ствола большой камень. Приказав мне согнуть деревце, так, чтобы оно легло на большой камень, он заостренным камнем несколько раз ударил по стволу и перерубил его. Срезав затем верхушку, он показал мне палку длиною в метр. Это был лук — грубый, неоструганный, неотполированный, но упругий и вполне пригодный для нашей цели.

Завязки моих мокасин сделаны были из козлиной кожи, более прочной, чем ремешки из кожи бизона, которыми стянуты были мокасины Питамакана. Поэтому мы решили взять для тетивы мои завязки.

Захватив все наши орудия, мы вошли в лес, собрали хворосту и березовой коры и решили сделать последнюю попытку спастись.

Страшно было приступать к делу. Нам казалось — лучше оставаться в неизвестности, чем окончательно убедиться в неудаче. Но сидеть сложа руки мы не могли, так как снова начали мерзнуть. Решительный момент настал: Питамакан вставил острие сверла в дырку, обернул один раз тетиву вокруг сверла и, придерживая ладонью левой руки тупой конец палки, правой рукой сжал лук. Я положил расщепленные куски коры вокруг отверстия, и Питамакан, запев песню койота, стал двигать лук перпендикулярно сверлу вперед-назад, вперед-назад, словно пилу.

Сверло, зажатое петлей тетивы, быстро вращалось. Вдруг Питамакан выронил лук и вскрикнул от боли. Я понял, в чем дело: конец сверла обжег ему руку.

Мы поменялись местами. Обернув руку полой одежды, чтобы не обжечься, я все быстрее и быстрее двигал лук, а сверло поскрипывало, как пила. Через несколько секунд мне показалось, что тонкая струйка дыма просачивается между пальцами Питамакана, придерживавшего куски коры, которые мы положили вокруг дырки.

Убедившись, что глаза меня не обманывают, я радостно вскрикнул, но Питамакан пел и не слышал моего возгласа. Быстрее и быстрее вращалось сверло, из дырочки вырывался дым, но огня не было.

— Почему нет огня? — крикнул я. — Почему не загорается кора?

Питамакан тревожно следил за синим вьющимся дымком. Я ни на секунду не переставал пилить, но огня не было, да и дыму стало как будто меньше.

У меня потемнело в глазах. Я хотел бросить лук и отказаться от дальнейших попыток, как вдруг понял, почему наш опыт не удался. Питамакан так плотно придавливал бересту к дереву, что воздух не проникал в дырку, а где нет воздуха, там и огонь не горит.

— Подними руку! — закричал я. — Не надавливай на кору!

Он не сразу меня понял, но как только он отодвинул руку, береста вспыхнула.

— Огонь! Огонь! Огонь! — закричал я, быстро выдернув сверло.

— И-пу-куи-ис! И-пу-куи-ис! (Горит! Горит!) — ликовал Питамакан.

Он поднес к крошечному язычку пламени сухую березовую ветку, а когда ветка загорелась, побежал с пылающим факелом к собранной нами куче хвороста. Затрещала кора, огонь пробежал по сухим сучьям, и через минуту костер наш пылал. Питамакан воздел руки к небу и возблагодарил Солнце. Теперь нам не угрожала опасность замерзнуть.

Солнце садилось. В надвигающихся сумерках мы бродили по лесу, собирая сухие палки и ветки. Мы притащили к костру несколько упавших молодых деревцев длиной в четыре-пять метров. Я хотел бросить их в огонь и развести огромный костер, но Питамакан поспешно выхватил из огня три-четыре толстых сука.

— Белые ничего в этом деле не понимают! — воскликнул он. — Они тратят зря хворост и раскладывают такой большой костер, что к нему подойти нельзя — жар пышет в лицо. Потом они стоят в сторонке и мерзнут. Черноногие поступают иначе, и мы последуем их примеру, чтобы нам было и тепло и удобно.

Послав меня наломать побольше еловых веток, Питамакан построил остов шалаша у самого костра. Сначала он поставил треугольник из тяжелых толстых палок, которые наверху перекрещивались. Получилась трехгранная пирамида. Две стороны ее он заполнил косо положенными палками, опиравшимися на три основных шеста. Сверху мы их прикрыли еловыми ветками, положенными в несколько слоев. И в шалаше мы сделали мягкую постель из еловых веток.

Теперь у нас было удобное жилище. Костер пылал у самого входа. Мы вползли в шалаш и уселись на постель из еловых веток. Холодный воздух просачивался сквозь стенки шалаша, и дрожь пробежала у меня по спине. Тогда мы с Питамаканом сняли теплую одежду и прикрепили ее к шестам, преградив таким образом доступ холодному воздуху. Жар от костра проникал в шалаш и, нагревая растянутую над нами одежду, грел нам спины. Льдинки падали с нашей одежды, мы сидели в облаке пара.

Теперь, когда был у нас огонь и неминуемая смерть нам не грозила, у меня нашлось время подумать и о другом. Снова почувствовал я мучительный голод. По словам Питамакана, соплеменники его могли не есть в течение нескольких недель, но я не верил, что мы долго проживем без пищи. Однако выхода я не видел и считал невозможным добыть мяса. Когда я заговорил об этом с Питамаканом, он засмеялся.

— Будь храбрым, не бойся голода, — сказал он. — Повторяй про себя: «Я не голоден, я не голоден» — и скоро ты почувствуешь, что тебе не хочется есть. Но мы недолго будем поститься. Да знаешь ли ты, что я этой же ночью мог бы раздобыть мяса, если бы это было необходимо!

Я посмотрел на него в упор. Он нисколько не походил на сумасшедшего, а глаза его как будто смеялись. Ну что ж, если он шутит — беда невелика, хотя шутка его кажется мне нелепой, да и не время сейчас шутить; но если он говорит серьезно, значит в голове у него помутилось.

— Приляг и постарайся заснуть, — посоветовал я ему. — Сегодня ты работал больше, чем я. Сон тебя подкрепит. А я буду подбрасывать хворост в костер.

Он расхохотался так звонко и весело, что опасения мои рассеялись.

— О, я с ума не сошел и говорю серьезно. Ну-ка, подумай: не найдется ли какого-нибудь способа раздобыть еду?

— Конечно, никакого способа нет, — ответил я после минутного размышления. — Не шути. Мы попали в беду, а шуткой делу не поможешь.

Он посмотрел на меня с сожалением.

— Ты такой же, как и все белые. Они считают себя умнее нас, индейцев. А отними-ка у них ружья, порох, пули, ножи, одежду, одеяла, отними все их богатства — и они погибнут. Да, они не могут жить в тех условиях, в каких живем мы, индейцы, и живем неплохо.

Я чувствовал, что есть правда в его словах. Я сомневался, способен ли хоть один из агентов компании, самый опытный и настойчивый, добыть огонь, если нет у него под руками необходимых инструментов. А Питамакан добыл огонь. Неужели он может добыть и пищу?

— Где же ты достанешь мясо? — осведомился я.

— Там, в лесу, — ответил Питамакан, небрежно махнув рукой. — Неужели ты не заметил маленьких тропинок в снегу, проложенных кроликами там, где они пробирались сквозь кусты? В полночь, когда взойдет луна, я мог бы выйти из шалаша и расставить на этих тропинках силки, сделанные из завязок наших мокасин. И у нас был бы кролик… а быть может, два или три.

Как это было легко и просто! План Питамакана показался мне вполне осуществимым, и странно было, почему я сам до этого не додумался. Словно груз свалился с моих плеч, я успокоился и теперь только почувствовал, как мне хочется спать. Растянувшись на подстилке из еловых веток, я сказал:

— Питамакан, какой ты умный!

Не знаю, ответил ли мне Питамакан: я мгновенно заснул.

Ночью, когда угасал костер, мы просыпались от холода и подбрасывали хворост в огонь; потом снова засыпали.

Когда рассвело, снова пошел снег. Падал он не такими густыми хлопьями, как накануне, но по всем признакам снегопад мог затянуться. Теперь мы не боялись выйти из шалаша: в любой момент мы могли вернуться к костру и высушить одежду.

Перед уходом мы сделали две стрелы из ивы. Побеги ивы мы срубили острым камнем, концы обожгли на огне, древко остругали и сделали на нем зарубки, пользуясь нашим ножом из обсидиана. Я хотел заострить конец, но Питамакан сказал, что для охоты на птиц нужно иметь стрелы с тупыми концами, которые раздробляют кости крыльев. Накануне он усовершенствовал наш лук: остругал его и высушил перед костром. Лук стал более упругим и, по словам Питамакана, годился для стрельбы.

Мы зарыли тлеющие угли глубоко в золу и, убедившись в том, что до нашего прихода они не погаснут, тронулись в путь. Неподалеку от шалаша Питамакан устроил две ловушки для кроликов. Сделал он их из шнурка мокасина. Его способ расставлять силки оказался очень простым. Он согнул молоденькое деревце, которое росло у края кроличьей тропы, а верхушку его подсунул под сук другого дерева с противоположной стороны тропинки. Затем привязал к деревцу ремень так, что петля болталась над тропинкой на высоте четырех-пяти сантиметров. По обеим сторонам петли он воткнул в снег большие еловые ветки, чтобы ветер не сдул ее. Когда кролик, пробегая по тропе, почувствует, как петля затягивается у него на шее, он попытается высвободиться, начнет биться и дергать ремень. Верхушка деревца вырвется из-под сука, деревце выпрямится, а кролик, задушенный петлей, повиснет в воздухе.

Спускаясь в долину, мы искали тетеревов в зарослях молоденьких сосен. Кролики прыгали по тропинкам — белоснежные, красноглазые, с большими лапами. В одного из них Питамакан выстрелили, но стрела не долетела до цели.

Всюду виднелись звериные тропы, но падающий снег покрывал их, и мы не могли отличить новых следов от старых. Пройдя около километра, мы увидели крупную дичь — оленей и лосей, бродивших поодиночке и маленькими стадами. Когда мы приблизились к зарослям ивы, оттуда вышли олень, самка его и детеныш. Самка и детеныш убежали, а олень двинулся нам навстречу, потряхивая огромной головой, увенчанной широкими рогами. Я вспомнил рассказы трапперов о злобном нраве оленей в эту пору года и стал озираться, отыскивая дерево, на которое можно было бы влезть. Но вокруг росли такие толстые деревья, что я даже не мог обхватить руками ствол.

— Бежим! — прошептал я.

— Стой смирно! — отозвался Питамакан. — Если мы побежим, он за нами погонится.

Олень находился шагах в пятидесяти от нас. В сумеречном освещении леса глаза его — маленькие, злые — горели зеленоватым огнем. Походил он на чудовищного зверя, какого случается видеть во сне. У него была толстая отвисшая нижняя губа, из-под нижней челюсти торчали кисточки черных волос. В вышину, от загривка до копыт, он был больше полутора метров. Длинная шерсть была ржаво-серого, местами черного цвета.

Все это я заметил с первого взгляда. Снова олень тряхнул головой и, сделав два-три шага в нашу сторону, остановился.

— Если он сделает еще шаг, беги к дереву! — сказал Питамакан.

Затаив дыхание, мы ждали. Конечно, мы боялись этого оленя, да и как было не испугаться, когда мы стояли безоружные, по колено в снегу! Мотнув головой, он шагнул было вперед, но в эту минуту где-то треснула ветка. Олень оглянулся, свернул в сторону и побежал по тропе, вслед за самкой и детенышем. Как только он скрылся из виду, мы помчались в противоположную сторону и бежали не останавливаясь, пока не увидели наш шалаш.

Хорошо, что мы к нему вернулись. Снег покрывал кучу золы, и вода, просачиваясь, могла потушить тлеющие угли. Мы откопали их, развели новый костер и присели отдохнуть. На будущее время мы решили не отходить от костра, не сделав предварительно навеса из веток и коры над тлеющими углями.

— Идем! — сказал Питамакан. — Теперь мы повернем к верховьям речонки. Быть может, там нам посчастливится.

Отойдя шагов на триста от шалаша, мы наткнулись на следы медведя. Зверь прошел здесь недавно: очень тонкий слой снега покрывал отпечатки его лап. Следы привели нас к реке и видны были на другом берегу. По-видимому, медведь, переправившись через реку, двинулся в лес, к пещере, где провели мы первые две ночи. Отпечатки отчетливо видны были на песке у самой воды, и по этим отпечаткам мы определили, что здесь прошел черный медведь.

— Это тот самый медведь, который натаскал в пещеру травы и листьев! — воскликнул Питамакан. — Сейчас он идет в свою берлогу.

— Вот если бы мы могли убить его! — подхватил я. — Жирного мяса хватило бы нам надолго, а шкура у него теплая, мягкая, мы бы на ней спали.

— Если он заляжет в берлоге, мы до него доберемся, — сказал Питамакан. — Хороших стрел у нас нет, но мы возьмем большие тяжелые дубинки и проломим ему голову.

Шагая рядом с другом, я обдумывал его предложение убить медведя дубинками. Несколько дней назад этот план показался бы мне неосуществимым и нелепым, но голод и лишения многому меня научили. Я думал, что не побоюсь пойти с дубинкой на медведя.

Мне захотелось повернуть назад и подняться к пещере, но в эту минуту стая тетеревов выпорхнула из кустов, мимо которых мы проходили. Птицы опустились на ветки ближайших сосен и елей. Мы остановились в нескольких шагах от одного из тетеревов, который, казалось, не обратил внимания на наше приближение. Питамакан приладил к тетиве стрелу, прицелился и выстрелил.

Неудивительно, что он промахнулся! Стрела была сделана грубо и лишена оперения. Пролетела она на расстоянии четверти метра от птицы, ударилась в сук и упала на снег. Но тетерев даже и не встрепенулся. С тревогой смотрел я, как Питамакан прилаживает вторую — и последнюю — нашу стрелу.

Ззз!.. Я завопил от восторга, когда стрела попала в цель и птица свалилась с ветки. Рванувшись вперед, я подхватил ее на лету и жадно ощупал жирное тельце.

— Мясо! Смотри, у нас есть мясо! — крикнул я, высоко поднимая добычу.

— Замолчи! Ты спугнул всех птиц, — сердито проворчал Питамакан.

Действительно, три тетерева, сидевшие на той же сосне, улетели, испуганные моими воплями. Питамакан, поднимая упавшие стрелы, посмотрел на меня укоризненно. Мне стало стыдно.

Мы знали, что на соседних деревьях еще сидят тетерева, но увидели их не сразу, так как их оперение сливалось со стволами деревьев. Наконец разглядели мы трех птиц на ближайшей сосне. Питамакан стал стрелять, а я поднимал и приносил ему стрелы.

Нам не везло. Он делал промах за промахом, и в конце концов тетерева, слегка задетые стрелами, улетели.

Мы перешли к другому дереву, и здесь Питамакану посчастливилось: он подстрелил двух птиц. Захватив добычу, мы поспешили «домой», к костру.

Я предложил зажарить сразу трех птиц и поесть досыта, но Питамакан заявил, что этого он не допустит.

— Одну мы съедим сейчас, одну — вечером, и одну — завтра утром, — решительно сказал он.

Мы были так голодны, что не стали ждать, пока дожарится наша птица. Мы сняли ее с углей, разделили пополам и съели полусырое мясо. Конечно, досыта я не наелся, но никогда ни одно кушанье не казалось мне таким вкусным. И, в сущности, съели мы немало: синие американские тетерева — крупные птицы. Поев, мы пошли за хворостом, а когда стемнело, уселись в шалаше перед костром и стали строить планы на будущее, которое представлялось нам далеко не в столь мрачных тонах, как накануне.

— Если бы у нас был хороший лук и настоящие стрелы, мы могли бы всю зиму кормиться тетеревами, — сказал я.

— Нам нужны лыжи, — возразил Питамакан. — Через несколько дней выпадет столько снегу, что мы будем проваливаться по пояс.

— Лыжи мы сделаем из дерева, — предложил я, припоминая рассказы трапперов.

— Но мы не можем ходить босиком. Через день-два наши мокасины развалятся. Посмотри, у меня уже разорвана подошва. Брат, если мы хотим дожить до весны, увидеть зеленую траву, вернуться к родным, нам нужна не только пища, но и нитки и иголки, кожа для мокасин, одежда и теплый вигвам. Скоро ударят лютые морозы.

У меня сжалось сердце. Я думал о еде и забыл обо всем остальном. Перечень нужных нам вещей привел меня в ужас. Иголки и нитки! Мокасины!

— Ничего не поделаешь, Питамакан, придется нам умереть, — воскликнул я. — Нам не раздобыть всех этих вещей.

— Раздобудем! — весело отозвался Питамакан. — И прежде всего мы сделаем хороший лук и настоящие стрелы с наконечниками из кремня или камня, похожего на лед. Завтра же примемся за работу… Слушай!

Я едва мог расслышать жалобный писк, но Питамакан сразу понял, в чем дело.

— Бежим! Кролик попал в силки! — крикнул он.

Мы выбежали из шалаша и бросились в кусты. Питамакан не ошибся: в петле, задыхаясь, бился кролик. Мы вынули его, снова наставили ловушку и, веселые и счастливые вернулись к костру.

В тот вечер мы съели не одного, а двух тетеревов. Мы зарыли их в золу, и на этот раз у нас хватило терпения подождать, пока жаркое будет готово.

5. ГНИЛАЯ ТЕТИВА

— Мой дед говорил мне, как это нужно делать. Вот смотри! — сказал Питамакан.

Положив на ладонь левой руки пластинку обсидиана, он постукивал по ней треугольным камнем, который держал в правой руке.

— Но есть и другой способ, — продолжал он. — Нужно нагреть пластинку на огне, а затем осторожно капнуть воды на ту часть ее, которую ты хочешь отколоть.

Не найдя кремней, мы принесли куски обсидиана, которые были спрятаны под нависшими ветвями сосны. А рано утром мы осмотрели ловушки и в каждой нашли по кролику. Теперь они висели на ветке дерева в двух шагах от шалаша; кролика, пойманного накануне, мы съели за завтраком.

Я тоже попытался сделать из куска обсидиана наконечник для стрелы. Но работа у нас не клеилась, а материала было мало. Мы испортили много пластинок: они раскалывались, если мы слишком сильно ударяли по ним камнем.

Решив испробовать второй способ, мы принесли расщепленную ветку ивы, которая должна была заменить нам щипцы, и положили горсть снега в выбоину камня, напоминавшего по форме блюдце. Решено было, что я буду нагревать обсидиан, а Питамакан — придавать пластинкам форму наконечника. Он выбрал почти треугольный кусок, длиной в четыре сантиметра, толщиной — в один. Одна сторона его была заострена, как лезвие бритвы, две другие — тупые.

Следуя наставлениям Питамакана, я взял пластинку щипцами за острый край, подержал над тлеющими углями, которые мы выгребли из костра, и лишь после этого поднес ее к огню. Питамакан опустил в воду кончик сосновой иглы и осторожно капнул водой на тот кусок пластинки, который мы хотели отколоть. Послышалось шипение, вода испарилась, но с пластинкой обсидиана, казалось, никаких изменений не произошло. Питамакан вторично капнул водой на то же самое место. От пластинки отскочил кусок величиной с ноготь мизинца. Мы оба радостно вскрикнули: опыт удался!

Вскоре мы убедились, что пластинку нужно держать наклонно — так, чтобы капля воды стекла по той линии, вдоль которой должна была пройти трещина. После двухчасовой работы мы сделали из куска обсидиана маленький наконечник для стрелы. Конечно, дед Питамакана с презрением выбросил бы этот наконечник, но мы были им очень довольны.

Работали мы целый день, и к вечеру у нас было пять вполне сносных наконечников. На закате солнца прекратился снегопад, и мы пошли посмотреть на силки для кроликов, но нашли их пустыми. Тогда мы перенесли обе ловушки на другую тропинку. Снегу выпало много, мы увязли выше колен, и ходить было очень трудно.

Нам предстояла работа, не менее трудная, чем выделывание наконечников: нужно было найти подходящий материал для луков и стрел. В тот вечер мы ничего не нашли, но на следующее утро, осмотрев силки и вынув из петли одного кролика, мы случайно наткнулись на деревца, похожие на ясень, из которого черноногие делают свои луки.

Сбегав в шалаш за большим плоским камнем, служившим нам наковальней, и за камнями, заменявшими ножи, мы срубили два прямых стройных деревца; стволы их имели в диаметре около пяти сантиметров. Древки для стрел мы решили сделать из прямых ветвей ивы. На берегу реки мы нашли несколько шероховатых кусков песчаника, которые могли заменить нам напильник.

Два дня потратили мы на изготовление луков и стрел. Луки мы обстругивали и обтачивали сначала кусками песчаника, затем ножами из обсидиана. Но мы боялись держать их на огне, так как дерево могло треснуть; поэтому наши луки были менее упруги, чем им следовало быть.

Немало потрудились мы и над выделкой стрел. Расщепив конец стрелы, мы вставляли в щель наконечник и привязывали его кроличьими сухожилиями. Для оперения мы пользовались перьями тетеревов и привязывали их к древкам теми же сухожилиями.

К счастью, кролики ежедневно попадались в силки, и мы не голодали, но нам надоело питаться одним кроличьим мясом.

Наконец луки и стрелы были готовы; оставалось сделать тетиву. Мы хотели взять для этой цели завязки от мокасин, но они были широкие, шероховатые и непрочные. Как-то вечером Питамакан решил отрезать прядь волос для тетивы, но, проснувшись на следующее утро, заявил, что ему приснился сон, который он истолковал как запрещение отрезать волосы. Все черноногие верили в сны, и я не стал спорить с Питамаканом, зная, что мои доводы не произведут на него никакого впечатления.

В то утро мы нашли в силках двух кроликов. И добычу и силки мы отнесли в шалаш, так как теперь те же ремни должны были пойти на тетиву. Один ремень разорвался, как только мы его высушили и натянули. Связав концы, мы скрутили из двух ремней веревку, которую натянули на лук Питамакана. А я остался без тетивы и должен был ждать, пока мы не убьем какого-нибудь крупного зверя, чьи сухожилия пригодны для тетивы. Я совсем не был уверен, что ремень на луке Питамакана окажется достаточно прочным.

— Попробуй-ка его натянуть, — предложил я.

— Нет! — возразил Питамакан. — Пусть лучше он порвется после первого выстрела.

Мы спустились в долину. Ярко светило солнце, но день был очень холодный, и деревья потрескивали от мороза. Не оберни мы ноги кроличьими шкурками, заменявшими нам носки, мы не могли бы далеко отойти от костра.

Звериные тропы в лесу перекрещивались и переплетались, напоминая сеть, раскинутую на снегу. Следуя по этим тропам, мы не проваливались в снег, но нам часто приходилось с них сворачивать, так как они вели не в ту сторону, куда мы шли.

Мы шли медленно и старались не шуметь. Нам хотелось подкрасться к какому-нибудь животному, отдыхающему в кустах. Из-под ветвей сосны выпорхнула стая тетеревов, но в них мы не стреляли, опасаясь — в случае промаха — испортить наконечники стрел. Попади стрела в сук или ствол дерева, расшатался бы плохо укрепленный наконечник. Мы решили на будущее время брать две стрелы с тупыми концами для охоты на птиц.

Какой-то черный зверек, прыгая по снегу, скрылся в зарослях. Подойдя ближе, мы увидели на снегу отпечатки лап куницы. Индейцы и трапперы часто приносили в форт глянцевитые шкуры этих зверьков, но никогда еще не видел я живой куницы. Я пошел было по ее следам, но Питамакан вдруг схватил меня за руку и указал на маленького рыжего зверька, который, добежав до конца длинного сука, перепрыгнул на соседнее дерево.

— Да ведь это только белка, — презрительно сказал я.

Но вслед за белкой пробежала по суку куница и прыгнула на то же дерево. Это был удивительно красивый зверек, гораздо крупнее домашней кошки.

Проваливаясь в снег, мы бросились к ели, но куница, преследуя белку, уже прыгнула на соседнее дерево. Белка заметалась, перескакивая с ветки на ветку, потом перелетела на сук ели, под которой мы стояли. Куница догоняла свою добычу, но вдруг, заметив нас, круто повернулась, отказалась от погони и, перепрыгивая с дерева на дерево, быстро скрылась из виду.

— Эх, жаль, что мы ее не убили! — воскликнул я.

— Не беда, — отозвался Питамакан. — Здесь водится много куницы, а до весны далеко, мы еще поохотимся.

Я промолчал. Мне казалось, что Питамакан сулит то, чего быть не может. Он обещал сделать иголки и нитки, но разве я мог этому поверить!

— Идем! — сказал я. — Холодно стоять на одном месте.

Мы подошли к зарослям ивы, где несколько дней назад на нас чуть было не напал олень. На снегу, выпавшем накануне, отчетливо виднелись оленьи следы: олень со своим семейством долго бродил в зарослях, а затем спустился к реке.

— Они находятся где-нибудь неподалеку, — сказал Питамакан, — но лучше не подходить к ним, пока у нас нет второго лука.

Выйдя из зарослей, мы увидели большого белохвостого оленя-самку. Она медленно шла к реке, изредка останавливалась и грызла нежные веточки ив и молодых березок. Мы спрятались за деревом и ждали, пока она не скрылась в ельнике.

— Она ляжет там на снегу. Идем! — воскликнул Питамакан.

Он двинулся к реке, а я покорно следовал за ним, недоумевая, почему он не идет прямо по следам самки. Наконец я не выдержал и спросил его об этом.

— Все лесные животные, ложась отдохнуть, поворачиваются мордой к тропе, по которой только что пришли, — объяснил он. — Иногда они бывают еще более осторожными: сделают круг и ложатся в сторонке, откуда им видна эта тропа. Если по ней идет охотник, они припадают к земле и лежат неподвижно, пока он не пройдет мимо. Потом потихоньку встают и убегают. Запомни одно: нельзя идти по следам животного, за которым охотишься. Когда ты определил по следам направление, которого держится олень, сверни с тропы и иди вперед, пока не увидишь холмика или зарослей — словом, удобного местечка, где животное могло бы лечь и отдохнуть. Тогда осторожно подходи к этому месту кружным путем. Если олень здесь не остановился, ты увидишь его следы. Если следов нет, иди вперед медленно, шаг за шагом.

Это объяснение показалось мне разумным; я сказал это Питамакану.

— Идем скорее, — добавил я. — Незачем зря терять время.

— Спешить некуда, — возразил он. — Нужно дать время животному лечь и задремать.

Но день был такой холодный, что долго ждать мы не могли. Подойдя к реке мы увидели, что вода у берегов замерзла, и только там, где течение было быстрее, виднелись длинные узкие полыньи. Мы прошли шагов двести по льду, к низовьям реки, и немного отдохнули, так как лед еще не был покрыт снегом. Подойдя к ельнику, мы не нашли свежих оленьих следов и убедились, что лань осталась в зарослях.

Отойдя от реки, мы двинулись в обход, пробираясь между деревьями. На ветвях лежали толстые подушки снега. Деревья росли здесь так близко одно к другому, что мы видели не дальше чем на десять шагов вперед. Я шел за Питамаканом, от которого зависела теперь наша судьба. У меня тревожно билось сердце. Если бы нам удалось убить оленя, насколько улучшилось бы наше положение!

Войдя в ельник, мы стали пробираться вперед шаг за шагом. Вдруг Питамакан задел плечом ветку ели, и снег посыпался тяжелыми хлопьями. Я видел, как шагах в десяти от нас поднялось облако снежной пыли, и заметил оленью самку, которая вскочила и, делая гигантские прыжки, бежала из ельника на открытую поляну. Но Питамакан успел в нее прицелиться и пустил стрелу.

— Я не промахнулся! — крикнул он. — Я видел, как опустился хвост!

Это был верный признак. Когда белохвостый олень, спугнутый охотником, обращается в бегство, он всегда задирает свой короткий белый хвост и помахивает им, словно маятником. Если животное ранено, хотя бы и очень легко, хвост мгновенно опускается.

— А вот и кровь! — воскликнул Питамакан, заметив красные пятна на снегу.

Но крови было очень мало. Я утешал себя тем, что древко стрелы, вонзившейся в тело, не дает крови вытекать из раны. Выйдя из ельника, мы побежали по следам оленя, но вскоре замедлили шаг: красные пятна на снегу попадались все реже и реже. Плохой знак!

Вскоре мы подошли к тому месту, где животное остановилось и оглянулось на пройденную тропу. По-видимому, олень стоял довольно долго, так как снег был хорошо утоптан, но здесь мы не увидели ни капли крови.

— Не стоит идти по ее следам, — печально проговорил Питамакан. — Она легко ранена, и боль не мешает ей бежать. Нас она к себе не подпустит.

Питамакан был огорчен больше, чем я, так как считал себя виновником неудачи.

— Не беда! — сказал я, стараясь его ободрить. — Оленей здесь водится много, а до ночи еще далеко. Идем! Быть может, в следующий раз нам повезет.

— Я очень устал, — пожаловался он. — Не вернуться ли нам к костру? Отдохнем, выспимся, а завтра пойдем на охоту.

Питамакан все время шел впереди, прокладывая тропу по рыхлому снегу. Неудивительно, что он устал. Я предложил занять его место и проложить дорогу к реке, а затем идти по льду и высматривать дичь, бродившую в лесу, окаймлявшем реку.

— Ты прав! — воскликнул он, и лицо его осветилось улыбкой. — Иди вперед. Скорее бы добраться до реки!

Через несколько минут мы уже шагали по льду, и Питамакан снова шел впереди. Впервые с тех пор, как мы вышли на охоту, я перестал сомневаться в успехе и с уверенностью сказал себе, что домой мы вернемся не с пустыми руками. Наши ноги, обутые в мокасины, бесшумно ступали по гладкому льду: конечно, нам удастся близко подойти к намеченной добыче, и на этот раз Питамакан не промахнется. Мы спугивали тетеревов, заметили двух-трех выдр, но на снегу вдоль реки и дальше, в лесу, виднелось столько следов крупных животных, что на мелкую дичь мы решили не обращать внимания.

Мы приближались к тому месту, где высокие сосны подступали к самой реке. И вот тогда-то надежда вспыхнула с новой силой: мы увидели, как осыпался снег с ветвей молодой ивы и деревце затрепетало, словно по нему ударили топором. Мы остановились прислушиваясь, но вокруг было тихо. Потом посыпались хлопья снега с куста неподалеку от нас. Питамакан сжал лук. Из кустов вышел лось и остановился, повернувшись к нам боком, в шагах двадцати от реки.

«Ну уж он-то от нас не уйдет!» — подумал я.

Затаив дыхание, я ждал, посматривая то на лося, то на Питамакана.

Питамакан прицелился, натянул тетиву и вдруг, круто повернувшись, сел прямо на лед. Тетива разорвалась!

Это был страшный удар: мы лишились добычи, и всему виной была гнилая тетива! Лось скрылся из виду, как только Питамакан опустился на лед. Долго сидел он с опущенной головой, жалкий и подавленный. Наконец он глубоко вздохнул, встал и предложил идти домой.

— Подожди! Попробуем связать концы ремня, — сказал я. — Быть может, он протерся только в одном месте.

Питамакан безнадежно покачал головой и зашагал по льду. Но через минуту он остановился.

— Нет у меня надежды, но все-таки попробуем.

Ремень был длиннее, чем требовалось для тетивы. Мы связали концы узлом, и Питамакан, приладив стрелу, медленно стал натягивать тетиву. Мне казалось, что ремень выдержит, но вдруг раздался треск: тетива лопнула снова, и на этот раз в другом месте. Об охоте нечего было и думать, если мы не раздобудем новой, прочной тетивы. Питамакан молча продолжал путь, а я следовал за ним, тщетно стараясь найти какой-нибудь выход.

Мы шли по льду, следуя всем извивам реки, так как слишком устали, чтобы идти кратчайшим путем по глубокому снегу. До вечера было еще далеко, когда мы подошли к нашему шалашу, разложили костер и поджарили кусок кроличьего мяса.

— Теперь и кроликов у нас не будет, — заметил я. — На ремне столько узлов, что из него не сделаешь хорошей петли.

— Верно, брат, — отозвался Питамакан. — Выход у нас один: если в той пещере за рекой залег медведь, мы должны его убить.

— Дубинками?

— Да, конечно. Я уже тебе говорил, что не могу отрезать прядь волос. Значит, нам не из чего сделать новую тетиву.

— Идем! — в отчаянии крикнул я. — Идем к пещере и поскорее покончим с этим делом.

Поев кроличьего мяса и напившись воды из источника, мы срубили острыми камнями две молодые березки. Вооружившись тяжелыми дубинками, мы поспешили к реке. Много снегу выпало с того дня, как нашли мы здесь отпечатки лап черного медведя, но и сейчас еще можно было отыскать его следы, ведущие к пещере.

6. МЕДВЕДЬ И ЛОСЬ

Мы шли по едва заметным следам, ведущим через лес к пещере у подножия скал. Что касается меня, то я не имел ни малейшего желания спешить. На полпути я остановился и окликнул Питамакана.

— Давай придумаем какой-нибудь план, — предложил я. — Обсудим, как взяться за дело.

— Не знаю, какой тут может быть план, — отозвался он, поворачиваясь ко мне.

— Мы подойдем к пещере, заглянем в нее и крикнем: «Эй, медведь, вылезай!» Он испугается и вылезет, а мы с поднятыми дубинками будем стоять справа и слева от входа. Как только он выйдет, мы изо всех сил ударим его по переносице. Он упадет, и мы будем его бить дубинками, пока он не издохнет.

Я припоминал рассказы индейцев и трапперов об охоте на медведей; никогда не слыхал я, чтобы медведя убивали дубинками.

— Та-ак, — протянул я, выслушав план Питамакана.

— Что? Почему ты замолчал? Что ты хотел сказать?

— Боюсь, что мы подвергаемся большой опасности, — сказал я. — Мне говорили, что зверь, загнанный в тупик, всегда защищается.

— Но мы никуда не будем загонять этого медведя, Мы займем места по обеим сторонам входа. Из пещеры он может бежать по склону прямо в лес. Он увидит, что путь свободен, и мы едва успеем нанести ему удар. Помни: бить нужно изо всех сил. Если он не упадет после первого же удара, мы его не догоним — он убежит в лес.

Мы побрели дальше. Слова Питамакана меня успокоили; теперь мне хотелось поскорее довести дело до конца. Судьба наша зависела от того, убьем ли мы медведя. Если он от нас уйдет, размышлял я, быть может, Питамакан преодолеет суеверный страх и срежет прядь волос для тетивы, Выйдя из лесу, мы стали карабкаться по крутому склону. Шагах в двадцати от пещеры мы сделали печальное открытие: тропа, по которой мы шли, круто сворачивала налево, а затем уводила назад, в лес. Мы переглянулись и Питамакан глухо сказал:

— Конец охоте. Медведь почуял наш запах и побоялся идти в пещеру. Значит, у него на примете какая-нибудь другая берлога.

«Плохо дело! — подумал я. — Неужели Питамакан не согласится срезать прядь волос? Постараюсь его убедить…»

Но убеждать его мне не пришлось. Осматриваясь по сторонам, я заметил справа от пещеры следы медвежьих лап, тянувшиеся вдоль подножия скал. Молча схватил я Питамакана за руку и указал ему на эти следы. Глаза его сверкнули, он улыбнулся во весь рот и чуть было не пустился в пляс.

— А, так вот почему тот медведь убежал в лес! — воскликнул он. — Другой медведь уже занял его берлогу, а он побоялся вступить с ним в бой. Идем, идем!

Но, пройдя несколько шагов, он остановился и задумался. Потом повернулся и посмотрел на меня как-то странно, словно впервые меня увидел. Вглядываясь в мое лицо, он, казалось, старался угадать, что я за человек. Не очень-то приятно, когда на тебя так смотрят! Сначала я терпел, потом рассердился и спросил, что ему нужно. Ответ был неожиданный.

— Мне пришло в голову, что там, в пещере, залег не черный медведь, а гризли. Конечно, я в этом не уверен. Как нам быть? Идти ли вперед — быть может, навстречу смерти — или вернуться? Если ты боишься, повернем назад.

Конечно, я боялся, но положение наше было отчаянное, а кроме того, мне стыдно было признаться в трусости.

— Идем, — сказал я, — идем! Я ни на шаг от тебя не отстану.

Мы вскарабкались по склону и остановились перед пещерой. Низкий ход был завален снегом, только в середине виднелась узкая щель: снег засыпал дыру, в которую пролез медведь. Следы, ведущие к пещере, были почти заметены снегом, и мы не могли определить, кто здесь прошел — черный медведь или гризли.

