Book: Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-10



Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-10
Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-10
Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-10

Майкл Ридпат

На острие

Моему отцу Эндрю посвящается

От автора

Ни один из персонажей этой книги не имеет отношения к реальным личностям, и любое сходство с какими-либо людьми является случайностью. Все упомянутые в книге компании вымышленные. Фонд «Тетон» не списан ни с какого-либо хеджевого фонда в штате Вайоминг, ни с какого-то иного.

Пролог

Алекс Кальдер наблюдал, как его «торнадо» самостоятельно мчался на скорости пятьсот миль в час и высоте двести пятьдесят футов над сельскими районами графства Хартфордшир. Левая рука Алекса покоилась на рукоятке управления газом, а правая лежала на колене. Аэроплан, получив сигнал от РЛС,[1] предупреждающий об опасности столкновения с наземными препятствиями, слегка скорректировал направление и высоту полета. Пространство проносилось внизу золотым, зеленым и коричневым мельканием фермерских земель, а тень «торнадо» бежала, как казалось Алексу, всего в нескольких метрах от него, словно верный, но призрачный ведомый.

В поле зрения пилота возникла труба, возвышающаяся над цементным заводом примерно метров на шестьдесят. На фоне зеленого ландшафта она чем-то смахивала на белую язву.

– Точка поворота В, – объявил из задней кабины штурман Джако, коренастый выходец из Ливерпуля. «Торнадо» заложил левый вираж, следуя инструкциям программы, тщательно составленной Джако на базе ВВС в Мархэме, в комнате предполетного инструктажа пилотов 13-й эскадрильи. – Экран предупреждения о цели чист, – добавил штурман.

Программа включала пять рекогносцировочных целей, и, кроме этого, Кальдера и Джако ожидала где-то в пути встреча с двойкой истребителей. Если истребители решат воспользоваться для обнаружения цели своими радарами, то прибор предупреждения сообщит им, что их ищут. Если же этого не случится, то им придется полагаться лишь на себя.

Теперь на них надвигались охраняемые валом сланцево-серых облаков коричневатые холмы Уэльса.

– Держись, Джако, – сказал Кальдер, когда «торнадо» резко взмыл над первой грядой. Несмотря на то, что Джако служил штурманом уже пять лет, он все еще страдал от воздушной болезни. Особенно сильно его желудок давал о себе знать, когда самолет шел под управлением РЛС.

Чтобы избежать столкновения, аэроплан метался вверх и вниз, вправо и влево, следуя контурам холмов и долин, – бортовой компьютер выдавал команды, которые мгновенно реализовывались в системе управления. Даже пролетав на «торнадо» год, Кальдер с трудом удерживался, чтобы протянуть машине руку помощи.

Когда они находились над вершиной поросшего лесом холма, их взгляду открылась первая цель – плотина в дальнем конце узкого озера. Кальдер, перейдя на ручное управление, провел машину примерно в ста метрах от цели, чтобы сделать максимально подробную фотографию для специалиста по дешифровке на базе. Инфракрасная видеосистема «торнадо» работала безупречно, а когда они пролетали над плотиной, Джако дал исчерпывающее устное описание сооружения. На обратном пути в Норфолк штурман отредактирует видеозапись и сразу после приземления представит ее интерпретатору снимков вместе с голосовым сопровождением.

Плотина остались позади, и теперь их ждала другая цель в глубине гор Уэльса. Кальдер обожал такого рода полеты. Горный рельеф иногда требует резкого маневра даже на высоте сто метров. Пилот сосредоточил все внимание на холмах за стеклом кокпита, вглядываясь в дисплей и лишь изредка бросая взгляд на подвижную карту.

– Вижу! Бери шестьдесят влево!

Кальдер мгновенно выдвинул рукоятку газа вперед до упора и бросил машину в крутой левый вираж. Противоперегрузочный скафандр плотно обхватил его ноги и живот, чтобы скомпенсировать вызванное ускорением увеличение силы тяжести. Теперь он вел машину низко, над самыми вершинами холмов.

– Враг в направлении четырех часов. Снижается. Расстояние примерно пять миль.

Кальдер бросил взгляд на экран обнаружения цели и увидел след радара истребителя. Это мог быть F-3 с базы ВВС в Конингсби, пытающийся подойти поближе, чтобы пустить в ход ракеты теплового наведения воздух-воздух. F-3 был модификацией «торнадо», но его скорость значительно превосходила скорость GR.IА, на котором летели Кальдер и Джако. В открытом небе у них не было бы никаких шансов на спасение, но в горном районе они могли попытаться стряхнуть истребитель со своего следа до того, как тот выйдет на убойную дистанцию. Несмотря на все чудеса современной электроники, ученые еще не смогли придумать прибор, способный видеть сквозь скалы.

– Слева, перпендикулярно нашему курсу, находится долина, мы можем от них туда уйти! – крикнул Джако.

Кальдер сделал резкий разворот влево и, пролетая над вершинами в долину, даже поставил машину вверх брюхом. При этом он пытался держать самолет максимально низко, чтобы истребитель не мог установить с ними визуальный контакт. Над головой Кальдера с бешеной скоростью проносились кусты цветущего вереска. Продолжая лететь вверх брюхом, он надавил на рычаг управления, чтобы направить нос самолета вниз, в долину, затем вернул машину в нормальное положение. Когда мир встал на свое место, он увидел перед собой узкую зеленую полосу пастбища с пятнышками овец на нем и извилистую, бегущую между холмами речку. К крошечному поселению из домов со сланцевыми крышами вела дорога. В центре деревни стояла часовня. А перед деревней, словно остановившись в воздухе, висел одномоторный самолет. Судя по верхнему расположению крыла, это была «сессна».

«Сессна», естественно не остановилась – Кальдеру просто так казалось. Но это означало, что обе машины идут точно на встречных курсах и должны столкнуться.

– Какого дьявола он здесь делает?! – проорал Кальдер.

В любом случае полет гражданского самолета на такой высоте – чистое безумие. Чтобы охарактеризовать появление «сессны» в центре территории, где обычно развлекаются «торнадо», просто не хватало слов. Летчик скоростной реактивной машины способен заметить встречный летательный аппарат на расстоянии десяти секунд полета. За это время он должен определить потенциальную опасность и избрать нужный маневр, чтобы избежать столкновения. За те же десять секунд самолет должен успеть отреагировать на команду пилота. За десять секунд «торнадо» пролетает почти три километра, а сейчас расстояние между двумя машинами было уже менее полутора.

Кальдер сбросил газ и резко взял ручку на себя. Ему казалось, что «сессна» вдруг выросла в размерах. Нос «торнадо» поднялся, но времени было слишком мало. Когда «сессна» ударила им в борт, чуть слева от кокпита, Кальдер непроизвольно отклонился. Послышался взрыв, и «торнадо» содрогнулся всем корпусом.

– Мы горим! – крикнул Джако.

Кальдер бросил взгляд влево и увидел, что из крыла вырван большой кусок, а левый двигатель объят пламенем. В кабине «торнадо» сверкали красные предупредительные огни, и, извещая об опасности, ревела сирена. Но экипаж и без этого все понимал. Рычаги управления в руках Кальдера казались безжизненными, а начавший набирать высоту самолет вновь выровнялся, прежде чем перейти в пике. Пожар за стеклом кабины запылал сильнее.

Времени оставалось лишь на то, чтобы принять единственно верное решение. Кальдера специально этому учили, и он ни минуты не колебался.

– Приготовиться к катапультированию! – скомандовал он и взялся за выкрашенную в желтый и черный цвета рукоятку. Нос самолета уже начинал смотреть на землю. – Три, два, один… Выход! Выход!

Но прежде чем рвануть рукоятку, Кальдер поднял голову. Перед ним, опасно вырастая в размерах, находилась деревня. Его взгляд остановился на игровой площадке перед школой, пестреющей маленькими фигурками. Самолет устремлялся прямо туда. Он услышал, как с хлопком отскочил колпак кокпита, – это за его спиной катапультировался Джако. Кабина была открыта, и рев воздушного потока заглушал теперь все остальные звуки. В первый момент «торнадо» не послушался его команды, но когда он изо всех сил потянул ручку на себя, едва не вырвав из пола, нос машины каким-то чудом приподнялся. Теперь, вместо того чтобы рухнуть на школьный двор, ему предстояло врезаться в склон холма – возможно, в полутора-двух километрах от последнего дома. Для того чтобы пролететь полтора километра, требовалось около шести секунд.

Выждав две из этих шести и окончательно убедившись, что самолет не рухнет на дома, Кальдер потянул желто-черную рукоятку.

Стропы вокруг его тела натянулись, но больше ничего не произошло. В следующие полсекунды, показавшиеся ему половиной жизни, Кальдер уже решил, что опоздал, как вдруг ракеты под креслом заработали, ограничители прижали его руки к телу, и пилот взлетел вверх, оказавшись в оставленном самолетом воздушном потоке – стене воздуха, двигающейся со скоростью девятьсот километров в час. Кувыркаясь, он услышал сильный взрыв – это «торнадо» врезался в гору, – затем раскрылся вытяжной парашют и кувырки прекратились.

Через несколько мгновений, уже спускаясь на основном парашюте, он ощутил резкую боль в спине. В паре сотен метров от него полыхал «торнадо». Кальдер видел, как языки пламени лижут эмблему его эскадрильи – голову рыси, нарисованную на гигантском хвостовом оперении. Кальдер повернулся, чтобы взглянуть на школу. Та была целехонька, а в поле, с другой стороны поселения, полыхал еще один костер. Это горела «сессна». У ее бедняги пилота не было катапультируемого кресла, подумал Кальдер.

Нет, с его спиной что-то определенно не так.

Земля встретила его – он оказался на скалистом крутом склоне. После нескольких спокойных секунд спуск, к удивлению Кальдера, вдруг резко ускорился, и перед приземлением парашютист едва успел составить ноги вместе. Затем он врезался в большую скалу и погрузился в небытие.

Часть первая

1

Любители конькобежного спорта кружили по небольшому катку в центре Бродгейт-серкл. Они скользили, ковыляли, вращались, спотыкались и падали, при этом неукоснительно выдерживая движение против часовой стрелки. Какой-то нескладный молодой человек, не успевший сменить свой темный, в тонкую полоску, костюм, сражался со льдом, каждый раз удерживаясь на ногах не более пяти секунд. Вначале он вцепился в поручень, а затем, демонстрируя полное невежество, попытался двинуться по часовой стрелке, то есть против течения. Поток конькобежцев расступался перед ним, а затем снова смыкался. Наконец горе-фигурист упал, недоуменно моргая на свет ярких фонарей, но очень быстро поняв свою ошибку, поднялся и влился в поток.

Кальдер улыбался, потягивая шампанское. Он прекрасно себя чувствовал в дружеской, слегка пропитанной алкоголем атмосфере бара «Корни и Барроу», расположенного полукругом над самым катком. Он прекрасно понимал, что сейчас чувствует молодой человек в костюме, поскольку первые два месяца этого года сам плыл против течения, скупая итальянские государственные облигации, в то время как остальные их продавали. Затем он сдался, кардинально изменил направление и сделал два миллиона евро за одну торговую сессию, завершившуюся несколько часов назад. Два миллиона не так уж и много, поскольку за прошлый год его команда принесла своему работодателю сорок миллионов. Но и два для начала совсем неплохо. На бутылку шампанского они, во всяком случае, заработали.

– Посмотри, как это здорово. Может, и нам стоит попробовать прокатиться чуть позже?

Кальдер взглянул на своего нового младшего трейдера и сказал:

– Только не этим вечером, Джен. Как-нибудь в другой раз.

Он содрогнулся всем телом, когда молодой человек в деловом костюме в очередной раз шлепнулся. Лед казался Кальдеру ужасно твердым, и он представил, будто сам приложился об него своей поврежденной спиной. Поспешно покидая «торнадо» восемь лет назад, он получил компрессионный перелом позвоночника – повреждение довольно типичное при катапультировании пилотов. С течением времени последствия травмы стали такими ничтожными, что даже не мешали ему управлять самолетом, однако позвоночник был ослаблен, и риск повторного катапультирования следовало исключить. Конечно, он мог бы пересесть за штурвал менее скоростного летательного аппарата, но это было бы не для него, и Кальдер подал рапорт с просьбой о досрочном увольнении из Королевских ВВС.

Ощущая душевный трепет, он двинулся по следам некоторых своих сокурсников по Кембриджу и в конце концов оказался в Сити. Как показало время, это было правильное решение. У него оказался врожденный талант к операциям с ценными бумагами (так же как и к полетам), и довольно скоро он научился чувствовать рынок и все связанные с ним риски. Это приносило кучу денег и ему, и его работодателю.

По крайней мере, они с Джако были все еще живы, в отличие от пилота «сессны» – тридцатитрехлетнего предпринимателя из Суонси. Парень налетал двести часов, что было достаточно, чтобы начать задирать нос, но явно не хватало для обеспечения безопасности. Он низко кружил над фермой дядюшки, не позаботившись при этом предупредить о своих действиях местную диспетчерскую службу. Возможно, он не сделал этого потому, что ожидал неминуемого запрета на полет.

– Опасаешься, что я дам тебе сто очков вперед? – с улыбкой спросила Джен, словно бросая ему вызов.

– А ты и вправду умеешь кататься?

– Спрашиваешь! Когда я была еще маленькой, мы зимой после школы отправлялись на пожарный пруд за нашим домом и играли в хоккей. Я тогда запросто утирала носы мальчишкам.

– Боюсь, что со мной такой номер не пройдет.

Кальдер всего лишь пару раз становился на коньки, но он всегда верил в свои способности и не сомневался, что выиграет у нее.

– Ты так говоришь только потому, что я девушка?

– Хм-м…

Он почувствовал, что краснеет. Именно это он и имел в виду, хотя и не хотел признаваться.

– Не беспокойся, – усмехнулась Джен. – На сей раз я избавляю тебя от позора.

Дженнифер Тан была американкой китайского происхождения. Впрочем, о ее восточных корнях свидетельствовала лишь внешность, а не манера говорить. Проведя детство и юность в богатом предместье Нью-Йорка и получив ученую степень в одном из престижнейших университетов Бостона, она стала полноправным членом элиты Восточного побережья США.

– Знаешь, в чем беда этой страны? – произнесла Джен, отпив шампанского. – Здесь не бывает нормальной зимы. Вам, ребята, явно не хватает ясного морозного неба и настоящего снега вместо вашей отвратительной серой слякоти. Это так давит на психику, – закончила она, содрогнувшись всем телом.

– Ты к этому привыкнешь, – пообещал Кальдер.

– Пока это вгоняет меня во все более глубокую депрессию.

– Перестань. Лондон не так уж и плох.

– Конечно, нет, – улыбнулась Джен. – Мне, например, очень нравится моя работа. Впервые за долгое время мне по утрам не терпится прийти на службу.

– Я знал, что это будет для тебя несложно. Но мне кажется, что ты все же относишься к своему делу слишком легкомысленно. Погоди, скоро мы заставим тебя делать для нас настоящие деньги.

Джен посмотрела на Кальдера так, словно старалась определить, насколько правдивы его слова, но лицо босса ей ничего не сказало. Кальдер знал, что Джен умна и прекрасно схватывает скрытые пружины торговых сделок. Кальдер руководил группой операций с ценными бумагами в Лондонском отделении крупного американского инвестиционного банка «Блумфилд-Вайс». Его команда состояла из четырех человек, и он имел карт-бланш при операциях с ценными бумагами, действуя за счет банка. Кальдер слыл одним из самых успешных трейдеров и считался восходящей звездой, у него была репутация человека, готового идти на серьезный риск ради большой прибыли. Джен также обладала прекрасным потенциалом, но ей для больших успехов пока не хватало самого главного – уверенности в себе, поэтому Кальдер постоянно мягко и ненавязчиво ободрял ее. Она пришла в его группу в тот момент, когда ее вера в себя оказалась сильно подорванной. Кальдер был готов потратить несколько месяцев на то, чтобы определить, насколько велик урон и не является ли он невосполнимым. Если девушка не войдет в форму к лету, с ней придется расстаться. В течение года на рынке облигаций открывалось не так уж и много возможностей для крупной прибыли, и чтобы их не упустить, Кальдер нуждался в решительных трейдерах.

– О Боже! – простонала Джен. – Взгляни!

Кальдер оглянулся. За стоящим в нескольких футах от них столиком располагалась еще одна группа сотрудников «Блумфилд-Вайс». Коллеги тоже пили шампанское, которое разливал человек с копной черных кудрявых волос, бледным детским личиком и в изящных очках в тонкой оправе. Хотя во всей компании этот человек выглядел самым юным, боссом был именно он. Звали его Джастин Карр-Джонс.



– Не обращай внимания, – сказал Кальдер.

– Не могу, – ответила она. – Давай поищем другой столик.

– Свободных столов не осталась. Кроме того, ты не можешь позволить, чтобы Карр-Джонс тебя запугал.

Джен передвинула свой стул так, чтобы оказаться спиной к компании.

– Я просто не хочу быть с ним рядом, – объяснила она.

– Да, он дерьмо, – подавив раздражение, произнес Кальдер. – Но в банке «Блумфилд-Вайс» работает множество моральных уродов, и тебе надо учиться как-то уживаться с ними.

– Похоже на то, – протянула Джен и, отпив шампанского, спросила: – Тебя это не тревожит?

– Что именно?

– Что в фирме полно всякого дерьма?

– Нет, не очень, – немного поколебавшись, ответил Кальдер. Как-никак он был ее боссом, однако прекрасно понимал, что тон выдавал его подлинные чувства и Джен не могла этого не услышать.

– Думаю, что мне следовало этого ожидать, когда я поступала на работу, – заметила Джен. – Фирма «Блумфилд-Вайс» имеет репутацию брутального монстра.

– Не знаю, – отозвался Кальдер. – Фирма, конечно, славится своей агрессивной политикой, но там трудятся достойные люди, готовые на все ради своих коллег. – Джен одарила босса скептическим взглядом, но тот все же продолжил: – Или по крайней мере эти люди были таковыми. Впрочем, возможно, ты и права, – вздохнул он. – Все меняется. Иногда мне кажется, что подонков уже значительно больше.

– Подонков вроде Карр-Джонса?

– Да, таких, как он.

– Но разве это не повод спросить себя: «Что я здесь делаю?»

– Но такое положение далеко не везде, – покачал головой Кальдер, ощущая, что его план подбодрить Джен и дать стимул к работе терпит полный крах. – «Блумфилд-Вайс» по-прежнему остается лучшей фирмой на рынке облигаций. И лучшего места для обучения ремеслу трейдера тебе не найти.

Джен улыбнулась, но Кальдер понял, что убедить ее до конца ему не удалось.

Мэтт и Нильс, ребята из команды Кальдера, закончив дискуссию о перспективах «Манчестер юнайтед» в стартующем этим вечером очередном туре Лиги чемпионов, поставили бокалы на стол и удалились. Кальдер проверил бутылку: та оказалась пустой. Ему не хотелось менять теплый бар на холодную пустую квартиру, ставшую особенно холодной после того, как ее покинула Ники.

– Может, я закажу еще одну? – спросил он, подняв глаза на Джен.

Она кивнула, и сделала это, как показалось Кальдеру, с подлинным энтузиазмом. Хотя не исключено, что ей просто хотелось ублажить босса. Они открыли вторую бутылку и продолжили приятное времяпрепровождение.

Разливая остатки вина по бокалам, Кальдер вдруг почувствовал, что к столу кто-то подошел.

Он поднял глаза и увидел, что это был Карр-Джонс. Тот пил редко, но когда напивался, хмель очень быстро ударял ему в голову. Этот человек, обычно являясь примером сдержанности и самодисциплины, терял контроль над собой после пары бокалов.

– У тебя, похоже, был хороший денек, Зеро?

– Да. Неплохой, – ответил Кальдер, откликнувшись на прозвище, полученное им пару лет назад после особенно удачной операции по облигациям с зеро-купоном. Он скорее почувствовал, чем увидел, как напряглась Джен. – А как ты? Редко доводится видеть, как вы что-то празднуете.

– Перумаль, вон тот парень за столом, только что закрыл сделку. – Карр-Джонс кивнул в сторону лучившегося счастьем миниатюрного индийца с темной, почти как у негра, кожей. – Сделка размером со слона. Здоровенного слона, со здоровенными ушами и здоровенным слоновьим хером, которым можно трахнуть… которым можно трахнуть… Не знаю, кого можно было бы им трахнуть.

– Неужели он такой большой? – поинтересовался Кальдер.

Карр-Джонс возглавлял группу деривативов – весьма сложных финансовых активов, стоимость которых определяется формулой, выведенной на основе движения различных рынков ценных бумаг. Группа Карр-Джонса получала громадные прибыли, продавая деривативы клиентам, которые в них мало что смыслили. Даже со скидкой на пьяное преувеличение последняя сделка, видимо, принесла инвестиционному банку «Блумфилд-Вайс» серьезные деньги – по меньшей мере десять миллионов.

Карр-Джонс осклабился и слегка качнулся, на его обычно бледных щеках пылали красные пятна.

– Тебе не следовало уходить от нас, Джен, – сказал он.

– Безмерно рада, что так поступила. – Она обожгла его взглядом. – Вне зависимости от того, насколько велик твой слон.

– Точно. Теперь, наверное, ты чувствуешь себя лучше. Операции с облигациями больше отвечают твоим талантам.

– Что ты имеешь в виду?! – выпалила Джен.

– Ничего особенного, – ответил Карр-Джонс с издевательски невинным выражением лица. – Я просто выразил свое мнение. Вот и все. Но взглянем правде в глаза: цифирь в твоем новом деле все же не так сложна.

– У меня нет проблем с цифрами! – возмутилась Джен.

– Да-да. Конечно, нет.

– Оставь свой снисходительный тон. У меня степень магистра по статистике, и получила я ее в Массачусетском технологическом институте. Тебе это прекрасно известно.

Кальдер, понимая, что спорить с пьяным нет смысла, поднял руку, чтобы успокоить Джен, и сказал примирительно:

– Оставь ее в покое, Джастин. Она делает для меня отличную работу, и из нее получится первоклассный трейдер.

– Рад это слышать. – Карр-Джонс хотел глотнуть из своего бокала, но тот оказался пустым. Изучив стоящую на столе между Кальдером и Джен бутылку, он продолжил: – А вы, похоже, прекрасно проводите время.

– Да, – ответил Кальдер, чувствуя, как иссякает его терпение.

– Значит, ты спишь с ним? – спросил Карр-Джонс, обращаясь к Джен.

– Что? – недоуменно переспросила Джен.

– Я спросил, спишь ли ты с ним. Ведь это так. Я не ошибся? Выходит, мои слова о том, что новая работа больше отвечает твоим талантам, соответствует действительности. – Он ухмыльнулся так, словно это открытие доставило ему громадное удовольствие.

Джен залилась краской:

– С чего ты взял?

– Люди говорят. Да об этом все знают.

– Знают о чем?

– О тебе и Зеро. Эй, послушайте, мне это до фонаря. Лишь бы вам было хорошо.

Джен открыла рот, вознамерившись что-то сказать, но, передумав, резко отодвинулась вместе со стулом от стола, схватила пальто и сумку и вскочила. Ее длинные черные волосы рассыпались, скрыв появившееся на лице страдальческое выражение.

– Джен! – крикнул Кальдер, пытаясь остановить ее. Но к тому времени, когда он выбрался из-за стола, Джен уже выбежала из бара.

– Что, дьявол тебя побери, ты это сказал? – рявкнул он, обращаясь к Карр-Джонсу.

– Эта девица чересчур чувствительна, – пожал плечами тот. – Всегда была такой.

Кальдер схватил Карр-Джонса за лацканы пиджака и притянул к себе. Тот попытался сопротивляться, но Кальдер, будучи значительно выше и сильнее, почти оторвал его от пола. Глаза Карр-Джонса за линзами очков округлились от страха.

– Я понимаю, что ты сейчас туго соображаешь, – прошипел Кальдер сквозь стиснутые зубы, – однако завтра утром ты должен перед ней извиниться.

– Но…

Кальдер подтянул обидчика еще ближе к себе и произнес:

– Ты меня понял. О'кей?

Карр-Джонс утвердительно кивнул в ответ.

– А теперь проваливай отсюда! – Кальдер оттолкнул его.

Как раз в этот момент рядом с ними возник управляющий баром.

– Джентльмены уходят, – сказал Кальдер, бросив многозначительный взгляд на верных оруженосцев Карр-Джонса из группы деривативов.

Когда трейдеры удалились, Кальдер извлек кредитную карту и, рассчитавшись за пять бутылок шампанского, мысленно вернулся к вопросу, который задала ему Джен.

Что он делает в этом бизнесе?


Когда такси довезло Джен до ее квартиры в Челси, она немного успокоилась. Начинался дождь. Такси остановилось у тротуара, рядом с огромной лужей. Джен выпрыгнула из машины, ухитрившись оставить туфли сухими, но через миг автобус окатил водой ее брюки. Доехав на старом лифте до шестого этажа, она обменялась хмурым взглядом с живущей напротив пожилой леди, которую, судя по ее почте, звали миссис Пинни. В течение месяца Джен пыталась вести себя как добрая соседка, но отказалась от этой затеи после того, как дама в ответ на слова: «Добрый день, миссис Пинни. Как вы поживаете?» – ретировалась в свою квартиру, что-то буркнув о манерах. «Интересно, что ей во мне не нравится? – размышляла тогда Джен. – Может быть, то, что я китаянка? Или американка? Или просто то, что я пытаюсь вести себя дружелюбно?» В общем, она стала недолюбливать миссис Пинни. А зимой, когда она все чаще возвращалась домой усталой и раздраженной, это чувство начало перерастать в ненависть.

Джен вошла в свою крошечную квартирку. Дождь усилился, и капли воды плясали в пятне желтого света за стеклом на узком балконе гостиной. Когда она задергивала шторы, зазвонил ее мобильный. Это было SMS-сообщение от матери. Та сообщала, что Вивьен стала регулярно появляться ровно в три часа пополудни по нью-йоркскому времени на одном из деловых телевизионных каналов, чтобы выдать три очередных главных совета по биржевой игре. Джен бросила взгляд на часы. Восемь тридцать три. Схватив на кухне упаковку чипсов «Принглз», она врубила телевизор.

На экране была ее телегеничная старшая сестра Вивьен, работавшая аналитиком в крупной нью-йоркской брокерской фирме и ставшая в последние месяцы телевизионным экспертом. Один раз в неделю она выступала с прогнозом курсов ряда ценных бумаг по своему выбору. Слушая, как сестра расхваливает инвестиционную привлекательность какого-то производителя пластикового сантехнического оборудования, Джен довольно кисло подумала, что в манере поведения и в речи Вивьен присутствует некая привлекательность. Казалось, что она понимает, о чем говорит, ей хочется верить. Но Вивьен никогда не отличалась умом и в этом отношении не могла сравниться с Джен. Этот факт – совершенно очевидный для Джен – почему-то оставался незамеченным для родителей. Вивьен следовало бы предсказывать погоду – в этом случае время от времени оправдывалась бы хотя бы часть ее прогнозов.

В ее памяти снова всплыли слова Джастина Карр-Джонса. Как он мог подумать, что она спит с Алексом Кальдером? Да, Алекс ей нравится, и ее жизнь стала намного лучше после того, как она начала с ним работать. Он внимателен, справедлив и прислушивается к ее словам. Как и Карр-Джонс, ее новый босс просто создан для своей работы, но в отличие от Карр-Джонса Кальдер готов объяснить, как у него это получается. Джен была вынуждена признать, что Алекс, с его серо-голубыми глазами и едва заметными V-образными складками на лбу, выглядит довольно мило. Она не могла не заметить наполненного мощной взрывной силой сухого, гибкого тела Кальдера, так отличающего от хлипких торсов ведущих сидячий образ жизни слизняков-трейдеров. Но Джен гордилась своим профессионализмом и ни за что бы не отправилась в постель с боссом.

Надо сказать, что оскорбили ее не слова Карр-Джонса, а то, что за этими словами стояло. Этот тип хотел сказать, что она никогда не достигнет в работе его уровня или уровня других коллег-мужчин, а всем своим успехам в карьере… обязана лишь внешности. Главным достоинством Джен как сотрудницы «Блумфилд-Вайс» была, как полагал Карр-Джонс, ее готовность оказывать сексуальные услуги. Она вспомнила, как примерно год назад, вскоре после ее поступления на службу, Карр-Джонс попросил ее принять участие в его вечерней встрече с весьма важными клиентами. Когда она встретилась с боссом в вестибюле, на ней был брючный костюм от Армани, обошедшийся ей в две тысячи долларов. Едва взглянув на нее, Карр-Джонс велел ей отправиться домой и надеть самую короткую из ее юбок. Переодевшись, Джен должна была присоединиться в ресторане к нему и его клиентам. Она поступила так, как он просил, и позже пожалела об этом.

Карр-Джонс, похоже, относился так ко всем женщинам. Другой женщиной в его группе была весьма крупная блондинка – англичанка по имени Тесса, которую вполне устраивало такое к ней отношение. Более того, она научилась извлекать из него пользу. Но Джен просто не могла вести себя подобным образом. Дело усугублялось тем, что Карр-Джонс лишь недавно вернулся из двухгодичной командировки в Японию, где на него сильное впечатление произвели развлекавшие его клиентов гейши. Джен иногда казалось, что в бизнесе ей уготована роль кроткой домашней гейши. Она надеялась, что, перейдя в группу Кальдера, избавилась от Карр-Джонса, но тот постоянно находился поблизости и его высокомерные насмешки по-прежнему вызывали у нее негодование и стыд.

Вивьен, похоже, просто потешалась над ней с расстояния в три тысячи миль. Джен нажала кнопку на пульте дистанционного управления и переключилась на CD. Рэп. Когда-то она терпеть не могла такую музыку, но через несколько месяцев после прибытия в Лондон купила альбом Эминем. Затем еще один. И почти сразу – третий. Джен любила включать звук на полную мощность, и исполненные злобы слова действовали на нее словно очищающий душ.

Ей очень не нравилась та женщина, в которую она постепенно превращалась: мрачная, озлобленная, вечно в плохом настроении. Кроме подруги, с которой она познакомилась еще в колледже и карьера которой складывалась столь же скверно, друзей в Лондоне у Джен не было. Погода здесь была отвратительной, ночи длинными, на рынке бумаг никогда не соблюдались условия, которые вроде бы все клялись соблюсти. Ей очень хотелось прикончить миссис Пинни и дикторшу, которая каждое утро будила ее своим идиотски радостным предсказанием очередного промозглого и унылого дня, получая от этого, судя по тону, несказанное удовольствие. Джен уже не верила тому, что она сказала Кальдеру. Ничего на самом деле не изменилось после того, как она начала на него работать. Кого она пыталась обмануть? Видимо, только себя.

Ведь Джен не всегда была такой. Поступая в Нью-Йорке на работу в «Блумфилд-Вайс» сразу по окончании Массачусетского технологического института, она была восторженной оптимисткой, готовой вкалывать изо всех сил и обязательно преуспеть и полной решимости получать от своей работы подлинное удовольствие. Ей нравилось расчленять самые сложные транзакции на отдельные компоненты, а затем снова соединять их. Поскольку ей это всегда прекрасно удавалось, она получила завидный пост в Лондоне под началом одного из самых успешных сотрудников «Блумфилд-Вайс» – Джастина Карр-Джонса.

Ей не следовало реагировать на его выходку. Он был пьян и не понимал, что несет. Ведь теперь он даже не был ее боссом. Девушка знала, что родители сказали бы ей: «Наплюй на него, Джен». Если она продолжит трудиться не жалея сил, все в конце концов будет в полном порядке. Так, как произошло с папой: он прибыл в Америку из Китайской Народной Республики в 70-х годах аспирантом, изучавшим физику элементарных частиц, и стал одним из всемирно известных специалистов по технологии микроволновых фильтров. Ведь даже доход ее сестры, всегда получавшей на экзаменах посредственные оценки, сейчас, когда она работает на Уолл-стрит, составляет несколько сотен тысяч долларов в год. Только не надо ныть и жаловаться. Надо собраться и показать всем, кто здесь лучший.

Однако Джен была не только китаянкой, но и американкой. В Колледже свободных искусств, расположенном в поросших лесом холмах западного Массачусетса, ей внушали, что женщины имеют равные права с мужчинами и что к ним должны относиться точно так же, как к мужчинам. Более того, говорили ей, женщины просто обязаны требовать соблюдения своих прав. Жалоба – это не проявление слабости, а демонстрация силы. Если сильные женщины не будут стоять за себя, то мужчины, подобные Джастину Карр-Джонсу, станут пользоваться их слабостью.

«Я, черт побери, буду сильной и не позволю ему выйти сухим из воды», – думала Джен.

Но ей, видимо, следовало бы прислушаться к родителям. В этом случае она смогла бы прожить достаточно долго, чтобы увидеть их снова.

2

Кальдер сидел перед своими экранами, анализируя информацию, которая поступала из множества разнообразных источников. Четыре больших жидкокристаллических монитора, в свою очередь разбитых на несколько окон, показывали брокерский куртаж (зеленым по черному), таблицы Excel (красные и синие на зеленом фоне), новости от Блумберг (оранжевым по черному) и Рейтер (черным по белому), а кроме того, первичные записи сделок, корзину входящих сообщений, веб-браузер и фьючерсные цены на крупнейших биржах трех континентов. Поскольку информация приходила в реальном времени, цифры то и дело мигали и вспыхивали, а изменение некоторых из них даже сопровождалось звуком. Два спикера время от времени потрескивали и выдавали новые сведения. Один из них был связан с брокером, услугами которого Кальдер пользовался чаще всего, а через второй осуществлялся контакт с торговыми площадками «Блумфилд-Вайс», расположенными в дюжине часовых поясов по всему земному шару.



За время службы в Королевских ВВС Кальдер научился перерабатывать информацию мгновенно. Помимо стандартных приборов навигации реактивного самолета, на его «торнадо» был установлен аппарат, переводивший все, что видел пилот, в линии и цифры на подвижной карте, следящий за рельефом местности радар и РЛС, оповещая о появлении других действующих радаров в зоне полета. К тому же находившийся за его спиной штурман постоянно информировал о показаниях всех своих приборов. Но и это еще не все. За пределами кабины мимо него со скоростью девятьсот километров в час проносились картины неба и земли. Именно тогда Кальдер научился сортировать информацию и принимать решения за секунду. Теперь в его распоряжении были часы, но решения приходилось принимать не менее трудные.

Кальдер следил за монитором, а из-за экрана на него скалился Гомер Симпсон. На идиотской фигуре из желтой пенистой резины виднелись следы многочисленных попыток Кальдера от него избавиться. Он бросал Гомера на пол, бил им о стену, топтал ногами, а однажды даже поколотил. Гомер Симпсон ему никогда не нравился. В первый же день работы Кальдер отправил его в ближайшую мусорную корзину, но, как оказалось, только для того, чтобы после ленча обнаружить его на прежнем месте. Вечером он утащил его из офиса и по пути домой отправил в свободный полет за окно машины, но на следующее утро ненавистное чучело снова обреталось на своем месте. Кальдер дошел до того, что, прихватив Гомера домой, похоронил его в мобильном мусорном контейнере, но и из этого ничего не вышло. Когда Алекс понял, что кто-то из коллег-трейдеров прикупил целую партию фигурок, он, прекратив борьбу, принялся размышлять, насколько большой может быть эта партия.

Гомер не имел никакого представления о том, что происходит на рынке итальянских государственных облигаций. Не знал этого и Кальдер. Кто-то отчаянно продавал эти облигации. Продавал и продавал. Продавец рисковал заработать серьезные неприятности, поскольку, как только цены более или менее восстанавливались, он выбрасывал на рынок новый лот. Кальдер обратился к бирже слухов и услышал там предположение, что продавцом является некий тип по имени Жан-Люк Мартель, управляющий каким-то хеджевым фондом из своего убежища в Скалистых горах. Кем бы этот Жан-Люк ни был, он, видимо, сумел сколотить солидный капитал.

Хеджевые фонды считались наиболее изощренными игроками на рынке. Они продавали и покупали краткосрочные обязательства и вели игру на всех рынках по своему выбору. Они проявляли активность на рынках облигаций и акций, валюты и нефти, на фьючерсных рынках свинины и предсказаниях погоды. Многие из этих фондов были крошечными и вполне удовлетворялись малой прибылью, но другие делали громадные ставки и срывали огромные куши. В число последних входил и фонд Мартеля. В данный момент Жан-Люк проводил многомиллионную операцию с итальянскими государственными облигациями. Облигациями он не владел, но продавал их в надежде сделать большие деньги после того, как цены упадут и он сможет их скупить по дешевке.

Но в действиях этого парня не было никакого смысла. Цены на итальянские облигации, известные как ВТР, и без того находились на низком уровне. Они стоили значительно меньше, чем их французские или немецкие аналоги. Итальянская экономика находилась в плачевном состоянии. А Европейский центральный банк, убоявшись неожиданного экономического роста Франции и Германии и опасаясь, что дракон инфляции выползет из своей берлоги после двенадцатилетней спячки, весь год увеличивал свои учетные ставки. Италия же, находившаяся в разгаре рецессии, вела отчаянную борьбу. Безработица в стране резко возросла, бюджетный дефицит вышел из-под контроля, и высокие учетные ставки были ей нужны меньше всего. Но что-то сделать с этим Италия была не в силах. Она входила в еврозону, и ее долг исчислялся в тех же валютных единицах, что и долги Германии, Франции или иных членов сообщества. Учетные ставки для нее устанавливал находящийся во Франкфурте Европейский центральный банк. Выхода для нее не было. Пара экономистов-маргиналов да бывший, ныне впавший в немилость, министр финансов убеждали правительство Италии отказаться от евро. Но это было не больше чем фантазия. Когда принималось решение о переходе на евро, «Блумфилд-Вайс» нанял множество экспертов, и те доказали, что любая угроза выхода из зоны явится чистой фантазией. Позже мнение юристов было освящено Маастрихтским и Амстердамским договорами и стало частью европейского законодательства, имеющего преимущество перед национальными законами. Таким образом, Италия оставалась с евро, а еврозона – с Италией.

До тех пор, пока Италия оставалась в еврозоне, ее облигации должны были котироваться на рынке гораздо ниже, чем французские или немецкие эквиваленты.

В Италии только что разразился очередной коррупционный скандал, и премьер-министр подал в отставку. Вместе с ним, естественно, рухнуло и все правоцентристское правительство. В результате стране примерно через месяц грозили внеочередные выборы, что еще сильнее подрывало рынок облигаций. Но в Италии выборы шли почти непрерывно, и в предстоящем голосовании Кальдер не усматривал ничего особенного.

Он вгляделся в экраны. ВТР стояли очень низко. Может быть, стоит подкупить немного, чтобы снова сгореть? В нижней части спины он ощутил тупую боль. Старая рана предупреждала его – будь осторожен.

Он оглянулся в поисках Джен. Ему надо было задать вопрос, и он вовсе не рассчитывал получить на него ответ. Джен еще не пришла. Кальдер посмотрел на часы, висевшие на стене торгового помещения чуть ниже здоровенного логотипа «Блумфилд-Вайс». Девять тридцать. Время для начала работы довольно позднее, а для места, где заключались сделки, даже очень позднее.

– Мэтт, ты слышал что-нибудь от Джен?

– Нет, – ответил Мэтт, не прекращая вводить в компьютер текущие цены.

– А ты, Нильс?

Рыхлый голландец отрицательно покрутил головой, продолжая говорить по телефону. Все трейдеры всегда уверены в том, что способны одновременно вести по меньшей мере три беседы.

Кальдер нахмурился. Этот чертов Карр-Джонс! После того как Кальдер потратил столько времени, чтобы незаметно повысить самооценку Джен, придать ей уверенность в себе, этот тип ухитрился за каких-то пять минут пустить все его усилия насмарку. Если Джен не сможет забыть о мерзавце, то в группе от нее не будет никакой пользы. Очень жаль.

Кальдер посмотрел в сторону расположенной неподалеку от него группы деривативов. Карр-Джонс стоял, прижав к уху телефонную трубку. Он был трезв и совершенно спокоен. На манжетах его рубашки сверкали запонки, галстук был туго затянут, брюки отлично выглажены. Он выглядел юным, словно школьник, и казался учеником привилегированной частной школы, хотя окончил заурядное учебное заведение в Южном Уэльсе, о чем Кальдеру было известно. Группа деривативов располагалась чуть в стороне от других подразделений, что способствовало установлению некоторой дистанции с коллегами, которую эта команда пыталась всячески поддерживать. Они считали себя элитой лондонского отделения «Блумфилд-Вайс», новаторами, финансовыми инженерами XXI века и, что самое важное, людьми, которые делают действительно большие деньги.

Это соответствовало действительности. За первый год после возвращения Карр-Джонса в Лондон его группа сделала сто тридцать два миллиона долларов. Сумма на фоне успехов остальных групп выглядела просто непристойно.

Кальдер неторопливо приблизился к Карр-Джонсу, который, делая вид, что не замечает его, продолжал говорить по телефону. Алекс спокойно ждал.

В конце концов Карр-Джонс положил трубку и повернулся к Кальдеру.

– Джастин, ты помнишь вчерашний вечер?

– Я помню, что ты на меня наехал, – ответил Карр-Джонс.

– И ты не помнишь, что сказал Джен?

– Извини, у меня много работы. – Карр-Джонс потянулся к трубке.

– Ты обещал перед ней извиниться.

– Ты мне угрожал. – Карр-Джонс начал набирать номер.

– Ты был пьян.

Карр-Джонс откинулся на спинку кресла и, не отнимая трубки от уха, произнес:

– Так же как, я полагаю, и ты. Именно поэтому я забуду о твоей выходке. О, привет, Клаус, – продолжил он, наклонившись и мгновенно переключившись на ласковый тон профессионального трейдера. – Как дела? – Он бросил Кальдеру короткую улыбку и отвернулся.

Алекс покачал головой и возвратился к себе. Разве можно работать с подобными людьми?

Десять минут спустя появилась Джен. Она была одета как обычно – в белый топ и дорогой брючный костюм черного цвета. Поставив свой тонкий кейс на рабочий стол рядом со столом Кальдера, она села, не снимая пиджака, и уперлась взглядом в монитор. Всем своим видом она демонстрировала спокойствие.

– Доброе утро, Джен, – улыбнулся Кальдер.

– Прости за опоздание. – Она не сводила глаз с монитора.

– Как только ты ознакомишься с состоянием рынка, мне хотелось бы потолковать с тобой об Италии. Она снова ведет себя очень странно.

– О'кей.

– С тобой все в порядке? – внимательно глядя на нее, спросил Кальдер. Ему было ясно, что что-то не так.

– Мы можем поговорить? – спросила Джен, глядя ему в глаза.

– Конечно.

– Но только в приватной обстановке.

Кальдер слегка нахмурился и провел Джен в одну из расположенных по периметру торгового зала застекленных кабинок, предназначенных для конфиденциальных встреч с клиентами. Однако в основном эти укромные уголки служили местом, где завязывались интриги, рождались и обсуждались слухи, анализировалась политика, плелись заговоры и планировались покушения на недружественные корпорации. Кальдер ненавидел эти кабинетики. Его обеспокоило, что Джен прихватила с собой кейс.

Когда они уселись за маленький стол друг напротив друга, Алекс бросил:

– Выкладывай.

– Я хочу подать жалобу на Карр-Джонса, – сказала Джен.

Кальдер недовольно скривился. Начало беседы ничего хорошего не сулило.

– Формальную?

Джен порылась в кейсе и извлекла зеленую папку, стянутую тонкой резинкой, на которой крупными буквами значилось: «Правила взаимоотношений персонала в „Блумфилд-Вайс“». Прочитав эти слова, Кальдер нахмурился. Джен открыла папку на странице с желтой закладкой: «Раздел II. Сексуальные преследования и дискриминация по половому признаку».

– Здесь сказано, что я первым делом должна подать жалобу своему непосредственному начальнику. То есть тебе.

– Не делай этого, Джен.

– Вот возьми. – Она передала ему лист бумаги.

Кальдер быстро прочитал текст. Джен лаконично рассказывала о конфликте, имевшем место прошлым вечером, и заявляла, что это был лишь последний инцидент в цепи событий подобного рода. В заключение она требовала, чтобы компания приняла необходимые меры. Внизу страницы красовалась начертанная остроконечными буквами подпись.

Алекс аккуратно положил листок перед собой на стол и спросил:

– Ты действительно этого хочешь?

– Да, я требую, чтобы Карр-Джонс был подвергнут дисциплинарному взысканию.

– Не сомневаюсь, что ты этого хочешь, но взыскания не будет.

– Почему, черт побери?! Ты там присутствовал и все слышал.

– Да, я там был и согласен, что его поведение не лезет ни в какие ворота и полностью противоречит… правилам взаимоотношений… Но это… – Он подвинул заявление ближе к ней. – Это только ухудшит положение.

– Почему?

– Да потому что здесь, в Лондоне, Карр-Джонс приносит банку самую большую прибыль. И не только в Лондоне, если на то пошло. Джастин – один из самых успешных сотрудников фирмы. Как человек парень – полное дерьмо. Он сделает из тебя отбивную, и твоей карьере придет конец. Я не смогу тебя защитить.

– Не верю своим ушам! Я-то полагала, что ты поддержишь меня в этом деле.

Его слова явно ее потрясли.

– Я поддержу тебя, Джен. Но думаю, что в этой фирме, если ты продолжишь работать на меня, тебя ждет прекрасное будущее. У тебя тонкое чутье, отличные мозги, и я сделаю все, чтобы у тебя была хорошая тренировка и практика. Карр-Джонс не сможет помешать тебе добиться успеха, если ты сама не предоставишь ему подобной возможности. А своим заявлением ты ему такую возможность даешь.

– Ты его просто покрываешь.

Кальдер, пытаясь сохранить спокойствие, сделал глубокий вдох и сказал:

– Я никого не покрываю, а лишь пытаюсь рассуждать логично и разумно…

– Выходит, я поступаю нелогично?! – выпалила Джен.

– Выходит лишь то, что ты готова принять очень скверное решение, а я хочу тебя остановить.

– Ты пытаешься отговорить меня открыть для всех истинное лицо этого якобы весьма полезного для банка типа?

– Перестань, Джен. По отношению ко мне это несправедливо, и тебе это известно. Но я могу всего лишь поговорить с Карр-Джонсом и заставить его извиниться.

– Он никогда не извинится.

– Другого выхода у него не останется.

– Даже если Карр-Джонс и произнесет требуемые слова, думать он будет совершенно иначе. Как бы то ни было, я хочу, чтобы на него было наложено взыскание. Официально.

– Ничего не выйдет.

– Я прошу, чтобы ты передал мое заявление в отдел по работе с персоналом.

– Я не стану это делать.

– Здесь сказано, – Джен постучала пальцем по папке, – что если я не добьюсь удовлетворительного ответа от своего прямого руководителя, то имею право обратиться в отдел по работе с персоналом.

Кальдер взглянул на листок, а затем поднял глаза на Джен.

– Прости, но у меня нет желания помогать тебе губить свою карьеру. Ты, если хочешь, можешь сама отнести бумагу. Но я очень серьезно советую тебе этого не делать.

Джен обожгла Кальдера взглядом и, не говоря ни слова, захлопнула папку и сунула ее вместе с заявлением в кейс. Через несколько мгновений она уже сидела за своим столом и звонила в отдел по работе с персоналом, чтобы договориться о немедленной встрече. Кальдер покосился в сторону Карр-Джонса, который говорил по телефону, не подозревая о том, что происходит с ним рядом. Мерзавец. Кальдер восхищался отвагой Джен, и если бы имелась хотя бы малейшая возможность, что негодяй получит выволочку, то он, безусловно, поддержал бы ее. Но он был абсолютно уверен – никаких шансов на успех у Джен нет.

Когда Джен, прихватив кейс, двинулась на рандеву с представителями отдела по работе с персоналом, Кальдер загрустил. Ему было очень больно наблюдать, как перспективный трейдер губит собственную карьеру.

3

Жан-Люк Мартель потянулся всем своим длиннющим тощим телом и, повернувшись на кожаном вращающемся кресле стоимостью четыре тысячи долларов, взглянул на рассвет. Тонкие розовые пальцы лучей все еще прятавшегося за горами солнца уже ласкали поросшие лесом заснеженные склоны хребта, прочесывая голубое небо над горами. Город Джексон дремал внизу в своей норе – долине Змеиной реки, вдоль которой тянулась тропа, пересекающая этот район Скалистых гор. Мартель любил начинать работу рано, когда рынки Лондона и Франкфурта еще действовали вовсю, а в Вайоминге только-только начинался день.

Два десятка лет назад он поменял удушье полного разного рода ограничений парижского финансового сообщества на бурные и безалаберные рынки Нью-Йорка. Через десять лет, когда он почувствовал, что полностью овладел ими, ему стало казаться, что не ведающая различий, безжалостная политика инвестиционного банка, в котором он трудился, ограничивает его возможности. Поэтому он основал свой фонд в этом горном раю, чтобы завладеть мировыми рынками, находясь от них на почтительном расстоянии. Дела пошли успешно. Потрясающе успешно. Миллион долларов, вложенный в фонд «Тетон» в 1994 году, превратился сейчас почти в двадцать миллионов. В 1998-м он сделал хорошие деньги, продав иены, которых не имел, и в том же году нажился на крахе хеджевых фондов. С 1999 по 2001-й он успешно работал на «НАСДАК». В 2003 году, всего за несколько месяцев до вторжения в Ирак, Жан-Люк удачно продал партию нефти. Свои операции он производил, используя все рычаги влияния, и, естественно, на заемные средства. Почти каждое колебание рынка на один доллар приносило фонду «Тетон» десять баксов.

Мартель мнил себя философом поведенческой революции, как он любил говорить. Он мог в самых удивительных комбинациях цитировать Фрэнсиса Галтона, Даниила Бернулли, Чарлза Дарвина и Ричарда Талера. Мартель считал, что ведет операции только на научной, фундаментальной основе. В то время как другие трейдеры использовали слово «фундаментальный» для характеристики положения отдельных фирм на финансовом рынке, Жан-Люк подразумевал под этим человеческую природу, и в первую очередь те черты, которые господствовали на рыночных площадках: алчность, страх, эйфорию и склонность к панике. Но более всего Мартель верил в простую истину, усвоенную им еще в юношеском возрасте за покерным столом: победителем всегда оказывается игрок с самым глубоким карманом.

Удачи принесли ему некоторую известность на финансовых рынках, но за их пределами он все еще оставался никем. Подобная двойственность его нервировала и злила: он самый талантливый и удачливый инвестор в мире, а мир не спешит это признать. Особенно сильно его раздражали два человека: Уоррен Баффет, умение которого сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как его состояние прирастает новыми миллиардами, помещала этого бизнесмена в сравнении с Жан-Люком в совершенно иную весовую категорию, и Джордж Сорос. Но последнего по крайней мере Мартель мог даже и превзойти.

Сорос перестал быть активным игроком на финансовом рынке, но по-прежнему славился в мире как самый успешный оператор хеджевого фонда. Его фонд «Квантум» получил невероятную прибыль в 80-90-е годы. Если верить слухам, то только в 1992-м, проведя удачную операцию против Банка Англии (когда финансовые рынки исключили фунт стерлингов из определяющего курс валют механизма), Сорос заработал миллиард долларов.

Подобно Соросу, Мартель был потомком эмигрантов из Восточной Европы. Когда его дед в начале XX века эмигрировал из Польши во Францию, он носил фамилию Млотек, но отец Жан-Люка на двенадцатом году жизни под небом Франции сменил польский «молоток» на французский «Мартель». Подобно Соросу Жан-Люк был философом и столь же яркой личностью. Миру скоро придется это признать.

Фонд «Тетон», играя на понижение, продал итальянских гособлигаций (естественно, не имея их) на четыре миллиарда евро – и продолжал продажу. Прибыль фонда уже достигла двадцати миллионов, но в ближайшие месяцы Мартель рассчитывал сорвать куш во много раз больше.

Раздалось негромкое жужжание, и он взглянул на коммуникатор «блэкберри», постоянно закрепленный на его брючном ремне. Оказалось, что поступило сообщение в режиме он-лайн от Уолтера Лессера, управлявшего одним из хеджевых фондов Нью-Йорка. Многие владельцы фондов весь день обмениваются между собой мгновенными сообщениями. Они отдают предпочтение «блэкберри» перед электронной почтой, потому что коммуникатор действует быстрее и не оставляет следов для будущих аудиторов.

«Привет, Жан-Люк. Ты все еще продаешь ВТР?»

Мартель улыбнулся и пробежал пальцами по компактной клавиатуре «блэкберри»:

«Да. И намерен продолжать».

Через мгновение поступило новое послание:

«Утверждают, что Италия просто не может выйти из еврозоны. Это неконституционно».

Мартель тут же набрал ответ:

«Да, так они говорят. Но у меня в Милане есть юрист-профессор, который утверждает обратное. Хочешь получить его доклад?»

Мартель со все возрастающим волнением ждал ответа. Его раздражало, что самые крупные игроки хеджевых фондов не воспринимали его как своего. Уолтер управлял не самым большим фондом, но тем не менее ежедневно встречался и говорил с действительно большими парнями. Если удастся перетянуть Уолтера на свою сторону, тот расскажет обо всем друзьям и акции Мартеля поднимутся.

Ответ пришел лишь через несколько минут:

«Присылай».

Мартель радостно ухмыльнулся и окинул взглядом разбросанные по кабинету груды бумаг. Это помещение начинало свою жизнь как роскошный директорский офис, с мягкими коврами и дорогими предметами искусства, однако вскоре вся роскошь погибла в водовороте неуемной энергии владельца кабинета. Чуть ли не на каждом квадратном дюйме стены красовались вырезки из газет, фотографии, карикатуры, написанные от руки афоризмы, экраны для разного рода презентаций и разнообразные схемы с начертанными на них стрелами, характеризующими торговую стратегию фонда. Девять десятых поверхности пола и письменного стола скрывались под бумагами, а по углам комнаты хранились гантели. Вся посвященная Италии информация была сосредоточена на небольшом столике из стекла и нержавеющей стали, а также на ковре. Мартель нашел доклад миланского профессора (валялся неподалеку от одной из принадлежащих супруге индейских ваз), нацарапал записку и оставил за дверью кабинета, на рабочем месте помощника. Вернувшись за свой стол, он посмотрел на украшавший противоположную стену портрет жены, казавшийся очагом безмятежности в пучине хаоса. Картина была прекрасной, как и изображенная на ней дама. Может быть, стоит пригласить художника для того, чтобы тот запечатлел хозяина кабинета за письменным столом в процессе работы здесь, на вершине мира? Запечатлел именно в тот момент, когда он проводит торговую операцию, призванную изменить ход истории. Во всяком случае, подумать об этом стоило.

Мартель посмотрел на девятнадцатидюймовый плоский экран в самом центре его стола. Выделенные на мониторе цены итальянских государственных облигаций то немного опускались, то снова поднимались. Жан-Люк понимал, что разглядывание цифр – всего лишь пустая трата времени, но иногда, особенно по утрам, ему хотелось насладиться их видом. Однако барометр ВТР вдруг засветился ярче и цены на итальянские облигации упали сразу на три четверти пункта. Чтобы понять, почему это случилось, Мартель обратился к сайту агентства Блумберг. Он поступил верно, так как на сайте одной строкой высветилась новость:

«Лидер правой Демократической национальной партии Массимо Тальяфери заявил, что бывший министр финансов Гвидо Галлотти начал свою избирательную кампанию с поддержки его программы. Галлотти известен как активный сторонник выхода Италии из Еврозоны».

Тальяфери владел одним из самых больших в Италии холдингов и слыл чрезвычайно энергичным человеком. На предстоящих выборах он казался явным аутсайдером. Однако впервые за последние годы вполне вменяемая партия произнесла вслух то, что ранее произнести было невозможно. Она обратила внимание на ненадежность пребывания Италии в Еврозоне. Рынок облигаций испуганно вздрогнул, но Мартель решил продолжать игру.

Он нажал кнопку интеркома и произнес:

– Привет, Энди! Давай ко мне.

Через несколько мгновений в офисе возник молодой человек. Энди был исключительно способным трейдером и занимался только облигациями. Парень ухмылялся от уха до уха.

– Полагаю, вы уже слышали новость, босс?

– Слышал и только что говорил с Уолтером Лессером. Он проявил интерес.

– Какую прибыль мы получили? – спросил Энди. – По моим подсчетам, мы продали уже почти на сто миллионов.

– Получили ли мы прибыль? – переспросил Мартель, вскинув брови и глядя в упор на подчиненного. – Получили ли мы прибыль? А ты как полагаешь?

Энди молчал. Он понял, что совершил ошибку, но обратного пути уже не было.

– Вообще-то дела шли нормально, но я подумал…

Мартель, резко оттолкнувшись вместе с креслом от стола, вскочил на ноги.

– Ты что, меня не слушаешь? – спросил он и принялся расхаживать по своему любимому маршруту вдоль окна, которое оставалось свободным от наклеек и бумаг.

Ростом Жан-Люк был выше двух метров, и для того, чтобы оказаться у дальней стены, ему требовалось сделать лишь три-четыре шага. Хотя сорок пять ему уже исполнилось, он держал себя в отличной форме. Его лицо покрывал ровный загар, кожа под благотворным воздействием горного воздуха оставалась гладкой, а в темных волосах только начинали появляться отдельные блестки седины. Мартель поддерживал физическую форму постоянными упражнениями, и его драйву и энергии мог бы позавидовать более молодой человек.

– Мы вовсе не собираемся ограничиться какой-то парой миллионов, – продолжил он. – Возможности, подобные этой, представляются не каждый день. Это сделка столетия или даже тысячелетия. Италия скоро рухнет. Ее экономика ни к черту, правительство никуда не годится, а рынок облигаций подорван. Через два месяца страна выйдет из зоны евро. – Мартель, ускорив шаг, принялся размахивать руками.

Когда начиналось подобное шоу, Энди постоянно ждал, что босс вот-вот споткнется о какую-нибудь кучу мусора на полу кабинета, но этого не случалось. Неожиданно Мартель замер и устремил на Энди взгляд своих слегка выпуклых глаз.

– А когда это дойдет до всех, ты знаешь, что произойдет с итальянскими государственными облигациями.

Энди уже исполнилось двадцать девять, он имел степень магистра делового администрирования и за год работы на Уолл-стрит успел получить семизначный бонус. Он поднял глаза на возвышавшегося над ним француза и подумал, что тот в который раз обращается с ним как с пятилетним несмышленышем. Энди ненавидел подобное к себе отношение со стороны босса, однако ему ничего не оставалось, кроме как попытаться ублажить Жан-Люка.

– Цены упадут, – проговорил он.

– Да, цены упадут. И рухнет еще кое-что. Ты слышал о Петербургском парадоксе?

– Нет. – Энди помнил, что Мартель как-то рассказывал ему об этом, но он тогда не очень его слушал.

– Он объясняет все, – сказал босс и пустился в сложное разъяснение сути Петербургского парадокса Бернулли.

Мартель довольно долго толковал что-то о проблемах торговых прибылей, которые возрастают по экспоненте, и закончил речь вопросом:

– Ты понял?

– Да, – ответил Энди, хотя, по совести говоря, не увидел никакой связи между Петербургским парадоксом и ценами на итальянские государственные облигации в XXI веке.

Мартель повернулся к сверкающим под ранним утренним солнцем снежным склонам и спросил:

– Итак, как же нам следует поступить?

Энди уже знал ответ:

– Нам следует продавать.

– Верно. Я хочу, чтобы к завтрашнему утру мы продали еще на два миллиарда.

– На два миллиарда?! Да рынок просто убежит от нас при такой сумме!

– Приступай к работе, – отвернувшись от окна, распорядился босс, и Энди покинул кабинет.

Мартель улыбнулся ему вслед. Он знал, что Энди – отличный трейдер, но у него был один недостаток: он никогда не знал, когда следует выходить на рынок по-крупному. Очень мало людей одновременно обладают способностью к взвешенному суждению и имеют достаточно смелости для решительных и масштабных действий. Эти способности совмещал когда-то Джордж Сорос, а сегодня – Жан-Люк Мартель.

Послышатся деликатный стук в открытую дверь кабинета.

– Привет, Викрам! Значит, ты вернулся?

– Да, вчера вечером.

Викрам Рана занимался у Мартеля деривативами и был одним из его самых преданных подручных. Викрам родился в Индии, но, подобно боссу, стал большим почитателем Америки. Ростом он был около метра девяноста, совсем немного уступая шефу. Широченные плечи и плоский живот – результат многочасовых упражнений в тренажерном зале – притягивали взгляд. Его кожа была не темнее загара Мартеля, карие глаза горели энергией. Он был очень умен и прекрасно умел использовать свои теоретические познания в деривативах на практике, играя на алчности или беззаботности других участников рынка. Столь удачное сочетание теории и практики было весьма редким явлением в мире финансов.

– Выходит, нам это удалось? – спросил Мартель.

– Да, удалось.

– И это была еще одна удачная торговая операция.

– Да, можно сказать, что они купились. – Белоснежные зубы Викрама сверкнули в улыбке. – Мы схватили их, как тигр козленка. – Американское произношение Викрама было значительно более аутентичным, нежели акцент Мартеля. Индус давно и упорно работал над его совершенствованием, Мартелю же на свой акцент было абсолютно плевать.

– Понимает ли «Блумфилд-Вайс», что мы сделали?

– Думаю, что понимает, – пожал плечами Викрам. – Я потолковал с индусом по имени Перумаль, и мне показалось, что их колышет лишь размер куша с этой сделки. По моим расчетам, это должно быть что-то около пятнадцати миллионов баксов.

– Не беспокойся, – отозвался Мартель. – Будет прекрасно, если это позволит нам зацепить их на крючок. Завершив операцию, мы заработаем во много раз больше. Итак, что же именно мы купили?

– Все это довольно сложно. Они называют это «ИГЛОО», что означает «Итальянские государственные облигационные обязательства». Литера Л говорит, что речь идет о лирах. Эти облигации погашаются в евро через двадцать лет, если Италия остается в зоне евро. Но если она выходит оттуда, нам платят в течение года, а размер погашения рассчитывается исходя из девальвации новой итальянской валюты по отношению к евро. Нам также должны выплатить весьма значительную сумму, если учетные ставки в Италии поднимутся выше определенного уровня.

– Итак, мы получим кое-что, если итальянский рынок облигаций вдруг обвалится, и заработаем здоровенную кучу баксов, если Италия выйдет из зоны евро. Так?

– Да, в этом и состоит суть нашей идеи.

– Кто является эмитентом?

– Не имеет значения. Это может быть любая кредитная организация из числа наиболее крупных. Думаю, что первые ИГЛОО будут запущены в обращение Всемирным фондом развития. Для них это самый простой способ заимствовать двести миллионов евро. Они ничем не рискуют, все риски за них принимает на себя «Блумфилд-Вайс».

– Нижняя граница?

– Я прикинул цифры в самолете. Если Италия выйдет из зоны евро, а новая валюта упадет до уровня, на который мы рассчитываем, то на инвестированные нами двести миллионов получим четыреста миллионов долларов.

– А если Италия зону не покинет?

– Тогда мы останемся с двадцатилетними облигациями в евро на руках, которые будут ежегодно приносить нам полпроцента. Наши потери составят примерно сто пятьдесят миллионов.

– Но на восемьдесят процентов нас профинансирует «Блумфилд-Вайс», не так ли?

– Наверняка. Кроме того, я вел переговоры и с другими.

– Отлично, Викрам. Просто превосходно, – проговорил Мартель, потирая руки.

Так оно и было. Согласно последнему соглашению «Блумфилд-Вайс» должен был предоставить в долг фонду «Тетон» восемьдесят процентов средств, необходимых для приобретения ИГЛОО, поэтому Мартелю для покупки облигаций на сумму двести миллионов придется раскошелиться всего лишь на сорок миллионов долларов. Если все пойдет по плану, то эти сорок миллионов превратятся в четыреста. Десятикратная прибыль. Такие операции в их бизнесе назывались «тенбэггер».

А что, если все пойдет не так? Мартель даже не хотел об этом думать. Подобный вариант на повестке дня просто не стоял.

Он посмотрел в окно на гигантскую стену хребта Тетон, на пик Гранд-Тетон в восточном конце кряжа и на кружащиеся вокруг него в вечном танце облака. В геологическом смысле горы были еще молодыми. Они источали мощь и какой-то доисторический магнетизм, вдохновляя Мартеля на великие решения. Он основал фонд «Тетон» в этом горном гнезде, чтобы удалиться от рынков и увидеть мир в перспективе. В этом кристально ясном воздухе среди белоснежно-чистых снегов он видел все гораздо четче. А для того, чтобы успешно руководить хеджевым фондом, прежде всего нужна была четкость видения. В этом мире оптических волокон и широкополосной связи любая информация мгновенно достигала самых удаленных точек планеты, и именно это ему и требовалось.

В двух тысячах миль к востоку находился Нью-Йорк с его потогонным финансовым рынком, а еще через четыре тысячи миль – Европа. Жан-Люк улыбнулся, подумав о тех министрах финансов, руководителях центральных банков и бюрократах, которые еще не осознали, что будущее их обожаемого евро находится в его руках.

Зазвонил телефон, и Мартель схватил трубку.

Это был его помощник, который, видимо, только что пришел на работу.

– Жан-Люк, у меня на линии Лоуренс Болдуин из «Уолл-стрит джорнал». Ты не хочешь с ним поговорить?

– Естественно, хочу, – ответил Мартель, усаживаясь за стол. Настало время сообщить миру о том, что он задумал.

4

Несмотря на то, что в отделе по работе с персоналом стояли удобные кресла и красивые кашпо с зелеными растениями, а стены украшали умиротворяющие гравюры, атмосфера была напряженной. Кроме Кальдера, в помещении находились еще пять человек: Джен, Карр-Джонс, руководитель отдела Линда Стаббс, глава лондонского отделения Бентон Дэвис и непосредственный босс Кальдера Тарек аль-Сиси.

Линда раздала заявление Джен всем присутствующим. Кальдер даже не взглянул в листок. Он не доверял Линде Стаббс уже потому, что она возглавляла такой отдел, который имел дело с теми аспектами корпоративной жизни, какие Кальдер ненавидел больше всего: наймом, заработной платой, распределением бонусов, реорганизациями и сокращениями. Кальдер знал, что для многих сотрудников «Блумфилд-Вайс» это были вопросы жизни и смерти, и работа Линды состояла в том, чтобы участвовать во всех переговорах, вмешиваться в интриги и разбираться в конфликтах. Однако он был вынужден признать, что в мире, где лояльность стала редкостью, Линда хранила верность долгу. Она поступила на работу в «Блумфилд-Вайс» более двадцати лет назад, когда фирма занимала всего один этаж в здании неподалеку от биржи, и ценой упорного труда выросла до того весьма влиятельного поста, который теперь занимала.

Бентон Дэвис также отдал «Блумфилд-Вайс» значительную часть своей жизни. Этому высоченному афроамериканцу атлетического сложения было уже под пятьдесят, и последние десять лет он работал в лондонском отделении фирмы. Дэвис был всегда безукоризненно одет, и его волновали не столько ежедневные усилия сотрудников сорвать куш побольше, сколько высокие материи. Однако билеты в оперу, превосходный дом в Холланд-Парке, дорогая одежда и коттедж с виноградником требовали крупных бонусов, и Бентон никогда об этом не забывал. Хотя титул главы лондонского отделения звучал весьма внушительно, Бентон, по существу, стоял лишь в одном шаге от таких людей, как Кальдер и Карр-Джонс, – то есть тех, кто приносил фирме реальный доход. И тот конфликт, который сейчас разбирался, был очень некстати – вот-вот должно было начаться распределение бонусов.

Третьим из присутствующих в комнате боссов был Тарек аль-Сиси – большой друг Кальдера и, судя по всему, владелец партии Гомеров Симпсонов. Он был третьим сыном в семье торговца из Саудовской Аравии и весьма способным трейдером.

Тарек раньше возглавлял группу, которой теперь руководил Кальдер, а год назад стал директором департамента фиксированных доходов. Во время работы в одной группе они являли собой мощную команду: агрессивная манера ведения дел Кальдером хорошо дополнялась тонкостью и интуицией Тарека. Они очень уважали друг друга. Кальдер многому научился у Тарека и скучал по тем дням, когда они непрерывно подкидывали друг другу новые идеи.

Тарек все еще продолжал работать над укреплением и расширением своей политической базы. Кальдер напрямую подчинялся ему, как и все другие трейдеры в Европе. Все, за исключением Карр-Джонса. Лондонский отдел деривативов отчитывался непосредственно перед соответствующим отделом в Нью-Йорке. Хотя Бентон Дэвис формально считался большим боссом, никому, кто имел хоть малейший голос на фирме, не приходило в голову перед ним отчитываться. Власть и влияние в «Блумфилд-Вайс», как в королевском дворе XV века, постоянно переходили из рук в руки. Но если во время войны Алой и Белой розы власть в итоге находилась в руках военачальника сильнейшей армии, то в «Блумфилд-Вайс» она всегда принадлежала человеку, приносившему фирме наибольшую прибыль.

Таким человеком был Карр-Джонс.

– Я пригласила вас для того, чтобы обсудить жалобу Джен, – начала Линда. – Очень часто подобные проблемы решаются во время встреч один на один, что позволяет избежать весьма болезненных для всех расследований. – Произнеся эти слова, она посмотрела на Джен. Та сидела на самом краю кресла, сжав ноги и положив руки на колени. Ее кейс стоял рядом. – Может быть, ты расскажешь нам, что произошло?

– Все изложено в заявлении, – ответила Джен. – Джастин обвинил меня в том, что я сплю с Алексом, и я нашла его слова глубоко оскорбительными. Тем более что они были лишь последними в серии подобных замечаний.

– Постойте. Это, если я не ошибаюсь, случилось в баре? – произнес Бентон Дэвис.

– Да.

– То есть за пределами территории «Блумфилд-Вайс»?

– Насколько я понимаю, в делах подобного рода это не имеет значения, – проговорила Джен, глядя на Линду.

Та ответила едва заметным кивком.

– И вы пили? Так же как Джастин и Алекс Кальдер? – продолжал Бентон Дэвис.

– Да, – ответила Джен.

– Ведь вы трейдер, не так ли? И разве вам не приходится постоянно слышать подобные комментарии в торговом зале? – В голосе Бентона можно было уловить нотку недовольства. Он происходил из более культурной страты корпоративных финансов, и его очень редко можно было увидеть в торговых залах.

– Да, подобное случается, – не стала отрицать Джен. – Но это вовсе не означает, что так должно быть.

Кальдер посмотрел на Линду Стаббс. По мере того как Бентон Дэвис продолжал задавать вопросы, она чувствовала себя все менее комфортно, но держала рот на замке. Ведь Линда была одной из немногих, кто держал ответ непосредственно перед Бентоном.

– Вам не кажется, что вы страдаете излишней впечатлительностью?

– Я так не считаю. – чуть хрипло ответила Джен. Бентон был важной фигурой, и для нее наступал решающий момент.

– Бросьте. Ведь мы живем в двадцать первом веке. Для того чтобы работать трейдером в «Блумфилд-Вайс», надо иметь твердый характер. Это известно всем и каждому. Я знаю, что два последних года в Лондоне были для вас довольно трудными, вам не удалось добиться успеха в группе деривативов, но это осталось в прошлом и теперь не должно давить на вашу психику. Думаю, вам стоит забрать жалобу, взять пару недель отпуска и затем вернуться на службу. А мы тем временем посмотрим, что можем для вас сделать.

Лицо Джен залилось краской, и она резко бросила:

– Нет! В Нью-Йорке, до того как меня перевели сюда, у меня все получалось прекрасно. И в группе деривативов я могла работать хорошо, если бы Джастин мне позволял. Но он делал все, чтобы подорвать ко мне доверие, постоянно ко мне придирался.

– Я прекрасно понимаю ваши чувства, – отозвался Бентон. – У всех были неудачные периоды в работе. Но это не должно толкать вас на мелочную мстительность.

– Это не мстительность! – выкрикнула Джен, как показалось Кальдеру, на пару тонов громче, чем следовало.

В помещении повисла тишина, и все взоры обратились на нее. Всплеснув руками, она умолкла, ее подбородок задрожал, а из глаз покатились слезы. Алексу страшно хотелось ее обнять, но он опасался, что это только ухудшит дело, подчеркнув слабость девушки. Кальдер с самого начала решил оставаться в стороне, но сейчас понял, что ему следует что-то сказать.

– Заявление Джен абсолютно ясное. Может, стоит выслушать, что думает Джастин?

– Мне представляется, что на этой фазе дискуссии мы изучаем вопрос, каким образом можно избежать формального расследования, – хмуро произнес Бентон.

– Возможно, Джастин готов принести свои извинения? – продолжил Кальдер.

– В этом нет необходимости, – ответил Бентон.

Проигнорировав замечание начальства, Кальдер спросил:

– Что скажешь, Джастин?

– Мне не за что извиняться, – не меняя позы, ответил Карр-Джонс.

– Ты же не станешь отрицать, что обвинял Джен в том, что она со мной спит?

– Я ничего не отрицаю, но ничего и не подтверждаю, – ответил Джастин. – Но я знаю точно, что мы здесь зря тратим время. Все это вышло за какие-либо разумные границы. – Он посмотрел на часы и закончил: – Не знаю, как вы, парни, но меня ждут дела. Может быть, давайте закругляться?

– Итак, вы забираете свою жалобу? – спросил, обращаясь к Джен, Бентон.

– Нет, не забираю, – резко сказала Джен. – В этом нет никакого смысла… Я ничего плохого не сделала… Я… – Несмотря на отчаянные усилия, она так и не смогла сдержать слез. Она не стала их смахивать, словно ей было безразлично, заметят это остальные или нет.

В помещении царила тишина. Джен по-прежнему сидела, выпрямив спину, но ее глаза были обращены на туфли Линды Стаббс. На щеках Джен появились красные пятна, слезинка остановилась в уголке рта, и она слизнула ее кончиком зыка.

– Гормоны, – заметил Карр-Джонс. – Через пару дней она будет в полном порядке. Давайте забудем об этом и отправимся работать.

Джен шмыгнула носом и, воинственно взглянув на Джастина, бросила:

– Думаю, что это совершенно неуместное замечание.

– Может быть, и неуместное, но, как ты знаешь, полностью отвечающее истине, – ответил он с ухмылкой.

– Линда, – впервые открыл рот Тарек, – похоже, что общего мнения по этому делу нам достигнуть не удастся. Джастин ясно дал понять, что извиняться не намерен, а Джен не хочет забирать свое заявление.

Все взгляды обратились на Джен, и та отрицательно покачала головой.

– Какие варианты это нам оставляет? – продолжил Тарек.

– Политика нашей компании в отношении сексуальных оскорблений не допускает никаких толкований, – ответила Линда. – Мы начнем формальное расследование.

– Спасибо. – Джен выдавила слабую улыбку.

Бентон Дэвис бросил на Линду сердитый взгляд, а Карр-Джонс изумленно вскинул брови. Но Линда, не заметив этих сигналов, продолжала делать заметки в лежащем на коленях блокноте.

– Если Алекс не возражает, я предложила бы тебе, Джен, до конца расследования не проводить слишком много времени на работе. Как я уже успела заметить ранее, мы можем попасть в затруднительное положение.

Кальдер кивком выразил согласие. То же самое сделала и Джен.

Итак, первый раунд остался за ней. Но Кальдер очень сомневался, что она продержится до конца схватки.


– Бентон? Говорит Саймон Бибби.

– Привет, старик. Как, дьявол тебя побери, поживаешь? – с улыбкой спросил Бентон Дэвис.

Но его улыбка была фальшивой. Беседы с Саймоном Бибби никогда не доставляли ему удовольствия. Обосновавшийся в Нью-Йорке Саймон Бибби был бриттом и возглавлял глобальную службу фиксированных доходов «Блумфилд-Вайс».

– Я только что разговаривал с Джастином и хочу, чтобы ты как можно скорее покончил с проблемой Дженнифер Тан.

– Понимаю, Саймон, – ответил Бентон. – Я беседовал с ней сегодня утром и полагаю, что она еще раз хорошенько подумает.

– Дело не терпит отлагательств, поскольку ходят слухи, что «Лейпцигер Гурни Крохайм» подыскивает себе команду для работы с деривативами. Они охотятся на Джастина и готовы платить большие деньги. Если парень уйдет и уведет с собой всю команду, мы недосчитаемся по меньшей мере сотни миллионов долларов.

– Да. Это будет серьезный удар.

– Верно, – согласился Бибби. – А не можем мы ее просто уволить? Ведь от нее, насколько мне известно, не очень много пользы. Или я ошибаюсь?

– Ты прав. Скучать по ней мы не будем. Я посмотрю, что можно будет сделать, Саймон.

– Посмотри, пожалуйста. Мы будем выглядеть очень скверно, если в результате действий отдела по работе с персоналом потеряем сотрудника, приносящего нам в Лондоне основную прибыль.

– Само собой разумеется. Но пусть тебя это не волнует. Я все возьму на себя, – произнес Бентон уверенным голосом. – Да, еще кое-что. Я хотел сказать тебе о выставке Мондриана. Я был на днях в галерее Тейт и должен признать, что Мондриан действительно хорош. Нам стало известно, что ты собираешься в следующем месяце в Лондон…

Бентон умолк, так как ему показалось, что он услышал шепот: «Боже мой». После этих слов связь прервалась. Бентон помрачнел и, вернув трубку на место, закрыл глаза. Его искусство, которое помогло ему заключить массу выгодных сделок, начинает устаревать. Бентон Дэвис слыл мастером грамотной беседы, постепенного подхода к партнеру и славился умением выступать со своими предложениями мягко и ненавязчиво. Он смог очаровать британское корпоративное сообщество своим глубоким голосом и речью, чуть сдобренной англицизмами, а также познаниями в сфере британской культуры. Бентон был завсегдатаем «Ковент-Гардена», не пропускал ежегодные оперные фестивали в Лайндборне, захаживал на крикетный стадион «Лордс», поигрывал в гольф в Сент-Андрусе и не раз играл в поло на площадке Виндзора. Но британское общество менялось. Получившие образование в США магистры делового администрирования постепенно забирали власть у клубных королей. И вот он вдруг устарел, еще не достигнув и пятидесяти.

Ходили слухи, что его могут вернуть в Нью-Йорк и поручить организацию деловых связей с черными лидерами крупнейших городов Америки. Мысли о подобной возможности приводили его в содрогание. Но если ему прикажут это делать, то отказаться он не сможет. Ему нужны деньги.

Нажав на кнопку интеркома, Бентон сказал:

– Стелла, не могла бы ты пригласить ко мне Линду Стаббс?

Через две минуты Линда уже сидела в удобном кресле перед боссом.

– Мне хотелось бы обсудить с тобой проблему, которая у нас возникла с Дженнифер Тан, – заговорил Бентон.

– Понимаю…

– Жаль, что нам приходится начинать расследование.

– Боюсь, что избежать его невозможно. Утренняя встреча показала, что эти двое ни за что не пойдут на примирение.

– А не могли бы мы… – Бентон не знал, как лучше выразиться, – найти способ от нее избавиться?

– Нет, Бентон. Инцидент получит очень широкую огласку. Если дело дойдет до суда, это будет стоить нам несколько сотен тысяч долларов. Шум поднимется ужасный. Я разговаривала с нашими юристами, и те сказали, что для нас жизненно важно действовать по правилам.

– Мда… О'кей. Если ты настаиваешь, то мы проведем расследование. По всем правилам. Но я только что разговаривал с Нью-Йорком. Очень важно, чтобы мы не причинили огорчений Джастину.

– Ему следовало думать, прежде чем выступать со своими заявлениями.

– Предполагаемыми заявлениями.

– Пусть так. Но в двадцать первом веке мы не можем позволить себе терпеть рядом с собой людей, которые подобным образом обращаются с женщинами.

– В данном случае, Линда, мы не можем позволить себе не позволить. Я ясно выразился?

Линда внимательно посмотрела на босса. Ей и раньше доводилось бывать в подобных ситуациях, и она хорошо знала способы выхода из них.

– Да, вполне ясно.

– Прекрасно, – с улыбкой произнес Бентон. – Просто замечательно.


Карр-Джонс вернулся к работе. Он предчувствовал неприятности, но ничуть не сомневался, что с ними удастся справиться. Первым делом следует мобилизовать свое войско. Дюжина чрезвычайно мозговитых и чрезвычайно алчных молодых людей и одна молодая женщина должны сомкнуть ряды вокруг своего вождя.

– Как вам известно, бонусы выплачиваются в конце этого месяца. Вы также знаете, что прошлый год был для нас поистине выдающимся. Благодаря Перумалю и транзакциям ИГЛОО и текущий год тоже обещает быть неплохим, поэтому вы можете смело смотреть вперед в ожидании хороших новостей. Я хочу напомнить вам, что верю в преимущества вознаграждения усилий отдельных работников, но при этом считаю нужным вознаграждать и команду в целом. Я считаю, что самая лучшая черта группы деривативов состоит в том, что мы стеной стоим друг за друга. Это и есть причина наших успехов.

Он послал улыбку жадно внимавшим ему коллегам.

– Хочу отдельно сказать еще кое о чем. Вам, наверное, известно, что Джен Тан направила на меня жалобу в связи с ничтожным инцидентом, имевшим место позавчера в баре «Корни и Барроу»?

Все как по команде повернули головы и посмотрели на Джен, которая работала всего в нескольких метрах от них, но вне зоны слышимости.

– Это полнейшая глупость с ее стороны, поскольку ничего особенного не случилось. Я просто упомянул о ее взаимоотношениях с Зеро, которые, как вы знаете, можно назвать довольно близкими. – Карр-Джонс подмигнул и с удовольствием услышал в ответ смешки. – В связи с этим проводящий расследование отдел по работе с персоналом в ближайшие дни может задать вам кое-какие вопросы. Я уверен, вы знаете, как на них отвечать.

Он обвел взглядом подчиненных, чтобы убедиться, что его правильно поняли. Подчиненные поняли босса совершенно правильно.

Следующую остановку он сделал в офисе Тарека аль-Сиси, расположенном рядом с торговым залом. Тарек и Джастин в своих взаимоотношениях выдерживали уважительную дистанцию. По правде говоря, они друг друга недолюбливали, но ни один из них не хотел, чтобы другой стал его врагом.

– Как жаль, что Джен Тан выступила с этой дурацкой жалобой, – сказал Карр-Джонс.

– Жаль, что у нее был для этого повод, – поправил его Тарек.

– Это был сущий пустяк. Она сделала из мухи слона.

Тарек вскинул брови и потянулся к своим видавшим виды успокоительным четкам.

– Это только навредит ее карьере, – продолжал Карр-Джонс. – Так всегда бывает. Жаль, что ты не смог это до нее донести.

– Зеро пытался ее отговорить.

– Вот, значит, как… А ты что думаешь по этому поводу?

Тарек ответил не сразу. Проработав долгое время в шуме торгового зала «Блумфилд-Вайс», он узнал, какова сила паузы.

Тарек был худощавым, начинающим лысеть человеком. Он носил большущие усы. На вид арабу можно было дать далеко за сорок, хотя на самом деле ему совсем недавно исполнилось тридцать пять. У него была репутация высококлассного трейдера, своего рода короля рынка, но на самом деле его искусство было гораздо более тонким, нежели простое выбивание лучшей цены. Он обладал чрезвычайно высоко развитой интуицией и прекрасно разбирался в людях. Кроме того, у Тарека аль-Сиси была докторская степень по международным отношениям. Получил он ее в Вашингтоне, в Университете Джона Гопкинса.

В течение нескольких секунд в офисе было слышно лишь постукивание четок.

– Я думаю, если она будет настаивать на слушании, у нее на это есть полное право.

– Не сомневаюсь, что право у нее есть, – улыбнулся Карр-Джонс и поднялся, чтобы уйти. – Да, кстати, один из моих парней, просматривая немецкие газеты, кое-что заметил. Тамошняя полиция пытается выйти на след человека по имени Омар аль-Сиси. Последний раз его видели в Гамбурге. Этот парень, судя по всему, активный член Аль-Каиды.

Тарек молча перебирал четки.

– Он тебе, случаем, не родственник?

Тарек внимательно смотрел на Карр-Джонса, но прочитать что-либо по его глазам было невозможно.

– Не стоит волноваться, – продолжал Карр-Джонс. – Скорее всего, это простое совпадение. Кроме того, я сильно сомневаюсь, что в нью-йоркской штаб-квартире «Блумфилд-Вайс» кто-нибудь читает немецкие газеты. Тем более что это была крошечная заметка в один абзац. Однако ты знаешь, как болезненно в наши дни некоторые из этих американцев реагируют на всякое упоминание о террористах.

– Спасибо, что заглянул, Джастин, – со вздохом произнес Тарек.

– Всегда рад помочь.

Когда Карр-Джонс повернулся, чтобы уйти, Тарек пробормотал по-арабски себе под нос длинное, сложное и весьма грязное ругательство, в котором в разном сочетании упоминались предки Карр-Джонса по материнской линии, а также верблюды…

– Что ты сказал? – спросил Карр-Джонс, повернувшись лицом к Тареку.

– Я произнес нечто вроде молитвы, – с легкой улыбкой ответил тот. – Она плохо поддается переводу.

Когда Джастин ушел, Тарек подумал, знает ли мать, что ее непутевый младший сын живет в Гамбурге? Поразмыслив, он решил ей ничего не говорить. Омар за последние годы и без этого причинил маме достаточно много горя.

5

«Согласно последнему опросу общественного мнения национальная демократическая партия Массимо Тальяфери сократила отставание от своих конкурентов. Ходят слухи о ее возможном союзе с Северной лигой».

За утро Жан-Люк перечитывал это сообщение, наверное, раз в двадцатый. Да, для него это была действительно хорошая новость. Северная лига была партией правого толка и, базируясь в Ломбардии, выступала за бо́льшую независимость для Севера. Именно от лиги зависело равновесие сил в парламенте Италии. Союз с Северной лигой значительно повышал шансы Тальяфери на приход к власти. На эту же тенденцию указывали и опросы общественного мнения. Тальяфери очень умело воспользовался вялым ведением кампании со стороны правящей партии, занимающей умеренную антиевропейскую позицию, и левоцентристской коалиции, выступающей яростным адвокатом европеизма. Выход Италии из еврозоны вдруг стал центральной темой всех газет, хотя большинство комментаторов по-прежнему считали это плохой идеей. Политическая борьба не могла не отразиться на итальянском рынке ценных бумаг. Но цены, как ни странно, пока не желали обваливаться.

Для Мартеля это был скверный день. А если по правде, то скверной оказалась и вся неделя. Пережив краткий период падения цены после объявления о том, что Галлотти присоединяется к Тальяфери, рынок государственных облигаций Италии почему-то окреп. Более того, он продолжал укрепляться – пусть медленно и понемногу, но очень упорно. Мартель, умевший хорошо чувствовать состояние рынка, понимал, что имеет дело с устойчивой тенденцией к повышению. Для него это было довольно скверно. Цены каждый день поднимались на четверть пункта. А ведь он работал на понижение. Продавал, продавал и продавал: шортинг есть шортинг.

Его нереализованный убыток на итальянской операции составил уже более пятисот миллионов долларов и продолжал возрастать. Чтобы покрыть дефицит, ему приходилось продавать другие активы.

Он посмотрел на вырезку из «Уолл-стрит джорнал», лежащую на самом верху ближайшей к нему стопки бумаг. «Орел атакует евро из своего гнезда в Скалистых горах», – гласил заголовок. Статья была полна комплиментов в его адрес и сопровождалась его весьма удачным рисованным портретом. Мартелю казалось, что он достаточно убедительно выступил в пользу того, чтобы Италия покинула зону евро, но создавалось впечатление, что с ним никто не согласился.

Мартель долго не выходил на связь с Уолтером Лессером, но тянуть дальше было уже неприлично и в конце концов он направил ему сообщение:

«Уолт, ты получил доклад итальянского профессора-юриста?»

Ответ пришел через пару минут:

«Конечно, получил. Спасибо».

Мартель сделал глубокий вдох и набрал:

«Ты что-то в этой связи предпринимаешь?»

На сей раз ответ последовал немедленно:

«Нет. Он меня не убедил».

Merde![2] Если доклад не убедил Уолтера, то его дружки, контролирующие хеджевые фонды, тоже не верили в успех дела. Мартель вдруг ощутил боль во всем теле. Она началась в области живота, а затем, подобно электрическому току, пробежав по конечностям, сконцентрировалась в пальцах рук и ног. Возможно, Уолтер и его приятели затеяли какую-то свою комбинацию?

Мартель связался с Альберто Мости, своим контактером в миланском «Харрисон бразерс», и спросил:

– Ты не заметил никакой особой активности с ВТР? Помимо нашей, естественно.

– Нет, Жан-Люк. Ничего.

Игнорируя ответ, Мартель продолжил:

– Я спрашиваю потому, что хорошо знаю Уолтера Лессера.

В трубке прозвучал вздох, за которым последовали слова:

– Прости, Жан-Люк. Но ты же знаешь, насколько тщательно блюдут свои секреты ребята из хеджевых фондов. Из всего делают тайну.

– Выслушай меня! – взорвался Мартель. – В эту операцию я через тебя вложил миллиарды евро. И поэтому имею право ждать от тебя информации. Добротной информации.

– Но конфиденциальность работы с клиентами…

– Все это – собачье дерьмо, Альберто! Я твой лучший клиент! – Мартель уже перешел на крик. – И ты будешь относиться ко мне как к своему лучшему клиенту. Как к единственному клиенту. Всегда! Или я перестану иметь с тобой дело. Только так. Каждый раз, когда я услышу, что ты проводишь операцию, я стану выступать против тебя. Буду тебя иметь! Ты все понял? Буду тебя трахать!

– Да, Жан-Люк. Прости, Жан-Люк. Я все понял.

Судя по дрожи в голосе, Альберто был смертельно напуган. Впрочем, так и должно быть.

– О'кей, Альберто. Я рад, что нам удалось все прояснить. Итак, кто еще покупает?

Молчание.

– Альберто!

– Ходит слух, что Банк Италии намерен дать указание некоторым итальянским банкам скупать ВТР. Причем в крупных размерах.

– Когда?

– Завтра. Может быть, послезавтра.

Мартель закрыл глаза.

– Жан-Люк, ты намерен что-нибудь предпринять? Закрыть часть своих позиций?

В ответ Мартель с силой бросил трубку.

Итальянское правительство начало борьбу. И эта борьба разгорится по-настоящему, когда банки приступят к покупке облигаций. Мартель снова почувствовал острую боль в животе, боль, которую он сразу узнал. Она сопровождалась учащенным сердцебиением и спазмом плечевых мышц. Это был страх.

В хорошие дни он думал, что читает рынки словно открытую книгу. В плохие дни ему казалось, что ему просто везет.

Первым крупным успехом фонда «Тетон» была продажа японской иены в 1998 году. Курс иены продолжал расти, но Мартель не прекращал продажи. Он продавал их направо и налево до тех пор, пока не исчерпал свою наличность. Его брокеры потребовали погашения маржи, что означало ежедневные переводы для покрытия убытков. Ровно за два дня до того момента, когда средства должны были исчерпаться и переводить было бы просто нечего, рынок обвалился – как он и хотел. Через месяц он уже казался гением. Возможно, он действительно был им. Но нельзя было исключать и того, что ему просто сопутствовала удача.

Годом позже мощное развитие Интернета снова подняло его на небывалую высоту. Он вышел на рынок акций высоких технологий раньше, чем другие хеджевые фонды, и сорвал хороший куш. Затем, в конце того же 1999-го, он опять решил играть на понижение и принялся продавать. Игра на понижение с акциями Интернета – особенно в то время – оказалась делом весьма расходным. Чтобы продавать акции, приходилось заимствовать из разных источников, что с каждом разом становилось все труднее и труднее. В начале 2000-го стало снова казаться, что ему придется прекратить игру, выкупить акции «Амазонс», «И-бейс» и «Прайслайнс» по ценам гораздо более высоким, чем те, по которым он их продавал, расстаться со своим ранчо и уехать из Вайоминга. Но рынок все же обвалился и фонд «Тетон» снова неплохо нажился.

С войной в Ираке в 2003 году все было значительно легче. Цены на сырую нефть взмыли до небес из-за боязни, что кровавый конфликт серьезно повлияет на поставки. Но Мартель, не сомневаясь, что война окажется для американцев простой прогулкой, принялся продавать нефть танкерами. Через пару месяцев американцы въехали в Багдад, цены на нефть рухнули, и он увеличил свой капитал на миллионы долларов. На сотни миллионов, если быть точным.

Из всех этих триумфов Мартель извлек один важный урок – да, он всегда прав, но, чтобы доказать свою правоту, иногда приходится платить за то, чтобы выиграть время. И вот сейчас наступил именно такой момент.

А что, если он ошибается, а другие трейдеры правы и евро останется непоколебимым? Может быть, ему в прошлом лишь сопутствовало везение и сейчас наступила полоса неудач? Что тогда?

Где-то в области солнечного сплетения снова вспыхнула боль. Чувство неуверенности постоянно преследовало семью Мартель. Его отец служил в казначействе. Этот высокообразованный и умный человек страдал оттого, что его постоянно обходили повышением по службе. Юный Жан-Люк запомнил беседы за обеденным столом, во время которых его родители говорили, что у французов очень сильны национальные предрассудки и продвижению папы по служебной лестнице мешает его польское происхождение. Они дошли даже до того, что отказались от своего родового имени. Фамилию Млотек, они сменили на Мартель, что было не только старинным французским словом, означавшим все тот же инструмент, но и таило в себе некоторый оттенок благородства.

Мамаша, осознав, что ее долговязый и неуклюжий сынок обладает незаурядным умом, делала все, чтобы он достиг успехов в учебе. Ее усилия не пропали втуне. Он сумел выиграть по конкурсу место в элитарной школе, где добился особых успехов в математике. Однако, несмотря на то что на экзаменах Жан-Люк получал только высшие баллы, его способности, как казалось ему, не были должным образом оценены ни учителями, ни одноклассниками. Он, так же как и родители, считал, что виной этому его польское происхождение. Люди об этом знали, хотя он и носил вполне французскую фамилию. Но в те редкие моменты, когда юноша начинал сомневаться в себе, ему казалось, что его недолюбливают вовсе не за происхождение, а за высокомерие, неотесанность и неуклюжесть. Иногда ему в голову даже приходила мысль, что если бы камнем преткновения в карьере отца была его национальность, то в министерстве финансов Франции не трудилось бы такое количество людей с восточноевропейскими фамилиями.

Проработав унылый год клерком кредитного департамента одного из французских банков, Жан-Люк отряхнул прах Парижа с ног и отбыл в Америку. Окончив Школу бизнеса в Вартоне, он поступил в один из ведущих инвестиционных банков. С трудом избежав перевода в парижское отделение, Жан-Люк обосновался в Нью-Йорке. Тогда он и открыл для себя финансовые рынки, или, если хотите, финансовые рынки открыли его. И вот благодаря своим потрясающим воображение успехам на Уолл-стрит он оказался здесь, в Скалистых горах, чтобы проводить еще более грандиозные операции.

Утверждают, что люди, укрываясь в горах, бегут от действительности. Если даже это утверждение и соответствует истине, то ему убежать не удалось.

Мартель смежил веки и сделал глубокий вдох. «Courage, mon brave».[3] Сейчас не время сдаваться. Он не раз попадал в подобное положение и всегда находил выход. Но чтобы выжить, существовал лишь один способ – борьба.

Пригласив Энди и Викрама к себе, Мартель обсудил с ними ситуацию. Он хотел вбросить на рынок еще партию ВТР, но это было легче сказать, чем сделать. Фонд «Тетон» уже продал итальянских государственных облигаций на миллиарды долларов – облигаций, которыми не владел. Фонд должен был заимствовать их преимущественно у инвестиционных банков или брокеров, которые и переводили их тем, кому они были проданы. Проблема состояла в том, что каждый брокер устанавливал лимит на объем облигаций, который был готов дать в кредит, а фонд «Тетон» уже успел исчерпать все свои лимиты. Заимствовать облигации было негде.

Оставался лишь единственный способ укрепить позиции. Для этого следовало купить ИГЛОО у «Блумфилд-Вайс».

– Сколько? – поинтересовался Викрам.

– На шестьсот миллионов.

Викрам даже присвистнул.

– Но это означает, что общая сумма составит восемьсот миллионов. Не знаю, согласится ли на это «Блумфилд».

Одно из многих достоинств ИГЛОО заключалось в том, что торговля ими не требовала никаких заимствований государственных облигаций. Но с другой стороны, это означало заимствование денежных средств у «Блумфилд-Вайс» на покупку облигаций.

– Я хорошо знаю инвестиционные банки, – сказал Мартель. – Мы предложим им такие комиссионные, что они наверняка найдут способ провести операцию через департамент оценки рисков.

– Я позвоню Перумалю, – улыбнулся Викрам.


Мартель все еще ощущал некоторое напряжение, когда ехал из города на свое ранчо. Расстояние было совсем небольшим – пять километров. В 1994 году ранчо обошлось ему в три миллиона долларов. Теперь же оно стоило в несколько раз больше. Последние десять лет очень богатые люди, стремящиеся к здоровому образу жизни на воздухе, стаями слетались в Джексон-Холл, чтобы найти там покой и уединение. Графство Тетон имело самый большой в стране уровень доходов на душу населения, и этот уровень быстро возрастал. Джексон превратился в процветающий ковбойский город, в игровую площадку для богатых людей. Это были прекрасные места для горных восхождений, ловли рыбы, рафтинга и верховых прогулок. Район славился своими горнолыжными спусками, считавшимися чуть ли не самыми сложными в США.

Дом на ранчо Мартеля был сооружен из бревен и речных валунов, а само ранчо занимало пятнадцать с половиной весьма дорогостоящих акров. Дом уютно угнездился среди тополей и елей у самого подножия хребта Тетон на берегу Змеиной реки. Больше всего Мартелю нравился вид, который открывался из его владений на обожаемые им горы. Они возносились в небо больше чем на две тысячи метров, но создавалось впечатление, что если переправиться через реку, то до их вершин можно будет дотронуться рукой.

Поставив «рейнджровер» в гараж, Мартель отправился на поиски супруги. Он нашел ее в большой комнате у камина, где полыхали огромные поленья. Она читала, теребя одной рукой локон густых, медового цвета волос. Услышав шаги мужа, она подняла на него взгляд. Ее глаза в свете камина блестели, а щеки казались даже более розовыми, чем обычно. При его появлении она радостно улыбнулась, и Жан-Люк, несмотря на ужасный день и давивший на сердце, легкие и желудок тяжкий груз, воспрянул духом.

После шести лет брака Мартель по-прежнему очень любил жену.

Они встретились в Гамильтоне, на Бермудах, где был зарегистрирован фонд «Тетон». Она работала младшим бухгалтером на фирме, которая проводила для него аудит. Девушка с первого его взгляда привлекла внимание Мартеля. Она выглядела такой молодой, такой невинной, такой цельной, такой недоступной и такой, черт побери, типичной американкой! У Мартеля было много женщин, среди них встречались яркие и великолепные и вполне заурядные, но такой, как Черил, он не встречал.

Один из партнеров аудиторской фирмы высказал кое-какие претензии к бухгалтерской практике фонда «Тетон». Когда Мартель попытался от них отмахнуться, Черил ему не позволила. Она выступила с такой серьезностью, что просто очаровала его.

Эта женщина должна принадлежать ему, решил он тогда.

Черил жила в Нью-Йорке, и, оказавшись в очередной раз в этом городе, Мартель пригласил ее на ужин. Она сказала – нет. А как насчет оперы? И здесь последовал отказ. Не хочет ли она приехать в Джексон-Холл покататься на лыжах? Категорически нет. Но Мартель не сдавался, понимая, что его не отвергают окончательно. Он чувствовал, что нравится девушке, и видел, что ее заинтриговал его французский шарм, возраст, прошлый опыт и богатство. Ему казалось, что она готова сказать «да». Но в Висконсине у нее был бойфренд. Отказать ему было бы неправильно, так как он одновременно являлся и ее клиентом.

В конце концов она капитулировала. Мартель пригласил Черил и ее босса с супругой поужинать на яхте, которую арендовал в нью-йоркском порту. Он окончательно очаровал девушку, безукоризненно играя весь вечер роль французского джентльмена. И когда в конце вечера он пригласил ее отужинать с ним тет-а-тет в «Ла-Сирк», Черил не смогла отказать.

Миновало полгода, и Мартель пошел дальше. Оказалось, что и в постели она была столь же прекрасна, как и в остальном. Но Черил по-прежнему выводила его из себя, отказываясь сопровождать его на некоторые светские сборища. Она даже пыталась прекратить всякие отношения, заявив, что не желает стать содержанкой богача. Мартель предложил ей поселиться у него в Джексон-Холл, но она сказала, что ей надо заботиться о своей карьере. Тогда он предложил ей выйти за него замуж. Но у Черил имелся выбор. Кроме того, была еще одна проблема – они принадлежали к разным конфессиям: Мартель был католиком, а Черил – лютеранкой. Для того чтобы сказать «да», ей потребовалось три месяца.

Поначалу Черил просто наслаждалась жизнью в Джексон-Холл. Она стала брать уроки и скоро превратилась в весьма искусную лыжницу. Летом она любила совершать конные прогулки в удаленных от цивилизации местах. Мартель построил для нее студию художественной керамики, чтобы его молодая жена могла заниматься любимым делом – изготовлять вазы и кувшины в индейском стиле. Мартель предложил ей открыть в городе галерею, но она отказалась, заявив, что ее работы недостаточно хороши. Жан-Люк был даже готов тайно приплачивать тем, кто согласился бы приходить в студию и покупать произведения гончарного искусства вне зависимости от того, хороши они или никуда не годятся. Но Черил предвидела подобную возможность, и рядом со студией возникла кладовка, где нашли упокоение сотни горшков и кувшинов.

Он наклонился, чтобы поцеловать жену, и уловил аромат ее духов, слегка приправленный запахом пылающих в камине сосновых поленьев.

– Ты выглядишь очень усталым, любимый, – сказала она, – и страшно напряженным.

Мартель уныло кивнул и рухнул в кресло. Черил отложила книгу и сняла ноги с софы. На ней были обтягивающие джинсы и легкая футболка с коротким рукавами. Пока она направлялась к нему, Мартель не сводил с нее глаз. Встав за спиной супруга, Черил принялась разминать ему плечи.

– О… как хорошо.

– Неужели рынки вели себя сегодня отвратительно?

– Да, можно сказать и так, – пробормотал он.

Он не стал делиться с женой событиями этого дня. Но не потому, что она бы его не поняла. Нет, совсем напротив. Она поняла бы его отлично и до смерти бы испугалась.

– Тебе пора завязывать с делами, – проговорила Черил. – Постоянный стресс не идет тебе на пользу.

– Возможно, в будущем году я так и сделаю.

– Но почему не сейчас? – спросила она, и ее руки прекратили движение.

Мартелю хотелось попросить ее продолжить, но он промолчал в надежде, что она догадается сама.

– Ты заработал денег больше, чем нам надо. Есть масса дел, которыми можно было бы заняться. Собирать средства для музеев, например, – сказала Черил.

Она входила в совет директоров Национального музея художников-анималистов, занимающего весьма эффектное здание в трех километрах к северу от Джексона, и относилась к своей роли весьма ревниво. Мартель всеми силами потакал ее страсти, хотя, по его личному мнению, тот, кто видел изображение одного бизона, знаком со всеми остальными тоже.

– Ты не понимаешь. – Он попытался говорить спокойно. – Операция, которую я сейчас провожу… Если все получится, как я задумал… когда все получится… все поймут, что я настоящий профи в хеджевых фондах.

Черил рассмеялась.

– Эй, жена, я требую, чтобы ты проявляла по отношению к мужу хоть немного уважения! – запротестовал Мартель, заключая ее в объятия.

Черил позволила ему притянуть ее ближе, и все кончилось тем, что они оба грохнулись на ковер. Когда Мартель поцеловал жену, та все еще продолжала хихикать. Затем, оставаясь рядом с камином, они неторопливо стянули с себя одежду. При виде ее светлой кожи, на которой играли отблески огня, Мартель ощутил возбуждение. Он страстно поцеловал ее, а затем… А затем… А затем – ничего.

Черил делала все, что могла – а могла она многое, – чтобы вернуть его желание, но из этого ничего не вышло. Дело было совершенно безнадежное, и оба это знали.

В конце концов она сдалась. Бросив свое никчемное занятие, Черил собрала валяющуюся на ковре одежду и принялась одеваться.

– Прости меня, mon ange,[4] – произнес Мартель.

– Ты должен что-то предпринять. В конце концов, есть же таблетки…

– Все будет в порядке.

– Это продолжается уже шесть месяцев, и все из-за твоей треклятой гордости. Здесь нечего стыдиться. Пусть ты и не являешься великим французским любовником.

– Эй, послушай, разве я раньше не заставлял тебя визжать от страсти? – возмутился глубоко уязвленный Мартель.

– Весьма трудно заиметь ребенка без секса, – продолжала Черил. – В Висконсине нас многому научили, но этому обучить не могли.

– Терпение.

– Само по себе это не пройдет, – заметила она, втискиваясь в джинсы. – Ты должен что-то сделать, чтобы у тебя стало получаться.

Натянув футболку, она вышла из гостиной и, хлопнув дверью, направилась в студию. Мартель лежал голышом на ковре, а смятое белье находилось в нескольких сантиметрах от его носа. Комок в желудке снова дал о себе знать.

6

Кальдер выбрался из возникшей в Хэмпстеде пробки, и его «мазератти» прополз по Хит-стрит. От его дома около здания парламента до дома сестры в Хайгейт расстояние было небольшим, но, чтобы добраться туда, пришлось целых двадцать минут продираться через автомобильные пробки воскресного утра.

Четырехлитровый двигатель «мазератти» мягко, но нетерпеливо рычал. Это была модель начала девяностых, известная ходовыми качествами, а вовсе не экстерьером – на это Кальдеру было ровным счетом плевать. Он по-прежнему помнил то ощущение скорости и мощи, которые ему довелось испытывать, сидя за штурвалом реактивного истребителя. И, время от времени позволяя себе разогнать автомобиль на свободной дороге на всю мощь, он снова испытывал почти такое же чувство. Больше всего он любил на высокой скорости проходить повороты, поскольку это требовало от него особого мастерства. Даже тащась по улице с черепашьей скоростью, он знал, что под капотом его машины таится мощь, способная придать ей такую скорость, что все другие покажутся стоящими на месте.

Но сейчас машина пребывала в безнадежном состоянии. Двигатель, по счастью, пока еще запускался без всяких проблем, но Кальдер не осмеливался опускать стекла, опасаясь, что никогда не сможет их снова поднять. Одним словом, требовался очередной визит на станцию техобслуживания в Хартфордшире.

Неделя выдалась скверной, и дело было вовсе не в состоянии рынков. Кальдер решил оставаться в стороне от сделок с итальянскими облигациями, так как не понимал, что происходит. Его тревожило то, как Линда Стаббс начала расследование.

Из беседы с ней Кальдер понял, какую тактику защиты выбрал Карр-Джонс. Кальдер рассказал Линде о том, что произошло в баре, однако та попросила абсолютно точно воспроизвести слова Джастина.

– «Значит, ты спишь с ним?» – произнес Кальдер.

Линда тщательно записала его слова и, показав Кальдеру запись, спросила:

– Ты уверен, что он сказал именно так?

– Да, – ответил он.

– Хм-м… – Линда изучила свои записи и продолжила: – Дело в том, что это расходится с тем, что сказали мне Джен и Джастин.

– Неужели?

– По словам Джен, Джастин произнес: «Значит, ты спишь с ним?»

– Ну да, – пожал плечами Кальдер. – Спишь… трахаешься… Разве это не одно и то же?

– Возможно, – нахмурилась Линда. – Однако это говорит о том, что ваши воспоминания несколько отличаются.

– Брось, Линда! А что, по словам Джастина, сказал он?

– «Вы что, спите вместе?» – ответила Линда, сверившись с записями.

– Ну и в чем же ты видишь разницу?

– Он говорит, что сказал это тебе, желая подшутить над тобой. Джастин утверждает, что если он и мог кого-то обидеть, то тебя. Да и его слова были лишь шуткой.

– Нет, не так, – возразил Кальдер. – Джастин совершенно определенно обращался к Джен. Это ее он обвинял. И это было вовсе не шуткой, а оскорблением.

– Понимаю, – отозвалась Линда, тщательно фиксируя его слова.

Однако Кальдер уже знал, куда идет дело. Все расследование сведется к обсуждению заявления Джен и Кальдера о том, что Карр-Джонс оскорбил не его, Кальдера, а Джен. Он подозревал, что своим следующим шагом Джастин попытается дискредитировать его как свидетеля. Расследование превращалось в одну из тех политических схваток, которые так ненавидел Кальдер и мастером которых был Карр-Джонс.

Кальдер и Джен теперь крайне редко разговаривали друг с другом. Как и предложила Линда, девушка, пока велось расследование, очень мало времени проводила на работе. Она появлялась, чтобы встретиться с представителями отдела по работе с персоналом, но ни в каких торгах не участвовала и в отдел не заходила. Джен казалась Кальдеру какой-то отстраненной и злой. Он несколько раз попытался с ней поговорить, но получал отпор. Создавалось впечатление, что она старается всех и все в «Блумфилд-Вайс» – включая и его – держать на расстоянии. Его огорчало, что Джен ставит его на одну доску со всеми остальными, но отчасти, хотя и очень неохотно, он ее понимал.

Наконец «мазератти», то и дело замирая в чадящем уличном потоке, доставил его к дому сестры. Это было большое отдельно стоящее строение в ряду выстроившихся вдоль дороги однотипных зданий. Энн и ее муж Уильям обитали в этом доме лишь шесть месяцев. Дом был куплен на довольно существенные доходы, которые муж сестры получал в венчурной фирме как ее совладелец. Энн не работала. Она была многообещающим барристером, но после появления второго ребенка ей пришлось отказаться от судебных баталий.

Кальдер запарковался на улице. На подъездной аллее к дому стояли три машины: боевой джип сестры, «ягуар» ее мужа и старенький красный «вольво». При виде этой машины у Кальдера упало сердце.

Он нажал на кнопку звонка, держа в свободной руке купленный по дороге букет ирисов. Энн открыла дверь, и Алекс вошел в зону боевых действий, переступив через пару кукол, разнообразное содержимое пластикового супермаркета и игрушечную железную дорогу.

– Какие красивые цветы, – сказала Энн, клюнув брата в щеку. – Пойдем в кухню.

Сестра выглядела такой же неухоженной, как и ее прихожая. Торчащие во все стороны волосы, джинсовая юбка и видавший виды застиранный свитер.

– Энн! Почему ты мне не сказала, что он будет здесь?

– Мне очень хотелось, чтобы ты пришел, – ответила она, извлекая из серванта вазу.

Кухня, наверняка обошедшаяся предыдущему владельцу в десятки тысяч фунтов, пока оставалась в довольно приличном состоянии. Семейство Варко только-только приступила к ее уничтожению. Через окно был виден расположенный в дальнем конце сада и обнесенный изгородью бассейн. В зябкой февральской сырости он казался совершенно неуместным, и находиться ему, как подумал Кальдер, следовало где-нибудь в Южном полушарии.

– Это нечестно. Я бы в любом случае приехал.