Одно было несомненно: зверь находился там, в этой темной берлоге, в нескольких шагах. Пар от его дыхания вырывался из узкой щели. Питамакан приказал мне стать справа от входа, а сам занял место слева. Когда я по его знаку поднял дубинку, он наклонился к щели и закричал:

— Пак-си-куо-йи, сак-сит! (Липкий Рот, выходи!)

Медведь не показывался. Ни одного звука не доносилось из пещеры. Питамакан крикнул еще несколько раз, но безрезультатно. Знаком приказав мне следовать за ним, он стал спускаться по склону.

— Придется просунуть жердь в пещеру и расшевелить его, — сказал Питамакан, когда мы вошли в лес. — Он спит и ничего не слышит.

Вскоре мы увидели сухую стройную сосенку. Быстро отломали мы полусгнившие ветки, и в нашем распоряжении оказалась жердь длиною в семь метров.

— Я сильнее тебя, — говорил Питамакан, взбираясь по склону. — Ты просунешь жердь в дыру, а я буду стоять у входа, и как только медведь вылезет, я его ударю дубинкой по голове. Жердь ты держи в левой руке, а дубинку в правой; быть может, и ты успеешь нанести ему удар.

Когда мы вернулись к пещере, я убедился, что воспользоваться советом Питамакана нельзя. Одной рукой я не мог протолкнуть жердь сквозь сугроб; тогда я воткнул дубинку в снег и обеими руками сжал жердь. Все глубже входила она в снежную глыбу; я увлекся, налегал на нее изо всех сил. Вдруг жердь прошла сквозь глыбу, а я потерял равновесие и упал ничком.

Падая, я слышал — что-то тяжелое ударило по концу шеста, находящемуся в пещере. Потом раздалось заглушенное сердитое ворчание, от которого у меня волосы зашевелились. Не успел я вскочить, как ворчание послышалось над самой моей головой и на меня навалилось тяжелое косматое тело. Острые когти вонзились в мою ногу. Я корчился, извивался, пытался, кажется, кричать, но так как я лежал, уткнувшись лицом в снег, то не мог издать ни звука.

Я был уверен, что на меня напал гризли и настал мой последний час. Вдруг, к великому моему изумлению, мне удалось высвободиться из-под тяжелой туши; я перевернулся на спину и мельком увидел Питамакана с занесенной над головой дубинкой. Тотчас же я вскочил, схватил свою дубинку и не мог не заорать от восторга; медведь барахтался в снегу, а Питамакан колотил его по голове. Я успел нанести два-три удара раньше, чем медведь перестал корчиться.

Только тогда я убедился, что это не гризли, а самый обыкновенный черный медведь, вдобавок не из крупных. Напади на нас гризли, нам обоим не пришлось бы вернуться к костру.

Не сразу принялись мы за работу. Сначала Питамакан должен был мне рассказать, как он стоял у входа и нанес медведю удар по голове, когда тот выскочил из пещеры, и как он осыпал его ударами, когда медведь примял меня. Мне тоже очень хотелось рассказать, что я испытал, когда на меня навалился медведь и я с минуты на минуту ждал смерти. Но слов у меня не хватило, да и острая боль в ногах давала о себе знать. Штаны мои были разорваны, ноги окровавлены, но раны оказались неглубокими. Набрав пригоршню снега, я приложил его к икрам.

Медведь был небольшой, но жирный, и поднять его мы не могли. Весил он, вероятно, не меньше девяноста килограммов. Мы взяли его за передние лапы и поволокли домой. Тащить его вниз по склону и по скованной льдом реке было нетрудно, но дальше начался подъем, и когда мы добрались до нашего шалаша, уже спустились сумерки. Несмотря на сильный мороз, мы оба обливались потом.

К счастью, у нас под рукой был запас топлива. Питамакан разгреб золу, прикрывавшую тлеющие угли, и развел костер. Мы отдохнули и поджарили кусок кроличьего мяса. Никогда еще не были мы так счастливы, как в тот вечер, когда сидели у костра, жевали безвкусное мясо и любовались нашей добычей.

Думаю, доисторические люди восхищались ножами из обсидиана, как великолепным орудием. Но мы привыкли пользоваться ножами из острой стали, и эти самодельные ножи жестоко испытывали наше терпение. Но в конце концов с их помощью мы содрали шкуру с медведя. Однако немало времени прошло, пока мы сделали разрез вдоль брюха, от нижней челюсти до хвоста. Подкожный слой жира был толщиной в пять сантиметров, и когда мы наконец содрали шкуру, вид у нас был такой, словно мы валялись в жиру. Взглянув на Большую Медведицу, я убедился, что было после полуночи, но Питамакан и не помышлял об отдыхе: сначала он хотел отделить сухожилия от костей и высушить их у костра.

Многие утверждают, что индейцы выделывали свои тетивы и нитки из ножных сухожилий животных. Это неверно. Сухожилия, которыми пользовались индейца, тянутся, словно ленты, вдоль позвоночного столба, длина и ширина их меняются в зависимости от размеров животного. У бизона эти сухожилия имеют около метра в длину, семь-восемь сантиметров в ширину и полсантиметра в толщину. Их нужно высушить, а затем они легко расщепляются на нитки.

Сухожилия, проходившие вдоль позвоночного столба убитого нами медведя, имели в длину около полуметра, но этого было вполне достаточно, чтобы сделать из них две тетивы. Мы их отделили от туши и положили на длинную толстую палку, к которой они пристали. Растянутые на этой палке, они сушились у костра. Тогда только мы улеглись спать, но часто просыпались, вскакивали и подбрасывали хворост в костер.

На следующее утро я решил полакомиться медвежатиной и поджарил кусок мяса на тлеющих углях. Но мясо оказалось таким вонючим, что я не мог проглотить ни кусочка. Питамакан поделился со мной остатками кроличьего мяса. Мой друг скорее согласился бы умереть с голоду, чем притронуться к медвежатине, так как черноногие считают медведя священным животным и близким родственником человека, а потому никогда его не едят.

По мнению черноногих, человек, убивший гризли, совершил такой же великий подвиг, как если бы он убил индейца враждебного племени, например, сиукса. Но охотнику разрешается взять, в виде трофея, только когти убитого зверя; шкуру он должен оставить. Знахарь, после многих молитв и жертвоприношений, имеет право отрезать полоску шкуры, чтобы заворачивать в нее священную трубку.

Питамакан, следуя заветам своих предков, хотел выбросить шкуру черного медведя, но когда я заявил, что собственноручно и без его помощи вычищу ее и растяну для просушки, он согласился поспать на ней разок и пользоваться ею и впредь, если его не будут преследовать кошмары.

Я охотно принялся за работу и вскоре очистил шкуру от жира и клочьев мяса. Тем временем Питамакан сделал две тетивы из сухожилий медведя. Сначала он растрепал их на нитки, затем скрутил из ниток веревку, которую высушил перед костром. Заострив сухую ветку березы, он сделал из нее шило и оставшимися нитками зашил наши разодранные мокасины. В полдень отправились мы на охоту, волоча за собой ободранную тушу медведя. Перейдя реку по льду, мы оставили тушу в лесу, надеясь воспользоваться ею как приманкой для других зверей.

Затем мы снова спустились на лед и пошли к верховьям реки. В тот день мы оба были уверены в успехе. Луки наши высохли и сделались более упругими, тетивами мы также были довольны. За ночь выпал снег, и мы легко могли отличить новые следы крупной дичи от старых следов. И лед, сковавший реку, был покрыт снегом, на котором отпечатывались копыта животных, переправлявшихся на другой берег; копытные животные редко осмеливаются ходить по гладкому льду: они боятся поскользнуться и повредить себе ноги.

Вскоре мы увидели тетеревов, стоявших рядышком у самого края полыньи, куда они слетелись пить. При нашем приближении они убежали в кусты, а затем вспорхнули и рассеялись на ветвях елей. Четырех птиц мы убили тупыми стрелами. Я убил только одну, так как стрелял гораздо хуже, чем Питамакан, который не расставался с луком чуть ли не с тех пор, как научился ходить.

Зарыв птиц в снег у самого берега, мы продолжали путь и наткнулись на следы нескольких лосей, которые перешли на северный берег реки, пересекли рощу и скрылись в густом ельнике. Мы побежали по следам и остановились там, где начинался ельник. Здесь Питамакан занял сторожевой пост, а меня послал в обход. Я должен был войти в ельник с противоположной стороны, пересечь его и вернуться к Питамакану.

— Тебе незачем пробираться потихоньку, когда ты войдешь в ельник, — сказал он мне. — Чем больше шуму, тем лучше. Лоси побегут назад, по старой тропе, и здесь я их подстерегу. Дай-ка мне одну из твоих стрел. Вряд ли тебе представится случай стрелять.

Теперь у меня осталась только одна стрела с наконечником из обсидиана, и однако я твердо решил убить сегодня лося. В то утро я, как и Питамакан, чувствовал себя сильным и верил в удачу. Все охотники знают это чувство и поймут меня, если я скажу, что нисколько не удивился, когда, войдя в ельник, увидел большого лося-самца, объедавшего веточки какого-то кустика.

Находился он шагах в пятидесяти от меня и не обратил внимания на шорох. Видеть меня он не мог — нас разделяла стена из молоденьких елочек. Но когда я вышел на просеку, он встрепенулся, мотнул головой и приготовился к прыжку.

Но я оказался проворнее его. Я натянул тетиву так сильно, что конец стрелы почти касался лука. Стрела рассекла воздух и вонзилась в бок лося.

Он побежал, я бросился за ним. Я кричал во всю глотку, чтобы спугнуть стадо и направить его по старой тропе к Питамакану. Мельком я видел лосей, прыгавших между елками, но все мое внимание было сосредоточено на пятнах крови на снегу, указывавших мне путь к моей добыче. Вскоре я наткнулся, на издыхающего лося; он лежал поперек бревна, покрытого снегом. Моя стрела пронзила ему легкие.

— Уо-ке-хаи! Ни-каи-нит-а ис-стум-ик! (Иди сюда! Я убил лося!) — закричал я.

Из дальнего конца ельника донесся ответ:

— Нис-тоа ни-мут-ук-стан! (Я тоже убил!)

Это была приятная новость. Как ни жалко было отойти хотя бы не надолго от моего лося, однако я побежал к Питамакану и увидел, что он убил большую жирную самку. Он выпустил три стрелы, и наконец животное упало на берегу реки.

Мы были так возбуждены успехом, что долго не могли успокоиться: делились друг с другом своими впечатлениями, хвастались меткими выстрелами. Наконец мы достали ножи из обсидиана и принялись за работу. Но работа шла медленно, так как ножи скоро делались тупыми. Провозились мы целый день и к вечеру содрали шкуры с обоих животных и перенесли мясо самки, убитой Питамаканом. Мясо самца, жилистое и невкусное, не годилось в пищу, но сухожилия его, шкура, печень и мозг представляли для нас большую ценность.

— Дела у нас по горло, — сказал Питамакан. — С чего мы начнем?

Стемнело. Мы собрали хворосту на ночь и грелись у костра.

— Прежде всего мы зажарим двух тетеревов, кусок печонки и ребра лося, — ответил я.

Нам обоим надоело кроличье мясо, и мы весело занялись приготовлениями к пиршеству. Сначала мы съели тетеревов и печонку, затем стали терпеливо ждать, пока не поджарятся ребра, висевшие на треножке над огнем. Я давно уже привык есть мясо без соли, а мой друг не ощущал в соли ни малейшей потребности. В те времена черноногие не употребляли соли, терпеть ее не могли и называли «ис-тсик-си-пок-уи» (жжет, как огонь).

— Ну, так с чего же мы начнем? — снова спросил Питамакан. — Нам нужны новые мокасины и лыжи, а также удобный вигвам.

— Сделаем прежде всего вигвам, — не задумываясь, ответил я. — Но как же мы его сделаем? Сначала нам придется убить двадцать лосей и выдубить шкуры, чтобы сшить покрышку для вигвама. На это потребуется много времени.

— Наш вигвам будет построен по-иному, — возразил Питамакан. — Когда ты ездил к верховьям Большой реки, ты должен был видеть жилища племени Земля. Вот мы и построим такой вигвам.

Поднимаясь с дядей по реке Миссури, я не только видел жилища племени Земля (Сак-уи Туп-пи), как называют черноногие племя мандан, но и заходил в них и убедился, что землянки эти очень теплые и удобные. Для постройки их нужны только столбы, шесты и земля. Мы с Питамаканом решили с утра приступить к работе и не ходить на охоту, пока наш дом не будет готов.

Место для него мы выбрали близко от реки и на расстоянии полутора километров от старого шалаша. Года два-три назад лесной пожар уничтожил на этом участке тысячи молоденьких деревцев, но пощадил вековые сосны и ели. За постройку мы принялись, не имея ни инструментов, ни гвоздей.

Вместо четырех тяжелых угловых столбов, какие забивают в землю манданы, мы выбрали четыре дерева, которые росли шагах в десяти одно от другого, образуя неправильный четырехугольник. Каждое дерево состояло как бы из двух деревьев, сросшихся вместе и раздвоившихся не очень высоко над землей. На развилины деревьев мы положили с двух сторон четырехугольника тяжелые шесты. Для того чтобы шесты посередине не провисали, мы соорудили две подпорки, на шесты положили более легкие жерди — и крыша была готова. В центре ее мы оставили небольшую дыру.

Теперь нам нужны были жерди для стен. Острыми камнями мы нарубили молодых деревцев, срезали с них ветки и приставили их к четырем сторонам крыши, оставив узкое отверстие с южной стороны. Оно должно было служить нам дверью. Затем мы покрыли стены и крышу еловыми ветками, а сверху насыпали на четверть метра земли. Так как стены нашего домика были не прямые, а с сильным наклоном, то слой земли держался на них. Вместо лопат мы пользовались лопатками лося, а за неимением тачки перетаскивали землю в шкуре.

Работали мы несколько дней не покладая рук. Наконец дом был готов. Как раз под квадратным отверстием в крыше мы развели костер, обложив его вокруг тяжелыми камнями. Постелью служили еловые ветки, накрытые медвежьей шкурой. Завесив дверь шкурой лося, мы присели у костра. Как мы гордились нашим уютным теплым жильем.

— Что же мы теперь будем делать? — спросил Питамакан, когда мы в первый раз завтракали в новом доме.

— Сделаем мокасины и лыжи, — предложил я.

— Эту работу мы отложим на вечер, а теперь…

Он так и не закончил фразы.

Что-то загрохотало, казалось, над нашими головами, — никогда не слышал я такого гула и грохота. Смуглое лицо Питамакана стало серым, как зола. Он вскочил и крикнул мне:

— Беги! Беги!

7. ГОРНЫЙ КОЗЕЛ

Мы выбежали из землянки. Грохот и гул нарастали. Мне казалось — мир рушится. Питамакан мчался прочь от реки, на юг, не успели мы пробежать и двухсот шагов, как шум внезапно стих. Задыхаясь, мы остановились, и я с трудом мог выговорить:

— Что случилось?

— Как! Разве ты не знаешь? — удивился Питамакан. — Вон с той горы сорвалась огромная ледяная глыба и понеслась в долину. Деревья, камни — все сметала она на своем пути. Я думал, что она сметет и наш дом.

Питамакану очень хотелось пойти на место обвала, но я убеждал его остаться дома и работать, пока мы не сделаем все нужные нам вещи.

Одну из шкур лося мы давно уже вымачивали в реке, чтобы затем легче было очистить ее от шерсти. Мы притащили ее в землянку и, положив на гладкое твердое бревно, стали скоблить тяжелым ребром лося, заменявшим нож. Край ребра мы заострили, но все-таки он был недостаточно острым, и нам приходилось изо всех сил на него надавливать, чтобы отделить волосы от кожи. Работая поочередно, мы только к концу дня сняли шерсть со шкуры.

Шкуру мы разрезали на две части. Одну мы высушили, из другой вырезали ремни для лыж. Скучная это была работа, так как мы не имели никаких инструментов, кроме ножей из обсидиана. Когда половина шкуры высохла, я долго втирал в нее мозг и печень лося, затем свернул ее и отложил в сторону дня на два, чтобы клейкость исчезла. Через два дня я ее вымыл, высушил и долго тер и скреб. Наконец мы получили большой кусок выдубленной кожи. Ее должно было хватить на четыре пары мокасин.

Мокасины мы с Питамаканом сделали очень большие, так как ноги мы обертывали кроличьими шкурками и на них натягивали обувь. Вместо иголки мы пользовались шилом, сделанным из кости лося; нитки мы заменяли сухожилиями.

«О-уам» («похоже на яйцо») — так черноногие называют лыжи. Но я не берусь определить, на что походили наши лыжи. Ободья мы сделали из березы, и ни одна лыжа не походила на другую — все четверо были разной формы. Как посмеялся бы над нашими изделиями индеец любого из племен, живших в лесах! Соплеменники Питамакана и другие индейцы прерий не пользовались лыжами, а я никогда не видел ни одной пары. Мы оба знали о них только понаслышке и, право же, неплохо справились с непривычной работой. Лыжи наши вышли тяжелые и неуклюжие, но вполне пригодные для ходьбы по глубокому снегу. Они погружались в снег только на несколько сантиметров.

Когда у нас готовы были мокасины и лыжи, поднялась метель, непрекращавшаяся двое суток. Мы поневоле отказались от охоты. Эти два дня мы занимались улучшением нашего жилья, построили очаг из тяжелых камней, которые согревали хижину, когда мы ложились спать.

Вход мы завесили шкурой лося, но пришлось оставить щель, в которую проходил холодный воздух, — иначе не было бы тяги. Мы мерзли, пока я не вспомнил, что манданы ставят в своих землянках заслоны между дверью и костром, чтобы холодный воздух поднимался к крыше.

Мы тотчас же сделали заслон из жердей и присели на постель у костра. Теперь из двери не дуло, и в землянке стало теплее. Однако по ночам, когда угасал костер и остывали камни, мы должны были вставать и подбрасывать хворост, чтобы не мерзнуть. Если мы хотели спать не просыпаясь, следовало позаботиться о теплых одеялах. Питамакан заявил, что здесь в горах водится белая горная коза с густой шерстью и шкура этой козы толще и теплее, чем шкура бизона.

На третье утро метель улеглась, и я предложил идти в горы охотиться на коз, но приятель мой наотрез отказался.

— Сегодня мы не пойдем на охоту, — заявил он. — Мне приснился дурной сон: медведь меня терзал когтями, а козел вонзил мне в бок острые рога. Быть может, этот сон предвещает несчастье. А может быть, я не должен спать на медвежьей шкуре. С тех пор, как мы на ней спим, мне часто снятся дурные сны.

— А я ничего во сне не вижу! — воскликнул я.

— Больше я не буду спать на этой шкуре, — решительно сказал Питамакан.

— О, сны никогда ничего не предвещают, напрасно ты обращаешь на них внимание, — отозвался я. — Белые не верят в сны.

— Пусть белые не верят, а мой народ верит, и я буду верить, — очень серьезно заявил Питамакан. — Во сне мы узнаем, что мы можем и чего не можем делать. Не говори со мной о снах, если не хочешь причинить мне зло.

Мне очень хотелось рассеять суеверие Питамакана, но он был крайне упрям, и я не стал с ним спорить, зная, что спор может привести к ссоре.

К счастью, он видел во сне только медведя и козла; следовательно, мы могли охотиться на других животных. Надев лыжи, мы побежали расставлять западни. Для куниц мы сделали небольшие западни, затем пошли к верховьям реки посмотреть на тушу медведя и убитого мною лося. Нашли мы только два скелета; кости были почти дочиста обглоданы росомахами, рысями и горными львами. Здесь мы устроили две большие западни, тяжелые брусья которых подперли старыми бревнами. Из такой западни не вырвался бы и самый крупный хищник, если бы пошел на приманку.

Когда мы покончили с этим делом, спустились сумерки, и мы поспешили домой. На снегу мы видели отпечатки копыт оленей и лосей, но у нас не было времени выслеживать дичь. Не успели мы войти в хижину, как снова поднялась метель, но это было нам наруку. Чем больше снегу, тем лучше: копытные животные не смогут от нас ускользнуть, и мы будем выбирать самых жирных.

Много снегу выпало в ту ночь, и на следующий день нам пригодились лыжи. Ярко светило солнце; Питамакан не видел дурных снов, и мы пошли на охоту за козами. Поднявшись на склон горы против нашей хижины, мы добрались до выступа, откуда видна была долина, где мы жили. У самой вершины горы, очень крутой и высокой, начиналось ледяное поле, обрывавшееся у края скалы, с которой несколько дней назад сорвалась снежная лавина.

Стоя на выступе, Питамакан повернулся лицом к востоку и указал мне на горный хребет, покрытый снегом. Темными были только отвесные скалы, на которых не лежал снег.

— Там, в горах, снег глубже, чем в долине, — сказал Питамакан.

С тоской смотрел он на стену из камня и снега, отделявшую нас от равнин и родного народа. Но он ни слова не сказал о своей тоске; я тоже молчал. Я, кажется, отдал бы все на свете, только бы вернуться к дяде, в форт Бентон. Правда, у нас была теперь теплая хижина, было мясо, оружие, лыжи, но будущее наше представлялось мне туманным. Кто знает, вернемся ли мы когда-нибудь к берегам Миссури? Казалось, сама природа восстала против нас.

Питамакан коснулся моего плеча и прервал мои размышления.

— Здесь, на склонах этой горы, я не вижу козьих троп, — сказал он. — Но посмотри на соседнюю гору. Там на выступах как будто виднеются следы.

Да, на сверкающем снегу видны были узкие тропки, тянувшиеся между соснами. Но животных, проложивших эти тропы, мы не могли разглядеть. Они были почти такие же белые, как и снег, и мы увидели бы их лишь в том случае, если бы они стояли на фоне темных сосен или скал. Расстояние между двумя горами было не больше полутора километров, но разделяло их глубокое ущелье, и нам пришлось спуститься к реке и пойти в обход.

Путь наш лежал мимо трех западней, расставленных неподалеку от реки. В первой мы нашли большую куницу с густым темным мехом, вторая оказалась нетронутой. Куницу мы вытащили из-под упавшего бруса и повесили на ветку дерева. Приближаясь к третьей западне, мы еще издали увидели, что нас ждет добыча. Мы ускорили шаги.

— Попалась рысь, — предположил я.

— Росомаха, — высказал свою догадку Питамакан.

Мы оба ошиблись. В западню попал горный лев; тяжелая перекладина раздробила ему шейные позвонки. Черноногие, а также племена кроу и большебрюхие высоко ценили шкуру горного льва; ею они накрывали седла. Мы знали, что можем обменять эту шкуру на четырех лошадей и считали себя богачами. Оставив льва в западне, мы стали взбираться на гору.

Сначала подъем показался нам легким, но чем дальше, тем труднее становилось идти. Выйдя из лесу, мы стали карабкаться по крутому склону. Здесь лыжи не могли нам пригодиться; мы их сняли и, проваливаясь по колено в снег, брели от выступа к выступу. Старательно обходили мы заросли низкорослых сосен: там, между этими соснами, намело столько снегу, что мы увязли бы по уши.

Хотя мороз был лютый, мы обливались потом, но стоило нам остановиться, чтобы перевести дух, мы тотчас же начинали дрожать. Не раз подумывал я о том, чтобы отказаться от охоты, но мысль о теплых козьих шкурах, казалось, удесятеряла мои силы.

О, как завидовал я в тот день птицам! Ворона Кларка, которая отличается неприятным, хриплым голосом, пролетела над моей головой и, спустившись на ветку сосны, стала выклевывать зерна из большой шишки.

«О, если бы могли мы летать, как она! — думал я. — Как быстро добрались бы мы до горных коз!»

Как это ни странно, но здесь, среди холодных, неприступных скал, птиц было больше, чем внизу, в долине, покрытой лесом. Стаями кружились около нас маленькие певчие птички. Я не знал, как они называются. Лишь много лет спустя один натуралист сказал мне, что это были зяблики с серыми хохолками

— северные птицы, которые любят холод и метель.

Видели мы также птармиганов — маленьких белоснежных птичек из рода тетеревов. Глазки, клюв и лапки у них черные. Они никогда не спускаются в долину и круглый год живут на склонах высоких гор. Оперение у них густое, и даже лапки до самых пальцев покрыты перьями. В сильные морозы они не садятся на ветви карликовых сосен, а ныряют в рыхлый снег, прорывают туннели и сидят под снегом. Эти птицы оказались не пугливыми: они подпускали нас к себе шагов на восемь-десять и тогда только улетали или убегали. Иные, посмелее, задирали хвостики, когда мы подходили близко, и даже делали вид, будто хотят на нас напасть.

Наконец мы поднялись на длинный и широкий выступ, обрывавшийся в пропасть. Дальше, за пропастью, тянулся следующий выступ, являвшийся как бы продолжением первого. И там, у подножия скалы, увидели мы горною козла. Козел был большой и старый, он сидел на льду, как сидят собаки, и в этой позе, столь непривычной для травоядного животного, было что-то странное. Нам стало жутко: мы никогда не видели такого диковинного козла. Морда у него была длинная, с огромной бородой; голова, казалось, вросла в плечи. Передние ноги его были гораздо длиннее задних, их покрывала длинная шерсть, и можно было подумать, что на нем надеты панталоны с бахромой. Над плечами шерсть его поднималась сантиметров на двадцать. Хвост — короткий — был так густо покрыт волосами, что походил на толстую дубинку. Рога, полукруглые, черные, загнуты были назад и казались слишком маленькими для такого крупного животного; по форме они напоминали серп. Питамакан разглядывал козла с таким же любопытством, как и я.

— Что с ним приключилось? — задал он мне вопрос. — Не болен ли он?

— Вид у него такой, словно он о чем-то грустит, — отозвался я.

И в самом деле, вид у козла был сумрачный. Свесив голову на грудь, он тоскливо смотрел вниз, в долину, как будто на нем тяжким бременем лежали все горести земные. Заинтересовавшись козлом, мы не сразу заметили его собратьев, разместившихся на небольших выступах над его головой. Насчитали мы тринадцать коз и козлов: одни лежали, другие стояли на снегу. Один старый козел лежал под ветвями карликовой сосны; изредка поднимал он голову, набивал рот длинными иглами и медленно их пережевывал. Мы не понимали, почему стадо не обратилось в бегство. Неужели животные нас не заметили?

— Подойдем к самому краю пропасти и посмотрим, как перебраться на следующий выступ, — предложил Питамакан.

Сделав несколько шагов, мы убедились, что козы давным-давно нас увидели. Две или три посматривали на нас с любопытством, старый козел, восседавший над пропастью, глянул разок в нашу сторону и снова погрузился в мрачные размышления. Остальные не обратили на нас ни малейшего внимания: они никогда не видели человека.

Подойдя к пропасти, мы убедились, что должны вскарабкаться на широкий выступ, находившийся на высоте пятидесяти метров от нас, пройти по этому выступу над пропастью, а затем спуститься к козам.

Никогда не забуду я этого подъема! Снег был глубокий, но мы сняли лыжи и, пользуясь ими, как лопатами, прокладывали шаг за шагом дорогу. Иногда снег осыпался под нашими ногами, и мы скатывались на несколько шагов вниз. Один раз Питамакан был с головой засыпан снегом, и мне пришлось его откапывать. Он уже задыхался, когда я его откопал.

Добравшись до выступа, мы надели лыжи, но снова сняли их, когда начали спускаться по склону. Спуск оказался легким, так как гора обрывалась вниз уступами, и на каждом уступе мы делали передышку. Приблизившись к широкому выступу, на котором находились козы, мы натянули тетивы луков. Я, как плохой стрелок, оставил себе только одну стрелу, а остальные четыре были у Питамакана.

Мы вступили на тропу, проложенную козами и тянувшуюся вдоль выступа, который имел в ширину от двадцати до тридцати шагов. Кое-где преграждали нам путь карликовые сосны и можжевельник и заслоняли от нас коз.

Обойдя заросли, мы чуть было не налетели на большого козла. Когда он нас заметил, шерсть на его спине поднялась дыбом, и он двинулся нам навстречу. Шел он, опустив голову и словно приплясывая, а мы, увидев его, и удивились и испугались. При виде этих острых черных рогов мороз пробегал по коже.

— Сверни с тропинки! Беги направо! — крикнул, толкая меня, Питамакан. — А я побегу налево!

Конечно, бежать мы не могли. Свернув с тропы, мы шли вперевалку, проваливаясь в снег. Но козел не спешил, и мы успели отойти на несколько шагов от тропы.

Поровнявшись с нами, он остановился, словно размышляя, что теперь делать. Но Питамакан не тратил времени на размышления. Он выстрелил и не промахнулся. Старый козел подпрыгнул и мотнул головой; вид у него был жалкий и глупо удивленный; потом он тяжело упал на снег. Мы добрались до тропинки и осмотрели добычу, такой густой длинной шерсти я не видел ни на одном животном. На голове, там, где начинались острые рога, я заметил черные наросты, похожие на большие бородавки.

— Понюхай их! — сказал Питамакан.

Я понюхал и почувствовал острый запах мускуса. Питамакан вытащил стрелу; должно быть, она пронзила сердце козла. Потом мы решили подойти ближе к стаду и убить еще несколько животных. Мы нуждались в теплых одеялах и хотели раздобыть четыре большие шкуры или пять маленьких.

— Что же ты стоишь? — спросил я, видя, что Питамакан не двигается. — Иди вперед!

Он поднял руку и как будто прослушивался. Глаза его расширились от страха.

— Что с тобой?!

Он не отвечал и тревожно посматривал по сторонам. Вдруг я услышал слабый, издалека доносившийся гул. По-видимому, этот гул и встревожил Питамакана. Мы взглянули на вершину горы, окинули взглядом ближайшие склоны, но, казалось, нигде не было снежного обвала.

Гул становился протяжнее и громче, нарастал с каждой секундой, а мы дрожали от страха, не понимая причины этого странного явления.

Мы прислушивались. Страшный гул доносился, казалось, со всех сторон.

— Бежим! — крикнул Питамакан. — Бежим отсюда!

8. СЛЕДЫ ЛЫЖ

— Куда же бежать? — спросил я. — Этот рев несется как будто отовсюду и ниоткуда.

Бросив взгляд на вершину горы, на склоне которой мы находились, я увидел длинное облако снежной пыли, тянувшееся к востоку от вершины и напоминавшее гигантский флаг.

— Послушай! Да ведь это ветер воет! — воскликнул я. — Видишь, как он сметает снег с вершины.

— Да, пожалуй, это ветер, — согласился Питамакан. — Но вой доносится и с севера, и с юга, и с востока, и с запада. Посмотри, там наверху ветер дует как будто со всех сторон.

Питамакан был прав: ветер сметал снег со склонов гор, высившихся против нашей горы. Через несколько секунд пики горного хребта затянулись белой дымкой, исчезли в вихре снежной пыли. Но здесь, на склоне горы, дул легкий западный ветерок. Я вспомнил, что зимой, когда пролетали над равнинами северо-западные ветры, вершины Скалистых гор всегда были затянуты серо-белыми облаками.

— Странно, — сказал я Питамакану, — ветра здесь нет, а вой его мы слышим.

— Да, — отозвался мой друг, — странно все в этой стране. Здесь живет Творец Ветра и другие лесные и горные боги. Брат мой, я боюсь, как бы они не разгневались на нас.

В первый раз дул этот страшный зимний ветер. С тех пор мы часто слышали протяжное завывание, доносившееся неведомо откуда. Но в долине и даже на склонах гор никогда не бывало сильного ветра. Всегда Питамакан бледнел и пугался, заслышав жуткий вой; я пытался рассеять его суеверный страх, но он не обращал внимания на мои доводы.

Скользя и падая, мы спустились на следующий выступ и внизу, шагах в десяти от нас, увидели коз. Было их семь штук — три старые козы, два козленка и два молодых козла. Они стояли, сбившись в кучу, и, даже не помышляя о бегстве, смотрели на нас снизу вверх. Вид у них был удивительно глупый и растерянный.

Питамакан убил одну из коз. Я натянул было тетиву, но передумал: я боялся промахнуться и потерять стрелу. Но нелегко было мне овладеть собой и отказаться от охоты.

Питамакан не терял времени даром. Все четыре его стрелы попали в цель, и я отдал ему свою. Он прицелился в старую козу, которая, сообразив наконец, что происходит что-то неладное, побежала, неуклюже подпрыгивая, по склону горы. Питамакан убил ее наповал.

Как дети, радовались мы удаче. Я перебегал от одной козы к другой, щупал густую шерсть, поглаживал длинные рога.

У нас не было веревки, чтобы связать убитых животных. Вот что мы придумали: сделав надрез на задней ноге козы, мы просунули переднюю ногу второй козы между сухожилием и костью, затем сделали такой же надрез на передней ноге и вставили палку, чтобы нога не высвободилась из зажима. Так сцепили мы всех убитых нами животных — их было пять — и поволокли по склону.

Спуск был крутой, но благодаря глубокому снегу мы не скользили и не скатывались в пропасть. Добычу нашу мы тащили, словно на буксире. Опасаясь снежного обвала, мы старались держаться ближе к лесу. Я ступал осторожно, словно человек, идущий по тонкому льду, часто оглядывался, смотрел, не осыпается ли снег. Питамакан меня успокаивал.

— Если сорвется лавина снега, мы успеем добежать до леса, — говорил он мне.

Мы благополучно спустились к подножью горы и стали сдирать шкуры с убитых коз. Но до вечера мы успели ободрать только одну козу. Остальных мы положили на кучу еловых ветвей, а Питамакан водрузил над ними длинную палку и набросил на нее свою верхнюю одежду, чтобы вид ее и запах отогнали хищников — львов, росомах, рысей, которые могли завладеть нашей добычей.

Быть может, меня спросят, почему мы положили коз на еловые ветки, а не зарыли в снег? Мясо недавно убитых животных начинает портиться через несколько часов, если зарыть его в снег, а на морозном воздухе остается свежим.

Питамакан проявил большое мужество, сняв теплую одежду. Дрожа от холода, он побежал домой, а я шел медленно и нес шкуру и голову козы. В тот день мы не успели вытащить из западней горного льва и куницу.

Когда я вошел в нашу хижину, Питамакан уже развел костер и повесил над огнем оставшиеся ребра самки лося. Одежда наша промокла насквозь; пришлось ее снять и высушить у костра. Как приятно было растянуться на постели из еловых веток, смотреть на веселые языки пламени и отдыхать после тяжелого дня!

В течение следующих дней работа у нас кипела. Мы содрали шкуры с коз, вычистили их и сшили из них мешок шерстью внутрь. Вечером мы оба залезли в этот мешок и крепко уснули. Впервые с тех пор, как мы покинули лагерь черноногих, мы не мерзли ночью и не просыпались, чтобы подбрасывать хворост в костер.

Немало времени отнимали у нас наши западни. Каждый вечер мы их осматривали и находили двух, трех, а иногда и четырех пушных зверей. Вооружившись ножами из обсидиана, мы сдирали с них шкуру. Это была утомительная работа, и шла она медленно, но мы охотно ее выполняли и гордились своей добычей. В нашей хижине всегда сушились, растянутые на обручах, шкуры куниц, росомах, рысей, а в углу постепенно росла кипа ценных мехов.

Много снегу выпало за эти дни. Когда мы доели мясо самки лося, снежный покров достиг почти двух метров в толщину. В течение двух дней мы питались козлятиной, но она издавала неприятный запах мускуса. По словам Питамакана, это была «не настоящая пища».

Находя, что луки наши недостаточно упруги, товарищ мой мечтал сварить клею и обклеить оба лука сухожилиями лося. Материала для клея у нас было много, но мы не знали, в чем его варить.

— Манданы делают горшки из земли, — сказал я однажды. — Быть может, и нам удастся сделать горшок, который не развалится.

Мы спустились к реке искать глину. Там, где берега были крутые, я стал сбивать палкой снег, тонким слоем покрывавший почти отвесную стену, и между двумя пластами гравия мы увидели толстый пласт глины. Отломав несколько больших кусков — глина была, конечно, мерзлая, — мы отнесли их в хижину. Здесь мы раздробили их на мелкие кусочки, дали им оттаять, а затем, добавив немного воды, стали разминать руками липкую массу.

Питамакан — искусный гончар — вылепил изящный горшок, наподобие тех, какие он видел в деревне племени мандан. Что же касается моего горшка, то стенки его были толщиной в два с половиной сантиметра, и вмещал он не больше двух литров. Когда мы обложили оба горшка тлеющими углями, мой дал трещину, а горшок Питамакана развалился.

Неудача нас не обескуражила. Снова принялись мы за работу. Питамакан налил воды больше, чем в первый раз, а я — гораздо меньше. Когда горшки были готовы, мы стали их обжигать. Второй горшок Питамакана развалился, как и первый, а мой — с толстыми стенками, уродливый по форме, — казалось, не пострадал от огня. Я поддерживал вокруг него большое пламя, потом отгреб угли в сторону. Горшок был темнокрасного цвета; когда мы ударили по нему палкой, он зазвенел.

Но с одной стороны его тянулась трещина, и мы побоялись сдвинуть его с места. Трещину мы залепили глиной, налили в горшок воды, положили туда копыто лося и два козьих копыта и, поддерживая слабый огонь, вываривали их целый день. Изредка подливали мы воды в горшок и терпеливо ждали результатов. Вечером Питамакан окунул палочку в горшок и потрогал жидкость пальцами.

— Ай-и! — с восторгом воскликнул он. — Настоящий клей!

Размягчив в горячем клее сухожилия лося, Питамакан облепил ими оба лука. На каждый лук пришлось по два сухожилия; то место посредине, где сходились их концы, Питамакан скрепил перемычкой. Когда работа была окончена, мы положили луки в стороне от костра, чтобы они медленно сохли. Утром, выбравшись из мехового мешка, мы первым делом натянули тетивы, испытали оба лука и убедились, что они стали эластичнее. Наскоро поев козлятины, мы отправились на охоту: нам предстояло запастись мясом на зиму.

Питамакан слыхал, что зимой белохвостые олени спускаются с высоких гор к большому озеру в стране племени плоскоголовых; следовательно, до весны мы их не увидим. Но североамериканские олени и лоси зимуют в горных долинах.

Спускаясь к реке, мы шли зигзагами и внимательно осматривали заросли ивняка, попадавшегося на нашем пути. Мороз был трескучий. Рукавиц у нас еще не было, и мы засунули руки в рукава, а луки и стрелы держали под мышкой. Мерзли ноги, так как старые кроличьи шкурки, которыми мы их обертывали, облезли и протерлись.

Проходя вдоль реки, мы увидели выдру — она ловила рыбу в темной полынье. Растянувшись на льду, она потянула носом воздух, осмотрелась по сторонам и вдруг нырнула в воду. Через несколько секунд она выползла на лед, держа в зубах большую форель. Она тотчас же начала есть ее, а мы потихоньку ушли. Нас она не заметила. Выдры близоруки, но слух у них чуткий и обоняние развито сильно. Мы решили устроить неподалеку от этого места западню, если нам удастся поймать для приманки рыбу.

Отойдя на километр от нашей хижины, мы увидели тропу, тянувшуюся к зарослям ив и разветвлявшуюся на узкие тропинки. Она напоминала глубокую колею, врезанную в снег; по обеим сторонам ее высились сугробы. Этот ивняк служил зимним пастбищем для оленей: на многих деревцах веточки и кора были обглоданы. Кое-где виднелись большие углубления в снегу — здесь олени отдыхали и спали в то время, как один из них стоял на страже: горные львы охотятся на оленей, и стадо всегда выставляет сторожевого.

Мы добрались до середины пастбища, хотя нам стоило большого труда пересекать на наших лыжах глубокие колеи. Вскоре мы увидели дичь — двух самок, двух детенышей и двух годовалых оленей. Заметив нас, старая самка-вожак побежала рысцой по тропе, увлекая за собой остальных. Сворачивая на тропинки, ответвлявшиеся влево от главной тропы, она старалась забежать нам в тыл. Когда мы преградили ей путь, она бросилась в противоположную сторону. Питамакан побежал направо, я — налево, и вдвоем мы загнали маленькое стадо в дальний конец ивняка.

Здесь кончались тропинки. Сделав гигантский прыжок, старая самка нырнула в рыхлый снег и стала прокладывать дорогу, поднимая облако снежной пыли. Остальные животные последовали задней, и только один из детенышей вернулся в заросли. Вскоре к нему присоединилась его мать.

Олени находились так близко от нас, что, казалось, мы могли коснуться их рукой. Стрела Питамакана вонзилась в бок старой самки, а мне посчастливилось убить бежавшего за ней детеныша. Оба упали, но два годовалых оленя перепрыгнули через них и бросились в заросли.

Мы преследовали теперь вторую самку и ее детеныша. Она вырвалась из ивняка и бежала по глубокому снегу — бежала быстрее, чем мы, хотя у нас на ногах были лыжи. Мы дивились ее силе. Но шагов через триста она устала и остановилась, заслоняя своим телом детеныша. Шерсть на ее плечах и спине стала дыбом; глаза горели злобой. Казалось, она решила защищать своего детеныша до последней капли крови. Когда мы подошли ближе, она перешла в наступление. Мы отбежали в сторону, а она, выбившись из сил, снова остановилась. Я отвлек ее внимание, а Питамакан подкрался к ней сбоку и пустил стрелу. Самка опустила голову, глаза ее мгновенно потускнели, и она упала. Такая же судьба постигла и ее детеныша. Слишком легко досталась нам эта добыча, но убивать мы должны были, если хотели жить.

Оставалось еще два годовалых оленя, и я предложил их не трогать. Питамакан посмотрел на меня с удивлением.

— Как! Дать им уйти? — воскликнул он. — А впереди холодная зима! Брат мой, ты глупости говоришь. Конечно, мы должны их убить. Да и неизвестно, хватит ли нам мяса до весны.

Мы загнали их в глубокий снег и убили. Не успели мы содрать шкуру с одного оленя, как начало темнеть, и мы поспешили домой: нужно было набрать хворосту на ночь.

На следующий день мы ободрали остальных оленей, разрезали мясо на куски и повесили эти куски на ветки; отсюда мы их могли постепенно переносить домой. Две шкуры мы решили вымочить в реке, затем очистить от шерсти и выдубить; остальные мы растянули на деревянных рамах, высушили, а затем накрыли ими наши постели.

Быстро летели дни. Мы осматривали западни, сдирали шкурки с пушных зверей, переносили куски мяса из ивняка к хижине и развешивали на деревьях. Выдубив две оленьи шкуры, мы занялись кройкой и шитьем. Кроил Питамакан, разрезая кожу ножом из обсидиана; в шитье принимал участие и я. Этой работе мы посвятили три или четыре вечера — и наконец могли похвастаться новыми рубашками, новыми штанами и рукавицами.

Наш глиняный горшок развалился, как только мы его сдвинули с места. Мы были очень огорчены, так как намеревались варить в нем мясо. Питаться исключительно жареным мясом вредно. В жизни северных индейцев вареное мясо играет такую же роль, какую хлеб — в жизни белых. Питамакан изголодался по вареному мясу, и так как шкур было у нас теперь много, то он и решил сделать котелок из кожи. Вырезав большой круг из шкуры годовалого оленя, он вымочил его в реке, а затем пришил края его к обручу из березы. Получился большой мешок с деревянным ободком, очень глубокий и широкий. Питамакан привесил его на ремне к перекладине крыши.

Бросив в костер несколько чистых камней — предварительно мы их вымыли, — Питамакан налил около двух литров воды в мешок и положил туда мясо, нарезанное тонкими полосками. Когда камни раскалились, он побросал их один за другим в мешок, а по мере того как они охлаждались, вытаскивал и снова нагревал. Этим способом варки мяса пользовались индейцы в те далекие времена, когда белые торговцы еще не привозили ни горшков, ни котелков.

Мясо мы варили недолго. Как только оно стало серым, мы его вытащили и с жадностью съели. Если мясо варить долго, оно становится менее питательным, И с тех пор мы чаще ели вареное мясо, чем жареное.

Зима окончательно вступила в свои права. На берегу реки мы часто находили следы выдр; зверьки переходили от одной полыньи к другой и ловили рыбу. Мы решили расставить западни, но сначала нам нужно было поймать рыбу для приманки. Удочки мы сделали из длинной тонкой жерди и веревки с петлей на конце.

Заглянув в полынью, мы увидели форелей и рыб «держи-ладья"note 7. Конечно, мы попытались поймать форель, но вскоре убедились, что с нею нам не справиться: форель издали замечала петлю и тотчас уплывала вниз по течению.

Но с рыбами держи-ладья дело пошло на лад. Эти большие красновато-черные рыбы весом около килограмма неподвижно лежали у самого дна и казались спящими. Они не уплывали, когда к ним спускалась петля; быть может, они ее принимали за водоросли. Накинув петлю, мы резко дергали жердь и вытаскивали рыбу, которая беспомощно билась в затянувшейся петле.

Поймав трех держи-ладья, мы поставили западни около трех полыней, куда выдры приходили на рыбную ловлю. Но зверьки долго не шли в западню; они очень пугливы, и нелегко заманить их в ловушку. Когда рассеялся запах человека, одна выдра соблазнилась приманкой и была убита упавшим брусом.

Западни мы расставляли в долине, к востоку и западу от нашей хижины, и было их у нас столько, что мы не могли осматривать их ежедневно; обход мы совершали в течение двух дней — сегодня утром шли на восток, завтра — на запад. Самая дальняя западня была на расстоянии десяти километров к западу от нашей хижины, и по каким-то неведомым причинам мы находили в ней добычу чаще, чем в других западнях. Питамакан называл ее нат-о-уап-и кияк-ак-ис — «солнечной» или «священной» западней.

Однажды, совершая утренний обход, мы подошли к этой дальней западне. В то утро нам не везло: ни одного пушного зверька мы не нашли в других западнях и все надежды возлагали на эту последнюю. Питамакан затянул песню койота, которая, по его словам, должна была принести нам счастье.

Еще издали заметили мы, что брус опущен. Подбежав ближе, мы увидели большую пушистую куницу и поспешили вытащить ее из-под бруса. Питамакан снова запел, вознося благодарность Солнцу, а я, рассеянно осматриваясь по сторонам, заметил на снегу следы, которые очень меня заинтересовали. С нетерпением ждал я, когда Питамакан допоет песню.

— Смотри, — крикнул я наконец, — вот следы медведя!

Нам обоим показалось странным, что медведь в глухую зимнюю пору бродит по лесу, вместо того чтобы лежать в своей берлоге. Мы бросились к этим следам и, разглядев их, с ужасом посмотрели друг на друга. На снегу ясно видны были отпечатки узких плетеных лыж. Здесь прошел человек — индеец, враг! И прошел недавно. А Питамакан только что пел во весь голос!

9. СКИТАНИЯ В ГОРАХ

Следы лыж, пересекая долину, тянулись с юга на север и вели к зарослям молоденьких сосен шагах в ста от нас. Здесь индеец задел ветку, и с деревца осыпался снег. Темно-зеленая сосенка резко выделялась на белом фоне. Быть может, индеец скрывался в зарослях.

— Мы должны узнать, там ли он, — сказал Питамакан. — Хотя нас он не слышал, но мы должны знать, откуда он пришел, зачем и куда идет.

Осторожно обойдя заросли, мы снова увидели следы лыж. Вели они прямо к реке, туда, где вода срывалась каскадами с гряды невысоких зазубренных камней. Отсюда человек направился к низовьям реки; на льду, запорошенном снегом, отчетливо виднелись следы.

Мы подошли к маленькому водопаду и с первого же взгляда поняли, зачем пришел индеец в нашу мирную долину. У самой воды снег был утоптан босыми ногами — здесь индеец босиком вошел в воду, а на утоптаном снегу были разбросаны обломки темно-зеленого камня, отбитые им от невысокой скалы, с которой извергался водопад. Питамакан поднял один из обломков н внимательно его рассмотрел.

— Так вот зачем он сюда пришел! Это мягкая порода камня, из которого кутенаи и плоскоголовые делают свои трубки.

— А как ты думаешь, откуда он пришел?

— Из лагеря своего родного племени. Горные индейцы зимуют на берегу большого озера, в которое впадает эта река. Снега там выпадает мало, и для лошадей всегда найдется корм.

— Но почему же следы тянутся не с низовьев реки? Он пришел к водопаду с юга и пересек долину?

— Верно! — воскликнул Питамакан. — Сейчас мы это узнаем.

Мы пошли назад, по следам индейца. Они привели нас к нашей западне.

— Удивительно, как это он не заметил ни западни, ни нашей тропы! — сказал я. — Посмотри, как резко видны на снегу следы наших лыж! Должно быть, он смотрел в другую сторону.

Миновав западню и продолжая идти по следам врага, мы приблизились к склону крутой горы, возвышавшейся над долиной. Здесь во многих местах снег был счищен со склона: по-видимому, индеец искал камень для трубок и, не найдя его, вынужден был спуститься к реке. Потому-то он и пересек долину.

Нам теперь было о чем подумать и поговорить. Вслед за этим индейцем могли прийти другие, также нуждавшиеся в камне для трубок. Рано или поздно они заметят наши следы. Вернувшись к западне, мы вытащили из нее куницу, а западню разобрали. Мы решили больше не приближаться к этому месту. Питамакан надеялся, что после первого же снегопада будет засыпана наша тропа, ведущая к западне. Но с этого дня мы уже не чувствовали себя в безопасности.

Когда мы сидели в хижине, нам казалось, что враг притаился где-то поблизости и караулит, чтобы нас подстрелить, как только мы выйдем. Отправляясь осматривать наши западни, мы старательно обходили те места, где враг мог устроить засаду. Питамакан жил в постоянной тревоге и, несмотря на мои протесты, решил принести нашу медвежью шкуру в жертву Солнцу. Он привязал ее крепко к толстому суку сосны и запел песню, умоляя Солнце защитить нас от врага.

Хотя мы давно уже потеряли счет дням, но после долгих вычислений решили, что на следы врага наткнулись мы в феврале. В конце марта настанет весна в прериях. Но здесь, в горах, снег будет держаться гораздо дольше — быть может, до мая. По словам Питамакана, мы должны были уйти отсюда в марте, так как с первыми признаками весны олени вернутся в горные долины, а вслед за оленями придут кутенаи.

— Как же мы отсюда уйдем? — удивился я. — Ты сам говорил, что горный перевал закрыт для нас до лета.

— Есть второй перевал, к югу отсюда, — ответил Питамакан. — Перевал Два Талисмана. Там нет ни одного опасного места.

— Значит, нам легко отсюда выбраться! Отправимся же в путь как можно раньше.

Он покачал головой.

— Нет, мы не можем идти, пока не растает снег в долинах, где зимуют кутенаи и плоскоголовые. Мы должны будем спуститься в эти долины и оттуда идти к тропе Два Талисмана.

— Зачем нам спускаться в страну кутенаи? Почему бы не пойти прямо на юг, к перевалу?

Питамакан грустно усмехнулся.

— Между этой долиной и тропой Два Талисмана тянутся глубокие каньоны, высятся горы, через которые могут перебраться только птицы. И вдоль всех ручьев и рек проложены тропы, ведущие к Спинному Хребту Мира. Тропы эти похожы на тропу, которая ведет к перевалу Два Талисмана, и мы будем блуждать, пока не нападем на верный путь. Я не узнаю верной тропы, если мы не спустимся к большому озеру, откуда она начинается. А у этого озера я бывал и запомнил вехи. И не забудь, что в путь мы можем тронуться не раньше, чем стает снег в низовьях реки. Иначе на снегу будут видны отпечатки наших лыж, и враги нас выследят и догонят.

— Поднимемся к старому перевалу, где мы уже однажды прошли, — предложил я.

— Быть может, дорога окажется менее опасной, чем ты думаешь. Посмотрим, много ли там снегу и нельзя ли как-нибудь перевалить через хребет.

Питамакан заявил, что не стоит зря тратить время, но я настаивал. Если нам представлялась возможность вернуться к родному народу, мы должны были ею воспользоваться. И в конце концов я его убедил. Солнечным утром мы тронулись в путь. Быстро бежали мы на лыжах по глубокому снегу и вскоре увидели Соленые Источники. На склонах гор, словно раскинутая сеть, тянулись и переплетались тропинки, проложенные козами. Издали рассматривали мы этих странных косматых горных коз. Они держались отдельными группами. Одни лежали на снегу, другие сидели и уныло смотрели в пространство или щипали лишаи, покрывавшие почти отвесную каменную стену, с которой ветер смел снег. Некоторые стояли на едва заметных выступах и казались приклеенными к скале.

Долго смотрели мы на них и наконец пришли к заключению, что они могут карабкаться на самые неприступные скалы и проходить там, где олень непременно сорвался бы и полетел в пропасть. Рассмешил нас один старый козел. Стоя на задних ногах, он объедал лишаи, покрывавшие стену, затем решил перебраться на верхний выступ. Так как для разбега не было места и прыгнуть было нельзя, он поставил передние ноги на край выступа и подтянулся кверху, словно человек, подтягивающийся на мускулах.

Выйдя из лесу, мы начали подниматься на вершину хребта и вскоре вступили в полосу буйных зимних ветров. К счастью, в тот день ветра не было. Лыжи мы сняли, так как здесь, наверху, снег был словно спрессован ветром в твердую массу, мокасины наши не оставляли никаких следов. На склонах, обращенных к северо-западу, снега совсем не было, а на горах, высившихся с противоположной стороны, лежал снежный покров толщиной в несколько метров.

Было уже после полудня, когда мы добрались до перевала, и с первого же взгляда я убедился, что здесь нам не пройти. Крутой склон, с которого несколько месяцев назад я едва не скатился вместе с лошадью, был занесен снегом. Сверху над ним нависли зеленоватые снежные глыбы, казалось вот-вот готовые сорваться с гребня горы, острого, как лезвие ножа. Я понимал, что сделай мы еще несколько шагов — произойдет снежный обвал. Мы стояли на тропинке, проложенной козами; здесь она обрывалась. Дойдя до опасного места, козы круто повернули назад.

— Смотри, даже они не посмели идти дальше! — сказал Питамакан. — Нам нечего здесь делать. Идем домой.

Я был так опечален, что за всю дорогу не сказал ни слова. Домой мы вернулись поздно вечером, усталые и хмурые. Убедившись, что за время нашего отсутствия никто не подходил к хижине, мы развели костер, поели, а затем влезли в меховой мешок и крепко заснули.

Летели дни, а ловля пушных зверей шла все хуже и хуже. Я глубоко убежден, что не только хищные, но и травоядные животные никогда не уходят далеко от того места, где они родились. Я проверил этот вывод на старом медведе гризли, у которого не хватало одного пальца на левой передней лапе. Раз в три недели он приходил к озеру Марии, спускался в долину Красного Орла, затем поворачивал на север к Скалистым горам, а оттуда снова возвращался к озеру. Этот обход он повторял регулярно. Если наблюдение это правильно, то понятно, почему мы все чаще находили наши западни пустыми: мы переловили всех зверьков, водившихся в окрестностях.

Дни становились длиннее и теплее. После девяти-десяти часов утра нельзя было ходить на лыжах. Под теплыми лучами солнца снег стал рыхлым и зернистым; часто мы проваливались в сугробы и, стоя на земле, смотрели вверх, словно со дна зеленоватого колодца. А из такого колодца выбраться было нелегко. К концу нашего пребывания в горах мы выходили только ранним утром, когда после ночных заморозков снег был покрыт твердой корой.

Как-то вечером мы услышали далекий крик диких гусей. Он послужил для нас сигналом. В последний раз обошли мы все западни, а на следующий день упаковали наши меха. У нас было восемь рысей, пять росомах, две выдры, три горных льва и семьдесят куниц. К счастью, шкуры весили мало, и мы так туго стянули их ремнями, разделив на две пачки, что тюки получились маленькие. В дорогу мы взяли оленины, разрезанной на тонкие полосы и высушенной. Не забыли захватить сверло и небольшой кусок твердого березового дерева для добывания огня.

Тяжелый мешок из козьих шкур пришлось оставить. Морозы уже миновали, и хотя по ночам бывало холодно, но мы всегда могли разложить костер. Питамакану жалко было бросать мешок; чуть ли не перед самым нашим уходом он привязал его к дереву и принес в жертву Солнцу.

Когда спустились сумерки, мы в последний раз поужинали в нашей хижине. Долго сидели мы у костра и молчали. Никогда еще хижина не казалась нам такой уютной. Мне не хотелось уходить отсюда; я хмурился, словно мне предстояло расстаться с близким другом.

Мы ждали несколько часов, прежде чем тронуться в путь. Когда мороз сковал снег ледяной корой, мы вышли из хижины, надели лыжи и, взвалив на спину тюки, двинулись к низовьям речонки. У меня слезы выступили на глазах, когда я в последний раз оглянулся и увидел дымок, поднимавшийся над крышей хижины.

Сначала идти было трудно и мы часто проваливались в снег, но после полуночи снежная кора затвердела и могла выдержать нас. Мы сняли лыжи и дальше шли в одних мокасинах.

Миновав водопад, мы вступили в страну, нами еще не исследованную. Долина стала шире; в реку, вдоль которой мы шли, впадали горные ручьи и речонки. Лед, сковывавший их, растаял, и нам приходилось перебираться вброд на другой берег. Не очень-то приятно было снимать мокасины, входить в ледяную воду, а затем снова обуваться, стоя на снегу.

В течение последних недель снежные лавины часто скатывались в долину, и мы привыкли к грохоту снежных обвалов. В ту ночь было несколько обвалов, и один раз снежная глыба упала чуть ли не за нашими спинами. Час спустя разорвался ремень, стягивавший тюк Питамакана. Мы присели на снег, чтобы его завязать, как вдруг над нами раздался грохот.

Я был уверен, что лавина обрушится ниже того места, где мы находились.

— Вставай! — закричал я. — Бежим назад!

Питамакан схватил меня за руку.

— Бежим вперед! Разве ты не слышишь, откуда доносится шум? Лавина обрушится прямо на нас или за нашими спинами.

— Нет! Она обрушится на то место, где мы стоим, или на несколько шагов впереди.

Мы спорили и топтались на одном месте, а шум усиливался с каждой секундой. Разбивались камни и льдины, трещали деревья.

Лавина приближалась, а мы, оглушенные, не могли разобрать, с какой стороны доносится грохот. Бросились мы было назад, потом вернулись на старое место и в конце концов остановились, не зная, куда бежать. Еще секунда — и мы увидели, как впереди, шагах в двадцати от нас закачались деревья и покатились по крутому склону горы, затем обрушилась снежная лавина, и гигантский белый холм вырос в долине, пересекая ее от подножья горы до реки. Все стихло.

— Видишь, я был прав! — воскликнул я. — Она упала впереди, а не позади нас.

— Да, я ошибся, — отозвался Питамакан. — Но знаешь, что нас спасло? Этот лопнувший ремень! Если бы мы здесь не остановились, лавина обрушилась бы прямо на нас.

Взвалив на спину тюки, мы стали перебираться через снежную гряду. На нашем пути попадались каменные глыбы, льдины, деревья и кусты, унесенные лавиной. Вдруг Питамакан наклонился, поднял что-то и протянул мне. Это была голова горной козы, почти расплющенная снегом.

— Вот какая бы судьба постигла нас, если бы не разорвался мой ремень, — мрачно сказал он.

— Должно быть, много коз гибнет во время снежных обвалов, — заметил я.

— Да, — подтвердил Питамакан. — Старые охотники мне говорили, что медведи, выйдя весной из берлоги, переходят от одной снежной лавины к другой и разгребают их, отыскивая животных, погребенных в снегу.

На рассвете мы вышли на широкую лужайку в лесу и, оглянувшись, увидели вершину горы, высившейся против покинутой нами хижины. Трудно было на глаз определить расстояние, но Питамакан утверждал, что за ночь нами пройдено не меньше двадцати километров. Здесь долина была шириной в полтора километра, а горы покрыты лесом до самых вершин. Дальше к западу они понижались, а километрах в тридцати от нас кончалась горная цепь. Мы думали, что большое озеро лежит неподалеку от этой цепи.

Здесь снегу было меньше, чем в верховьях реки, где мы провели зиму, и воздух согревался быстрее. Надев лыжи, так как снежная кора уже не выдерживала нашей тяжести, мы продолжали путь. Часа через два мы увидали лосей, а затем белохвостых оленей. Их было здесь очень много — не меньше, чем кроликов в прериях.

Солнце пригревало нас, снег стал зернистым, и мы наконец вынуждены были сделать привал. Мы расположились на песчаной отмели, разложили костер и поджарили сушеного мяса. Поев, мы растянулись на песке и спали до вечера.

Как только снег покрылся твердой корой, мы тронулись в путь, шли всю ночь, а на рассвете вступили в страну, где уже стаяли снега, зеленела трава, пели птицы. Питамакан стал передразнивать полевого жаворонка, заливавшегося где-то поблизости.

Мы стояли на опушке леса и смотрели на зеленую равнину, отлого спускавшуюся к западу, на рощи тополей и сосен. Я думал, что большое озеро лежит на западе, но, по словам Питамакана, оно находилось к юго-востоку, на расстоянии, двух дней пути. Вдруг товарищ мой упал на колени и с лихорадочной поспешностью стал выкапывать какое-то растение с зелеными листьями.

— Это корень «камасс»! — воскликнул он, показывая мне белую луковицу, с которой только что счистил землю. — Копай, копай! Видишь, как много их здесь! И ешь побольше. Это полезно.

Коренья, рассыпчатые и сладковатые, показались мне очень вкусными. Всю зиму мы питались одним только мясом, и организм нуждался в растительной пище. Впервые голод заставил нас забыть об осторожности. Положив на землю тюки и лыжи, мы ползали на четвереньках, выкапывая коренья и незаметно удаляясь от опушки леса.

— Довольно! — сказал я наконец. — Возьмем тюки и спрячемся в лесу. Я сыт по горло.

— О, подожди! — отозвался Питамакан. — Я еще голоден.

Вдруг из тополевой рощи, находившейся шагах в пятистах к западу от нас, выбежало стадо оленей. Мы присели на корточки и с недоумением смотрели на них, не понимая, кто их спугнул.

Через минуту выехали из рощи три индейца, а вскоре появились еще четверо: они преследовали оленей.

10. ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Не двигайся! — крикнул Питамакан.

Он предостерег меня вовремя: я уже гитов был вскочить и бежать в лес. Олени неслись прямо на нас: а расстояние между ними и индейцами заметно уменьшалось. У меня было ощущение, будто я стал великаном. Припав к земле, я пытался спрятаться в траве, но мне казалось, что я, словно гора, возвышаюсь над равниной. Я старался съежиться, все мускулы мои напряглись.

— Бежим! — взмолился я наконец. — Разве ты не видишь, что они…

— Не шевелись! — перебил Питамакан. — Олени бегут против ветра. Скоро они почуют наш запах и свернут в сторону. Мы можем спастись, если будем лежать неподвижно. Враги не заметили нас.

Олени приближались к нам. Были они шагах в четырехстах, но нас не почуяли, хотя ветер усиливался.

— Скоро они свернут в сторону, — пробормотал Питамакан. — А если не свернут и ты увидишь, что индейцы скачут прямо на нас, бери лук. Будем стрелять, пока нас не убьют.

Я согласился с другом. У меня было две стрелы с наконечниками из обсидиана, и у Питамакана — три. Твердо надеялся я, что обе мои стрелы попадут в цель. Олени находились на расстоянии трехсот шагов от нас, и я был уверен, что нам не миновать смерти. Казалось мне, индейцы смотрят в упор на нас, а не на оленей.

Лук и стрелы лежали на земле подле меня и я уже протянул руку, чтобы взять их, как вдруг олени резко повернули направо. Индейцы поскакали за ними, быстро их нагоняя. Я понял, что всадники нас не видели.

Охотник, ехавший впереди, поднял ружье и выстрелил. Безрогий старый олень, вожак стада, мотнул головой, словно пуля обожгла ему шею, и снова круто свернул направо; за ним последовали остальные олени. Охотники повернули лошадей и открыли стрельбу.

— Беги! Беги в лес! — скомандовал Питамакан.

Схватив лук и стрелы, я помчался за ним. Кажется, никогда еще я не бегал так быстро, как в тот день. До леса было около ста шагов, и я уже начал надеяться, что мы успеем спрятаться за деревьями. Оглянуться я не смел. Охотники продолжали стрелять в оленей, а мы, добежав до наших тюков, остановились, чтобы их поднять.

И в эту самую минуту раздался боевой клич врагов. Нас увидели! Я оглянулся: индейцы скакали к нам, погоняя своих лошадей. О, как они кричали! От этих пронзительных отрывистых воплей мороз пробежал у меня по спине.

— Тюки придется оставить! — воскликнул Питамакан. — Бери лыжи и беги за мной.

Еще секунда — мы были уже в лесу. Здесь еще лежал глубокий снег. Я бросил на снег лыжи, всунул ступни в петли и хотел было бежать дальше, не завязывая ремней, но Питамакан крикнул мне, чтобы я покрепче привязал лыжи к ногам.

Твердая кора, покрывавшая снег, еще выдерживала нас, но слегка трещала под нашими лыжами. Здесь лес был редкий, но дальше начинался густой кустарник, а за ним темной стеной высились вековые сосны. Мы бежали к ближайшим кустам, а угрожающий рев звучал все громче.

Не нужно было оглядываться, чтобы угадать, когда враги наткнулись на связки мехов. Рев на секунду стих; поднялся спор, кому принадлежит находка. Потом они сошли с коней и побежали по снегу, стреляя в нас из ружей. Теперь преимущество было, казалось, на нашей стороне — конечно, в том случае, если нас не заденут пули. Спрятавшись за ствол дерева, я на секунду приостановился и оглянулся. Три индейца не рискнули идти по снегу; они стояли на опушке и стреляли, быстро заряжая ружья. Остальные четверо нас преследовали, и, не будь наше положение столь печально, я бы расхохотался, глядя на них. Они шли, словно пьяные, покачиваясь, вытянув руки, разинув рты. Если кора выдерживала их тяжесть, они ускоряли шаг и тотчас же проваливались по пояс в снег.

Я высунул из-за дерева капюшон моей старой шинели, надев его предварительно на лук. Я надеялся, что они будут стрелять в него, но они не попались на эту удочку, и я помчался дальше. Вокруг меня свистели пули; одна из них попала в дерево, мимо которого я пробегал, другая оцарапала мою левую щеку и мочку левого уха. Враги видели, как я поднес руку к лицу, и заревели от восторга: они думали, что я тяжело ранен. Питамакан приостановился.

— Беги! — крикнул я ему. — Я цел и невредим.

Снова загремел выстрел, — и мне послышалось, будто мой товарищ вскрикнул от боли, но он ни на секунду не замедлил бега. Я увидел на снегу пятна крови и похолодел от ужаса: я знал, что Питамакан будет бежать, пока у него хватит сил, даже если рана его смертельна.

С минуты на минуту я ждал, что он упадет. Но вот и ельник! Питамакан скрылся за елками, а я, подбежав к нему, спросил, тяжело ли он ранен.

— Пустяки! Кость не задета! — ответил он, прижимая руку к бедру. — Бежим! Мешкать нельзя.

От врагов нас заслонял теперь ельник, и мы благополучно добрались до леса. Издали доносились вопли индейцев; они что-то кричали нам, но мы, конечно, ничего не могли понять. Потом все стихло.

Не говоря ни слова, Питамакан стал взбираться на крутой склон. Грустно следовал я за ним. Дойдя до просеки в лесу, мы остановились. Отсюда видна была равнина. Индейцы вскочили на коней и вернулись к тому месту, где лежали два убитых ими оленя.

Мы сняли лыжи и уселись на них. Питамакан промыл снегом рану. Пуля содрала кожу и слегка задела мускул, но Питамакан заявил, что не чувствует боли.

Нелегко было нам примириться с потерей мехов; всю зиму мы работали не покладая рук, а теперь нашей добычей завладели враги. Питамакан взывал к своим богам, умоляя их наказать воров, а я вспомнил, что потеряли мы не только меха, но и наши орудия для добывания огня.

— Не беда! — сказал Питамакан. — Луки у нас хорошие, а сверло сделать нетрудно. Но, быть может, оно нам и не понадобится…

— Почему? — удивился я. — Должны же мы есть! И разве мы не будем разводить костер по ночам, чтобы согреться?

— Быть может, и не будем. Неужели ты думаешь, что эти охотники поедут домой, не попытавшись завладеть нашими скальпами? Скоро мы узнаем, что у них на уме.

Мы не спускали глаз с людей, обдиравших оленей. Один из них отошел в сторону и стал срезать ветки ивы. Остальные, содрав с оленей шкуры, резали их на длинные полосы.

— Так я и думал! — воскликнул Питамакан. — Сначала они сделают лыжи, а потом отправятся в погоню за нами. Идем!

Я послушно встал и последовал за ним. Питамакан сильно хромал, но утверждал, что нога у него не болит. Кора трещала под нами все сильнее и сильнее. Я понимал, что через час нельзя будет идти по снегу.

— Пока враги делают лыжи, мы должны уйти подальше, и тогда они нас не догонят, — сказал я Питамакану.

— Их семеро, а нас двое, — возразил он. — Когда снег станет рыхлым, они будут по очереди прокладывать тропу. Мы можем их обмануть: спустимся в равнину, пока они карабкаются на гору по нашим следам.

Мне эта мысль не приходила в голову. Будь я здесь один, без Питамакана, я углубился бы в горы и в конце концов был бы захвачен в плен.

Пока выдерживал нас снег, мы шли по склону горы, параллельно реке. Но вскоре мы начали проваливаться в снег по пояс. Тогда мы сняли лыжи и спустились к реке. На песчаном берегу снега не было. Мы то шли, то бежали, изредка приостанавливаясь, чтобы перевести дух.

К полудню мы уже стояли на опушке леса, окаймлявшего реку, и смотрели на равнину, откуда не так давно прогнали нас враги.

— И-кит-си-кум! Сап-ун-ис-тим! (Семь! Все здесь!) — крикнул Питамакан, указывая на то место, где лежали ободранные туши оленей.

— Да! Да! — подхватил я.

Семь лошадей мирно щипали траву; охотников не было видно. Мы не верили своим глазам, окидывали взглядом равнину и склон горы, но враги словно сквозь землю провалились.

— Должно быть, все семеро пошли по нашим следам, — сказал наконец Питамакан. — Если же они оставили караульного, то прячется он, вероятно, в роще. Спустимся вдоль реки и зайдем в рощу с противоположной стороны.

Так мы и сделали. Сердце мое сжалось от страха, когда мы приблизились к тому месту, где, быть может, скрывался враг. Словно тени, скользили мы между деревьями, и даже рыжая белочка, копошившаяся на ковре из сосновых игл, не слышала наших шагов. Здесь деревья росли редко, и мы всматривались в просветы, не видно ли врага. Когда мы подошли к дальнему концу рощи, нас испугал койот, выскочивший из-за деревьев. Мы думали, что замечены караульным. Меня бросило в жар, во рту пересохло.

Не забыть мне той минуты, когда я ждал ружейного выстрела.

Но опасения наши быстро рассеялись: вместо врага мы увидели безобидного койота. Он смело побежал вперед — в ту сторону, куда мы шли, и так как ветер дул нам в лицо, то можно было заключить, что впереди никого нет. Если бы скрывался там караульный, койот почуял бы его запах и свернул в противоположную сторону. Однако Питамакан пробирался вперед с величайшей осторожностью и сделал мне знак следовать его примеру. Наконец вышли мы на опушку и увидели, что койот дерзко прогуливается между лошадьми.

Подле убитых оленей лежали седла, одеяла и другие вещи охотников. Тут же нашли мы ивовые ветви и обрывки шкуры, из которой охотники смастерили себе лыжи. Седла были самодельные. Мы выбрали два седла и два одеяла и оседлали двух лошадей, показавшихся нам более выносливыми, чем остальные. Вскочив на них, мы отвязали пять других лошадей и уже хотели было погнать наш маленький табун в рощу, как вдруг я вспомнил о нашей пропаже.

— Питамакан! — крикнул я. — А наши меха? Где бы они могли быть?

— Вот, вот они! — ответил он, указывая на два тюка, валявшихся на земле.

Удивительно, как это мы их сразу не заметили! Быстро привязали мы их к седлам и поскакали на юго-запад! А в это время наши враги карабкались по склону крутой горы или же, измученные ходьбой по рыхлому снегу, сделали привал и ждали ночи, чтобы продолжать преследование.