– Вот как? Когда я прошлый раз его пригласила, ты и носа не показал.

– Тогда все было по-другому. Мне пришлось срочно вылететь в Нью-Йорк.

– Какая важная фигура!

– О'кей, – вздохнул Кальдер. – Твоя взяла. Пошли.

Брат прошел следом за сестрой в гостиную, где сидел Уильям. Ему было всего тридцать пять, но он выглядел вполне зрелым лысеющим мужчиной средних лет. Уильям вел беседу с высоким человеком, с изрытым морщинами лицом и копной седых волос.

– Привет, Уильям, – поздоровался Кальдер. – Привет, отец.

– Привет Алекс.

– Выпьешь что-нибудь? – спросил Уильям.

Они с отцом Алекса потягивали светлый херес.

– Да. Пиво у тебя найдется?

Уильям удалился в кухню. В соседней комнате заныла крошка по имени Феба, и Энн устремилась к ней, оставив отца и сына наедине. Кальдер не видел отца более года и готов был на все, чтобы эта встреча не закончилась так, как предыдущая.

– Эта крошечная девица то и дело обводит Энн вокруг пальчика.

– Да. Она существо довольно требовательное, – согласился Алекс.

Фебе было четыре года, и она прикладывала максимум усилий, чтобы усложнить жизнь своей мамочке. Алексу девчушка казалось очень милой, но, с точки зрения родителей, она была настоящим чудовищем. Уильям изо всех стремился избегать с ней всяких контактов, а Энн выбивалась из сил.

– В конце концов они ее окончательно испортят.

– С того времени, когда мы были детьми, отец, многое изменилось, – ответил Алекс, воспользовавшись случаем заступиться за сестру.

– Это отвратительно. Ко мне на прием ежедневно приходят дети. Сразу можно сказать, кто из них получает правильное воспитание. Должен сказать, что это никак не связано с богатством родителей или их классовой принадлежностью. А если быть честным, то совсем наоборот.

Голос доктора гремел приграничным акцентом, и Алекс часто задавал себе вопрос, не усилился ли акцент после того, как отец уехал на Юг. Годы и расстояние существенно смягчили шотландское произношение Кальдера-младшего, так же как и говор Энн.

Энн вернулась, держа на руках шмыгающую носом Фебу.

– Давай покажем это дедушке, – просюсюкала она.

Феба махнула мягкой взъерошенной лошадкой в сторону деда, и тот, взяв игрушку, подмигнув внучке и едва заметно улыбнувшись, спросил:

– И как же зовут это очаровательное создание?

– Попси, – перестав шмыгать носом, ответила Феба.

– Попси? Какое замечательное имя, – соврал дедушка с искренностью прирожденного трейдера. – Что же, позаботься о Попси и дай ей овса.

– Ему. Попси – он. И он любит куриные наггетсы.

– Это здорово. В таком случае добавь ему от моего имени немного кетчупа.

Феба, лучась счастьем, затопала в направлении стоящей в коридоре пластиковой кормушки.

– Не понимаю, как тебе это удается, папа? – покачала головой Энн. – А ты, Алекс, понимаешь?

– Нет, – ответил Кальдер, подавив непонятно откуда возникшее чувство обиды. Он понимал, что это глупость, но испытывал иррациональную зависть к девчушке. В крошечном приграничном городке Келсоу, где практиковал доктор Кальдер, он славился своей улыбкой и добродушием, однако его сын не мог вспомнить, когда в последний раз эта улыбка и добрые слова были обращены к нему. Наверное, еще до смерти мамы. Алекс снова почувствовал прилив раздражения, и это его встревожило. Ему уже тридцать четыре года, и он давным-давно для себя решил, что может прожить самостоятельно, не нуждаясь в одобрении отца.

– Жаль, что у Ники это не получается, – заметила Энн.

– Хмм… – Кальдер взглянул на сестру. – Ники ушла от меня месяц назад.

Глаза Энн от изумления стали круглыми, и она произнесла:

– Мне очень жаль, Алекс. Что случилось?

– Иными словами, ты хочешь знать, кто положил конец нашим отношениям – я или она? Отвечаю. Так решила она. Ники сказала, что я ее почти совсем не замечаю. Проблема состояла в том, что мы оба много работали. Она ухитрилась так организовать свою работу, что выкроила пару дней для нашей совместной поездки в Париж. Но по моей вине поездку пришлось отменить. Это очень сильно на нее подействовало. «Последняя капля», – заявила она.

Энн притронулась к рукаву брата и сказала:

– Я знаю, как она тебе нравилась.

Алекс, пытаясь изобразить индифферентность, пожал плечами. Но Ники ему действительно нравилась. Если на то пошло, он ее любил. Любил по-настоящему, но, как полный дурак, не говорил ей об этом. И Ники была права, утверждая, что он относился к ней как чему-то само собой разумеющемуся. После того как она уехала, его жизнь приобрела мрачный оттенок. Кальдер несколько раз ей звонил, но разговор получался коротким, она отметала все его попытки обсудить возможность возобновления отношений. Он напрашивался в гости в студию, которую Ники снимала на Тафнель-Парк, но она отказывалась понимать его намеки.

– Жаль, – произнес отец. – Ведь речь, насколько я понимаю, идет о девушке, с которой я тебя видел в последний раз? Весьма здравомыслящая девица. Я тогда подумал, что из нее получится великолепный врач.

– Не сомневаюсь, – ответил Кальдер. – Ники по-настоящему предана своему делу.

Ленч прошел в довольно приятной обстановке, если не считать категорического отказа Фебы прикасаться ко всему, что ей предлагали, зато ее брат Робби набивал рот с энтузиазмом. Робби нравился Алексу. Ему казалось, что мальчишка со скрытой усмешкой наблюдает за гиперактивностью матери и сестры. Кальдер надеялся, что племянник и в будущем будет считать жизнь забавной штукой.

Когда посуда была убрана, дети угомонились, а взрослые приступили к кофе, разговор зашел о работе Уильяма. Его фирма «Оркестра-венчур» только что произвела инвестиции в компанию, занятую выращиванием из костного мозга ткани, которую можно было бы использовать для замены кардиостимуляторов. Возможность подобного чуда привела доктора Кальдера в восторг, и он принялся задавать вопросы, на которые Уильям не смог дать сколько-нибудь удовлетворительных ответов. Он оставался верен себе: не желая признавать, что медицинским экспертом является один из его коллег и что он сам в этом деле ни бельмеса не смыслит, он пытался отвечать на вопросы специалиста. Доктор Кальдер быстро вывел зятя на чистую воду, но, надо отдать ему должное, сделал это весьма тактично.

Затем доктор обратил свое внимание на сына. Потягивая кофе и глядя Алексу в глаза, он произнес:

– Приятно видеть, что денежные люди делают для разнообразия нечто полезное. Что ты скажешь на это?

– Да, – произнес Кальдер-младший нейтральным тоном.

– Чем же занимался последнюю неделю мой сын?

Вопрос казался естественным – отец интересуется жизнью сына, однако Алекс знал, что за ним кроется нечто гораздо более серьезное.

– Я занимался торговлей облигациями, отец.

– Торговлей облигациями? Что это означает?

– Боюсь, что ты этого не поймешь.

– Ах вот как! Значит, ты полагаешь, что это слишком сложно для нас, простых душ, обитающих в реальном мире?

– Ничего подобного, – ответил Алекс, отпив кофе.

Отец продолжал внимательно на него смотреть.

– Ну хорошо, – вздохнул сын. – Я купил государственные облигации Италии, а затем их продал.

– И на этом ты сделал деньги?

– Да. Два миллиона долларов. Или евро. Почти одно и то же.

– Два миллиона! – изумился доктор Кальдер. – И чтобы заработать такую кучу денег… ты всего-навсего купил немного этих самых итальянских облигаций, а затем их продал? Это больше, чем многие люди зарабатывают за всю жизнь.

– Возможно. Но я купил облигаций на несколько сотен миллионов.

– Невероятно. Ты делаешь деньги из денег. Ведь это что-то вроде азартной игры.

– Не совсем, – ответил Алекс, стараясь сохранить спокойствие. – Это инвестиции. Помещение капитала туда, где в нем существует самая большая потребность.

– Невидимая рука Адама Смита, – поддержал Алекса Уильям.

Доктор Кальдер, улыбнувшись зятю, сказал ему:

– Я вижу, что ты инвестируешь в фирму, намеренную способствовать продолжению жизни страдающих болезнями сердца. Таким образом ты размещаешь капитал, там, где он нужен больше всего. – Затем, обратившись к сыну, сменил тон: – Ты же, Алекс, занимаешься вовсе не тем.

– Итальянское правительство так же сильно нуждается в инвестициях, – возразил отцу Кальдер-младший.

– Но разве не ты сказал, что продал облигации на прошлой неделе? Выходит, что две недели назад они очень нуждались в инвестициях, а теперь они им не нужны?

Кальдер подумал, что можно было бы поговорить с отцом об игре цен на рынках, но делать этого ему почему-то не хотелось.

– Выходит, это алчность? – продолжил доктор Кальдер. – Простая алчность?

– Мы пытаемся делать деньги. За это нам платят жалованье.

– Нет, я и вправду этого не понимаю, – произнес доктор. – В Лондоне обитают тысячи молодых людей, занимающихся покупкой и продажей облигаций и акций и выплачивающих сотни тысяч фунтов себе, за свои личные игры, если так можно выразиться. А что эти игры реально производят? Ничего. Абсолютно ничего. Или, во всяком случае, ничего такого, что я мог бы увидеть. В это время остальная страна, все нормальные люди занимаются нормальной работой, создают полезные предметы, помогают друг другу, обслуживают друг друга, получая за это справедливое вознаграждение. Я с ужасом представляю, что в связи с этим мог бы сказать твой дед.

Алекс смотрел на отца, с большим трудом удерживаясь от того, чтобы выпалить все, что думает по этому поводу. Дед и прадед Кальдера были священниками шотландской церкви и в своих религиозных взглядах придерживались весьма твердых правил.

– И чем ты пользуешься для своих азартных игр? Я могу ответить за тебя. Своей ставкой ты делаешь сбережения простых людей. Тебя не заботит их судьба. При выигрыше или проигрыше ты все равно получишь свои деньги.

– Сити приносит этой стране громадные доходы, – возразил доктору сын.

– Так же как и налог на игровой бизнес и на букмекерские конторы. Или как акциз на сигареты и алкоголь. Но это вовсе не означает, что пойло и табак приносят людям пользу, – запальчиво произнес Кальдер-старший.

– Отец, мы не раз это обсуждали. – В голосе Алекса уже можно было уловить скрытое раздражение. – Мне моя работа нравится, и я отлично с ней справляюсь. Лучше всего мне удаются операции, связанные с риском. Разве это не достаточный резон продолжать заниматься делом?

Доктор Кальдер покачал головой и печально произнес:

– Не знаю, в какой момент мы с твоей мамой совершили ошибку. Человек в своей жизни должен иметь более высокие цели, нежели азарт и алчность. Разве не так?

Кальдер почувствовал, как в нем закипает старый гнев. Через год после смерти мамы, когда ему исполнилось шестнадцать, он, вопреки желанию отца, решил не продолжать изучение точных наук и поступил не в Эдинбургский, а в один из английских университетов, где увлекся историей. Одним словом, врачом он быть не хотел. Став пилотом Королевских ВВС, он ждал от отца слов неодобрения. Долго томиться в ожидании ему не пришлось. Но то, что сказал тогда Кальдер-старший, не шло ни в какое сравнение с презрением, которым он облил сына, когда тот встал под знамена «Блумфилд-Вайс».

Но Алекс не обращал внимания на гнев отца. Им руководило скрытое в самой глубине сердца желание поступать наперекор желаниям этого человека. Доктор имел устоявшийся взгляд на мир и на ту роль, которую должен был играть в этом мире его сын. Это не значит, что Кальдер полностью отрицал отцовское видение мира. Более того, эти взгляды его иногда восхищали. Но ради мира отца сын вовсе не был готов сражаться.

– В моей жизни есть нечто большее, чем азарт и алчность! – повысив вопреки своему желанию голос, сказал Кальдер.

– Вот как? Что же именно? Как там ее звали? Ники, кажется?

Алексу показалось, что он заметил на лице отца нечто похожее на ухмылку, словно тот был страшно доволен тем, что ему в очередной раз удалось уколоть сына.

Эта ухмылка послужила последней каплей. Внутри Алекса словно что-то взорвалось.

– Прежде всего, – заговорил он, не делая попытки скрыть ярость, – это моя жизнь, и я поступаю, как нравится мне. Ты всегда пытался указать, что мне следует делать. Я тебе и раньше не позволял навязать мне свою волю, не позволю и в будущем.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты не растрачивал попусту свои таланты.

– Ты хочешь вовсе не этого! У тебя имеется устоявшееся представление об устройстве мире. Представление весьма возвышенное и благородное! И ты хочешь, чтобы я вписывался в твой мир! А я этого не желаю. Я буду продолжать дело, которое мне нравится и хорошо у меня получается, даже если оно и не отвечает твоим нравственным стандартам. Моя работа вполне законна и никому не причиняет вреда.

– Тебе самому решать, как жить, – покачал головой доктор Кальдер. – И ты, конечно, можешь заниматься тем, чем считаешь нужным.

– Я, черт побери, так и намерен поступать! А ты… А ты – всего лишь вечно сующий нос в чужие дела, фанатичный… – Кальдер уже кричал, но, несмотря на это, все же удержался от готовых слететь с губ слов «старый мерзавец».

Воцарилась мертвая тишина, и все взоры были обратились на него. Проклятие! Сколько раз он давал себе клятву не глотать брошенную папашей наживку и сколько раз попадался после этого на его крючок! Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Алекс произнес:

– Прости, Энн. А теперь, если не возражаешь, я пойду, дома меня ждут кое-какие дела.

– Тебе не удастся так легко убежать от правды, – заметил доктор.

– Отец! – воскликнула Энн.

– Не волнуйся, сестра, это должно было случиться, – пробормотал Алекс, стараясь не смотреть на отца. – Спасибо за ленч. Был рад тебя повидать. И тебя, Уильям.

– Я тебя провожу, – сказала Энн.

Из столовой они вышли вместе. По пути к выходу Кальдер сунул голову в игровую комнату, чтобы попрощаться с детишками. Энн тем временем достала его пальто.

– Прости меня за отца, – сказала она. – Сегодня он превзошел самого себя.

– Он постоянно так поступает, – ответил Кальдер. – Но я тоже хорош. Я понимаю, что не должен позволять себе реагировать на это, но мне хочется, чтобы он принял меня таким, какой я есть, и не совал нос в мои дела.

– Когда-нибудь это произойдет, – заметила Энн.

– Возможно, – не очень убежденно произнес Кальдер.

Энн вышла из дома и зашагала рядом с братом к машине.

– Я очень за него беспокоюсь, Алекс.

– Почему? – недоуменно глядя на сестру, спросил Кальдер. – Он что, болен?

– Нет. Но с ним что-то не так. В прошлом месяце мы навестили его в Очард-Хаусе, и я заметила исчезновение кое-каких вещей.

– Каких именно?

– Самых ценных. Маминого бюро. Пейзажей кисти Каделла. Дедушкиных стенных часов. Подсвечников. И большей части маминых драгоценностей.

– Не может быть! Ты уверена?

– Заметив пропажу знакомых мне предметов, я проверила ее шкатулку. Та оказалась почти пустой.

– Ты не спросила у него почему?

– Я поинтересовалась судьбой часов и картины. Он сказал, что часы постоянно ломались и что пейзаж ему никогда не нравился.

– Но это же ложь! – воскликнул Алекс.

Фрэнсис Каделл был шотландским художником-колористом, чьи работы за последние двадцать лет вошли в моду. На картинах, о которых шла речь, были изображены виды долины реки Туид в районе Эйлдон-Хиллз – это место доктор любил больше всего на свете. Картины дед Кальдера купил у самого автора в двадцатых годах прошлого века.

– И мамины драгоценности? – не мог успокоиться Кальдер-младший.

Энн в ответ утвердительно кивнула.

– Он, видимо, все продал, чтобы собрать какую-то сумму.

– Я тоже так подумала. Но ведь он вовсе не стеснен в средствах. Разве не так? Я хочу сказать, что у него по-прежнему есть хирургический кабинет, который вот уже несколько десятилетий его полностью содержит. Кроме того, мы знаем, что он ведет довольно аскетический образ жизни.

– Все это очень странно.

– Не мог бы ты спросить его об этом?

– Брось, Энн. Ты же видела, что произошло.

– Знаю. Но мне он вообще ничего не скажет. Ты, конечно, можешь думать все, что угодно, но он тебя уважает.

– Перестань. Это даже не смешно.

– Он тебя уважает, и это правда. И я за него очень волнуюсь.

– По мне, старый негодяй может отправляться в ад! – отрезал Кальдер. – Прости Энн, я знаю, что ты преданная дочь, и это прекрасно. Но я уже по горло сыт его оскорблениями и больше их слышать не желаю.

Однако совсем вскоре, по дороге домой, Кальдер начал жалеть о брошенных им в горячке обвинениях, и в первую очередь его тревожили слова «старый негодяй», тем более что доктор был в чем-то прав. Кальдер мысленно воспроизвел последние недели своей жизни: барахтанье в бурных волнах потока ценных бумаг, оскорбление, нанесенное Джен Карр-Джонсом, имитацию расследования этого дела, уход Ники. Все, кроме истории с Ники, было страшно далеко от реальной жизни. И ни одно из этих событий не радовало. Но будь он проклят, если позволит кому-то диктовать, как следует жить.

С болью в сердце он подумал о маме. Будь она жива, все было бы по-другому. Отец, конечно, всегда был узколобым моралистом, но до гибели в автомобильной катастрофе мама своей бесконечной добротой и любовью согревала ледяную атмосферу дома, лед оставался только на поверхности. Она часто объединялась с детьми, чтобы противостоять диктату мужа, и тот был вынужден закрывать на это глаза. А потом она умерла. Двенадцатилетняя Энн долго не могла прийти в себя, проводя в рыданиях ночь за ночью. Но отец и сын приняли катастрофу достойно – без слез и душевного надрыва. Атмосфера в семье стала еще холоднее. Холод проник в глубину, превратившись в вечную мерзлоту.

Кальдера всю жизнь преследовала мысль, что он в каком-то смысле стал виновником смерти матери. А если быть более точным, то он не сделал того, что она просила его сделать. Если бы он тогда ее послушался, то она осталась бы жива. С тех пор прошло почти двадцать лет, но Кальдера продолжали тревожить проблемы причины и следствия, ответственности и вины. За все эти годы он так и не нашел на них удовлетворительных ответов. Мама тогда попросила его приехать из школы на автобусе, но ему пришлось вернуться в класс, чтобы прихватить забытое домашнее задание. В итоге он всего лишь на минуту опоздал на автобус. Он позвонил домой из автомата, и мама, бросив все дела, поехала за ним. Ей надо было торопиться, поскольку еще предстояло забрать Энн после урока музыки, поэтому она очень быстро вела машину по узкой дороге. Какой-то сельскохозяйственный рабочий, приняв пива за ленчем, гнал свой грузовик в противоположном направлении. Они встретились на слепом повороте. Кальдер прождал в школе до восьми вечера. В конце концов за ним заехала мамина подруга.

Он шлепнул ладонью по рулю «мазератти» и, наверное, в тысячный раз прошептал: «Если бы я…»

7

Кальдер наблюдал, как Джен зигзагами продвигается через дебри столов торгового зала к своему рабочему месту. Девушка шла, гордо выпрямившись, и по ее лицу нельзя было прочитать, что она чувствует.

Кальдер почему-то сразу решил, что у нее скверные новости.

– Итак? – начал он, когда Джен заняла свое место.

– Сибирь, – буркнула, не глядя на него, Джен.

– Что?

– Они ссылают меня в Сибирь.

– Что это значит?

– Не хочу об этом говорить.

Кальдер посмотрел в сторону группы деривативов: трейдеры имитировали бурную деятельность, бросая время от времени взгляды на Джен. Карр-Джонса среди них не было – скорее всего он отправился выслушать результаты расследования.

– Перестань, – поднимаясь с кресла, сказал Кальдер. – Пошли.

– Куда?

– На воздух.

Девушка последовала за ним. В полном молчании они пересекли Бродгейт-серкл и зашагали к Эксчендж-плейс, небольшой площади слева от железнодорожной станции Ливерпуль-стрит, где уселись на мраморную глыбу, расположенную рядом с большим бронзовым изваянием женщины. Слегка смахивающая на луковицу, дама с благоговейно-идиотским видом пялилась в небо. На улице было прохладно, однако лучи солнца, проскользнув над вокзальной крышей, касались их лиц. Людей на площади было мало, но зато до них доносился скрежет и стук строительных машин, поскольку все больше и больше лондонских домов реставрировалось, перестраивалось или сносилось.

– Рассказывай, – велел Кальдер.

– Присутствовали лишь Бентон и Линда, но говорила одна Линда. Она заявила, что расследование завершено и что они поговорят с Карр-Джонсом после беседы со мной. По их мнению, его поведение можно назвать неуместным, но оскорбления как такового не было.

– Выходит, они не намерены что-либо предпринимать?

– Они вынесут ему устное предупреждение.

– Прости, Джен, но это несправедливо.

– Абсолютно несправедливо, – согласилась она.

– И что это за разговор о Сибири?

Джен повернулась к нему, попыталась без какого-либо успеха изобразить улыбку и сказала:

– Да, это и есть самое интересное. Из-за «неуместного» поведения Карр-Джонса стало ясно, что мы больше не можем трудиться, находясь рядом. Поэтому одному из нас следует убраться. Догадайся кому?

– Что, действительно в Сибирь?

– Да. Вернее, в Москву. Там, видимо, имеется вакансия, и Линда хочет, чтобы ее заняла я.

– Не может быть! Почему никто не поговорил со мной?

– Я не хочу в Москву! Я вообще не хочу отсюда уезжать! – воскликнула Джен, и по ее щеке прокатилась слеза. – Прости, я все это время изо всех сил старалась не плакать, но сейчас ничего не могу с собой поделать. Ты не представляешь, как меня это злит. И не только злит – я начинаю чувствовать, что абсолютно ни на что не гожусь.

Слезы теперь лились потоком. Кальдер хотел обнять ее за плечи, чтобы хоть как-то утешить, но она оттолкнула его руку.

– С того момента, как я приехала в Лондон, все идет не так. Я думала, что мне здесь понравится, но на самом деле я постоянно ощущаю себя несчастной. Я всегда считала себя умной и деловой женщиной, а сейчас мне кажется, что я просто дура. Я могла бы сделать здесь отличную карьеру. Я достаточно умна и умею ладить с клиентами. Что бы ни говорил Карр-Джонс, я прекрасно работаю с деривативами. Но если я по-прежнему не намерена позволять таким козлам, как Карр-Джонс, оскорблять меня когда вздумается, то у меня здесь не будет никаких перспектив.

– У тебя есть перспективы, – возразил Кальдер. – Очень хорошие перспективы.

– Если я не стану обращать на это внимания, не так ли?

Кальдер ничего не ответил.

– Разве не так? – стояла на своем Джен.

Кальдер утвердительно кивнул и сказал:

– Тебе надо быть реалисткой, Джен. Таков сегодня удел женщин, работающих в Сити. Посмотри, в других местах дела обстоят еще хуже. Там брокеры не стесняются говорить: «Эй, красотка, покажи-ка мне свои сиськи».

– И ты полагаешь, что, услыхав это, я стану чувствовать себя лучше?

– Так обстоят дела. И ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать.

– Неужели? Ты же прекрасно понимаешь, что так быть не должно. И мы обязаны что-то с этим сделать.

– Я тебе с самого начала сказал, что нет смысла вступать в борьбу с Карр-Джонсом.

– Да, сказал. Конечно, сказал. Но я должна была. Кто-то должен попытаться остановить подобных ему свиней. И я разочарована, потому что ты оказался слишком труслив, чтобы самому сделать это.

Кальдер с деланным равнодушием пожал плечами, но слова девушки его сильно задели. Его много раз обзывали по-всякому, но трусом – никогда.

Они еще немного посидели молча, пока Джен попыталась справиться со слезами. Рядом с ними присели мужчина и женщина. Достав дрожащими от нетерпения пальцами сигареты, они жадно затянулись табачным дымом.

Джен распрямила плечи и, втянув ноздрями прохладный воздух, сказала:

– Пошли.

В здание «Блумфилд-Вайс» они возвращались молча. На стуле Джен, скалясь в идиотской ухмылке, сидел Гомер Симпсон. К его желтому лбу был приклеен листок желтой бумаги. Джен взяла куклу в руки. Между ног Гомера оказался надрез, из которого высовывался небольшой белый предмет цилиндрической формы. Джен его извлекла, и оказалось, что это тампон, кончик которого был измазан чем-то красным.

Джен посмотрела в ту сторону, где располагалась группа деривативов. Все трейдеры в свою очередь пялились на нее. Некоторые из них скалились в ухмылке, а иные лишь ценой огромных усилий сдерживали смех. Девушка швырнула куклу и тампон в корзину для бумаг, по ее щекам вновь покатились слезы.

– Послушай, Джен, – сказал Кальдер и, пытаясь ее утешить, снова протянул к ней руку.

– Оставь меня в покое! – всхлипнула она, отталкивая его, затем схватила свою сумочку и бросилась к выходу, столкнувшись на бегу с вошедшим в торговый зал Карр-Джонсом.

Кальдер поднял упавший на пол листок и прочитал нацарапанную красными чернилами надпись: «Держи в узде свои гормоны!»

Кальдер посмотрел в спину Джен. Она права, а он – нет. Она отважная, а он трус. До него долетел радостный вопль, которым юнцы из группы деривативов встретили возвращение своего вождя.

Подонки!

Кальдер достал тампон из мусорной корзины и подошел к Карр-Джонсу.

– Кто-то оставил это на стуле Джен Тан, – сказал он.

Улыбка с лица Карр-Джонса мгновенно исчезла.

– Вот это действительно непристойно, – сказал Карр-Джонс, и Кальдер уловил за его словами скрытое хихиканье. – Но ты уверен, что это сделал кто-то из моих парней?

– А ты как считаешь?

– Я поговорю с ними, – принимая суровый вид, произнес Карр-Джонс.

– Сделай это. И если один из твоих парней попытается снова выкинуть шутку вроде этой, я затолкаю остряку тампон в жопу.

Карр-Джонс, судя по его виду, хотел выступить с комментариями, но, взглянув на лицо Кальдера, предпочел воздержаться от дальнейших шуток.

– Оставь это дело мне, – произнес он деловым тоном.

Кальдер молча повернулся и отправился на поиски Тарека. Едва увидев приятеля, Тарек сразу направился в свой кабинет, и Алекс зашагал следом за ним.

– Один из инфантильных кретинов Карр-Джонса оставил эту штуку на стуле Джен. Тампон был запихнут в дурацкое чучело Гомера Симпсона. – С этими словами он швырнул тампон на стол Тарека.

Тарек с отвращением посмотрел на предмет женской гигиены, но прикасаться к нему не стал.

– Где Джен?

– Она ушла домой.

– Я потолкую с Карр-Джонсом.

– Сделай милость. Тебе известно, что они хотят перевести ее в Москву?

Тарек в ответ утвердительно кивнул.

– И никто не удосужился поговорить со мной. Я не допущу ее перевода.

– Присядь, Зеро, – сказал Тарек. Кальдер, немного поколебавшись, принял его предложение. – А теперь слегка остынь и подумай. Эти двое действительно не могут работать рядом. Особенно после того, что сделала Джен…

– А что она сделала? Я почему-то думал, что это Карр-Джонс…

– О'кей. После того, что сделал Карр-Джонс. Но один из них должен уйти. И это будет Джен. Карр-Джонс занимает более высокое положение, и он один из тех, кто приносит фирме самый большой доход. Последнее обстоятельство, как ты понимаешь, играет решающую роль. Так было всегда.

– Но только не на этот раз.

Тарек вопросительно вскинул брови.

– Послушай, Тарек. Мы не можем позволить Карр-Джонсу остаться безнаказанным. Джен умная женщина, и из нее получится прекрасный трейдер, если она сможет вернуть уверенность в себе. Оставьте ее у меня еще на полгода. Если она за это время не войдет в форму, то можно будет послать ее в Москву.

Тарек принялся перебирать свои четки. Помолчав с минуту, он сказал:

– То, что сделали с Джен, мне нравится не больше, чем тебе. Но она сильно навредила себе, набросившись на Карр-Джонса. На данном этапе самое большее, что мы с тобой можем сделать, – это сохранить для нее работу в фирме. Перебравшись в другой офис, она сможет начать все с нуля. Если девушка действительно так способна, как ты утверждаешь, она себя обязательно проявит, и через пару лет ее переведут в Нью-Йорк. Но ты же видишь, что здесь ей оставаться нельзя.

– Но Москва?

– Россия встает на ноги, и московский офис нашей фирмы – один из самых быстрорастущих.

– Перестань, Тарек. Все это очень дурно пахнет. Мы с тобой дружим уже давно, и я прошу тебя как друга – не позволяй им перевести Джен, потому что это неправильно.

Тарек внимательно посмотрел на Кальдера и задумался. Тот ждал. Он был готов ждать до вечера.

Тарек грустно улыбнулся и сказал:

– Ну хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Но ничего не обещаю. У Карр-Джонса масса друзей наверху.

Кальдер понимал, что на большее он рассчитывать не может.

– Спасибо. И надеюсь, что на сей раз Гомер ушел навсегда.

В ответ на эти слова Тарек сумел выдавить лишь кривую улыбку. Выходя из кабинета, Кальдер пытался найти ответ на вопрос, почему его обычно невозмутимый друг выглядит таким встревоженным.


На следующее утро Джен явилась поздно. С собой она принесла парусиновую спортивную сумку.

– Салют, Джен, – приветствовал ее Кальдер.

Не ответив на приветствие, она расстегнула молнию на сумке и стала складывать в нее хранившиеся в ящиках рабочего стола личные вещи.

– Что ты делаешь?

– Не беспокойся. Никаких данных о работе фирмы я не утащу. Ты можешь распоряжаться всем дерьмом, которое есть в моем компьютере.

– Не делай этого, Джен, – попросил Кальдер.

– Вчера я встречалась с юристом. Я намерена вчинить фирме иск за неконструктивное увольнение и дискриминацию по признаку пола. У меня, судя по всему, отличные шансы выиграть дело. Карр-Джонс заплатит за все. А если «Блумфилд-Вайс» выступит на его стороне, то фирме придется раскошелиться.

– Джен, Джен! Успокойся. Если ты это сделаешь, то обратного пути нет. Тебе будет очень непросто найти себе в Сити другую работу. А о такой хорошей, как эта, и речи быть не может.

– Меня собираются послать в Москву, Зеро.

– Они этого не сделают, я не позволю. Тарек их остановит.

– Тарек? Вчера он почему-то не очень рвался выступить.

– Я с ним поговорил.

– Думаю, что с ним поговорили до тебя.

Джен почти закончила собирать вещи. Сумка сильно раздулась. На пол со стола спланировал листок бумаги. Подняв его, Кальдер увидел, что это фотокопия факса, направленного Перумалю, работающему в группе деривативов. В факсе что-то говорилось об облигациях ИГЛОО.

– Что это?

– Я позавчера нашла это в копировальном аппарате, – сказала Джен, выхватила листок из рук Кальдера и, скомкав, выбросила в корзину для мусора.

– Ты считаешь, что это не очень важно?

– Надеюсь.

Кальдер предпринял последнюю попытку.

– Останься, – попросил он. – Если ты продержишься здесь еще несколько месяцев, то сможешь сделать отличную карьеру. Через пару лет все это будет забыто.

– Ты, кажется, так ничего и не понял, Зеро? – спросила она, застегивая молнию на сумке. – Я не желаю работать здесь, если после подобных выходок мерзавцы вроде Карр-Джонса остаются безнаказанными. Мне плевать, сколько они мне платят. Я не должна этого делать и не буду. А теперь прощай. Встретимся в суде.

8

Этот коротышка чертовски раздражал Мартеля. Он, как и обещал, вел себя тихо: шорох кисти, переносящей на холст краску, был практически не слышен, – однако Жан-Люка выводило из равновесия, что художник то и дело поднимал глаза, чтобы внимательно посмотреть на свою модель. Это был тощий американец с копной нечесаных волос и недельной щетиной. Его маленькие светлые глазки, как казалось Мартелю, не только оценивают его как какой-то предмет, но и заглядывают ему в душу. Мартель начинал опасаться, что художник, сумевший так хорошо передать невинную красоту Черил, может открыть такие стороны его личности, которые лучше сохранить в тайне.

Во времена, когда дела шли превосходно, идея заказать свой портрет казалась очень удачной. Но сейчас все было совсем не хорошо, и у Мартеля возникало искушение выплатить парню его бабки и отправить на ближайшем самолете назад в Трайбек.

Рынок итальянских государственных облигаций по-прежнему шел вверх. Больше всего Мартеля удручало, что, судя по новостям, события развивались именно так, как он рассчитывал. Экономика Италии рушилась. Индексы фондовой биржи стремительно катились вниз, заводы закрывались, и безработица резко возрастала. Правительственные финансы находились в коллапсе. Бюджетный дефицит давно перевалил за лимиты, установленные прошлой осенью на встрече министров финансов Европейского союза, а казначейство исчерпало все возможности заимствования. Лица, занятые в государственном секторе экономики, трудились неполную рабочую неделю, а некоторым из них и вовсе перестали платить. Уборщики мусора, пожарные, водители и медицинские сестры бастовали, и к ним на этой недели должны были присоединиться железнодорожники и служащие аэропортов. Пресса в один голос твердила, что учетные ставки должны быть снижены, но Европейский центральный банк не прислушивался к голосу общественности. Его больше всего тревожила инфляция во Франции и в Германии, которая, подскочив на пять процентов, заметно превысила предписанные банком цифры. Учетные ставки краткосрочных займов за последний год увеличились в семь раз и достигли восьми с половиной процентов, однако рынок государственных облигаций просто отказывался это замечать.

Массимо Тальяфери и его подручный, бывший министр финансов Гвидо Галлотти, громко кричали, что единственным выходом для Италии остается отказ от евро. Но за три недели до выборов их Национальная демократическая партия, судя по опросам, занимала лишь третье место. А Европейская комиссия давала им отпор, предупреждая о высокой цене, которую придется заплатить тем членам ЕС, которые попытаются выйти из зоны единой валюты. Чиновники Евросоюза заявляли, что подобное действие является незаконным и решившаяся на этот шаг страна подвергнется санкциям: не только лишится субсидий, но и вообще может оказаться исключенной из ЕС.

Но хуже всего было то, что по настоянию своих правительств французские и немецкие банки начали скупать ВТР, чтобы сокрушить всех спекулянтов, подобных Мартелю. После статьи в «Уолл-стрит джорнал» в европейской прессе появилась масса публикаций о нем, подавляющая часть которых носила негативный характер. Основной их смысл сводился к тому, что Европейский союз не позволит безответственным капиталистам вроде Мартеля уничтожить единую валюту.

Жан-Люку казалось, что он уже раздавлен. Его потери приближались к миллиарду евро. Еще чуть-чуть, и его вообще сметут с рынка. Ему казалось, что повторяется 1998 год, когда он отчаянно перебрасывал маржу от одного брокера к другому, чтобы удержать свое положение на рынке иены. Но сейчас, в отличие от 1998 года, речь шла о значительно больших суммах. На этот раз, когда он исчерпает последние возможности для дополнительного обеспечения и музыка прекратится, последний аккорд будет очень громким. От фонда «Тетон» ничего не останется – он будет просто стерт с лица земли. Но, несмотря на то, что рынок против него, ему оставалось только делать то, что всегда. А именно – продолжать игру и идти ва-банк. Делать ставки до тех пор, пока его кошелек не опустеет окончательно.

Он изучил лежащие на его столе прогнозы возможных выплат. Надо продержаться в игре всего лишь три оставшиеся до выборов недели. Оставаться в зоне евро для Италии нет смысла. И выборы это докажут.

Вглядевшись в прогнозы, он увидел одну серьезную проблему. Очень серьезную: облигации ИГЛОО.

Выругавшись про себя, Мартель схватил таблицу и выскочил из кабинета, уронив на бегу мольберт. У художника хватило ума промолчать.

Двадцать или около того трейдеров фонда «Тетон» трудились в небольшом зале, оснащенном самой дорогой и самой современной техникой, позволявшей им мгновенно нырять в цифровой поток информации со всех рынков земного шара. Викрам, прижав плечом к уху телефонную трубку, изучал мерцающие цифры на трех стоящих на его столе плоских экранах.

– Откуда взялись эти цифры? – спросил Мартель, ткнув пальцем в принесенную из кабинета таблицу.

Викрам прервал разговор, положил трубку на место и объяснил:

– Это то, что, по моим оценкам, мы должны будем в конце месяца выплатить «Блумфилд-Вайс» в качестве обеспечения за облигации ИГЛОО.

До последнего делового дня месяца – 27 февраля – оставалась лишь неделя.

– Но здесь какая-то ошибка. Ты указываешь, что нам надо найти сто пятьдесят миллионов евро. Мы столько не наскребем.

Викрам поднял на босса глаза и пожал плечами:

– Облигации ИГЛОО так сложны, что их переоценивают в конце каждого месяца. Я поколдовал с цифрами, и, по моей оценке, выходит, что при сегодняшнем состоянии рынка наш убыток составит сто пятьдесят миллионов евро. «Блумфилд-Вайс» захочет, чтобы мы покрыли эти потери.

– Ты уверен в своих расчетах?

– Нет. Все зависит от того, какие допущения они используют при оценке уровня волатильности. Расчеты осложняются и тем, что цена погашения базируется на той валюте, которая в Италии займет место евро, то есть на той валюте, которой пока не существует. Но я манипулировал цифрами, поставив себя на их место. И вот результат.

Мартель набрал полную грудь воздуха, выдохнул, раздув щеки, и сказал:

– Ты же знаешь, что таких денег у нас нет. Мы сможем наскрести двадцать или даже пятьдесят миллионов. Но сто пятьдесят… Ни за что. Все, к черту, рухнет. Игра закончится. Ничего не останется. Rien.[5] – Мартель рубанул в воздухе рукой, рискуя обезглавить Викрама, если бы тот вовремя не пригнулся.

Викрам с несчастным видом кивнул. Все, что ему удалось накопить, он тоже вложил в фонд «Тетон».

– Знаю, – сказал он. – Но мы сделать ничего не можем.

– Но какой-то выход должен быть! – воскликнул Мартель, ударив кулаком по столу Викрама. Удар был такой силы, что коробка с ручками и карандашами перевернулась, содержимое вывалилось на пол. Все трейдеры как по команде повернули головы в сторону босса.

Увидев округлившиеся от ярости глаза шефа, Викрам сказал:

– Я не умею творить чудеса, Жан-Люк. Если рынок на следующей неделе не рухнет, нам крышка.

Мартель обжег подчиненного взглядом. Он знал, что Викрам способный и честолюбивый, но всегда играет по существующим правилам. Однако в такие времена, как сегодня, надо создавать свои правила. Мартель попытался это ему втолковать.

– Я тебе не раз говорил, что ключ к успеху – продолжение игры. Это классическая ситуация удваивания ставки, и если мы будем продолжать, то в итоге выиграем. И здесь нужен творческий подход. Если ты на него не способен, то проявить его должен я. А теперь давай подумаем. – Мартель принялся расхаживать взад-вперед перед столом Викрама.

– О'кей, – уныло протянул тот.

– Кто производит переоценку? «Блумфилд-Вайс» или кто-то другой?

– Для таких сложных сделок, как эта, цены устанавливает только «Блумфилд-Вайс».

– Хорошо. И для установления цены они пользуются своей моделью, не так ли?

– Верно.

– И эта модель будет целиком зависеть от тех допущений, которые они для нее изберут?

– Да.

– Bon.[6] В таком случае нам следует позаботиться о том, чтобы это были правильные допущения.

– Несколько лет назад мы могли бы это сделать, – покачал головой Викрам. – Сейчас ничего не получится. Инвестиционные банки создали целые департаменты, которые заняты только тем, что рассчитывают для своих учреждений реальные, а не сфабрикованные цены. Эти департаменты имеют отделы проверки соответствия, отделы управления рисками и контроля за кредитами. У них на вооружении компьютерные системы, стоимость которых – многие миллионы долларов. Обойти их нельзя. Человека, который попытается это сделать, ждут чудовищные неприятности.

Мартель, перестав расхаживать, сказал с улыбкой:

– Послушай, Викрам, всегда имеется способ обойти любую систему, используя человеческий фактор, и этот фактор называется алчностью. Предложив хороший стимул, можно коррумпировать кого угодно.

Викрам закрыл глаза. Он знал, что за этим последует.

– Я хочу, чтобы уже сегодня ты сел в самолет, дабы предложить нужный стимул нужному человеку.

9

Перумаль пришел слишком рано. Как бы ни уставал, он всегда являлся раньше назначенного времени, особенно когда нервничал.

Он обвел взглядом помещение ресторана, бывшее когда-то операционным банковским залом. Громкая болтовня посетителей создавала вокруг него звуковую стену. Но заведение ему нравилось. Одетые в черное клевые официантки и официанты подавали на клевых тарелках блюда клевой французско-тихоокеанской кухни банкирам в клевых костюмах. Он решил, что это как раз одно из тех мест, которое может понравиться Викраму.

Возникший буквально из ниоткуда Викрам Рана за какие-то несколько недель стал его лучшим клиентом. Хотя «Блумфилд-Вайс» и вел дела с фондом «Тетон» в операциях с облигациями, группа деривативов никогда раньше не вступала в деловые отношения с фондом. Когда Викрам первый раз позвонил им неведомо откуда, у телефона, по счастью, оказался Перумаль. После сделки с ИГЛОО Карр-Джонс хотел надавить на клиента, но Перумаль убедил его этого не делать. Как шутили некоторые, в дело вмешалась индийская мафия, или, если быть точным, весьма деликатные отношения между соотечественниками, которые мог разрушить один неосторожный шаг.

На самом деле все обстояло не так. Викрам во всех своих проявлениях был стопроцентным американцем. Перумаль предполагал, что его предки состояли когда-то в касте воинов и были выходцами из Северной Индии. Семья Перумаля принадлежала к более низкой касте и обитала в южном штате Керала. При встречах Перумаль и Викрам полностью игнорировали предрассудки своего общего субконтинента.

Сейчас Перумаль молил богов, чтобы Викрам привез ему еще одну сделку, сравнимую по масштабам с таким слоном, как ИГЛОО.

– О… Перумаль! Извини за опоздание!

На Викраме был элегантный итальянский костюм и шелковый галстук. Он возвышался над Перумалем, и, несмотря на костюм, было заметно, насколько развита его мускулатура. У Перумаля даже мелькнула мысль о своей неполноценности. «Я не менее умен, чем этот парень», – сказал он себе, занимая место за столом и беря в руки меню. Оказавшись по итогам национальных экзаменов в числе одного сотого процента лучших учеников страны, Перумаль получил право продолжить учебу в Индийском технологическом институте в Мадрасе. Хорошее образование не было куплено ему родителями, он самостоятельно заслужил его, соревнуясь с миллионами выпускников индийских школ.

– Тебе не кажется, что здесь шумновато? – спросил, оглядываясь по сторонам, Викрам.

– Пожалуй. Ты хочешь сменить место? – Перумаль всем своим видом показал, будто намерен подняться из-за стола.

Викрам улыбнулся (при желании в его улыбке можно было увидеть некоторую снисходительность) и сказал:

– Не беспокойся. Раз уж мы здесь… Думаю, все будет прекрасно.

Подошла официантка. Перумаль заказал себе закуску, весьма сытное основное блюдо и бутылку вина, в то время как его гость ограничился салатом и бутылкой минеральной воды.

Перумаль изо всех сил старался придумать тему для непринужденной беседы.

– Как ты считаешь, можно ли ожидать изменений волатильности или оценки останутся на текущем уровне? – спросил он.

Викрам сразу помрачнел, а Перумаль, слегка запаниковав, подумал, что, наверное, было бы лучше поинтересоваться погодой во время полета Викрама через океан. Но, к его великому облегчению, гость, выдержав паузу, ответил:

– Думаю, что все останется как есть до самого лета. Все зависит от волатильности доллара. Но я лично, по правде говоря, считаю, что она будет значительно ниже ожидаемой.

Пока Перумаль поглощал первое блюдо, они успели обсудить тонкости ценообразования опционов. По мнению Перумаля, встреча проходила просто прекрасно.

Последовала затяжная пауза, после которой Викрам задал вопрос, о котором молил небеса Перумаль:

– Не могли бы вы сделать для нас нечто не совсем обычное?

– Можем попытаться.

– Мы изучали корреляцию между ценами на нефть, курсом иены, ценой золота и погодой. Нам кажется, что открываются кое-какие возможности для арбитражных операций. Но чтобы полностью использовать эти возможности, операция должна быть по-настоящему значительной.

– Ну и о какой же сумме может идти речь? – спросил Перумаль, пытаясь скрыть возбуждение.

Викрам приступил к описанию самого сложного дериватива из всех, о которых когда-либо доводилось слышать Перумалю. Он внимательно слушал, лихорадочно думая о том, каким образом «Блумфилд-Вайс» сможет избежать или хотя бы снизить уровень тех рисков, которые один за одним перечислял Викрам. Группа деривативов «Блумфилд-Вайс» обожала сложные операции, поскольку сложность подразумевала массу туманных формул, позволявших незаметно для клиента дополнительно выжать из сделки несколько миллионов долларов. Транзакции Викрама открывали для этого массу возможностей.

– Итак, сможете ли вы это сделать? – закончив разъяснение, спросил Викрам.

– Уверен, что сможем, – ответил Перумаль и тут же спросил: – Когда вы говорили о масштабности операции, какую точно сумму имели в виду?

– До миллиарда.

– Долларов?

– Да, долларов.

Миллиард! Карр-Джонс будет в восторге. И он, Перумаль, проведет эту сделку. Конечно, придется обработать департамент управления рисками, чтобы тот дал соответствующие санкции, связанные с фондом «Тетон», но Карр-Джонс сможет с этим справиться.

– Не сомневаюсь, что на это нам хватит мощности, – сказал Перумаль.

– Замечательно. – Викрам сверкнул белозубой улыбкой. – По возвращении в Джексон-Холл я сразу же вышлю вам свои письменные соображения по этой операции.

– Буду ждать с нетерпением, – сказал Перумаль. – Да, кстати, вы говорили еще с кем-нибудь по поводу возможной сделки? – Он спросил как можно более небрежным тоном, но вопрос был ключевым. «Блумфилд-Вайс» легче будет выбить для себя существенно большую комиссию, если ему не придется конкурировать с каким-то иным инвестиционным банком, готовым согласиться на более низкие расценки своих услуг.

– Не вижу в этом никакой необходимости, – ответил Викрам. – Вы, парни, так здорово справились с транзакциями ИГЛОО, что мы готовы положиться на вас и в этой операции.

– Само собой, – подтвердил Перумаль.

– Да, кстати, коль скоро речь зашла об облигациях ИГЛОО, то боюсь, что их переоценка окажется делом непростым. Ведь придется погашать их в валюте, которой пока не существует.

– Не совсем, – ответил Перумаль. – Втиснуть их в существующие прикладные процессы, конечно, довольно трудно, но мы сможем выстроить модель, которая позволит это сделать.

– Насколько я помню, переоценка произойдет на следующей неделе?

– Да. И на этой фазе у вас ожидаются кое-какие потери.

– Вы так считаете?

– Да. Вы сами видели, как крепко держится рынок итальянских государственных бумаг. Но в этом нет никакой логики. Уверен, что этот тренд закончится.

– Конечно. Но мы во всех своих расчетах исходим из годичного горизонта. Очень жаль, что переоценка проводится ежемесячно.

– Боюсь, что мы должны так поступать, – сказал Перумаль, приступая к мясу. – Департамент управления рисками и без этого требует, чтобы мы взимали с вас большее обеспечение. Если дать им волю, то они производили бы переоценку ежедневно, но ИГЛОО для этого слишком экзотичны.

– Хм-м… – Викрам отщипнул кусочек латука. – По моему мнению, было бы гораздо лучше, если бы их вообще не переоценивали.

– Простите… – Перумаль даже перестал жевать. – Но я обязан это делать.

– Понимаю. Но не могли бы вы переоценить их, сохранив текущий номинал или по крайней мере девяносто девять и девять десятых с чем-то процента?

– Но наша модель…

– Ваша модель скажет то, что вы захотите.

Перумаль вернулся к еде. Теперь он знал, чего хочет Викрам. Парень желает, чтобы он ввел в систему «Блумфилд-Вайс» неправильное число. Просьба очень простая: надо напечатать всего лишь четыре цифры, – но это приведет к далеко идущим последствиям. У фонда «Тетон» не окажется убытка, и ему не придется покрывать потери, выплатив большую сумму «Блумфилд-Вайс». В том случае, если это останется в тайне, все кончится превосходно, но если кто-то узнает…

Многие уже со скандалом теряли работу в Сити за попытку исказить цену деривативов.

– Боюсь, Викрам, что это я для вас сделать не смогу, – сказал Перумаль. – У нас действует очень жесткая система внутреннего контроля.

– Вот, значит, как… – произнес Викрам тоном, в котором не осталось даже следов дружелюбия. – А я-то не сомневался в том, что вы изыщете способ обойти… формальности. Ведь это всего-навсего переоценка. О нашем выигрыше или потерях мы узнаем лишь после того, как облигации будут подлежать погашению. Если мы окажемся в минусе, то оплатим все.

– Я очень сожалею. – Перумаль стоял на своем.

– Я тоже, – ответил Викрам. Он поднялся, бросил салфетку на стол и произнес: – А я-то полагал, что «Блумфилд-Вайс» заинтересован в продолжении деловых отношений с нами.

– Вы свяжетесь со мной в связи с операцией «Нефть–иены–золото»? – спросил Перумаль.

Викрам не удостоил его ответом. Перед тем как покинуть ресторан, он внимательно посмотрел на Перумаля и, немного поколебавшись, сказал:

– Послушайте, если найдете способ мне помочь, позвоните. Я остановился в отеле «Стрэнд-палас».

– Я это сделаю, – проговорил Перумаль, наблюдая, как уходит его лучший клиент, оставив его один на один с половиной ленча, тремя четвертями бутылки вина и полноценным счетом.

Перумаль сел и до краев наполнил свой бокал.

Что теперь? Ведь он не мог выполнить просьбу коллеги, не так ли? А может быть, все-таки мог?

А что, если обсудить эту проблему с боссом? Ведь для этого боссы, в конце концов, и существуют. Но, немного поразмыслив, он решил, что идея никуда не годится. Если Карр-Джонс окажется замешанным, то ставки резко возрастут, а простая техническая ошибка при переоценке превратится в полноценный сговор. Даже Карр-Джонс не пойдет на это. Но будет еще хуже, если он узнает, что Перумаль позволил миллиардной сделке уйти из ресторана. Ведь операция подобного масштаба могла принести группе деривативов десять миллионов, а то и больше.

Было бы так здорово, если бы существовал способ ее провести. В этом случае фон «Тетон» стал бы самым прибыльным клиентом для группы деривативов, а возможно, и для всего лондонского отделения «Блумфилд-Вайс». И хотя главная слава достанется Карр-Джонсу, признание придет и к Перумалю. А инвестиционный банк «Блумфилд-Вайс» прекрасно умеет заботиться о тех, кто приносит ему доходы.

Он до сих пор не мог поверить, что работает в «Блумфилд-Вайс». Его семья, и в первую очередь мама, были страшно горды за него, когда ему пару лет назад предложили здесь работу. Но даже и она не верила, что сын так быстро добьется успеха. Ее старший брат, дядя Ачаппан, вернулся домой после десятилетнего пребывания в Саудовской Аравии богатым человеком. Он купил большой дом с бассейном и несколько широкоформатных телевизоров. Но всего лишь несколько бонусов, полученных Перумалем в «Блумфилд-Вайс», легко могли бы отодвинуть дядю в тень. Часть полученных им денег он посылал домой семье. Сто тысяч долларов проделали долгий-долгий путь в Кералу.

Интересно, что могла бы посоветовать ему мама? Она была честной леди и дала ему правильное воспитание, но Перумаль не сомневался, что мама, окажись на его месте, нашла бы выход. Отец бы, возможно, и не нашел: мама никогда не переставала утверждать, что у супруга, чиновника Министерства образования, не хватает мозгов, чтобы заработать хорошие деньги.

Возможно ли то, о чем просит Викрам? Скорее всего да. Для этого следовало обойти все системы защиты, умиротворить кредитный контроль и облапошить парней из департамента управления рисками. Перумаль мог все это сделать. Втиснуть всю структуру ИГЛОО в систему было невозможно, поэтому переоценку придется проводить ему самому. Если ребята из департамента управления рисками потребуют обоснования, то он может задавить их интеллектом, заявив, что опирался в своих расчетах на теоретические построения Чена и Сингала, объясняющие такое явление как эффект понедельника. Поскольку у него репутация честного человека, они ему поверят.

Только Джастин Карр-Джонс способен все понять. Он обладает орлиным взглядом и интуитивно чувствует скрытые риски в проводимых его группой операциях. И это было проблемой.

Но затем Перумаль улыбнулся. Нет. Здесь нет никакой проблемы. Карр-Джонс не рискнет вступить в сговор с одним из своих трейдеров с целью обойти систему, но он может просто закрыть глаза. Ради вознаграждения за очередную гигантскую транзакцию он это обязательно сделает.

Перумаль набрал на мобильнике номер справочной службы и спросил телефон отеля «Стрэнд-палас».

10

К ужасу Линды Стаббс, Кальдер настоял на том, что будет давать свои показания не юристам «Блумфилд-Вайс», а адвокату Джен. Стефани Уорд была высокой стройной женщиной. Офис ее находился неподалеку от Тауэра. Она оказалась страшно дотошной, и на согласование текста заявления им потребовалось два часа. Кальдер хотел быть уверен в том, что его версия событий не может быть никоим образом искажена.

В торговом зале о деле Джен Тан все старались не упоминать – это была весьма опасная тема, Сказать что-то не то и вдобавок не тому человеку означало навлечь на себя серьезные неприятности. Похоже, всеобщим лозунгом трейдеров стало: «Держи голову ниже, а рот на замке».

Кальдер несколько раз пытался позвонить Джен домой. Алекс не хотел, чтобы она думала, будто он похож на тех, кто делает вид, будто ее вообще никогда не существовало. Но каждый раз включался автоответчик – Джен таким образом просеивала звонки и не отвечала, хотя Кальдер оставил ей несколько сообщений.

Совершенно неожиданно ему позвонил совсем другой человек – Тесса Трю, единственная оставшаяся в группе деривативов женщина.

– Мне необходимо с тобой поговорить, – взволнованным шепотом сообщила она.

Кальдер посмотрел в ее сторону. Место Тессы находилось в каких-то десяти метрах от его рабочего стола. Девушка смотрела не на него, а в окно на противоположной стороне торгового зала.

– О чем?

– Скажу, когда встретимся.

– Хорошо. И где же мы встретимся?

– Где угодно, но только не рядом с работой. Я не хочу, чтобы меня видели. Давай в «Прикосновении Мидаса». Это в Сохо. Сегодня вечером в девять.

– Я там буду.

«Прикосновение Мидаса» находился на Голден-сквер – там обычно собирались творческие личности из Сохо. В девять часов вечера посетителей было полным-полно, но Кальдер сразу заметил одиноко сидящую в углу Тессу. Она потягивала что-то похожее на «Бейлиз» и курила сигарету.

– Заказать еще порцию? – спросил он, подойдя к ней.

Тесса улыбнулась – у нее были яркие пухлые губы – и сказала:

– Выпью с удовольствием.