Нам никакого труда не стоило гнать перед собой табун, и мы недоумевали, почему лошади с такой охотой нам повинуются, но через полчаса мы поняли, в чем дело. Пересекая ельник, мы увидели широкую тропу, которая, несомненно, вела к лагерю. Конечно, лошади рады были вернуться домой. Когда мы въехали на эту тропу, они начали ржать — верный признак, что лагерь близко.

За ельником снова начиналась открытая равнина, а дальше темнела полоса леса. И над лесом мы увидели дымок, а на опушке паслись лошади.

— Вот он — лагерь врагов! — воскликнул Питамакан. — Быть может, они нас уже заметили! Гони лошадей назад, в ельник!

Но легче было сказать это, чем сделать. Лошади рвались домой, и нам великого труда стоило повернуть их назад. Солнце медленно спускалось к горизонту. Спрятавшись в ельнике, мы ждали ночи, и тревога наша возрастала с каждой минутой. Что, если вернутся семеро охотников или какой-нибудь другой отряд нападет на наши следы? Тогда счастливый день закончится для нас печально, и мы не только лишимся всего нашего имущества, но и распрощаемся с жизнью.

На закате солнца показались в дальнем конце равнины два всадника; скакали они по тропе, ведущей к ельнику. В первую минуту мы не испугались, думая, что они отыскивают лошадей, отбившихся от табуна. Но догадка наша не оправдалась: всадники не смотрели по сторонам и ехали прямо к ельнику. Или они нас заметили и заподозрили что-то неладное, или же выехали навстречу охотникам, чьих лошадей мы угнали. Нам ничего не оставалось делать, как увести животных подальше от тропы. Мы хлестали их ветками, били палками, но никогда еще не приходилось мне иметь дело с такими упрямыми лошадьми. Они уклонялись от ударов, кружились между деревьями и норовили вернуться к тропе. В конце концов мы отогнали их на расстояние выстрела из лука. В это время всадники находились в ста шагах от ельника.

— Сойди с лошади и постарайся удержать ее за этими кустами, — сказал Питамакан.

Я соскочил с седла и одной рукой схватил лошадь за нос, а другой — за ухо. Если бы одна из семи лошадей заржала, гибель наша была бы неизбежна. Послышался топот, всадники въехали в лес. Мы ясно видели их, когда они скакали по тропе. Это были рослые мускулистые всадники с мрачными лицами и длинными развевающимися волосами. Оба держали в руках ружья.

Лошадь моя навострила уши, стала топтаться на одном месте и вскидывать голову, приподнимая меня над землей. Но отчаяние придало мне сил, и я цеплялся за ее морду. Мельком я видел, что Питамакан ведет такую же борьбу со своей лошадью, а остальные пять лошадей пугливо на нас косятся. Как я боялся услышать ржанье! Но ни одна из них не заржала.

Всадники быстро промчались по тропе и скрылись из виду. Топот копыт замер вдали. Тогда только вздохнули мы свободнее.

Зашло солнце. Медленно сгущались сумерки. Когда стемнело, мы снова вскочили на лошадей, оставив маленький табун в ельнике. Выехав на равнину, мы поскакали на юго-запад, а большой лагерь объехали, стараясь держаться от него подальше. Издали видели мы тусклый желтый отблеск костров, пылавших в вигвамах, слышали пение. В лагере лаяли собаки.

Всю ночь ехали мы по равнине, пересекали рощи, переправлялись через речонки. Весной, когда начинается таяние снегов, речонки эти превращаются в бурные потоки и во время переправы мы не раз могли утонуть.

Незадолго до рассвета мы выбились из сил и решили сделать привал. Привязав лошадей, мы легли на землю и крепко уснули, но с первыми лучами солнца были уже на ногах. Все тело мое онемело, за ночь я не отдохнул, да и Питамакан жаловался на усталость.

После полудня мы увидели большое озеро в стране плоскоголовых. Питамакан узнал это место.

— Здесь я бывал с моим племенем, — сказал он. — Лагерь наш находился на берегу озера. А там, дальше, вдоль речки, впадающей в озеро, тянется тропа, которая ведет в страну бизонов.

Широкая тропа была с незапамятных времен проложена горными племенами, но путешествовали они по ней только в летние месяцы. В этом году они здесь еще не бывали, и мы нашли на ней лишь отпечатки волчьих лап и оленьих копыт. Нужно было дать отдых лошадям. Мы сделали остановку и поели сушеного мяса. Лошади наши жадно щипали нежную весеннюю травку.

Отдыхали мы недолго. За нами тянулась тропинка, оставленная нашими лошадьми и пересекавшая зеленую равнину, и враги легко могли нас выследить. В течение целого дня мы ехали на восток, все дальше забираясь в горы. Но здесь горы были невысокие, и снег уже стаял. Благополучно миновали мы перевал Два Талисмана и, пожалуй, не заметили бы его, если бы не обратили внимания на то, что ручьи, попадавшиеся на нашем пути, текут в противоположную сторону.

На следующий день мы увидели зеленые равнины, тянувшиеся от подножья гор на восток до самого горизонта. Мы оба закричали от радости.

Спустя два дня мы остановились на вершине холма, откуда виден был форт Бентон и родная наша река Миссури. Разглядели мы людей, бродивших около форта и по берегу реки. Слезы выступили у меня на глазах, да и Питамакан был взволнован не меньше, чем я.

Погоняя измученных лошадей, мы спустились с холма в долину реки Миссури. Здесь повстречался нам мальчик-индеец, карауливший табуны. Узнав нас, он полетел, как стрела, к лагерю черноногих, раскинутому у стен форта.

Из вигвамов выбежали, люди. Их было несколько сот человек. Все говорили одновременно, перебивая друг друга, засыпая нас вопросами. Окруженные толпой, подъехали мы к форту. Служащие компании вышли узнать о причине суматохи; издали я увидел дядю и его жену.

В нашей комнате собрались приятели дяди; явился даже начальник форта. Меня усадили на почетное место и заставили рассказать о нашей зимовке в горах. С каким вниманием слушали меня эти старые трапперы, как жадно ловили они каждое мое слово! А когда я закончил рассказ, они не поскупились на похвалы. Никогда еще не чувствовал я себя таким счастливым!

Наконец все наши гости ушли, и я уселся на свою мягкую постель из бизоньих шкур. Тсистсаки суетилась, готовила ужин, достала для меня чистое белье, полотенце, кусок мыла, налила воды в таз. Дядя Уэсли ни секунды не мог посидеть спокойно: он вскакивал, подходил ко мне, похлопывал меня по спине. Казалось, он хотел удостовериться, что я действительно вернулся домой.

До конца жизни буду я помнить свои первые приключения в Скалистых горах.

11. ОТ АВТОРА

Томас Фокс стал моим другом в семидесятых годах прошлого века, когда я покинул цивилизованный мир и присоединился к торговцам и трапперам северо-запада. Часто приходилось нам в течение нескольких месяцев жить вместе в индейских лагерях или торговых фортах. Он любил рассказывать о своей молодости и пережитых им приключениях, и я постепенно узнавал различные эпизоды его жизни. В долгие зимние вечера сиживали мы у костра в вигваме или грелись у очага в одном из торговых фортов; он говорил, а я внимательно слушал. Рассказы его меня интересовали, и я часто записывал их, чтобы они навсегда остались в моей памяти.

Я уговаривал его написать свои воспоминания — настолько необычна и интересна была его жизнь. С большой охотой последовал он моему совету, но непривычная работа скоро ему надоела. Однако впоследствии, когда истреблены были в прериях все бизоны и мы поселились на ранчо, где жизнь текла тускло и монотонно, я снова убедил его продолжать записки.

Некоторые эпизоды своей жизни он записывал очень подробно, но иногда ограничивался датами и двумя-тремя фразами.

Не суждено ему было довести до конца записки. Когда-то пуля пробила ему легкие, и с тех пор здоровье его было подорвано. Зимой 1885 года он заболел воспалением легких, и смерть наступила быстро. Он обратился ко мне с последней просьбой: просмотреть его записки и привести их в порядок для опубликования.

Я сделал все, что было в моих силах; пусть читатель судит о результатах.

Черноногие и трапперы называли его А-та-то-йи (Лисица). Смелый и честный друг! Мы похоронили его на утесе, возвышающемся над долиной реки Два Талисмана, у Подножья Скалистых гор — Спинного Хребта Мира, который он так любил.

Когда засыпана была могила, Питамакан и я долго сидели подле свежего холмика. Закатилось солнце, повеяло холодом, и мы спустились в долину, где нас ждали лошади. Старый вождь плакал. Чуть слышно он сказал:

— Человек, оставшийся там, на утесе, был моим братом. 

Джеймс Уиллард Шульц

ЛОВЕЦ ОРЛОВ

От автора

Эта история не вымышлена.

Я записал ее со слов индейца

Старое Солнце.

Д. В. Шульц

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
авно это было, очень давно, в дни моей юности. Однажды на закате солнца, в месяц Новой Травы, увидели мы Одинокого Человека, проходившего мимо вигвамов. За спиной он нес большого орла. Был он рослым и строчным — этот Одинокий Человек. Когда он шел, трепетали за его спиной широко распростертые крылья орла, топорщился над его головой широкий орлиный хвост из красивых перьев, белых с черными кончиками, а голова птицы спускалась к его коленям.

Опустив глаза, проходил он мимо вигвамов, а мужчины и женщины громко хвалили его и говорили друг другу:

— Солнце покровительствует Одинокому Человеку, ловцу орлов.

Мы с бабушкой сидели у входа в наш бедный маленький вигвам. Когда Одинокий Человек поравнялся с нами, бабушка воскликнула:

— О Солнце, будь милостиво к ловцу твоих священных птиц, парящих в далекой синеве! Пошли ему долгую и счастливую жизнь!

Ловец улыбнулся ей ласково и глубоким звучным голосом сказал:

— Благодарю тебя, старшая сестра, за доброе пожелание.

О, как обрадовались мы, услышав эти слова! Он не был нашим родственником и происходил из другого клана; однако бабушку мою он назвал своей сестрой, хотя мы были беднейшими во всем лагере.

Я видел, как он вошел в свой красивый вигвам. На белой кожаной покрышке этого вигвама были нарисованы черной краской четыре больших бизона, а ниже — черные вороны. Повернувшись к бабушке, я сказал:

— Я хочу быть, как и он, ловцом орлов.

— Ну, что же… Может быть, ты и будешь ловцом, когда доживешь до его лет, — отозвалась она.

— О, я не могу так долго ждать! — воскликнул я. — Ловцом орлов я хочу стать теперь, пока я молод.

— Не говори глупостей! — прикрикнула на меня бабушка. — Ты прекрасно знаешь, что юноши и подростки даже и не пытаются браться за такое опасное дело. Только жрецы Солнца, да и то немногие, становятся ловцами орлов.

Солнце спустилось за высокую гору, на вершине которой еще лежал зимний снег. О, как хотелось мне, подобно далекому нашему предку, «человеку со шрамом на лице», найти путь к тому дальнему острову, где живет Солнце! Я попросил бы Солнце дать мне какой-нибудь могущественный талисман и с помощью этого талисмана научился бы ловить орлов.

Стало холодно. Мы вошли в наш вигвам, где моя мать поджаривала на угольях мясо бизона.

Два года назад мы были богаты, и мой отец заботился о том, чтобы не истощались в вигваме запасы мяса, шкур и мехов. Лошадей у нас было больше полусотни. Потом отец пошел воевать с ассинибуанами; он повел отряд в семь человек, и ни один из них не вернулся в лагерь. Как мы оплакивали его, как часто о нем вспоминали! Вскоре после этого мы потеряли всех наших лошадей — неприятельский отряд угнал их как-то ночью.

Когда погиб отец, забота о пропитании нашей семьи перешла ко мне, а видел я тогда только шестнадцать зим.

Многие воины нашего племени хотели взять в жены мою мать и заботиться о нас троих, но она отказала всем. Она говорила, что никогда не забудет мужа, который ушел в страну Песчаных Холмов.

Нашлись добрые люди, пожалевшие нас. Они дали нам лошадей. Это были жалкие старые клячи, но на них мы могли перевозить наш вигвам и все имущество, когда племя снималось с лагеря. Я стерег на пастбище чужие табуны, и за это нам давали мяса и изредка шкуры бизонов, лосей или оленей.

В месяц Новой Травы началось для меня восемнадцатое лето. Теперь я сам добывал для семьи мясо и шкуры.

Был у меня хороший лук и колчан с острыми стрелами. Друзья позволяли брать одного из их быстрых коней, и я вместе с другими охотниками преследовал стада бизонов.

Иногда удавалось мне убить оленя или лося. Моя мать дубила кожу, из которой мы шили себе одежду. Мы были сыты и одеты, но я желал большего: мне хотелось иметь собственных быстрых коней, а также большой вигвам, ружье, западни для бобров, одеяла и красивые платья для матери и бабушки.

Казалось, был только один способ получить все эти вещи: я должен вступить на тропу войны, угнать лошадей у одного из враждебных нам племен и обменять их на товары белых людей. Но ни один военный отряд не хотел брать меня даже в качестве слуги. Вожди говорили, что я еще слишком молод. Сначала я должен был уйти в какое-нибудь уединенное место и там поститься в течение нескольких дней. Только после этого священного поста воины примут меня в свою среду. Они советовали мне отказаться от детских игр, посещать вигвамы жрецов Солнца, а затем, через две-три зимы, начать священный пост.

Но в тот вечер мне показалось, что есть иной, более легкий путь, который приведет меня к цели. На слова бабушки я не обратил никакого внимания. Наше племя высоко ценило перья из орлиных хвостов. За один орлиный хвост давали десять лошадей или двадцать шкурок бобров. В форте Красных Курток, здесь, на севере, или в форте Длинных Ножей[1], южнее, на Большой реке, можно было за сорок шкурок получить хорошее ружье, а за четыре шкурки — одеяло или ловушку для бобров.

Я захлопал в ладоши и крикнул матери:

— Я решил стать ловцом орлов! К зиме у нас будет табун быстрых лошадей, а в форте белых людей мы купим все, что нам нужно.

Мать улыбнулась мне ласково и снисходительно, как улыбаются ребенку, и, покачав головой, ответила:

— О нет, сын мой! Быть может, ты научишься ловить орлов, но не раньше, чем через много-много лет, когда ты будешь жрецом Солнца и таким же старым, как Одинокий Человек.

— То же самое и я ему говорила, — вмешалась бабушка.

— Не все ли равно — молод я или стар! — воскликнул я. — Руки у меня сильные. Я знаю, что могу схватить орла, затащить его в ловушку и задушить.

— И ты, конечно, не боишься ни острого клюва, ни когтей, — насмешливо проговорила бабушка. — Быть может, кто-нибудь открыл тебе тайну и научил ловить орлов?

— Знаешь ли, сынок, клюв и когти орла убивают, так же как жало гремучей змеи, — сказала моя мать. — Если орел расцарапает ловцу руку, рука чернеет, и человек умирает. Даже из жрецов Солнца очень немногие становятся ловцами орлов. Они боятся черной смерти.

— А я не боюсь! Я научусь ловить орлов, — заявил я. — Да, да, я буду ловцом!

Мать засмеялась, а бабушка нахмурилась и проворчала:

— Перестань трещать, как сорока.

Съев кусок мяса, который поджарила для меня мать, я завернулся в одеяло и вышел из вигвама. Спустилась ночь; во всех вигвамах большого лагеря горели костры, а у костров ужинали мои соплеменники. Прислушиваясь к их веселому смеху, я говорил себе, что тоже хочу быть веселым и счастливым.

Как бы ни бранила меня бабушка, я не откажусь от принятого решения и не сверну с намеченного пути. Я обойду всех ловцов священных птиц, а они научат меня ловить орлов.

Ярко светила луна. Издали я увидел трех мальчиков, моих друзей, направлявшихся к нашему вигваму. Должно быть, они затеяли какую-нибудь игру и пришли звать меня. Я спрятался в тени, а когда они вошли в вигвам, потихоньку убежал. Осторожно прокрался я через лагерь к вигваму Одинокого Человека. Как билось у меня сердце, когда я отодвинул занавеску у входа и подошел к костру! Здесь я остановился как вкопанный и нервно стал теребить бахрому моей одежды. Я надеялся увидеть ловца орлов в кругу его семьи, но мне не повезло: случайно я попал на собрание старшин и воинов. Они сидели по правую и левую его руку, а у входа разместились его жены. Когда я вошел, Одинокий Человек что-то рассказывал своим гостям. Увидев меня, он спросил:

— Что тебе нужно, сын мой?

— Ничего… ничего… я просто так зашел… — пробормотал я, думая, что меня прогонят.

Но он сказал ласково:

— Садись, если найдешь свободное местечко.

Эти слова ободрили меня. Свободное место нашлось подле младшей его жены, сидевшей у самого входа. Когда я опустился рядом с ней на мягкие шкуры, она улыбнулась мне и сказала:

— Кайи! Маленькая Выдра, у тебя славная мать, а ты добрый сын. Я горжусь тем, что ты сидишь подле меня. Но недалеко то время, когда ты будешь сидеть вон там!

И она указала мне на ложе из звериных шкур по правую руку от ловца орлов. Сейчас это почетное место занимали два великих воина.

Маленькой Выдрой назвал меня жрец Солнца, когда я родился. Как и все мои сверстники, я очень хотел поскорее совершить какой-нибудь великий подвиг и заслужить новое имя — имя воина.

— Когда мальчик вошел, я вам рассказывал о том, как на восходе солнца поймал орла, — заговорил Одинокий Человек, окинув взглядом своих гостей. — Слушайте что было дальше. Я взял свежий кусок печенки и вложил его в бок чучелу волка, который служил приманкой для орлов. Палки, заменявшие крышу ловушки, я разбросал, когда боролся с орлом. Быстро сделал я новый настил, а затем улегся на дне ловушки и стал ждать следующего орла. Все выше поднималось солнце, а орел не прилетал. Долго бормотал я все известные мне заклинания. Наконец, когда солнце стало спускаться к западу, я увидел орла, парившего высоко в синеве. Я боялся, что он никогда не спустится к ловушке, и снова стал твердить заклинания. Вдруг он стал опускаться, быстрый как стрела; крылья его с шумом рассекали воздух. О, как забилось у меня сердце! Опустился он так низко, что я мог разглядеть его блестящие глаза. Но случилось то, чего я не ждал: орел взмахнул крыльями, полетел на юг и скрылся из виду. Никакими заклинаниями не удалось мне его вернуть. Я ничего не понимал. Наконец, я отказался от дальнейших попыток. Разбросав палки, поддерживавшие настил из ветвей над моей головой, я встал, выпрямился во весь рост и… увидел трех больших волков, которые лежали шагах в десяти от ловушки. Они вскочили, уставились на меня, потом повернулись и помчались по склону горы. О, как я на них сердился! Конечно, они лежали тут целый день и спугнули орла. Как странно, что эти волки пришли и улеглись так близко от ловушки!

— А мне это не кажется странным, — сказал один из гостей. — Их привлек запах печенки, которую ты вложил в чучело волка. Но они почуяли также и твой запах; вот почему они боялись подойти и ждали ночи. Они хотели подкрасться в темноте и утащить печенку.

Все присутствующие с ним согласились. Одинокий Человек набил вторую трубку, закурил ее и передал соседу. Разговор зашел об охоте, но я ничего не слышал. Я сидел неподвижно, погруженный в свои мысли. Словно во сне, видел я, что гости докурили трубку, а Одинокий Человек набил ее в третий раз, и снова пошла она по кругу. Наконец, хозяин выбил из нее пепел и отпустил своих гостей.

Гуськом прошли они мимо меня, а когда опустилась за ними занавеска, жены и дети Одинокого Человека стали ложиться спать. А я сидел, не шевелясь, и боялся задать вопрос, который вертелся у меня на языке.

Одинокий Человек искоса на меня посматривал и, наконец, сказал:

— Ты хочешь спросить меня о чем-то, сын мой?

— Да! Да! — воскликнул я. — Что мне делать, чтобы стать ловцом орлов? Научи меня заманивать птиц из далекой синевы!

— Киаи-йо! Мальчишка, кажется, сошел с ума, — проворчала старшая жена Одинокого Человека.

Я и раньше ее не любил, а теперь, когда она стала смеяться надо мной, я ее возненавидел.

Но Одинокий Человек ласково мне улыбнулся и ответил:

— Сын мой, я не могу исполнить твою просьбу. Солнце сделало меня ловцом орлов, и никому не открою я тайны. Мы не смеем говорить о том, что открывается нам в сновидениях. Неужели ты этого не знал?

— Знал, знал… Но я надеялся, что быть может… быть может…

Я умолк, вскочил и выбежал из вигвама. В ушах моих звенел насмешливый хохот старшей жены. Я побежал домой, ворвался в наш вигвам и упал ничком на постель из звериных шкур. С трудом я удерживался от слез.

— Что с тобой? — встревожилась мать.

— Я сказал Одинокому Человеку, что хочу быть ловцом орлов, и просил его научить меня, а его старшая жена назвала меня сумасшедшим… смеялась надо мной, — ответил я.

— Да ты и в самом деле сумасшедший! — воскликнула бабушка. — Неужели ты думал, что жрец Солнца откроет тебе свою тайну?

— Он мог бы мне сказать, что он делает там, в ловушке, на вершине горы…

— О, почему ты всегда бранишь его, всегда на него сердишься? — вмешалась мать. — Или ты ненавидишь своего внука?

— Я его браню, потому что хочу ему добра. Должна же я ему объяснить, что хорошо, а что плохо! — резко ответила бабушка.

— Да, но зачем ты кричишь на него так, что во всем лагере слышно?

Не знаю, чем кончился этот разговор. Я встал, вышел из вигвама и направился в ту часть лагеря, где жили семьи клана Сражается Один.

Подойдя к вигваму одного старого жреца Солнца, я остановился и прислушался.

В вигваме было тихо. Я откинул занавеску и вошел. Старик был один со своей женой. Видел он очень плохо и не узнал меня. Жена его назвала мое имя: тогда он велел мне сесть по левую его руку, а затем, казалось, забыл о моем присутствии. Он что-то бормотал себе под нос и не спускал глаз с костра. Когда я с ним заговорил, он вздрогнул и словно проснулся.

— Помоги мне, — просил я его. — Скажи, что мне делать, чтобы стать ловцом орлов! Неужели я должен ждать много-много лет? Нет, я хочу ловить орлов теперь, этим летом, которое началось с месяца Новой Травы!

Старик долго не отвечал мне и тупо смотрел на огонь костра. Наконец, он сказал тихим голосом:

— Было нас пятеро, пятеро ловцов, но Старое Солнце, самый ловкий и смелый из пятерых, умер, и теперь нас четверо: Одинокий Человек, Черный Бизон, Желтая Антилопа и я. Но я слеп и больше не занимаюсь ловлей. Все мы поклялись Солнцем никому не открывать нашей тайны, и никто из нас не нарушит клятвы. У нас нет и не будет учеников.

Я посмотрел на его старую жену. Она кивнула мне, и я вышел. Старое Солнце я хорошо помнил — умер он в начале зимы, а было ему восемьдесят лет. И я сказал себе, что заслужу право носить его имя; скоро, очень скоро будут называть меня Старым Солнцем. Это было славное имя. Я остановился, взглянул на небо и крикнул:

— О Ночное Сияние! Помоги мне! Попроси твоего мужа мне помочь!

И мне казалось, что луна меня слышит.

Было поздно, когда я вернулся домой, но мать и бабушка еще не спали и при свете костра вышивали для меня мокасины. Мне было все равно, хорошо или плохо я одет, но они говорили, что хотя мы и бедны, но я не должен ходить в лохмотьях. Они шили для меня рубахи, штаны, мокасины из мягкой белой оленьей кожи; были у меня одеяла летние кожаные и зимние меховые. Я был всегда одет не хуже, чем сыновья славных воинов нашего племени.

— Кажется мне, что ты уже побывал в вигваме Горного Вождя, — сказала бабушка, когда я опустился на ложе из звериных шкур.

— Да. И там я кое-что узнал. Старик, а также и все другие ловцы орлов поклялись Солнцем никого не посвящать в свои тайны.

— Жестокие и скупые люди! — воскликнула моя мать.

— Неправда! — закричала бабушка.

— Не будем говорить о них, — перебил я. — Сегодня открылся мне путь, на который я должен вступить. Я не хочу жить с народом моего отца. Я уйду от этого племени. Мать, мы пойдем на юг, к твоему родному народу. Я чувствую, что мне помогут твои соплеменники.

— Нет, нет, ты отсюда не уйдешь! — закричала бабушка. — Ты не можешь отречься от племени твоего отца. Это твое родное племя, и с ним ты останешься до конца жизни.

Я посмотрел на мать: она закрыла лицо руками и горько плакала. Бабушка повернулась к ней и сердито прошипела:

— Женщина-Олень! Перестань плакать! И помни, что я…

Вдруг моя мать выпрямилась и, смело глядя в лицо старухе, воскликнула:

— Долго я молчала, а теперь скажу тебе все! Я не боюсь тебя и никого не боюсь! А ты не смеешь отдавать приказания Маленькой Выдре. Он мой сын, а не твой. С тех пор как умер его отец, я только и думаю о том, чтобы вернуться к моему родному народу. Маленькая Выдра угадал мое желание: мы пойдем на юг.

Мать умолкла. Мы оба ждали, что старуха начнет осыпать нас бранью, и приготовились дать ей отпор. Но эта суровая властная женщина не сказала ни слова: впервые признала она себя побежденной. Ощупью, словно слепая, она отыскала свое одеяло, завернулась в него и медленно вышла из вигвама. Мы долго смотрели ей вслед, потом переглянулись.

— Наконец-то! — воскликнул я. — В продолжение двух лет она нас бранила и заставляла исполнять все ее приказания. Мать, какая ты смелая! Ты нас освободила!

— Сын мой, помни всегда, что она тебя любит не меньше, чем любила твоего отца, единственного своего сына. Ты должен жалеть ее.

— Да, конечно, но теперь мы не позволим ей распоряжаться нами.

Мы легли спать и укрылись теплыми шкурами. Издалека доносились вопли и причитания бедной старухи. Она бродила в окрестностях лагеря и громко выкрикивала имя моего отца. Тяжело было у меня на сердце.

Теперь я должен объяснить, что черноногие индейцы разбивались на три племени — кайна, пикуни и сиксика. Отец мой был из племени кайна, а мать входила в клан Короткие Шкуры племени пикуни. В то время Кайна стояли лагерем на реке Чрево, у подножия высоких гор, а пикуни расположились южнее, на расстоянии трех дней пути от нас, на реке Медведь. Третье племя, сиксика, находилось к северу от нас, в долине реки Лук. Сейчас я расскажу, почему эти три племени говорили на одном языке.

Много-много лет назад, вскоре после того как «старик» создал мир, жил в далекой лесной стране человек, у которого было три женатых сына. Дичи в лесах становилось все меньше и меньше, и людям грозил голод. Однажды человек сказал своим сыновьям:

— Все мы умрем, если останемся здесь. Я предлагаю переселиться в другие края. Отправимся в путь и поищем страну, где водится много дичи.

Сыновья с ним согласились и приказали женам навьючить поклажу на собак. Затем все они тронулись в путь: старик со своими женами и его сыновья с женами и детьми.

Шли они долго, но дичи попадалось очень мало, и все голодали. Наконец, вышли они из леса на широкую равнину, где паслись огромные стада бизонов. Этих животных они видели впервые. Тотчас же раскинули они вигвамы, и три сына отправились на охоту, но им не удалось подстрелить ни одного бизона, потому что животные не подпускали их к себе. И в тот вечер четыре семьи легли спать голодными, хотя невдалеке паслись стада.

Старик заснул, и во сне открылось ему, что нужно делать. Проснувшись утром, он приготовил какое-то черное зелье и натер им ноги старшего своего сына. Тот погнался за стадом бизонов; теперь он бегал так быстро, что догнал стадо и убил нескольких бизонов. В маленьком лагере устроили пиршество, а когда все утолили голод, старик сказал старшему сыну:

— Ты совершил великий подвиг и заслужил новое имя. Я даю тебе имя Сиксика.

Сиксика значит «черноногий». Услышав это, младшие сыновья почувствовали зависть и попросили отца дать также и им новые имена. Долго думал старик и, наконец, сказал:

— Я не могу исполнить вашу просьбу, пока вы не заслужили права носить новые почетные имена. Черного зелья я вам дам, чтобы и вы могли убивать бизонов, но вы должны отсюда уйти в другую страну и там совершать великие подвиги.

Сыновья исполнили его приказание. Один пошел на юг, другой — на север. Долго скитались они. Наконец, вернулся тот, что отправился на юг. Он принес тюки с красивой одеждой, которую снял с убитых врагов, отец назвал его Пикуни — «в пышные одежды разодетый». Другой сын принес скальпы и оружие вождей, им убитых, и отец дал ему имя Кайна — «много вождей». Эти три сына стали родоначальниками наших трех племен: сиксика, пикуни и кайна.

Как я уже говорил, по матери я был пикуни, а по отцу — кайна, и жил с племенем моего отца — кайна.

Когда догорел наш маленький костер в вигваме, вернулась бабушка, раздула тлеющие угли и сказала мне:

— Да, мы пойдем на юг, к пикуни, но обещай мне, сын моего сына, вернуться когда-нибудь к кайна, родному нашему племени.

— Обещаю тебе исполнить эту просьбу, — ответил я. Когда я заслужу право носить великое имя — Старое Солнце, которого я добиваюсь, я вернусь к кайна и попрошу жрецов Солнца дать мне это имя.

На следующее утро меня разбудило пение. Как я удивился! Моя мать пела впервые с тех пор, как умер отец. Она уже начала укладывать наш жалкий скарб. Видя, что я проснулся, она окликнула меня и попросила поскорее сбегать к реке, выкупаться и привести лошадей.

— Потом мы поедим, оседлаем лошадей и поедем на юг, к пикуни.

Я увидел, что и бабушка укладывает свои пожитки в два старых мешка. Она была очень печальна; слезы навертывались ей на глаза, а руки дрожали. Выходя из вигвама, я посоветовал ей не грустить; сказал, что рано или поздно она одобрит мое решение.

Купаясь в реке вместе с мальчиками, моими товарищами, я сказал им, что расстаюсь с ними надолго, так как сегодня утром отправляюсь на юг, к пикуни. Они долго упрашивали меня не уезжать, а потом побежали в лагерь и сообщили новость своим родным. Когда я привел лошадей, перед нашим вигвамом уже собралась толпа. Вождь Орлиные Ребра и старшины нашего лагеря уговаривали мою мать отказаться от путешествия.

— Ты сумасшедшая! — говорили они ей. — В окрестностях рыщут неприятельские отряды; они не пощадят вас — двух слабых женщин и мальчика. Вам не добраться живыми до реки Медведь и лагеря пикуни.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ВТОРАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
оя мать молчала и искоса посматривала на меня, а я сказал, обращаясь к вождю:

— Я знаю, что на равнинах нам грозит встреча с неприятельскими отрядами, но ехать мы должны. И кажется мне, что мы благополучно доберемся до лагеря пикуни.

— Да, ехать мы должны, — подтвердила мать.

— Я стара. Не все ли равно, когда я уйду в страну Песчаных Холмов? — проговорила бабушка.

Вождь и старшины рассердились и ушли. Уходя, Орлиные Ребра бросил через плечо:

— Помните, что мы вас предостерегали! Не наша вина, если вы трое будете убиты!

Мы наскоро поели и сложили наш вигвам. Женщины, подруги моей матери, помогли ей оседлать лошадей и навьючить на них поклажу. Меня окружили мои товарищи; они не могли понять, почему я решил покинуть лагерь. Воины советовали мне отложить путешествие; через несколько месяцев племя кайна собиралось перебраться на юг и охотиться вместе с пикуни. Им я ответил, как и старшинам, что не хочу и не могу ждать.

К седлам наших трех вьючных лошадей мы привязали шесты от вигвама, затем вскочили на трех других старых кляч и тронулись в путь. Впереди ехал я. Когда мы выезжали из лагеря, бабушка зарыдала так громко, что все собаки подняли вой. Долго не могла она успокоиться. Я посматривал на мать: глаза ее блестели, улыбка не сходила с лица. Я слышал, как она шептала: «Наконец-то! Наконец-то я возвращаюсь к родному народу!»

Вскоре после полудня мы поднялись на вершину холма и оттуда посмотрели вниз, в долину реки Много Мертвых Вождей. Река эта течет на север в «страну вечной зимы».

Дальше, на равнине и склонах холмов, мы увидели стада бизонов и антилоп. Животные щипали траву, отдыхали, ходили на водопой. Мы остановили лошадей и долго следили за ними. Мать сказала мне:

— Если мы переправимся на другой берег, стада обратятся в бегство и привлекут внимание наших врагов, которые, быть может, скрываются поблизости.

— Мы переправимся через реку, когда стемнеет, — ответил я. — А сейчас спустимся к реке и спрячемся в зарослях.

Стараясь не спугнуть дичи, мы спустились в долину, напоили лошадей и спрятали их в кустах, а сами прилегли отдохнуть и спали до захода солнца. Проснувшись, мы поели пеммикана[2], затем переправились через реку и выехали на равнину, держа путь на юго-восток. Луны не было; цокая копытами, убегали от нас бизоны, но в темноте враги не могли узнать, кто спугнул стада. Прохладный ночной ветерок доносил запах шалфея и других трав, растоптанных копытами бизонов.

Моя мать вздохнула полной грудью.

— Как люблю я этот запах свежей травы! — воскликнула она. — Как легко у меня на сердце! Я так счастлива, что мне хочется запеть!

— Пой, пой! — проворчала бабушка. — Наши враги, скрывающиеся во тьме, рады будут тебя послушать.

Вдруг где-то поблизости завыл волк, и тотчас же другие волки стали ему подвывать. Выли они протяжно и громко.

— Вот и не нужно мне петь! Они споют за меня, — сказала мать.

О, как любили мы слушать вой волков! Мне всегда казалось, что они друг с другом беседуют.

Ехали мы всю ночь, заставляя наших старых кляч бежать рысцой. Вскоре переправились мы через северный рукав Маленькой реки, а затем через южный. Реки эти являются самыми северными притоками Большой реки (Миссури). На берегу южного рукава мы остановили лошадей и утолили жажду.

Моя мать радостно засмеялась и сказала мне:

— Сын мой, мы напились воды из родной моей реки. Как люблю я все реки, протекающие в стране пикуни! И как красивы наши долины, поросшие лесом! Летом здесь много ягод, а зимой холмы преграждают путь ветрам и метелям. Да, наша страна гораздо лучше, чем северная страна кайна и сиксика.

Бабушка презрительно фыркнула.

— Ха! Глупости ты говоришь! — воскликнула она.

Мы ей не ответили, и она продолжала:

— Эта южная страна принадлежит не одним пикуни, но и нам, кайна, а также сиксика.

— Да, правду ты говоришь, — отозвалась мать, — но я заметила, что кайна и сиксика всегда кочуют на севере, предоставляя пикуни одним сражаться с кроу (вороны), ассинибуанами и другими врагами, которые хотят завладеть нашей богатой страной.

Бабушка промолчала, не зная, что ответить.

На рассвете мы подъехали к глубокому каньону, где протекала река Крутой Берег. Здесь, в роще ив и тополей, мы сделали привал. Сняв с лошадей поклажу, я повел их на водопой; на песчаной косе, врезавшейся в реку, я увидел свежие следы военного отряда из двадцати человек. На мокром песке, у самой воды, ясно видны были отпечатки их ладоней и колен. Здесь воины утолили жажду, а затем двинулись к верховьям реки.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Дрожа от страха, я зорко осматривался по сторонам, окинул взглядом склон долины, поросший лесом, но не увидел ни человека, ни зверя. Я боялся, что враги спрятались где-нибудь поблизости. Быстро отвел я лошадей в рощу и рассказал женщинам о своем открытии. Они так испугались, что даже бабушка примолкла.

Мы оседлали лошадей, навьючили на них поклажу и выехали из леса. Шесты вигвама грохотали по камням. Спустившись к реке, мы переправились на другой берег, поднялись по крутому склону на равнину и здесь остановили лошадей и оглянулись. На песчаной косе, где я поил лошадей, выстроились в ряд враги и смотрели нам вслед. Когда мы остановились, они начали стрелять из ружей. Пули зарывались в землю в нескольких шагах от нас. Снова стали мы хлестать лошадей и галопом помчались по равнине. До нас долетали насмешливые крики.