Она была крупной блондинкой с большой грудью, но, увы, без сколько-нибудь заметного подбородка. Тессу нельзя было назвать ни привлекательной, ни сексапильной, но в ней присутствовало что-то от уступчивой девицы за стойкой бара, которую можно хорошенько пощупать в задней комнате, если вдруг возникнет такое желание.

Они и с Карр-Джонсом составляли на первый взгляд совершенно невообразимую пару, хотя Тесса работала на Джастина еще в Токио, и весьма успешно. Он встречал ее в Оксфорде и запомнил тучной, с мышиного цвета волосами студенткой-математичкой из Соммервиля. Когда ее перевели из Токио в Лондон, он ее, естественно, не узнал. Кальдер догадывался, что новая Тесса отвечает тому месту в финансовом мире, которое, по мнению Карр-Джонса, и должна занимать женщина. Она могла успешно использовать свои чары и свои способности, чтобы привлечь мужчин определенного типа к деловому сотрудничеству с банком. Кальдер понятия не имел, отправляется ли Тесса с клиентами в постель, но полагал, что для обработки объекта достаточно показать, что она на все готова.

Кальдер вернулся к столику с еще одним «Бейлизом» для нее и пивом для себя.

– Спасибо, что пришел, – проговорила она заплетающимся языком.

– Похоже, ты явилась чуть раньше меня, – заметил Кальдер.

– Это была трудная неделя, – отозвалась Тесса, отбрасывая со лба прядь светлых волос. – Ты, конечно, понимаешь, о чем я.

– Да, понимаю, – ответил он, отпив пива.

– А ведь ты симпатичный, и я знаю, почему тебя любит Джен.

– Она меня не любит, – ответил Кальдер.

– Любит, любит. – Тесса пьяно улыбнулась. – Я видела, как она на тебя смотрит. Женщины это сразу замечают.

Она положила ладонь на его руку и наклонилась вперед, открыв взору то, что едва скрывалось за вырезом ее платья.

Кальдер отнял руку, Тесса пожала плечами и, постучав по пустому бокалу, спросила:

– Можно еще один?

– Ты уверена?

– Да. Я хочу тебе что-то сказать. То, что ты должен знать. Но я сильно рискую. Джастину не понравилось бы, что я с тобой говорю, а ты знаешь, как плохо бывает тем, кто оказывается не на его стороне. Поэтому тащи мне еще одну выпивку.

Кальдер пожал плечами и вернулся к стойке. «Надеюсь, все это кончится прилично», – подумал он.

Тесса сделала большой глоток и начала:

– Я хочу рассказать тебе о Джен. И о Джастине. Ты же знаешь, что они никогда не ладили.

– Знаю. – Кальдер был близок к отчаянию.

– Нет, нет, нет! – затрясла головой Тесса. – Они никогда друг другу не нравились.

– Привет, Тесс!

На лице Тессы вдруг появилась гримаса страха. Кальдер оглянулся и увидел у стойки пару младших трейдеров из группы деривативов.

– Вот дерьмо! – прошипела она. – Каким образом, дьявол их побери, они здесь оказались? Они не должны нас видеть. Надо срочно сваливать!

– Поздно, – сказал Кальдер. – Парни нас уже видели. Проявим вежливость.

– Нет! – Тесса ценой серьезных усилий поднялась на ноги и двинулась к выходу из бара.

Она выбрала окружной путь и поэтому наткнулась на подвыпившую компанию. Оба ее коллеги с веселым изумлением следили за ее маневрами. Кальдер последовал за ней, послав трейдерам дружелюбную улыбку.

Когда они оказались на улице, Тесса, покачиваясь, сказала:

– Так-то лучше. Давай поищем другое место.

Кальдер посмотрел на девицу с большим сомнением. Ему отчаянно хотелось узнать, что она хотела сказать, но последняя сотрудница группы деривативов едва держалась на ногах.

– Посмотри, вон там, кажется, есть паб. – Она махнула рукой в направлении боковой улицы, сделала шаг в ту же сторону и повалилась на тротуар. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо… – бормотала она, пока он помогал ей подняться.

– Может быть, тебе стоит отправиться домой? – спросил Кальдер.

– Да, – ответила она. – Кофе. Мы выпьем у меня кофе.

– Думаю, будет лучше, если ты сделаешь это без меня.

– Нет-нет, ты поедешь со мной. Я хочу с тобой поговорить.

– Не надо. Я поймаю для тебя такси.

– Ты что, опасаешься, что я на тебя запрыгну? – рассмеялась Тесса.

– Нет, – сказал Кальдер.

– А вот и да! – Тесса, как ему показалось, предприняла усилия, чтобы взять себя в руки. – Не беспокойся, я не представляю для тебя никакой опасности. Зайдешь ко мне, выпьешь чашку кофе, я расскажу, что происходит, и ты уйдешь.

– Ну хорошо, – вздохнул Кальдер.

Он остановил такси и назвал водителю адрес в Пимлико, который дала ему Тесса. Водитель оценил состояние девицы и, немного поколебавшись, все же пустил их в машину.

Поездка прошла в молчании. У Тессы был такой вид, словно в любой момент ее могло вырвать. Но они все же сумели без приключений добраться до ее квартиры, и Кальдеру пришлось помочь ей подняться по ступеням и отпереть замок.

Когда они вошли в гостиную, Тесса сразу опустилась на софу.

– Не мог бы ты приготовить кофе? – пробормотала она, показывая на кухню. – Черный. Без сахара.

Кальдер отыскал банку быстрорастворимого кофе в раковине среди горы немытых тарелок и чашек. Когда он ставил на огонь чайник, из гостиной донеслась какая-то музыка. Он подумал, что, приехав сюда, совершил ошибку: девица настолько пьяна, что вряд ли сможет связно выражаться. Надо сказать, ее состояние поразило Алекса. Хотя она всегда вела себя как девочка воспитанная, Кальдер не сомневался, что время от времени она позволяет себе расслабиться. Однако алкоголичкой он ее не считал. Интересно, как часто она добирается до жилья, находясь в таком состоянии?

Он понес две чашки в гостиную и вдруг резко замер, плеснув горячий напиток себе на запястья. Тесса лежала на софе абсолютно голой, если не считать стрингов. Ее розовые груди возвышались тяжелыми холмами, а одежда была разбросана по полу. Девица закрыла глаза и равномерно дышала, сопровождая каждый выдох присвистом.

Кальдер выругался про себя и поставил чашки на журнальный столик. Затем в спальне он сдернул с кровати пуховое одеяло и осторожно накрыл им голую Тессу. Та пошевелилась и притянула одеяло к подбородку. Совершив этот благородный акт, Кальдер покинул ее жилище.

После того как раздался щелчок замка, Тесса выжидала еще целую минуту. Затем она села на кровати и обеими руками сжала голову. Она действительно была пьяна, но, несмотря на это, абсолютно четко отдавала себе отчет во всех своих действиях. Завернувшись в одеяло, Тесса добрела до телефона и набрала номер.

– Джастин, – сказала она. – Он только что ушел. Все получилось как надо.

11

Не увидев утром Тессу на рабочем месте, Кальдер не удивился – видимо, страдая от похмелья, она взяла отгул.

У Нильса, Мэтта и у самого Кальдера забот было выше крыши. Нильс Гунарсон специализировался на операциях с европейскими корпоративными облигациями. В этом деле он был действительно успешен, но, подобно многим сотрудникам «Блумфилд-Вайс», существенно переоценивал свои способности. Нильсу еще не было тридцати, но у него уже появился второй подбородок и брюшко, как и у многих злоупотребляющих пивом и едой навынос трейдеров. Его речь была забавной смесью гортанного голландского с кокни лондонского брокера. Он был азартным игроком, особенно увлекался футболом, а во время затишья в торговом зале обсуждал с Мэттом ставки и сложнейшую стратегию работы с букмекерскими конторами.

На денежном рынке и рынке ценных бумаг ходили слухи, что директор Европейской энергетической комиссии вот-вот выйдет в отставку. Цены облигаций, продававшихся по девяносто, начали ползти вниз. Нильс беседовал с аналитиком «Блумфилд-Вайс», занимающимся счетами ЕЭК. В связи с движением на рынке нельзя было исключать появления новых возможностей для отдела Кальдера.

Обсуждая эти возможности с Нильсом, он увидел, что выражение лица коллеги неожиданно изменилось, и почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Кальдер обернулся. Это был Карр-Джонс.

– У тебя найдется минута, Зеро?

– Да. Но в чем дело? Ты в конце концов решил перед ней извиниться?

– Я только что разговаривал с Тессой.

– И она умирает от похмелья?

– Верно, – ответил Карр-Джонс и метнул взгляд в сторону внимательно вслушивающегося в разговор Нильса. – Она рассказала мне кое-что о вчерашнем вечере, и ее рассказ меня встревожил. Девушка очень подавлена.

– Если твои люди напиваются до бесчувствия в середине рабочей недели, то тебя ждут серьезные проблемы.

– Боюсь, что проблема возникла у тебя, Зеро.

– И что же она говорит?

– Она не намерена выступать с официальной жалобой. Во всяком случае, пока. Говорит, что ей надо все хорошенько обдумать.

– С жалобой на что?

В ответ Карр-Джонс только вскинул брови.

– Но это же нелепо! – возмутился Кальдер. – Мы заехали к ней. Я сварил для нее кофе. Она окончательно отпала, я прикрыл ее одеялом и отправился домой.

Карр-Джонс уселся в стоящее рядом кресло Джен и, понизив голос, так чтобы не слышал Нильс, продолжил:

– Тесса говорит, что, когда она проснулась, на ней не было одежды.

– Это что – подстава? – спросил Кальдер. – Если это так, то она не сработает. У нас с ней ничего не было, и она это прекрасно знает.

– Джон и Дерек видели вас в баре. Парни говорят, что Тесса была пьяна и что вы куда-то укатили на такси.

– Я же сказал, что она упилась до бесчувствия и я помог ей добраться до дома.

– Весьма благородно, – ответил Карр-Джонс. – Тесса – женщина привлекательная, и у нее репутация… как бы это лучше выразиться… чрезмерно дружелюбной особы. Но мне кажется, что ты рассудил неправильно.

– Перестань, Джастин. Поверь: у меня нет ни малейшего желания водить дружбу с Тессой.

– Она пока не решила, что станет делать, и спросила, что я мог бы ей посоветовать. Тесса достаточно разумна и понимает, что формальная жалоба лишь доставит тебе и ей кучу неприятностей. Но с другой стороны, она очень травмирована и чувствует себя униженной.

Глядя в глаза Карр-Джонса, Кальдер сказал:

– Если меня вызовут в качестве свидетеля в суд, я расскажу всю правду. И плевать я хотел на все нелепые обвинения Тессы.

– Подумай, Зеро, – произнес, поднимаясь с кресла, Карр-Джонс. – Хорошенько подумай.

Кальдер в ответ обжег его взглядом.

– О чем это вы? – поинтересовался без особого любопытства Нильс.

– Это тебе не интересно, – сказал Кальдер, – поверь.


– Может быть, тебе стоило бы к нему прислушаться?

Кальдер и Джен сидели в дорогом баре в Челси, неподалеку от дома Джен. На встрече настоял Кальдер. Ему хотелось рассказать ей, что произошло в «Блумфилд-Вайс» за время ее отсутствия, и убедить, что он на ее стороне.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он в ответ.

– Пойми меня правильно, – продолжала Джен. – Я высоко ценю твои усилия. – Она сопроводила эти слова слабой улыбкой, ставшей первым проявлением теплоты после их встречи в баре десять минут назад. Мрачный вид девушки потряс Кальдера. В ней не осталось ни искры жизни, она не проявляла ни гнева, ни юмора. Уголки ее губ были обращены вниз, а обычно живой взгляд оставался пустым. Ее темные волосы, обычно хорошо уложенные, свисали тонкими прядями. Несмотря на то, что она уже давно не работала, на ней был ее обычный черный брючный костюм. Но ей сейчас явно не хватало гордой осанки. – Карр-Джонс поимеет тебя так, как поимел меня.

– Думаю, что со мной все будет в порядке, – ответил Кальдер. – Тесса ничего не сможет доказать, поскольку ничего не произошло. Кроме того, я делаю деньги, и «Блумфилд-Вайс» это учитывает.

– Я же денег для них не делаю, – вздохнула Джен.

– Будешь делать, – пожал плечами Кальдер.

– Брось, – фыркнула она. – Неужели ты полагаешь, что я когда-нибудь снова стану трейдером?

– Ты вполне с этим справишься.

– Не пытайся меня ободрять. Ты уже не мой босс.

Решив не обращать внимания на вполне оправданную горечь ее слов, он продолжил:

– Я никогда не мог взять в толк суть корпоративной политики.

– Это очень просто. Всем заправляют типы вроде Карр-Джонса.

– Знаю. Мне хочется, чтобы мы нашли способ дать ему достойный отпор. Может быть, даже стоит начать шантажировать его так, как он пытается шантажировать меня.

– Шантажировать его?

– Да. Ведь в этом была суть операции с Тессой.

Джен не ответила, словно погрузившись в глубокое раздумье.

– В чем дело? – спросил Кальдер.

– Ни в чем.

– Неужели есть нечто такое, что можно было бы обратить против Карр-Джонса?

Джен посмотрела на него, и впервые за вечер в ее глазах промелькнуло некоторое оживление.

– Ничего нет.

– Скажи же.

– Мне нечего сказать, – ответила она, даже, как показалось Кальдеру, с некоторым вызовом.

Кальдер отпил пива. Джен сделала глоток вина.

– Как идет дело? – спросил он.

– Хорошо. Мой адвокат знает, что делает. Она считает, что у нас отличные перспективы, особенно если ты не откажешься от своего заявления. По правде говоря, очень мало дел проходит через гражданский суд. Это дорогое удовольствие, и иногда может обернуться скверно для обеих сторон. Но адвокат думает, что «Блумфилд-Вайс» пойдет на мировую. Это будет стоить банку несколько сотен тысяч фунтов. Она хочет, чтобы я согласилась на сделку.

– А ты не хочешь?

– Нет. Я желаю вытащить мерзавца в суд, чтобы его ткнули носом в дерьмо.

– Что же, если меня спросят, я выложу всю правду.

– Спасибо, – прошептала Джен, опустив глаза.

– Ты скверно выглядишь, – сказал Кальдер.

– Я скверно себя чувствую, – ответила Джен, сопроводив свои слова глубоким вздохом. – Я ощущаю себя одинокой и глубоко несчастной. Я ненавижу Лондон, ненавижу «Блумфилд-Вайс» и все инвестиционные банки.

– Почему бы тебе куда-нибудь не уехать на несколько дней?

– Я не могу покинуть Лондон, пока дело не завершится. Кроме того, после моего возвращения ничего не изменится.

– У тебя есть кто-нибудь, с кем ты могла бы поговорить?

– Нет. Родители не разговаривают со мной с того момента, как я им сказала, что намерена предпринять. Папа с мамой считают, что я отправляю коту под хвост все дорогостоящее образование, которое они мне дали. А здесь я почти никого не знаю. Есть, правда, подруга, с которой я знакома еще со школьных лет, но она так загружена на работе, что мы почти не встречаемся.

– Кто это?

– Сэнди. Она вкалывает здесь на какую-то американскую юридическую контору. Ее жизнь не намного лучше моей. А моя, как тебе известно, высасывает из меня все силы.

– Если захочешь, ты всегда можешь поговорить со мной.

Джен не ответила. У нее был такой вид, словно она вообще ни с кем не хочет разговаривать.

– Чем ты займешься потом? После того как дело завершится? – спросил Кальдер.

– Не знаю, – ответила Джен. – А что я смогу делать? Меня не возьмет на работу ни одна фирма ни в Сити, ни на Уолл-стрит. Для меня ничего нет. Ничего.

Кальдеру хотелось утешить Джен, но он не знал как. Она с головой погрузилась в свое горе, не имея силы воли подняться на поверхность и сделать глубокий вдох. Он не был убежден, что ведение войны против Карр-Джонса как-то облегчает ее существование.

– Почему бы тебе не пойти на мировую с «Блумфилд-Вайс», не взять деньги и не вернуться в Штаты? У тебя там остались друзья. Ты достаточно умна и сможешь найти работу, которая будет, возможно, даже лучше, чем в «Блумфилд-Вайс».

– Значит, ты считаешь, что я должна сдаться? – спросила Джен звенящим от гнева голосом.

– Я считаю, что тебе следует уехать из Лондона и начать все заново. Я просто стараюсь быть реалистом.

– Реалистом?! Ты всегда страшный реалист! Нереальность заключается в том, что Карр-Джонс разрушил мою жизнь! И реальность такова, что я не позволю ему остаться безнаказанным. – Она опустошила бокал и закончила: – А теперь мне надо идти.

– Джен…

– Я сказала, что мне надо идти.


Как и ожидалось, финансовый управляющий Европейской экономической комиссии вышел в отставку, признав наличие неточностей в бухгалтерских отчетах, имеющих отношение к долгосрочным контрактам. Неточности тянули на миллиард евро и оказались значительно больше, чем кто-либо мог предположить. Облигации ЕЭК оставались на рынке, но только никто не желал их покупать. Некоторые клиенты «Блумфилд-Вайс» пытались от них избавиться, но корпоративный отдел не мог найти на них покупателей. «Не наступило ли время вступить в дело моей группе?» – задавал вопрос самому себе Кальдер.

Он обсудил это с Нильсом. Тот считал, что, несмотря на все прорехи в бухгалтерии, ЕЭК сможет в течение трех лет выбросить на рынок достаточно средств, чтобы расплатиться с долгами.

– Будем покупать? – спросил Нильс.

– А ты как считаешь?

– Если мы сможем получить их по цене ниже шестидесяти пяти, то это будет большая удача. Считай, что мы их просто украли. – Глаза Нильса сияли от предвкушения успеха.

– О'кей. Давай предложим шестьдесят и посмотрим, что из этого получится.

Кальдер всегда старался поддержать инициативу своих людей. Это придавало им уверенности и, кроме того, вселяло надежду, что шеф им доверяет.

– И сколько мы берем?

Кальдер закрыл лицо руками – на него вдруг навалилась страшная усталость. Обычно он получал особое удовольствие от работы в те минуты, когда осуществлял свои идеи, рискуя миллионами долларов, принадлежавших «Блумфилд-Вайс». Как правило, несмотря на имеющийся риск, он все же проявлял необходимую осторожность.

На самом деле Кальдер до конца не понимал, что происходит в ЕЭК. Но не исключал, что комиссия могла заключить сомнительные контракты еще на пять миллиардов долларов. Нильс работал неплохо, но в его образовании все еще оставались пробелы. Нет, пока им следует лишь попробовать температуру воды кончиками пальцев. Надо прикупить на пару миллионов и посмотреть, что из этого получится.

Кальдер был страшно зол. Карр-Джонс, Джен, Линда Стаббс, Тесса выбивали его из колеи, а у него не было сил, чтобы бороться. Ники ушла. Баланс прибылей и убытков в его группе в этом году был пока плохим. Для того чтобы выбраться из черной полосы, нужно было немного встряхнуться. Что случится, если он еще потеряет несколько миллионов? Если черная дыра ЕЭК ограничивается миллиардом долларов, а прогноз Нильса окажется правильным, то цены облигаций вернутся до уровня девяноста и группа заработает целое состояние. Одним словом, настало время рискнуть.

Кальдер улыбнулся коллеге и проговорил:

– Что же, разогревай компьютер.

Они купили миллион по цене шестьдесят. Затем еще десять миллионов. После этого – еще двадцать пять. ЕЭК имела нереализованных облигаций на сотни миллионов долларов. К перерыву на ленч Кальдер и Нильс приобрели их уже на восемьдесят миллионов. Котировки облигаций поднялись до шестидесяти пяти, но «Блумфилд-Вайс» был единственным покупателем.

К ним подошел Тарек.

– Что ты затеял, Зеро? – спросил он.

– Покупаю ЕЭК, – ответил Кальдер. – Шестьдесят – хорошая цена.

– Ты уверен, что это следует делать?

– Да.

– Боюсь, что с этими облигациями ты суешь голову в петлю.

– Разве я не делал этого раньше?

Это было действительно так – он уже много раз рисковал, полагаясь только на свою интуицию. До сих пор ему удавалось делать на этом хорошие деньги.

– О'кей, – внимательно глядя на друга, ответил Тарек. – Но больше их не покупай.

Итак, они остановились. Нильс страшно нервничал, а Кальдер выглядел совершенно спокойным. В этот момент ему было абсолютно безразлично, выиграет он или проиграет все. Появились новые продавцы, и котировка упала до пятидесяти пяти. Потери Кальдера составляли почти шесть миллионов евро. Он купил еще двадцать миллионов.

– Не мог бы ты зайти ко мне, Зеро? – спросил снова появившийся рядом с ним Тарек.

Кальдер двинулся за ним следом.

– Чем ты, дьявол тебя побери, занимаешься? – спросил Тарек, когда Кальдер закрыл за собой дверь. – Я же ясно тебе сказал: больше не покупать.

– Я чувствую большую удачу.

– Ничего подобного. Ты сильно пролетишь.

– Нильс проделал хорошую работу.

– С каких это пор ты начал скупать потенциально токсичные отходы на много миллионов евро, не просчитав все самостоятельно?

– Там все в порядке. Я ощущаю это всей своей шкурой и разделяю точку зрения Нильса. В чем дело? Ты мне не доверяешь? Ведь я и раньше не раз шел на большой риск.

– Да, Зеро. Я тебе не доверяю. По крайней мере сегодня. Я велел тебе не покупать, а ты мои слова проигнорировал. Ты можешь потерять до сорока пунктов, если рынок пойдет не туда. А это, прости, сорок миллионов баксов. Одним словом, я хочу, чтобы завтра к вечеру у нас оставалось бы этих чертовых облигаций не более шестидесяти миллионов.

– Тарек, что происходит? Ведь раньше ты никогда не дезавуировал мои операции!

– Что же, а сейчас дезавуирую.

Кальдер обжег друга гневным взглядом, но тот лишь молча смотрел на него печальными глазами.

Именно эта печаль во взгляде Тарека убедила Кальдера. Да, он теряет контроль над собой, и Тарек это понимает.

– О'кей, – с тяжелым вздохом ответил Кальдер.

– Это все из-за Джен? – спросил Тарек, глядя на друга.

– Нет.

– Ты же ведь злишься из-за того, что с ней случилось.

– Еще как.

– И это мешает тебе рассуждать здраво.

Кальдер пожал плечами и повернулся на каблуках, чтобы уйти. В дверях он остановился и спросил:

– Почему ты ее не поддержал? Ты же понимаешь, что ее подставляют.

– На твоем месте, Зеро, я уговорил бы ее уйти тихо.

– Я этого не сделаю.

– Ты классный трейдер, – сказал Терек с той же печалью во взгляде, – но в политике ты никуда не годишься. Ты уже по уши увяз в дерьме, и боюсь, что я не смогу тебе помочь. Поверь мне – Джен утонет. Не позволяй ей утащить на дно и тебя. А так и будет – и ты это знаешь.

12

Маленькая девчушка радостно заверещала, когда Дядя Юра в очередной раз попытался сбросить ее с себя. Она была принцессой, а он – выжившим из ума драконом, спасшим ее от хорошего, но ужасно скучного князя Владимира. Девочка очень любила, как дедушка перекраивал шиворот-навыворот старинные сказки.

Она захватила его коротко остриженные волосы в свои крошечные кулачки и приказала лечь. Дядя Юра опустился на колени, а затем перекатился на спину, по ходу дела пощекотав ее. Девочка захихикала.

– Немедленно прекратите возню! – донеслось из кухни. Это кричала бабушка, жена Дяди Юры. – Ребенок перевозбудится!

Дядя Юра встал на колени и поднес палец к губам. Девочка мгновенно умолкла, но как только она утратила бдительность, Дядя Юра снова принялся ее щекотать.

Дядя Юра вовсе никаким дядей не был. Он просто не мог им быть. У него не было ни братьев, ни сестер, а если и были, то он их не знал, поскольку вырос в детском доме. Его стали называть Дядей, когда ему исполнилось всего тридцать. Он замечательно умел ладить с детьми, они инстинктивно тянулись к нему, а он к ним. Ему было присуще какое-то располагающее к себе спокойствие, которое, казалось, обещало защиту. Он был чуть ниже среднего роста, и его пока еще темные волосы уже начинали редеть. Одним словом, его внешность оставалась совершенно неприметной, если не считать узенькой полоски усов над верхней губой. Вот уже тридцать лет он жил вместе с женой в Ялте, в очень милом, но далеко не роскошном бунгало над Черным морем. У них было трое внуков, но Дядя Юра надеялся, что его пятеро детей родят их значительно больше. Одним из его самых ранних воспоминаний было пребывание в детском доме – дьявольском порождении советской системы, которым управлял садист по имени Сергей Тартаров. Маленький Юрий не знал, кто были его родители. Он и другие обитатели дома подвергались издевательствам с самого раннего детства, и поэтому Юра разработал собственную методику выживания. Сливайся с окружением, избегай неприятностей, а если надо, будь абсолютно безжалостным. В ноябре 1964 года, после того как ему исполнилось пятнадцать, он покинул детский дом. Уже к Рождеству Сергей Тартаров был мертв, его обнаженное изуродованное тело нашли в ближайшем лесу.

– Юрий! Саша! – прогремел в кухне гневный голос, но дальнейшее выступление супруги прервал телефонный звонок. Еще немного задыхаясь от возни с внучкой, он поднял трубку.

– Дядя? Это Мишко.

– Мишко? Рад тебя слышать.

Юрий знал Михайло Бодинчука с тех пор, когда тот еще шестнадцатилетним парнишкой проводил лето в Крыму на семейной даче. Они подружились, и эта дружба продолжалась вот уже семнадцать лет. Особенно она окрепла после того, как молодой Михайло в двадцать три года решил, что его папаше, бывшему сотруднику КГБ, пора оставить семейный бизнес. За помощью в этом деликатном деле Бодинчук-младший обратился к Дяде Юре. И вот теперь, в неполные тридцать три года, Михайло Бодинчук был одним из самых богатых людей на Украине. Он владел парой банков и несколькими приватизированными предприятиями, одно из которых, производящее оружие, особенно процветало. Кроме того, он был любимым клиентом Дяди Юры. Михайло тоже мог быть абсолютно беспощадным, но только в случае крайней необходимости. Дядю Юру тошнило от той садистской любви к насилию ради насилия, которая была присуща подавляющему большинству его заказчиков.

– Я только что играл с Сашей, – объяснил Дядя Юра причину своей одышки.

– А как поживает маленькая Таня?

– Она просто ангел. На прошлой неделе впервые улыбнулась.

– Уверен, что она вырастет красавицей, Дядя. Мне не терпится получить ее фотографию.

– Она будет такой, как ее мама Катя.

Катя была старшей и самой любимой дочерью Дяди Юры.

– Мне очень жаль отрывать тебя от внуков, но у меня есть для тебя небольшая работенка. Ты же знаешь, что тебе я поручаю самые важные дела. Это потребует путешествия в Лондон…


День для полета был прекрасным. Ночью слегка подморозило, и Кальдеру потребовалось некоторое время, чтобы смести ледяные кристаллы с красных крыльев своего биплана «питтс спешиал». Но теперь он уже находился на высоте тысячи двухсот метров и мог полностью оценить красоту сельских ландшафтов Суффолка. Небо было абсолютно чистым, и с этой высоты он мог видеть по меньшей мере на пятьдесят километров в любую сторону. Далеко на юге пятном бурой мглы обозначался Лондон, а к северу находился Тефорд-Форест и две крупные авиабазы: одна в Лакенхите, другая – Милденхолле. На западе располагался Кембридж, где он впервые сел за штурвал самолета в составе университетской эскадрильи. Под ним пробегали тронутые утренней изморозью фермы, а в неглубоких, похожих на пальцы долинах лежал туман. При таком ярком солнце от изморози и тумана не останется и следа, решил Кальдер.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что, кроме него, в небе никого нет, он, чтобы набрать скорость и энергию для предстоящего маневра, повел машину вниз. Затем, взяв ручку на себя, вывел самолет из своего рода пике, ощутив, как резко возросшая сила тяжести прижала его к креслу. Самолет взмыл вверх по вертикали, постепенно теряя скорость. Когда верхнее крыло биплана оказалось на одной линии с горизонтом, он отвел ручку от себя и чуть вправо. Горизонт неторопливо повернулся, и «питтс» под воздействием правого руля стал вверх колесами.

Маневр был выполнен не блестяще, но Кальдеру он доставил большое удовольствие. Джерри, время от времени инструктировавший его в искусстве пилотажа, тоже был бы доволен. Кальдер не имел возможности часто летать, чтобы совершенствоваться в высшем пилотаже, и ему казалось, что его прошлые навыки чуть-чуть заржавели. Но летать он мог только в уик-энды, если позволяла погода.

Со времен Кембриджа Кальдер просто заболел небом. Он оказался прирожденным пилотом и, поступив в Королевские ВВС, всеми силами стремился пройти жесточайший отбор на право пилотировать скоростные реактивные самолеты. Кальдер тренировался на базе ВВС в Англези, носясь стрелой на «хоках» между горами Уэльса и совершая учебные налеты на плотины и мосты. Затем его, как «цыпленка», перевели на базу Коттесмор в Рутленде, чтобы обучить пилотированию «торнадо». Закончив тренировки, он, базируясь на базе Мархэм, целый год летал на «торнадо» со скоростью восемьсот километров в час и на высоте меньше ста метров. Но затем все кончилось в той долине в Уэльсе.

Кальдер выключил зажигание, приподнял нос «питтса» и, как только машина почувствовала намек на падение скорости, вдавил левую педаль в пол кабины. Аэроплан клюнул носом и перешел в штопор. После нескольких витков и потери примерно трехсот метров высоты Кальдер вернул машину в прямой полет и направился домой.


– О'кей, Зеро.

Кальдер последовал через торговый зал вслед за боссом в его кабинет. Это был день раздачи бонусов, самый напряженный в году, когда жизнь в Сити более всего утрачивала связь с остальным миром. Кальдер ненавидел этот день, несмотря на то что он всегда приносил ему хорошие новости. Для трейдеров и торговых агентов крупных инвестиционных банков ежемесячная зарплата составляет лишь часть вознаграждения. Бонусы иногда многократно превышают их годовую заработную плату. В прошлом году бонусы Кальдера измерялись сотнями тысяч фунтов. Во время бума конца девяностых ведущие трейдеры частенько получали по миллиону. Впрочем, теперь подобное случалось редко, да и Кальдер занимал не такой пост, чтобы столько получать. Время раздачи бонусов традиционно являлось периодом приступов ярости, скулежа, обид и никчемных угроз сбежать к конкурентам. А жалоба одного из коллег на то, что его якобы ободрали на четверть миллиона фунтов, вызывала у Кальдера, мягко говоря, тошноту. Он прекрасно понимал, что ни один из трейдеров столько не стоит.

В этом году Алекс впервые выступал в качестве руководителя группы, и ему предстояло объявить своему войску, кто сколько получит. Он, впрочем, знал, что, каковы бы ни были цифры, Мэтт будет доволен, а Нильс примется ныть. Кальдер опасался, что Джен вообще ничего не получит, несмотря на то что трудилась на него изо всех сил и что-то определенно заработала.

– Присаживайся, – сказал Тарек, хватая свои четки.

Сам он ухитрился так и не взглянуть на Кальдера. Похоже, назревала малоприятная сцена. Видимо Тарек понимал, что Кальдер будет недоволен, если они попытаются обойти Джен.

Тарек достал из ящика стола белый конверт и, немного поколебавшись, передал Кальдеру, по-прежнему избегая смотреть ему в глаза.

Кальдер открыл конверт и пробежал глазами состоящий из одного абзаца текст. В середине была проставлена сумма.

Пять тысяч фунтов стерлингов.

Пять тысяч! Поначалу он ничего не мог понять. Он бросил взгляд на имя вверху листка и более внимательно прочитал абзац. Сомнений не оставалось. «Блумфилд-Вайс» имел удовольствие вознаградить его усилия ежегодным бонусом в размере пяти тысячи фунтов.

Бусины на четках Тарека застучали с удвоенной силой.

– Что, черт побери, происходит?

Тарек вздохнул и в первый раз поднял глаза.

– Прости, Зеро. Я очень сожалею. До вчерашнего дня предполагалась более существенная сумма, но после продолжительной дискуссии мы ее урезали.

– Дискуссии с кем?

Тарек в ответ лишь пожал плечами.

– Бибби?

Тарек промолчал, напрягшись чуть сильнее.

– Но почему? В прошлом году мы принесли банку сорок два миллиона баксов, и большую часть времени во главе группы находился я. Я знаю, что год мы начали плохо, но это не должно иметь значения.

– Вообще-то для этого имеется причина, – сказал Тарек. – Я не сомневаюсь, что тебе она хорошо известна.

– Джен. Но почему вы в связи с этой историей отняли бонус у меня?

– Существует мнение, что действия Джен очень плохо отражаются на «Блумфилд-Вайс» и ты, как ее начальник, мог сделать гораздо больше, чтобы не позволить ситуации выйти из-под контроля.

– Полная чушь! И ты это прекрасно знаешь.

Тарек смотрел на Кальдера, и в его больших карих глазах можно было увидеть неподдельную боль.

– Итак, вы желаете, чтобы я, вернувшись на рабочее место, обратился к агенту по найму с просьбой подыскать мне работу?

– Нет, – ответил Тарек. – Ничего подобного. Ты весьма ценный член команды, и я очень хочу тебя удержать. Поэтому мы готовы выплатить тебе в будущем году гарантированный бонус в четыреста тысяч фунтов вдобавок к тому, что ты заработаешь в результате своих операций.

– При условии? – вскинул брови Кальдер.

– При условии, что ситуация с Джен разрешится благоприятно.

– Итак, я получу четыреста тысяч, если брошу Джен, и пять, если продолжу ее поддерживать?

Тарек в ответ молча кивнул.

– Это очень дурно пахнет.

– Очень, – согласился Тарек.

– В таком случае почему ты это поддерживаешь?

– Я сражался как мог, – ответил Тарек. – Но против тебя выступает масса могущественных людей. Бентон Дэвис здесь. И что гораздо важнее – Саймон Бибби в Нью-Йорке.

– И Джастин Карр-Джонс.

Тарек снова ограничился пожатием плеч.

– Не могу поверить, что этот урод может действовать в обход тебя.

Тарек промолчал, начав с удвоенной энергией перебирать четки. Через некоторое время он поднял глаза и произнес:

– Все это неправильно. То, что произошло с Джен. То, что происходит с тобой. И это вовсе не то, чем я хотел бы заниматься. И нет никаких разумных причин для того, чтобы я занимался подобного рода деятельностью.

– В таком случае какого дьявола…

Тарек поднял руку и продолжил:

– Послушай, Зеро. Этой ночью я серьезно думал, не подать ли в отставку. Нет, не угрожать отставкой, а просто уйти. В итоге я решил этого не делать. И могу сказать почему. Нечто подобное происходит не только в «Блумфилд-Вайс», но и в остальных инвестиционных банках. И чем выше ты поднимаешься по служебной лестнице, тем чаще с этим сталкиваешься. Люди вроде тебя и меня пытаются положить этому конец. Или по крайней мере должны пытаться. Если нам это не удается, то не следует уходить, убегать, оставляя контору в руках таких типов, как Карр-Джонс. Мы обязаны остаться, чтобы в следующий раз добиться победы. Я хочу, чтобы ты остался. Ты мне нужен здесь. Все это в конце концов пройдет, и ты сможешь оказывать банку жизненно важные услуги. Подумай, Зеро. Я даже не говорю о том, что, если год окажется удачным, ты получишь вознаграждение, обозначенное семизначной цифрой. Еще раз прошу, оставайся с нами.

– А как насчет других? – покачал головой Кальдер.

Терек перекинул через стол три конверта и передал листок бумаги с двумя именами на нем. Нильс получал двести тысяч, а Мэтт – сто пятьдесят. Это должно было их удовлетворить, хотя Нильс, возможно, и учинит символический протест.

– А что с Джен?

– А как ты полагаешь?


Кальдер, пытаясь сосредоточиться, листал страницы лежащей перед ним книги. Это был труд Джона Кигана «Первая мировая война». С университетских дней он увлекался военной историей и читал, когда у него появлялось время, что, впрочем, случалось совсем не часто. В каждой войне великие военачальники оказывались перед дилеммой: дерзость или осторожность, действие по обстоятельствам или предварительное планирование, захват инициативы или тщательная подготовка. Фортуна всегда благоволила смелым и отворачивалась от безрассудных. Но отличить первое от второго можно, лишь обращаясь в прошлое. Обычно он любил читать Кигана – и сейчас надеялся, что ужасы Фландрии вытеснят из головы мысли о происходящем в «Блумфилд-Вайс». Но этого не случилось.

Когда он вышел из кабинета Тарека, ему хотелось навсегда убежать из торгового зала или по крайней мере позвонить одному из многочисленных агентов по найму, домогавшихся с ним встречи. Но Кальдер отмел свой первый импульс. Он работал в «Блумфилд-Вайс» уже семь лет и большую часть этого времени получал от работы удовольствие. Со своими обязанностями он справляется превосходно. Поэтому, восстановив хладнокровие, Алекс сообщил новость Мэтту и Нильсу, успокоил последнего и даже пару минут поговорил по телефону с Джен. Положение с бонусом, или, вернее, отсутствием такового, ее нисколько не удивило. Она казалась подавленной, что, в свою очередь, совершенно не удивило его. Кроме того, она говорила таким тоном, словно хотела, чтобы Кальдер от нее как можно быстрее отвязался.

В течение дня гнев продолжал тлеть, и Кальдер старался погасить его при помощи работы, но теперь, оказавшись дома, он больше не мог сдерживаться.

Он всегда ненавидел корпоративное политиканство и никогда в нем не преуспевал. Сейчас его посадили на крючок. Властные силы «Блумфилд-Вайс» поставили его перед простым выбором: получить полмиллиона фунтов, если он последует их желаниям, или остаться ни с чем, если он это желание отвергнет. Это была взятка – наглая и откровенная. Но у Кальдера не имелось ни малейшего желания ее принимать, несмотря на то, что дело Джен было уже, по существу, проиграно. Он не нуждался в деньгах. И вообще, сколько денег требуется одинокому мужчине? У него уже имеются хорошая квартира с полностью погашенной ипотекой, любимый автомобиль и даже личный самолет «питтс спешиал», чтобы подниматься, в небо солнечными уик-эндами. Почти половину своих бонусов он отдавал налоговикам, а другая половина шла в накопления. Ему эти четыреста тысяч не нужны.

Алекс тревожился за свою работу. Он любил проводить торговые операции. Покинув ряды ВВС, он больше всего опасался, что ему придется провести много лет за нудной канцелярской деятельностью. Однако в действительности работа в «Блумфилд-Вайс» оказалась почти такой же азартной, как вождение самолета. Имея на руках большой портфель облигаций, он с напряжением следил, как рынок движется против него, а затем, меняя вектор, начинает движение в его пользу. В такие моменты адреналин играл в нем, внимание было предельно сконцентрировано, мозг лихорадочно перебирал различные варианты, а во рту становилось сухо из-за опасения, что все пойдет не так, как надо. В такие моменты он ощущал, что вновь живет. Рискуя миллионами, он чувствовал себя так, словно снова летит в небесах на скорости тысяча километров в час. Или почти так.

Все трейдеры буквально зациклились на бонусах. Бонусы отражали результаты их деятельности, показывали, насколько хороши или плохи они в своей работе. На месте Кальдера большинство трейдеров его уровня ушли бы из фирмы, посчитав себя оскорбленными, но он остался. Уход означал бы, что он признал свое поражение, признал, что Карр-Джонс сумел его переиграть. Тарек вовсе не лгал, когда говорил, что в будущем Кальдера ждут бонусы, выраженные семизначными цифрами. Он должен остаться ради Джен, ради того, чтобы выступить против разного рода мерзавцев. Остаться для того, чтобы сражаться с такими, как Карр-Джонс.

Кальдер подумал, как бы на его месте поступил отец. Или Ники.

Ники. Боже, как ему ее не хватало! Она его понимала и всегда была на его стороне. Впрочем, надо признаться, Ники любила далеко не все, чем он занимался. В частности, она не одобряла его страсть ставить миллионы на капризы рынка.

Ему хотелось обсудить с ней то, что происходит. Он доверял ее интуиции даже в тех случаях, когда ее оценки отличались от его собственных. Ники обладала способностью видеть вещи в перспективе. С ее помощью он мог бы пройти через все преграды, которые воздвиг перед ним Карр-Джонс.

Кальдер посмотрел на телефон. Ему очень хотелось позвонить ей, но он не был уверен, что это нужно. Если его отошьют, пусть и в самой вежливой форме, его состояние станет еще хуже.

Все же стоит попытаться, подумал он и набрал знакомый номер. В трубке раздались гудки. Четыре. Пять. Шесть. Затем послышалось шипение и включился автоответчик. Кальдер пришел в замешательство. Возможно, стоит оставить ей сообщение. Но что сказать?

Затем он услышал незнакомый голос. Это был приятный баритон уверенного в себе и вполне счастливого мужчины: «Простите, но в данный момент мы не можем подойти к телефону. Если вы хотите оставить сообщение для Гэвина или Ники, сделайте это после сигнала».

Гэвин! Кто такой, черт побери, этот самый Гэвин?

Кальдер запустил трубкой в стену.

13

Кальдер занял место в вагоне метро и открыл «Файнэншл таймс». Он по-прежнему пользовался подземкой, хотя большинство его коллег либо брали такси, либо ехали на своих машинах. В те ранние часы, когда Алекс ехал на работу, найти сидячее место даже на печально знаменитой Северной линии никогда не составляло труда.

Он обратил внимание на статью, посвященную Италии. Судя по ней, итальянская пресса требовала крови главы хеджевого фонда Жан-Люка Мартеля, рушащего финансы их страны. Используя далеко не всегда убедительную аргументацию, газеты возлагали на этого человека ответственность за охвативший страну экономический паралич. Министерство финансов Италии уверяло, что сможет дать отпор этому типу, стимулируя местные банки поддержать рынок государственных облигаций. Гвидо Галлотти, следуя своей логике, заявлял, что выход Италии из зоны евро является единственным способом покончить со спекулянтами. Создавалось впечатление, что к его голосу начинали прислушиваться. Меньше чем за неделю до выборов рейтинг Национальной демократической партии снова существенно вырос.

Кальдер с интересом прочитал статью, но он был рад своему решению держаться подальше от Италии, пока там все не устаканится. Предсказать, как дальше пойдут события, было невозможно.

Поезд, постукивая на стрелках, въехал в Камден, а Кальдер перешел к разделу «Компании и финансы». Первая полоса сразу завладела его вниманием. Там говорилось о слухах, будто скрытые потери по долгосрочным контрактам с ЕЭК окажутся даже больше, чем миллиард евро, согласно более ранней оценке. Кредитные агентства были готовы низвести рейтинг долговых обязательств комиссии до уровня мусора. Он еще раз просмотрел внимательно статью в поисках новых фактов, но так ничего и не обнаружил. «Впрочем, это совершенно не важно», – мрачно подумал он. Облигации Единой энергетической комиссии все равно отправятся в мусорную корзину. Теперь Алекс был благодарен Тареку за то, что тот заставил его избавиться от половины портфеля. В конце концов ему удалось продать облигации, потеряв сравнительно немного.

На работе его ждал Нильс. Рыхлое лицо молодого человека было искажено страхом – ему в отличие от Кальдера никогда раньше не доводилось нести такие потери.

– Что ты думаешь, Зеро?

– Я думаю, что нас хорошо поимели. Новые цены от брокеров уже поступили?

– Имеются предложения по сорок восемь. Но только на миллион евро.

– Ну и что же мы будем делать? – спросил Кальдер.

– Надо держаться, – ответил Нильс, – несмотря на то, что наши потери возрастут. Комиссия выбрасывает столько наличности, что мы в итоге останемся при своих.

– Ты в этом уверен?

Нильс взглянул на лежащий перед ним листок с цифрами, немного подумал и подтвердил:

– Уверен.

Кальдер закрыл глаза. Возможно, Нильс прав. А если так, то они прилично заработают на том полумиллионе облигаций, которые приобрели по цене чуть выше шестидесяти. Но на это уйдут годы, и пока они дождутся прибыли, им придется потерпеть. Кроме того, они могут тотально ошибаться. После случившейся несколько лет назад катастрофы с «Энрон», когда одна из крупнейших энергетических компаний Америки превратилась в кучу фиктивных контрактов и коллекцию долгов, стали более ясными риски, связанные со скрытыми потерями. ЕЭК, конечно, не «Энрон», но тем не менее…

Это была плохая операция. Просто отвратительная. Кальдер и раньше неоднократно нес потери. Но он рисковал, каждый раз имея на то достаточные основания. Случается так, что даже хорошие на первый взгляд сделки оказываются неудачными. В таких случаях вы смиряетесь с потерями и продолжаете работать.

Но на сей раз все обстояло иначе. Это был глупый поступок. Идиотский. Он набил карманы облигациями, надеясь, что все будет хорошо, игнорируя при этом иные возможности.

– Зеро…

Кальдер открыл глаза и, поймав выжидательный взгляд Нильса, сказал:

– Продаем.

– Но мы же потеряем по меньшей мере восемь миллионов евро! – запротестовал Нильс. – Я абсолютно убежден, что мы все вернем, если не отступим.

– Это была вшивая сделка, – проговорил Кальдер. – И я не желаю каждый день пялиться на эти облигации и думать, каким же кретином был, когда их покупал. Мы совершили ошибку. Восемь миллионов уже ушли коту под хвост. Нам придется списать потери и начать все сначала.

– Но…

– Мы продаем.

Легко сказать, но трудно сделать. В итоге Кальдеру помог работающий с хеджевыми фондами комиссионер Кэш Каллахан. Он убедил своего специализирующегося на «ущербных» облигациях клиента купить все пятьдесят миллионов евро по цене сорок пять.

Кальдер подошел к Кэшу, чтобы поблагодарить его.

– Ты вытащил меня из дыры. Очень глубокой дыры.

Кэш был тучным американцем из Бронкса, чей акцент за пятнадцать лет лондонской жизни почти не претерпел никаких изменений.

– До тех пор пока вы, парни, будете копать себе ямы и в них сигать, мы останемся здесь, чтобы выволакивать вас оттуда, – сказал он, покачивая головой.

Кальдер был не в настроении отвечать залпом на залп в бесконечной войне между трейдерами и комиссионерами. Вместо того чтобы выдать нечто остроумное, он слабо улыбнулся и собрался отправиться на свое рабочее место.

– Эй, Зеро!

– Да?

Кэш поднялся со стула, подошел к Кальдеру и, коснувшись его рукава, сказал:

– До меня дошли слухи, что эти задницы с тобой разделались?

– Да. Можно и так выразиться, – тщательно подбирая слова, ответил Кальдер.

– Держись. Здесь многие за тебя. Ты многим нравишься. Если удержишься, то ты молодчина. Поверь, я повидал уйму трейдеров, и ты – один из лучших.

Эти слова немного встревожили Кальдера. Кэш Каллахан был скуп на похвалы, а если хвалил, то это означало, что ему что-то надо. Кальдер понятия не имел, чего может захотеть Кэш, что он, Кальдер, способен ему дать.

Заметив замешательство Кальдера, Каллахан сказал:

– Я это говорю вполне серьезно. Но если ты решишь уходить, потолкуй со мной. Я знаю кучу людей, готовых воспользоваться услугами хорошего трейдера.

Кэш улыбнулся, хлопнул Кальдера по плечу и вернулся на свое место. Слова Кэша настолько поразили Алекса, что тот на время потерял дар речи. Придя в себя, он вернулся к своему столу и подсчитал потери. Общий убыток превысил восемь миллионов евро. Скверный год стал еще хуже. А ведь прошло всего лишь два месяца. Ему показалось, что чьи-то ледяные пальцы сжали его сердце. Такие ощущения ему испытывать еще не приходилось. Кальдер вспомнил события двухлетней давности, когда он работал в Нью-Йорке. Тогда он приобрел огромный портфель бескупонных облигаций крупной нефтяной компании. На бескупонные облигации проценты не выплачиваются, а их цены отличаются особой неустойчивостью. В какой-то момент его скрытые потери в этой сделке доходили до двадцати миллионов долларов. Но тогда он не отступил, поскольку был уверен в том, что прав, и знал, что делает. Тогда он не сомневался, что в конце концов получит существенную прибыль. Так и случилось. Он не только сделал тридцать миллионов долларов, но и создал себе в «Блумфилд-Вайс» отличную репутацию. Но на этот раз все было совсем не так. Сейчас он ни в чем не был уверен. Абсолютно ни в чем.

Может быть, он теряет чутье? Или на него давит груз последних недель? Способен ли он вообще продолжать свое дело?

– Ты отлично поработал, избавляясь от этого мусора, Зеро, – произнес, склонившись над его столом, Тарек.

– Меня вытащил из ямы Кэш Каллахан, теперь я перед ним в долгу. Одним словом, я крепко облажался.

– Пусть это тебя не волнует. – Тарек похлопал Кальдера по плечу. – Это уже история. Начинай думать о завтрашних операциях.

Кальдер в ответ благодарно улыбнулся. Но он не ощущал в себе той уверенности, которую пытались вселить в него Кэш и Тарек.

К ним подошел Карр-Джонс.

– Скверный день? – произнес он с фальшивым сочувствием.

– Очень плохой день.

– Я говорил сегодня с Тессой. Она по-прежнему не ходит на работу. Никак не выйдет из штопора.

– Бедная девочка.

– Ты принял решение в отношении Джен и ее проблем?

– Ты хочешь сказать, что одновременно пускаешь в ход как подкуп, так и шантаж? – спросил Кальдер, обжигая Карр-Джонса взглядом.

– Не понимаю, о чем ты. – Карр-Джонс недоуменно вскинул брови.

Кальдер понимал, что, если взвесить все «за» и «против» – чего, увы, не сделал в провальной операции с ЕЭК, – то ему следует перейти на сторону противника. Но делать это у него не было желания. Он не любил, когда его подкупают, и терпеть не мог, когда шантажируют. Кроме того, ему крайне не нравился Карр-Джонс. Поэтому принять решение не составило никакого труда.

– Джастин, я считаю, что с Джен поступили просто отвратительно. И я сделаю все, чтобы ее поддержать.

На всегда спокойном лице Карр-Джонса появилась и тут же исчезла гримаса гнева – остались лишь плотно сжатые губы и розоватые пятна на щеках.

Быстро взяв себя в руки, Карр-Джонс сказал:

– Ты совершаешь ошибку, Зеро. Серьезную ошибку.


– На время расследования мы решили отстранить от работы тебя и Тессу.

Услышав эти слова, Кальдер недоуменно посмотрел на Линду Стаббс, а затем поочередно взглянул на находящихся в ее кабинете Бентона Дэвиса, Тарека и Карр-Джонса. Бентон и Тарек отвели взгляд, а Карр-Джонс с едва заметной ухмылкой посмотрел ему прямо в лицо.

– Она утверждает, что я ее изнасиловал? – спросил он.

– Нет, она этого не утверждает, – с глубоки м вздохом произнесла Линда. – Но она очень подавлена. Девушка знает, что в этом деле будет лишь ее слово против твоего, и ее мучает стыд за то, что она напилась до такого состояния. Поэтому обращаться в полицию она не станет.

– Тесса не обращается в полицию потому, что я ничего не сделал. И она это прекрасно знает. Если она ничем не может подтвердить свои обвинения, вы не обязаны реагировать на ее заявление.

– Все не так просто.

Кальдер посмотрел на Карр-Джонса, следившего за ходом дискуссии с каменным выражением лица. Конечно, здесь все было не так просто.

– Но почему нет?

– Потому что за последний месяц это второе заявление о сексуальных домогательствах, к которым ты имеешь отношение, – ответила Линда. – Мы должны отнестись к нему со всей серьезностью.

– Постой! – возмутился Кальдер. – Джен никогда не обвиняла меня в том, что я ее каким-то образом оскорблял или запугивал!

– Не обвиняла. Но высказывалось предположение, что между ней и тобой существуют в некотором роде интимные отношения…

– Это всего лишь плод воображения Джастина!

– Подобные суждения можно было услышать и от некоторых других лиц.

– От кого именно?

– Я не вправе это говорить. Все заявления были сделаны конфиденциально.

– Боже правый! – Кальдер снова оглядел всех присутствующих. Тарек внимательно изучал свои четки. – Линда, ты же прекрасно понимаешь, что происходит, не так ли?

– Мы решили начать расследование, чтобы…

– Джастин меня подставляет, – прервал ее Кальдер. – Он хочет, чтобы я отозвал свое заявление о том, как он оскорбил Дженнифер Тан. И вы все тянете в ту же сторону.

– Прошу тебя, Алекс, не надо переходить на личности, – произнес величественным тоном Бентон Дэвис. – Линда всего лишь делает свою работу.

– А где Тесса? – спросил Кальдер. – Почему ее здесь нет, чтобы выступить с обвинениями? Джен была вынуждена сидеть здесь в обществе Джастина и выслушивать все обращенные в ее адрес гадости.

– Тесса говорит, что слишком расстроена, чтобы встречаться с тобой.

– И вы позволили ей воспользоваться этой отговоркой?

– Мне кажется, что ты не до конца понимаешь всей серьезности своего положения, – сказал Бентон Дэвис. – Тесса могла обратиться в полицию, и в этом случае тебе грозило бы обвинение в изнасиловании.

Кальдер, обессиленно опустив плечи, откинулся на спинку стула. Чтобы реализовать свою угрозу, Карр-Джонсу не потребовалось много времени. Джастин ловко его подставил, и он ничего не может с этим сделать. Уголовных обвинений в насилии Кальдер не опасался: несмотря на свое заявление, Тесса ничего не сможет доказать. Другое дело суд по разбирательству трудовых конфликтов. Слушания в трибунале наверняка подорвут его репутацию. В ходе разбирательства Тесса будет утверждать, что он насильно ее домогался, а пара трейдеров из группы деривативов, якобы случайно оказавшихся в «Прикосновении Мидаса», подтвердят ее рассказ. Другие станут говорить о том, что у него был роман с Джен. Карр-Джонс примется на всех углах трубить, будто обвинения против Кальдера имели под собой основания. Все дело Джен строится на его, Алекса, показаниях как пользующегося доверием надежного свидетеля. И это доверие будет безнадежно подорвано. Все это превратится в слушание дела «Карр-Джонс против Кальдера», и его выиграет Карр-Джонс.

Бентон Дэвис откашлялся и как-то неуверенно произнес:

– Ты должен покинуть рабочее помещение немедленно.

– Вы меня увольняете?

– Нет, – ответила Линда. – Я этого не говорила. Я все запротоколирую, чтобы мы знали, о чем здесь шла речь.

– Ни один из вас наверняка не верит ни единому слову Тессы, – сказал Кальдер. – Тарек, посмотри мне в глаза и скажи, что веришь в то, что я ее изнасиловал.

Впервые за время разбирательства Тарек поднял взгляд на Кальдера.

– Нет, я не верю в то, что ты ее изнасиловал, – проговорил он. – Но имеются серьезные обвинения, и чем быстрее произойдет расследование, тем быстрее будет восстановлено твое доброе имя.

– Эти обвинения нельзя воспринимать серьезно. Они смехотворны.

– Нам совсем не до смеха, – покачал головой Бентон Дэвис.

* * *

Такси ели плелось по Кингс-роуд к дому Джен. Она должна была встретиться со своей подругой Сэнди в маленьком ресторане в Кенсингтоне, но та опять ее подвела. В юридической конторе, где она работала, случился очередной кризис. Надо сказать, что эта контора пребывала в перманентном кризисе. Но Джен проявляла по отношению к Сэнди снисходительность, зная, что ее вины в этих постоянных авралах нет. Ее рабочие часы невозможно было ни предсказать, ни спланировать, и у Сэнди практически не было возможности с кем-либо встречаться. Но она оставалась надежным другом, и девушки поддерживали отношения.