На вершине холма между рекой Крутой Берег и рекой Два Священных Вигвама мы позволили измученным клячам отдохнуть и, оглянувшись на пройденный путь, убедились, что враги нас не преследуют. Долго беседовали мы о нашем чудесном спасении. Хорошо, что я спустился к песчаной косе. Врагов было человек двадцать, а следы их ног остались только на этой косе, так как дальше берега были каменистые. Если бы я не увидел отпечатков ног, мы остались бы в тополевой роще, и враги нас бы не пощадили.

Как только лошади отдохнули, мы тронулись в путь и к полудню увидели реку Два Священных Вигвама. Называется она так потому, что много лет назад пикуни и кайна выстроили в низовьях два вигвама, посвященных Солнцу.

Мы сделали привал на берегу реки, напоили лошадей, стреножили их и сняли с них поклажу. Здесь никакая опасность нам не угрожала: леса поблизости не было, и враги не могли незаметно к нам подкрасться. Бабушка собрала хворост, а мать развела костер и, достав из мешка сушеное мясо бизона, занялась стряпней.

Когда мы поели, мать вызвалась караулить, пока мы с бабушкой будем спать. Я взял с нее обещание разбудить меня в середине дня, так как она тоже должна была отдохнуть и выспаться. Но мать не сдержала слова; окликнула она меня, когда солнце уже спустилось. Я проснулся и стал бранить ее, но она засмеялась, легла и тотчас же заснула.

Была у нас только одна собака, очень большая и похожая на волка. Я дал ей кличку Синуски — «полосатая морда». Недавно она потеряла своих щенят. Родила она их в роще далеко от лагеря, и, должно быть, щенки стали добычей койотов или рыси.

Пока я караулил, собака лежала подле меня. Вдруг она вскочила, ощетинилась и, потянув носом воздух, жалобно заскулила.

«Не угрожает ли нам опасность?» — подумал я. Но лес находился очень далеко от нас, а на поросших травой склонах долины не было видно ни одного живого существа. В нескольких сотнях шагов от реки росли кусты шиповника, и я решил, что там-то и притаился враг.

— Синуски! — прошептал я. — Кто там прячется? Ступай посмотри.

Я хлопнул в ладоши, и она убежала; никогда еще не бегала она так быстро; струйками вилась за ней пыль. Я вскочил, взял лук и разбудил женщин. Они тотчас же вскочили и стали отвязывать лошадей. Синуски прыгнула прямо в кусты, но никто оттуда не выскочил, и крика мы не слышали. Страх рассеялся; с любопытством ждали мы, что будет дальше. Вскоре собака вышла из кустов, держа в зубах какого-то маленького светлого зверька. Он был живой; мы видели, как он извивается. Синуски рысцой бежала к нам.

— Она нашла волчонка! — воскликнула моя мать.

Действительно, это был пушистый серый волчонок. Подбежав ко мне, Синуски бросила свою находку к моим ногам, потом заскулила, положила передние лапы мне на плечи и лизнула меня прямо в лицо. Казалось, она просила пощадить волчонка.

— Не бойся, Синуски, я его не обижу, — сказал я.

Нагнувшись, я погладил маленького зверька. Он ничуть не испугался и завилял хвостом. Был он очень худ и, по-видимому, давно не ел. Мы не понимали, что случилось с волчицей, как могла она его потерять. Синуски улеглась на песок подле волчонка, а он схватил один из ее набухших сосков и, громко причмокивая, стал сосать.

Мы привязали лошадей, и женщины снова заснули. Заснул сладким сном и волчонок, довольный и сытый. Я был рад, что Синуски его нашла, так как мне давно уже хотелось иметь ручного волчонка. Долго придумывал я ему кличку и, наконец, решил назвать его Нипокана, или сокращенно Нипока. В тот день я и не подозревал, что этот волчонок будет со временем моим помощником и защитником.

На закате солнца я разбудил женщин, и мы поели сушеного мяса. В сумерках мы переправились через реку и поехали на восток к холмам, разделяющим долины рек Два Священных Вигвама и Барсук. В полдень сделали привал на берегу реки Береза. Я вынул из мешка волчонка и отдал его Синуски.

Река Медведь начинается там, где река Крутой Берег сливается с реками Два Священных Вигвама, Барсук и Береза. На рассвете мы выехали на плоскогорье, откуда берет начало река Медведь, а на восходе солнца спустились в долину реки в том месте, которое мы называем Апукуитсипеска — «Широкая долина ив». Нигде не было видно дичи; земля была утоптана конскими копытами, и я нашел отпечатки собачьих лап. Теперь мы знали, что неподалеку находится большой лагерь — лагерь пикуни.

— О, скоро мы их увидим! — воскликнула моя мать.

Слезы навернулись ей на глаза, и она запела дрожащим голосом, а я стал ей подпевать.

Дважды переправлялись мы через реку и, наконец, увидели в конце долины огромный лагерь пикуни — сотни и сотни вигвамов. Мужчины гнали табун на водопой; тысячи лошадей гуськом поднимались по тропинке на равнину. Как ни велико было расстояние, отделявшее нас от лагеря, но мы услышали громкий протяжный гул, напоминавший жужжание пчел: болтали, смеялись, пели мужчины и женщины, лаяли собаки, нетерпеливо ржали лошади.

Понукая усталых кляч, мы въехали в лагерь, направляясь к вигвамам клана Короткие Шкуры, находившимся в восточной части лагеря. Этих вигвамов было больше двухсот.

Мы миновали огромный вигвам Одинокого Ходока; Одинокий Ходок был вождем нашего клана, а также всего племени. Он заслужил славу великого воина, и во всех наших трех племенах не было человека умнее и великодушнее, чем он.

Женщины выбегали нам навстречу и громко кричали:

— Женщина-Олень вернулась к нам, а с ней Маленькая Выдра, ее сын!

Но никто не обращал внимания на бабушку. Они столпились вокруг нас, засыпая вопросами, а мы остановили лошадей у входа в вигвам Быстрого Бегуна. Это был мой дядя, старший брат матери. Прибежали его жены, обняли нас и повели в вигвам.

Моя мать подошла к Быстрому Бегуну, обняла его и заплакала. Он гладил ее по голове и дрожащим голосом говорил:

— Ну-ну, не плачь, сестра! Сегодня счастливый день. Как я рад, что ты вернулась к нам, ты и Маленькая Выдра! А как он вырос!

Мать скоро осушила слезы и села рядом с ним, а он обратился ко мне.

— Да, племянник! Ты теперь взрослый. Вероятно, ты уже охотишься и привозишь матери мясо и шкуры. А когда же ты начнешь священный пост?

— О, я им горжусь! — воскликнула мать. — Он хороший охотник.

— Я хочу быть ловцом орлов, — сказал я. — Жрецы кайна — ловцы орлов — отказались мне помочь. Быть может, ты придешь мне на помощь. Этим летом я научусь ловить священных птиц, которые парят в далекой синеве.

Вошла бабушка и села у входа. Услышав мои слова, она нахмурилась и сердито проворчала:

— Сумасшедший! Не знаю, что мне с ним делать. Быстрый Бегун, быть может, ты заставишь его взяться за ум!

Дядя засмеялся.

— Молодец! — сказал он мне. — Юноши должны мечтать о великих подвигах. Я знаю, настанет время, когда ты будешь ловцом орлов. Но сначала нужно подумать о священном посте. Ты должен увидеть вещий сон, а затем участвовать в набегах на враждебные нам племена. Ты должен беседовать со жрецами Солнца и приносить жертвы богам. И, быть может, через пятнадцать-двадцать зим ты научишься ловить орлов.

Он умолк, а у меня сжалось сердце. Я-то надеялся на его помощь! И жрецы кайна говорили, что я должен ждать много-много лет! Мне стало так грустно, что я ничего ему не ответил. «Не быть мне ловцом орлов, — думал я. — Лучше отказаться от несбыточной надежды».

Мать и бабушка ушли. Им предстояло снять поклажу с лошадей и поставить наш маленький вигвам. Я остался вдвоем с дядей. Вскоре к нам присоединилось несколько воинов. Они курили и расспрашивали меня о кайна, а я отвечал коротко; однако рассказал им о том, как мы едва спаслись от неприятельского отряда. Не успел я закончить рассказ, как дядя и его гости выбежали из вигвама, созывая Икунукатси[3], и отдали приказ седлать коней.

В лагере началась суматоха; пастухи приводили лошадей, женщины молили Солнце защитить воинов от стрел неприятеля, плакали дети, выли собаки.

Я вышел из вигвама посмотреть, как собираются воины. По приказу военного вождя, которого звали Одинокий Бизон, воины двинулись на запад, громко распевая боевую песню нашего племени. Все они были в боевом наряде и вооружены луками, ружьями и щитами; военный убор из перьев украшал их головы. Это было волнующее зрелище. Я восхищался воинами, прислушивался к песне и забыл на время о своем горе. Но когда они поднялись на равнину и скрылись из виду, я снова отдался тоске. Ярко светило солнце, а мне казалось, что черная туча нависла над моей головой.

Наш вигвам был уже поставлен. Я кликнул Синуски, вынул из мешка волчонка, и она его накормила. Мать принесла мне поесть; тетки дали пеммикана, сушеных ягод и мяса бизона, но я не чувствовал голода. Пришли женщины и завели разговор с матерью. Мальчики, мои сверстники, хотели со мной познакомиться и втянуть в игру, но мне было не до игр. Взяв волчонка, я вышел из лагеря и поднялся на равнину. Синуски бежала за мной по пятам. Я отдал ей волчонка, лег на траву и тотчас же заснул.

Разбудило меня тихое ворчание собаки. Я приподнялся и увидел, что солнце уже скрылось за горами. Какой-то старик медленно брел по склону. Когда он приостановился и поднял голову, я узнал дядю моей матери — Красные Крылья. Был он великим жрецом Солнца, хранителем священной Трубки Грома.

— А, вот ты где! — сказал он, усаживаясь рядом со мной. — Твоя мать сказала, что я найду тебя здесь. Ты печален. Я пришел, чтобы помочь тебе.

— Этим летом я хочу стать ловцом орлов. Научи меня, если хочешь мне помочь, — резко ответил я.

— Тише, тише, сын мой. Будь спокоен, не сердись, говори ласково и кротко, — сказал мне старик.

— Все говорят — и жрецы кайна и мой дядя, — что мне придется ждать много-много лет, и тогда только я смогу сделаться ловцом орлов.

Он ответил мне не сразу, и я подумал, что и от него не дождусь помощи. Повернувшись к нему спиной, я стал смотреть на волчонка, который затеял игру с Синуски и старался поймать ее за хвост. Хотелось мне быть таким же счастливым и беззаботным, как он.

Наконец, старик заговорил, словно размышляя вслух:

— Много видел я на своем веку и понял, что и юноши могут совершать великие подвиги. Одна беда: юноши думают прежде всего о том, чтобы весело провести время. Нравится им плясать, разгуливать в нарядной одежде, играть в азартные игры; они ходят на охоту и убивают зверей для того, чтобы обменивать у белых торговцев меха на зеркальца и яркую материю. Но если бы юноша от всего этого отказался, если бы думал он только о том, чтобы развить свои силы, стать выносливым и смелым, не отступающим перед лишениями и тяжелыми испытаниями, тогда, быть может…

Старик умолк, задумчиво глядя вдаль. Я не выдержал и крикнул:

— Значит, ты хочешь сказать…

— Вот что хочу сказать, — перебил он меня, — несмотря на молодость свою, ты можешь стать ловцом орлов, если пойдешь по тропе, которую я тебе укажу.

Никогда я с нее не сверну! — воскликнул я.

— Прежде всего ты должен начать священный пост.

— А что я должен делать, когда пост мой окончится?

— Тогда узнаешь. Сейчас я ничего тебе не скажу, — ответил он.

Я взял волчонка, и мы стали спускаться в долину. Трудно мне было приноравливаться к старческой походке Красных Крыльев. Я был так счастлив, что мне хотелось петь, плясать, бежать к матери и передать ей разговор со стариком.

Когда мы вошли в лагерь, лагерный глашатай, проходя мимо вигвамов, громко выкрикивал:

— Слушайте, слушайте все! Вот приказ вождя: завтра мы снимаемся с лагеря и пойдем к верховьям реки Два Священных Вигвама. Лагерь мы раскинем у подножия гор, поросших лесом, потому что многим из вас нужны новые шесты для вигвамов.

Этот первый летний месяц, месяц Новой Травы, называется также месяцем Новых Вигвамов, потому что в эту пору года женщины дубили шкуры бизонов и из мягкой белой кожи шили новые покрышки для вигвамов, а также заготовляли новые шесты.

Остановившись у входа в свой вигвам, Красные Крылья сказал мне.

— Я рад этой вести, сын мой. В горах Два Священных Вигвама будешь ты поститься. Во всей нашей стране нет более подходящего места для священного поста.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
сегда считал я племя кайна племенем богатым и могущественным. На следующее утро, когда пикуни снялись с лагеря, я понял, что кайна были бедняками по сравнению с народом моей матери, самым большим племенем из всех трех племен черноногих. Лошадей у пикуни было больше, чем деревьев в лесу.

Мне понравились красивые седла, расшитые разноцветными бусами и иглами дикобраза; я любовался нарядами мужчин, женщин и детей. Заметил я также, что воины лучше вооружены, чем кайна, и великолепно держатся в седле. Сдерживая гарцующих коней, они зорко осматривались по сторонам, надеясь померяться силами с неприятельским отрядом.

Процессию открывал наш клан Короткие Шкуры. Впереди ехал Одинокий Ходок со своими помощниками и жрецами. Я твердо решил рано или поздно занять место в их рядах.

К вечеру следующего дня мы раскинули лагерь в горах, на берегу озера, у истоков реки Два Священных Вигвама. Когда поставлены были все вигвамы, женщины принесли хворост и разложили костры. Мать приготовила для меня ужин, но Красные Крылья предложил мне поужинать вместе с ним. Я отправился в его вигвам — прекрасный вигвам из двадцати четырех шкур, в котором жил он сам, его четыре жены и овдовевшая дочь с детьми. Внутри вигвам был обтянут ярко раскрашенной кожей, прикрепленной к шестам на высоте человеческого роста. В промежутках между ложами из шкур лежали мешки, расписанные красной, синей, зеленой и желтой красками. В них хранилось сушеное мясо, пеммикан, одежды и другое имущество.

На заходе солнца первая жена старика — «жена, сидящая рядом с ним» — принесла Трубку Грома, завернутую в куски кожи и меха, и подвесила ее к шесту над головой Красных Крыльев. Днем эта трубка всегда лежала на треножнике позади вигвама. К шестам были подвешены также старинные кожаные мешочки, украшенные бахромой; в них хранились священные краски и ароматические травы, которыми пользовался старик при церемонии раскуривания трубки.

Этой трубки я никогда не видел, но много о ней слышал. Усевшись рядом с Красными Крыльями, я с любопытством посматривал на странный сверток.

— Ну, вот мы и пришли к священным горам! — сказал мне старик. — Сын мой, ты все еще хочешь стать ловцом орлов?

— Да, да! — воскликнул я. — Укажи мне путь, которым я должен идти, и никогда я с него не сверну!

Он одобрительно кивнул, а женщины, сидевшие в вигваме, захлопали в ладоши, и одна из них сказала:

— Сестры, настанет день, когда мы будем гордиться нашим родственником кайна.

Эти слова задели меня, и я воскликнул:

— По отцу я — кайна, но по матери — пикуни!

— Да, да! И скоро ты забудешь кайна и сделаешься настоящим пикуни, — успокоил меня Красные Крылья.

— Я обещал бабушке вернуться к кайна, потому что они должны дать мне имя, которого я добиваюсь.

— Ну что ж, ты можешь сдержать слово и все-таки быть одним из нас. Получив новое имя, ты вернешься к нам и займешь подобающее тебе место в нашем клане Короткие Шкуры, — сказал старик.

Помолчав, он спросил:

— А какое имя хочешь ты носить?

Не подобает, чтобы человек называл свое имя, а также и то, которого он добивается. Поэтому я ответил:

— Это имя носил великий жрец кайна, старик, умерший прошлым летом. Был он искусным ловцом орлов.

— Ха! Ты говоришь о Старом Солнце! — воскликнул Красные Крылья.

— Да, я хочу, чтобы меня назвали его именем.

— Ты заслужишь это имя, если пойдешь по тропе, которую я тебе укажу! — воскликнул старик.

Пришли гости, нам подали мяса, пеммикана и сушеных ягод. Все шутили и смеялись, но мне было не до смеха. Думал я о тех тяжелых испытаниях, какие предстояло мне перенести, чтобы закалить себя и стать ловцом орлов. Что, если не хватит у меня сил?

Когда все поели, Красные Крылья закурил свою трубку и передал ее соседу. Я знал, что все присутствующие должны выкурить три трубки, и затем старик отпустит гостей и даст мне распоряжения. Но когда гости докуривали третью трубку, в лагерь въехал Одинокий Бизон со своими воинами. Громко распевали они победную песню, и все высыпали им навстречу. Выходя вслед за гостями из вигвама, Красные Крылья сказал мне:

— Возьми мое ружье и любую из моих лошадей и отправляйся завтра на охоту. Ты должен доставить в свой вигвам много мяса и шкур, потому что на следующий день начнется для тебя пора испытаний.

Как ни тревожны были мои мысли, но я невольно развеселился, приветствуя наших воинов. Все в лагере ликовали. Женщины обнимали мужей, сыновей, братьев, перечисляли совершенные ими подвиги, воспевали хвалу Солнцу. Многие дали клятву построить в месяц Спелых Ягод большой вигвам, посвященный Солнцу, в благодарность за то, что никто не погиб в бою.

Пока женщины пели хвалебные песни, мы столпились вокруг воинов и узнали от них, что неприятельский отряд ассинибуанов они настигли на открытой равнине, к северу от реки Крутой Берег. Они преследовали этот отряд, и ни один ассинибуан от них не ушел. Долго беседовали мы о славной победе, и было уже поздно, когда все улеглись спать.

На следующее утро мы трое, мать, бабушка и я, выехали из лагеря. Красные Крылья дал мне одну из своих быстрых лошадей, приученных к охоте на бизонов. В руке я держал ружье, за спиной у меня висели лук и колчан со стрелами. Я очень гордился ружьем, так как до сих пор мне еще ни разу не приходилось стрелять из ружья. Медленно проехал я по всему лагерю; мне хотелось, чтобы все меня видели. Большинство не обращало на меня никакого внимания, но кое-кто останавливался и говорил:

— Ха! Вот едет Маленькая Выдра с ружьем! Он отправляется на охоту!

Как я был горд и счастлив! На лошади я держался прямо, как палка, и заставлял лошадь гарцевать, делая вид, будто большого труда стоит справиться с таким горячим конем.

Мы переправились через реку и поднялись по северному склону на равнину. У опушки леса, тянувшегося на западе, мы заметили трех медведей; они выкапывали корни и перевертывали лапами камни, отыскивая мышей и муравьев. Мать согласилась со мной, когда я сказал, что мы охотимся не на медведей, и предложил ехать дальше. Нам попадались олени, антилопы, лоси. Наконец, отъехав далеко от реки, увидели мы стадо бизонов. Огромные животные, пощипывая траву, медленно поднимались на холм. Мы ждали, пока они не скрылись за холмом, и тогда только последовали за ними.

На вершине холма я отпустил поводья, и моя лошадь, давно уже почуявшая запах бизонов, помчалась галопом. От нас бизоны находились на расстоянии выстрела из лука. Я подъехал близко к стаду, когда животные меня заметили и, задрав хвосты, обратились в бегство.

Выбрав толстого двухгодовалого бизона, я направил к нему мою лошадь и, подскакав чуть ли не вплотную, выстрелил. Пуля задела его легкие, и кровь хлынула у него из ноздрей. Отъехав в сторону, я стал заряжать ружье. Сотни раз слышал я о том, как охотники на всем скаку пересыпают порох. Прислонив ружье к левому плечу, я насыпал пороху из рога на ладонь правой руки и попытался зарядить ружье, но неудачно — порох развеялся по ветру. Я повторил попытку и снова потерпел неудачу. — «Плохо дело! — подумал я. — Порох стоит слишком дорого, чтобы посыпать им равнину!» Приостановив лошадь, я бросил ружье в кусты и достал лук и стрелы. Мне не приходилось погонять моего горячего коня; он знал, что от него требуется, и я должен был только направить его к намеченному мной животному.

На этот раз я выбрал большую самку, такую жирную, что она не поспевала за стадом. Когда я в нее прицелился, она круто повернулась и побежала назад. Тотчас же повернула и моя лошадь; казалось, она во что бы то ни стало хотела догнать бизона. Я не ждал такого резкого поворота и едва не вылетел из седла, но, к счастью, успел уцепиться за гриву. Лошадь перешла в галоп и быстро догнала бизона. Поравнявшись с ним, я выстрелил ему в спину, и стрела задела сердце. Животное метнулось в сторону, сделало несколько прыжков и тяжело рухнуло на землю.

Не сразу удалось мне повернуть лошадь назад. Спрыгнув на землю, я осмотрел тушу бизона и подумал: «С ружьем я не умею обращаться, зато из лука стреляю хорошо». Эта мысль меня утешила. Мне было очень стыдно, что я рассыпал порох.

Подъехала моя мать и протянула мне ружье. Вслед за ней появилась и бабушка. Обе женщины видели, как я бросил ружье.

— Если бы ты был осторожен, ружье не выскользнуло бы у тебя из рук, — сказала мать. — А ведь оно не твое. Ты знаешь, что Красные Крылья очень им дорожит. Что бы мы делали, если бы ты его сломал?

— Старик понял бы, что нельзя давать ружье глупому мальчишке, — вмешалась бабушка.

Я промолчал. Мне не хотелось им говорить, что я нарочно бросил ружье. Мы перевернули большую самку так, чтобы удобно было сдирать с нее шкуру. Женщины принялись за работу, а я вскочил на лошадь и стал подниматься на ближайшую гору. Нужно было караулить, чтобы какой-нибудь неприятельский отряд не застиг нас врасплох.

На самой вершине горы я увидел старую яму, служившую когда-то для ловли орлов. Я сошел с лошади и осмотрел ее. На дне валялись гниющие листья, хворост, палки — остатки провалившегося настила или крыши. Разгребая мусор, я нашел человеческий череп и поспешил выскочить из ямы. Еще в детстве я слышал, что можно заболеть смертельной болезнью от одного прикосновения к человеческому черепу.

Я сел у края ямы и стал смотреть на череп, стараясь угадать, как он сюда попал. Будь это череп ловца орлов, погибшего в яме, я бы нашел здесь и весь скелет. Не подыскав никакого объяснения, я начал внимательно осматривать ловушку. Яма была узкая и глубокая; если бы я, прыгнув в нее, выпрямился во весь рост, над поверхностью земли виднелась бы только моя голова.

Я представил себе ловца орлов, притаившегося в этой ловушке. Над головой его — крыша из тонких палок и ветвей, а на этой легкой крыше лежит шкура волка, набитая травой. Из разреза в шкуре торчит кусок свежей печенки. Ловец, спустившись в яму, притаился и терпеливо ждет орла. Но как заманивает он орла? Этого я не знал. Как удается ему справиться с сильной птицей? Мне говорили, что раны, нанесенные клювом и когтями орла, часто бывают смертельны. Как защитить себя от страшных когтей и клюва? Я не находил ответа, и мне стало грустно. «Пожалуй, правы те, которые говорили, что пройдет много-много зим, раньше чем я сделаюсь ловцом орлов», — подумал я.

Потом я вспомнил слова Красных Крыльев и ободрился.

— Этим летом я научусь ловить орлов! — воскликнул я.

Я посмотрел вниз на равнину и увидел бабушку и мать. Они уже содрали шкуру с самки и теперь направлялись к туше молодого бизона. Вскоре показались на равнине охотники из нашего лагеря. За ними ехали женщины. У подножия горы они остановились и перекинулись несколькими словами с моей матерью. Затем один из них повернул лошадь и въехал на гору. Это был Длинный Волк из клана «Никогда Не Смеются», юноша, на одну-две зимы старше меня.

— Что ты тут делаешь, Маленькая Выдра? — спросил он.

— Осматриваю ловушку, — отозвался я. — Единственное мое желание — стать ловцом орлов, но непременно этим летом.

— Ну, так что же? Будь ловцом!

— А по-твоему ловить орлов так же легко, как убивать?

— Конечно! Муж моей сестры говорит, что пост, молитвы, великие подвиги и испытания никому не нужны. Ловить орлов может всякий.

— Кто он такой — этот удивительный человек?

— Не смейся! Он умнее всех наших стариков. Он белый; живет в торговом форте Длинных Ножей на Большой реке. Хочешь, я тебе докажу, что он прав? Я починю эту ловушку и буду ловить орлов.

— Подойди ближе и загляни в нее, — сказал я, указывая на череп.

— Ха! Череп! — смеясь, воскликнул он. — А мой зять говорит, что бояться черепа и скелета очень глупо. Я ему верю и не боюсь этого черепа. Я починю эту ловушку, спущусь в нее, и череп будет мне служить подушкой! Но ты первый пришел сюда; быть может, ты сам хочешь испробовать эту ловушку?

— Нет, не хочу! — сердито ответил я. — Пожалуй, твой зять прав, говоря, что человеческие кости нам не страшны, но во всем остальном он ошибается. Ловить орлов — дело трудное, и нужно к нему подготовиться. Да, белые знают то, что нам недоступно! Они умеют делать порох, ружья и разные вещи из железа, но наши отцы знали то, что неведомо белым, и передали это знание нам. Твой зять никогда не ловил орлов; вот почему он думает, что это очень просто, и смеется над нами. А мне старики говорили, что ловец орлов должен быть выносливым, ловким и смелым, должен пройти через ряд испытаний и закалить свое тело. Если хочешь избери тропу белых людей, а я пойду по тропе, указанной мне нашими стариками. Да, иди по тропе белокожих, но смотри, как бы не привела она тебя к гибели.

— Ха! Что мне птичья голова?[4] — воскликнул он. — Не пройдет и месяца, как я наловлю много орлов, а ты… если ты и сделаешься ловцом, то очень не скоро… через много-много зим!

Он хлестнул свою лошадь и ускакал вслед за охотниками.

Длинному Волку я возражал не задумываясь, но когда он уехал, тоска охватила меня. Ведя лошадь на поводу, я стал спускаться с горы. Думал я о том, что, быть может, Длинный Волк прав. Мне старик указывает длинный и трудный путь, а он хочет идти кратчайшим путем.

Матери я ни слова об этом не сказал. Мы отвезли в лагерь мясо убитых мной животных, а затем я повел лошадей на водопой. Покончив со всеми делами, я побежал в вигвам Красных Крыльев, чтобы вернуть ему ружье и передать мой разговор с Длинным Волком.

— Да, Длинного Волка я хорошо знаю, — сказал старик, внимательно меня выслушав. — Прошлое лето он провел в форте Длинных Ножей на Большой реке. Вернувшись оттуда, он только и делал, что восхвалял белых и высмеивал наши нравы и обычаи. Долго пытались мы открыть ему глаза и указать верный путь, но он не хотел нас слушать. Быть может, и в твоем сердце зародились сомнения. Пусть рассеются они! Да, белые умны и хитры, они умеют делать много полезных и нужных нам вещей, но дальше этого не идут. С нами они ведут торговлю, обменивают свои товары на меха и шкуры и всегда стараются нас обмануть. А что делают они в свободное время? Да ничего! Едят до отвала, пьют, хохочут, пляшут с девушками нашего племени, на которых женились. Мы это знаем от сестры Длинного Волка. Давно уже живет она с белым, но ни разу не слыхала, чтобы он заговорил о великих подвигах и испытаниях, закаляющих человека, о долге, его возвышающем. Нет, он думает только о наживе или развлечениях. Белые в неведении своем смеются над нами. Их нужно пожалеть. Они ничего не знают. Бродят они в горах и по равнине, видят животных, птиц, рыб, деревья и растения, но разве могут они чему-нибудь от них научиться? Нет! Они слепы и глухи!

Старик умолк. Казалось, он забыл обо мне. Подперев подбородок рукой, он уставился в землю и бормотал что-то себе под нос.

— Длинный Волк сделал злое дело! — воскликнул я. — Он вселил в меня сомнения. Но я их отброшу и забуду его слова.

— Ха! Ты говоришь, как настоящий пикуни! — похвалил меня старик. — Слушай: завтра утром я покажу тебе Трубку Грома, а по окончании церемонии ты возьмешь мое ружье, одеяло и поднимешься на склон большой Красной горы над верхним озером. Ты там найдешь местечко, защищенное от дождя и ветра, и начнешь поститься. Пост должен продолжаться до тех пор, пока ты не увидишь вещего сна. Во сне тебе явится какое-нибудь священное животное, которое пообещает быть всегда твоим тайным помощником и защитником. А теперь ступай в свой вигвам.

Весело побежал я домой. Мне хотелось поскорее остаться одному на склоне высокой крутой горы и пройти через первое испытание. Долго говорил я об этом с матерью, и даже бабушка посматривала на меня ласково и старалась ободрить.

На следующий день, когда солнце стояло на небе высоко, меня позвали в вигвам Красных Крыльев. Я вошел и сел на ложе из шкур по правую руку старика. Слева от него сидела старшая его жена, носительница священной трубки. Дальше разместились мужчины, которые должны были принимать участие в церемонии; многие захватили с собой барабаны, чтобы аккомпанировать пению. Справа от меня, у входа, сидели младшие жены Красных Крыльев со своими подругами.

В вигваме было очень тихо; никто не курил. Все сидели серьезные, сосредоточенные, не спуская глаз с маленького костра; думали они о священной трубке. Затем все повернулись к Красным Крыльям. Ивовыми щипцами он вытащил из костра несколько раскаленных углей и положил их перед собой на землю. Из кожаного мешочка он достал пучок душистой травы и бросил его на угли. Поднялся ароматный дымок. Старик и его жена простерли руки и, набрав пригоршни дыма, стали тереть ладонями лицо, волосы, одежду; они очищались раньше, чем прикоснуться к Трубке Грома. Старуха встала, сняла с шеста сверток с трубкой и, положив его на ложе из шкур, стала развязывать четыре кожаных шнурка. Снова Красные Крылья бросил пучок душистой травы на угли, окуривая дымом сверток, и затянул первую из четырех священных песен, какие поются при развертывании трубки. Все присутствующие стали ему подтягивать. Это была песня Древнего Бизона.

Тяжело у меня на сердце. Давно умерли те, что пели священные песни в то далекое утро. Тени их ушли в страну Песчаных Холмов, а трубка зарыта в землю вместе с останками Красных Крыльев. А те, что остались… кто они? Называют они себя пикуни, но не такими были настоящие пикуни. Счастливы ушедшие в страну Песчаных Холмов! Они не видят, как белые истребляют нашу дичь, завладевают нашей великой страной, обрекают нас на голодную смерть, отнимают у нас наших детей и учат их своему языку, своим обычаям. Белые заставляют наших детей поклоняться тому, кого они называют создателем, и говорят им, что все наши обычаи нелепы и смешны.

Что же видим мы теперь? Наши дети забыли все, чему учили их отцы, но не приняли и учения белых. Они отреклись от родного племени и стали людьми жестокими и лживыми. Они воруют; они обманывают не только белых, но и друг друга. Не имея ни силы, ни знаний, чтобы идти путем белых, они влачат жалкое существование, голодают, болеют, умирают. И хорошо, что умирают! На земле не осталось места для пикуни. Белые отняли у нас все: нашу землю, стада, дичь, даже наши верования и обычаи! Довольно! Вернемся к дням моей юности! Рассказывая о счастливой чистой жизни, какую вели некогда пикуни, я хоть на время забуду о всех наших невзгодах и лишениях.

Как печально звучала эта песня Древнего Бизона! Я слушал ее с волнением. Смолкли голоса, и жена Красных Крыльев сняла первый покров со священной трубки. Тогда все запели песню Антилопы, и под эту песню снят был второй покров. Затем запели песню Волка и, наконец, песню Птицы Грома. Старуха сняла последний, четвертый покров, и все мы увидели трубку, украшенную перьями и кусками меха. Раздались ликующие возгласы, громкие и протяжные. Долго не смолкали они. Звонкие голоса женщин сливались с низкими глухими голосами мужчин.

Красные Крылья уже развел на блюдце священную краску. Краска эта была красновато-бурая; мы добывали ее из красноватой земли, которую «старик», создавший мир, разбросал по оврагам и лощинам. Мы знали, что Солнце любит больше всех других цветов красновато-бурый цвет.

Когда старый жрец Солнца взял блюдце, я ближе придвинулся к нему, и он помазал мне священной краской волосы, лицо и руки. Затем, приподняв концы своего кожаного одеяла, он стал обвевать меня ими, словно крыльями. Громко молил он Солнце и все живые существа, населяющие воздух, землю и воду, защищать меня и помогать мне во всех моих начинаниях.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Церемония близилась к концу. Красные Крылья поднял священную трубку, и все запели песню Птицы Грома. Не выпуская из рук трубки, старик стал плясать передо мной и вокруг костра. Наконец, он опустился на ложе и воскликнул:

— Я сделал для тебя все, что мог. Теперь ступай!

Одна из его жен протянула мне ружье. Я взял его и вышел из вигвама. Мужчины и женщины, толпившиеся у входа, расступились передо мной. Я увидел Длинного Волка, стоявшего в стороне. Когда я проходил мимо него, юноша крикнул мне:

— Маленькая Выдра, сегодня ты начнешь поститься, а я иду на охоту! Хочу убить волка; мне нужна приманка для орлов.

Я вошел в наш маленький вигвам и опустился на груду звериных шкур. Мать дала мне поесть, потом подсела ко мне и, обняв меня, заплакала.

— Быть может, в последний раз подаю я тебе еду, — говорила она. — О, как я боюсь за тебя! Ты останешься один там, в горах, где рыщут дикие звери. Кто знает, вернешься ли ты в лагерь?

— Перестань хныкать! — прикрикнула на нее бабушка. — Твой сын уже не мальчик. Довольно ты с ним нянчилась. Теперь он взрослый мужчина. Какая бы опасность ему ни угрожала, он должен смело идти ей навстречу.

— Будь он твоим сыном, ты не была бы такой жестокой! — воскликнула мать.

— Был у меня сын, и я никогда над ним не хныкала, — возразила бабушка. — Я его сделала смелым воином. Ты, его жена, должна это знать.

Я понимал, что она желает мне добра, но не мог вынести ее вечное ворчание. Есть мне не хотелось. Я взял большое меховое одеяло, ружье и объявил, что пора идти. Мать вызвалась меня проводить. Когда мы вышли из лагеря, она еще раз обняла меня, потом уселась на землю и, накрывшись с головой одеялом, заплакала.

Я переправился на другой берег реки и пошел по тропе, проложенной крупной дичью; вела она к верхнему озеру, и я знал, что в этом году никто из наших охотников здесь не проходил и не пройдет, пока не кончится мой пост. По этой тропе ходили только бизоны, лоси, олени, а также ночные хищники. Как я боялся, что они на меня нападут!

Миновав нижнее озеро, я вскарабкался на скалу, откуда срывался водопад нашей женщины-воина, которую звали Бегущий Орел. Некогда эта женщина постилась в темной пещере на склоне скалы. Я отыскал пещеру и, увидев черную дыру, подумал: «Она, женщина, не побоялась поститься в этой дыре. Здесь она увидела вещий сон. Неужели же я, мужчина, окажусь трусливее, чем она? Нет! Я буду храбрым!»

Я ускорил шаги и вскоре вошел в лес, который тянется до самого подножия Красной горы. Олени и лоси убегали, почуяв мое приближение. Выйдя из леса, я стал взбираться по западному склону Красной горы. На лужайках паслись горные бараны и белые козы; первые при виде меня обращались в бегство, а козы спокойно щипали траву и, казалось, меня не замечали.

На закате солнца я остановился и посмотрел вниз: у подножия горы раскинулось верхнее озеро. Здесь, на склоне, я нашел место, вполне удобное, чтобы поселиться для поста. Передо мной вставала скала вышиной со старую сосну, а в скале была маленькая пещера, где я мог укрыться от ветра и дождя. Шагах в тридцати-сорока от пещеры журчал источник, бивший из трещины в скале. Я спустился к источнику и напился холодной воды, потом залез в пещеру, разостлал на земле одеяло и лег. Пещера была неглубокая, но каменистая глыба, нависшая над моей головой, должна была защитить меня от дождя.