Открывая сумочку, чтобы расплатиться с водителем, Джен размышляла, не позвонить ли Кальдеру. Они не виделись с той злополучной встречи в баре, когда она его так резко отшила. Джен уже начала об этом жалеть. Он подкинул ей идею, которая, как ей казалось, могла оказаться плодотворной. Впервые за много недель ближайшее будущее стало видеться ей светлее, нежели недавнее прошлое. Кальдер подставил ради нее свою шею, повел себя как приличный человек – единственный из всех. Было бы очень полезно иметь союзника среди тех, кому она может доверять.

Джен достала телефон и открыла крышку. Ожидая сигнала, она начала колебаться. Несмотря на все свое мужество и готовность пойти на риск, Кальдер до мозга костей оставался человеком «Блумфилд-Вайс». Он хранил лояльность в то время, когда лояльность устарела так же, как телекс. Пару месяцев назад это вызывало у нее восхищение. Теперь же она думала, что этот человек – просто тупица.

Таксомотор затормозил на углу в нескольких метрах от входа в здание. Джен выбралась из машины и расплатилась с шофером. Когда машина отъезжала, кто-то сильно толкнул ее в бок. Джен потеряла равновесие и упала, уронив телефон и сумочку. Сумочка была открыта, и из нее выпали монеты.

– О, мадам, простите. Я такой неуклюжий. С вами все в порядке? – прозвучал мужской голос – очень дружелюбный, с иностранным акцентом. – Вы не пострадали? Позвольте вам помочь.

Мужчина средних лет, с гладко зачесанными назад темными волосами, узенькой полоской усов над верхней губой и добрыми глазами, протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

– Думаю, что я в полном порядке, – ответила Джен. При виде смущенной улыбки инстинктивное желание наорать на неловкого типа куда-то исчезло.

– Я бежал к автобусу и не заметил вас, – продолжал мужчина. – Забыл очки в гостинице. Вы уверены, что не пострадали?

В его ласковой заботливости ощущался некоторый перебор.

– Со мной все в порядке, – бросила Джен, поднимая сумочку и собирая рассыпавшуюся мелочь.

Незнакомец наклонился, чтобы ей помочь.

– Благодарю, – сказала Джен и заспешила к дверям, оставив его в неловком замешательстве. Она прошла мимо миссис Пинни, и они обменялись сердитыми взглядами. Поднявшись на лифте на шестой этаж и войдя в квартиру, Джен сбросила пальто и посмотрела на стоящий в гостиной телефон.

Может быть, все же стоит позвонить Кальдеру?

А почему бы и нет, черт побери! Джен взглянула на часы. Девять тридцать. К этому времени он определенно должен был вернуться с работы. Она нашла номер его домашнего телефона и набрала нужные цифры.

Ответа не последовало, включился лишь автоответчик.

– Привет, Зеро. Это я, Джен. – Она вдруг почувствовала, как похолодели ее ноги. Может быть, это и к лучшему, что Алекс не ответил? Может быть, ей вообще не следовало ему звонить? – Послушай… – Молчание. – …Нет, все о'кей. Ничего особенного. Будь здоров.

Положив трубку, Джен подумала, что ее слова прозвучали, наверное, ужасно глупо. Ну и ладно. Если он перезвонит, она не станет брать трубку, занесет его номер в «черный список». Жаль, что не существует способа стирать сообщения с чужих автоответчиков.

Телефон! Куда, к дьяволу, подевался ее сотовый?!

Джен схватила сумочку. Телефона там не оказалось. Скорее всего, он выпал на тротуар и отскочил под машину. Если, конечно, тот тип его не прихватил. Но этот человек выглядел таким милым и респектабельным… Он совсем не походил на карманника или грабителя. Впрочем, Джен понятия не имела, как выглядят карманники.

Кто-то постучал в ее дверь. Прежде чем отпереть замок, она закрыла дверь на цепочку. За дверью стоял этот человек. В его руке был телефон!

Ну конечно, он не был карманником. Как мило, что он не поленился принести аппарат. Большинство людей просто прикарманили бы телефон или оставили валяться на тротуаре.

Джен широко улыбнулась вежливому незнакомцу.

– Прошу прощения, мадам. Вы выронили это по моей вине.

– Ничего страшного. Благодарю за то, что вы его принесли.

– Не стоит благодарности. Это самое маленькое, что я смог для вас сделать.

Она находилась по одной стороне двери, а он стоял по другой. Цепочка позволяла приоткрыть дверь лишь на пару сантиметров, и в образовавшуюся щель телефон не пролезал. Незнакомец улыбнулся и пожал плечами.

– О, простите! – Джен сняла цепочку и открыла дверь шире.

Он передал ей телефон, сопроводив это действие едва заметным поклоном. «Это получается у него довольно мило», – подумала Джен. Принимая телефон, она увидела, что руки незнакомца затянуты в перчатки. Джен повернулась, чтобы положить аппарат на стоящий в прихожей небольшой дубовый столик, куда обычно сваливала почту, бросала ключи и всякую иную мелочь. На столе не оказалось свободного места. Он был сплошь завален всяким мусором, неоткрытыми конвертами со счетами, взятыми напрокат и давно просроченными DVD. Лилии в вазе, немного зачахнув, развесили свои головки в разные стороны, и Джен подумала, что цветы надо будет срочно сменить. На столике находилась и фотография ее родителей. Это был ее любимый снимок. Он был сделан в день ее выпуска из колледжа. Лица папы и мамы излучали любовь и гордость. Фотограф сумел замечательно запечатлеть на пленке их чувства.

В этот момент она услышала, как за ее спиной захлопнулась дверь.

14

Струи горячей воды били по плечам, и Кальдер энергично растирал свое тело. Он был зол. Весь день он злился все сильнее и сильнее. Горячий душ не помогал.

Он не мог поверить, что Карр-Джонс, ухитрившись так нагло его подставить, вышел сухим из воды. Кальдер всегда считал, что если станет успешно трудиться и приносить «Блумфилд-Вайс» барыши, то к нему будут относиться соответственно. Именно так все и было, до тех пор пока на сцене не возник Карр-Джонс.

Хорошо. Даже если и допустить, что Джен слишком близко к сердцу приняла оскорбления, которые регулярно на торговых площадках слышат женщины – да и мужчины, если на то пошло, – в принципе она была права. Ее нельзя заставить терпеть подобные выходки, если она того не желает. А то, что ей приходится переживать, после того как она сказала правду, вызывало отвращение.

Ему не нравилось и то, как большие шишки «Блумфилд-Вайс» не только позволили Карр-Джонсу остаться безнаказанным, но даже поощряли его. Надо сказать, что действия главы отдела глобальных доходов, Саймона Бибби, Кальдера нисколько не удивили. Саймон приобрел в компании печальную славу серийного убийцы чужих карьер. Несколько лет назад, когда Кальдер работал еще в Нью-Йорке, Бибби взвалил на молодого английского трейдера вину за гигантские потери в шестьсот миллионов долларов, хотя виноват в этом был сам. Теперь он пытался сделать то же самое. У него на поводу шли бесхребетные Бентон Дэвис и Линда Стаббс. В Линде Кальдер был сильно разочарован, поскольку раньше считал ее более цельной и принципиальной. Но по-настоящему его разочаровал Тарек. Когда Кальдер работал под его началом, они подружились и между ними возникло доверие, сцементированное катаклизмами рынка облигаций. Кальдер не сомневался, что Тарек видел, куда гнет Карр-Джонс, однако и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Джен или ему. Тарек был слишком пуглив, чтобы вступить в игру на их стороне.

Что ж, некоторых сражений нельзя избегать, даже если рискуешь их проиграть.

Кальдер не любил проигрывать. Несмотря на насмешки Джен, он вовсе не собирался сдаваться или действовать как прагматик, меняя работу. Отец, узнав о сложившейся ситуации, наверняка сказал бы: «А что я тебе говорил? Сити прогнил насквозь, и чем скорее ты уйдешь оттуда, тем лучше». Возможно, он и прав, но советоваться с отцом не стоит. Так же как и с Ники, которая с ним обязательно бы согласилась.

Карр-Джонс не победит, и он об этом позаботится.

Алекс завернул кран душа. Зазвонил телефон. Выругавшись про себя, он схватил полотенце и пошлепал в спальню к аппарату. Автоответчик отключился как раз в тот момент, когда он стал снимать трубку.

Звонила Джен. Сообщение, которое она оставила, было каким-то невнятным – всего несколько бессвязных слов.

Кальдер решил сразу ответить на ее звонок, хотя она вовсе не просила его это делать. Когда он видел Джен в последний раз, та была в скверном состоянии. Да и сейчас сообщение прозвучало очень странно. Однако Кальдер не сомневался, что Джен хотела ему что-то сказать.

К дьяволу! У него сейчас такое настроение, что он просто не в силах слушать ее нытье и пытаться утешить. Лучше позвонить завтра.


– Вы Алекс Кальдер? Я детектив-констебль Невилл.

У стоящей в дверях и размахивающей удостоверением блондинки были розовые щеки и невинный взгляд. На ней были классная кожаная куртка и брюки. Говорила девица с едва заметным северным акцентом. Кальдеру она явно не казалась идеалом крутого копа.

Он только что вернулся с раннего утреннего сеанса в бассейне, где плавал от бортика к бортику в течение часа, и чувствовал приятную усталость в сочетании с приливом энергии – ощущения человека сидячей профессии после хорошей физической нагрузки.

– В чем дело? – сразу став серьезным, спросил Кальдер.

Первым делом он подумал, что это очередная пакость Карр-Джонса. Неужели Джастину каким-то образом удалось оболгать его в связи с фиктивным изнасилованием Тессы Трю?

Вид у дамы из полиции был очень мрачный.

– Вы позволите мне войти? – спросила она.

– Входите, – ответил Кальдер.

Сопровождая ее в гостиную, он принял решение на вопросы не отвечать и при первом ее намеке на подозрения пригласить адвоката.

Детектив-констебль села в кресло и сказала:

– Боюсь, что у меня плохая новость. Она имеет отношение к одной из ваших коллег. Я имею в виду Дженнифер Тан.

– Что случилось?

– Вчера вечером она погибла.

– Не может быть! Как?

– Тело мисс Тан было обнаружено во дворе ее дома. Похоже, что она выпрыгнула сама, но мы рассматриваем и другие версии. Она оставила сообщение.

– Сообщение?

– Да. Для матери. На мобильном телефоне.

– Боже мой! Бедная.

Кальдер пытался осмыслить услышанное. Джен покончила с собой. Подобное казалось невозможным. Слишком мелодраматично для реальной жизни или по крайней мере для их фирмы. В ВВС люди порой умирали, поскольку им приходилось рисковать жизнью даже в мирное время, но в инвестиционном банке, где все служащие целый день заняты только разговорами? «Теперь все изменилось, – подумал Кальдер. – Буквально все».

– Это произошло… мгновенно?

– Она упала с шестого этажа.

– О… – Он представил, во что мог превратить ее удар о землю, но тут же попытался отогнать эти мысли. – Я никогда там не был.

– Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

– Нет. Вовсе нет.

– Вы работали вместе с мисс Тан?

Кальдер поморщился, услышав вопрос в прошедшем времени. После смерти Джен настоящее стало прошедшим, подумал он, и к нему вернулось состояние, которое он испытал, услышав новость. Мир изменился. По крайней мере, его мир.

– Да, – ответил Кальдер.

– Насколько я понимаю, на службе у нее в последнее время возникли сложности. Она вчинила иск «Блумфилд-Вайс» по причине сексуальных домогательств и подала в отставку.

– Да, так.

– Не могли бы вы рассказать мне об этом более подробно?

Кальдер рассказал о тех событиях нескольких последних недель, которые имели отношение к Джен. Он хотел, чтобы его комментарии звучали объективно, но не был уверен, что это ему удается. Детектив делала заметки.

– Что в связи с этим чувствовала Джен?

– Она, естественно, была расстроена.

– Насколько сильно?

– Чрезвычайно сильно. Она злилась. Пребывала буквально в ярости. Но когда я видел ее в последний раз, она находилась в подавленном состоянии. Была какой-то апатичной, настроенной крайне негативно. Говорила, как она одинока, родители больше с ней не общаются, утверждала, что ненавидит Лондон и насколько трудно ей будет найти новую работу. Мне показалось, что Джен просто одержима своим иском к «Блумфилд-Вайс».

– Она не упоминала о возможности покончить с собой?

– Нет, не упоминала. И я не могу представить, чтобы Джен себя убила. По крайней мере та Джен, с которой я работал. Но когда я видел ее в последний раз, она была в отвратительном настроении. Вчера вечером она мне оставила сообщение на автоответчике.

Детектив резко вскинула голову, оторвавшись от своих записей.

– Сообщение еще сохранилось?

– Да.

– Я могу его прослушать?

– Конечно.

Кальдер подошел к телефону и нажал кнопку «Воспроизведение». В комнате зазвучал голос теперь мертвой Джен.

– Вы ответили на ее звонок, мистер Кальдер?

– Нет. – Он глубоко вздохнул, осознав, что с этим ему теперь придется жить до конца его дней. – Нет, не ответил.


Пластиковый пропуск Кальдера все еще открывал входной турникет в вестибюле «Блумфилд-Вайс». Он нажал на кнопку вызова лифта и стал ждать прибытия кабины, нетерпеливо постукивая ногой. Уже с того момента, когда детектив покинула его квартиру, Кальдер знал, что ему делать. Он сбежал по склону холма к главной улице и остановил такси. Пока кеб пробивался сквозь поток уличного движения к Бродгейт, в голове Алекса пульсировала лишь одна мысль.

Лифт доставил его на третий этаж, и он прошел через вращающуюся дверь в торговый зал. В помещении царила атмосфера всеобщего шока, но Кальдер, обычно тонко чувствовавший окружение, ничего не заметил.

Не задержавшись ни на секунду, он прошагал через зал к месту, где располагалась группа деривативов. Карр-Джонс что-то энергично втолковывал Перумалю и приближения Кальдера не заметил. Но зато его увидел Перумаль. От изумления у бедняги отпала челюсть, и Карр-Джонс обернулся.

Кальдер выбрал момент очень точно. Он удлинил два последних шага, его левая нога расположилась так, чтобы удар достиг максимальной силы. Это был короткий мощный свинг справа точно в челюсть Карр-Джонсу. Тот даже не успел понять, что происходит. Очки Карр-Джонса отлетели далеко в сторону. Он сделал шаг назад, его колени подогнулись, он ткнулся спиной в стул и опустился на пол.

Кальдер пару секунд смотрел на лежащего в глубоком нокауте Карр-Джонса, а затем, резко развернувшись, быстро зашагал к выходу. Чьи-то руки делали неуверенные попытки его схватить, но он их без труда с себя стряхнул.

– Зеро! – раздался голос Тарека.

Он, задыхаясь, мчался к нему.

– Она мертва, Тарек.

– Знаю, – произнес тот, поднимая руки в успокоительном жесте. – Но тебе не следует так выходить из себя. Успокойся.

– Очень даже следует. И ты должен был это понять давным-давно. Это просто необходимо.


– Он идет!

Было всего шесть тридцать утра, но все сотрудники фонда «Тетон кэпитал менеджмент» толпились вокруг Викрама. Место возле телевизора в рабочем помещении было расчищено, а телевизор настроен на канал деловой информации. Шла прямая передача из министерства финансов Италии. Мартель занял место впереди толпы, и его гигантская фигура не позволяла оказавшимся за спиной босса зрителям увидеть, что происходит на экране. Но они не жаловались и лишь толкали друг друга.

На экране появился премьер-министр Италии Массимо Тальяфери, которого сопровождал министр финансов Гвидо Галлотти. В руке Тальяфери держал листки бумаги с заранее подготовленным заявлением.

Мартель просто извертелся, ожидая. Это было невыносимо. Жан-Люк чувствовал, как все его существо наполняется гордостью. За последние несколько дней Мартель совершенно преобразился. Всего неделю назад он пребывал на грани полного отчаяния, сражаясь за свое выживание, но теперь волна катилась в другую сторону и все шло так, как нужно. Он даже сумел заняться любовью с Черил.

Благодаря благоприятной переоценке облигаций ИГЛОО фонд «Тетон» смог проскрипеть до выборов, перебрасывая деньги и ценные бумаги со счета на счет. Первоначально ожидалось, что явного победителя на выборах не будет, но Национальная демократическая партия Массимо Тальяфери сформировала коалицию с Северной лигой, воссозданными христианскими демократами и парой более мелких партий. Тальяфери, как лидер самой крупной партии, стал премьером, а Галлотти был назначен министром финансов. Крупнейшие страны Европы – прежде всего Германия и Франция – сразу же начали кричать о том, что любая попытка Италии выйти из зоны евро будет противозаконной, неконституционной и может привести к штрафам, аннулированию субсидий и даже исключению из ЕС. Но в эти угрозы никто не верил. Особенно не верил в них рынок. ВРТ отправились в свободное падение. Потери Мартеля ликвидировались. Но он не прекратил операций, предчувствуя прибыль. Огромную прибыль.

Тальяфери приступил к чтению текста. Мартель немного понимал по-итальянски, но на экране почти сразу появилась бегущая строка с синхронным переводом. Зрители хранили мертвое молчание.

Вначале Тальяфери говорил о тех обязательствах, которые Италия имеет перед Европой, о долгой истории конструктивной торговли с европейскими партнерами и о решимости правительства продолжать эту практику. На короткое время Мартеля снова начали одолевать сомнения. Он опасался, что Тальяфери не хватит мужества пройти путь до конца. Не исключено, что немцам и французам все же удалось выкрутить ему руки. Вполне может случиться так, что фонд «Тетон» снова погрузится в пучину потерь. Мартель так волновался, что с трудом мог смотреть на экран.

Тальяфери перевернул страницу и посмотрел прямо в камеру, с явным трудом сдерживая улыбку. Он заговорил, и в помещении, где выступал премьер, поднялся страшный шум. Мартелю пришлось ждать пару секунд до появления бегущей строки:

«Следуя духу дружбы и сотрудничества, итальянское правительство объявляет о выходе из зоны евро и о создании новой лиры, с плавающим по отношению к другим валютам курсом».

Вот оно! Помещение взорвалось восторженным воплем. По плечам и спине Мартеля хлопали десятки рук. Все обнимались, поздравляя друг друга. Мартель выпрямился во весь рост и широко улыбнулся.

– Взгляните! Они проводят переоценку долгов! – воскликнул Викрам, показывая на экран, где Тальяфери продолжал рассказывать о процедуре перехода. Переоценка являлась ключевым вопросом. Она означала, что долг Италии должен быть переведен из евро в новую лиру, а это, в свою очередь, вело к тому, что «Тетон» сможет выкупить в новой валюте все облигации, проданные за евро. Поскольку новая валюта наверняка окажется значительно слабее, фонд получит весьма существенную прибыль. А облигации ИГЛОО будут стоить целое состояние.

В голове Мартеля мелькали цифры. Фонд «Тетон» может заработать сотни миллионов. Нет. Пожалуй, больше миллиарда.

Тальяфери закончил, камера переключилась на лиссабонского корреспондента. Рассуждения о возможном выходе Португалии, Греции и Ирландии из зоны евро мгновенно интенсифицировались.

Затем картинка снова сменилась, и Мартель увидел репортера, стоящего перед входом в здание его собственного фонда. Еще толком не рассвело, а журналистская свора уже сбежалась, надеясь получить эксклюзив.

«Мы находимся в Вайоминге, в Джексон-Холл. Пока мы не услышали ни единого слова от известного своей скрытностью управляющего хеджевым фондом Жан-Люка Мартеля. Многие возлагают на него ответственность за тот финансовой кризис, который вынудил итальянское правительство пойти на столь решительные и радикальные меры. Начиная с этого дня Жан-Люк Мартель будет известен как человек, который сокрушил евро».

Лицо Мартеля озарилось широченной улыбкой. Слова репортера ему понравились. Очень понравились. Джордж Сорос сумел сокрушить лишь какой-то фунт.

– Как ты полагаешь, Викрам, не пора ли нам выйти к прессе?

Часть вторая

15

– Ты забрался слишком высоко… Спокойно, спокойно… Не опускай так нос… Боже!

«Пайпер» ударился колесами о посадочную полосу и снова взмыл в воздух, приведя в шок обоих находящихся в нем людей.

– Беру управление на себя, – сказал Кальдер, положил ладонь на рычаг и дал полный газ. Затем он нажал кнопку микрофона и произнес: – «Альфа-танго» заходит на второй круг.

– «Альфа-танго», может, вы позволите нам убрать батут с посадочной полосы?

– Спасибо, Анжела, мы справимся, – с улыбкой проговорил Кальдер, задирая в небо нос машины.

Анжела была самой кокетливой радисткой восточной Англии и обладала потрясающе сексапильным голосом. Она не всегда действовала по инструкции, но зато привлекала кучу пилотов со всей округи. Однако на сей раз девушка совершенно права – наверное, это наихудшая посадка Кена. Во всяком случае, пока. Ученику Кальдера Кену было пятьдесят пять лет, он трудился бухгалтером в Кингс-Линне и был одержим страстью к полетам – страстью, остававшейся неудовлетворенной, несмотря на многие часы, проведенные им и Кальдером в кружении над аэродромом Лангторп. Кальдера мучил вопрос, не летает ли Кен в результате всех этих тренировок все хуже и хуже? Они вместе налетали уже двадцать шесть часов, но до первого соло Кену было еще очень далеко. Сгорбившись в левом кресле, он был скорее похож на застенчивого, не выучившего уроки школьника, нежели на успешного предпринимателя или уверенного в себе пилота.

– Думаю, что на сегодня хватит, – сказал Кальдер. – Теперь, после того как мы проверили шасси, обсудим, что пошло не так.

Кен с облегчением кивнул, поняв, что за посадку аэроплана будет отвечать кто-то другой.

Кен был для Кальдера своего рода вызовом, и он ни за что не хотел сдаваться. Кальдер уже помог трем ученикам получить лицензии частных пилотов и, обучая их летать, испытывал истинное удовольствие. Аэродром он купил девять месяцев назад, а его партнером стал Джерри Тиррел – опытный пилот-инструктор из его первого летного клуба. Время от времени Джерри и сейчас давал ему уроки воздушной акробатики. Аэродром располагался неподалеку от его родной базы в Мархэме. Летное поле находилось на плоскогорье, над крошечной деревушкой Лангторп, и со взлетной полосы открывался роскошный вид морского побережья в одиннадцати с половиной километрах от аэродрома.

Вместе с аэродромом Кальдер получил летную школу, ремонтный ангар, восемь летательных аппаратов, банду кипящих энтузиазмом частных пилотов и бесконечный поток проблем. Но и ему, и Джерри нравилось засучив рукава решать эти проблемы. Джерри было около пятидесяти, он недавно развелся и, наевшись досыта семейным похоронным бизнесом, с огромным удовольствием продал контору и взялся за работу, где мог летать с утра до вечера. Что касается разделения труда, то с самого начала было ясно, что Джерри будет выступать в роли главного полетного инструктора, а Кальдер обеспечит поступление восьмидесяти процентов необходимых для существования школы средств. Однако с самого начала Кальдер принялся развивать в себе и задатки инструктора.

Дохода их предприятие пока не приносило, но Кальдер не терял оптимизма, полагая, что со временем прибыль придет. Самое главное, что ему нравилось его новое занятие.

Он осторожно приземлил машину, подвел ее к ангару, и Колин, их механик, немедленно приступил к осмотру шасси. Кальдер и Кен прошли к деревянному бараку, где размещалась Летная школа северного Норфолка. В дверях барака стоял худощавый мужчина с темным лицом. На нем были джинсы и синее пальто. Кальдер бросил взгляд на парковку и увидел, что рядом с его «мазератти» стоит незнакомый ему «БМВ».

Оказалось, что в дверях его поджидал Перумаль Тиагажаран. Индус нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Кальдера вовсе не обрадовало это напоминание о «Блумфилд-Вайс» в самом сердце его нового мира, но он дружелюбно улыбнулся и спросил:

– Хочешь научиться лететь?

– Вообще-то не очень, – ответил Перумаль, пожимая протянутую Кальдером руку. – У тебя найдется минутка?

– Отправляйся в кафе и закажи себе чашку чаю. Я к тебе присоединюсь, как только закончу с учеником.

Пятнадцать минут спустя Кальдер уже был в кафе. Там заправляла Паула – весьма плотная девица, выполнявшая заодно и функции пожарного. Каждый аэродром, осчастливленный лицензией Управления гражданской авиации, должен был иметь пожарную машину. Роль пожарного автомобиля в Лангторпе играл дежурный «лендровер». Аэродром должен был в обязательном порядке иметь в штате двух человек, умевших обращаться с пожарным оборудованием, и это являлось еще одной головной болью Кальдера.

Кальдер и Перумаль за время работы в «Блумфилд-Вайс» перекинулись всего несколькими словами. Перумаль входил в команду Карр-Джонса, но Кальдер против Перумаля ничего не имел. Он помнил, что Перумаль был единственным, с кем Джен продолжала поддерживать отношения после своего ухода из группы деривативов, и считал индуса безобидным чудаком.

– Итак, если ты не хочешь учиться летать, то каким образом здесь оказался?

– Ты поддерживаешь какие-нибудь контакты с «Блумфилд-Вайс»? – ответил вопросом на вопрос Перумаль.

– Нет, – сказал Кальдер и добавил: – И, по правде говоря, стараюсь держаться как можно дальше от этого заведения.

– Значит, ты на них не работаешь? Не консультируешь и все такое прочее?

– Нет.

– А с кем-нибудь из боссов общаешься?

– Нет, – сказал Кальдер, и это была сущая правда, поскольку после ухода он не разговаривал даже со своим старым другом Тареком. – Я счастлив, что ушел оттуда.

– После того, что случилось с Джен?

– Да, – кивнул Кальдер. – А также по иным причинам. За последние годы контора сильно изменилась. А может быть, изменился я. Одним словом, что-то стало иначе. В работе появилось нечто бесчеловечное, и я перестал получать от нее удовольствие.

– Понимаю… – протянул Перумаль и умолк.

Кальдер не спеша пил свой чай. Весь год после ухода он старался вспоминать «Блумфилд-Вайс» как можно реже. После смерти Джен решение покинуть банк далось ему без малейших усилий. Его желание отомстить Карр-Джонсу куда-то испарилось. Кальдер больше не хотел участвовать в этих играх. Он подумывал, не перейти ли в другой инвестиционный банк, но и там наверняка имелись клоны Карр-Джонса. Нравится ему это или нет, но верх в Сити брали плохие парни.

Выходя из здания на Бродгейт в последний раз, он испытывал огромное облегчение. Был ясный, солнечный день, и Кальдер собирался немного полетать. Теперь он мог подниматься в небо хоть каждый день. Примерно через неделю он буквально с небес свалился на Джерри. Они отправились в ближайший паб, и уже через час у них созрел план найти и купить летную школу. Три месяца спустя Лангторп уже принадлежал им.

Перумаль с беспокойством посмотрел на Кальдера, а затем принялся изучать дно своей чашки.

– Мне нужен совет, – не поднимая глаз, сказал он.

– О'кей. Сделаю все, что смогу. Но, как уже было сказано, я несколько отошел от дел.

Кальдер понимал, что Перумаль прикатил из Лондона вовсе не за тем, чтобы получить совет, как вскарабкаться по намазанному жиром карьерному шесту «Блумфилд-Вайс». Если же это так, то он обратился явно не к тому человеку.

– Знаю. Хочу поговорить с тобой именно потому, что ты отошел от дел. – Перумаль нервно сглотнул и продолжил: – Тебе не кажется, что в смерти Джен есть что-то подозрительное?

Теперь у Кальдера пробудилось любопытство.

– Подозрительное? Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Просто подозрительное.

– Ты хочешь сказать, что она не покончила с собой?

Перумаль в ответ лишь пожал плечами.

– Нет. Я не нахожу в смерти Джен ничего подозрительного, – ответил на вопрос Перумаля Кальдер. – Полиция провела дознание и пришла к выводу, что имело место самоубийство. Совершенно очевидно, что до этого ее довел Карр-Джонс. Мы все это знаем. Разве она не оставила предсмертное сообщение? Но почему ты спрашиваешь? И что ты сам об этом думаешь?

– Я не уверен… – вздохнул Перумаль.

– Ты не уверен, что это было самоубийство? Но почему?

– Уж очень своевременно она погибла.

– Своевременно для кого? Для Карр-Джонса?

– Возможно.

– Потому что она вчинила иск за сексуальное оскорбление?

– Не только поэтому.

– В таком случае почему?

Перумаль не ответил.

– Ты хочешь сказать, что ее убил Карр-Джонс? – спросил Кальдер, теряя терпение.

На этот вопрос последовало очередное пожатие плеч.

– Ты говорил об этом с полицией?

Перумаль отрицательно покачал головой.

– Брось, Перумаль. Это же абсурд, – произнес Кальдер. – Если ты считаешь, что ее убил Карр-Джонс, то так и должен сказать. Если же у тебя имеются доказательства, ты обязан сообщить в полицию.

– Все не так просто, – вздохнул Перумаль.

– Но почему?

– Будь я уверен, то знал бы, как следует поступить. Но у меня нет уверенности, и я не хочу с кем-либо об этом говорить. Именно поэтому я и пришел сюда.

– О'кей, я тебя понимаю! – Кальдер видел, как нервничает Перумаль, и ему не хотелось его окончательно спугнуть. – Почему ты считаешь, что смерть Джен оказалось удобной для Карр-Джонса?

Перумаль открыл рот, чтобы ответить, но затем его, видимо, охватили сомнения, и он, выдержав короткую паузу, спросил:

– Если я тебе скажу, ты обещаешь держать все при себе?

Наступил черед задуматься Кальдеру.

– Нет, Перумаль, этого я обещать не могу, – ответил он после довольно продолжительного молчания. – Если ее убил Карр-Джонс, то я молчать не стану. В этом случае ты тоже не имеешь права молчать.

– Понимаю, – отозвался Перумаль, и в его глазах неожиданно мелькнул страх.

– Ты, видимо, все еще работаешь на него?

– Да.

– И ты его смертельно боишься, не так ли?

– В группе у меня все идет прекрасно, – избегая смотреть в глаза Кальдеру, ответил индус. – Я провел несколько крупных операций. Очень крупных. Получил в этом году большой бонус. Теперь я звезда, такая же, какой когда-то был ты.

– Когда речь заходит о смерти человека, все это не имеет никакого значения. И ты это понимаешь, иначе тебя бы здесь не было.

Перумаль, заерзав на стуле, принялся наблюдать, как Паула вытирает столы.

– Как тебе известно, у Карр-Джонса нет иммунитета перед законом, – продолжал Кальдер. – Если он действительно виновен в смерти Джен, полиция его арестует и отправит туда, где ему положено быть.

– Я не говорю, что он виноват в смерти Джен, – возразил Перумаль.

– Что же ты в таком случае говоришь?

– Я говорю, что слишком много совпадений, – пробормотал Перумаль.

– Продолжай.

– Понимаешь… – Он явно колебался.

Кальдер ждал, горя нетерпением и желанием сказать: «Ну давай же!»

Перумаль вдруг нахмурился и взглянул на него. И в этот миг индус вдруг окончательно запаниковал. Он резко отодвинулся от стола, вскочил на ноги и заявил:

– Прости, но мне надо идти.

– Постой!

– Нет, мне вообще не следовало сюда приходить. Я думал, что могу тебе доверять, но теперь вижу, что помощи от тебя ждать не приходится.

– Перумаль…

– Забудь, что я здесь был. Забудь, что я сказал. Пожалуйста.

С этими словами он ринулся к дверям. Кальдер вышел следом и увидел бегущего к машине Перумаля. Через несколько секунд «БМВ» сорвался с места и помчался к выезду с аэродрома.

* * *

Мартель быстро расхаживал из одного конца вестибюля женевского отеля «Интерконтиненталь» в другой, буквально пожирая расстояние гигантскими шагами. Он понимал, что заставляет нервничать сидящих за стойкой регистрации клерков, но ему на них было наплевать. Он только что вернулся с длительного совещания в швейцарском банке «Шалмэ и K°», в ходе которого руководство банка представило его множеству своих инвесторов. Очередной встречи ему пришлось ждать каких-то пять минут, но он уже кипел от нетерпения.

Мартель никак не мог сосредоточиться. Несмотря на все попытки, он не в состоянии был выкинуть из памяти свой ночной разговор с Черил. Как часто случалось, размышления о фонде «Тетон» снова не позволили ему уснуть. Провертевшись несколько часов в постели, он решил ей позвонить. В Женеве было три часа ночи, а в Нью-Йорке – девять вечера. Черил остановилась в их двухкомнатной квартире рядом с Центральным парком.

Трубку она взяла не сразу.

– Это я, mon ange.

– О… – с изумлением произнесла она. – Ах да. Как ты, милый? Ведь в Женеве сейчас глубокая ночь, не так ли?

– Да. – Мартель бросил взгляд на настенные часы. – Четыре ноль шесть. Рад, что смог тебя застать. Чем занимаешься?

– Да ничем. Просто читаю в постели.

– Так вот, значит, ты где, – сказал Мартель и попытался представить супругу, одиноко лежащей в огромной кровати. Интересно, во что она одета?

– Да, – произнесла она напряженно.

И затем Мартель услышал звук. Это был кашель. Мужской кашель.

– Что это было?

– Что именно?

– Я слышал кашель.

– Это телевизор.

Мартель напрягся. Полная нелепица. Кроме кашля, никаких других звуков слышно не было.

– Но теперь я ничего не слышу.

– Это потому, что я его выключила.

– Но в спальне нет телевизора!

– В чем дело, Жан-Люк? Ты позвонил для того, чтобы испортить мне настроение?

– Нет. Но я не понимаю…

– Ах вот как! Ты мне не веришь? – Теперь голос Черил звучал очень зло. Он осмелился назвать ее лгуньей, обвинить в том, что в ее спальне находится мужчина.

– Нет, mon ange. Мне просто показалось, что в спальне ты не одна.

– Не могу поверить своим ушам, – произнесла Черил. – А теперь я возвращаюсь к своей книге. – Она бросила трубку.

Мартель снова набрал номер, но после шести гудков включился автоответчик, и его собственный голос вежливо попросил оставить сообщение.

Оставлять сообщение он не стал.

Но это не может быть правдой, не так ли? Не может быть, чтобы в квартире Черил, в их квартире, находился другой мужчина. Мысль о том, что жена могла его обманывать, никогда не приходила ему в голову. Мартель думал, что если кто-то и станет кого-то обманывать в их браке, то это будет он, и всегда поздравлял себя с тем, что хранил супруге верность.

Возможно, Черил была настолько не удовлетворена сексуальными способностями мужа, что стала искать утешения на стороне? Сама мысль об этом больно ранила гордость Мартеля. Период нормальной сексуальной жизни после итальянского триумфа продолжался лишь месяц. Теперь же он настолько боялся, что даже не делал попыток заниматься с женой любовью.

Может быть, он уже рогоносец? Нет, нет! Этого он принять не может.

Когда они вместе окажутся в Джексон-Холл, он вытянет из нее все. Заставит сказать правду.

Мартель стал расхаживать еще быстрее. Ничего из этого не получится. Он знал, что не получится. Черил плохо воспримет такого рода инквизицию.

Если романа у нее нет, то ее ярость окажется вполне оправданной, а если есть, то она просто может от него уйти. Он ее потеряет. Сама мысль об этом была ему ненавистна.

На столе в углу вестибюля высилась гора журналов, среди которых Мартель увидел «Форчун». Он взял журнал – его интересовало, увидело ли наконец свет интервью, которое он дал несколько недель назад.

Да, увидело. И именно в этом номере. Статья называлась «Человек, который обрушил евро?». Мартель улыбнулся. Но улыбка исчезла, когда он заметил вопросительный знак. Что делает здесь этот знак препинания?

Он быстро нашел интересующую его публикацию. Она открывалась его фотографией – надо признать, отличной. На ней Мартель сидел в своем офисе, откинувшись на спинку кресла и заложив руки за голову. Красивое, покрытое ровным загаром лицо говорило о том, что этот человек уверен в себе и обладает острым умом. За ним через окно кабинета был виден величественный, укутанный в белую мантию Тетон. Статья занимала несколько страниц.

Он немедля приступил к чтению. Первая часть статьи была посвящена прошлому Мартеля, его триумфам и мыслям, высказанным им в разное время в связи с трейдингом, в том числе излагалась такая изотерическая теория, как наличие связи между Фрэнсисом Галтоном, Чарлзом Дарвином и Ричардом Талером. Эту теорию сам Мартель называл «Эволюцией толпы». Согласно теории Мартеля, рынок похож на живой организм, который эволюционирует и меняется в соответствии с законами естественного отбора и статистики. Журналист «Форчун» не до конца уловил все тонкости этой теории, но Мартель все равно был доволен. Наконец-то к нему стали прислушиваться. Во второй части статьи говорилось о событиях прошлой весны, когда Италия вышла из зоны евро. Пока все излагалось хорошо. Но затем тон статьи изменился: пошли выдержки из интервью других людей, многих из которых он просто не знал. Несколько экономистов утверждали, что операции Мартеля имели очень мало общего с решением Италии выйти из зоны евро. По их мнению, пресса и политики с радостью сделали его козлом отпущения, в то время как реальной причиной выхода было ужасающее состояние итальянской экономики. Прочитав это, Мартель страшно разозлился.

В статье приводились слова Уолтера Лессера – менеджера одного из нью-йоркских хеджевых фондов. Мистер Лессер заявил, что на него не произвели сильного впечатления аргументы Мартеля в пользу его игры на понижение с государственными облигациями Италии. Вместо того чтобы набраться мужества и признать свою ошибку, Лессер счел нужным сказать, что Мартель имеет репутацию человека, готового идти на необоснованный риск, что фонд «Тетон» в прошлом году был на грани полного краха и что Мартелю просто чертовски повезло.

На этом статья заканчивалась.

Мартель кипел яростью. Он вцепился в страницы, чтобы вырвать эту гадость из журнала. Какая наглость! И как Лессер осмелился говорить подобное? Все знают, что это он, Жан-Люк Мартель, с помощью своего гения и силы поставил Италию на колени.

Страницы с радующим сердце звуком выскочили из журнала. Один из клерков, высунувшись из-за стойки, спросил:

– Могу я это взять себе, сэр?

Мартель обругал его по-французски, и клерк, мгновенно съежившись, схватился за телефонную трубку.

Живот Мартеля снова давал о себе знать. Боль вернулась с мстительной радостью. Это произошло потому, что фонд «Тетон» опять сильно рисковал, и на сей раз риск был в несколько раз больше, чем год назад.

«Форчун» мог выражать сомнения в связи с масштабными итальянскими операциями Мартеля, однако на инвесторов по всему миру они произвели сильное впечатление. Средства продолжали поступать до тех пор, пока активы фонда не превысили трех миллиардов долларов. У инвесторов были огромные ожидания, и он просто обязан был их оправдать. В течение года он то там, то тут проверял температуру воды кончиками пальцев, скупая заклады, ценные бумаги Бразилии, золото, нефть и безуспешно изыскивая возможности для новой крупной операции. В конце концов он нашел такую возможность.

Япония.

Японская фондовая биржа за несколько последних десятилетий так ничего и не добилась. Экономическое чудо шестидесятых-семидесятых годов прошлого столетия стало далеким воспоминанием. Но Мартель, вернувшись из двухнедельного турне по Дальнему Востоку, пришел к убеждению, что там все скоро изменится. Он сумел уловить возросшее чувство уверенности у японских промышленников, а крупные бизнесмены и министры в Корее и Таиланде доверительно поделились с ним предположениями, что Япония вскоре вернет себе звание индустриального локомотива Юго-Восточной Азии. И Жан-Люк Мартель – человек, сокрушивший евро, решив, что для Японии настало время вернуть себе место под солнцем, начал скупать акции японских компаний. Он скупал их на миллиарды долларов, используя все известные ему трюки, для того чтобы об этом все знали. Эта кампания включала в себя и крупные покупки деривативов, которые Викрам проводил через «Блумфилд-Вайс».

Масштабы его покупок вынудили рынок в течение нескольких недель подниматься. Фонд «Тетон» получил приличную прибыль в несколько сотен миллионов долларов, но Мартель хотел большего. Им владела алчность, и он намеревался сделать те миллиарды, которых так ожидали его инвесторы.

Но затем пришло сообщение, что крупнейший банк Японии обнаружил кучу просроченных и необеспеченных кредитов. На следующей неделе еще три банка сделали такие же открытия. Рынок пришел к выводу, что Япония пока еще не вышла на магистральный путь. Цены поползли вниз, несмотря на отчаянные попытки Мартеля единолично их удержать. Нереализованные убытки фонда «Тетон», перевалив за миллиард долларов, уже приближались к двум, и Мартель был вынужден снова перекидывать обеспечение коллатерали от брокера к брокеру, чтобы те не прикрыли его контору.

В сопровождении пары здоровенных носильщиков к нему подошел управляющий гостиницей. В тот же момент из кабины лифта вышел невысокий лысеющий араб с огромными усами. Темно-карие глаза его говорили о большом уме и незаурядной проницательности.

– Месье… – начал управляющий.

– Отвали, – пробормотал Мартель по-французски и направился к арабу.

– Месье Мартель? – Араб пожал протянутую Мартелем руку. – Меня зовут Тарек аль-Сиси. Прошу извинить, что заставил вас ждать.


Перумаль никак не мог сосредоточиться на банальной романтической комедии, которую демонстрировали на крошечном экране, вмонтированном в спинку переднего сиденья. Шла вторая половина дня. В двенадцати с лишним тысячах метрах под ним проплывали прерии Небраски. Перумаль почему-то помнил, что эти самые прерии тянутся на шестьсот с половиной километров, вплоть до Скалистых гор. Аэроплан должен был приземлиться в Денвере через час с небольшим, и после двухчасового ожидания Перумаль полетит дальше, до Джексон-Холл, уже на маленьком самолете.

До этого ему ни разу не доводилось наносить визит своему самому значительному клиенту. Карр-Джонс весь год просил его сделать это, и вот наконец просто приказал лететь. Нью-Йорк пытался перетянуть одеяло на себя, заявляя, что нелепо, постоянно пребывая в Лондоне, вести дела в Вайоминге. Карр-Джонс должен был доказать, что его команда находится в постоянном контакте с фондом «Тетон», отсюда и вынужденный полет в США. Единственное, что смог сделать Перумаль, – отговорить босса лететь вместе с ним. Опять пойдут разговоры об индийской мафии.

Итак, он уже в самолете и летит в пасть тигра.

Перумаль глубоко вздохнул. Похоже, ситуация выходит из-под контроля. Но вскоре все должно так или иначе разрешиться. Когда все это закончится, он или будет мертв, или окажется за решеткой.

Впрочем, он не знал, что хуже. Если его отправят в тюрьму, то родители не смогут пережить позора. И он сам не сможет это пережить. Мать отчаянно гордится своим сыном. В прошлом году Перумаль, получив щедрый бонус, смог послать домой семьдесят тысяч долларов. Когда в августе он приехал в Кералу, восторгам матери в связи с достижениями сына не было предела. Рада тоже была поражена. Их предстоящее бракосочетание организовала мать Перумаля, хотя семья Рады была значительно богаче его семьи. Теперь стало ясно, что мать не ошибалась, утверждая, что ее сын в будущем сможет прекрасно заботиться о супруге.

Мама обожает комфорт, она ни за что не захотела бы, чтобы ее сын стал преступником. Отец тоже этого не захотел бы. Простой и набожный человек, он каждое утро перед уходом на работу совершал обряд пуджа, сжигая благовония и вознося молитву богам. Оба решили бы, что сын предал семью и свел на нет все их усилия дать ему хорошее образование. И будут правы. Может, ему было бы лучше умереть.

Смерть, кстати, была вполне реальной возможностью. На прошлой неделе он получил по электронной почте письмо, где было всего три простых слова: «Помни Дженнифер Тан». Адрес отправителя казался полной белибердой, а само послание могло быть отправлено из места, удаленного от него на тысячи миль, или с соседнего компьютера. Откуда бы оно ни пришло, его смысл вполне понятен.

Кальдер был его единственной надеждой. Перумаль знал его не очень хорошо, ему было известно, что Зеро честный и решительный человек. Но самым главным было то, что он уже не работал в «Блумфилд-Вайс». Однако Кальдер оказался чрезмерно честным. Едва начав с ним разговор, Перумаль сразу понял, что этот человек будет настаивать на том, чтобы обратиться к властям и вытащить все тайны на свет. А это как раз то, чего Перумаль всеми силами пытался избежать.

Итак, выхода у него не было.

Перумаль посмотрел в иллюминатор, и ему показалось, что он видит вдали покрытые снегом вершины Скалистых гор. Где-то там, чуть дальше к северо-востоку, находился Джексон-Холл.

Нет, Перумаль вовсе не горел желанием навестить своего лучшего клиента.

16

Кальдер захлопнул за собой дверь и зашагал через болото. Его одинокий коттедж находился в полутора километрах от деревушки Хэнхем-Стейт и в семистах метрах от моря. Или в километре, если считать во время отлива. Дому было две сотни лет, он был сооружен из смеси кремниевой гальки и старинного кирпича. Когда-то он был последним в линии из полудюжины таких же домов, но ветры и постоянная влажность разрушили все строения, и о них напоминали лишь остатки пастбищ позади каждого дома.

По небу неслись низкие серые облака, говорившие о том, что полеты на аэродроме Лэнгторп сегодня не состоятся. С моря упорно дул северный ветер, он был ледяным, но одежда Кальдера позволяла противостоять даже самым свирепым порывам.

Шагая против ветра по дамбе к морю, Алекс уже не в первый раз вспоминал свой разговор с Перумалем. Каждый раз, когда он пытался отмахнуться от этих воспоминаний, перед его мысленным взором возникало испуганное лицо собеседника. Давно повернувшись спиной к Сити, он хотел навсегда остаться в таком положении. Летная школа и аэродром требовали от него всех сил. Дел было по горло, мотивов для тревоги хоть отбавляй, но, несмотря на все трудности, их с Джерри бизнес развивался в нужном направлении. Кальдер проводил много времени в воздухе: или в учебных полетах, или просто развлекаясь на своем «питтсе». Его техника воздушной акробатики существенно улучшилась, и Алекс замирал от восторга, когда ему удавалось почти без ошибок выполнить какой-нибудь трюк.

И в то же время он скучал по Сити. Ему не хватало царившего в торговом зале духа товарищества, волнения, с которым он являлся на работу, никогда не зная, что произойдет в течение дня или завтра. А больше всего ему не хватало схваток с рынком, большого риска и танцев на краю пропасти.

Во время полетов ему иногда тоже приходилось рисковать, но это был совсем другой риск. Легкомоторная авиация была полностью ориентирована на безопасность, и он, как владелец летной школы, не мог позволить себе быть уличенным в нарушении правил полетов.

На фоне неба он заметил какую-то припавшую к треножнику фигуру. Это был любитель птиц – один из тех, кто принадлежал к породе самых закаленных обитателей Норфолка. Болота вокруг кишели разного рода пернатыми. То там, то здесь слышались щебет и шорох крошечных птах, которые делали остановку на этих илистых, поросших осокой участках. Маленькие птички не интересовали Кальдера, в небе Норфолка его привлекали огромные, постоянно меняющие построение стаи диких гусей. Неожиданно тишину болот разорвал грохот, и над головой Кальдера на север по направлению к морю пронеслась пара «торнадо». Ему показалось, что на их хвостовом оперении изображена голова рыси. Он знал, что его эскадрилья по-прежнему базируется в Мархэме. Интересно, кто из его бывших коллег все еще остался на службе? Через несколько мгновений реактивные истребители исчезли из поля зрения, а еще через пару секунд затих и звук их мощных двигателей.

Проходя мимо любителя птиц, Кальдер улыбнулся и помахал рукой, получив в ответ улыбку и приветственный жест. Птицы продолжали щебетать как ни в чем не бывало.

А что, если Перумаль прав и Джен не совершала самоубийства? Возможно ли это?

Джен нашли во дворе под окном ее квартиры. Она пролетела шесть этажей. Судя по всему, полицейские искали ответ на вопрос, сама она прыгнула или ее столкнули. Взвесив все «за» и «против», они пришли к выводу, что Джен прыгнула.

Но не ошиблась ли они? Не ввел ли их в заблуждение кто-нибудь, столь же хитроумный, как Карр-Джонс?

Вполне возможно.

Но с какой стати Карр-Джонсу убивать Джен? В том, что он ее терпеть не мог, не было никакого сомнения. Но убивать? Он уже уничтожил ее карьеру. Зачем ему рисковать, завершая дело убийством? Но нельзя исключать и того, что Перумаль прав. Ведь не зря же он сказал, что смерть Джен была своевременной, и что произошло слишком много совпадений. Что, дьявол его побери, он хотел этим сказать?

Это знал только сам Перумаль.

Кальдер дошел до края песка. Был отлив, и море очень сильно отхлынуло, чуть ли не на полкилометра. Кальдер посмотрел на широкое пространство песка и ила, иссеченное ручьями и каналами соленой воды и усеянное миллионами раковин. Мегаполис моллюсков. Птицы, большие и малые, сновали по песку, выискивая наиболее вкусных обитателей этого города. Ветер, начавшийся где-то за северным горизонтом, там, где серое небо сливалось с серым морем, бил ему в лицо. Пока он смотрел, в серой ткани облаков появился разрыв, на поверхность моря упал солнечный свет и вода, мгновенно засверкав, окрасилась в желтый цвет. Через несколько секунд разрыв затянулся, и море снова потемнело.

Кальдер обернулся и посмотрел на болото, на невысокие, поросшие лесом холмы за домом и на старинную ветряную мельницу над ним. Ее крылья под напором ветра быстро вращались. Любитель птиц ушел. Вокруг него не было ни единой живой души.

Примерно в полутора сотнях километрах от него находился гигантский мегаполис, где миллионы людей зарабатывали и тратили деньги. Хочет ли он на самом деле вернуться туда?

Кальдер двинулся домой. Теперь ветер дул ему в спину. Он знал, что после смерти Джен его отношение как к «Блумфилд-Вайс», так и к Сити в целом изменилось навсегда. Он тогда решил, что может и должен уйти. Но все было не так просто. Джен сражалась за то, во что верил и он. Ее запугивали, на нее давили, ее сломали настолько, что она потеряла жизнь. Кальдер навсегда запомнил ее предсмертный звонок. Теперь он всю жизнь обречен сожалеть, что не ответил на него.

Что же, может быть, он ответит на него сейчас.

Вернувшись в коттедж, Алекс набрал номер коммутатора «Блумфилд-Вайс» и попросил соединить с Перумалем. Он нетерпеливо барабанил пальцами по столу до тех пор, пока трубку не взял один из коллег индуса. Оказалось, что Перумаль в командировке в США и его возвращение ожидается следующим утром.

Кальдер позвонил утром, но ему сказали, что Перумаль решил пару дней отдохнуть в США и вернется лишь в понедельник.

В понедельник шел дождь. Холодные фронты один за другим осаждали аэродром весь уик-энд, и прогноз оставался крайне неблагоприятным. Снова никто не мог летать. Финансовое положение летной школы зависело от погоды. Ни полетов, ни учащихся, ни желающих арендовать аэроплан. Это означало полное отсутствие доходов. В итоге все должно встать на место. Но плохое лето могло привести к банкротству.

Кальдер сидел в своем офисе, пытаясь найти поставщика авиационного бензина, готового предоставить ему существенную скидку. Занятие было не из легких. После того как его отшили в третий раз, он решил снова позвонить Перумалю, на этот раз набрав его прямой номер.

– «Блумфилд-Вайс».

Кальдер не узнал голос.

– Не мог бы я поговорить с Перумалем?

Молчание, а затем – вопрос:

– Кто спрашивает?

– Друг.

После очередной паузы последовал ответ:

– Секунду.

Молчание, после которого в трубке прозвучал хорошо знакомый голос:

– Зеро? Это Джастин.

Проклятие. Кальдер не узнал голос парня, поднявшего трубку, но тот сразу узнал его легкий шотландский акцент. Кальдер хотел было бросить трубку, но передумал, опасаясь, что этим только усилит подозрения Карр-Джонса.

– Привет, Джастин, – ответил Алекс, лихорадочно пытаясь придумать более или менее правдоподобную причину звонка одному из трейдеров Карр-Джонса.

– Ты спрашивал Перумаля?

– Да. Он звонил мне на прошлой неделе, чтобы договориться об обучении летному делу.

– Понимаю, – ответил Карр-Джонс. В его голосе начисто отсутствовало присущее ему самодовольство. Более того, он звучал как-то подавленно.

– Что случилось? – спросил Кальдер, уже зная ответ на свой вопрос.

– Боюсь, что Перумаль уже никогда не научится летать, – сказал Карр-Джонс, – он попал в аварию на снегоходе в Америке в конце прошлой недели. Лавина. Перумаль не выжил.

– Боже мой! – Хотя новость повергла его в шок, где-то в глубине души он чувствовал, что ожидал этого. Кальдер пытался найти приличествующие случаю слова, но волна подозрения захлестнула его ум. – Не могу представить Перумаля на снегоходе, – только и смог он сказать.

– Точно, – согласился Карр-Джонс. – Я тоже не могу этого представить.

– Где это случилось?

– В Вайоминге. В Джексон-Холл.

– Он посещал фонд «Тетон»?

– Прости, Зеро, но мне пора, у нас здесь куча дел, как ты понимаешь.

Кальдер понимал, что ему следовало бы выразить соболезнование в связи с кончиной одного из ценнейших членов команды Джастина, но его подозрения уже громко давали о себе знать – Карр-Джонс, по его мнению, был каким-то образом связан со смертью Перумаля.

– Спасибо, что нашел возможность мне об этом сообщить, – произнес Кальдер и положил трубку.

Он понимал, что это вовсе не несчастный случай. Во время посещения аэродрома индус казался напуганным, и это вызывало массу вопросов. Видимо, парень слишком много знал.

Кальдер понимал, что никому, кроме него и, возможно, самого Карр-Джонса, смерть Перумаля подозрительной не покажется. Кальдеру были известны детали, о которых никто не знал. Из этого следовало, что он должен обратиться к компетентным людям. А если быть точным – в полицию.


Детектив-констебль Невилл выглядела даже более юной и розовощекой, чем запомнилась Кальдеру после первой встречи. Но перед ней на столе лежал файл, и она внимательно слушала Кальдера, время от времени делая пометки в своем блокноте. Они находились в совершенно безликой комнате для допросов полицейского участка Кенсингтона.

Кальдер рассказал ей о событиях, предшествовавших самоубийству Джен, о ее вражде с Карр-Джонсом, о визите Перумаля и его словах о том, что смерть Джен была очень «своевременна». Рассказал он и о том, что Перумаль погиб в лавине в Джексон-Холл.

– Вам известно, что он там делал? – спросила Невилл.

– Когда я позвонил ему на прошлой неделе, мне сказали, что он находится в служебной командировке. В Джексон-Холл находится штаб-квартира крупного хеджевого фонда «Тетон». Может быть, вы о нем слышали? Фонд возглавляет Жан-Люк Мартель – парень, которого обвиняют в том, что в прошлом году он вынудил Италию покинуть зону евро.

Лицо Невилл осталось непроницаемым, но она продолжала делать записи.

– Вы говорили кому-нибудь в «Блумфилд-Вайс» о своих подозрениях?

– Нет, – ответил Кальдер. – Я решил, что лучше сохранить их для вас.

– Очень мудро, – сказала Невилл. – Можете не сомневаться, что мы со всеми поговорим. В том числе с полицией в Америке. Вполне возможно, что там уже проводится расследование убийства.

– У вас возникали какие-либо сомнения в связи с расследованием смерти Джен?