Я лежал на боку, лицом к горной долине. Вершины гор были окрашены лучами солнца, но красноватые отблески быстро угасали. Озеро внизу почернело; я увидел на воде белые полосы, должно быть, по озеру плыли утки, но разглядеть их я не мог. Я боялся надвигающейся ночи. Стемнело. Тускло белел источник у подножия скалы. Впервые предстояло мне провести ночь в полном одиночестве. Там, в далеком лагере, мать, Красные Крылья и даже моя ворчливая бабушка думали обо мне, желали мне успеха. Я вспомнил о них, и мне стало легче. И вдруг я вздрогнул и весь похолодел: из темноты донесся до меня протяжный крик. Казалось мне, ни одно живое существо не может издавать таких страшных звуков.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
жимая в руке ружье, я затаил дыхание, сел и стал прислушиваться. Я боялся услышать снова этот страшный крик и, однако, чувствовал, что услышать его должен, — должен знать, какая опасность мне угрожает. Но все было тихо. Больше никто не кричал. Не слышал я и шагов. Ручей протекал в узкой мелкой ложбинке, тянувшейся от моей скалы вниз, по склону горы. Склоны ложбины были усеяны камнями, сорвавшимися со скал. Я знал, что они с грохотом покатились бы вниз, если бы какое-нибудь живое существо, хотя бы даже кролик, пробежало по склону. Я был уверен в том, что никто не пересекал ложбины с тех пор, как я спрятался в пещере. Но кто же тогда кричал? Существо без плоти, крови и костей? Тень умершего человека? Я припомнил все, что мне приходилось слышать о тенях умерших. Мне говорили, что они всегда молчат, и никто не может их увидеть. «Но если они невидимы, то можем ли мы знать, что они существуют?» — подумал я. Эта мысль меня успокоила.

— Я должен остерегаться не теней, а живого человека или хищного зверя, — сказал я себе.

Вскоре тьма рассеялась, так как взошла луна. Она поднялась над острыми вершинами гор и осветила долину. Теперь мне виден был каждый кустик в мелкой ложбине, где сверкал ручеек. Вдали, на западе и востоке, резко вырисовывались очертания гор и скал. Озеро внизу у подножия горы засверкало, как зеркало белого человека. Зорко осматривался я по сторонам, но нигде не видно было ни одного живого существа. Я устал, мне хотелось спать, но я не смел лечь и сомкнуть глаза. Меня преследовало воспоминание о протяжном вопле. Закутавшись в одеяло, я просидел на страже всю ночь.

Когда, наконец, рассвело, я спустился к источнику. Жажды я не чувствовал и, однако, пил долго. Я знал, что постящийся не смеет пить, в то время, как солнце сияет на небе. И женщины, которые строят вигвам, посвященный Солнцу, постятся в течение четырех дней и четырех ночей и пьют воду только перед восходом или после заката солнца. Пил я, чтобы не чувствовать днем мучительной жажды, а напившись, вернулся в свою пещеру. Мне очень хотелось есть, но я прогнал мысль о еде.

Перед восходом солнца к источнику прилетели белые тетерева, и я обратился к ним с мольбой послать мне вещий сон. Они уже теряли свое белое зимнее оперение и начали покрываться желтыми перьями. Пришел на водопой старый волк и спугнул тетеревов. Его зимняя шкура вылиняла и облезла. Я лежал, завернувшись в одеяло. Ветра не было, и волк меня не заметил и не почуял моего запаха. Мысленно я и к нему обратился за помощью. Когда он убежал, на водопой пришли горные бараны и белые козы. Как всегда, самцы держались в стороне от самок и детенышей. Я помолился им всем, но мне было трудно удержаться от смеха, и я кусал себе губы, когда ягнята начали гоняться друг за другом, перепрыгивать через спины матерей и бодаться, хотя рога у них еще не прорезались. Были они очень маленькие, должно быть, родились несколько дней назад, но на ногах держались крепко и резвились без устали.

Последними пришли на водопой семь горных овец со своими детенышами. Одна из них, мать с двумя ягнятами, покидая ложбину, отстала от своих подруг и остановилась у груды камней; каждый камень был величиной с мою голову. Осмотревшись по сторонам, она повернулась к своим ягнятам и несколько раз топнула передними ногами. Я не понимал, зачем она это делает, и стал озираться, думая, что она почуяла врага. Но поблизости не видно было ни одного хищного зверя. Вдруг я увидел, что ягнята опустились на колени и улеглись меж камней. Они словно слились с каменными глыбами, и теперь нелегко было их найти; волк или какой-нибудь другой хищник мог подойти к этому месту и не заметить их. Я понял, что мать уложила их спать; потому-то она и ударяла копытами.

Посмотрев еще разок на ягнят, горная овца последовала за своими подругами и, пощипывая траву, стала спускаться по склону. Оказалось, что и все остальные ягнята также исчезли, словно сквозь землю провалились.

Солнце поднималось все выше и выше, день обещал быть жарким. Шесть овец, пережевывая жвачку, улеглись на траву и вскоре заснули. Седьмая стояла на страже.

У меня слипались глаза. Я знал, что должен спать; ведь для того-то я и пришел сюда. Во сне я должен был встретить какое-нибудь животное, которое согласится стать моим помощником и защитником. Но я не мог забыть этого страшного крика, раздавшегося в ночи. Я не смел сомкнуть глаз; хотелось мне узнать, кто кричал. Был ли я трусом? Не знаю. Но вряд ли кто на моем месте не поддался бы страху.

Солнце высоко стояло на небе, но глыба, нависшая над моей головой, заслоняла его от меня. Я частенько посматривал на овцу, которая стояла на страже. Она озиралась по сторонам, и я знал, что пока она стоит спокойно, никакая опасность мне не угрожает: горная овца издали заметит врага.

Было около полудня, когда она медленно подошла к отдыхавшим овцам и улеглась рядом с ними. Ближайшая к ней овца встала, потянулась, зевнула и заняла место караульной. Вдруг она подняла голову и посмотрела в мою сторону, а один из ее детенышей вскочил и побежал к ней. Делая большие прыжки, она бросилась ему навстречу. Вскочили и остальные овцы.

Сверху донесся шум, словно кто хлыстом рассекал воздух. Потом я ясно расслышал хлопанье крыльев. С неба прямо на бегущего ягненка упал орел; острые когти вонзились в спину. Мать подбежала к своему детенышу и передними копытами попыталась ударить орла, но было уже поздно. Огромная птица взмахнула крыльями и поднялась над склоном. Я слышал жалобное блеяние ягненка, видел, как он мотает головой и дергает тонкими ножками.

Отлетев от горы, орел разжал когти, уронил свою добычу и тотчас же устремился вслед за ней. Я услышал глухой стук, когда ягненок упал на камни. Мне пришло в голову, что орел нарочно бросил его на камни; теперь голодным птенцам, ждавшим на одной из ближайших скал, легче будет клевать растерзанное тело. Когда улетел орел, я перевел взгляд на горных овец; вместе со своими детенышами они бежали на запад и вскоре скрылись из виду.

Я рассердился на орла за то, что он похитил ягненка, но, поразмыслив, признал себя неправым. Мог ли я бранить орла, когда и мы, люди, поступаем точно так же? Орлы питаются ягнятами, козлятами, кроликами и птицами, а люди убивают всех животных, потому что нуждаются в пище и одежде. С этими мыслями я заснул.

Проснулся я после захода солнца. Вздрогнув, я сел и окинул взглядом склон горы. Нигде не было видно ни одного живого существа. Спал я крепко и ничего во сне не видел. Мне стало грустно. «Кто знает, увижу ли я вещий сон и сколько времени придется мне провести в этой пещере?» — думал я. Я протер глаза, еще раз посмотрел на склон и в сумерках спустился к источнику. Напившись, я поспешил назад в пещеру, но быстро идти не мог: от долгого поста я ослабел, и у меня подкашивались ноги.

Весь день дул легкий западный ветерок. К вечеру он стих. Спустилась темная ночь. Издалека доносился рев водопадов, низвергающихся с отвесных скал. Прислушиваясь к шуму воды, я вспомнил слова моего отца. «Падающие струи, — говорил он, — ведут между собой беседу, но мы не понимаем их языка. Голоса их звучат с незапамятных времен и будут звучать вечно. А мы, люди, рождаемся и умираем, и голоса наши замолкают навеки».

Никогда не слышал я, чтобы отец ругался или в раздражении повышал голос. Имя его было Утренний Орел, но в лагере дали ему прозвище Кроткий. Так звали его все — мужчины, женщины, дети. Кроткий! Да, дома был он ласковым и кротким, но наши воины говорили, что в бою он не отступал перед врагами и никому не давал пощады.

Я лежал в темноте на склоне горы и думал об отце и о себе. Я хотел стать ловцом орлов, но не должен ли я был также вступить на тропу, пройденную моим отцом, и сражаться вместе с нашими вигвамами?

Громкий плеск в ручье заставил меня вздрогнуть. Я хотел было сбросить одеяло, в которое закутался, и вскочить, но мне удалось овладеть собой. «Смелей! — сказал я себе. — Лежи смирно! Ты должен лежать смирно».

Ха! Нелегко было это сделать! Как хотелось мне вскочить и убежать подальше!

Вскоре услышал я громкое фырканье и сопенье, а легкий ветерок донес острый запах медведя.

Первый всплеск воды навел меня на мысль о медведе, и теперь я окончательно убедился в том, что медведь купается в ручье. Черного медведя я не боялся, но мне угрожала серьезная опасность, если в воде плескался гризли[5].

Ни разу еще не приходилось мне иметь дело с гризли, но слышал я о них много. Каждое лето несколько человек из нашего лагеря попадали в лапы гризли. Эти медведи — самые коварные из всех животных. Одни гризли, завидев человека, убегают, другие не обращают на него ни малейшего внимания, но бывают и такие, которые тотчас же переходят в наступление и убивают или калечат свою жертву.

Я слышал, как медведь вылез из ручья. Вода струйками стекала с него на землю. Потом раздался шум, напоминающий раскат грома. Медведь отряхивался. Теперь я уже не сомневался в том, что это был гризли. Зашуршали кусты, из-под тяжелых лап медведя срывались камни, катились по склону. Слышно было, как длинные когти стучали о камни. Медведь шел прямо на меня!

О, как мне было страшно! Я весь дрожал и обливался потом. О бегстве нечего было и думать. Я знал, что в два прыжка он меня догонит. Оставалось одно: когда он поднимется к моей пещере, направить на него дуло ружья и спустить курок. Если я не убью его наповал, то быть может, вспышка огня и громкий выстрел его испугают, и, раненый, он обратится в бегство.

Лежи я неподвижно, он, пожалуй, не заметил бы меня и свернул бы в сторону. Но, прислушиваясь к его шагам, я почувствовал, что он направляется прямо к моей пещере. Я должен был повернуться, сесть и взять в руки ружье. Хотя я и старался не шуметь, но, должно быть, он услышал шорох. Громко захрапев, он побежал быстрее, и я понял, что он меня увидел. В несколько прыжков он поднялся по крутому склону. Было очень темно, но все-таки я разглядел огромное черное тело у входа в пещеру. Я наклонился, погрузил дуло ружья в длинную мягкую шерсть и выстрелил. Ослепительная вспышка — и я увидел перед собой гигантского гризли. Раненый, он громко заревел, и я почувствовал на своем лице его горячее зловонное дыхание. Он лез дальше в пещеру, и нос его коснулся моей груди.

Прижавшись к каменной стене, я ждал смерти. Снова раздался страшный рев, и вдруг огромная черная масса медленно начала скользить назад и вниз. Тщетно пытался он удержаться, вонзить когти передних лап в каменный пол пещеры: силы ему изменили. Он пыхтел, сопел и, наконец, сорвался и покатился вниз по склону. Затем все стихло.

Я его убил! Одним выстрелом я убил самого большого медведя, какого мне когда-либо приходилось видеть. Я совершил великий подвиг! Величайшим подвигом считалось у нас убить врага — сиу, кроу, ассинибуана, — ко и убившему серого медведя было чем похвалиться. Мысленно я представил себе, как я стою перед вигвамом, посвященным Солнцу, который хотели выстроить наши женщины, и говорю во всеуслышание:

— В месяц Новой Травы я постился в маленькой пещере на склоне Красной горы, к западу от верхнего озера Два Священных Вигвама. Во мраке ночи на меня напал большой серый медведь. Я приставил к груди его ружье, выстрелил и убил наповал. Вот мой трофей: ожерелье из когтей гризли!

А когда я умолкну, воины будут восхвалять меня!

Размышляя об этом, я насыпал на ладонь немного пороху, взял пулю и зарядил ружье. Теперь я готов был померяться силами с любым противником.

Я потерял надежду увидеть в эту ночь вещий сон. Лежа на боку, я смотрел на Семерых[6], медленно скользивших на север. Из-за гор заструился бледный свет: всходила луна, и в полумраке я разглядел внизу огромную тушу медведя. Он лежал у подножия скалы на пути к источнику. Когда луна высоко поднялась над горами, и спустился к медведю. Он был еще больше, чем я думал, величиной со старого бизона. Я заглянул в разинутую пасть и увидел четыре желтоватых клыка длиной с мой большой палец. Всю зиму он пролежал в берлоге, и шкура его еще не облезла и не полиняла. Волос был длинный темно-серый.

Несколько раз обошел я вокруг него, и чем дольше я на него смотрел, тем веселее становилось у меня на сердце. Я так был счастлив, что мне хотелось запеть победную песню. Я поставил ногу на его мохнатый бок и чуть слышно запел; потом положил на землю ружье, достал нож и отрезал когти передних лап.

Теперь, когда пикуни одержимы желанием иметь красивые одеяла, одежду, бусы и лакомства белых людей, многие наши охотники сдирают шкуры с убитых ими медведей и обменивают их на товары. Не так было в дни моей молодости. Мы относились к ним как к любому из наших врагов — кроу, кри или ассинибуану. Вместо скальпа мы брали их когти, а мясо и шкуру приносили в жертву Солнцу. Срезав когти и спрятав их в мешок, я встал.

Затем я спустился к источнику, вымыл руки и нож, напился и побрел назад в пещеру. Около туши медведя я приостановился, полюбовался им и, наконец, медленно стал карабкаться по склону, с которого скатился медведь. На камнях темнели пятна крови.

Не прошел я и трех шагов, как что-то засвистело над моей головой и большая каменная глыба слетела по откосу слева от меня и упала в ложбину. Я побежал к пещере; задыхаясь и весь дрожа, я добрался до нее как раз в ту минуту, когда за моей спиной загрохотала вторая глыба. Я спасся чудом.

Мне пришло в голову, что эти две глыбы не оторвались от скалы, так как никакого треска я не слышал, а были кем-то сброшены с вершины. Кто-то хотел меня убить!

Мысль о новом враге привела меня в ужас. От голода я ослабел; встреча с медведем придала мне сил, но когда возбуждение прошло, я снова почувствовал слабость и головокружение. И вдруг в тишине раздался протяжный крик, тот самый крик, который испугал меня в первую ночь. Повторился он трижды, и я похолодел от ужаса. Он доносился с вершины горы, и последние мои сомнения рассеялись: каменные глыбы не сорвались, а были сброшены! Там, на горе, скрывался враг.

Я решил, что Красные Крылья сделал ошибку, послав меня поститься на эту гору. Здесь мне со всех сторон угрожает опасность. Не успел я убить медведя, как появился новый и еще более страшный враг. Должно быть, это был воин из какого-нибудь западного племени, а все западные племена враждовали с нами. «Здесь я не увижу вещего сна, — думал я. — Я даже заснуть не могу от страха. Когда рассветет, я покину это место и вернусь домой».

Несомненно, враг мой знал, по какой тропе я пришел сюда, и, пожалуй, устроит засаду. Придется поискать другую тропу. А если я доберусь живым до лагеря, как стыдно будет признаться, что ничего во сне я не увидел и бежал с горы!


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ПЯТАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
статок ночи я просидел, прислонившись спиной к каменной стене и поджидая моего врага. Он так и не появился, и голоса его я больше не слышал. Наконец рассвело и я окинул взглядом склон горы, посмотрел на неподвижную тушу медведя и почувствовал, что при дневном свете страх покинул меня. Повсюду пели птицы. Белые тетерева прилетели к источнику. О, как не хотелось мне уходить отсюда! Я решил подождать еще несколько часов. К полудню мой враг, утомленный ночным бдением, подумает, что я не намерен отсюда уходить, и, быть может, заснет; вот тогда-то я и убегу. У меня слипались глаза, никогда еще не чувствовал я себя таким измученным и слабым, но я знал, что жизнь моя висит на волоске, и поклялся не смыкать глаз.

Солнце выплыло из-за гор и согрело мою пещеру. Я заметил, что горные бараны и белые козы не приходили на водопой; из этого я вывел заключение, что враг мой находится где-то поблизости. Наконец, с востока пришло стадо баранов. Приблизившись к ручью, животные увидели убитого медведя или почуяли его запах и тотчас же повернули назад. Рысцой прибежал волк — тоже с востока; высоко задрав морду и навострив уши, он втягивал носом воздух. Увидев медведя, он остановился как вкопанный и долго смотрел на него, не зная, что делать. Должно быть, его мучила жажда; косясь на медведя, он быстро спустился к ручью, напился и убежал на запад.

И горные бараны и волк пришли с востока по тропе, которая вела к водопадам Бегущего Орла. Теперь я был почти уверен в том, что мой враг скрывается не на этой тропе. Я решил покинуть пещеру, спуститься на тропу и бежать на восток. И все-таки я мешкал. Был я так слаб, что мне казалось, будто враг тотчас же меня догонит.

Над головой моей раздалось громкое карканье. Я посмотрел на небо и увидел большого орла, кружившего над скалой; за орлом летал ворон и, казалось, пытался клюнуть своего врага. Но тот не обращал на него внимания и поднимался все выше и выше. Наконец, ворон отказался от погони и полетел к горе. Я потерял его из виду, но вскоре он промелькнул мимо моей пещеры, опустился прямо на голову медведя и выклевал ему глаз. Затем ворон зашагал по огромной туше и острым клювом стал долбить шкуру в том месте, где кончаются ребра. Продолбив ее, он добрался до печени и жадно стал есть.

У меня болела спина. Я лег, не спуская глаз с ворона, которого мы считаем самой мудрой из всех птиц.

«О, если бы он мне приснился! — думал я. — Хорошо было бы иметь его своим помощником!»

Дважды ловил я себя на том, что у меня слипаются глаза. Я боролся с дремотой и не заметил, как заснул. Последней моей мыслью была мысль о вороне.

Я проснулся, сел и, сжимая в руке ружье, осмотрелся по сторонам. Взглянув на солнце, я убедился, что до полудня еще далеко. Значит, спал я недолго, но каким бодрым и сильным чувствовал я себя теперь! Наконец-то, приснился мне сон! Пока я спал, моя тень искала помощника и нашла его. Ясно припомнилось мне все, что я видел во сне. Я скитался по холмистой стране и, встретив барсука, попросил его быть моим помощником, но он ничего мне не ответил и скрылся в своей норе. Потом повстречались мне антилопа, волк, койот, старый бизон и лисица, и ко всем взывал я о помощи. Одна только лисица дала мне ответ.

— Там, за холмом, — сказала она, — живет тот, кто согласится стать верным твоим помощником и защитником. Ступай к нему.

И снилось мне, что я спустился с холма, вошел в рощу и побрел вдоль ручья.

— О вы, живые существа, населяющие леса, равнины воды и воздух! — кричал я. — Сжальтесь надо мной! Пусть кто-нибудь из вас согласится быть моим помощником и защищать меня от всех опасностей, какие могут повстречаться на моем пути!

В лесу было много птиц. Они порхали с ветки на ветку и громко пели. Две выдры резвились в ручье; на берегу сидел барсук и грыз кору ивы. Длинноногий кролик притаился под кустом шиповника; поодаль отдыхали два белохвостых оленя. И птицы и животные, казалось мне, прислушивались к моей мольбе, но ничего мне не отвечали. Я так устал, что не мог идти дальше. Опустившись на землю, я закрыл глаза и подумал: «Никто не хочет мне помочь. Здесь я умру».

И хотя глаза были закрыты, но я увидел страну Песчаных Холмов, а у подножия их — большой лагерь. Между вигвамами бродили тени людей, лошадей, собак. Я узнал тени отца, брата, нескольких друзей. Лица их были печальны. О, как не хотелось мне идти в эту страну теней!

Вдруг раздалось хлопанье крыльев, и я услышал громкий голос:

— Ты взывал о помощи. Я пришел.

Я открыл глаза, сел и увидел перед собой большого ворона.

— О ворон! — воскликнул я. — Не покидай меня, будь вечным моим помощником и защитником!

— Сначала узнай, кто я, — ответил он. — Не думай, что я один из тех воронов, которых ты ежедневно видишь. Я предок их, «древний ворон». Давно уже слежу я за тобой и знаю, что у тебя доброе сердце. Да, я буду твоим помощником. Призывай меня всякий раз, когда угрожает тебе опасность, и я не откажу тебе в защите.

— О великодушный ворон! Как мне благодарить тебя! — вскричал я.

Не знаю, что бы я еще ему сказал, но вдруг на моих глазах произошло чудо, и слова замерли у меня на языке: птица превратилась в человека — прекрасного воина в боевом наряде, сверкающем, как солнце. Был он так красив, что я не мог оторвать от него глаз. Еще секунда — и видение исчезло. Снова увидел я перед собой птицу; она взмахнула крыльями и, громко каркая, полетела на запад.

Я проснулся, сел и стал припоминать все, что привиделось мне во сне.

Я не сразу сообразил, что цель моя достигнута: я обрел тайного помощника. И помощником моим была самая мудрая из всех птиц. Наконец, вспомнил я о том, что где-то поблизости скрывается тот, который хочет меня убить. Оставив одеяло в пещере, я крадучись спустился на тропу, проложенную дичью, и побежал домой. Спал я недолго, но сон придал мне сил, и бежал я быстро. В руке я сжимал ружье и на бегу осматривался по сторонам и часто озирался, чтобы узнать, нет ли погони. Но никто меня не преследовал. У меня мелькнула мысль, не устроил ли враг засады, но при виде горных баранов и коз, разбегавшихся при моем приближении, я убедился, что путь свободен.

Бараны, завидев меня, взбирались на скалы и оттуда смотрели вниз, но я был слишком слаб, чтобы их преследовать, хотя голод меня мучил и мне очень хотелось убить одного из них.

Когда я подошел к водопаду Бегущего Орла, силы мне изменили. Выйдя на лужайку, я, как подкошенный, упал на траву. Вскоре услышал я голоса и топот копыт. На тропу выехали трое всадников — это были охотники из нашего лагеря. С трудом я привстал, замахал им рукой и снова упал на траву. Они узнали меня и поспешили ко мне на помощь.

— Ха! Это ты? — воскликнул один из них, великий охотник, которого звали Глаза Лисицы. — Красные Крылья оповестил весь лагерь о том, что ты ушел поститься на Красную гору. Ну, как? Помог ли тебе пост?

— О, да! Теперь у меня есть могущественный помощник.

— Кто же он такой? — улыбаясь спросил один из охотников.

— Один только Красные Крылья узнает, кто он, — коротко ответил я.

Охотники громко расхохотались. Этот вопрос они мне задали только для того, чтобы меня подразнить. Они прекрасно знали, что никому, кроме Красных Крыльев, не расскажу я о своем тайном помощнике.

— Слушайте все, — продолжал я, — там, на Красной горе, мне угрожала смерть. На меня напал большой медведь, и я его убил. В этом мешке хранятся его когти. Затем невидимый враг пытался меня убить. С вершины горы он сбросил две каменных глыбы. Должно быть, он спал, когда я убежал из пещеры на склоне горы, где я постился. О, не осуждайте меня за то, что я оттуда бежал! Я был слишком слаб, чтобы встретиться с врагом. У меня едва хватило сил добраться до этого водопада, и дальше я уже не мог идти.

— Конечно, мы тебя не осуждаем! Ты поступил правильно, — сказал Глаза Лисицы, и другие двое с ним согласились.

Они попросили меня точно описать место, где я постился и где, по моему мнению, скрывается воин, сбрасывавший с горы камни. Выслушав меня, Глаза Лисицы проговорил:

— Мы хотели переправиться через реку, углубиться в лес и поохотиться на оленей. Но теперь мы пойдем по следу другой дичи и отыщем твоего врага. Садись на мою лошадь и поезжай домой.

Они помогли мне сесть на лошадь и заботливо спросили, хватит ли у меня сил доехать до лагеря. Затем они привязали к деревьям двух других лошадей, и мы распрощались. Моя лошадь чувствовала, что мы возвращаемся домой, и бежала рысью. Было после полудня, когда я остановил ее перед нашим вигвамом. Мать и бабушка помогли мне сойти с лошади и уложили на ложе из шкур. Прибежал старик Красные Крылья. И ему и женщинам очень хотелось знать, видел ли я вещий сон, и они засыпали меня вопросами. Я сказал им только, что все благополучно, а затем попросил есть. Мать дала мне похлебки, и, утолив голод, я крепко заснул.

Было после полуночи, когда я проснулся. Несмотря на поздний час, мать не ложилась спать и караулила мой сон. У костра стоял горшок с вареным мясом и похлебкой, и я снова принялся за еду. Проснулась бабушка, и я стал рассказывать им о днях поста, но не назвал имени священной птицы, которая обещала быть моим помощником. Как они меня хвалили, когда я показал им когти медведя!

Затем сообщили они мне новости хорошие и плохие. Вечером вернулись в лагерь охотники и принесли скальп моего врага. Человек, сбросивший с горы две каменных глыбы, оказался индейцем из племени змея; они узнали это по воротнику из меха и перьев. Когда они подкрались к нему, он сдирал шкуру с моего медведя, и отрывая куски мяса, поедал их сырыми. Несомненно, он видел, как я отправился в обратный путь, и воспользовался моим уходом, чтобы завладеть шкурой, а также одеялом, которое я оставил в пещере. Наши охотники убили его и сняли скальп. Я обрадовался этому известию. Скоро бабушка сообщила мне еще одну новость: хотя Длинный Волк хвастал, что пойдет ловить орлов, но в последнюю минуту струсил. Вместо того чтобы засесть в ловушку, он поехал в форт белых, обменял лошадь на виски и напившись ввязался там в драку. Его избили, и в лагерь он вернулся чуть живой.

Солнце высоко стояло на небе, когда я проснулся и, завернувшись в одеяло, побежал к реке. На берегу я увидел приятелей, мальчиков моих лет. Несколько дней назад они играли и шутили со мной, а сейчас приветствовали меня робко, словно впервые увидели. Я понял, что их смущает: всему лагерю стало известно, что я постился и совершил подвиг: убил большого медведя.

Теперь эти подростки уже не смотрели на меня, как на товарища. Они относились ко мне почтительно, и я порадовался этому, хотя в глубине души жалел, что не могу принимать участия в их играх.

Синуски и Нипока прыгнули в воду вслед за мной и, выкупавшись, вылезли на берег. Волчонок никого к себе не подпускал, кроме меня; боялся он даже моей матери, которая давала ему есть, а на бабушку сердито ворчал. Любил он меня одного, и эта мысль доставляла мне утешение.

Когда я вылез из воды, мои товарищи уже ушли. Одевшись я поспешил домой. Проходя мимо вигвамов клана «Никогда Не Смеется», я услышал пение знахаря, который врачевал какого-то больного. Но я не обратил на это внимания и даже не задал себе вопроса, кто может быть болен.

Когда я вошел в наш вигвам, мать сказала, что Красные Крылья присылал за мной. Я побежал к нему; мне хотелось поделиться моими сомнениями. Он усадил меня на ложе и приказал жене, «сидящей рядом с ним», дать нам поесть. Я всматривался в его спокойное умное лицо, и легче становилось у меня на душе. Пока мы ели, я рассказывал ему о встрече с медведем и о враге, скрывавшемся на вершине горы. Когда женщины убрали посуду, он приказал им всем покинуть вигвам. Как только опустилась за ними занавеска, он повернулся ко мне и сказал:

— Ну, вот мы и одни. Говори, что видел ты во сне.

Я описал ему «древнего ворона», рассказал, как на моих глазах птица превратилась в человека. Когда я умолк, старик захлопал в ладоши и воскликнул:

— Моя надежда оправдалась! Я был уверен, что на склоне Красной горы ты увидишь вещий сон. Как я рад, что «древний ворон» согласился быть твоим тайным помощником! Теперь никакой враг тебе не страшен.

Вдруг в вигвам вбежала какая-то старуха и, упав на колени, захныкала:

— Хаи-йю, Красные Крылья! О великий жрец Солнца! Сжалься над моим внуком, Длинным Волком! Пожалей и меня, его бабушку! Он болен! О, как он страдает! Мы просим тебя прийти и помочь ему!

— Женщина, какая болезнь поразила Длинного Волка? — спросил Красные Крылья.

— Его избили в драке, — простонала она. — Вчера он поехал к белым, напился огненной воды. Лицо его распухло. Он ничего не видит. И кашляет он кровью. Красная Шкура лечит его травами и поет священные песни, но ему становится все хуже и хуже. Приди и помоги ему! Тебе известны все целебные травы.

— Женщина, — сурово сказал старик, — твой внук высмеивал наши нравы и обычаи, смеялся над всеми нами. Белые научили его пить, и он водил с ними дружбу. По своей воле вступил он на тропу белых людей, и за это наказан. Я не пойду к нему. Ступай!

Старуха посмотрела ему в лицо, поднялась с колен и, рыдая, вышла. А мне стало жаль и ее и Длинного Волка. О, если бы старик попытался ему помочь!

Дважды в течение дня заходил я к Красным Крыльям и каждый раз заставал у него гостей. Как медленно тянулось время! Я ждал, что старик скажет мне: «Теперь ты можешь ловить орлов!» Мне хотелось подняться на какую-нибудь высокую гору и вырыть яму для ловушки. Тяжело было сидеть сложа руки, когда я горел желанием приняться за работу. Я прислушивался к песням, доносившимся из вигвама Длинного Волка; старый знахарь Красная Шкура врачевал больного. Я узнал от женщин, что все жрецы Солнца отказались лечить Длинного Волка, а из всех знахарей, мужчин и женщин, один только Красная Шкура пытался ему помочь.

На закате солнца гости Красных Крыльев разошлись по своим вигвамам, а я поспешил к старику.

— Я хочу ловить орлов, — сказал я. — Укажи мне место, и завтра же я начну рыть яму.

Он улыбнулся, покачал головой и ответил:

— Нет, не завтра, сын мой! Не завтра, а, быть может, через несколько месяцев.

— Но я уже видел вещий сон! У меня есть помощник — древний ворон! — воскликнул я.

Знаком он приказал мне молчать.

— Ответь мне да вопрос, — сказал он: — кто носит орлиные перья и почему?

— Мужчины носят их. Потому что перья красивы.

— Перья некоторых горных и водяных птиц еще красивее, но ими никто себя не украшает. Мужчины надевают военные головные уборы из орлиных перьев и этими перьями украшают щиты, потому что орел — самая смелая птица, священная птица, которую возлюбило Солнце. И перья ее являются символом храбрости. Вот почему только смелые люди, сражавшиеся с врагами и совершившие много подвигов, могут быть ловцами орлов.

— Но я тоже совершил подвиг! Разве я не убил медведя?

— Для ловца орлов мало совершить один подвиг! Я напомню о данном тобою обещании: ты сказал, что не свернешь с тропы, которую я тебе укажу, если соглашусь быть твоим помощником.

— Да, это мои слова, и я могу их повторить, — ответил я.

— Хорошо сказано, сын мой! Я еще не знаю, хватит ли у тебя мужества и сил стать ловцом птиц, парящих в синеве. Сначала ты должен пойти на войну и, сражаясь с нашими врагами, совершить хотя бы один подвиг, — закончил он, и, махнув рукой, дал мне понять, что я могу идти.

— Красные Крылья говорит, что я должен пойти на войну, — сказал я матери, вернувшись в наш вигвам.

— О нет! Не сейчас, сын мой! Позднее! Через две-три зимы…

— Конечно, он должен идти на войну, как только вождь какого-нибудь военного отряда согласится его принять и назначит носителем своей трубки, — вмешалась бабушка.

Мать ни слова ей не ответила, но, приготовляя нам ужин, тихонько плакала.

Я всегда знал, что рано или поздно пойду на войну. Все юноши об этом мечтали, все, за исключением трусов. Был в нашем лагере один трусливый человек, от которого отказалась родная семья. Вожди заставили его носить женское платье и исполнять женскую работу. Жалкое влачил он существование.

Вспомнив о нем, я содрогнулся и невольно задумался о том, каково будет мне, когда я впервые встречусь с врагами. Испугаюсь ли я? Да, но я сделаю все, чтобы побороть страх и завоевать хотя бы один трофей.

Грустно мне было в тот вечер, и тропа к орлиной ловушке казалась бесконечно длинной.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
а следующее утро мы узнали, что Красные Крылья внял мольбам родственников Длинного Волка и согласился помочь больному, Настой из целебных трав принес пользу, кровь горлом уже не идет, и опухоль на лице начала спадать.

— Ха! Незачем было идти к нему! — воскликнула моя бабушка. — Он заслуживает смерти, потому что послушался белых торговцев и вступил на их тропу.

— Он еще очень молод. Нужно его пожалеть, — сказала мать.

— Я уверен, что теперь он выздоровеет! — воскликнул я. — Мне жаль его.

— Не хочу я сидеть здесь и слушать, как вы жалеете этого мальчишку! Пойду-ка я в вигвам Быстрого Бегуна, его жены дадут мне поесть, — проворчала бабушка.

Выходя из вигвама, она что-то бормотала себе под нос.

— И все-то она сердится и бранит нас! — сказал я. — Ничем ей не угодишь.

— Много зим прожила она на свете, — отозвалась мать. — Мы должны терпеливо выслушивать ее воркотню.

Молча мы поели. Я знал, что мать тоскует, думая о войне и грозящей мне опасности. А мне хотелось знать, скоро ли пойду я на войну и какой отряд примет меня в свои ряды.

Поев, я пошел на пастбище, чтобы отвести лошадей на водопой. Синуски и Нипока следовали за мной по пятам. Волчонок стал таким толстым, что ему трудно было бежать; он начал отставать, и мне пришлось взять его на руки. Я заметил, что он и сообразительнее и любознательнее, чем щенки. Он обнюхивал камни, кусты, траву, отыскивал следы животных, пробегавших здесь ночью. Я нашел лошадей, вскочил на одну из них и посадил перед собой Нипоку. Он очень любил ездить вместе со мной на лошади: вилял пушистым хвостом и старался лизнуть меня в лицо.

Напоив лошадей и отведя их снова на пастбище, я побежал сначала к Красным Крыльям, а затем к Быстрому Бегуну. Я хотел их спросить, не знают ли они, кто набирает военный отряд, чтобы совершить набег на наших врагов. Они назвали мне трех старшин, и я обошел по очереди всех троих. Каждого я просил принять меня в отряд и поручить мне обязанности носителя трубки. Не забыл я упомянуть о том, что уже постился, видел вещий сон и имею тайного помощника.

Но они ответили мне, что я опоздал. Каждый из них уже выбрал подростка, который должен был нести его трубку и прислуживать ему.

Уныло плелся я к Красным Крыльям, и старик стал меня утешать. Сказал, что позднее другие отряды вступят на тропу войны, и мне позволено будет к ним присоединится. А пока он разрешил мне пользоваться его ружьем и снабжать мясом и шкурами два вигвама — его и моей семьи. Затем он приказал жене, «сидящей рядом с ним», подать ему мешок, который лежал в глубине вигвама. Развязав завязки, он достал из мешка две ловушки для бобров, купленные у белых торговцев из форта Красных Курток.

— Вот они! — воскликнул он, бросив их на землю к моим ногам. — Давненько я ими не пользовался. Никогда и никому я их не давал, потому что наши охотники народ легкомысленный и не берегут чужого добра. Но тебе я их даю: хотя ты и молод, но я знаю, что ты будешь их беречь. Бери их всякий раз, как они тебе понадобятся. Лови бобров и терпеливо жди, когда представится возможность идти на войну. А шкурки пойманных тобой бобров ты обменяешь на ружье.

— Но я не умею ставить ловушки для бобров, — возразил я. — Охотники племени кайна не хотели меня научить. У каждого из них был какой-то тайный способ ставить ловушки, им самим изобретенный, и они никому не открывали секрета.

— Знаю, знаю! То же самое говорят и наши охотники, но все это пустые слова. Есть только два-три способа ставить ловушки, и охотники узнают их от старших или сами эти способы открывают. Сейчас еще рано; приведи-ка двух лошадей; хоть я и стар, но научу тебя ловить этих умных зверьков.

Я привел двух моих лошадей и, оседлывая их, слышал, как старик пел в своем вигваме песню Волка. Затем он сказал женам:

— Хаи! Давненько я не пел этой песни, которая приносит счастье охотнику! Сегодня я себя чувствую сильным и бодрым, и мне хочется помочь нашему юному родственнику. С ним я сам словно молодею.

Он вышел из вигвама, держа в одной руке ловушки, в другой — ружье. Передав ловушки мне, он вскочил на лошадь и крикнул:

— В путь! Бобры, мы несем вам смерть!

На нем была надета шапка из меха, покрывающего голову волка. Черный нос волка спускался ему на лоб, а широкие уши торчали вперед. Посмотрев на меня, он коснулся рукой шапки и сказал:

— Когда-нибудь я подарю ее тебе. Она приносит счастье охотнику.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
ыехав из долины, мы свернули на юго-запад, пересекли лес и увидели южный рукав реки Два Священных Вигвама. Здесь я нашел следы бобров, запруды новые и старые; на берегу валялись палки и сломанные ветки — строительный материал умных зверьков. Но на тропе, по которой мы ехали, виднелись следы копыт, значит, здесь частенько проезжали наши охотники. Старик хлестнул лошадь и крикнул мне:

— Я знал, что люди из нашего лагеря ставят здесь ловушки. Не беда! Мы поедем дальше, и я покажу тебе такие запруды, которые никто еще не нашел.

Мы повернули на север и, поднявшись по крутому, поросшему лесом склону, поехали вдоль ручья. Ручеек был узкий; кое-где он имел в ширину не больше четверти шага. Взглянув на него, я подумал, что бобры не могут жить в таком маленьком ручье; должно быть, старик забыл те тропы, по которым проезжал много лет назад. Мне хотелось спросить его, не сбился ли он с пути, но я не посмел. Держал он путь прямо к скалистым гребням гор.

Мы поднимались все выше и выше и, наконец, увидели широкую круглую котловину между двумя горами. Старик остановил лошадь на склоне горы и, подозвав меня к себе, указал вниз. По краям котловина заросла ивами, осинами и тополями, а в центре виднелись пять запруд, разделенных плотинами, и эти плотины сделаны были бобрами.

Я не верил своим глазам; неужели маленький ручеек, вдоль которого мы ехали, доставлял достаточное количество воды в эти пять прудов?

— Я привел тебя сюда, на этот склон, чтобы ты сразу увидел все пять запруд, — сказал мне Красные Крылья. — Как ты думаешь, много ли можно поймать здесь бобров?

— Много! Больше, чем нужно, чтобы купить ружье, — тихо отозвался я.

Мне было очень стыдно. Я бранил себя за то, что усомнился в старике.

— Когда я в последний раз приезжал сюда — о, сколько лет прошло с тех пор! — было здесь только две запруды. А теперь их пять! Я рад за тебя. За работу! Ты научишься ставить ловушки и купишь себе ружье.

Мы сошли с лошадей и направились к нижнему пруду. Плотина из ивовых прутьев была возведена недавно и облеплена грязью. Несколько троп вели от пруда к роще. Высоко над водой поднимались три новые и четыре старые мазанки[7] — жилища бобров.

— Если считать на каждую мазанку по пяти бобров, старых и молодых, здесь, в этом пруду, водится не меньше тридцати пяти бобров, — сказал мне старик.

Одна из тропинок спускалась к самой воде; земля здесь была еще влажная. Должно быть, по этой тропинке проходили ночью бобры-работники.

Красные Крылья показал мне, как нужно ставить ловушку, и охотно отвечал на все мои вопросы. Прежде всего он объяснил мне, что ловушку следует ставить так, чтобы бобр не вытащил ее на берег или на мелководье, где он может отгрызть попавшую в зажим лапу и убежать.

Затем старик срезал ивовый шест длиной в три шага. Один конец этого шеста был раздвоен, а другой свободно проходил в звено цепи, прикрепленной к ловушке. Мелкие веточки на шесте он обрубил наискось, так, чтобы звено не могло соскользнуть и цеплялось за зазубрины. Ловушка была уже насторожена — в тиски вставлен был сторожок, или подпорка, державшаяся на пружине; достаточно было коснуться ее, чтобы ловушка захлопнулась.

Красные Крылья опустил ловушку в воду и поставил у самого берега, слегка зарыв в грязь, чтобы не отнесло ее на середину пруда. Бобр, подплыв к откосу и вылезая на сушу, упирался передними лапами в берег, а задние болтались в воде; одна из задних ног должна была коснуться сторожка и попасть в тиски.

Поставив ловушку и продев шест в звено цепи, старик опустился на колени у самого края воды и глубоко загнал шест в илистое дно; раздвоенный конец был обращен вверх. Загнал он его косо, так что весь шест был покрыт водой. По обе его стороны он вбил под водой два крепких колышка, верхние концы которых перекрещивались и удерживали шест в наклонном положении; чтобы приподнять его или оттянуть в сторону, нужно было сначала вытащить колышки.

Покончив с этим делом, старик стал черпать рукой воду и поливать склон и то место, где стоял на коленях. Делал он это для того, чтобы бобры не почуяли его запаха. Затем на цыпочках он подошел ко мне.

— Ну вот! — сказал он. — Ловушка поставлена неплохо. Сегодня ночью бобр пойдет в рощу за ветками для плотины и, вылезая на берег, попадет задней ногой в ловушку. Когда сожмутся тиски, он почувствует боль, испугается и подумает, что какой-нибудь враг напал на него с суши. Он повернется и нырнет, увлекая за собой ловушку и цепь. Звено скользнет по шесту и дойдет до раздвоенного конца, с которого не соскочит. Дальше бобр плыть не может; снова он поворачивается и плывет к берегу, чтобы, выбравшись на сушу, отгрызть попавшую в тиски лапу. Но звено застревает на первой же зазубрине, и бобр вынужден остановиться. Он начинает задыхаться и всплывает на поверхность. Трудно тащить ему за собой тяжелую ловушку и цепь, которые влекут его ко дну. Выбившись из сил, разгребает он лапами воду. Набрав воздуха в легкие, он скрывается под водой; потом поднимается еще два-три раза и, наконец, идет ко дну. Несколько пузырьков воздуха появляются на поверхности пруда; все кончено: бобр утонул и лежит на дне.

— Ты говоришь так, как будто сам все это видел! — воскликнул я.

— Да, три раза видел я, как бобр попадает в ловушку, и каждый раз повторялось одно и то же: сначала он нырял, затем выплывал подышать на поверхность и, наконец, шел ко дну, раньше чем я успевал сосчитать до пятидесяти.

— Ты мне сказал, что есть два или три способа ловить бобров.

— Да. Зимой, когда пруды замерзают, нужно прорубить дыру во льду перед одной из мазанок, в которых живут бобры. Если заглянуть в дыру, можно увидеть под льдом входы в мазанку. Вот перед этими-то входами и ставят ловушку. Ее осторожно спускают вниз на палке, а звено цепи скользит по длинному гладкому шесту, который глубоко загоняют в илистое дно, а верхний его конец торчит из проруби. Есть еще один способ ловить этих мудрых зверьков-строителей. Подобно людям, собакам, волкам и другим животным, они очень любопытны: каждому из них хочется знать, что делает его собрат. Этим свойством пользуется охотник. Поймав бобра, он вырезает у него железы, наполненные желтым густым и очень пахучим веществом. Поставив ловушку, он смазывает этим веществом кончик ветки, которую втыкает около самой ловушки в илистое дно так, что верхушка ее поднимается над водой. Первый же бобр, почуяв запах, подплывает к ветке и обнюхивает ее; в это время задняя половина его туловища погружена в воду; одна из задних лап ударяет по сторожку, и ловушка захлопывается. Каждому ловцу бобров нужно иметь это пахучее вещество; не всегда удается поставить ловушку у откоса, по которому бобры вылезают на сушу. Случается, что у берега слишком мелко, и вода не покрывает шеста и ловушки. Тогда следует отыскать другое место, поглубже, и смазать ветку пахучим веществом, чтобы привлечь бобров к ловушке.

— И больше никаких способов нет?

— Расскажу тебе еще об одном. Если у ловца бобров нет пахучего вещества, а у откосов слишком мелко, то следует слегка повредить плотину так, чтобы она пропускала воду. Перед самым отверстием с внутренней стороны плотины охотник ставит ловушку. Вечером бобры выходят из своих жилищ, замечают, что плотина повреждена и спешат ее исправить. Первый же бобр, добравшийся до этого места, попадает в ловушку. Мне этот способ не нравится. Попробуй-ка разрушить плотину, и ты увидишь что это нелегкое дело. Ветки и палки так туго переплетены и так плотно облеплены грязью, что разрушить плотину почти невозможно.

— Как ты добр, Красные Крылья! — воскликнул я. — Ты научил меня ставить ловушки и рассказал мне все, что сам знаешь о бобрах. Теперь, если я услышу, как кто-нибудь восхваляет способ ловить бобров, ему одному известный, я посмеюсь над ним!

— Нет, нет! — перебил старик. — Никогда не смейся над хвастунами и не говори лжецам, что они лгут. Если когда-нибудь ты станешь вождем — а как бы я хотел дожить до этого дня! — помни, что ты должен быть смелым, честным, великодушным и снисходительным к глупцам. А теперь поставим вторую ловушку и пойдем домой.

Вторую ловушку поставил я в дальнем конце пруда и, по словам старика, сделал это не хуже, чем он.

С нетерпением ждал я следующего утра. На восходе солнца я побежал к реке и выкупался вместе с Синуски и волчонком. Потом я пригнал лошадей, оседлал одну из них и поехал к пруду осмотреть ловушки. Собака побежала за мной, а волчонка я посадил в мешок, привешенный к луке седла.

Держа на коленях ружье Красных Крыльев, я проехал через весь лагерь и, осматриваясь по сторонам, ловил взгляды всех встречных. Был я хорошо одет, ехал на быстром коне и вез ружье; мне хотелось, чтобы все любовались мною.

Я догнал двух охотников и вместе с ними доехал до южного рукава реки, где были расставлены их ловушки. Один из них спросил меня, где поставлена моя ловушка, а я ответил уклончиво:

— Там, дальше…

Они засмеялись, и другой охотник воскликнул:

— Мы это место знаем. Скоро мы там с тобой встретимся.

Я приуныл. Мне хотелось, чтобы никто не знал об этих пяти запрудах. Проезжая вдоль ручья, я увидел несколько оленей и лосей, но не пытался их подстрелить, так как спешил взглянуть на ловушки. Чем ближе подъезжал я к запрудам, тем сильнее волновался. Завидев издали нижнюю запруду, я сошел с лошади, привязал ее к дереву и, выпустив из мешка Нипоку, стрелой полетел к ловушке. Добежав до откоса, я остановился и уставился в воду. Ясно разглядел я шест и верхушки колышков, но глубже ничего не было видно. Мне показалось, что шест даже не отклонился в сторону, а тропинка, проложенная бобрами, высохла за ночь. Даром пропали труды старика!

Я был так огорчен, что чуть не заплакал. Медленно поплелся я ко второй ловушке — к той, которую я сам поставил. Потом раздумал, вернулся к откосу и, взяв тонкую палку, стал шарить ею по илистому дну, отыскивая первую ловушку. Я хотел убедиться в том, что она не сдвинута с места.

Вдруг я вспомнил, что накануне, когда старик поставил ловушку, ясно можно было разглядеть первое звено цепи на месте. А теперь его не было видно! Быстро выдернул я колышки, схватил обеими руками шест и начал тащить его из воды. Это было дело нелегкое; я напрягал все силы и, наконец, вытянул шест и цепь, а затем и бобра — большого бобра, съежившегося и окоченевшего. Передние его лапки были плотно прижаты к груди. Я схватил его за хвост, оттащил от пруда и бросил на землю.

Нипока тотчас же прыгнул к нему; я отогнал волчонка, но он вернулся и, громко ворча, пытался укусить мертвого зверька.

Как я был счастлив! Усевшись на землю, я смотрел на бобра, любовался пушистым мехом, широким плоским хвостом и думал о том, какой большой обруч придется взять, чтобы на нем растянуть и высушить шкуру.

Потом я вскочил и побежал ко второй ловушке. Не увидев звена цепи, я понял, что еще один бобр пойман. Быстро вытащил я его на берег, высвободил заднюю его лапку из тисков и положил зверька на траву рядом с первым бобром. Любуясь своей добычей, я считал себя богачом. Мне оставалось поймать еще тридцать восемь бобров, и тогда я могу купить ружье. По пальцам я сосчитал сколько дней уйдет на ловлю. Только девятнадцать дней! Как мало! Меньше чем через месяц у меня будет ружье!

Оставив Синуски и волчонка караулить бобров, я насторожил обе ловушки и опустил их на дно. Затем, связав бобров за задние лапы, я перебросил их через седло, Нипоку посадил в мешок и поскакал домой.

Мать осыпала меня похвалами, и даже бабушка улыбнулась, когда я положил у входа в вигвам двух больших бобров. Они просили меня войти и отдохнуть. Я свое дело сделал и заслужил отдых: они сами отведут мою лошадь на пастбище, сдерут с бобров шкурки и растянут их на обручах для просушки. А на ужин я получу лакомое блюдо: поджаренные хвосты бобров.

Но я не мог усидеть на месте: хотелось мне поскорее рассказать Красным Крыльям об удачной ловле. Я побежал к нему, рассказал все, как было, и объяснил, что снова поставил обе ловушки. Завтра я принесу еще двух бобров, а через девятнадцать дней будет у меня сорок шкурок, которые я обменяю на ружье.

Слушая меня, старик тихонько посмеивался. Должно быть, его забавляла моя юношеская восторженность и вера в удачу. Ну, что ж! Быть может, я ошибаюсь; быть может, не так скоро удастся мне купить ружье. Пожалуй, выпадут и такие дни, когда я буду приносить по одному бобру. Беда не велика! Ружье я все-таки куплю.

Но вдруг я выпрямился и стал оглядывать себя, свою одежду, руки. Провел рукой по лицу и волосам. Что такое? Почему не только старик, но и жены его посматривают на меня и усмехаются?

Я рассердился и воскликнул:

— Почему вы надо мной смеетесь? Что смешного во мне?

— Ничего, ничего, — успокоил меня старик, — а смеемся мы потому, что у меня есть для тебя новость. Долго не придется тебе ловить бобров!

— Как? Почему? Да ведь я должен добыть сорок шкурок!

— Я буду ловить для тебя, сын мой, а ты пойдешь на войну.

— На войну?! — повторил я, не веря своим ушам.

Все громко расхохотались.

— Довольно! — прикрикнул старик на своих жен и, когда они притихли, продолжал очень серьезно: — Улыбались мы, радуясь твоей удаче. Ну, что, доволен ли ты?

— Да, но я ничего не понимаю. Ведь меня ни один отряд не принимал.

— Все это устроила твоя бабушка.

— Бабушка?! — воскликнул я.

Я недоумевал, какое отношение может иметь женщина к войне.

— Да, она, а пожалуй, и я помог немного. Давно уже приставала она к твоему дяде, Быстрому Бегуну, упрашивая его повести отряд против наших врагов, а на тебя возложить обязанность носителя его трубки. Ну и докучала же она твоему дяде! Быстрый Бегун заявил, что не хочет идти на войну; он уже повоевал на своем веку и теперь может отдохнуть. «Да, да! — закричала она. — Отдыхай и толстей! Устраивай пиры в своем вигваме и пренебрегай племянником! Ах, зачем он покинул народ своего отца? Вожди кайна рады были бы вести его по тропе войны!» Кажется, эти слова задели твоего дядю. Старуху он прогнал, сказав, что спорить с ней хуже, чем отбиваться от целого роя ос. Потом он пришел ко мне и долго со мной беседовал. Говорил, что стареет и трудно ему идти на войну. Однако он готов в последний раз повести отряд, если другие вожди отказываются тебя принять. Я сказал ему, что его долг — повести тебя по тропе войны и обучить всему, что должен знать воин. Сейчас он набирает воинов. Завтра утром я для всех вас снова извлеку мою Трубку Грома, а вечером вы покинете лагерь, чтобы совершить набег на ассинибуанов.

Выйдя из вигвама старика, я долго не мог собраться с мыслями. Счастливый выдался для меня день! Утром я поймал двух бобров, а теперь узнал, что меня берут на войну. Это было лучше, чем ловить бобров! «Если меня не убьют, я скоро буду ловцом орлов», — думал я.

У входа в наш вигвам мать и бабушка чистили шкурки бобров. Я остановился и, обращаясь к бабушке, сказал:

— Я слышал, что ты говорила обо мне с Быстрым Бегуном.

— Должен же был хоть кто-нибудь взяться за дело, если мать твоя о тебе не заботится, — проворчала она.

— Быстрый Бегун исполнил твою просьбу. Завтра вечером я вступаю на тропу войны.

Старуха посмотрела на меня, выронила нож, которым чистила шкуру, и, закрыв лицо руками, заплакала. Мать знаком приказала мне уйти. Я вошел в вигвам и сел на ложе из шкур. «Трудно понять женщину, — думал я. — Бабушка моя плачет, хотя и добилась того, чего хотела».


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
огда в лагере узнали, что Быстрый Бегун задумал совершить набег на ассинибуанов, к вигваму его стали стекаться воины. Все хотели попасть в его отряд, потому что Быстрый Бегун пользовался славой непобедимого вождя. Он мог повести за собой всех воинов нашего лагеря, но нельзя было оставить лагерь без мужчин. Очень не хотелось обидеть кого-нибудь отказом, но после долгих совещаний с вождем нашего племени Одиноким Ходоком он объявил, что поведет только три отряда, или братства, входящие в союз братства Друзья: Ловцов, Смельчаков и Бешеных Собак. Сам он возглавлял отряд Ловцов. Кое-кто из этих отрядов уже отправился на войну под предводительством военного вождя племени, Одинокого Бизона. В наш отряд вступили сто восемьдесят человек, считая Быстрого Бегуна и меня.

Поздно вечером послал он за мной и стал перечислять вещи, которые я должен был нести: трубку его, боевой наряд, запасную пару мокасинов, несколько лассо, а также мешок с нитками из сухожилий, шильями, иголками и кусками кожи для починки одежды и мокасинов. Затем он рассказал, какие возлагаются на меня обязанности: я должен был собирать хворост для его костра, готовить ему пищу и днем и ночью быть наготове, чтобы исполнять все его поручения.

На следующее утро Красные Крылья приказал своим женам поставить «вигвам для потения». В этом вигваме должны были собраться мужчины нашего клана, которым предстояло вступить на тропу войны, и в присутствии воинов старик хотел извлечь из-под покрова свою священную трубку.

Когда все было готово, мы вошли в вигвам, оставив у входа одеяла и одежду. Перед вигвамом пылал костер, возле которого лежали раскаленные докрасна каменные глыбы. Красные Крылья уже ждал нас; трубку свою он положил на шкуру, разостланную у его ног. Покрышка вигвама сделана была из старых шкур, сквозь которые просачивался тусклый свет.

Быстрый Бегун сел по правую руку старика, я — по левую; остальные десять человек нашего клана уселись в кружок. Впервые вступил я в священный «вигвам для потения», и мне очень хотелось, чтобы поскорее началась церемония. Но все сидели неподвижно, все молчали. Я так волновался, что едва мог усидеть на месте. Издали доносилось пение священных песен; каждый клан поставил «вигвам для потения», и в этих вигвамах собрались воины, отправляющиеся в поход вместе с Быстрым Бегуном.

«Почему же мы мешкаем в нашем вигваме?» — думал я. Наконец, заговорил старик Красные Крылья:

— Думал я о тропе, лежащей перед вами. О тропе, по которой много раз ступали мои ноги. Отойдя от Мохнатой Шапки, последнего холма в цепи Волчьих гор, увидите вы Каменного Бизона[8], лежащего на открытой равнине. Помните, вы должны остановиться перед ним, помолиться и принести жертву.

— Да, мы не забудем о жертвоприношении, — сказал Быстрый Бегун.

Тогда старик приказал женщинам вкатить в вигвам камни. Кто-то приподнял край шкуры, и раскаленные докрасна камни, опаляя траву, вкатились в круг воинов; палками их столкнули в яму, вырытую в центре вигвама. Красные Крылья окунул в чашу с водой высушенный хвост бизона и обрызгал камни. Раздалось шипение, и густой горячий пар наполнил вигвам. Я чувствовал, что задыхаюсь. Красные Крылья затянул песню Древнего Бизона. Вскоре мне легче стало дышать, и я присоединился к хору. Снова побрызгал старик раскаленные камни; пот струился с меня ручьями. Мы спели одну за другой еще три песни, какие поются при церемонии извлечения трубки. Затем женщины просунули в вигвам углей, и Красные Крылья закурил трубку, выпуская дым по направлению к небу и земле, а также на север, юг, восток и запад. Громко молил он богов послать нам победу, сохранить нашу жизнь и защитить нас на тропе войны. Все мы по очереди сделали несколько затяжек, и церемония была окончена. Мы завернулись в одеяла и, захватив одежду, побежали купаться.

Вернувшись домой, я увидел, что обе шкуры пойманных мною бобров аккуратно натянуты на ивовые обручи. Вычищены они были так, что с внутренней стороны казались белоснежными. Полюбовавшись ими, я пошел к Красным Крыльям поговорить с ним о поставленных мною ловушках. Он меня успокоил; сказал, что если бобры попались в ловушки, то за один день они не испортятся, так как вода в запруде ледяная. Он обещал поехать туда на следующее утро и ловить для меня бобров, пока племя не переселится на другое место.

— Как ты добр и великодушен! — сказал я ему.

Он ответил, что я должен иметь свое собственное ружье; оно понадобится мне, когда я сделаюсь ловцом орлов и буду один уходить в горы. А теперь я шел на войну без ружья. Я знал, что Красные Крылья не может отдать мне свое и остаться безоружным. Пока я не вернусь, он должен будет доставлять мясо не только в свой, но и в мой вигвам, — дело не легкое для слабого старика.

Подходя к нашему вигваму, я услышал пение, и мне показалось, что поет мужчина. Я был так удивлен, что остановился как вкопанный и стал прислушиваться: мужчины никогда не заглядывали в наш вигвам. Наконец, я разобрал слова песни:

— О хо хаи йи йя! Теперь поплатятся враги:

заплатят за зло, какое мне причинили!

Убившие моего сына сами будут убиты,

убиты сыном моего сына! О хо хаи йи ия йя!

Маленькая Выдра! Он, внук мой,

идет отомстить за смерть отца!

О хо хаи йи йя! Охо хаи йи ия йя!

Пела моя бабушка, но мне не верилось, что это ее голос. О, какою ненавистью дышала песня! И привиделись мне окровавленные тела, простертые на равнине, и мертвые, широко раскрытые глаза.

Оборвав песню, старуха крикнула моей матери:

— Не нравится тебе моя песня! Малодушны вы, женщины из племени пикуни. Вам хочется, чтобы ваши сыновья ни на шаг не отходили от вигвама. Я рада, что Маленькая Выдра происходит из другого племени. Ты не можешь его избаловать, он пошел в отца!

— Да я и не балую его, — отозвалась мать. — Я хочу, чтобы он шел на войну, но не брани меня за то, что мне грустно. Мой муж, мой добрый смелый муж покинул меня и не вернулся домой; могу ли я не думать…

— Молчи! Молчи! Ты накликаешь беду! — перебила ее старуха. — Я беру назад жестокие мои слова! Мне так же грустно, как и тебе! И на сердце у меня тяжело. Но скоро он придет. Мы должны скрыть нашу тревогу и встретить его улыбкой!

Потихоньку я отошел от вигвама и долго бродил по лагерю. Они так и не узнали, что я слышал их разговор. А я был рад, что его подслушал. «Значит, бабушка любит и мать мою и меня, хотя сердится и ворчит на нас обоих», — думал я.

Длинным показался мне этот день. Несколько раз навьючивал я на себя вещи, которые мне предстояло нести, и старался разместить их как можно удобнее. Наконец, я решил повесить за спину лассо и сверток с трубкой Быстрого Бегуна, а также мой лук и колчан со стрелами. Коробки[9] с боевым нарядом вождя и мешки с необходимыми в дороге вещами я повесил по бокам. Я тащил на себе громоздкую поклажу, но вещи были не тяжелые.

На закате солнца воины собрались перед вигвамом Быстрого Бегуна, а вокруг толпились провожавшие нас женщины и дети. Быстрый Бегун, Белый Медведь, начальник Смельчаков, и Железная Рубаха, начальник Бешеных Собак, в последний раз курили в вигваме и беседовали с Красными Крыльями.

Мать и бабушка стояли за моей спиной; прощаясь со мной, они обещали заботиться о волчонке Нипоке. В сумерках наши начальники вышли из вигвама, и я занял место позади Быстрого Бегуна, который возглавлял отряд Ловцов. За ними следовали Смельчаки, а Бешеные Собаки замыкали шествие. Все молчали, когда мы проходили мимо вигвамов; женщины были печальные, но не плакали, по крайней мере мы не слышали рыданий. Выйдя из лагеря, мы переправились через реку и двинулись на юго-восток, пересекая равнину.

Когда забрезжила заря следующего дня, мы подходили к порогам реки. Привал мы сделали на склоне холма, с которого открывался вид на речную долину. Здесь мы улеглись и стали ждать восхода солнца. Когда оно взошло, все мы обратились к нему с молитвой. На равнине и внизу у реки паслись стада бизонов и антилоп. Быстрый Бегун приказал пятерым воинам принести для нас мяса. Мы видели, как они спустились в глубокий овраг, тянувшийся по направлению к реке, как крадучись приближались к маленькому стаду бизонов. Овраг круто сворачивал в сторону, и мы потеряли их из виду. Все мы изголодались по мясу и едва могли усидеть на месте.

— Если их постигнет неудача, долго мы не увидим мяса, — сказал один из воинов. — Стадо обратится в бегство и спугнет всю остальную дичь.

— Да, пожалуй, они не убьют ни одного бизона, — отозвался другой.

— Молчите! Зачем вы накликаете беду? — прикрикнул на них Быстрый Бегун. — За такие слова вы двое будете лакомиться одними копытами!

Все мы расхохотались.

Вскоре увидели мы пять облачков дыма, поднявшихся над кустами в овраге. Прогремело пять выстрелов, и стадо обратилось в бегство. Два бизона лежали распростертые на земле, а третий кружился на одном месте. Когда он споткнулся и упал, все мы вскочили и побежали по склону. Четверо воинов начали сдирать шкуры с бизонов, а мы уселись на землю и терпеливо ждали, пока они свежевали туши. Я первый получил куски мяса, приходившиеся на долю отряда Ловцов, и попросил дать мне язык и ребра бизона для моего начальника. Просьба моя была тотчас же исполнена.

Лагерь мы раскинули в большой роще и для каждого отряда разложили семь-восемь маленьких костров. Быстрый Бегун расположился на отдых в тени ив, у самой реки, в стороне от большого шумного лагеря, чтобы смех и болтовня не мешали ему сосредоточиться. Так всегда поступали вожди отрядов.

Хорошо зная обязанности носителя трубки, я не ждал приказаний. Быстро разложил я маленький костер и, набрав несколько охапок травы и листьев, устроил ложе для вождя. На углях я поджарил для него язык бизона, а для себя — кусок мяса. Когда мы поели, он послал меня за Белым Медведем и Железной Рубахой, с которыми хотел выкурить три трубки. Я сидел в стороне, подбрасывал сучья в костер и прислушивался к беседе.

Быстрый Бегун сказал, что предоставляет им право ежедневно выбирать воинов, которые должны караулить в то время, когда мы спим. А в полдень нужно сменить караульных, стоявших на страже с утра. Зашла речь о том, какой дорогой идти нам к неприятельскому лагерю. Мы думали, что ассинибуаны находятся неподалеку от устья Малой реки, впадающей в Большую реку. Железная Рубаха советовал идти долиной Большой реки, пока мы не попадем на след врагов, но дядя мой согласился с Белым Медведем, который предлагал спуститься по реке Медведь к Большой реке, пересечь равнину, дойти до гор Медвежья Лапа, затем пробраться по восточному склону Волчьих гор к большой луке Малой реки.

Докурив третью трубку, Белый Медведь и Железная Рубаха удалились, а дядя отослал меня спать в лагерь, приказав вернуться под вечер. Я направился к кострам Ловцов. Воины курили, болтали, перебрасывались шутками. Кое-кто вздумал надо мной подсмеиваться. Меня спрашивали, нравится ли мне быть вьючной лошадью и много ли надеюсь я захватить трофеев. Но я слишком устал, чтобы им отвечать. Растянувшись в тени высокого тополя, я крепко заснул.

Проснулся я, когда косые лучи солнца обожгли мне лицо. Я сел и не сразу сообразил, где я. Повсюду меж деревьев лежали спящие люди. Крадучись, покинул я лагерь и пошел к тому месту, где отдыхал мой дядя. Видя, что он еще спит, я снова лег и заснул. На закате солнца Быстрый Бегун разбудил меня и послал купаться. В реке уже плескались воины. Холодная вода нас освежила. Выкупавшись, я расчесал и заплел волосы в косы, потом разложил костер и приготовил ужин.

В сумерках вернулись караульные, донесли, что все спокойно, и жадно набросились на еду. Я навьючил на себя поклажу и последовал за дядей в большой лагерь, где он долго беседовал с Белым Медведем и Железной Рубахой; я слышал, как он им говорил, что надеялся увидеть вещий сон, но спал без сновидений.

Мы продолжали путь и переправились ночью через несколько притоков реки Два Священных Вигвама. В течение следующих трех ночей мы шли долиной реки Медведь и, наконец, раскинули лагерь неподалеку от того места, где эта река сливается с Большой рекой. Находились мы на расстоянии нескольких часов ходьбы до форта торговцев Длинных Ножей.

Утром Белый Медведь и Железная Рубаха, отдыхая у нашего костра, завели разговор о торговом форте, о товарах, которыми торгуют белые, и о начальнике форта Длинноволосом (Александр Кульбертсон), женатом на женщине из племени пикуни. Быстрый Бегун заявил, что Длинноволосый — человек храбрый, великодушный и честный; такие люди не часто встречаются среди белых.

После этого разговора мне очень захотелось увидеть форт, блестящие тяжелые ружья и товары, а также белого начальника, который взял в жены женщину из нашего племени.

«Но захочет ли он говорить со мной? — думал я. — О, я постараюсь, чтобы он меня заметил. Скоро я научусь ловить орлов и буду обменивать орлиные хвосты на шкуры бизонов, разные меха и лошадей. Я надену свое лучшее платье и на красивой лошади подъеду к форту. За мной будут ехать мать и бабушка, погоняя табун лошадей, нагруженных мехами. К тому времени я заслужу новое имя. Белый начальник выйдет мне навстречу и скажет:

— Добро пожаловать, Старое Солнце! Входи, входи я угощу тебя!

Потом все мы пойдем в комнату, где сложены товары, и я скажу моим женщинам:

— Я беру только ружье, порох и пули, а оставшиеся меха и шкуры вы можете обменять на что угодно!

Как они будут удивлены и как обрадуются! Они накупят одеял, материи, бус. Мы покинем форт, нагруженные товарами, и все будут нам завидовать».

Вот о чем я мечтал, подбрасывая хворост в костер и поджаривая ребра антилопы для дяди и его друзей. Какой легкой казалась мне тропа, ведущая к славе! И вдруг размышления мои прервались: к костру подбежал человек, возвестивший, что в окрестностях лагеря ясно видны следы конских копыт. По-видимому, всадники проезжали здесь накануне. Услышав эти слова, Железная Рубаха и Белый Медведь вскочили и хотели было бежать к своим отрядам, но мой дядя их остановил.

— Стойте! — сказал он. — Или вы хотите взбудоражить весь лагерь? Сначала успокойтесь, а потом ступайте к воинам и скажите им, что враг находится неподалеку и мы постараемся застигнуть его врасплох. Воины молодые, недавно вступившие на тропу войны, будут рваться в бой. Вы должны их успокоить. Пошлите четверых или пятерых на разведку. Пусть они дойдут до Большой реки, а затем вернутся в лагерь. Теперь ступайте.

Железная Рубаха и Белый Медведь удалились пристыженные, а дядя пробормотал себе под нос:

— Странно! Я ничего во сне не видел. Мой тайный помощник меня не предостерег. Что же это значит?

Он потребовал свою трубку, а затем послал меня сказать начальникам отрядов, что усталые люди — плохие бойцы; пусть воины отдохнут и выспятся. В лагерь я пришел, когда разведчики уже спустились в долину, а караульные занимали свои посты. Передав Железной Рубахе слова моего дяди, я направился к костру Ловцов, улегся на землю рядом с другими воинами и скоро заснул.

Солнце высоко стояло на небе, когда прибежали наши караульные и принесли весть, что в долине показался большой отряд всадников, которые направляются к верховьям реки. Разведчики наши еще не вернулись. По словам караульных, всадники были еще далеко от нас и ехали медленно; воины успеют надеть боевое снаряжение.

Я подбежал к дяде, который крепко спал, и разбудил его. Спокойно выслушав меня, он приказал достать боевой наряд и, затянув военную песню, стал раскрашивать себе лицо.

Еще ни разу я не видел его боевого наряда. Я с любопытством рассматривал рубаху из шкуры ласочки, обшитую скальпами, штаны из мягкой белой оленьей кожи, головной убор, украшенный рогами и орлиными хвостами, и мокасины, расшитые цветными иглами. Щит у него был большой, толстый, окаймленный орлиными перьями. Когда дядя оделся, я залюбовался им. Высокий, сильный, уверенный в себе, он выглядел настоящим вождем. По дороге в лагерь он мне сказал, что я должен находиться подле него, стрелять без промаха и, как бы ни был я испуган, не проявлять ни малейших признаков страха.

— Если меня убьют, — продолжал он, — возьми мое ружье и, что бы ни случилось, не отступай.

Я обещал исполнить его завет.

В лагере нас уже ждали воины, раскрашенные и одетые в боевой наряд. Белый Медведь послал двух человек на склон долины следить за всадниками. Вскоре они вернулись и донесли, что неприятельский отряд приближается.

— Отлично! Чем скорее, тем лучше! — воскликнул Быстрый Бегун. — Следуйте за мной, дети мои! Нас ждет победа!

Он вывел нас на опушку рощи, раскинувшейся на высоком крутом берегу. Внизу справа струилась река, а слева за узкой полоской кустов начинался крутой склон равнины, прорезанный оврагами. Сжимая в руках оружие, мы растянулись на земле под прикрытием кустов и деревьев и ждали сигнала Быстрого Бегуна, чтобы открыть стрельбу. В дальнем конце рощи притаились Смельчаки, затем Бешеные Собаки и, наконец, отряд моего дяди — Ловцы.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
ы не спускали глаз с невысокой гряды холмов, заслонявшей от нас речную долину. Гряда эта была перерезана тропой, которую проложили бесчисленные стада бизонов, ходивших на водопой к реке. Вскоре услышали мы топот копыт, становившийся все громче и громче. Из-за гряды показались всадники, широкоплечие, приземистые люди. Ехали они по десять-двенадцать человек в ряд. Волосы их были разделены пробором, и косы спускались на оба уха. Дядя сказал мне, что это ассинибуаны.

Смеясь и болтая, они приближались к нам; лошади их бежали рысцой. Я заметил, что многие воины вооружены не только луком, стрелами и щитами, но и ружьями. Было их много, очень много, столько же, сколько и нас. Нам предстояло вступить в бой с сильным отрядом ассинибуанов, злейших наших врагов. Мне стало страшно, так страшно, что я почувствовал тошноту. Снова дядя наклонился ко мне и шепнул:

— Не бойся их! Побори страх! Будь смелым!

Я сделал все, чтобы побороть страх. Я призвал на помощь Древнего Ворона, я дал обет Солнцу подвергнуть свое тело пытке, если останусь целым и невредимым.

Я говорил себе, что передо мною убийцы моего отца; мне представляется случай отомстить за него, и отступать я не смею.