– Согласно вердикту коронера имело место самоубийство.

– Не ошибся ли он?

– Думаю, что нет, – ответила Невилл, открывая лежащий перед ней файл. – Однако в свете того, что вы сейчас сказали, нам, возможно, придется взглянуть еще раз.

– Но у вас лично в ходе расследования сомнений не возникало?

– По правде говоря – нет. Судмедэксперта немного обеспокоили раны на черепе жертвы. По его мнению, существовала возможность того, что одна из них нанесена раньше, чем остальные.

– Вы хотите сказать, что, прежде чем она оказалась на земле, ее ударили по голове?

– Да, таково было бы заключение, будь судмедэксперт в этом уверен.

– Но Джен могли ударить по голове и, когда она потеряла сознание, выбросить из окна.

– Мы проверяли такую версию, но не нашли никаких следов борьбы в ее квартире. Соседи не видели, чтобы кто-то входил или выходил. Звуков борьбы никто не слышал. Подозрительных отпечатков мы не обнаружили. Следов крови тоже.

– Больше ничего?

Невилл быстро пробежала глазами файл:

– Проживающая напротив женщина прошла в тот вечер мимо нее. Женщина видела, как мисс Тан с кем-то столкнулась на тротуаре и выронила сумочку. Тот, с кем она столкнулась, помог ей сумочку поднять.

– Что за тип?

– Белый, лет пятидесяти-шестидесяти, среднего роста, хорошо одет, темные волосы, тонкие темные усы. Но после столкновения он ушел.

– Итак, вы убеждены, что это самоубийство?

– Это было для нее, как вы сами сказали, тяжелое время. Подобное случается со многими людьми. У нее были все причины впасть в депрессию и наложить на себя руки. Кроме того, мисс Тан отправила SMS-сообщение матери. – Невилл заглянула в файл и прочитала: – «Прости, мам». Всего два слова. Отправлено перед тем, как она прыгнула.

– Да, я помню. Но не могло ли это сообщение быть сфабрикованным?

– Могло, но у нас нет никаких свидетельств этого.

– Как ужасно получить подобное сообщение!

– Ее мать увидела его до того, как мы успели с ней связаться. Она позвонила на мобильный мисс Тан. Ответила я. Женщина была в истерике.

– Еще бы.

Воспоминания заставили Невилл глубоко вздохнуть. Она перевернула очередную страницу и сказала:

– Показания давала ее подруга… как ее… ах да, Сэнди Уотерхаус. Вы с ней знакомы?

– Она как будто юрист?

– Да. Американка. Мисс Уотерхаус уверенно заявила, что Джен не могла совершить самоубийство. Я сама брала у нее показания.

– Но ее показаний оказалось недостаточно, чтобы поставить под сомнение вердикт коронера?[7]

– В деле о самоубийствах никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Мы непременно примем во внимание те новые сведения, которые вы нам сообщили. Скажите, где мы сможем вас найти?

Кальдер вручил Невилл карточку летной школы Северного Норфолка, на которой имелся номер его мобильного телефона. До встречи с детективом-констеблем он беспокоился, что полиция не примет всерьез его заявление. Но он выполнил свой долг. Мисс Невилл его выслушала, и он с чистой совестью оставляет ей и ее коллегам возможность выяснить, насколько его подозрения обоснованны.


Кальдер планировал обернуться за один день, но, передумав, решил провести вечер и ночь у сестры.

Когда он подъехал к дому Энн, та выгружала из джипа своих детей. Феба с греющей душу радостью выпрыгнула из машины, чтобы обнять дядю. Робби, весело смеясь, помахал ему недоеденным бисквитом. Сестра готовила чай, при этом говоря без умолку. Это была какая-то бесконечная история о Фебе и ее любимой кошке, суть которой Кальдер так и не смог уловить. Но он вовсе не возражал: в хаотичном существовании Энн было нечто успокаивающее.

В конце концов они остались за кухонным столом вдвоем, поскольку дети были сосланы в игровую комнату. Кальдер объяснил, для чего приехал в Лондон. Энн его внимательно слушала.

– Я помню, как сильно ты был расстроен, когда умерла эта девушка, – сказала она, когда брат закончил рассказ. – Таким расстроенным я почти никогда тебя не видела.

Кальдер знал, что это «почти» относится к смерти мамы.

– Да. Ее гибель повергла меня в шок. Она сотрясла мою веру в человечество. Я очень остро ощущаю свою вину. Наверное, я мог сделать для нее гораздо больше.

– Мне кажется, что ты сделал для нее больше, чем любой другой! – возмутилась Энн. – Ради нее ты клал голову на плаху, а она это совершенно не оценила.

– Она была не в том состоянии, чтобы давать адекватные оценки. Я до сих пор не могу простить себе, что не ответил на ее звонок.

– Но если не было самоубийства, то это не имеет никакого значения.

– Да. Но кто знает, что она хотела сказать? Что хотела сообщить мне? Может быть, что-то важное о Карр-Джонсе.

– Неужели ты действительно полагаешь, что он ее убил?

– Не знаю, – вздохнул Кальдер. – Какая-то часть меня желает, чтобы это был он. В каком-то смысле это лучше, чем самому отнять свою жизнь. Но если Джен совершила самоубийство, то до этого довел ее он.

– Но убийство? Хладнокровное убийство?

– Кто знает? В этом деле я не могу быть объективным. Но я убежден, что полиция вполне серьезно воспримет мои слова, и оставляю за ней право искать истину.

Из игровой комнаты раздался громкий вопль, за которым последовал ровный вой. Энн не мешкая отправилась наводить порядок.

Вернувшись довольно скоро, она начала с места в карьер:

– Я давно хочу тебе что-то сказать.

– Слушаю.

– Тебе известно, что папа выставил Очард-Хаус на продажу?

– Нет!

Эта новость явилась для Кальдера полным сюрпризом, и, надо сказать, весьма неприятным. Семья жила в этом доме давно. Алекс не был там, наверное, года три, но уверенность, что семейное гнездо незыблемо, служила для него своего рода утешением. Он вспоминал о счастливом времени, когда была жива мама и все были одной семьей, в которой целое казалось бо́льшим, нежели простая сумма его составляющих.

Энн наблюдала, как под влиянием эмоций меняется выражение лица брата.

– Я тебя хорошо понимаю. Я чувствовала то же самое.

– Когда ты об этом узнала?

– В воскресенье я говорила с ним по телефону, и он как будто случайно вставил в разговор фразу о том, что пригласил кое-кого зайти, чтобы осмотреть дом. Слова были произнесены так, словно это было самое заурядное событие. Но ты знаешь отца: это был просто способ сообщить о продаже.

– Ты имеешь представление почему?

– Я спросила, и он ответил, что не хочет жить в таком большом доме.

– Но он же любит наш дом! Он напоминает ему о маме, так же как тебе или мне.

– Думаю, что ему нужны деньги. Помнишь, я в прошлом году говорила тебе, что он продал мамины драгоценности?

– Да. И картины Каделла. Об этом ты его спрашивала?

– Пыталась. Но он сменил тему. Ты же его прекрасно знаешь.

– Но зачем ему столько денег?

– Ты помнишь мою школьную подругу Стейси Макгрегор? – спросила Энн, внимательно разглядывая чаинки на дне своей чашки.

– Весьма смутно.

– Она сейчас живет в Хоике, примерно в двадцати милях от Келсо. Так вот, Стейси сказала, что видела отца, когда заходила в газетный киоск. Он покупал лотерейные билеты на целую сотню фунтов.

– Лотерейные билеты?! Отец?! Он никогда этим не занимался. Твоя подруга уверена, что это был отец?

– Совершенно уверена. Говорит, что он ее не узнал. С того времени, когда он ее видел последний раз, она довольно сильно располнела. Но его там все знают.

– Итак, ты полагаешь, что он тратит тысячи фунтов стерлингов на лотерейные билеты?

– Не знаю. Но меня все это сильно тревожит.

– Да. Ты говорила о своей тревоге еще в прошлом году.

– А тебя разве это не волнует?

Кальдеру хотелось сказать, что его это не волнует и ему на это плевать, однако на самом деле все было совсем не так. Кальдер понимал, с какой болью старик расстается с Очард-Хаусом. Ведь со старым домом его связывают тысячи воспоминаний. Видимо происходит что-то очень нехорошее. Однако Кальдер не верил, что дело только в лотерейных билетах.

– Да, – сказал он. – Меня это очень тревожит.

– Тебе следует с ним поговорить.

– Мне?! Даже в лучшие времена в том доме я мог выдержать без скандала не более получаса. Нет, это ты должна с ним поговорить.

– Я пыталась, но из этого ничего не вышло. Он отказывается меня слушать, меняет тему и, что гораздо хуже, врет. Но я знаю, что папа тебя уважает. Думаю, ты сможешь заставить его сказать правду.

– Это совершенно бессмысленная затея, – покачал головой Кальдер, хотя в глубине души понимал, что смысл в разговоре с отцом есть.

– Алекс… – Сестра очень редко просила его о чем-либо, но на сей раз изменила своим привычкам.

– Ну хорошо, – вздохнул он. – Я сделаю это.

17

На следующее утро Кальдер полетел в Келсо на принадлежащей летной школе «Сессне-172» – машине, очень подходящей для коротких перелетов. Несколько лет назад он договорился с одним из фермеров и получил право пользоваться летной полосой и ангаром неподалеку от Келсо. Несколько часов пребывания на фермерской земле обходились ему в какие-то двадцать фунтов. Он не предупредил отца о прилете, чтобы тот не успел что-то спрятать.

В Очард-Хаус Кальдер прибыл незадолго до полудня. Его семейный дом представлял собой невысокое длинное здание из серого камня. Перед ним расстилалась прекрасная лужайка, а сбоку – яблоневый сад. Мама любила это место: яблони напоминали ей родной Сомерсет. Дом находился в паре километров от городка, в поселении, именуемом Кейрнслоу. Из окна его старой спальни, если смотреть сквозь яблони в сторону Келсо, можно было увидеть шпили церквей, руины аббатства и мосты через реку Туид, струящую свои воды на восток, в сторону Берика и Северного моря. У калитки возвышался столб с желто-голубым объявлением о продаже и именем местного агента по сделкам с недвижимостью. Кальдер поставил арендованный им драндулет в тени чилийской араукарии. Когда он был маленьким, его страшно привлекали гигантские шишки и чудные ветви этой, как ее называют, «обезьяньей головоломки». Карабкаться на араукарию было чрезвычайно трудно, однако в возрасте семи лет он не только попытался это сделать, но даже преуспел в своем начинании. Когда юный Алекс решил спускаться, оказалось, что он находится на высоте десяти метров, что было выше карниза крыши. Спуститься он не смог. Мальчишка был слишком горд, чтобы позвать на помощь, и ему пришлось просидеть на ветке два часа, до тех пор пока обезумевшая мать не отыскала сына. Чтобы спустить его, ей пришлось вызывать пожарную команду. Отец же был вне себя от ярости.

Но Кальдеру хотелось забраться повыше, и на следующей неделе он предпринял еще одну попытку. На сей раз он добрался почти до макушки, но спуститься снова не смог. Пожарные, похоже, не протестовали, однако доктор рассердился очень сильно. Он притащил пилу и принялся срезать нижние ветви. Только после этого Кальдер начал плакать.

Дерево по-прежнему было живо и здорово, однако теперь Кальдер почему-то желания на него влезть не испытывал.

Лужайка, как он и предполагал, находилась в идеальном состоянии – во всяком случае, он не заметил не единого палого листа. У входа в дом тянули голову к небу подснежники. Может быть, это еще те цветы, которые много лет назад посадила мама? Или отец каждый год обновлял посадки?

Кальдер обошел дом, поднял со стены сада свободно лежащий кирпич и взял находящийся под ним ключ. Открыв заднюю дверь, он прошел в кухню. Там, словно в операционной, царили чистота и порядок. Хотя отец и старался максимально сохранить дом таким, каким тот был при маме, со своим стремлением к порядку он ничего поделать не мог. Мама же, как и сестра сейчас, обожала жить в хаосе. Пока жена была жива, доктор Кальдер мирился с ее привычками, но в течение нескольких месяцев после ее смерти привел дом в полнейший порядок. С тех пор здесь воцарилась абсолютная чистота.

Кальдер рассеянно побрел по дому. Последний раз он был здесь три года назад. Знакомая обстановка действовала успокаивающе, порождая массу воспоминаний. Нет, продажа дома стала бы семейным позором.

Энн была права: многих предметов не хватало. Особенно заметно это было в столовой, стену которой когда-то украшали пейзаж реки Туид, принадлежавший кисти Фрэнсиса Каделла. Еще один Фрэнсис Каделл висел в гостиной, но теперь и он исчез. На каминной доске не оказалось часов. Пропал книжный шкаф, видимо, он был продан совсем недавно – пачки книг все еще лежали на полу. Кальдер открыл сервант. Ящик, где хранилось столовое серебро, был почти пуст.

Он перешел в кабинет отца, и объяснение всему, что происходило в доме, оказалось на письменном столе. Журнал «Новости скачек» был открыт на странице, посвященной предстоящим бегам в Йорке. Лошадь по кличке Меркатор была обведена красным карандашом. На столе лежали два незаполненных формуляра и блокнот с записями, сделанными аккуратным почерком отца. Доктор терпеть не мог традиционных каракуль, свойственных большинству практикующих врачей, считая, что порядок должен быть во всем.

Алекс всегда трепетал, роясь в бумагах отца, но сейчас никакой неловкости не испытывал. Он проверил выдвижные ящики стола. В верхнем находились письменные принадлежности и коллекция старых карандашей и ручек. Во втором лежала пачка стянутых резинкой лотерейных билетов. В третьем хранились счета. Кальдер начал перебирать бумаги. На самом верху он обнаружил счет букмекера из Селкрика. Семь тысяч фунтов! Серьезные деньги.

Но следующий документ его потряс. Букмекер из Бервика выставил отцу счет на сто сорок три тысячи фунтов стерлингов.

Кальдер тяжело опустился в кресло, держа квитанцию перед собой.

Отец был игроком весьма серьезным, закоренелым, неспособным контролировать себя. Кальдер посмотрел на его заметки и формуляры. Доктор принадлежал к тем одержимым игрой типам, которые считали, что досконально знают механизм бегов, но на самом деле они не знали ничего. В этом они были похоже на некоторых трейдеров, ложно считающих, что знают, как работает рынок облигаций, и постоянно попадающих впросак.

Кальдер не мог взять в толк, каким образом образовался счет на сто с лишним тысяч фунтов. Видимо, букмекер не сомневался в кредитных возможностях отца. Тот, наверное, был его постоянным клиентом и аккуратно платил по долгам в течение многих лет. А может, даже и десятилетий. С течением времени ставки возрастали и вот теперь перехлестнули через край. Отец, видимо, предпринял несколько отчаянных попыток отыграться, но снова проиграл.

Алекс не знал, сколько времени просидел, тупо глядя на счета. Но вот он услышал, как хлопнула дверь и кто-то прошел на кухню. Отец вернулся на ленч. Кальдер продолжал сидеть тихо.

Пять минут спустя в дверях помещения, где сидел Кальдер, появился доктор. В руках он держал тарелку с сандвичем, а из-под мышки у него торчала пачка газет. Сына он увидел не сразу, а когда увидел, газеты выскользнули на пол.

– Алекс?

– Привет, отец.

Доктор посмотрел на сына и страшно побледнел, увидев в его руке счета от букмекеров. Затем краска вернулась к его щекам, и он крикнул:

– Алекс, как, черт побери, ты смеешь врываться в мой кабинет и совать нос в мои личные бумаги?!

– В твои долги, ты хочешь сказать. В счета от букмекеров?

– Чем бы они ни были, тебя это совершенно не касается!

– И как давно? – не повышая голоса, поинтересовался Кальдер.

– Я не намерен отвечать на твои вопросы о моих делах.

– Как давно? – повторил Кальдер.

Некоторое время казалось, что доктор намерен усилить свое праведное негодование, но впечатление оказалось ошибочным. Плечи старшего Кальдера вдруг обвисли. Опустившись в кресло и не выпуская из рук тарелки с сандвичем, он закрыл глаза. Ситуация была совершенно очевидной, и изобретать что-то не имело смысла.

– После смерти твоей матери.

– И насколько скоро после?

– Довольно быстро.

– Но каким образом ты ухитрился так много проиграть?

– Я попал в полосу неудач, – ответил доктор, ища во взгляде сына сочувствие. – Ты же знаешь по своей работе о том, что иногда наступает черная полоса.

– Да, знаю, – согласился Кальдер. – Но проиграть можно ровно столько, сколько ты ставишь на кон.

– Все вовсе не так, как выглядит на поверхности, – сказал доктор. – Я в этом деле эксперт и прекрасно разбираюсь в лошадях. Большее время… Много времени я находился в плюсе. Но не в прошлом году. Думаю, что виной всему были частые дожди, а может быть, жульничали жокеи. Одним словом, имелись какие-то внешние причины.

– Случилось то, что ты потерял контроль над собой.

– Я все отыграю.

– Каким образом? Поставишь свой дом на Меркатора? – не скрывая сарказма, спросил Кальдер. – Нет, тебе не отыграться.

– Я в конце концов дождусь своего часа и сорву крутое бабло на верной лошадке.

Жаргонные словечки в устах доктора звучали противоестественно.

– Держу пари, отец, что в последнее время ты несколько раз ставил на «верную лошадку», но ни одна из них не выиграла.

– Да, – кивнул доктор Кальдер.

– Как смел ты… – Младший Кальдер вдруг почувствовал, что ему трудно это произнести, но он должен был высказаться. – Как смел ты нападать на меня за то, что я делал, хотя ты сам постоянно занимался тем же самым?

– Ничего подобного. Для меня это всего лишь хобби.

– Хобби?! Да ты же себя разоряешь!

Старик выпрямился в кресле и, глядя в глаза сыну, сказал:

– Прости меня, Алекс.

– Ты не можешь ограничиться извинением! – До того Кальдер говорил негромко, постоянно себя контролируя, но сейчас он повысил голос. – И вопрос не только в деньгах, вопрос в… Я всегда тебя уважал, хотя поступал не так, как ты хотел. Хотя делал вид, что не слушаю тебя, или спорил с тобой, в глубине души я опасался, что ты прав, утверждая, что я всего лишь азартный игрок и попусту растрачиваю свою жизнь. Именно поэтому я так злился. Но теперь я узнаю, что ты гораздо хуже меня. Как ты мог быть таким лицемером?!

– Я знал, что со мной сделали лошади, и не хотел, чтобы подобное случилось и с тобой. Все очень просто.

– Только не пытайся представить это как заботу о сыне! – Кальдер уже кричал. – Если бы ты действительно тревожился за меня, то не стал бы мне врать! Ты не стал бы критиковать меня все эти годы за то, что я делал честно и открыто, в то время когда ты занимался тем же, но только тайно. Что бы сказала мама? И что скажет Энн?

– Только не говори ничего Энн.

– Я должен буду это сделать, – пробормотал Кальдер. – От сестры я ничего скрывать не стану.

Доктор закрыл глаза.

Кальдер, пытаясь подавить гнев, сделал глубокий вдох. Немного успокоившись, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты с этим покончил.

– Но если я покончу, то как смогу выиграть столько денег, чтобы расплатиться с этим? – спросил доктор, показывая на счета в руках сына.

– Ты, кажется, так ничего и не понял, – покачал головой Кальдер. – Ты играешь уже много лет и до сих пор считаешь, что можешь выиграть. Ты можешь выиграть в одном забеге или в двух. Но в итоге тебе никогда не удастся обставить букмекеров. Все шансы на их стороне, и, кроме того, они владеют информацией. Иногда они позволяют тебе выиграть, поскольку понимают, что чем больше ты выиграешь, тем больше начнешь ставить в будущем. Ты должен остановиться.

– Но как быть с этим счетом?

– Я его оплачу, – ответил Кальдер.

– Но это же сто тридцать тысяч фунтов!

– Сто сорок три тысячи, если быть точным.

– И у тебя есть такие деньги?

– Я могу себе это позволить, – сказал Кальдер. – Я оплачу и второй. Другие счета имеются?

– Еще один, – ответил отец. – Примерно на десять тысяч. В нижнем ящике.

Кальдер выдвинул ящик и извлек чек.

– О'кей, я все это оплачу немедленно. Но я хочу, чтобы ты снял дом с торгов и дал обещание никогда больше не играть. Даже в лотерею.

– Неужели ты считаешь, что я позволю себе попасть еще раз в подобную передрягу?

– Будем верить. Кроме того, я хочу, чтобы ты обещал мне посетить организацию «Анонимные игроки». Не сомневаюсь: ты сможешь узнать, где они собираются.

– В этом нет необходимости.

– Неужели? Ты же доктор и ставишь диагнозы.

Некоторое время отец и сын молчали.

– Я не слышал ответа, отец.

Доктор Кальдер еще раз посмотрел в глаза сыну:

– Ну хорошо. Я обещаю, что больше не буду делать ставок, и пойду на собрание Анонимных игроков.

– Спасибо, – проговорил Алекс.

За несколько лет он имел возможность видеть, как двое его коллег стали заядлыми игроками, и знал, насколько трудно, если вообще возможно, отказаться от этого пагубного пристрастия. Такие люди кончают тем, что теряют работу, а иногда и семью. Кальдер не сомневался в искренности обещаний отца. Но сможет ли он их сдержать?

Алекс всегда считал своего отца самым честным человеком из всех, кого он знал, но оказалось, что доктор был столь же лжив, как и все другие. Это открытие его потрясло. Строгие моральные принципы, с юных лет казавшиеся ему незыблемым гранитным фундаментом мира, на самом деле зиждились на песке. Как мог отец, которого он считал высокоморальным и мудрым, оказаться столь слабым? Во время полета домой над северо-восточным побережьем Англии он раз за разом задавал себе этот вопрос, но ответа на него не находил.


Мартель, укрывшись в своем кабинете, размышлял о том, почему он, человек, у которого есть все, чувствует себя таким несчастным. За два последних торговых дня января японский рынок резко пошел вверх, и потери Мартеля – оставаясь, естественно, огромными – снизились до одного миллиарда по сравнению с двумя миллиардами за неделю до этого. Радовало то, что рынок развивался в нужном для него направлении. Сокращение потерь означало, что он сможет выплатить коллатерали своим брокерам. Кроме того, к его великому облегчению, «Блумфилд-Вайс», несмотря на исчезновение Перумаля, произвел переоценку облигаций «ДЖАСТИС» по очень выгодному для него курсу. Цены «Блумфилд-Вайс» оказались всего на несколько пунктов выше тех, которые, исходя из своей модели, предсказывал Викрам.

Облигации «ДЖАСТИС» были тесно связаны с активами японско-американского треста международных инвестиций и считались весьма сложным зверем. Они были бивалютными, их цена регулировалась уровнем цен на бирже «Никкей», и в них была встроена, если так можно выразиться, система тревожных сигналов. Облигации первоначально размешались в долларах, но в дальнейшем их можно было продавать и покупать по выбору инвестора как в долларах, так и в иенах. Индекс «Никкей» базируется на цене двухсот двадцати пяти наиболее значительных активов, имеющих хождение на Токийской фондовой бирже. Если индекс «Никкей» переваливал за десять тысяч пунктов, доходы инвестора в пять раз превышали прирост. Если же индекс опускался ниже семи тысяч, инвестор терял сумму, в пять раз превышавшую разницу цен. В момент закрытия биржи индекс находился на уровне восьми тысяч пятисот пунктов. Рынок Японии с полным правом можно было назвать турбореактивным. Мартель начал с того, что инвестировал в облигации «ДЖАСТИС» пятьсот миллионов долларов. Сейчас объем его вложений достиг уже двух миллиардов. «Блумфилд-Вайс» снова согласился кредитовать фонд «Тетон», и этот кредит покрывал восемьдесят процентов цены облигаций. Поначалу «Блумфилд-Вайс» сильно сомневался, стоит ли идти на эту сделку, но шестьдесят миллионов комиссионных, получаемых банком в результате этой транзакции, послужили весомым аргументом. Мартель и Викрам прекрасно знали, что состояние, которое «Тетон» заработал в прошлом году на ИГЛОО, не нанесло ущерба «Блумфилд-Вайс». Кроме того, инвестиционный банк тогда застраховался от всех рисков в одной из крупнейших страховых компаний, и теперь с облигациями «ДЖАСТИС» он поступит точно так же. Таким образом, банк «Блумфилд» останется с весьма весомым вознаграждением и, конечно, с кредитом, предоставленным им фонду «Тетон».

Однако несмотря на благоприятное состояние рынка, Мартель чувствовал себя отвратительно. Одной из причин этого была статья в «Форчун». В глубине души он постоянно опасался, что его объявят самозванцем. И вот это произошло. Подобные заявления казались особенно несправедливыми именно сейчас. Да, возможно, ему действительно повезло, когда он пережил потрясение прошлого года. Так же как повезло недавно, когда он оказался в центре шторма, обрушившегося на японский рынок. Но каждый, если так можно выразиться, кузнец своего везения. Разве это не было озарением гения, когда он решил, что существует реальная возможность выхода Италии из зоны евро? «Форчун», конечно, может утверждать, что не он несет ответственность за это событие, но мало кто знает, что Мартель негласно перевел кое-какие опционы фонда «Тетон» на имя Гвидо Галлотти в качестве щедрой оплаты за консультационные услуги. Одно это свидетельствовало о том, что он может влиять на ход событий.

Он посмотрел на украшавший стену портрет: на нем был изображен он сам, и именно в этом помещении. Полотно оказалось не таким плохим, как он опасался. Грязнуле художнику удалось передать грубоватую привлекательность Мартеля и выражение предельного внимания, с которым он изучал состояние рынка на стоящем перед ним мониторе. Временами Мартелю чудилось, что портретист уловил намек на страх, таящийся в карих глазах натуры. Жан-Люк подробнейшим образом изучал работу кисти художника, пытаясь определить, какие именно мазки передают этот скрытый страх. Но что-либо обнаружить ему так и не удалось. Возможно, это было лишь плодом его воображения и никто ничего подобного не замечал. Все, кто видел картину, выражали восхищение мастерством художника. Схваченная им энергия Мартеля контрастировала со спокойной уверенностью его красавицы супруги, портрет которой висел чуть дальше на той же стене.

Но по-настоящему Жан-Люка Мартеля тревожила только Черил. Присутствовал ли тогда в их нью-йоркской квартире мужчина? Подозрения разъедали его, словно червоточина. Он слышал всего лишь кашель, продолжавшийся не более двух секунд, но этого было вполне достаточно. На то, чтобы поговорить с Черил напрямую, ему не хватало смелости. Но он должен все узнать.

Естественным решением проблемы могло бы стать обращение к услугам частного детектива. Однако Мартель не знал, с какого конца к этому подступиться. Он понятия не имел, как найти нужного человека. Ему не хотелось вступать в контакт с нью-йоркским сыскным агентством, к услугам которого время от времени прибегала его фирма. Местных сыщиков он тоже не желал привлекать. Не было никого, кому бы он мог доверять настолько, чтобы попросить о рекомендации. Вдруг его знакомые догадаются, почему он к ним обратился. Даже мысль об этом казалось ему отвратительной. О том, чтобы в поисках ему помог секретарь, вообще не могло быть речи. Мартель включил компьютер и обратился к поисковой системе. Потратив полчаса, он нашел в Денвере подходящего, как ему показалось, типа. Денвер после Солт-Лейк-Сити был ближайшим к Джексон-Холл крупным городом, но и до него было около пятисот километров. Детектива звали Рей Поэк, и он согласился встретиться с Мартелем в Джексон-Холл через два дня. Сыщик не увидел ничего странного в том, что Мартель назначил ему свидание на заброшенной дороге в пятнадцати километрах от города.

Когда Мартель положил трубку, раздался стук в дверь – Энди и Викрам хотели потолковать с ним о приглашении на работу нового трейдера. Энди нуждался в помощи, и у Викрама имелось конкретное предложение. Они несколько минут обсуждали кандидатуру, после чего Энди вернулся к своему столу, а Викрам задержался.

Он не сводил взгляд с монитора, на котором еще был открыт сайт Поэка. Мартель взглянул на него, вышел из сети и сказал:

– Итак, я весь внимание.

Викрам оторвал взгляд от экрана.

– Ты видел, что индекс «Никкей» сегодня поднялся еще на три пункта?

– Да, – ответил Мартель. – Рынок наконец стал вести себя разумно.

– Не стоит ли нам воспользоваться случаем и слегка снизить нашу задолженность? Я мог бы связаться с «Блумфилд-Вайс» и поторговаться с ними в связи с облигациями «ДЖАСТИС». Теперь, когда там нет Перумаля, эта идея представляется мне удачной.

– Переоценка, которую они провели, была вполне достойной. Ты с этим согласен?

– Да. Но кто знает, как поведет себя рынок в следующем месяце?

Мартель в негодовании вскочил на ноги.

– Кто знает? Мы знаем. Я знаю! – Для вящей убедительности он ударил себя кулаком в грудь. – В этом вся суть. Ради этого мы прошли через все муки. Индекс «Никкей» за следующие двенадцать месяцев удвоится, и мы будем играть на повышение. На максимально большое повышение. Используя рычаги, которыми мы располагаем, я рассчитываю на двести процентов прибыли. Как минимум. Это будет грандиозный успех хеджевых фондов. Самый грандиозный за всю их историю.

– Но если индекс снова упадет…

– Мы переживем. Нам всегда это удавалось. – Мартель покачал головой и закончил: – Ты толковый парень, Викрам, но иногда мне кажется, что ты берешь не все, что можешь взять.

Лицо Викрама залилось краской, и он, не говоря ни слова, вышел из кабинета. Мартель знал, что ранил гордость подчиненного. Возможно, он требовал слишком многого, ожидая, что Викрам проявит такие же, как и у него, способности видеть картину в целом, но все же Мартель был разочарован. Викрам ему нравился. Жан-Люк ощущал эмоциональную потребность в протеже, ученике, наследнике, и Викрам больше всех подходил на эту роль. Мартель знал, что тот им восхищается и даже завидует ему. Этот человек, подобно своему боссу, хотел стать одним из величайших воротил хеджевых фондов.

Но для этого ему не хватит духу.

18

Разговор с детективом-констеблем Невилл Кальдер отложил на конец недели. Он позвонил ей из своего крошечного офиса в летной школе. Прежде чем его соединили, ему пришлось три раза набирать ее номер. Судя по тону Невилл, она куда-то спешила.

– Простите, что я вам не позвонила, мистер Кальдер. Здесь у нас все идет кувырком.

– Вам удалось что-нибудь узнать об исчезновении Перумаля?

– Боюсь, что нет. Я связывалась с «Блумфилд-Вайс». Там полагают, что между двумя смертями нет никакой связи.

– С кем вы говорили?

– С неким мистером Дэвисом. Да, с Бентоном Дэвисом.

– Ну конечно. Я вовсе не удивлен, что вы никуда не продвинулись. Он был бы страшно рад, если бы все удалось замести под ковер и там оставить.

– Не исключено.

В голосе детектива Кальдер уловил нотку сомнения.

– Что вам Бентон сказал обо мне?

Детектив-констебль ответила не сразу. Немного подумав, она произнесла:

– Он поставил под сомнение вашу объективность. Сказал, что вы все это восприняли слишком лично, так как между вами и Дженнифер Тан существовала эмоциональная связь. В силу этого вы не могли спокойно воспринять ее гибель.

– В его словах есть доля правды, – признался Кальдер. – Но я не могу воспринять смерть Джен спокойно потому, что она вызывает подозрение. Вам удалось поговорить с американской полицией?

– Да, я связывалась с офисом шерифа округа Тетон в Джексон-Холл.

– И у них там имеется настоящий шериф?

– Видимо, да. Я говорила с одним из его помощников, но он оказался каким-то нетипичным, так как не спросил: «Ты как?» А я не поинтересовалась, есть ли у него лошадь.

– Они не видят ничего подозрительного?

– Нет, не видят. Эти парни считают, что Перумаль вел себя очень глупо. У него не было опыта езды на снегоходах. Практиковался он только один раз, за день до гибели. Несмотря на это, чудак отправился в одиночку, сбился с проторенного пути и заблудился. Кончилось тем, что он оказался на лавиноопасном склоне. Лавина не заставила себя долго ждать. Человек, с которым я говорила, думает, что скорее всего ее сход спровоцировал сам Перумаль. Они нашли только снегоход. Чтобы найти тело, придется ждать прихода весны. Так, во всяком случае, считает помощник шерифа.

– Выходит, они не считают, что его кто-то убил?

– Он там был один. Совсем один.

– О…

– На этом, как мне кажется, мы можем закрыть дело.

– Но вам не кажется, что слишком много странных совпадений? Перумаль является ко мне, чтобы поделиться своими подозрениями в связи со смертью Джен, и всего несколько дней спустя гибнет при странных обстоятельствах. В этом есть что-то подозрительное, согласитесь.

– Да, это стоило проверить. Что мы и сделали.

– Выходит – это все?

– Боюсь, что так.

– Но это недопустимо, – запротестовал Кальдер. – Вы не можете так запросто бросить расследование!

Если до этого Невилл говорила дружеским тоном, то теперь ее голос зазвучал весьма жестко.

– Боюсь, что мы обязаны так поступить, сэр. У нас масса других важных дел. И не в Америке, а значительно ближе к дому.

– Я хочу поговорить с вашим начальством.

– Конечно, сэр. Это детектив-инспектор Прайс. Я доложу ему, что вы позвоните. – Затем тон ее голоса снова изменился, и она продолжила: – Поверьте, мистер Кальдер, я прекрасно понимаю ваши чувства, Мне тоже кажется, что осталась пара неувязок. Но удалось выкроить время только на то, что я уже сделала. Мы по уши заняты розыском двух пропавших школьниц. Вы, конечно, можете ему позвонить, если хотите, однако у нас нет никаких шансов, что старик позволит тратить время на это дело. Простите, но это так.

Кальдер вздохнул. Он прекрасно понимал, что спорить бессмысленно.

– Да, я понимаю. Спасибо вам за то, что вы сделали.

Кальдер, продолжая кипеть гневом, положил трубку. Карр-Джонсу снова удастся выйти сухим из воды. На сей раз он сможет отвертеться от ответа за убийство. Бентон Дэвис и другие бесхребетные типы из «Блумфилд-Вайс» встанут на его защиту. Из-за него погибли два человека – молодые, обладавшие блестящими способностями. Кальдер изо всех сил стукнул кулаком по столу.

Он всегда верил, что в Сити есть порядочные, цельные люди, которым можно доверять и которые всегда готовы бороться за правое дело. Алекс надеялся, что тоже принадлежит к этой когорте. И его самого в прошлом не раз вытаскивали из беды друзья, когда у него возникали серьезные проколы на рынке. Одним из таких друзей он считал Тарека, но тот, как и другие боссы «Блумфилд-Вайс», предпочел повернуться спиной к происходящему. Кальдер не сомневался, что Бентон Дэвис, Линда Стаббс и другие начинали карьеру порядочными людьми… И взгляните, какими они теперь стали. Год назад он твердо решил, что ни с одним из них больше не будет иметь дела, и до этого момента ни разу не пожалел об этом решении. Так с какой же стати все это его тревожит? Ему следует не отступать от своих планов, которые так успешно реализовались после его переезда в Норфолк. Он исполнил свой долг, обратившись в полицию. Если их это не интересует, то он ничего больше сделать не может.

Кальдер снова вспомнил о полете в Келсо на прошлой неделе. Он до сих пор не оправился от шока и разочарования, которые испытал, узнав, что отец оказался вовсе не тем человеком, которым он привык его считать. Алекс чувствовал себя очень скверно. Отец, как это ни странно, продолжал влиять на него даже в момент своего позора. Год назад Алекс вынужден был признать, что учреждение, которому он столько лет служил верой и правдой, совершенно разложилось под влиянием алчных, скользких и чрезмерно амбициозных людей. Уже это было достаточно плохо. И вот теперь вдобавок к этому разочарованию он узнал, что отец оказался похожим на тех трейдеров, от которых сбежал его сын, – людей, готовых пожертвовать своей цельностью и чистотой ради того чтобы сорвать крупный куш.

Кальдер только что выписал букмекерам три чека на общую сумму сто шестьдесят тысяч фунтов. Бонусы «Блумфилд-Вайс» позволили ему накопить внушительные средства, но сто шестьдесят тысяч были и для него большими деньгами. Будет прекрасно, если эти затраты позволят разрешить проблему и папаша не просадит в долг еще сотню тысяч. Можно ли ему доверять? Но Кальдер понимал, что вряд ли когда-нибудь решится задать этот вопрос отцу.

Он подошел к окну и посмотрел на взлетную полосу. Взревел мотор, и «пайпер-воитель» пошел на взлет. Кальдер поднял глаза и увидел, что там, где полчаса назад были мрак и дождь, сияет голубое небо с белыми комками редких облаков.

Сидеть в кабинете, предаваясь размышлениям, он больше не мог. Ему нужен был свежий воздух.

Взглянув на письменный стол и убедившись, что следующий ученик отказался от урока, Кальдер решил слегка проветрить свой «питтс». Через десять минут он уже был в воздухе. Пролетев на высоте тысяча двести метров через облако и оказавшись в голубом чистом небе, Кальдер в порядке тренировки проделал ленивые восьмерки. После этого он совершил несколько медленных переворотов через крыло, постоянно поглядывая на альтиметр, дабы убедиться, что не теряет высоту. Прекрасно. Стрелка замерла на делении «тысяча двести».

Ему определенно удалось улучшить свою летную технику. Теперь он ощущал непреодолимое желание проверить себя по-настоящему, сделать что-то действительно трудное или даже опасное. Летая на «питтсе», он ни разу не проделывал фигуры высшего пилотажа на бреющем полете. Прошло уже девять долгих лет с той поры, когда он проносился на «торнадо» над горами Уэльса на высоте семьдесят пять метров. Еще с мальчишеских времен он мечтал о том, чтобы пролететь над аэродромом на низкой высоте вверх колесами. Только один раз. И только для того, чтобы убедиться, что на это у него хватит духа.

Он сделал крутой вираж и полетел к аэродрому.

Это было определенно против правил. Джерри убьет его. Но Алекс знал, что Джерри отправился вместе с учеником в Элай на урок навигации, а все другие инструкторы были свободны. Одним словом, самолетов над полем не было.

Черт с ним! Ведь, в конце концов, это его аэроплан, его аэродром и его жизнь!

Всего только раз.

Лангторп приближался. Кальдер радировал Анжеле и сообщил о своих намерениях – по крайней мере некоторых. О пилотировании вверх брюхом он не сказал ни слова. На последний заход он вышел при скорости сто узлов. Снизившись до высоты тридцать с половиной метров, Кальдер перешел в горизонтальный полет. Когда под ним промелькнула граница посадочный полосы, он взял ручку на себя и привел в действие правый элерон. Машина перевернулась, и он сразу ощутил, как возросло давление на плечевые ремни. Земля проносилась назад над его головой совсем близко. Затем, завершая вторую часть переворота, он слишком резко снял напряжение с ручки управления и сразу почувствовал, что теряет высоту. Потеря составила всего несколько метров, но на такой высоте каждый метр имел жизненно важное значение. Под ним медленно поворачивался кончик крыла. На какой-то страшный миг Кальдеру показалось, что крыло заденет за землю, но оно все же возникло в поле зрения на противоположной стороне. Теперь, когда горизонт вернулся на свое обычное место, он увидел, что летит на высоте семь метров – и это в лучшем случае. Кальдер резко добавил газ и, взяв ручку на себя, взмыл вверх.

Адреналин бурлил в его жилах, а сердце колотилось в бешеном ритме. Ладони, лежавшие на рычагах управления, покрылись потом. Ему удалось это сделать. Но, честно говоря, едва-едва. Каким-то образом он ухитрился потерять почти двадцать пять метров. Если бы это было не двадцать пять, а тридцать пять, то все бы закончилось. Заходя на посадку, он уже знал, что совершил чудовищную глупость, которую никогда больше не повторит.

Но в то же время он был страшно рад, что сделал это. Пусть только один раз.

– Оскар к Ромео: а я-то думала, что шасси при посадке должны быть обращены к земле, а не к небу, – пошутила Анжела, но голос ее при этом звучал довольно напряженно.

– В следующий раз я попытаюсь сделать именно так, – ответил Кальдер.

Он увидел приземляющегося за его спиной «воителя», когда уже рулил к месту, где обычно стоял его «питтс». «Воитель» подкатил к месту стоянки, и из кабины выпрыгнул Джерри. Он был отличным парнем, проявлявшим ангельское терпение по отношению к ученикам, но сейчас не был похож на самого себя. Он решительно направился к партнеру, который, повернувшись к нему лицом, ждал неминуемого возмездия.

– Как это, черт побери, понимать?! – выкрикнул Джерри.

– Я хотел просто немного потренироваться, пока на аэродроме затишье. Кроме меня, в воздухе никого не было.

– «Просто немного потренироваться!» Это был самый идиотский трюк из всех тех, что мне довелось видеть в жизни! Если тебе взбрело в голову покончить с собой, проглоти таблетки, но не размазывай вполне исправный самолет по всей посадочной полосе. Серьезно, Алекс, о чем ты думал?

– Прости, Джерри, это никогда больше не повторится.

– То, что ты натворил, нарушает все существующие правила. Ты наплевал на все, что мы стараемся вдолбить в головы наших учеников. Как ты можешь обучать безопасным полетам, если сам выкидываешь подобные фокусы?

– О'кей. – Кальдер чувствовал себя очень скверно. – Поверь, это никогда не повторится.

– Ты говоришь, что это никогда не повторится! Я главный летный инструктор, и ты не сядешь в кресло пилота до тех пор, пока не докажешь, что относишься к машине с должным почтением. Мне плевать на то, что это твой личный самолет и что ты владелец аэродрома.

Уши Кальдера полыхали огнем. Он и не пытался спорить, понимая, что Джерри совершенно прав. Не говоря ни слова, он побрел к автомобилю, чтобы уехать домой. В тот вечер Кальдер отправился в Хэнхэм-стейт, в «Адмирал Нельсон». В воздухе царил ледяной холод, но в пабе было тепло, атмосфера гостеприимная, а в камине полыхало яркое пламя. Кальдер обменялся несколькими словами с местным ветеринаром Стюартом и его супругой Джесс, а так же с Арчи – художником, обитавшим в стоящем в протоке ветхом катере. В обычном состоянии Алекс с ними охотно бы поболтал, но этим вечером ему хотелось побыть одному. Стюарт, Джесс и Арчи были достаточно тонкими людьми, чтобы понять его состояние. Они очень дружелюбно относились к приезжему из Лондона, который в их краях жил круглый год.

Кальдер взял пинту пива и заказал мясной сандвич. Усевшись у окна, он уставился в темноту. В его памяти снова возник вечер, когда они с Джен выпили бутылку шампанского в «Корни и Бэрроу». Они наблюдали, как люди катаются на коньках, и Джен бросила ему вызов. В то время он искренне верил, что из нее получится прекрасный трейдер. Оказалось, что он ошибся. Все это было год назад, в полутора сотнях километрах отсюда и в другой жизни. И вот теперь та жизнь снова звала его к себе.

Конечно, можно было бы попытаться полностью забыть прошлое, но он не привык пасовать перед трудностями. Любая капитуляция была противна его натуре. Он пытался помочь Джен, но сделал для этого явно недостаточно. А если посмотреть правде в глаза, то он даже не очень выкладывался. Если сейчас ничего не предпринять, то «Блумфилд-Вайс» заметет все следы и мысли о несправедливости случившегося будут преследовать его всю оставшуюся жизнь. Сегодня он чуть было не угробил себя в приступе нелепой, вызванной бессильной яростью бравады. Кальдер знал, что утром его настроение не изменится. Он должен принять вызов. Принять немедленно.

Он не знал, виновен ли Карр-Джонс в смерти Джен и Перумаля, но был уверен, что обязан это выяснить. А затем можно будет решать, что следует сделать.

19

На следующий день Алекс отправился к сестре в Хайгейт. Джерри с удовольствием отпустил партнера. Кальдер объяснил, что его беспокоит и что ему необходимо в Лондон, чтобы по возможности прояснить ситуацию. В феврале стояла отвратительная погода, а дни стали короткими, полетов было мало, и Джерри был уверен, что справится пару дней в одиночку.

– Не возвращайся, пока все для себя не уяснишь, – напутствовал он Кальдера. – Я не хочу повторения вчерашнего фокуса.

– Это не повторится. Обещаю. Спасибо, Джерри. Огромное спасибо.

После того как дети отправились в постель или по крайней мере оказались в своих спальнях, Энн открыла бутылку вина. Было девять вечера.

– Когда возвращается Уильям? – спросил Кальдер.

– В любое время между девятью и одиннадцатью. Он постоянно готовит какую-то новую сделку.

– Понимаю.

– Уильям все время готовит сделки, – повторила Энн, и в ее голосе было больше разочарования, нежели горечи. Она оглядела большую гостиную и добавила: – Ведь нам каким-то образом надо платить за этот домище. Ты голоден? Я обычно не ужинаю до его возвращения.

– Нет, я чувствую себя прекрасно, – ответил Кальдер, хотя и умирал от голода. Но ему не хотелось нарушать установленные в доме порядки. Более того, он желал как можно лучше в них вписаться.

– Расскажи мне о папе, – попросила Энн. – Я до сих пор не могу в это поверить.

Кальдер уже вкратце рассказал ей все по телефону и теперь поведал о встрече с отцом со всеми подробностями.

– Как он мог так долго от нас это скрывать? – спросила потрясенная рассказом брата Энн.

– Он сказал, что начал играть после смерти мамы.

– Да, она бы сразу это заметила и немедленно его остановила. А папа слишком горд, чтобы играть в ее присутствии. Ты, наверное, очень рассердился. Особенно в свете того, что он долгие годы тебя донимал в связи с твоей работой.

– Это не то слово. Но он обещал обратиться в общество Анонимных игроков. Посмотрим, сдержит ли он обещание.

– По крайней мере мы видим, что ничто человеческое ему не чуждо.

– Если лицемерие можно считать признаком человечности.

– Думаю, это именно так. А вы похожи друга на друга даже больше, чем я думала.

– Перестань, Энн! Как ты можешь?

– Вы оба – азартные игроки. Оба стремитесь контролировать ситуацию. И ни один из вас до конца не преуспел.

– Я никогда не проигрывал сто пятьдесят тысяч штук на бегах!

Энн в ответ лишь вскинула брови.

Да, во время учебы в Кембридже Кальдер флиртовал с азартными играми. Первокурсником он регулярно сражался в покер. Игра увлекала его. Особенно ему нравилось, что покер на самом деле требует от игрока большого искусства, умения просчитывать вероятности и способности привлечь фортуну на свою сторону. Но как-то раз к их игре присоединился беспутный выпускник Винчестерского колледжа по имени Джонни. Преисполненный очарования и наполненный пивом, он делал крупные ставки и проиграл – в основном Кальдеру, который вышел из игры, разбогатев на пятьдесят гиней. На следующей неделе Джонни снова принял участие в игре. Кальдер каким-то образом ухитрился проиграть ему двести фунтов – сумму для студента весьма значительную. Он вышел из игры, написав долговую расписку почти на все, что мог выдержать его банковский счет. Казавшийся в доску пьяным Джонни хитро ему подмигнул.

Именно в этот момент Кальдер осознал, что покер – грабительская игра. Да, она требует определенного искусства, но всегда найдется игрок, который окажется искуснее тебя и просто заберет твои деньги.

Когда Кальдер стал трейдером, ему нравилось, что он может делать ставки, только когда шансы на его стороне.

– Итак, что ты делаешь в Лондоне? – спросила Энн.

– У полиции нет времени или настроения расследовать обстоятельства смерти Джен и Перумаля, и я решил заняться этим самостоятельно. Я понял, что не в состоянии спрятаться в Норфолке и просто забыть об этом.

– Я рада, что ты что-то делаешь для этой хорошей женщины. Желаю успеха. – Энн подняла бокал и отпила вина. Затем она задумалась и после недолгого молчания добавила: – Но меня беспокоит одно обстоятельство.

– Что именно?

– Если ты прав и смерть Перумаля каким-то образом связана с тем, что он начал задавать неудобные вопросы о Джен, то… – Теперь она казалась по-настоящему встревоженной.

– То что?

– Ты сам можешь оказаться в опасности, задавая такие же вопросы.

Надо сказать, что эта мысль уже не раз приходила Кальдеру в голову.

– Не беспокойся, – успокоил он сестру. – Со мной все будет в полном порядке.


Официант внимательно слушал Тарека, который заказывал ему весьма сложный завтрак. Однако надо отдать ему должное: делал Тарек это очень четко. Блюдо включало в себя сыр моцарелла, итальянский хлебец, оливковое масло и черный перец. Тарек любил завтракать и обожал «Клариджес», поэтому Кальдер не удивился, когда бывший босс назначил ему встречу на семь утра. В это раннее время элегантный обеденный зал был практически пуст, если не считать суперактивных американских туристов, желавших как можно раньше приступить к осмотру достопримечательностей. Бизнесмены должны были появиться здесь несколько позже.

После своего ухода из «Блумфилд-Вайс» Кальдер встречался с Тареком в первый раз. Ему показалось, что у того появилась некоторая округлость чуть выше пояса, никак не вязавшаяся со всем остальным его тощим телом. Однако карие глаза бывшего друга оставались такими же карими, как раньше, а их взгляд – столь же проницательным. Несмотря на печальные обстоятельства, при которых им пришлось расстаться, Кальдер был рад встрече.

– Ты, наверное, уже привык к роли топ-менеджера? – спросил он Тарека. – Теперь тебе нет нужды бывать на утренних совещаниях.

– Вообще-то я продолжаю в них участвовать, чтобы быть в курсе, – ответил тот. – Хороший завтрак я позволяю себе лишь по особым случаям. Вроде этого, – с улыбкой закончил он.

– По работе трейдера не скучаешь?

– Немного, – признался Тарек. – Мне сейчас приходится разгребать столько дерьма… Но дела, слава Аллаху, идут неплохо. По крайней мере в департаменте фиксированных доходов. Мы вернули себе первое место в лиге по части еврооблигаций, получив в прошлом году рекордную прибыль. Мне кажется, я сумел добиться, чтобы брокеры и трейдеры стали работать одной командой.

– Великий день, – фыркнул Кальдер. – Коль скоро речь зашла о брокерах, как поживает Кэш Каллахан?

– Все еще возится с облигациями.

– А как дела в моей бывшей группе?

– Теперь там заправляет прибывший из Нью-Йорка Кевин Штрамм.

– Я слышал, что он очень хорош в деле.

– На самом деле он очень дисциплинирован, но ему не хватает твоего нюха. За последние полгода мне пару раз хотелось отпихнуть его в сторону и рискнуть самому крупным портфелем, но парень, слава Богу, приносит прибыль.

– Как дела у Нильса?

– Из него постепенно получается компетентный трейдер. Но ему не по себе из-за ограничений, которые накладывает Штрамм.

– Я желаю удачи им обоим.

Тарек проглотил кусочек пропитанного оливковым маслом хлеба и сказал:

– Ты спросил, не скучаю ли я по торговому залу. А ты?

– Нет. Совсем нет.

– Неужели? – Судя по выражению карих глаз Тарека, он не поверил Кальдеру. – Тебе не скучно без рынка? Без игры портфелями? Без риска?

Кальдер улыбнулся про себя, вспомнив, как совсем недавно чуть было не совершил приземление на голову, и сказал:

– Нет-нет. Я вполне счастлив. Летная школа, которую я приобрел, постепенно встает на ноги. И у меня есть возможность часто и много летать.

– Ты знаешь, что тебя у нас примут с распростертыми объятиями. В любое время. Ты нам нужен.

Официант принес яйца с беконом, и Кальдер приступил к еде.

– Нет, Тарек, – наконец нарушил он молчание. – «Блумфилд-Вайс» изменился, а я, увы, не менялся вместе с ним.

– Не согласен.

– Перестань! «Блумфилд-Вайс» ныне принадлежит таким, как Карр-Джонс. И таким, как Тесса Трю.

– Вообще-то она ушла. Ты этого не знал?

– Нет. Надеюсь, ее уволили?

– Боюсь, что нет. Девица ушла по собственному желанию в прошлом апреле. Я не очень в этом уверен, но похоже, что она расплевалась с Карр-Джонсом.

– А мне казалось, что они не разлей вода.

– Возможно, ей надоело, что он все время пытался потереться рожей о ее сиськи, – фыркнул Тарек.

– Сомневаюсь, что какая-либо женщина может с ним долго работать. И Тесса не исключение.

– Ты прав: среди нас постоянно обретаются такие задницы, как Карр-Джонс, – сказал Тарек. – И всегда будут. Но руководит конторой Сидни, а он человек порядочный. Сидни любит зарабатывать деньги, но хочет, чтобы это делалось честно.

Сидни Штал был председателем совета директоров «Блумфилд-Вайс». Он терпеть не мог никакого дерьма и имел репутацию прямого человека. Пока банком руководил Штал, каждый знал, какое место он в нем занимает. Если приносишь доход – ты в команде. Если нет – пошел вон.

– Сколько времени ты намерен еще там оставаться? – спросил Кальдер.

– Не знаю. Некоторое время побуду. В данный момент дела идут очень неплохо.

– Но имеются пределы, выше которых ты не можешь подняться. Работа в американском банке например. Разве не так?

– Почему? Потому что я араб?

– Честно говоря, да, – пожал плечами Кальдер.

– Вообще-то я в любой момент могу уйти из «Блумфилд-Вайс» и вернуться к семейному бизнесу. Тебе это известно. Но я думаю, что способен руководить всем «Блумфилд-Вайс» или по крайней мере его значительной частью. Полагаю, что люди, подобные Сидни, могут дать мне такой шанс. О'кей, он еврей, а я из Саудовской Аравии. Но я приношу ему деньги. Думаю, что мне нравится в «Блумфилд-Вайс» как раз то, как там ведутся дела.

– Нет, все это не по мне. Я рад, что вышел из игры.

– Понятно, – отозвался Тарек. – А я-то думал, что ты пригласил меня позавтракать, чтобы вернуться к своей работе.

– Боюсь, что это не так. Но я хочу попросить тебя об одной услуге.

– Выкладывай.

Кальдер рассказал Тареку о визите Перумаля и о последовавшем за этим визитом исчезновении, добавив, что полиция не нашла никакой связи между смертью Джен и гибелью Перумаля. Тарек внимал ему с бесстрастным выражением лица.

– Что ты по этому поводу думаешь? – спросил Кальдер.

– Думаю, что ты должен бросить это дело.

– Бросить? Но я уверен, что все здесь не так просто. Там что-то происходит.

– Нет, дело не в уверенности. Ты просто одержим смертью Джен и уже год не можешь избавиться от этой одержимости. Тебе давно пора бы забыть об этом событии, каким бы печальным оно ни было. Что касается Перумаля, то он, находясь в горах, совершил глупость. Это, конечно, тоже печально, но к тебе не имеет никакого отношения.

– Ты хочешь, чтобы я ничего не нашел? – мгновенно помрачнев, спросил Кальдер.

– Нет. Я хочу, чтобы ты перестал искать. Ради твоего же блага. Согласен, здесь присутствует элемент совпадения, но в реальном мире это происходит постоянно.

– Но все мое нутро подсказывает мне, что за этим что-то стоит.

– А мое говорит, что здесь ничего нет, – ответил Тарек.

– Не мог бы ты по меньшей мере задать кое-кому пару вопросов? – спросил Кальдер.

– Нет, Зеро. Прости, но я не стану этого делать.

Кальдер отложил в сторону вилку и нож и почувствовал, как в нем нарастает волна отвращения. Он сразу потерял аппетит.

– Точно так же, как ты ничего не стал делать, когда истязали Джен?

– Карр-Джонсу не следовало говорить ей то, что он тогда сказал. Но и Джен не должна была реагировать на его слова так остро. Если бы она не приняла все так близко к сердцу, то наверняка сейчас была бы жива.

Кальдер вскочил из-за стола, с шумом отодвинул стул и, оставив кусок бекона тонуть в желтке, бросил на стол двадцатифунтовую банкноту, сказав:

– Боюсь, что и ты, Тарек, уже умер.

Тот ничего не ответил.

Кальдер вышел из ресторана, испытывая одновременно печаль, злость и разочарование. Последнее чувство явно преобладало над остальными.


Тарек тоже все утро пребывал в дурном расположении духа. Ему было трудно пережить презрение Кальдера. Он гордился своей цельностью, позволявшей ему бороться со стереотипом скользкого араба, с которым ему приходилось сталкиваться чуть ли не ежедневно. Но гордился и тем, что был, по его собственному мнению, реалистичным и прагматичным политиком. Год назад он, находясь за сценой, отчаянно сражался за Джен и Кальдера. Сражался и проиграл. Эта была не та битва, чтобы начинать ее снова. Возврат к прошлогоднему эпизоду с Джен не принесет дивидендов ни ему, ни Кальдеру, ни ей, ни «Блумфилд-Вайс». Это была одна из тех политических реальностей, которые Кальдер, несмотря на весь свой ум, не мог понять. Да, он был хорошим трейдером, но он никогда не смог бы занять высокого поста в инвестиционном банке. В то время как он, Тарек… Тарек подумал, что имеет возможность подняться на самый верх.

Перед самым ленчем в кабинет Тарека заглянул Карр-Джонс.

– У тебя найдется секунда? – спросил он.

Тарек кивнул, попытавшись скрыть плохое настроение и придать лицу свойственную ему невозмутимость. В присутствии Карр-Джонса последнее давалось ему труднее, чем когда-либо.

– Что за вопрос, Джастин! Входи.

– Тебе известно, что Кальдер снова мутит воду, обращаясь в полицию? Зеро говорил с копами о несчастном случае с Перумалем. И он по-прежнему не желает выбросить из головы смерть Джен.

Тарек в ответ лишь вскинул брови.

– Он тебя о чем-нибудь просил?

– Да, – ответил Тарек. Лгать не было никакого смысла.

Карр-Джонс молча ждал. Тарек тоже выжидал, получая удовольствие от страха, который явно испытывал Карр-Джонс.

Первым нарушил затянувшееся молчание Карр-Джонс:

– Думаю, что возвращение к старому делу никому не пойдет на пользу. В первую очередь это навредит фирме. Хорошо, если ты сумеешь его отговорить.

– Ты так полагаешь? – произнес Тарек загадочным тоном.

– Да, – ответил Карр-Джонс и тут же без всякой паузы спросил: – Да, кстати, как поживает твой брат Омар?

Тарек, игнорируя вопрос, сделал вид, будто изучает лежащие перед ним бумаги.

– Трахни свою сестру, – пробормотал он по-арабски.

– Очередная молитва? – спросил Карр-Джонс. – Никогда не подозревал, что ты настолько религиозен.

Тарек, перебирая четки, размышлял о том, чем мог заниматься его беспутный младший брат. От него не было ни слуху ни духу вот уже четыре года. Но наступит момент, когда Омар даст о себе знать. Он всегда так поступал. И Карр-Джонс, безусловно, прав. Как только руководство банка узнает о беспутном братце, его карьере в «Блумфилд-Вайс» крышка.

Он повторил ругательство, на сей раз обратив его в свой адрес.

Зазвонил телефон.

– Да?! – рявкнул в трубку Тарек.

– Тарек? Говорит Жан-Люк Мартель.

20

Кальдер поднялся ко входу в маленький дом с террасой, расположенный на тихой улочке в Илинге и нажал кнопку дверного звонка. Дверь ему открыла женщина в белом сари. Она была выше Перумаля, и ее кожа была гораздо светлее, чем у него. Женщина была на удивление красивой, несмотря на глубоко запавшие и потухшие глаза. По виду ей было лет двадцать.

– Миссис Тиагажаран?

– Да.

– Здравствуйте. Меня зовут Алекс Кальдер, и я был коллегой Перумаля. Не согласитесь ли вы перемолвиться со мной парой слов?

Рада Тиагажаран не знала, как поступить, но колебалась недолго. Чуть отступив в сторону, она пропустила Кальдера в тесноватую гостиную. Его внимание тут же привлекли две большие фотографии Перумаля на усыпанном цветками хризантем столике. Рядом с ними с одной стороны находилась курильница с дымящейся палочкой благовоний, а с другой – лампа.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вы позволите мне приготовить для вас чашку чаю? – спросила Рада с заметным акцентом, гораздо более сильным, чем у Перумаля.

– Да, пожалуйста, – ответил Кальдер, решив переждать на диване, пока она готовит напиток. Нельзя пренебрегать светскими формальностями, имея дело с вдовой индуса. Кальдер не мог оторвать взгляда от фотографий, аромат ритуальных благовоний действовал на него умиротворяюще.

Вдова скоро вернулась с подносом в руках и наполнила две чашки.

– Я очень сожалею о том, что произошло с Перумалем, – начал Кальдер. – Примите мои глубочайшие соболезнования.

– Благодарю вас, – вежливо ответила Рада, но ее лицо продолжало хранить выражение усталости и печали, свойственное недавно пережившим тяжелую потерю людям.

– За неделю до смерти Перумаль навещал меня в Норфолке. Мне хотелось бы обсудить с вами то, что он мне сказал.

– Так вот куда он ездил! – воскликнула Рада. – Мне же он сказал, что играл в гольф с одним из коллег. Он отсутствовал весь день, а его клюшки для гольфа остались дома. Бедный Перумаль! Такой умный человек, а вел себя так глупо! Конечно, я могла бы предположить, что он встречается с другой женщиной. – Взглянув на фотографию, она грустно улыбнулась и закончила: – Но Перумаль совсем не такой.

– Получается, он вам не сказал, с какой целью поехал ко мне?

– Ни слова.

– Понимаете, мне кажется, что перед смертью он попал в какую-то неприятную историю.

– Только не Перумаль.

– Это могло иметь отношение к женщине по имени Дженнифер Тан. Она вместе с нами работала в «Блумфилд-Вайс». Мисс Тан покончила с собой около года назад.

– Да, помню. Перумаль был очень расстроен. Но неприятностей у него не было. Его работа шла хорошо. Он был очень успешным трейдером. Ведь, кажется, это так называется?

Кальдер понял, что невозможно поколебать верность вдовы покойному мужу, не встревожив ее. Поэтому он решил ее встревожить.

– Я думаю, что Перумаль был убит.

– Нет! – воскликнула Рада, поднося к губам руки.

– Я не до конца уверен, но боюсь, что он случайно наткнулся на нечто такое… на нечто такое, что поставило его в крайне опасное положение. Думаю, что кто-то желал его смерти.

– Но разве это не было несчастным случаем?

– Не исключено. Именно это я и хочу выяснить. Вы уже были в Джексон-Холле?

– Нет, – ответила впавшая в оцепенение Рада. – Нет. Я жду, когда они найдут тело. Полицейские говорят, что он пока лежит под многими тоннами снега. – Вдова замолчала, пытаясь справиться со слезами. Когда ей это удалось, она продолжила: – Мы даже не можем его достойно похоронить. Сестра Перумаля – она живет в Ванкувере – сейчас находится в Джексон-Холле и через неделю должна приехать сюда. Возможно, она сможет мне что-то рассказать. Убит? – Рада часто-часто заморгала, пытаясь осмыслить услышанное. – Кем? Кто мог так зло поступить с моим несчастным Перумалем?

– Не знаю. Думаю, что это имеет какое-то отношение к Жан-Люку Мартелю и фонду «Тетон».

– Я слышала о мистере Мартеле. Это клиент Перумаля. Его самый важный клиент. Благодаря ему Перумаль в прошлом году получил хороший бонус и надеялся, что в этом году получит еще больше. Мы планировали переехать в другое место, купить дом где-нибудь в Фулхэме. Мы даже успели взглянуть на пару домов. Но теперь… Теперь я ничего не знаю. Хотя мистер Карр-Джонс был со мной очень добр. Он сказал, что мне положена хорошая пенсия. Но зачем мне хорошая пенсия, если нет Перумаля? Ведь пенсии дают старым людям. Разве не так? Перумаль и я… Мы должны были стареть вместе. – Ее нижняя губа задрожала. – Убит? Нет, это невозможно.

– Возможно, вы и правы, – сказал Кальдер. Ему страшно не хотелось так жестоко с ней обращаться, но иного пути у него не было. – Это как раз то, что я и хочу выяснить. Не упоминал ли Перумаль о каких-либо сложностях в своих отношениях с фондом «Тетон»?

– Нет. – Рада прикусила дрожащую губу и внимательно посмотрела на Кальдера, видимо, пытаясь принять правильное решение.

Кальдер решил ей помочь.

– Я знаю, что Перумаль был честнейшим человеком, и он мне доверял, о чем говорит его визит ко мне пару недель назад. Тогда он решил не говорить мне всего, и я теперь об этом глубоко сожалею. Возможно, я тогда смог бы ему помочь. Если у него возникли проблемы, я хотел бы узнать, какие именно.

Рада улыбнулась, и Кальдер увидел в этой улыбке пробуждающееся доверие.

– Он никогда не говорил о каких-то проблемах с фондом «Тетон», но я видела, что там что-то не так. К своей работе он в последнее время испытывал противоречивые чувства. Ко всей своей работе, я хочу сказать. С одной стороны, Перумаль очень радовался, когда завершал успешную сделку или когда его хвалил Джастин. С другой стороны, он постоянно был на взводе, будто чего-то опасался.

– И вы не знаете, чего именно?

– Нет, – ответила Рада. – Особенно сильно он нервничал перед отъездом в Джексон-Холл. Я знала, что происходит нечто скверное. Когда я напрямую его спросила, он ответил, что это всего лишь связано с текущей сделкой. Но я уверена, что за этим было что-то большее.

– Я попытался дозвониться ему в «Блумфилд-Вайс», но мне сказали, что он решил задержаться на пару дней, чтобы отдохнуть в Джексон-Холле. Это планировалось заранее?

– Никоим образом. У нас на эту тему состоялся весьма странный разговор. Перумаль сказал, что хочет попробовать покататься на снегоходе. Я ответила, что это может быть опасно и что ему следует возвращаться. Муж ответил, чтобы я не беспокоилась, но его голос звучал напряженно. Очень напряженно. Мне даже показалось, что он чем-то напуган. Ведь мой Перумаль, мистер Кальдер, практически никогда не видел снега, поэтому о лыжах или чем-то подобном не могло быть и речи.

– Возможно, настоящая зима и снег ему так полюбились, что он решил немного задержаться?

– Я его хорошо знаю и так не думаю. Почему он показался мне испуганным? Нет, там совершенно определенно происходило еще что-то. – Рада снова улыбнулась. Кальдер понял: он завоевал ее доверие и теперь она хочет рассказать ему еще кое-что. – Мы с Перумалем состояли в так называемом договорном браке. Вам это трудно понять, но подобное очень часто происходит в моей стране. До нашего бракосочетания два года назад мы даже не были знакомы. Но Перумаль был хорошим, порядочным человеком и стал мне прекрасным мужем. И не только потому, что получал хорошее жалованье. Впрочем, он, пожалуй, слишком слушался свою матушку, – улыбнулась Рада. – Однако я не единственная женщина, у которой возникали проблемы со свекровью. Я пытаюсь сделать все, чтобы она сейчас здесь не появлялась, но она снова желает приехать. До тех пор пока они его не найдут, все будет так трудно.

На сей раз Рада не смогла сдержаться, и Кальдеру пришлось ждать, пока она не утерла слезы носовым платком.

– У вас здесь есть кто-нибудь, с кем можно поговорить? – спросил он.

– О да. Моя мама гостила у меня и вернулась в Индию только вчера. Там у меня младшие сестры, и ей нужно быть с ними. Среди моих соседей очень много хороших людей. Кроме того, скоро сюда приедет сестра Перумаля. – Она вздохнула и, закрыв глаза, продолжила: – Не знаю, как поведет себя свекровь, если его действительно убили. Она так гордилась сыном. Ей этого не выдержать.

– В таком случае ей не стоит об этом говорить, – посоветовал Кальдер. – Ведь мы же не знаем, что произошло на самом деле. И я на вашем месте не стал бы упоминать о моих предположениях в присутствии людей из «Блумфилд-Вайс». Во всяком случае, пока. Если мне удастся что-то узнать, я вам немедленно сообщу.

– Благодарю вас, мистер Кальдер. Я уверена, что здесь что-то не так, и надеюсь, вам удастся докопаться до истины. И если вы выясните, где находится его тело…

– Не знаю, смогу ли, но, во всяком случае, попытаюсь.

– Сделайте что можно, пожалуйста.

Покидая маленький дом, Кальдер думал о том, как повезло Перумалю с женой. Его мать отлично поработала, найдя ему такую супругу. Смерть Перумаля перестала быть для него лишь ключом к разгадке гибели Джен, а сам индус из простого сотрудника группы деривативов превратился в гораздо более значительную фигуру. Перумаль заслуживал справедливости не менее, чем Джен.


В баре рядом с «Ковент-Гарденом» яблоку было негде упасть. Тем не менее Алекс ухитрился отыскать пару мест, с которых был хорошо виден громадный, свисающий с потолка экран. «Тоттенхем» в этот вечер встречался с «Ливерпулем», и игра начиналась через двадцать минут. Кальдер знал, что Нильс ни за что не пропустит этот матч.

Ему требовалась помощь тех, кто по-прежнему работал в «Блумфилд-Вайс». После встречи с Тареком Кальдер понял, что найти такого человека будет труднее, чем он предполагал вначале. В банке по-прежнему работало множество людей, которых он мог бы назвать друзьями, но большинство из них были его сверстниками либо даже старше. Теперь он понимал, что эти люди скорее всего в ответ на его просьбу поведут себя так же, как Тарек, то есть откажутся сотрудничать. Ему нужен был кто-то из тех молодых, кто копался в земле и мог без труда потолковать с подручными Карр-Джонса, а не с самим боссом. Такими людьми были Нильс или Мэтт, которые, пройдя программу обучения в «Блумфилд-Вайс», завели множество столь же юных приятелей в группе деривативов. Поскольку в этой паре более инициативным был Нильс, Кальдер остановил свой выбор на нем. Но в то же время Нильс больше стремился к карьере, поэтому Кальдер не знал, согласится этот парень ему помочь или нет.

Утром Кальдер встречался со Стефани Уорд, бывшим адвокатом Джен. Мисс Уорд подтвердила, что Джен могла бы получить от «Блумфилд-Вайс» значительные отступные, но вместо этого предпочла вести дело до конца, вплоть до суда по трудовым спорам. Шансы на выигрыш в трибунале были достаточно высокими, но он всегда оставался немного лотереей. Адвокат с горечью добавила, что самоубийство Джен ее не очень удивило. Иск к работодателю из Сити – дело весьма тяжкое, часто ведущее к стрессу. Джен оказалась ее третьим клиентом, наложившим на себя руки.

Кальдер узнал у адвоката телефон Сэнди Уотерхаус, американской подруги Джен. Отыскивая номер, Стефани Уорд спросила, не собирается ли он вчинить иск «Блумфилд-Вайс» за свой вынужденный уход со службы, именуемый на юридическом языке конструктивным увольнением. Кальдер вежливо отказался от ее услуг. Его интересовало более серьезное преступление.

Зазвонил мобильник.

– Алло?

– Алекс? Это Бентон Дэвис.

Из-за стоящего в баре гула Кальдер с трудом разбирал его слова.

– Привет, Бентон.

– Я слышал, что ты интересовался Перумалем и Дженнифер Тан?

– Верно.

– Полицейские встречались со мной, я поставил их на место. А тебе следовало бы усвоить, что «Блумфилд-Вайс» меньше всего нуждается в подобной рекламе.

– Бентон, – ответил Кальдер, – мне глубоко наплевать на то, в какой рекламе нуждается «Блумфилд-Вайс».

– Мы внимательно изучили это дело, – сказал Бентон. – Больше ничего нельзя сделать. И я не хочу, чтобы ты обсуждал этот вопрос с сотрудниками «Блумфилд-Вайс». Ты меня понял?

– Я понял, что ты пытаешься скрыть возможное убийство. А когда я узнаю, что действительно произошло, Бентон, я расскажу об этом всем.

– Я требую, чтобы ты это прекратил! – Даже на фоне стоящего в баре гвалта его голос прозвучал весьма властно.

– Я, слава Богу, на тебя больше не работаю! – отрезал Кальдер и отключил трубку.

«Какое счастье, что я больше не завишу от него и всех ему подобных», – подумал он.

В этот момент он заметил, как через переполненный бар к нему протискивается Нильс. Кальдер заказал ему пинту светлого, которую тот, продемонстрировав незаурядный опыт, мгновенно прикончил. Свисающее под ремнем брюхо можно было безошибочно назвать пивным, а двойной подбородок молодого человека явно превращался в тройной. Выразив радость по поводу встречи, он тут же предложил выпить за здоровье Кальдера.

– Насколько я понимаю, ты выбрал этот бар из-за матча? – спросил Алекс.

– Точно. Я сделал хорошую ставку.

– Мне казалось, что ты фанат «Манчестер юнайтед».

– Да, я поддерживаю ее, но если ставить только на свою команду, то никакого навара не получишь. Особенно если ты не голландец, – ухмыльнулся он. – Согласен?

– Согласен.

– Сегодня я продаю угловые, – произнес Нильс, делая здоровенный глоток.

– Продаешь что?

– Продаю корнеры. Именно это сейчас следует делать. Когда команда гостей сильнее, чем твоя, играющая всего с одним нападающим, ставки надо делать на угловые удары. Это всегда работает. Почти всегда.

– Ты это и сделал?

– Точно. Ставлю на двенадцать угловых за игру.

Это означало, что если число угловых за матч будет меньше дюжины, Нильс получит навар, если больше – проиграет. Торговля корнерами походила на трейдерские операции с облигациями. Возможно, поэтому Нильс и предпочитал этот вид ставок.

– Двенадцать – хорошая цена?

– Да. По моим предположениям, их должно быть восемь. Ты не хочешь поучаствовать? – Нильс достал телефон, чтобы позвонить своему букмекеру.

– Спасибо, нет, – ответил Кальдер. – Но я закажу для тебя еще одно пиво.

Нильс уже успел прикончить вторую пинту.

На громадном экране какие-то головы толковали о футболе, и Кальдера радовало, что его собеседник не обращает на них ни малейшего внимания.

– Ну и как идут дела? – поинтересовался Кальдер, возвращаясь с пивом.

Нильс в ответ скорчил недовольную рожу.

– Неужели так плохо?

– Во всяком случае, не так хорошо, как при тебе, – ответил Нильс. – Они поставили руководить группой Кевина Штрамма, который, доложу тебе, настоящий зануда. Он не позволяет мне ничего делать, предварительно не посоветовавшись с ним. Едва я создам приличную по размерам позицию, он требует, чтобы я тут же ее закрыл.

– Вообще-то осторожность не такая уж плохая штука.

– Но, перестраховываясь, хороших денег не сделать, – улыбнулся Нильс. – Ты всегда знал, когда надо играть по-крупному. И я у тебя кое-чему научился.

– Потерпи еще немного, и ты прорвешься.

– Возможно. Но скажу по секрету, если хорошая работа подвернется в другом месте, я за нее возьмусь.

– «Блумфилд-Вайс» по-прежнему остается лучшим банком по работе с облигациями.

– Возможно. Но я не исключаю и другие варианты. А как идут дела у тебя? Я слышал, ты купил летную школу?

– Да. «Лангторп» в Норфолке. Дела идут неплохо.

– Приносит хорошие бабки?

– Нет, – улыбнулся Кальдер. – Буду рад, если получу со временем хоть какую-то прибыль. Ты мог бы заскочить в одно из воскресений. Мы бы с тобой полетали.

– Нет. Даже мысль об этом нагоняет на меня страх. Ну да ладно. Ты купил мне уже три пива. Что же тебя интересует?

Кальдер рассказал Нильсу о визите Перумаля, о своих сомнениях в связи со смертью Джен и о загадочном исчезновении индуса. Нильс внимательно слушал, а когда Кальдер закончил, воскликнул:

– Вау!

– Я хочу выяснить, почему смерть Джен оказалась такой своевременной для Карр-Джонса. Кроме того, мне надо узнать, не были ли они с Перумалем убиты. Перумаль был в Вайоминге, и я хочу выяснить, какие дела с фондом «Тетон» вела и ведет группа деривативов и имела ли к ним отношение Джен. Насколько я знаю, после ее смерти Тесса Трю ушла из «Блумфилд-Вайс». Судя по всему, она расплевалась с Карр-Джонсом. Я хочу знать, почему она ушла и куда.

– Вау! – повторил Нильс и приложился к кружке.

– Ты мне поможешь?

– Должен признать, что все это звучит подозрительно. Но я не могу поверить, что за этим стоит грязная игра. А если ты прав, то лезть в это дерьмо смертельно опасно.

– Ведь ты хорошо знаешь некоторых парней из группы Карр-Джонса, не так ли? – продолжал гнуть свою линию Кальдер.

– Само собой. Ведь я учился вместе с Дереком Грейлингом. Кроме него знаю еще пару ребят.

– Не мог бы ты задать им несколько вопросов?

Нильс, не отвечая Кальдеру, посмотрел на экран. Из тоннеля на поле стадиона «Уайт-Харт-лейн» выбегали футболисты. Кальдер чувствовал, как напрягся Нильс.

– Что скажешь?

– Это может кое-кого сильно обозлить.

– Это обязательно кого-то обозлит. Бентона Дэвиса в первую очередь. Карр-Джонса тоже.

– Что я за это буду иметь?

Это был обычный вопрос трейдера инвестиционного банка – вопрос, которого Кальдер очень опасался.

– Ничего, – ответил он. – Абсолютно ничего.

– Тогда с какой стати я должен этим заниматься? – вскинул брови Нильс.

– По двум причинам, – ответил Кальдер. – Во-первых, потому что я тебя об этом прошу. И во-вторых, потому что ты работал с Джен. Ты знаешь, что с ней поступили очень скверно. И мы должны это доказать ради нее.

На Нильса, судя по его виду, аргументы Кальдера особого впечатления не произвели. Шум в зале неожиданно усилился, и он уставился на экран. Матч начался. Кальдер и Нильс молча следили за событиями на поле. Уже на второй минуте игры «Ливерпуль» получил право на угловой удар. За первым корнером сразу последовал второй, а за вторым – третий. Еще через минуту угловой подавали уже на другом конце поля.

– Ну и дерьмо! – выругался Нильс. – Четыре корнера за пять минут! Мне надо выходить из игры. – Он достал телефон.

Кальдер не вникал в разговор, но по реакции Нильса понял, что случилось.

– Великий Боже, – произнес Нильс, глядя на телефон с таким видом, словно не поверил своим ушам. – Теперь, чтобы вернуть свое, мне надо платить за шестнадцать.

Нильс посмотрел на Кальдера, словно испрашивая у него совета. Алекс понимал, что бывший коллега поставил на кон серьезные деньги. Если ставка по сотне фунтов на корнер, то ему грозит потеря четырех сотен гиней. А если по тысяче…

– Вспомни операцию с облигациями UEE, – проговорил Кальдер.

– Ты прав, – печально улыбнулся Нильс, что-то скороговоркой произнес в трубку, вернул телефон в карман и с отвращением взглянул на экран. Подавали очередной угловой. – Я вышел из игры, – объявил он.

Кальдер допил пиво, и они двинулись к выходу.

– Спасибо, Зеро.

– За что? За пиво или за совет по ставке?

– За то и за другое.

– Итак?

Они стояли на тротуаре рядом с дверями бара. Начинался дождь.

– Я сделаю это, – сказал Нильс.

21

– У вас получается все лучше и лучше, Кен. – Кальдер стоял у письменного стола и заполнял бланки полетных документов. Прогноз погоды был благоприятным, и он был вынужден прервать расследование в Лондоне, чтобы снять с Джерри часть нагрузки.

– Спасибо, – ответил бухгалтер, улыбаясь, словно школьник, от уха до уха. – Мне показалось, что пара последних приземлений мне удалась.

– Вам надо следить за скоростью на подходе, но если и в следующий раз у вас получится, то мы начнем думать о соло.

Кен от восторга едва не подпрыгнул. Радостно пожав учителю руку, он двинулся в сторону парковки к своему «форду-мондео». Кальдер улыбнулся, продолжая заполнять полетный журнал машины, на которой они только что были в воздухе. Кен не был прирожденным пилотом, но в настойчивости ему не откажешь. Он получит свой столь желанный одиночный полет, но от первого соло до лицензии было еще ой как далеко.

За спиной Кальдера раздалось чье-то покашливание. Ему этот звук был знаком. Он оглянулся и увидел, что в кресле сидит Карр-Джонс.

Алекс почувствовал чуть ли не физическое отвращение, узрев этого типа на своей территории, в мире, совершенно отличном от мира «Блумфилд-Вайс». Джастин был в традиционной униформе банкира – строгом темном костюме и галстуке, но в сочетании со светлой курчавой шевелюрой, очками и розовыми щечками выглядел юным и в столь необычном для него окружении казался совершенно беспомощным.

– Разве ты не должен быть сейчас на службе? И не означает ли твое появление, что ты готов приступить к подготовительному уроку?

Карр-Джонс поднялся с кресла. Протянутую незваным гостем для пожатия руку Кальдер проигнорировал.

– Мы можем поговорить в приватной обстановке? – спросил Карр-Джонс.

– Секунду. – Кальдер повернулся к следующему ученику, молодому человеку двадцати двух лет, налетавшему всего семь часов, но уже добившемуся значительных успехов. – Сэм, не могли бы вы пойти и проверить «альфа-танго»? Я присоединюсь к вам через несколько минут.

После этого он провел Карр-Джонса в небольшой бокс, служивший им с Джерри личным кабинетом. Джерри в этот момент благополучно пребывал в воздухе.

Карр-Джонс опустился в стоявшее рядом со столом дешевое кресло и сказал:

– До меня дошли слухи, что ты задаешь вопросы относительно Джен Тан.

– Да, – ответил Кальдер.

– Мне кажется, это не самая лучшая затея.

– Не сомневаюсь, что тебе она не по вкусу.

– Все произошло год назад. Дело тщательно расследовалось как фирмой, так и полицией. Возвращение к прошлому ничего не даст.

– Перумаль исчез вовсе не год назад.

– Перумаль, как тебе прекрасно известно, не имеет никакого отношения к смерти Джен.

– Неужели? – Кальдер, как с ним часто случалось в присутствии Карр-Джонса, лишь ценой огромных усилий сохранял видимость спокойствия. – Тебе известно, что Перумаль приезжал сюда, чтобы поговорить со мной?

– Бентон сказал, что ты сообщил об этом полиции.

– Парень был страшно возбужден и чем-то явно напуган. – Говоря это, Кальдер внимательно наблюдал за реакцией Карр-Джонса. Никакой реакции не последовало, и он продолжил: – Он спросил, нет ли у меня подозрений в связи со смертью Джен.

– Да, это было печальное событие, – холодно произнес Карр-Джонс.

– Согласен. Весьма печальное.

– О, я знаю, о чем ты думаешь, – поднял на него глаза Карр-Джонс. – И понимаю, почему ты меня ударил. Ее смерть многое объяснила.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Она странно себя вела. Ее реакция на то, что я сказал в баре, перехлестывала через край. Это говорило о ее неуравновешенности. Некоторые способны выдерживать давление рынка, а у некоторых это не получается. Она выдержать не смогла.

– Ты хочешь сказать, что она убила себя не по твоей вине? – спросил Кальдер, с величайшим трудом удерживая контроль над собой.

– С тех пор я много об этом думал, – печально улыбнулся Карр-Джонс, – так же как и ты. Мне кажется, что она свалилась в штопор прогрессирующей депрессии. Сцены, которые она закатывала, были симптомами болезни. Я очень сожалею, что никто в «Блумфилд-Вайс» не настоял на том, чтобы она обратилась к психиатру до того, как стало слишком поздно.

– Это полная чушь, Джастин.

– Нет. Это именно то, что случилось. И я весьма сожалею, что ты, кажется, не способен это понять.

– Перумаль предположил, что Джен себя не убивала, – произнес Кальдер.

– И он прямо сказал, что кто-то убил Джен?

– Во всяком случае, это следовало из его слов.

– Кто же это сделал?

– Перумаль не сказал. Однако он заметил, что смерть Джен была выгодна прежде всего тебе.

– Понимаю, – фыркнул Карр-Джонс. – Выходит, что ее прикончил я? Но это же смешно!

– Неужели? А может быть, ее смерть явилась событием, весьма для тебя полезным?

– Полезным? Для меня? Ничего подобного! Более отвратительных предположений мне в жизни слышать не доводилось. Думаю, что он говорил о ее иске. Но это же пустяк. У Джен не было никаких оснований его предъявлять. Она наверняка проиграла бы дело. Именно поняв это, она покончила с собой.

– Нет. Перумаль имел в виду нечто иное.

– Нечто иное? Что там еще могло быть? Он так и не намекнул тебе, о чем идет речь?

– Нет, – ответил Кальдер.

Карр-Джонс немного расслабился. Совсем слегка. Его плечи чуть опустились, а лицо стало менее напряженным. Кальдер не мог точно указать на все изменения, но не сомневался, что они произошли. Заметив это, он сразу понял, что в деле Джен было еще что-то – нечто такое, что Карр-Джонс хотел бы от него скрыть.

– Удачное совпадение, не так ли? – спросил Кальдер.

– Ты это о чем?

– О том, что через несколько дней после визита ко мне Перумаль погиб.

– Перестань, Зеро, это была лавина. Рука Бога, так сказать, если таковой вообще имеется.

– Верно. Надо быть очень большим ловкачом, чтобы скрыть убийство под тоннами снега.

– Ты, надеюсь, не предполагаешь, что его тоже убил я? Он был в Америке, а я в Лондоне. Так что у меня не было физической возможности это сделать. Поверь, мне будет его очень не хватать. В прошлом году он провел для нас кучу сделок. А всю последнюю неделю, когда его с нами не было, в группе творился подлинный кошмар. Система контроля рисков обрушилась на нас со всей мощью, и нам самим пришлось пересчитывать ревальвацию. Они насчитали сорок миллионов баксов, но их результат оказался хуже, чем наш предыдущий. Ты помнишь, как это бывает.

– Честно говоря, я пытаюсь все это забыть. Вернемся к сделкам Перумаля. Они имели отношение к фонду «Тетон»?

Карр-Джонс на этот вопрос не ответил.

– Перумаль отправился в деловую поездку в Вайоминг, в Джексон-Холл. С кем еще он там мог иметь дело?

– Ты прав. Это «Тетон». Там есть еще один индийский парень, с которым Перумаль проворачивал кучу дел. Все дела сложные и крупные.

– Такие дела, которые приносят вашей конторе большие прибыли?

Карр-Джонс улыбнулся и взял лежащий на столе навигационный калькулятор.

– Это что-то вроде логарифмической линейки?

– Да, вроде того.

Карр-Джонс немного поиграл с калькулятором. Его натренированный математический ум мгновенно определил все параметры и возможности прибора. Положив калькулятор на стол, он спросил:

– Насколько я понимаю, ты все это рассказал полиции?

– Да, – ответил Кальдер.

– Им удалось что-нибудь обнаружить?

– Пока нет.

– «Пока нет» или «просто нет»? – Настало время Карр-Джонса следить за реакцией Кальдера. – Я так и думал. Они не нашли никаких доказательств, и ты принялся самостоятельно выуживать факты.

– Я хочу узнать, что произошло.

– Ты знаешь, что произошло. Так же как и мы все. Год назад молодая женщина с нездоровой психикой покончила с собой. Неделю назад один из моих звездных трейдеров погиб в горах в результате несчастного случая. Нет никаких оснований для того, чтобы задавать вопросы.

– Неужели?

Карр-Джонс посмотрел в окно. «Пайпер-воитель» совершал посадку. Когда машина коснулась полосы, мотор взревел, и аэроплан снова взмыл в небо.

– Во всяком случае, я бы на твоем месте этого не делал.

– Ты бы на моем месте точно этого не делал. Но меня, Джастин, тебе не остановить. В «Блумфилд-Вайс» я уже не работаю. А здесь твое политиканство не действует.

Карр-Джонс взял со стола навигатор и снова принялся с ним забавляться.

– Интересно, – проговорил он, обращаясь в основном к самому себе. Затем Карр-Джонс оглядел крошечный кабинетик и спросил: – Ты, насколько я понимаю, не владелец этого аэродрома?

– Нет. Пока мы его приобрели на правах аренды.

– Но земля сюда не входит?

– Нет, ею владеет одно местное фермерское хозяйство.

– И когда вам предстоит возобновлять арендный договор?

Кальдер должен был бы ответить «через два месяца», но договор возобновлялся автоматически. Земля принадлежала миссис Истерхэм, отец которой приобрел аэродром в начале семидесятых годов, после того как он стал не нужен Королевским ВВС. После смерти отца миссис Истерхэм начала испытывать к аэродрому какую-то ностальгическую привязанность, и ей, судя по всему, нравилось то, что Кальдер и Джерри снова вдохнули в него жизнь. Никаких проблем в связи с продлением аренды быть не должно.

Но, взглянув на Карр-Джонса, Кальдер решил не отвечать. Он понял, что тот уже знает ответ.

Заметив его колебания, Карр-Джонс улыбнулся и сказал:

– Будет страшно неприятно, если тебе вдруг придется закрыть летную школу после того, как ты так много в нее вложил. – Поднявшись с кресла, Карр-Джонс продолжил: – Тебя там, кажется, кто-то ждет. Очень рад нашей встрече, Зеро.

С этими словами он вышел из кабинета, а Кальдер посмотрел через окно на летное поле, которое он всего лишь минуту назад считал своим.


– Понимаете, я подумала, что по совести надо первым делом обсудить это дело с вами. Вы должны иметь возможность ответить на их предложение.

Голос миссис Истерхэм резал, словно стекло. Ее одежда приобреталась в Челси, а светлые волосы приводились в идеальный порядок в Найтбридже, во время регулярных поездок в Лондон. При всем этом она оставалась до мозга костей женщиной из Норфолка. Дама была высокой и тощей, а в ее манере держаться элегантность вела постоянное сражение с твердолобостью, и последняя, видимо, в каждой схватке одерживала победу. Этот уголок Норфолка принадлежал ее семейству вот уже пять веков, и она считала своим священным долгом удержать его в таком состоянии как минимум еще несколько десятков лет. Мистер Истерхэм скончался давно, и вдова посвятила свою жизнь воспитанию двоих сыновей (оба учились в частной школе) и управлению фермой. Ферма была большой и содержалась в идеальном порядке.

После визита Карр-Джонса появление миссис Истерхэм нисколько не удивило Кальдера. Его изумило лишь полученное ею предложение: два миллиона фунтов стерлингов за пятьсот акров земли, включая летное поле.

– Вы знаете, что представляет собой фирма «Глобальные инвестиции»? – спросил Кальдер.

– По-настоящему – нет. Знаю лишь, что это инвестиционная компания, расположенная в Гернси. Понятия не имею, кто за ней стоит. Я имела дело только с юридической конторой в Лондоне. Да, возглавляет «Глобальные инвестиции» некий мистер Бринтег. Как по-вашему, Бринтег – валлийская фамилия?

– Похоже, – ответил Кальдер.

Карр-Джонс был валлийцем. Мерзавец даже не попытался скрыть свою причастность.

– Вряд ли компания является центром отмывания грязных денег, подумала я, а там кто знает. Кем бы эти люди ни были, они готовы внести депозит в размере двадцати процентов от предложенной цены. И кто я такая, чтобы корчить из себя бог знает кого, если мне платят хорошие деньги? Дело в том, что сельское хозяйство нашей страны пребывает в отчаянном положении и мне чрезвычайно трудно содержать ферму. Если я смогу продать половину земель за такую цену, то за оставшуюся половину беспокоиться не придется.

– И они закроют аэродром?

– Да, как это ни печально. О своем намерении они заявили очень твердо. Им нужна земля для выращивания неких экспериментальных культур. Оказалось, что мои владения идеально для этого подходят. Мне страшно не нравится, что я вынуждена так поступать, и мой папа наверняка хотел, чтобы все по возможности продолжалось как сейчас, но у меня нет выбора. – Она с озабоченным видом посмотрела в глаза Кальдеру и Джерри и продолжила: – Поэтому я предпочла бы продать землю вам. Вам даже не придется давать мне ту же цену, что они. Если это будет что-то близкое…

– Пока не знаю, миссис Истерхэм. – Джерри покосился на Кальдера. – Мы посмотрим, что можно сделать.

Джерри думал, что Кальдер сможет решить денежную проблему, и тот не хотел с ходу лишать партнера последней надежды. Все его мысли были заняты одним: как объяснить, что Карр-Джонс готов выложить два миллиона фунтов, чтобы заставить его замолчать? Видимо, Джастин пребывал в отчаянном положении.

– Хорошо. Это меня устраивает, но я должна дать им окончательный ответ через неделю.

Когда она ушла, Джерри посмотрел на Алекса и спросил:

– Ну как?

– Прости, но я не смогу этого сделать, – покачал головой Кальдер.

– Может быть, ты сможешь обеспечить хотя бы часть? А на оставшуюся сумму мы возьмем кредит в банке. Я понятия не имею, много или мало два миллиона гиней за такую земельную площадь.

– Полагаю, это значительно выше рыночной цены.

– Не могу поверить, – покачал головой Джерри. – Как только все пошло так хорошо… А ведь когда мы покупали школу в прошлом году, она заверяла нас, что продлит аренду. Алчная скотина.

– А я могу ее понять, – сказал Кальдер. – Думаю, ее дела идут не так хорошо, как она хочет всем представить.

– Возможно. Но мне крышка, если она продаст землю. Я знаю, что вложил в дело меньше, чем ты, Алекс, но это было все, что я имел. Если я выброшу полотенце на ринг, то мне придется наниматься к кому-нибудь в летные инструкторы или возвращаться в похоронный бизнес. И поверь мне, это как раз то, чем я ни в коем случае не желаю заниматься.

Кальдер поморщился и прикрыл лицо ладонями.

– Кто эти люди, черт побери? – сказал Джерри. – Какой смысл покупать здоровенный кус пахотной земли в какой-то богом забытой дыре по цене выше рыночной? И с какой стати они обратились к миссис Истерхэм? Ведь она, насколько нам известно, не выставляла землю на продажу. Думаю, что в стране найдется масса фермеров, мечтающих избавиться от части своих угодий.

Кальдер опустился в кресло и внимательно посмотрел на Джерри. Пилот был умницей, и Кальдер ценил это, считая его прекрасным партнером.

– Ты знаешь, что стоит за этим, не так ли? – спросил Джерри.

Кальдер утвердительно кивнул.

– Это каким-то образом связано с твоими поездками в Лондон?

Кальдер снова кивнул.

– Расскажи.

И Кальдер ему рассказал буквально все. Джерри слушал, стараясь не пропустить ни слова.

– Этот твой Карр-Джонс – законченный выродок, – подытожил он, когда Кальдер закончил повествование.

– Верно.

– Ты думаешь, что он действительно готов выложить два миллиона, чтобы заткнуть тебе рот?

– Если бы это был кто-то иной, то я назвал бы это блефом, – произнес со вздохом Кальдер. – Но что касается Карр-Джонса… Я не знаю его ли это деньги или чьи-то еще, но мне хорошо известно, что если он выступает с угрозой, то приводит ее в исполнение.

– И что же ты намерен предпринять?

– Это доказывает, – глядя на партнера, сказал Кальдер, – что Карр-Джонс что-то скрывает. Что-то очень серьезное. Если бы я мог, то обязательно продолжил бы расследование. Погибли двое.

– Но как быть с аэродромом?

Кальдер закрыл глаза. Карр-Джонс все учел. Да, Алекс имел полное право рискнуть своими деньгами. Но он не мог ставить на кон средства Джерри. По крайней мере без его согласия.

– Я продолжу задавать вопросы.

– Алекс, я могу потерять все, что имею!

– Знаю. Но я, как никогда, убежден, что Карр-Джонс вовлечен в нечто очень грязное, и не могу закрыть на это глаза. Позволь мне продолжить расследование. Если я смогу его прижать, он будет вынужден отказаться от покупки земли. Аэродром останется у нас, а он отправится за решетку.

– А если у тебя ничего не выйдет?

– В таком случае мы проиграем, – проговорил Кальдер. Затем, чуть наклонившись вперед, он продолжил: – Послушай, я понимаю, что просить тебя об этом нечестно, но если мы не рискнем, то он выйдет сухим из воды. А с сознанием этого я жить не смогу.

– А я, как ты полагаешь, смогу?

– До сегодняшнего дня ты о нем даже не слышал.

– Ты ведь любишь рисковать, правда? – Джерри поднялся с кресла и посмотрел в окно в сторону Северного моря, – Если бы не ты, меня бы здесь не было. Я бы по-прежнему восседал на переднем сиденье катафалка, ползущего к крематорию со скоростью десять километров в час. Я бы никогда не смог купить аэродром, а о том, чтобы содержать его в рабочем состоянии, даже и говорить не стоит.

– Ты мне тоже был очень нужен, – сказал Кальдер.

– Валяй, действуй! – выпалил Джерри. – Пригвозди мерзавца!

22

Кальдер отправился в Лондон во второй половине дня. К Хайгейт он добрался лишь к половине восьмого, но, несмотря на столь поздний час, решил все же попытать счастья в офисе Сэнди Уотерхаус. Он знал, что юристы частенько допоздна засиживаются на работе, и фортуна могла ему улыбнуться.

Она подняла трубку. Кальдер представился другом Джен, прибывшим в Лондон на пару дней и горящим желанием узнать, как та умерла. После нескольких попыток уклониться от свидания мисс Уотерхаус все же назначила ему встречу в девять вечера в своем офисе.

Кальдер оказался в небольшом мраморном вестибюле здания, где размещалась юридическое агентство, ровно в девять часов. Агентство было американским и именовалось «Трелони Стюарт». Кальдеру казалось, что он об этой конторе что-то слышал. Из вестибюля он позвонил Сэнди по телефону. У подруги Джен был приятный голос с легким американским налетом. Судя по тону, ей страшно хотелось его увидеть, поэтому Алекс был весьма удивлен, что к девяти пятнадцати она еще не появилась. Не появилась Сэнди и в половине десятого.

Воспользовавшись этим, он позвонил Нильсу, чтобы узнать, как идут дела. Тот оказался дома, смотрел по телевизору футбол. Судя по доносившимся словам комментатора, одной из играющих команд был «Челси». Нильсу удалось поговорить с Дереком Грейлингом, по словам которого, в группе деривативов дела шли просто великолепно. Год снова обещал быть рекордным. Они изыскивали все новые и новые способы обдирать своих клиентов, которые появлялись в изобилии. Самые крупные операции проводились с фондом «Тетон». Если верить Грейлингу, то Джен, так же как и сам Карр-Джонс, не имел к ним никакого отношения. С фондом работал только Перумаль. Каких-либо грязных слухов в связи с уходом Тессы Нильс не услышал. Это была обычная история: девица ушла из крупного инвестиционного банка в менее престижное заведение (в какой-то банк в Стокгольме) ради более высокого поста и гарантированных бонусов. Кальдер поблагодарил Нильса и попросил продолжать, несмотря на то, что тот не проявлял ни энтузиазма, ни оптимизма в связи этим расследованием – парень не верил, что удастся раскопать нечто новое.

Кальдер был разочарован. Если в группе деривативов что-то и происходило (в чем он ни на йоту не сомневался), то это было запрятано так глубоко, что Нильс не смог ничего узнать. Кроме того, Тарек, видимо, заблуждался, полагая, что Карр-Джонс и Тесса разругались.

В девять пятьдесят пять, когда Алекс был готов позвонить наверх и отменить встречу, дверь лифта открылась и из кабины вышла высокая стройная блондинка. Она огляделась по сторонам и, заметив его, виновато улыбнулась:

– Алекс? Простите за опоздание. Вам не следовало меня ждать.

– Все в порядке, – ответил Кальдер. – Засиживаетесь допоздна?

– Хотелось бы заканчивать пораньше. Но в последнее время это случается все реже и реже. Простите, я думала освободиться к девяти, но пришлось ждать комментариев из Чикаго. Однако полагаю, вам это совсем не интересно.

– Не хотите ли выпить бокал вина или чего-то еще?

– С удовольствием. Здесь за углом есть хорошее местечко. Пойдемте. Я вам покажу.

Местечко за углом оказалось небольшим и практически безлюдным. Кальдер взял у стойки два бокала белого вина и отнес к столику.

Сэнди была на удивление привлекательной: высокие скулы, ясные голубые глаза, непринужденная грация. Судя по облику, ей было лет тридцать или чуть меньше.

– Джен упоминала о том, что вы настоящий трудоголик.

– Да. Работы масса, – ответила Сэнди. – Здесь даже хуже, чем в Нью-Йорке. А там, как мне казалось, был полный завал. Но скоро все кончится.

– Вы возвращаетесь в Штаты?

– Я уеду из Лондона на следующей неделе, если будет закрыто дело, над которым сейчас работаю. После этого я на пару недель возьму отпуск, а затем снова примусь вращать нью-йоркские жернова. Я честно оттрубила здесь свои два года.

Кальдер почувствовал разочарование, что было по меньшей мере глупо.

– Джен трудилась изо всех сил. Не знаю, сколько раз мне приходилось ее поддерживать. Кстати, я должна была встретиться с ней в тот вечер, когда она…

Конец фразы повис в воздухе.

– В тот вечер, когда она умерла?

– Да. Джен хорошо меня понимала. Очень хорошо. Я думаю, что у нас обеих была самая скверная работа во всем Лондоне, и мы с наслаждением рыдали друг у друга на плече.

Светлые волосы упали на глаза Сэнди, но она не сделала попытки отбросить их со лба.

– Как вы познакомились?

– Мы с ней учились вместе в средней школе в пригороде Нью-Йорка. Мы одноклассницы, но особой близости в то время между нами не было. Когда меня перевели в Лондон, наш общий одноклассник посоветовал мне встретиться с Джен. Так она стала моей единственной подругой. За пределами родной фирмы «Трелони Стюарт», естественно. Мы с ней проводили вместе много времени.

– У нее в Лондоне было мало друзей, если я не ошибаюсь.

– Мало. И она никак не могла взять в толк почему. Я думаю, что Джен была достаточно общительным человеком, или, скажем, была таким раньше. Но после того как она приехала сюда, все изменилось. Я не знаю, что стало причиной этого: недружелюбные коллеги или ее ужасный босс.

– Джастин Карр-Джонс?

– Да. Он делал все, чтобы уничтожить ее уверенность в себе. Я не уставала твердить, что ей не следует терять веру в себя. Она была умницей, и общаться с ней было очень приятно. Иногда мне казалось, что Джен к моим словам прислушивается. Но затем работа снова повергала ее в уныние. Если бы я смогла встретиться с ней тем вечером, то она, возможно, не… Одним словом, вы понимаете.

– Я вовсе не уверен, что она покончила с собой, – вставил Кальдер.

– Что вы хотите этим сказать?

– А вы не догадываетесь?

– Не знаю, – вздохнула Сэнди. – В то время я тоже в это не поверила, но полиция провела дознание, и я была вынуждена согласиться с результатом.

– Почему вы вначале решили, что самоубийства не было?

– Я видела ее в последний уик-энд перед смертью. В воскресенье мы с ней ходили в кино. Иногда случается, что в воскресные дни я не работаю. Она очень резко отзывалась о Джастине… как там его. У нее имелся какой-то план мести, способный его по-настоящему уязвить. И Джен не терпелось привести этот план в действие. Она не казалась мне человеком, у которого не осталось никаких надежд.

Слова Сэнди очень заинтересовали Кальдера.

– Вы, случайно, не знаете, в чем заключался ее план?

– Нет. Она мне не сказала. Он имел какое-то отношение к этому парню из хеджевого фонда… ну, как его… французу, человеку, который обрушил евро.

– Его имя – Мартель? Жан-Люк Мартель?

– Точно.

– Она не говорила, какое именно отношение к нему имеет ее план?

– Нет. Во всяком случае, я этого не помню.

Итак, у Джен имелся план, способный доставить Карр-Джонсу серьезные неприятности. Кальдер припомнил их встречу в баре в Челси, когда он выразил сожаление о том, что у них нет рычагов воздействия на этого типа. В тот момент ему даже показалось, что его замечание породило у Джен какую-то идею. Она это отрицала, но что, если чутье тогда его не обмануло? Что, если она нашла какой-то способ прижать Карр-Джонса, так, как он прижал Кальдера и ее? В таком случае смерть Джен действительно явилась для Карр-Джонса, как сказал Перумаль, весьма своевременным событием.

Но какого рода давление она могла на него оказать? Это было нечто такое, что имело отношение к клиенту Перумаля Жан-Люку Мартелю. Но Нильс только что сообщил ему, что Джен, работая в группе деривативов, не занималась делами «Тетона».

– Я рассказала все это полиции, – прервала его размышления Сэнди. – Но они по-прежнему убеждены, что это самоубийство, не так ли? Так же как и коронер.

– Да. Кроме того, имелась предсмертное сообщение: «Прости, мам».

– Как страшно, наверное, получить подобное послание, находясь в тысячах километрах от дочери, – произнесла Сэнди. – Представляю, какой ужас испытала ее мать.

– Да. Женщина-детектив, с которой я говорил, проверяла мобильник Джен. Думаю, что обыкновенная записка на клочке бумаги показалась бы менее жестокой. В чем дело? Что случилось?

– «Прости, мам»… Джен написала бы «Прости, мама». «Мам» – это очень по-английски, а она, поверьте, была стопроцентной американкой.

Кальдер задумался. Он лихорадочно прокручивал в голове то, что сказала Сэнди.

– Вы хотите сказать, что тот, кто ударил ее по голове и вытолкнул из окна, мог набрать текст предсмертного сообщения? Да, это значительно проще, чем подделывать почерк в написанной от руки записке.

– А номер матери они могли легко найти в памяти телефона.

– Черт побери! – воскликнул Кальдер. – Но может быть, я не точно воспроизвел слова сообщения. Может быть, там было «Прости, мама», а не «Прости, мам»?

– Нет. Они мне это тоже сказали. Я тогда сразу подумала, что это довольно странно, но промолчала, так как посчитала, что это не важно.

– Да, если так, то заключение полиции и вердикт коронера явно ошибочны, – проговорил Кальдер. – Завтра я позвоню в полицию, чтобы уточнить.

– Дайте мне знать о том, что они скажут.

С этими словами Сэнди одарила его оценивающим взглядом, почувствовав который Кальдер ощутил двойственное чувство: с одной стороны, неловкость, а с другой – возбуждение. Эта женщина его явно притягивала.

– Я припоминаю, что Джен говорила о каком-то Алексе, – улыбнулась Сэнди. – Не вы ли были ее тайным бойфрендом?

– Боюсь, что нет. Мы вместе работали. Можно сказать, что после Карр-Джонса ее боссом стал я. Она еще могла называть меня Зеро.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Сэнди, и на нем появилось выражение разочарования и неприязни.

– О да. Она о вас говорила.

Перемена тона просто поразила Кальдера. Частично это было вызвано тем, что ему нравилась манера Сэнди держаться, но главным образом потому, что это свидетельствовало о том, как относилась к нему Джен.

– Надеюсь, она не считала меня таким же скверным типом, как Карр-Джонс?

– Не считала. Но вы обидели ее почти так же сильно.

– У нас были прекрасные отношения, – запротестовал Кальдер. – Джен утверждала, что впервые после приезда в Лондон ей стала нравиться работа.

– Да.

– Скажите, что она говорила?

– Ее уже нет, – ответила Сэнди, утратив остатки дружелюбия, – поэтому нет смысла развивать эту тему.

– Но я не понимаю, – не сдавался Кальдер. – Вы говорите, что я ее обидел, а я полагал, что мы друзья. Мне даже казалось, что я ей нравлюсь.

– О, она считала вас просто замечательным человеком, – сказала Сэнди. – Отличным парнем, классным, постоянно подбадривающим ее боссом. Вы ставили перед ней достаточно ответственные задачи. Джен говорила, что благодаря вам дела ее стали потихоньку налаживаться. А затем мерзавец заявил, что она с вами спит, и вы оставили ее один на один с этим обвинением.

– Оставил один на один?! – изумился Кальдер.

– Да, именно так, – с горечью произнесла Сэнди. – А если быть точным, то она сказала: «Свалил в мусорную яму». Когда она решила подать жалобу, вы ее отговаривали. Когда она захотела передать дело в суд, вы опять пытались ее отговорить. Одним словом, когда одному из мальчиков стала грозить опасность, все сомкнули против нее ряды. Вы не выступили на ее стороне. Вы не ушли с работы, позволив ей тянуть воз.

– Но это же не так. Я ушел из банка.

– Когда?

– После того как она покончила с собой, – негромко произнес Кальдер. – Или была убита.

– Значит, вот почему вы хотите доказать, что ее гибель не самоубийство? Хотите снять с себя вину?

– Но это же не так.

– Как бы то ни было, она мертва.

Кальдер начал протестовать, но Сэнди ему не позволила.

– Послушайте, не меня вам следует убеждать. – Она залпом допила вино и закончила: – Простите, но боюсь, что это дело до сих пор меня очень злит.

Кальдер тоже разозлился. Ему хотелось доказать этой женщине, что она ошибается, но понимал: в чем-то она права.

– Я могу идти? – спросила она, ставя бокал на стол.

– Конечно, – ответил Кальдер. Он был расстроен тем, что их встреча закончилась крахом. – Вы позволите поймать для вас такси?

– Полагаю, что смогу самостоятельно с этим справиться, – ответила Сэнди, взяв пальто и сумочку.

Кальдер не мог позволить ей так уйти.

– Сэнди…

– Да? – обернулась девушка.

– Возьмите это и позвоните, если что-то придет вам в голову. – С этими словами он вручил ей свою карточку, которую она, немного поколебавшись, все же взяла. – Мы познакомились только что, но я хочу, чтобы вы мне верили. С Джен поступили очень плохо. Я не знаю точно, что произошло, но сделаю все, чтобы тот, кто в этом виноват, не остался безнаказанным.

– Чувство вины, – холодно глядя на него, произнесла Сэнди. – Не более того. Чувство вины. Оно присуще всем нам. Мы ей не помогли, Алекс. Или Зеро, или как вас там… И мы теперь не в силах что-либо изменить.


Кальдер взирал на величественные колонны одного из самых старых и почтенных клубов для джентльменов на противоположной стороне улицы. Сам он стоял у окна конференц-зала небольшого, но роскошного отделения банка «Блумфилд-Вайс» на Сент-Джеймс. Шансы на то, что кто-то из членов клуба станет вести дела в «Блумфилд-Вайс», равнялись нулю, но несколько лет назад руководство банка решило, что данное место весьма подходит для ведения приватных операций.

Штаб-квартира «Блумфилд-Вайс» для ведения международных операций подобного рода находилась в Цюрихе, банк имел отделения во всех главных офшорах – в Люксембурге, на острове Джерси, в Монте-Карло, на Бермудских островах, в Нассау и Майами, – служивших воротами для увода латиноамериканских денег. Кальдер имел туманное представление о том, кто является клиентами этих отделений. Это могли быть те, кто считал себя слишком богатым, чтобы пользоваться теми же банками, что и люди с улицы. Это могли быть международные финансовые кочевники, не имевшие постоянного обиталища, делавшие деньги в разных странах и нигде не платившие налоги. Клиентами этих отделений были и покупатели самых разных экзотических продуктов, которые им поставлял банк «Блумфилд-Вайс». В число этих покупателей входили и хеджевые фонды. Кальдер решил, что настало время узнать несколько больше о Жан-Люке Мартеле и хеджевом фонде «Тетон».