Когда враги спустились к подножию холмов, дядя издал наш боевой клич и повел Ловцов навстречу отряду. В то же время выбежали из рощи Смельчаки и Бешеные Собаки; первые напали на врагов с фланга, вторые перерезали им путь к отступлению. Все мы стреляли из луков и ружей; в воздухе гремел наш боевой клич.

Врагов мы застигли врасплох. У многих ружья были в чехлах, и они не могли сразу их вытащить. Несколько всадников упало и несколько лошадей было ранено, раньше чем неприятель открыл по нас стрельбу. Раненые лошади лягались, ржали, метались во все стороны. Наконец, раздался боевой клич ассинибуанов, и враги, с трудом сдерживая испуганных лошадей, начали стрелять. Некоторые лошади пытались вскарабкаться по крутому склону, но срывались и падали, другие пробовали прорваться сквозь наши ряды, потом бросались назад и кружились на одном месте.

Я выстрелил и промахнулся. Вторая моя стрела вонзилась в шею лошади, которая встала на дыбы в тот момент, когда я спустил тетиву. Всадник соскользнул на землю, заревел от бешенства и бросился ко мне, размахивая боевой дубинкой. Из колчана я вытащил три стрелы, теперь у меня оставалась только одна. Если я промахнусь, враг не пощадит меня. Был он рослым и сильным, глаза его горели ненавистью. О, как мне хотелось повернуться и убежать! Но о бегстве нечего было и думать. Я стиснул зубы, прицелился и изо всех сил натянул тетиву.

Я видел, как стрела вонзилась в грудь моего врага. Не мешкая, я выхватил из колчана еще несколько стрел. Заревев от гнева и боли, он левой рукой схватил оперенный конец стрелы и пытался ее вытащить. Он пробежал еще несколько шагов, потом пошатнулся и упал к моим ногам. Я смотрел на него и не верил своим глазам. Уж не во сне ли вижу я мертвого врага, лежащего у моих ног?

— Хорошо, сын мой! Вперед! Стреляй! Стреляй! — услышал я голос дяди.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Он стоял подле меня. Ружье он бросил на землю и посылал стрелу за стрелой в группу всадников, напиравших на нас. Я заметил, как один из них, по-видимому вождь, начал делать какие-то знаки, подзывая к себе всадников. Многие пытались к нему подъехать, но лошади их, обезумев от страха, отказывались повиноваться. Один раненый лежал на земле и звал на помощь; еще секунда — и он погиб под копытами лошадей. Наконец, вождь спрыгнул с лошади, и его примеру последовали все остальные. Гурьбой бросились они к реке, но здесь им путь преградили Бешеные Собаки.

— Скорее! Мы должны их остановить! — крикнул дядя.

Мы побежали наперерез, но опоздали. Бешеные Собаки, не выдержав натиска, расступились, и ассинибуаны пересекли рощу и с крутого берега бросились в реку. На берегу они оставили свои одеяла и дубинки, а многие побросали даже луки и ружья. Река в этом месте была глубокая, но очень узкая, и не мало воинов все время плыли под водой. Но плохо пришлось тем, кто не умел нырять. Мы выстроились вдоль реки и стреляли в пловцов. В последний раз взмахнув руками, они погружались в мутную воду и шли ко дну. Мы так никогда и не узнали, сколько человек здесь погибло.

На противоположном берегу раскинулась большая роща. Когда ассинибуаны выбрались на сушу и скрылись за деревьями, мы прекратили стрельбу. Молча посмотрели мы вниз на реку, потом переглянулись.

Железная Рубаха крикнул моему дяде:

— Вождь, отыщем переправу и догоним врагов!

— А чем ты будешь их убивать? Голыми руками? — откликнулся Быстрый Бегун. — Пусть все пересчитают, сколько пуль и стрел у нас осталось!


Избранное. Компиляция. Книги 1-16


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Избранное. Компиляция. Книги 1-16
се начали осматривать свои колчаны и пересчитывать пули. У меня осталась только одна стрела. Со всех сторон доносились возгласы: — «Ни одной пули!», «А у меня одна!», «Ни одной стрелы не осталось!».

— Так я и думал! Здесь кончается для нас тропа войны! Бешеные Собаки и Смельчаки, отвечайте, все ли у вас целы и невредимы? — крикнул Быстрый Бегун.

Тотчас же послышался ответ:

— Все мы живы! Нет ни убитых, ни раненых.

А из отряда Ловцов один только человек был легко ранен. Немыслимым казалось, что за победу не пришлось заплатить, и, однако, это было так. Воины начали подбирать вещи, брошенные ассинибуанами. Я мечтал завладеть ружьем, но меня опередили и расхватали оружие. Одеяла мы швырнули в реку, а затем спустились в овраг ловить лошадей, оставленных неприятелем. Они рассыпались по склону и мирно щипали траву. Мы окружили их, и мне посчастливилось поймать ту самую лошадь, которую я подстрелил. Кто-то раньше меня схватил волочившуюся за ней веревку, но я показал ему мою стрелу, запутавшуюся в гриве, и получил лошадь. На нас всех не хватило лошадей, и сорок шесть человек должны были ехать по двое.

Затем мы сосчитали убитых и завладели их оружием. Я взял боевую дубинку убитого мной воина; скальпа с него я не снял, так как дядя был свидетелем моего подвига, и я не нуждался в этом трофее. Я был уверен, что видел ружье в руке врага, но сейчас ружья не оказалось, должно быть, кто-то взял его. Трое или четверо ассинибуанов были еще живы, и мы поспешили прекратить их мучения. Убитых мы насчитали пятьдесят два человека, да при переправе погибло не меньше двадцати.

Покинув поле битвы, мы поехали в рощу, где стояли лагерем. Громко распевали мы победную песню пикуни, зная, что нас слышат ассинибуаны, мокрые, полураздетые, скрывающиеся на, противоположном берегу. Дорого заплатили они за то, что вторглись в нашу страну, чтобы совершить на нас набег!

Зашла речь о пяти разведчиках, посланных к низовьям реки.

— Быть может, они убиты, — предположил кое-кто из воинов.

Но другие утверждали, что они скоро вернутся. Так и случилось. Не успели воины снять боевой наряд, как прибежали разведчики. Спускаясь к низовьям реки, они увидели неприятельский отряд, направлявшийся к верховьям, и тотчас же побежали назад. Когда мы тронулись в обратный путь, я посадил одного из разведчиков на свою лошадь. Он так устал, что у него слипались глаза, и я должен был его поддерживать.

На закате солнца Быстрый Бегун послал вперед пятерых воинов и приказал им убить двух-трех бизонов. Мы же должны были ехать медленно, чтобы не спугнуть стада. Вскоре загремели выстрелы, и когда мы подъехали к охотникам, они уже сдирали шкуры с двух больших бизонов. Мясо разделили между отрядами, а мне дали куски, приходившиеся на долю дяди. Теперь Быстрый Бегун уже не искал уединения, мы присоединились к его отряду Ловцов и ужинали вместе с другими воинами.

Быстро пролетел этот вечер. Один за другим воины выступали вперед и перечисляли подвиги, совершенные ими во время боя. Гремела победная песня, воины плясали вокруг костров. Наконец, очередь дошла до меня, и я рассказал о том, как убил ассинибуана. Когда я умолк, дядя обратился к воинам с такими словами:

— Дети мои, все было так, как он говорит. Я сам это видел и горжусь своим племянником.

— Молодец, Маленькая Выдра! Храбрый юноша! Он будет великим воином и защитником пикуни! — закричали Ловцы.

А я так был счастлив, что мне захотелось петь и плясать. Я уже готов был вскочить, но дядя снова заговорил:

— Ловцы! Маленькая Выдра доказал, что он храбрый юноша. Все вы знаете, что он постился, увидел вещий сон и убил большого медведя. А сегодня он совершил подвиг — убил одного из наших врагов. Он готовится к тому, чтобы вступить на тропу ловца орлов.

Дядя умолк.

Я ждал одобрительных возгласов и похвал, но все молчали. Одни посматривали на меня с любопытством, словно в первый раз увидели, другие покачивали головой. Наконец, один из Ловцов сказал:

— Вождь, опасное дело — ловить орлов. Мало кто за него берется. Напрасно поощряешь ты своего родственника. Жизнь его нам нужна, и жалко будет, если она так скоро оборвется. Ты знаешь, что я не трус, и однако я никогда не осмелился бы спуститься в ловушку.

У меня сжалось сердце, когда я услышал эти слова. Затаив дыхание, я ждал, что скажет Быстрый Бегун. И все воины смотрели на него и с нетерпением ждали ответа. Долго он молчал, и, казалось, о чем-то думал. О, как я боялся, что он согласится с Ловцами! Что, если и он считает меня слишком молодым для такой работы?

— Друзья, — произнес он, наконец, — не мне, простому воину и охотнику, указывать путь моему родственнику. Наставник у него — Красные Крылья, жрец Солнца и хранитель Трубки Грома. И по словам Красных Крыльев, этот юноша совершит то, что всем нам кажется невозможным. Не было еще в нашем племени молодого ловца орлов, но я верю, что скоро Маленькая Выдра будет приносить орлов в наш лагерь.

— Будем надеяться, что сбудутся твои слова, — сказал возражавший ему воин.

Остальные молчали и украдкой на меня посматривали. Я читал их мысли: думали они о том, что скоро я уйду в страну Песчаных Холмов. Слова Быстрого Бегуна рассеяли мои опасения. Мне хотелось крикнуть воинам, что недалек тот день когда они будут покупать у меня орлиные хвосты, но я промолчал. Давно уже понял я, что не слова, а дела имеют цену.

На следующее утро я встал на рассвете, разложил три костра в лагере Ловцов и побежал к реке купаться. У костра я высушил волосы, расчесал их и заплел в косы. Воины проснулись поздно, выкупались и принялись за стряпню. Я поел, поджарил мясо для дяди и ушел в лес, захватив с собой две продолговатые коробки, раскрашенные и обшитые мехом, которые я снял с седла убитого мною врага. В них он хранил боевое свое снаряжение. Долго любовался я его боевым нарядом и головным убором, и мне очень хотелось оставить себе эти вещи. Но я поборол искушение, повесил их на ветку тополя и принес в жертву Солнцу. Потом я побежал назад, к лагерю, и ни разу не оглянулся.

Когда караульные вернулись и поели, мы оседлали лошадей, отнятых у ассинибуанов, и тронулись в путь. Еще две ночи провели мы в долине реки Медведь, а к вечеру третьего дня подъехали к лагерю пикуни. Здесь мы сделали остановку, и воины надели боевое снаряжение и раскрасили лица, чтобы торжественно въехать в лагерь. Так как у меня не было боевого наряда, то я мог только раскрасить себе лицо. Потом я густо намазал красной краской ладонь и оставил отпечаток руки на правом плече моей лошади в знак того, что она отнята мною у врага. Лошадь была черная и на ее глянцевитом плече резко выделялась красная рука.

Вскочив на коней, воины запели победную песню и, размахивая скальпами, поскакали к лагерю. Мужчины, женщины, дети выбежали из вигвамов, выкрикивая имена родных и друзей, восхваляя воинов, одержавших победу над ненавистным врагом. Громче всех кричала моя бабушка, пробивавшаяся сквозь толпу женщин. Голос ее покрывал другие голоса. Я слышал, как она называла меня великим воином и мстителем. Растолкав мужчин, женщин и детей, преграждавших ей дорогу, она пробралась ко мне, выхватила у меня из рук боевую дубинку ассинибуана и, размахивая ею, пустилась в пляс, не переставая выкрикивать:

— Маленькая Выдра! Маленькая Выдра! Он убил врага и завладел его лошадью. Великим вождем будет Маленькая Выдра, сын моего сына!

Подошла мать, взяла меня за руку и улыбнулась, а слезы струились по ее щекам. Когда толпа поредела, мать схватила мою лошадь за повод и повела к нашему вигваму, а бабушка шла подле, воспевая мне хвалу. От крика она охрипла и могла только каркать, как ворона.

Перед нашим вигвамом я сошел с лошади и стреножил ее, а мать сняла с нее седло. Войдя в вигвам, я кликнул волчонка. Когда в лагере поднялась суматоха, он испугался и спрятался под звериную шкуру, но услышав мой голос, тотчас же вылез. Я уселся, а он вскочил ко мне на колени и, тихонько повизгивая, лизнул меня в лицо. Обрадовался он мне гораздо больше, чем Синуски, которая лениво повиляла хвостом.

О, как приятно было вернуться домой, сесть на мягкое ложе из звериных шкур, смотреть, как мать хлопочет у костра! Она угостила меня пеммиканом и жареной олениной. Два дня назад, сказала она, Красные Крылья убил большого оленя. Я увидел шкурки бобров, сложенные на земле, и узнал, что они принадлежат мне. Каждый день старик ходил к ловушкам и приносил матери всех пойманных бобров. Было их тринадцать. Как много сделал для меня этот старик! Мать рассказала мне, что каждый вечер на закате солнца надевал он свой боевой наряд, садился на лошадь и разъезжал меж вигвамов, выкрикивая имена отсутствующих воинов и молясь за них Солнцу. Он не пропустил ни одного дня, хотя очень уставал после охоты и ловли бобров.

Поев и отдохнув, я стал рассказывать о неожиданной нашей встрече с ассинибуанами, о битве, о том, как враги наши тонули в реке. Не забыл я упомянуть и о рослом ассинибуане, которого мне посчастливилось убить, когда он замахнулся на меня дубинкой. Я умолк, а бабушка прохрипела:

— Ты выдержал испытание. А теперь нужно складывать вещи. Завтра мы все уложим и на следующее утро тронемся в путь.

— Куда же мы пойдем? — удивился я.

— Мы пойдем по тропе, ведущей к нашему народу, — ответила она.

Я покачал головой.

— Но ты же обещал мне вернуться к кайна!

— Я не говорил о том, когда мы к ним вернемся. И мне не хочется их видеть. Что они для меня сделали? Ничего! А что сделали для меня пикуни? Все! Да, им я обязан всем!

Бабушка завернулась в одеяло, заплакала и вышла из вигвама.

Мать тяжело вздохнула.

— О, как мне надоело слушать об этих кайна! — воскликнула она.

И на этот раз я сказал ей, что мы должны прощать старухе ее слабости. Закутавшись в одеяла, мы направились к вигваму Красных Крыльев.

— Ха! Вот он, мой молодой воин! — приветствовал меня старик, усаживая на ложе из шкур.

По правую его руку сидел Быстрый Бегун и еще пятеро Ловцов. Вслед за нами вошел в вигвам вождь всего нашего племени, Одинокий Ходок, и старшины четырех или пяти кланов. Когда все уселись и стали передавать друг другу трубку, Одинокий Ходок попросил моего дядю рассказать о стычке с ассинибуанами. Дядя начал рассказ и не забыл упомянуть о том, как я сразил одной стрелой рослого ассинибуана. И все эти великие воины захлопали в ладоши и посмотрели на меня одобрительно, а Одинокий Ходок сказал:

— Воины из клана Короткие Шкуры, радуйтесь, что этот юноша входит в ваш клан! Я слышал, что он хочет стать ловцом орлов.

— В жилах его течет кровь Коротких Шкур. Мы ждем от него великих подвигов, — отозвался Быстрый Бегун.

— Если советы мои пойдут впрок, он сделается великим ловцом орлов, — заметил Красные Крылья.

Рассказав о битве с ассинибуанами, Быстрый Бегун заговорил о том, что лежало у него на сердце. В походе он молился Солнцу, приносил жертвы, призывал тайного помощника, но не увидел вещего сна, предупреждающего о близости неприятеля. Неужели теперь с приближением старости лишился он дара видеть вещие сны?

— В ночь перед битвой ты ничего во сне не видел? — спросил Красные Крылья.

— Я видел сон, но он ничего не предвещал. Видел я лагерь пикуни в месяц Спелых Ягод. День был жаркий; мужчины отдыхали в тени вигвамов, женщины сушили ягоды на солнце. Больше я ничего не видел.

— Да разве этого мало? — воскликнул старик. — Это сновидение послано Солнцем. Вот как нужно его истолковать: ты и твои воины одержите победу и увидите месяц Спелых Ягод. Солнце от тебя скрыло близость врага, оно хотело послать тебе неожиданную радость: всем вам суждено было выжить, а врагам вашим пасть в бою.

— Верно, верно! Рассей свои сомнения, друг мой, Солнце тебя не покинуло! — воскликнул Одинокий Ходок.

И все воины с ним согласились. Но меня слова старика не убедили. Я подумал, что каждое сновидение можно истолковать по своему желанию. Конечно, я промолчал, а Быстрый Бегун словно переродился. О битве он рассказывал вяло, без всякого увлечения, думая, по-видимому, о чем-то другом. Но теперь лицо его осветилось улыбкой, он выпрямился, захлопал в ладоши и крикнул:

— Конечно! Как же это я не понял сна? Друзья, вы рассеяли мои сомнения! Теперь я вижу, что ошибался. Одинокий Ходок прав: Солнце меня не покинуло.

Заговорили о другом. Докуривая третью трубку, старшины порешили сняться с лагеря, так как женщины уже запаслись шестами для вигвамов, и провести лето в окрестностях форта Длинных Ножей, к югу от Большой реки.

Когда воины ушли, я сказал Красным Крыльям:

— Теперь я прошел через все испытания, какие ты мне назначил: я постился, я участвовал в бою и убил врага. Долго ли мне еще ждать или я могу стать ловцом орлов?

— Да, я думаю, что теперь ты закален и можешь сделать первую попытку, — ответил старик. — Посетив форт Длинных Ножей, мы пойдем к реке Стрела и в долине этой реки раскинем лагерь. Там ты выроешь ловушку на вершине горы, которая находится к югу от реки. Я знаю, что над ней часто парят орлы.

На следующее утро я поехал вместе с Красными Крыльями к запрудам взять наши ловушки и в обоих мы нашли по окоченевшему бобру. Так как женщины в тот день складывали наши пожитки, то мы со стариком содрали со зверьков шкуры. Растягивая шкуры на обруче, я сказал Красным Крыльям:

— Как жаль, что у меня мало шкур и я не могу купить ружье! Там, на горе, в ловушке для орлов, я бы чувствовал себя в полной безопасности, если бы подле меня лежало ружье.

— Не думай об этом и не беспокойся: быть может, ты еще получишь ружье, — ответил он.

Я спросил, как может это быть, когда мне нечем заплатить за ружье, он только усмехнулся и сказал:

— Подожди и увидишь.

Никогда еще не была моя бабушка такой сердитой и сварливой, как в этот день. Помогая матери укладывать наши вещи, она все время ворчала.

Красные Крылья, бродивший около нашего вигвама, искоса на нее посматривал и, наконец, отозвал ее в сторону. Не знаю, о чем они говорили, но после этого разговора она притихла и охотно стала нам помогать.

На следующее утро мы снялись с лагеря и поехали по горной тропе на юг, к Молочной реке, а оттуда к форту Длинных Ножей, куда прибыли на пятый день. Вожди и старшины в тот же день отправились в форт, и белый начальник (как я уже говорил, звали его Длинноволосый) устроил для них пиршество. Вернулись они вечером и объявили, что кладовые и склады доверху наполнены товарами.

Быстрый Бегун принес своей жене подарок от жены Длинноволосого, которая приходилась ей двоюродной сестрой. Эта была маленькая шкатулка длиной в три ладони, вышиной в две, с круглой крышкой, замком и ключом, раскрашенная желтой и красной краской. В шкатулке лежали иголки, шилья, катушки ниток и связки разноцветных бус.

Жена Быстрого Бегуна пришла в восторг и стала расхваливать белых за то, что они умеют делать не только ружья для мужчин, но и вещи, полезные для женщины. Что может быть лучше такой шкатулки, в которой женщина может хранить под замком все свои сокровища?

Услышав ее радостные возгласы, прибежали соседки и стали любоваться шкатулкой. Слух о ней разнесся по всему лагерю, и перед вигвамом Быстрого Бегуна собралась толпа женщин, которые хотели поглазеть на диковинку. Узнав, что на складе в форте хранится около сотни таких шкатулок и стоят они четыре бобровые шкурки каждая, женщины разбежались по своим вигвамам и потребовали у мужей шкурки. Некоторые мужья согласились сразу; те, у кого шкур было мало, отказали, потому что хотели купить более необходимые вещи. Но нашлись и такие, которые имели много шкур, но ни одной отдать не хотели, так как были бессердечными скрягами и думали только о себе.

Ночь прошла тревожно. Многие женщины легли спать в слезах, многие мужчины, к великому своему удивлению, узнали, что жены считают их скрягами и негодяями. Никогда еще не слыхал я, чтобы женщины так кричали, как в эту ночь. Конца не было спорам. Сотни женщин хотели купить шкатулку, а шкатулок в форте было только сто. Многие уговорили своих мужей отправиться в форт задолго до рассвета и, когда распахнутся большие ворота, первыми войти в комнату, где сложены товары.

Ночью пара за парой, пешком или верхом, они потихоньку покидали лагерь. Когда рассвело, оказалось, что покупателей собралось у ворот вдвое больше, чем было на складе шкатулок. Как они толкались, стараясь первыми войти в комнату с товарами! Женщины, которых оттеснили, уселись на землю и с горя заплакали. Нам рассказали об этом, когда мы только что проснулись, и моя мать смеялась до слез. «Лето, когда женщины покупали шкатулки», надолго осталось у нас в памяти.

Когда взошло солнце, я привел лошадей и вместе с Красными Крыльями отправился в форт; наши женщины ехали позади и везли шкуры и меха. Тяжело было у меня на сердце. Когда-то я мечтал въехать на быстром коне в форт и привезти тюки мехов и шкур, а теперь у меня не хватало шкур даже на покупку ружья. Спускаясь по склону холма, я оглянулся и сказал матери:

— Возьми восемь бобровых шкурок, а восемь дай бабушке. Можете купить все, что вам нужно.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

Мы подъехали к форту. Много я слышал рассказов о нем, но, увидев его собственными глазами, рот раскрыл от удивления. Стены были высокие, толстые, сложенные из четырехугольных кусков сухой глины. По углам возвышались двухэтажные строения с отверстиями, из которых высовывались огромные блестящие желтые ружья. Если бы ассинибуаны, кроу, сиу и змеи все вместе попытались бы влезть на стены и проникнуть в форт, белые, стреляя из этих ружей, стерли бы их с лица земли, как стирает огонь сухую траву прерий.

Сойдя с лошадей, Красные Крылья и я вошли в большие ворота; за ними шли женщины, нагруженные мехами. Старик показал мне дом, где жил начальник форта, комнату, где на полках лежали товары, место, где белые раскаляли докрасна железо и делали из него ножи и наконечники для стрел. Увидел я также склады и жилища служащих. На каждом шагу встречались нам белые, а я и не подозревал, что их так много. Тогда мне и в голову не приходило, что настанет день, когда белые завладеют нашей землей, ограбят нас и обрекут на голодную смерть.

Покупатели толпились у двери дома, где сложены были товары. Они входили туда по очереди, и Красные Крылья заметил, что, пожалуй, нам придется ждать целый день. Вдруг из дома начальника вышел Быстрый Бегун и сказал, что нас зовет Женщина-Птица, жена Длинноволосого.

— Не пойду я к ней, — проворчала моя бабушка. — Что мне там делать? Не люблю я этих Длинных Ножей. Вот если бы это были Красные Куртки, ха, я бы с удовольствием вошла в их дом.

— Молчи, женщина! — прикрикнул на нее Красные Крылья. — Я еще не встречал на своем веку такой злой старухи! Оставайся здесь и стереги меха. Если бы ты вошла в дом белого начальника, нас всех выпроводили бы оттуда!

Бабушка осталась, а мы вошли в комнату с белыми стенами и большим очагом. На полу стояли вещи, которых я никогда еще не видел: стол, стулья, высокое ложе на деревянных ножках. Нам навстречу вышла Женщина-Птица; у нее было красивое лицо и длинные волосы. Я залюбовался ее платьем из желтой материи с большими круглыми синими пятнами. Она пожала руку Красным Крыльям и моей матери, сказала, что рада их видеть, потом взяла и меня за руку и воскликнула:

— А, так это Маленькая Выдра, будущий ловец орлов?

Я был рад, что она позвала нас в свой дом, и сказал ей об этом, но больше ни мог выговорить ни слова. Я был очень смущен и испуган: в первый раз в жизни мне пожали руку. Здороваясь, белые всегда трясут друг друга за руку, и мне этот обычай показался очень странным.

Женщина-Птица угостила нас мясом, кофе, сухарями и патокой. Сухари и патоку я отведал впервые; и то и другое мне очень понравилось. Когда мы поели, в комнату вошел Длинноволосый. Был он высокого роста, широкоплечий, с длинными волосами; шел твердыми шагами и голову держал высоко. Подойдя к нам, он пожал руку сначала Красным Крыльям, потом моей матери и, наконец, мне. С Быстрым Бегуном он уже видался раньше. На нашем языке он говорил хорошо; должно быть, его научила Женщина-Птица. Повернувшись к Быстрому Бегуну, он сказал:

— Так это и есть твой племянник, Маленькая Выдра, о котором ты мне говорил?

Потом он обратился ко мне.

— Я рад, что мы с тобой встретились. Твой дядя говорит, что ты хочешь быть ловцом орлов. Ты еще молод для такой опасной работы, но в жилах твоих течет славная кровь пикуни, а я заметил, что пикуни всегда добиваются того, чего хотят. Что же ты не купишь себе ружья? Я слыхал, что ты мечтаешь о нем.

— Да, мне бы очень хотелось иметь ружье, но шкур у меня мало, и мне нечем за него заплатить, — ответил я.

Женщина-Птица подошла к Длинноволосому и стала ему что-то шептать. Сначала он нахмурился и покачал головой, потом улыбнулся ей и снова повернулся ко мне:

— Если я дам тебе сейчас ружье, скажи, заплатишь ли ты мне сорок шкур за него и пять за порох, когда у тебя будут эти шкуры?

Я так обрадовался, что долго не мог выговорить ни слова. Наконец, я овладел собой, поднял руку к небу и воскликнул:

— Клянусь Солнцем, я отдам тебе сорок пять шкурок, если буду жив!

— Молодец! Я тебе верю. Ружье твое! Ступай и возьми его.

Все мы последовали за ним в соседнюю комнату, где хранились его бумаги и вещи, и здесь он протянул мне ружье, достал жестянку с порохом: пули и четыре коробочки с пистонами, потом снял со стены рог для пороха и мешок для пуль.

— Бери, это все твое, — сказал он мне. — Таких ружей нет у нас в магазине, жена меня просила, чтобы я дал тебе одно из моих.

Как я был счастлив! Я схватил ружье и прижал его к груди.

— Отдай за ружье те шестнадцать шкур, которые ты подарил мне и бабушке, — посоветовала моя мать. — Остальные ты принесешь после.

— Нет, они вам нужны, я не могу взять их у вас, — ответил я.

— Верно, юноша пикуни! Никогда не отбирай того, что ты подарил, — сказал мне Длинноволосый.

Так получил я первое ружье.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16

После полудня, когда мать и бабушка обменивали шкурки бобров и другие меха, я стоял подле и смотрел на них. Каждая купила себе одеяла, нож, красной краски и много бус. Своим покупкам они радовались не меньше, чем я ружью. Даже бабушка улыбалась во весь рот и распевала песни, когда мы верхом возвращались в лагерь.

На Молочной реке мы прожили семь дней. Мне эти дни показались бесконечно длинными, так как я хотел поскорее перебраться к реке Стрела. Вечера я проводил в вигваме Красных Крыльев, и старик рассказывал мне о ловле орлов. Днем я ходил на охоту и брал с собой Синуски и Нипоку. Мне хотелось приучить волчонка к выстрелам; Синуски, его вторая мать, не боялась выстрелов и тотчас же бежала по следам раненого животного.

В первый день я подстрелил белохвостого оленя, и он тотчас же упал. Волчонок нисколько не испугался выстрела, однако не последовал за собакой, когда та подбежала к убитому оленю и вонзила зубы ему в горло. Нипока смотрел то на нее, то на меня и, казалось, не знал, что ему делать. Возвращаясь в лагерь, я подстрелил водяную курочку, и Нипока, увидев, как она трепещет и бьется на земле, бросился к ней со всех ног, а Синуски уселась и стала на него смотреть. Долго он трепал и кусал птицу, вымазал всю морду кровью и, наконец, съел мясо вместе с перьями. В этом отношении он отличался от Синуски, которая не прикасалась к птицам; как и мы, она любила только «настоящее мясо».

Я решил, что в конце концов Нипока научится выслеживать дичь и будет мне хорошим помощником. На следующий день я тяжело ранил белохвостого оленя, который пошатываясь скрылся в зарослях. Не видя его, волчонок, не пожелал следовать за Синуски, бросившейся в погоню. Сдирая с оленя шкуру, я привязал Нипоку к дереву. Мне не хотелось, чтобы он до окончания охоты отведывал мяса или крови.

Вскоре мне удалось поднять еще одного белохвостого оленя, и волчонок видел, как он обратился в бегство. Я выстрелил. Олень упал и покатился по склону. Собака, а за ней и волчонок подлетели к нему, и Синуски схватила его за горло, но тотчас же уступила место Нипоке, который сердито ворчал и подергивал пушистым хвостом. Я сделал надрез на шее оленя и позволил волчонку отведать крови. Теперь я знал, что он будет мне помощником. Вернувшись в лагерь, я долго учил его лежать неподвижно подле меня, пока не позволю ему встать. Оказалось, что научить его этому нелегко, и мне придется с ним повозиться.

Когда наши охотники продали все меха и шкуры, мы снялись с лагеря, переправились через Большую реку и двинулись на юг. К вечеру третьего дня мы раскинули лагерь в долине реки Стрела. Долина была очень узкая; по краям ее вставали высокие скалы. Я слышал о том, что здесь водится много дичи, — как оказалось, рассказчики не преувеличивали. На равнине паслись стада бизонов и антилоп; в глубоких, поросших лесом оврагах на каждом шагу попадались олени, лоси, а на берегах ручьев жили бобры; здесь они не строили плотин, зная, что во время разлива реки ни одна плотина не уцелеет.

В долине реки Стрела предстояло нам прожить долгое время. Вот почему на следующее же утро я отправился на охоту, чтобы привезти мяса для моей семьи и для Красных Крыльев. Сопровождали меня мать и бабушка. Мы поднимались по тропе, ведущей из глубокого оврага на равнину к югу от реки. Поднявшись по склону, мы увидели большое стадо бизонов, двигавшееся нам навстречу и, по-видимому, спускавшееся на водопой к реке.

Мы спрятались за краем оврага, и женщины спешились. Я отдал ружье матери и достал лук и стрелы. Ехал я на быстрой лошади Красных Крыльев и надеялся на удачную охоту.

Ветер дул мне навстречу. Не успел я выехать на равнину, как лошадь моя почуяла запах бизонов, и большого труда стоило мне ее сдерживать. Вскоре увидел я горбы вожаков стада, затем их головы. Я отпустил поводья, и в несколько прыжков моя лошадь примчалась к стаду. Оно круто повернуло и понеслось назад. Наметив крупную самку, я подскакал к ней, натянул тетиву, и стрела вонзилась ей в бок. Кровь хлынула у нее из ноздрей. Не останавливаясь, я близко подъехал ко второй самке и выстрелил, целясь ей в позвоночный столб. Тяжело рухнула она на землю, а я, высматривая животное покрупнее, заметил впереди стада какое-то белое пятно.

Как забилось мое сердце! Неужели посчастливилось мне увидеть белого бизона? В эту минуту стадо, огибая скалу, разбилось на два потока, и я отчетливо разглядел бизона белого с головы до ног.

Лошадь моя мчалась галопом, но я безжалостно ее погонял. Животные передо мной расступились. Я догонял белого бизона. Он увидел меня и побежал быстрее. Моя лошадь от него не отставала, я выстрелил, но ранил его легко. Он высоко подпрыгнул, но не замедлил бега. Никогда еще не видел я такого быстроногого бизона! Он опередил стадо, я мчался за ним. Казалось мне, он слабеет от потери крови.

Взмыленная лошадь напрягала последние силы, но расстояние между мной и бизоном постепенно уменьшалось. Наконец, я подъехал к нему вплотную, и на этот раз не дал промаха. Стрела пронзила ему сердце, и он рухнул на землю.


Избранное. Компиляция. Книги 1-16

Я спрыгнул с лошади и подбежал к нему. Не верилось мне, что на мою долю выпала такая удача. Неужели я действительно убил белого бизона — священное животное, избранное Солнцем?

Мать и бабушка, следившие за погоней, подъехали ко мне. Бабушка громко выкрикивала мое имя.

— Этого белого бизона ты должен принести в жертву Солнцу! — сказала она мне.

Но сдирать шкуру со священного животного мы могли лишь с разрешения жреца Солнца. Мать моя поскакала назад, в лагерь, за стариком Красные Крылья.

Мы подошли к двум убитым мною самкам, и руки наши дрожали, когда мы сдирали с них шкуру и разрезали мясо. Потом мы вернулись к белому бизону, и бабушка сказала, что за всю свою долгую жизнь она видела только четырех священных животных. Однако я на нее рассердился: она хотела, чтобы мы отправились на север, к племени кайна, когда настанет месяц Спелых Ягод и кайна будут строить вигвам в честь Солнца.

Было около полудня, когда на равнину выехали всадники. Красные Крылья и другие жрецы Солнца, а также Одинокий Ходок и старшины кланов ехали впереди, за ними следовали мужчины, женщины, дети. Возле туши белого бизона они остановились и, любуясь убитым животным, стали воспевать хвалы мне, убившему бизона, посвященного Солнцу.

Жена Красных Крыльев, «сидящая рядом с ним», привезла его Трубку Грома и вязанку хвороста. В нескольких шагах от туши бизона разложила она костер. Вокруг него столпились жрецы Солнца и старшины, а подле меня стоял старик Красные Крылья. Он сжег на костре охапку душистой травы и окурил себя дымом, потом спеты были четыре священные песни и извлечена трубка. Высоко подняв ее, старик обратился с молитвой к Солнцу, не забыв упомянуть обо мне, убившем священного бизона.

В жертву приносили мы мясо белого бизона, а также и шкуру, но ее нужно было сначала выдубить и раскрасить.

Затем все встали, приблизились к бизону и по очереди стали сдирать с него шкуру. Отдали мы ее жене Красных Крыльев; она должна была вернуть эту шкуру выдубленной и раскрашенной. Склонившись над тушей, старик воскликнул, обращаясь к Солнцу:

— Тебе оставляем мы священное мясо! Сжалься над всеми нами!

Так закончилась церемония. Люди вскочили на своих коней и поскакали по направлению к лагерю. Красные Крылья аккуратно завернул трубку, передал ее жене и обратился ко мне:

— Идем! Сегодня великий день — ты убил священного бизона, и я покажу тебе, где нужно рыть ловушку для орлов.

Взяв ружье из рук матери, я приказал ей и бабушке отвезти домой мясо двух убитых мною самок; затем я последовал за Красными Крыльями. Ехали мы на юг, к высокой горе, на которой, по словам старика, часто отдыхали орлы. Действительно, когда мы взбирались по крутому склону, над горой парили четыре огромные птицы.

Лошади наши тяжело дышали. Наконец, мы въехали на вершину горы, и я увидел очень узкую площадку длиной шагов в пятьдесят. В восточном конце ее находилась ловушка, до половины засыпанная землей и гниющими листьями. Это была ловушка Красных Крыльев; много лет назад поймал он здесь семь орлов.

Старик сказал мне, что лопата его лежит где-нибудь на восточном склоне, куда он ее швырнул. Я спустился вниз и нашел ее; она была сделана из лопатки бизона и от времени стала желто-зеленой. Спрыгнув в яму, я стал сгребать землю, хворост и листья на мое кожаное одеяло; связав концы одеяла, я передал его старику и тот отнес его подальше от ловушки и высыпал землю на склон горы. Мусора в яме было много, но мы работали не покладая рук, пока ее не очистили. Теперь эта ловушка с прямыми стенами и гладким полом была такая глубокая, что только голова моя высовывалась из ямы. Старик был очень доволен. Снова он повторил, что орлы часто спускаются на вершину этой горы, и здесь начинается для меня тропа ловцов. На обратном пути он пел священные песни, и в лагерь мы вернулись в сумерках.

Утром женщины привезли к ловушке вязанки ивовых палок, а на следующий день я пошел на охоту. Мне нужна была приманка для орлов, и я хотел убить волка и сделать из него чучело.

В этих краях водилось мног