Утром он позвонил детективу-констеблю Невилл. Кальдеру довольно скоро удалось уговорить ее проверить, как написано в сообщении ключевое слово – «мам» или «мама». Оказалось, что написано было «мам». Детектив-констебль с интересом выслушала о том, что Джен не могла направить послание матери с таким обращением. Но когда он попросил ее возобновить расследование, она осталась непоколебимой. Однако все же сделала пометку в файле, хотя и заявила при этом, что для нового открытия дела достаточных оснований пока не имеется. Пробыв в Англии более года, Джен вполне могла усвоить английскую манеру речи.

У Кальдера мелькнула надежда, когда детектив-констебль произнесла слово «пока». Это означало, что она прислушалась к его словам. Более того, Кальдеру казалось, что он уже смог убедить ее, по крайней мере наполовину. Из предыдущих бесед он понял, что для того, чтобы убедить ее полностью, следует поговорить с ее боссом.


– Как дела, Зеро?

Кальдер обернулся и увидел перед собой высокого энергичного мужчину с зачесанными назад и начинающими редеть светлыми волосами, одетого в безупречный двубортный костюм.

– У меня все отлично, Фредди.

– Страшно рад тебя видеть, – сказал Фредди, разливая по чашкам кофе. – Тебе повезло, что ты меня здесь застал. Этим утром я вернулся из Цюриха, а завтра улетаю в Нью-Йорк.

Лангхаузер и Кальдер, начиная свою деятельность в банковской сфере, проходили обучение по одной и той же программе. В то время они были не очень близки, но пребывание в общей группе все же создавало атмосферу товарищества, которая сохранилась, несмотря на все карьерные взлеты и падения бывших однокашников. Это было своего рода сообщество взаимной лояльности – сеть не просто коллег, а друзей, которые когда-то вместе страдали, а теперь играли в одной команде. Кальдер позвонил Лангхаузеру на всякий случай, особо не надеясь, что тот окажется в городе. Но он знал, что если просит об услуге один из однокашников, то его по крайней мере следует выслушать.

– Сколько же лет прошло с тех пор? – спросил Фредди. – Семь?

– Почти восемь.

– Неужели? Я слышал, что ты сбежал с корабля. Это так?

– В прошлом году. И должен сообщить, что за пределами «Блумфилд-Вайс» жизнь тоже существует.

– Какая приятная новость! – воскликнул Фредди. Кальдер вспомнил, насколько раздражающей была его манера смеяться, причем часто без всякого повода.

Фредди быстро расставил чашки. Было видно, что он спешит.

– Я не отниму у тебя много времени. – Кальдер сел в кресло. – Насколько я знаю, ты ведешь дела с хеджевыми фондами?

– Верно, – ответил тот. – После того как фондовые рынки получили такую взбучку, хеджевые фонды стали у наших клиентов все более популярны. Можно сказать, что за последние пару лет я приобрел некоторый опыт работы с ними. Стал своего рода экспертом.

– Тебе известно что-нибудь о фонде «Тетон»?

Фредди в ответ лишь улыбнулся.

– Считаю твою улыбку подтверждением.

– Всего лишь год назад я к нему бы не прикоснулся. Жан-Люк Мартель – парень толковый, но я думал, что он чрезмерно рискует. Кроме того, пара его инвесторов вызывают некоторое сомнение. Но после того как он обрушил евро, каждый возжелал получить от него хотя бы крошечный кусочек. И если люди хотят покупать, то кто я такой, чтобы их останавливать?

– Ты нашел для него инвесторов?

– Сделал парочку. Продолжаю работать в этом направлении. А если честно, то я его крупнейший клиент. Собираюсь в следующем месяце инвестировать три сотни миллионов.

– Три сотни! Ничего себе! И чьи же они?

– Ты же знаешь, что это закрытая информация. Но к чему эти вопросы? Может быть, с фондом «Тетон» что-то не так? Есть нечто такое, что мне следовало бы знать?

– Пока я ни в чем не уверен, но именно это намерен выяснить, – ответил Кальдер.

– Собираешься инвестировать? – оживился Фредди. – Если так, то учти – они не идут на прямые контакты. Я мог бы для тебя что-нибудь устроить, но инвестиции должны быть как минимум миллион долларов.

Попытка превратить любую встречу в торговую операцию являлась характерной чертой всех трейдеров «Блумфилд-Вайс», но Кальдер не мог Фредди в этом винить. Тем более что желание инвестировать могло служить хорошей легендой прикрытия.

– Да, я хочу где-нибудь разместить свои потом и кровью заработанные шиллинги, – сказал он.

В глазах Фредди мелькнул завистливый огонек – оказывается, у одного из его однокашников имеется миллион свободных баксов, которые тот готов вбросить в хеджевый фонд.

– Ты трейдер, и тебе известно, на какие риски идет Мартель.

– Со стороны это всегда крайне трудно оценить. Ты сказал что-то о вызывающих сомнение инвесторах…

– Да. Первоначальным спонсором фонда был «Шалмэ» из Женевы. Множество хеджевых фондов продают себя инвесторам за пределами США, где нет таких законодательных ограничений.

– Понимаю. И «Шалмэ» вызывает какие-то сомнения?

– Не столько «Шалмэ», сколько некоторые из его клиентов. У «Шалмэ» очень серьезные позиции в Латинской Америке, и, кроме того, они работают с деньгами Восточной Европы. Как тебе известно, швейцарские банки за последние десять лет стали значительно более осмотрительны в выборе клиентов. Но «Шалмэ», как мне кажется, не идет в общем потоке.

– Итак, ты полагаешь, что в фонде «Тетон» могут быть наркоденьги?

– Источники поступления средств определить невозможно. Но я знаю одного-двух крупнейших инвесторов, которые совершенно определенно вызывают подозрение. Это семья Зеллер-Монтанез в Мексике и Михайло Бодинчук.

– Бодинчук?

– Украинский миллиардер. Банки, нефть, оружие, алкоголь и алюминий. Это легальный бизнес. Кроме того, он ведет масштабную торговлю наркотиками и контролирует проституцию. Говорят, что он руководит своим бизнесом несколько нетрадиционными методами. Мы предпочитаем держаться от него подальше.

– Если даже «Блумфилд-Вайс» к нему не прикасается, то это и вправду плохой парень.

Фредди, не уловив сарказма, продолжил:

– Мы не ведем дел и с семейством Зеллер-Монтанез. Несколько лет назад они были замешаны в скандале, связанном с отмыванием денег. В наше время, как я сказал, следует быть крайне осторожным.

– Является ли кто-нибудь из этих людей активным членом фонда «Тетон»?

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу знать, могут ли они прямо влиять на то, что там происходит?

– Сомневаюсь. Эти парни, после того как их деньги добрались до Швейцарии и стали считаться легитимными, проводят весьма консервативную инвестиционную политику.

– Понимаю. Спасибо, Фредди. – Кальдер поднялся с кресла. – Похоже, здесь для меня открываются неплохие возможности. Я тебе позвоню.

Фредди вручил Кальдеру свою визитку и сказал:

– Подумай об этом. Если ты сможешь выкроить миллион, я впихну тебя в фонд.

Кальдер вышел из кабинета Лангхаузера и двинулся по улице Сент-Джеймс к станции подземки «Грин-парк». Его телефон подал сигнал. Звонил Мэтт.

– Послушай, Зеро, у меня мало времени, – прошептал Мэтт. До Кальдера доносился хорошо ему знакомый шум торгового зала.

– Давай.

– Нильс сказал, что ты интересуешься тем, что происходит в группе деривативов.

– Да.

– Что-нибудь о Джен? И о Тессе Трю?

– Именно.

– Пару месяцев назад я встретил в пабе старых дружков по Оксфорду. Не знаю, помнишь ли ты, но я учился там одновременно с Тессой. Я ее едва знал, но некоторые из этих парней были с ней хорошо знакомы. Их страшно изумляло, что скромная девица после переезда в Лондон превратилась в оторву блондинку. Один из старых дружков спросил у меня, что с ней произошло в «Блумфилд-Вайс». Я сказал, что не знаю и мне лишь известно, что в прошлом году она уволилась. Парень рассказал, что видел ее после этого и она была вне себя от ярости. Он тогда спросил, почему она бросила «Блумфилд-Вайс» ради какого-то грошового заведения в Швеции. Тесса ответила, что была готова на все, лишь бы побыстрее сбежать. Ей действительно не терпелось убраться из Лондона. Мой приятель поинтересовался почему, но она не сказала.

– Не упоминала ли она Карр-Джонса?

– Нет. Мой приятель в любом случае не знал, кто такой Карр-Джонс. Он сказал, что Тесса просто сменила тему. Но парень не сомневается: там что-то случилось. Что-то очень серьезное.

– Ведь она ушла вскоре после смерти Джен, не так ли?

– Да. Примерно в то время.

– Спасибо, Мэтт.

– Не стоит благодарности.

Направляясь в подземке в Хайгейт, к Энн, Кальдер обдумывал то, что услышал от Мэтта. Нильсу никогда не удастся узнать, что происходит внутри группы деривативов, однако Тессе это могло быть известно. И если она действительно покинула «Блумфилд-Вайс» в ярости, то могла бы ему все рассказать.

От одной мысли, что придется встретиться с Тессой, у него мурашки пробежали по коже. Но, приехав в Хайгейт, он сразу же влез в сеть, нашел все основные банки и позвонил в Стокгольм по указанным телефонам. Он просил соединить его с отделом деривативов.

При третьей попытке ему повезло.

– Могу ли я поговорить Тессой Трю? – спросил он у ответившего ему на шведском языке мужчины.

– Одну минуту, пожалуйста.

Кальдер взял себя в руки. Он знал, что это будет нелегко.

– Тесса Трю.

– Привет, Тесса. Как поживаешь?

Она сразу узнала его голос.

– Это ты, Зеро?

– Да, я. Как идут дела?

– А тебя это интересует?

– Завтра я буду в Стокгольме, – сказал он, игнорируя ее сарказм.

– Только не говори, что тебе не терпится встретиться со старой подругой, – фыркнула Тесса.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– А мне этого не требуется, поэтому гуд-бай.

– Постой! Мне надо потолковать с тобой до того, как я обращусь в полицию.

Молчание. Наконец Тесса подала голос:

– И о чем же ты будешь говорить в полиции?

– Именно это я и хочу с тобой обсудить.

– Мне нечего с тобой обсуждать.

– Встретимся завтра. В семь вечера. Бар в «Гранд-отеле». О'кей?

– Нет.

– Как тебе угодно. Я там буду. И если не увижу тебя, то немедленно вылечу в Лондон и встречусь с полицейскими. Ты же знаешь, что внутри ЕС действует положение об экстрадиции.

Телефон умолк, а Кальдер снова вошел в Интернет, чтобы заказать билет в Стокгольм.

23

Из окна «Гранд-отеля» открывался отличный вид на гавань, старый город и королевский дворец. Особенно великолепен он был летом, но и в ясный зимний полдень оставался по-прежнему прекрасным. Однако в семь вечера, в дождь, когда гигантские, едва успевшие растаять капли падали с неба, никакого вида не существовало. В роскошном, но в то же время по-шведски элегантном помещении бара было тепло. Кальдер обежал взглядом посетителей. Тессы нет.

Его вовсе не удивило то, что у нее было же столь же мало желания говорить с ним, как и у него с ней. Но он все же надеялся, что она придет, хотя бы с целью выяснить, что ему известно. Полет, пусть даже в самом дешевом классе, из аэропорта Станстед был слишком долгим и дорогим путешествием ради простой выпивки. Кальдер прикончил джин с тоником и, поймав взгляд официанта, заказал еще один. К его столику подошла женщина с мышиного цвета волосами и очками на носу.

– Я могу получить то же, что и ты?

– Тесса? Я тебя не узнал.

На ней был темно-синий деловой костюм, скорее скрывавший, а не подчеркивавший достоинства ее фигуры. Цвет волос Тессы, так же как и ее макияж, претерпели радикальные изменения, а контактные линзы исчезли. Безвольный подбородок, правда, остался на месте, а если посмотреть на нее внимательнее, то можно было понять, что она собой представляет. Тем не менее однажды ей удалось обвести его вокруг пальца.

– Значит, ты тоже ушла из «Блумфилд-Вайс»?

– Верно.

– Более высокое жалованье? Гарантированные бонусы?

– Ты сказал, что обратишься в полицию, – наклонившись вперед, сказала она. – В связи с чем?

– А ты как полагаешь?

– Не надо со мной играть, – произнесла Тесса с металлом в голосе. – Либо ты мне говоришь, либо я ухожу.

– Я думаю, что год назад Джастин Карр-Джонс убил Дженнифер Тан, но готов поверить, что ты к этому не имеешь отношения.

– Боже! По-моему, ты полностью утратил контроль над своими фантазиями.

Ему показалась, что девица почувствовала облегчение, а ее тревога исчезла.

– Неужели ты считаешь, что я могу обратиться в полицию по какому-то иному вопросу?

– Миновал год. У тебя нет никаких доказательств. Я не настаивала на своем иске к тебе. Ничего из твоей затеи не получится.

– Ты уверена?

Тесса некоторое время продолжала смотреть ему в глаза, но металл в ее взгляде исчез. Она пробурчала нечто невнятное и поднесла бокал к губам.

– Что? Я не расслышал.

– Я сказала, что прошу прошения за то, что тогда сделала, – сказала она с придыханием. – Это, наверное, худший поступок в моей жизни.

Кальдера признание Тессы несказанно изумило, но желания спорить с ней у него почему-то не возникло.

– А как насчет Карр-Джонса? Что произошло между вами?

– Это случилось год назад и стало моим прошлым. Я об этом забыла… или стараюсь забыть.

– Год не такой уж и большой срок.

– Мне нечего тебе сказать, – покачала головой она.

– Брось, Тесса. Ты извинилась за то, как поступила со мной. Хорошо. Я принимаю твое извинение. Все забыто. Мне нужна не ты, а Карр-Джонс. Он наверняка сделал нечто такое, что тебя потрясло. Итак, почему ты ушла?

Тесса прикусила нижнюю губу и подняла глаза на Кальдера. Ее самоуверенность исчезла. Немного помолчав, она ответила:

– Я считала, что смогу справиться с Джастином. Мы с ним успешно работали в Токио, у меня все получалось и в Лондоне. Ему нравилось третировать меня как дурочку-блондинку, но я-то знала, что вовсе не дура. Он это тоже знал, но ни за что не хотел признавать. Джастин совершенно не понимает женщин или, вернее, отношений между мужчинами и женщинами. Я извлекала из этого пользу. Он полагал, будто понимает меня, и свято верил, что я совершаю удачные сделки лишь благодаря тому, что оказываю клиентам сексуальные услуги. Он никак не желал взять в толк, что я действительно хорошо знаю свою работу. Но он давал мне хорошие бонусы, и я считала, что манипулирую им больше, чем он мной.

Операции Джастина иногда проходили на грани фола, однако он считал – и был, видимо, прав, – что это один из ключей к успеху. В операциях подобного рода он мне доверял. Ничего незаконного, но некоторые могли посчитать наши действия неэтичными.

– Как, например, обвинение меня в изнасиловании? – спросил Кальдер.

– Да. Я с самого начала считала, что это неправильно, но тем не менее пошла на провокацию. Одним словом, примерно такие действия.

– Продолжай.

– Джен ни в чем не сумела разобраться. Она не понимала Джастина и считала, что с ним надо сражаться. Странно, что такая умная девушка повела себя так тупо. Джастин по отношению к ней вел себя просто ужасно. Он знал, как ее унизить, как убить в ней чувство уверенности. Джен не имела понятия, что следует делать.

– И тебе ее не было жаль?

– Если честно, нет. Особенно тогда. Она была святее папы в своих воззрениях на то, как коллеги должны относиться к женщинам. Я же считала, что женщина может прекрасно преуспеть, если сумеет приспособиться к окружению. Такие, как Джен, считают, что окружение должно приспосабливаться к женщинам. Но мир устроен по-иному. Ему следовало бы измениться, но этого не происходит.

– И затем она погибла.

– Да, Джастин сделал ее жизнь невыносимой, и она покончила с собой… – Тесса ощупью достала из сумочки сигарету и закурила. Кальдеру показалось, что ее руки слегка трясутся. Она сделала пару медленных, глубоких затяжек, словно пыталась выиграть время, для того чтобы снова взять себя в руки. – Это помогло мне осознать, что я делала все не так. Что из того, что мой бонус за тот год составил полмиллиона долларов? Джен вела игру не по правилам Джастина, и ее наказали. Она потеряла жизнь. В подобные игры я играть не желала.

– Ты не ощущала своей вины?

– В каком-то смысле да, ощущала. Непосредственно ей во вред я ничего не сделала, но подставила тебя, чтобы Джастину было легче ее дискредитировать. После того как Джен умерла, я не могла прийти в себя. Я должна была полностью изменить свой стиль работы, что означало смену места службы. Поэтому я ушла.

– Ты ждешь, что я поверю, будто ты стала совсем другой женщиной? – спросил Кальдер с изрядной дозой цинизма в голосе.

– Ты можешь верить во что тебе заблагорассудится, – ответила Тесса. – Это меня совершенно не трогает. Но по правилам Джастина я больше не играю. Возможно, я зарабатываю чуть меньше, но свою работу по-прежнему делаю хорошо. И что самое главное – могу жить собственной жизнью.

– Хмм… – Кальдер не был ни в чем уверен, но волосы и очки говорили о том, что произошедшие в ней изменения подлинны, что это вовсе не маска на один вечер. – Но почему Карр-Джонс и ему подобные ведут себя таким образом? Да, он сумел доказать, что способен раздавить Джен, но зачем ему это понадобилось?

– Он ненавидит женщин, особенно умных.

– И ты знаешь почему?

– Возможно. Он привык разговаривать со мной ночами, когда бывал в подпитии. Джастин ненавидит мать. Когда он рос, она постоянно крутила романы и до сих пор никак не успокоится. Его отец – железнодорожный служащий в Уэллсе. Ты это знаешь?

– Нет.

– Как бы то ни было, но она втаптывала его в грязь. Водила шашни на глазах сына и мужа. Думаю, что Джастин унаследовал свою безжалостность от матушки. Так же как и ум.

– Похоже, они вполне стоят друг друга.

– Возможно, – кивнула Тесса.

– У него есть какие-нибудь подружки?

– Насколько я знаю, нет. Но ему нравится секс. Я думаю, что он предпочитает за него платить. Тебя интересует, почему я к нему так прилипла?

– Подобный вопрос у меня, надо признаться, возникал.

– Все очень просто. Джастин блестяще работает. Он восходящая звезда, и я считала, что он прихватит меня с собой. В то время я не осознавала, что цена этому может оказаться слишком высокой.

Кальдер вдруг ощутил, что начинает испытывать к Тессе сочувствие. По крайней мере девушка стала задавать себе трудные вопросы. В «Блумфилд-Вайс» работало множество людей, которые никогда не достигали этой фазы.

– Ты слышала о том, что случилось с Перумалем?

– Да, слышала.

– Думаю, несчастного случая не было. Мне кажется, это имеет отношение к смерти Джен.

– И каким же образом ты пришел к подобному заключению? – не скрывая своего скептицизма, спросила Тесса.

Кальдер рассказал о визите индуса в Норфолк, а также передал ей слова Сэнди Уотерхаус о том, что у Джен якобы был какой-то план отомстить Карр-Джонсу и что план этот имел отношение к хеджевому фонду «Тетон». Он сказал, что текст предсмертного сообщения мог быть составлен не самой Джен, а ее убийцей – человеком, услуги которого оплатил Карр-Джонс.

Тесса слушала Кальдера очень внимательно. Когда он закончил, она сказала:

– Но у тебя же нет никаких доказательств.

– Нет, – согласился Кальдер. – Но может быть, тебе что-то известно о проблемах, которые могли возникнуть у Карр-Джонса с фондом «Тетон»?

– Джастин никогда не вел дел с этим фондом напрямую. С «Тетоном» работал только Перумаль. Каким-то образом он ухитрился заполучить эту позицию.

– О'кей. Поговорим в таком случае о Перумале. Были ли у него какие-нибудь разногласия с фондом? Споры? Дискуссии? Один словом, нечто такое, что могло вызвать подозрения.

Тесса докурила сигарету и обвела взглядом посетителей. Пианист наигрывал какую-то мелодию из репертуара Синатры.

– Да, – сказала она наконец. – Думаю, что нечто подобное имело место.

– Расскажи.

Тесса взглянула на него, явно не зная, как поступить, затем заговорила:

– Ты помнишь, как за год до этого «Тетон» играл на понижение с государственными облигациями Италии?

– Естественно, помню. Я тоже это делал и, прежде чем бросить затею, пару раз оказался в минусе. Пресса обвинила Мартеля в том, что он вынудил Италию выйти из зоны евро.

– Значит, так. Мартель и «Блумфилд-Вайс» провели крупную операцию с деривативами. Это были так называемые облигации ИГЛОО. Операция была очень рискованная. В том случае, если бы «Тетон» провел ее как надо, навар мог оказаться огромным. А если нет, произошла бы катастрофа. Перумаль разрулил ситуацию.

– Как получилось, что я ничего об этом не знал? – спросил Кальдер. – Я же занимался тем, что работал против него.

– Перестань, Зеро. С каких это пор наша группа сообщала твоей, чем мы занимаемся?

– Да, думаю, ты права.

– Как бы то ни было, рынок работал против Мартеля, по крайней мере первоначально. Мартель лишь стал играть крупнее. Мы в качестве вознаграждения должны были получить десятки миллионов. Но когда дело дошло до ежемесячной переоценки, то облигации ИГЛОО оценили. Ты знаешь как?

– Нет, не знаю.

– В девяносто восемь с половиной. А это означало, что потери фонда «Тетон» составили всего полтора процента.

– Ты считаешь, что цифра должна была быть ниже?

– Да. Примерно на тридцать пунктов.

– И кто проводил ревальвацию?

– Перумаль.

– И какие потери означали эти тридцать процентов?

– Если я не ошиблась в расчетах, примерно триста миллионов долларов.

– Три сотни миллионов! – Кальдер немного помолчал, переваривая информацию. – Если кто-то узнал, что группа деривативов помогла клиенту скрыть такие гигантские потери, «Блумфилд-Вайс» захлебнулся бы в дерьме, а карьере Карр-Джонса пришел бы конец. Как ты считаешь, он знал, что проделал Перумаль?

– Возможно, – ответила Тесса. – Но это было вовсе не очевидно. Структура облигаций ИГЛОО дьявольски сложна, и я уверена, что ни один из членов группы в нее не вникал. Мне, однако, было любопытно, и я проделала свой расчет, как говорят, на обрывке газеты. У меня получилось тридцать пунктов. Расчеты были непростые, и я могла ошибиться. Так что тридцать пунктов – всего лишь оценка. Но я не сомневаюсь, что цифра была значительно больше, чем те полтора процента, которые Перумаль запихнул в систему.

– А сам Карр-Джонс мог сделать перерасчет?

– О да, – кивнула Тесса.

– Не мог ли он приказать Перумалю вставить эти цифры?

– Мне это неизвестно, – немного подумав, ответила Тесса. – Может быть, он так и сделал. Но скорее всего он заметил это несоответствие позже и, заметив, не захотел задавать вопросы. Такое поведение для него более типично.

– А как ты думаешь, не могла ли узнать об этом Джен?

– Не знаю, каким образом… – задумчиво произнесла Тесса. – Она ушла из группы до того, как мы приступили к этой операции. Если, конечно…

– Если, конечно, – что?

– Если ей не сказал об этом Перумаль.

– Но с какой стати он мог это сделать?

– Не знаю. За пару дней до гибели Джен я услышала нечто очень странное. Час был поздний, и торговый зал был почти пуст. Перумаль, сидя за своим столом, говорил с кем-то по мобильнику. Он был возбужден. Настолько возбужден, что не заметил, как я прохожу мимо него. Я слышала, как он сказал: «Джен, умоляю, не делай этого. Я очень сожалею, что сказал это тебе». Затем, увидев меня, он выключил телефон, не закончив разговора.

– Чего, по твоему мнению, он умолял ее не делать?

– Как ты понимаешь, в то время меня снедало любопытство. После того, как несколько дней спустя Джен прыгнула из окна, я решила, что он умолял ее не делать этого. Или просил отозвать иск. Но и то и другое уже тогда казалось мне странным. Почему он вообще стал с ней говорить? Перумаль и Джен были достаточно дружны в рабочее время, но особой близости между ними не было. Не могу представить, что Перумаль был тем человеком, к которому обратилась бы Джен, замышляя самоубийство. А фраза «Я очень сожалею, что сказал это тебе» вообще не имела смысла.

– До данного момента, – произнес Кальдер. – Если Джен каким-то образом вынудила Перумаля признаться в его калькуляции и решила использовать эту информацию против Карр-Джонса, то Перумаля ожидали неприятности, и очень серьезные. Опасаясь страшных для себя последствий, он запаниковал и стал пытаться уговорить ее забыть все то, что он ей сказал.

– Это было так же опасно и для Джастина. Как ты заметил, откройся все – и ему пришел бы конец.

– Может быть, Джен требовала, чтобы он согласился с ее иском?

– Если она так поступила, то это была большая глупость, – сказала Тесса.

– Потому-то теперь она мертва?

– Именно.

Официант спросил, не желают ли они повторить, но Кальдер не слышал вопроса. Его мозг работал в бешеном ритме.

– Перумаль, естественно, смог уловить связь, – сказал он. – Именно поэтому смерть Джен вызвала у него подозрения.

– И поэтому он отправился к тебе.

– Но почему он ждал целый год? И почему его убили сейчас?

– Возможно, потому, что он сейчас решил обратиться в полицию в связи со своими подозрениями, – высказала предположение Тесса.

– Или попытался шантажировать самого Карр-Джонса.

Неудивительно, что Перумаль, по словам его жены, сильно нервничал. Но почему он ничего не сказал, когда приезжал в Норфолк? Глупец. Если бы он это сделал, то мог остаться в живых.

– Боже, – передернув плечами, сказала Тесса. – Как же я рада, что ушла оттуда!

– Ты слышала когда-нибудь о Михайло Бодинчуке? – спросил Кальдер. – Или о семействе Зеллер-Монтанез?

– Нет. А я должна была о них слышать?

– Это инвесторы фонда «Тетон». Они могут быть нечисты на руку.

– Ничего о них не знаю, – покачала головой Тесса и, нахмурившись, продолжила: – Может быть, твое воображение разыгралось не так сильно, как я предполагала. И это меня беспокоит.

– Так и должно быть. Карр-Джонс, убив двоих, вышел сухим из воды.

– Да… И что же ты намерен предпринять?

– Обращусь в полицию. Или в УФУ.[8]

– О… – протянула Тесса, поерзав на стуле.

– Ты ведь согласишься с ними поговорить?

– Не уверена, Зеро.

– Но почему нет? – Подняв на нее взгляд, Кальдер сразу понял причину отказа. В ее глазах он увидел страх. – Перестань, Тесса. Ты просто обязана с ними встретиться.

– Ничего я не обязана. Как ты сказал, умерли два человека, и у меня нет ни малейшего желания стать третьей. Или четвертой, – добавила она, со значением посмотрев на Кальдера. – Я ухитрилась уйти из «Блумфилд-Вайс», не сделав Джастина своим врагом. И не хочу превращать его во врага сейчас. Особенно сейчас.

– Что?

– Ты все слышал. Я не стану разговаривать с полицией. И ни с кем другим – тоже, – твердо заявила Тесса.

– Но как в таком случае прикажешь понимать твои слова о том, что ты изменилась? Тебе предоставляется возможность компенсировать зло, которое ты причи…

– Послушай. Я рада поделиться с тобой всем, что мне известно. Я перед тобой в долгу. Ты можешь делать с этой информацией что угодно. Лично я надеюсь, что ты сможешь прижать мерзавца. Но я не могу позволить себе все поставить на карту, выступив против Джастина. Джен это сделала. Перумаль это сделал. Я этого делать не стану.

– Но это же трусость, Тесса!

Она раздавила сигарету в пепельнице и поднялась со стула.

– Ты, если тебе так нравится, можешь рисковать жизнью. Можешь даже позволить себя убить. Я же этого делать не намерена. Спасибо за выпивку, Зеро. – С этими словами она вышла из бара.

24

– Налить ли тебе чего-нибудь, дорогой?

Мартель вытянул свои длинные ноги к янтарным огням камина и, послав супруге улыбку, сказал:

– Чуть-чуть арманьяка, mon ange.

Он следил за тем, как жена наливает в бокал дорогую золотистую жидкость из графина. Это был приобретенный на аукционе арманьяк 1914 года. Налив себе стакан минеральной воды, она села рядом с ним.

На ней было простое, но безумно дорогое черное платье, а под ее роскошными медового цвета волосами едва заметно поблескивали серебряные, с жемчугом серьги. Боже, до чего же она красива! Супруги только что вернулись с приема, на котором проводился сбор средств для Национального музея дикой природы. Проходило это все на одном из самых известных в Джексон-Холл ранчо. Черил была там самой потрясающей женщиной, затмив двух старлеток из Голливуда и трех элитных блондинок. Но больше всего Мартеля изумляло то, что жена, похоже, этого не замечала.

– Боже, до чего же это было скучно! – вздохнула она, прижимаясь к мужу.

– Не знаю, не знаю, – ответил Мартель. – Там было несколько весьма серьезных людей.

– Да. Но эти люди толкуют только о деньгах и о том, что на них можно купить.

– Но это необязательно. Они беседуют о путешествиях. Культуре. Благотворительности. И иногда о своей работе.

– Однако речь у них, как правило, идет о модных местах, где они побывали, знаменитостях, в обществе которых они удили рыбу, полетах в Сан-Франциско на личных самолетах только для того, чтобы послушать оперу, и о крупных сделках, которые они заключили. Даже благотворительность для них своего рода соревнование. Кто больше отвалит.

– Ты не права, mon ange, эти люди очень щедры. Так же как и мы. Может быть, ты хочешь, чтобы я перестал давать деньги на музей? В прошлом году я выделил для него миллион долларов.

Сделал он это только потому, что Черил была членом совета. Неужели она не способна оценить его щедрость?

– Совсем нет, дорогой, – ответила жена, целуя его в щеку. – Я думаю, что это был замечательный поступок. Но мне кажется, что этим нельзя хвастаться.

Мартелю же вечер понравился. Все, кроме Черил, были в элегантных одеяниях в стиле Среднего Запада. Мартель считал, что он прекрасно смотрится в ковбойских сапогах и стетсоновской шляпе. Находясь в Джексон-Холл, Жан-Люк любил носить ковбойский прикид. Во время вечеринки он с радостью рассказывал всем желающим о своих итальянских достижениях и получил истинное удовольствие от беседы с настоящей голливудской кинозвездой. Мартель был убежден, что дама, обладавшая самой большой грудью среди всех сидевших за столом женщин, с ним заигрывала. Мартель проигнорировал все ее авансы. Но тем не менее ему было приятно, что он не остался незамеченным.

– Как прошла вечеринка у Дениз? – спросил он жену – та лишь днем вернулась из Нью-Йорка, где накануне вечером отмечала тридцатилетие своей подруги.

– Это было весело. Все гости держались очень естественно. Настоящие люди.

Мартель на ее слова не отреагировал. Черил летала обычным рейсом, несмотря на то, что в длинном ряду других самолетов на бетонной площадке аэропорта Джексон-Холл стоял его личный «фалькон». Настоящие люди, как известно, не летают за тысячи километров на собственном самолете лишь для того, чтобы повеселиться на вечеринке.

Черил склонилась к нему и потерлась губами о его губы. Он ощутил легкое давление ее тела, уловил аромат ее духов, почувствовал, как ее язык, словно дразня, пытается отыскать дорогу в его рот. На какой-то миг к нему пришло вожделение, и он притянул жену к себе. Но им тут же овладели сомнения. Кого еще Черил целовала вчера? С кем она встречалась в Нью-Йорке? Мартель отстранился и выпрямился. Черил соскользнула на его колени.

– Жан-Люк? В чем дело, дорогой? – спросила она, прикасаясь к его щеке.

Ее лицо, которое он так любил, казалось встревоженным, и у него возникло сильное искушение спросить: «Есть ли у тебя любовник? Любишь ли ты меня?»

Но Жан-Люк боялся, что не получит прямого ответа, а лишь рассердит ее.

– Прости, mon ange, – сказал он. – Все хорошо.

– Но что-то должно быть, дорогой. Возникли новые проблемы в фонде?

Мартель закрыл глаза и кивнул. Это был самый простой ответ.

– На тебя давит постоянный стресс. Тебе надо ко всему относиться чуть-чуть легче. Отдохни несколько дней. Устрой себе месячный отпуск.

– Рынок никогда не отдыхает, – ответил Мартель. – И сейчас на нем происходит очень много событий. Слишком много. Как всегда.

Черил поднялась и отошла от него. На ее лице можно было увидеть одновременно печаль и раздражение.

– Это плохо для тебя, и это плохо для нас. И мы должны что-то предпринять, – произнесла она.

– Я, пожалуй, отправлюсь в постель, – сказал, поднимаясь, Мартель.

– Не пытайся сбежать от меня подобным образом, – неожиданно жестко произнесла Черил.

Мартель никак не отреагировал на ее слова, и она схватила его за руку.

– Я же сказала, не пытайся убежать от меня. Нам надо поговорить, Жан-Люк.

Мартель повернулся к ней лицом (он уже не мог контролировать свой гнев) и сказал:

– Вам, американцам, просто необходимо все обсуждать, не так ли? Все анализировать. Боюсь, Черил, что разговорами это не исправить.

– И что же для этого требуется? – Ее глаза теперь пылали гневом.

– Лояльность. Доверие.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. – Мартель отвернулся, опасаясь, что в ярости может наговорить лишнего.

Она снова схватила его за руку.

– Ты должен сказать, на что намекаешь. Ты меня в чем-то обвиняешь?

Мартель грубо стряхнул ее руку и зашагал в спальню.

– Ты не сможешь убежать, Жан-Люк! – крикнула она ему вслед.

Значительно позже, когда они лежали в постели спиной к спине, разделенные холодной стеной молчания, Мартель думал о том, что сказала Черил. Она права, он не смог бы убежать. Ему следовало это понять. Его одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, он был в ярости, оттого что она, возможно, ему изменила, а с другой – ему отчаянно хотелось вновь завоевать ее любовь. Больше всего его мучила неопределенность. Даже не мучила – убивала. Он не знал, обманывает его жена или нет. Но он не мог делать вид, будто не слышал того кашля.

Поэк последовал за Черил в Нью-Йорк, и Мартель встретился с ним рано утром в понедельник, очень рассчитывая на то, что детектив так или иначе избавит его от порожденных неопределенностью страданий.

Кроме того, ему надо было решить еще один вопрос. Когда Мартель сказал, что причиной его депрессии является фонд «Тетон», то он не до конца кривил душой. Рынок для разнообразия относился к нему благосклонно. Индексы «Никкей» росли хотя и медленно, но неуклонно, достигнув точки, в которой его потенциальные потери составляли всего пару сотен миллионов. Еще две недели – и он окажется в прибыли. После этого и начнется настоящее веселье.

Но он узнал еще об одной проблеме, которая грозила уничтожить все. И ее следовало решить как можно скорее. По счастью, в этом случае Мартель точно знал, что следует делать.


Утро выдалось прекрасным. Снег на верхних склонах холма Тетон маняще сверкал в лучах раннего солнца, в то время как лесистое подножие гор еще лежало в глубокой тени. Небо было ясным, и лишь вокруг Гранд-Тетона клубились облака. Они то поднимались, то опускались, принимая самые причудливые формы. Иногда они казались белоснежными грибами, порой – комками сероватой ваты, а временами становились похожими на воспарившие над горами длинные плоские клинья. Очень скоро склоны будут пестреть людьми. Самые нетерпеливые энтузиасты горных лыж уже шагали через долину к подъемникам в Тетон-Виллидже. В Вайоминге было раннее утро, но в Киеве солнце уже перевалило далеко за полдень. Мартель глубоко вздохнул и поднял трубку.

Ожидая соединения, он чувствовал, как в его груди растет ощущение всесилия. Он начинал привыкать к власти миллиардов, к тому, что может купить все, что угодно, к власти, способной поставить на колени целые страны. Но обладание властью над жизнью, властью решать, кому жить, а кому умереть, было ему в новинку, и эта власть была опьяняющей.

Мартель хорошо помнил, как это случилось впервые. Свой первый шаг, первую ликвидацию он не забудет никогда. Это произошло в Швейцарии двенадцать месяцев назад.

Они весь день катались на лыжах, и Мартелю некоторое время удавалось сдерживать скорость, чтобы не обгонять на склоне своего гостя. Но после полудня его терпение лопнуло, и он ринулся вниз, в узкую темную горловину, оставив компаньона далеко позади. Мартель остановился на плато в конце склона, посмотрел на лежащий под ним Сент-Мориц и повернулся, чтобы понаблюдать, как спускается его гость. Тот катился с горы, делая повороты неторопливо и изящно, всем своим видом демонстрируя, что вовсе не собирается соревноваться с Мартелем. Подобная рисовка перед клиентом была явной ошибкой, но Мартель ничего не мог с собой поделать. Дела обстояли так, что ему иногда хотелось встать на краю почти отвесного склона и посильнее оттолкнуться палками.

Он сделал несколько глубоких вздохов, отметив про себя, что альпийский воздух так же свеж, как и воздух Скалистых гор, но все же чем-то от него отличается. Он любил кататься в Швейцарии, хотя спуски Сент-Морица не ставили перед лыжникам таких сложных задач, как склоны Джексон-Холла. Просто Швейцария была выше классом.

Через пару минут его компаньон, облаченный в желтый горнолыжный костюм, уже стоял рядом с ним. Михайло Бодинчук был крупным розовощеким мужчиной, выглядевшим значительно моложе своих тридцати с небольшим лет. Этот человек входил в число пятидесяти самых серьезных инвесторов фонда «Тетон». Бодинчук, как и Мартель, добился больших успехов в бизнесе, и в манере ведения дел он, подобно Мартелю, не был ортодоксом. Но для достижения успеха в деловом мире Украины Михайло должен был обладать совершенно иным набором качеств, чем Мартель в своем Вайоминге.

– Там есть бар, – сказал Мартель, показывая лыжной палкой на небольшое шале у подножия пологого склона. – Может, выпьем пива?

– Почему бы и нет? – ответил Бодинчук.

Они грациозно скатились по склону, освободились от лыж и открыли застежки на ботинках. Мартель взял для гостя пива.

Следом за ними в шале вошли два весьма мощного сложения лыжника и заказали кофе. Михайло Бодинчук был предусмотрительным и осторожным путешественником. Даже на лыжных склонах предпочитал не оставаться в одиночестве. Мартель и Бодинчук обычно встречались в Швейцарии, поскольку Михайло избрал эту страну базой для своих международных операций. Они познакомились в Женеве, а представил их друг другу Шалмэ.

Полдень еще не наступил, и бар был почти пуст. У Мартеля пересохло горло, и, прежде чем начать говорить, он сделал здоровенный глоток пива.

– Операции с евро идут превосходно, – соврал он.

– Рад это слышать, – ответил Михайло на приличном английском.

Мартель не знал, как поступить. Его сердце бешено колотилось, а горло пересохло даже сильнее, чем раньше. Ему предстояло перейти черту, которую он до этого момента никогда не переступал. Он шел на все, чтобы удержать фонд «Тетон» на плаву. Почти на все. Но затем из Лондона пришла весть о том, что все может взорваться в один миг. Он долго сомневался и раздумывал над тем, о чем он намерен был сейчас попросить своего клиента. Но другого пути у него не было.

Он сделал глоток пива и сказал:

– Вообще-то, Михайло, я хочу попросить тебя помочь мне в одном небольшом дельце.

– Послушай, Жан-Люк, – подняв глаза к небу, заявил Бодинчук, – когда я впервые инвестировал в твой фонд три года назад, предполагалось, что это будет моим законным бизнесом.

– Который уже принес тебе весьма приличный доход. По последней оценке, ты утроил свой вклад.

Первоначальные инвестиции Бодинчука составили сто миллионов долларов – даже для него деньги весьма серьезные.

– Что верно, то верно, – улыбнулся гость.

Мартель знал, что он Бодинчуку нравится. Способность превращать один доллар в два игрой на рынке сильно занимала украинца, делавшего деньги несколько более примитивными методами.

– Дело действительно небольшое, – продолжил Мартель, – и для тебя не составит никакого труда. – Он оглядел помещение бара. В дальнем углу сидела какая-то парочка, бармен мыл бокалы, и на него пялилась лишь пара телохранителей-украинцев. – Позволь объяснить. Имеется женщина, которая работает в одном из лондонских инвестиционных банков. Зовут ее Дженнифер Тан…

Бодинчук его выслушал и проделал то, что требовалось. Годом позже состоялась еще одна встреча – на сей раз в Женеве. Темой их беседы был Перумаль Тиагажаран. Да, Михайло Бодинчук сумел доказать, что является образцовым инвестором.

Соединение с Киевом состоялось, и Мартель услышал знакомый голос украинца.

– Привет, Жан-Люк. Неужели рынок тебя снова донимает?

Уловив в тоне собеседника некоторое напряжение, Мартель сразу занял оборонительную позицию:

– Ничего подобного. Ты, наверное, обрадуешься, узнав, что я не теряю присутствия духа. Мы по-прежнему имеем весьма прочную позицию. Не сомневаюсь, что через два месяца будем проводить беспрецедентную для истории хеджевых фондов операцию. Речь идет о миллиардах.

– Великолепно! – Мартелю показалось, что тон Бодинчука стал немного теплее. – Ты отчаянный парень и своих решений не меняешь. Мне это нравится.

– Такой подход себя оправдывает, – сказал Мартель.

– Да, до тех пор, пока работает, – заметил Бодинчук, и Жан-Люку почудился в тоне украинца намек на угрозу.

Мартель прекрасно понимал, что если фонд «Тетон» погибнет, то он навсегда потеряет не только капитал, ранчо, репутацию и самоуважение, но и доверие инвесторов. В случае с Бодинчуком это могло иметь фатальные последствия.

– Михайло, есть небольшое дельце, в котором ты мог бы мне помочь. До меня дошли слухи, что в «Блумфилд-Вайс» один тип снова начинает ворошить грязное белье. Его зовут Алекс Кальдер, и он работал трейдером. Занимался облигациями. Он начал задавать вопросы о смерти этой китайской девки и об индусе. Судя по всему, парень сумел уловить какую-то связь с нашим фондом.

– Понимаю.

– Не кажется ли тебе, что… что настало время заставить его замолчать? – Произнося эти слова, Мартель испытывал возбуждающее и на удивление приятное чувство. Он ощущал себя гангстерским боссом из кинофильма и снова решал, кто останется жить, а кто должен умереть.

– Не кажется. Забудь, – ответил Бодинчук. – След давно остыл, и он ничего не найдет. Поверь, мой человек вообще не отставляет следов. Никогда.

– Но если ему удалось связать обе смерти со мной, то это означает, что он добился определенного прогресса. Меня это тревожит.

– Не волнуйся.

– Нет, я все же думаю, что мы должны что-то предпринять.

– Послушай, Мартель. – В голосе Михайлы снова зазвучал намек на угрозу. – У меня нет ни времени, ни желания начинать полномасштабную войну с крупным инвестиционным банком из-за того, что должно считаться вполне легальной операцией. Чем больше трупов, тем реальнее опасность, что нашими делами займутся власти предержащие. Нельзя привлекать их внимание. Я твой клиент, а вовсе не наемная пушка. Если тебя что-то тревожит, ты должен сам с этим разбираться. Но, принимаясь за дело, будь крайне осторожен. Я не желаю, чтобы это срикошетило в меня.

– Но, Михайло…

– Это твоя проблема, Мартель. Я желаю тебе, чтобы ты оказался прав, говоря об успехе нашего совместного бизнеса.

В телефонной трубке наступила тишина.

Итак, организация дела неожиданно легла на его плечи. Этот проклятый Алекс Кальдер его действительно тревожил, что бы ни утверждал Бодинчук. Может, и в самом деле стоит что-то предпринять самостоятельно? Это было гораздо сложнее, чем обратиться с просьбой к украинцу. Займись этим Бодинчук, это была бы смерть, за которую он, Мартель, не нес бы ответственности.

Пусть так, но он должен как-то действовать. Надо найти кого-то другого, кто мог бы оказать помощь. Может быть, Викрам? Нет, не годится.

Он посмотрел на часы. Приближалось время встречи с Поэком.

Мартель сел в «рейнджровер» и выехал из Джексон-Холла на рандеву с детективом, который ждал его на плато Антилопы. Жан-Люк избегал встречаться с ним в Джексоне – городке, где он был столь популярной личностью, что его могли свободно узнать на улице, несмотря на то, что состав населения постоянно менялся.

Откуда ни возьмись на горы и в долину у их подножия опустились облака. Над полотном дороги закружилась поземка. Казалось, что крошечные снежинки не желают касаться земли. Погода в Джексон-Холле славилась своей переменчивостью: утром могло быть прекрасное голубое небо, а затем все неожиданно менялось.

Место встречи находилось на пустынной дороге, в самом сердце национального парка Гранд-Тетон. Мартель увидел, как арендованный детективом «бьюик» свернул с трассы на грунтовую дорогу и затормозил рядом с полуразрушенной бревенчатой хижиной. Вокруг ничего не было, кроме зарослей полыни и снега. Даже горы исчезли из виду. Не было видно ни антилоп, ни тем более людей. Мартель остановился рядом с «бьюиком», придавив шинами заблудившийся шар перекати-поле. Не выключая двигателя, он открыл дверцу, и Поэк скользнул в машину.

Рею Поэку было около пятидесяти лет. Он был очень тощим и при этом обладал нездоровой кожей. Судя по его сайту, он, прежде чем открыть собственное детективное агентство, служил в полицейском департаменте Денвера. В своих отношениях с Мартелем Поэк до сих пор придерживался исключительно делового тона.

– Ну как? – спросил Мартель.

– Пока ничего, – ответил детектив, и Мартель почувствовал, как с его плеч свалился тяжелый груз. – Она завтракала с подругой, проехала в одиночестве до вашей квартиры на Риверсайд-драйв, побывала на вечеринке в Челси, вернулась домой – снова одна – и отправилась спать. Утром она прогулялась по Центральному парку, зашла в пару магазинов на Пятой авеню, взяла в квартире свои вещи и отправилась прямиком в аэропорт.

– Значит, вы уверены, что она не встречалась с мужчиной?

– Полностью уверен. У меня в Нью-Йорке есть помощник, и кроме того, мы поставили «жучки» в вашей квартире на Риверсайд. Возможно, на вечеринке она и беседовала с какими-нибудь парнями – точно мы этого знать не можем. Но, полагаю, это вас не очень тревожит.

– Нет, не тревожит. А как насчет телефонных звонков? – Мартель разрешил помощнику Поэка поставить «жучки» на телефон и организовать прослушку мобильника.

– Она звонила матери и подруге по имени Бобби Лоурсон. И это все.

Отличная новость! Если у Черил был роман, то скорее всего, находясь в Нью-Йорке, она позвонила бы любовнику. Но Мартель по-прежнему не был ни в чем уверен.

– Вот мой доклад. – Поэк вручил Мартелю конверт из плотной коричневой бумаги, и тот был приятно поражен эффективностью работы детектива, хотя вслух об этом не сказал. – Вы хотите, чтобы я продолжал?

– Да. По меньшей мере еще неделю.

– В таком случае мне потребуется помощь здесь, в Джексоне. Я не могу в одиночку наблюдать за ней двадцать четыре часа в сутки.

– Действуйте, – сказал Мартель, внимательно глядя на детектива. В компетенции ему явно не откажешь. Полного доверия вид Поэка не вызывал, но в целом он вполне подходил для того, что имел в виду Жан-Люк. – Возможно, у меня для вас есть еще кое-что, – добавил он.

– Вот как?

– У меня в связи с моим бизнесом возникли кое-какие проблемы в Лондоне. Имеется человек, который причиняет мне неприятности, и весьма серьезные. Не знаете ли вы кого-нибудь, кто помог бы мне с ним разобраться?

– Я понимаю, о чем вы говорите, мистер Мартель, – с каменным выражением лица произнес Поэк. – И мой ответ – нет. Такого рода делами я не занимаюсь.

– Вы меня неправильно поняли, – отыгрывая назад, поспешил уточнить Мартель. – Я вовсе не думал о том, чтобы причинить ему какой-то вред.

– Конечно, нет, сэр, – не меняя выражения лица, ответил Поэк.

– Но вы, надеюсь, сможете продолжить наблюдение за моей женой?

– Безусловно, сэр. Буду рад. Вот счет за то, что я уже успел сделать. – В руки Мартеля перекочевал другой конверт – на сей раз белый.

Гонорар оказался крутым, но Поэк проделал отличную работу. Мартель выписал чек.

– Благодарю вас, сэр. – Детектив вышел из «ровера» на холод, будучи не в силах скрыть широкую улыбку.

– Встретимся ровно через неделю на этом месте, – сказал Мартель и нажал на газ.

Поэк посмотрел вслед удаляющемуся «роверу», а затем изучил полученный от Мартеля чек. Он знал, что в Джексон-Холле водятся богачи, но этот парень, похоже, был нагружен баблом выше крыши. Поэк нуждался в деньгах. После развода он так и не смог выбраться из-под завала долгов, образовавшихся за время его несчастливого супружества. Ничего не получалось, несмотря на то, что он вкалывал изо всех сил. Детектив запаздывал с выплатой алиментов, и экс-супруга вела себя в этом отношении как последняя сука. Во время весенних каникул она не разрешила Райну прилететь из Майами, чтобы повидаться с отцом. Поэк любил сына. Он был хорошим мальчишкой, честным и работящим. После окончания школы парень хотел учиться на врача и, судя по его текущим отметкам, вполне мог этого добиться. Это, конечно, потребует денег. Стерва, которая называет себя матерью, окончательно его пока не разорила, но Поэк понятия не имел, сколько еще времени он сможет продержаться на плаву. Мальчишке сейчас четырнадцать – возраст, когда дети особенно впечатлительны. Одному Богу известно, что произойдет, если он потеряет контакт с сыном.

Детектив подумал о просьбе Мартеля. Со времени работы в полиции Денвера Поэк не стрелял в человека и считал, что правильно среагировал на слова Мартеля. За семь лет ему удалось создать надежный бизнес, и он не хотел им рисковать. Всего полгода назад ему пришлось преодолеть весьма сильное искушение. Одна весьма ревнивая супруга, узнав, что творит ее благоверный, предложила Поэку двадцать тысяч долларов, чтобы детектив разобрался с неверным. Хорошенько подумав, Поэк сказал «нет». Двадцать тысяч совсем не те деньги. Но у него не было никаких сомнений в том, что Мартель готов выложить хорошие бабки. Можно было бы расплатиться по закладной, погасить долги по кредитным картам и обеспечить в этом году встречу с Райном. Возможно, он даже смог бы начать копить парню на колледж.

Но кого-то убить? Те двое, которых он застрелил в свою бытность полицейским, были подонками и с радостью прикончили бы его, не опереди он их. Но объект, который предлагал Марсель, мог быть невинным, безвредным человеком. Невинным? Черта с два! Все эти большие бабки – сплошное жульничество. Единственная разница между Мартелем, бродягами, наркоманами или мелкими преступниками, с которыми Поэк имел дело на улицах Денвера, состоит в том, что закон позволяет Мартелю оставаться безнаказанным. Если вы стащите пять сотен баксов в винной лавке, вас упекут за решетку. Если же вы украдете пятьсот миллионов, то окажетесь в Джексон-Холл, на ранчо, которое стоит десять миллионов. Мартелю не нужно собирать крохи, чтобы заплатить по закладной. Скорее всего он сам владеет банком, чтобы выжимать соки из честных работяг вроде Поэка. Если бы Мартелю потребовалось доставить сынка из Флориды, то отпрыск летел бы первым классом. Да что там первый класс! Он направил бы за сыном собственный реактивный самолет. Люди, подобные Мартелю, всегда готовы поиметь таких, как Поэк. Какие еще оправдания нужны?

С крыши хижины сорвалась синешейка и тут же нырнула в заросли полыни. Крошечная яркая точка в унылом ландшафте. Когда Поэк садился в машину, ему в голову пришла неплохая мысль.

* * *

Прежде чем сделать первый шаг, детектив выждал сутки. Затем он позвонил в офис Мартеля из расположенного в центре Джексона мотеля. Для этого ему пришлось потратиться на новый сотовый телефон. Чтобы дозвониться до секретаря, он приложил некоторые усилия, однако довольно скоро услышал голос самого Жан-Люка.

– Мартель слушает.

– Добрый день, мистер Мартель. Меня зовут Луиджи. – Поэк изменил голос: он стал глубже, а тон грубее, и детектив надеялся, что сможет ввести в заблуждение человека, для которого английский язык не был родным. Имя Луиджи казалось несколько банальным, но зато оно порождало нужные ассоциации.

– Слушаю?

В голосе Мартеля Поэк уловил нотку интереса.

– Несколько я знаю, у вас в Лондоне возникла проблема, которую надо решить.

– Кто говорит?

– Я же вам сказал. Меня зовут Луиджи. Я вроде как свободный художник.

– Свободный художник в чем?

– Это зависит от того, что вы хотите, мистер Мартель.

– Почему вы решили мне позвонить?

– Как говорится, слухами земля полнится.

– Вы встречались с Реем Поэком?

– Я не знаю никаких Реев Поэков, – ответил Рей Поэк.

За этим последовала тишина. Мартель размышлял, а Поэк не хотел его торопить.

– Я позвоню вам через пять минут, мистер Мартель.

Поэк лежал на кровати в номере мотеля и самодовольно улыбался. Он не сомневался, что Мартель клюнет. Прошло пять минут, и он снова набрал номер. На сей раз детектив решил действовать прямо.

– Ну как? – спросил он. – Решили?

– Возможно, у меня для вас кое-что имеется, – отозвался Мартель. – Не могли бы мы встретиться?

– Ни в коем случае. Я так не работаю. Вы указываете мне цель, я решаю проблему, и вы мне платите.

– Сколько?

Прежде чем ответить, Поэк глубоко вздохнул.

– Сто тысяч баксов.

Он знал, что его цифра значительно превосходит рыночные цены, но очень сомневался, что это известно Мартелю. Кроме того, Поэк не без оснований полагал, что клиент может позволить себе потратить такие бабки. Детектив хотел получить деньги, которые позволили бы ему разделаться с долгами навсегда. Может быть, даже удастся отложить что-то на колледж для Райана.

– Это большие деньги, Луиджи.

– Но я отличный специалист, – парировал Поэк. – В нашем деле, как и везде, вы платите за то, что получаете.

– Я о вас ничего не знаю… – сказал Мартель.

– Надеюсь, что так останется и впредь.

– В таком случае как мне узнать, могу ли я вам доверять?

– Таким, как я, доверять нельзя. Да вам это и не нужно. Вы платите мне по факту выполнения работы. Если я не смогу решить вашу проблему, вы мне не заплатите.

– О'кей, – немного подумав, отозвался Мартель. – Но почему вы считаете, что можете доверять мне?

– Я знаю, что вы парень честный. Кроме того, мне известно, где вы живете. Ребята, которые мне должны, в итоге обязательно расплачиваются. Можете не сомневаться. – Поэк выдержал недолгую паузу и сказал: – Если вам нужно время, чтобы еще подумать, то валяйте, думайте. Я перезвоню.

– Нет, – последовал ответ. – Я введу вас в курс дела. Только работа должна быть сделана быстро. В течение нескольких ближайших дней.

Поэк улыбнулся, достал записную книжку и небрежно бросил:

– Никаких проблем. Выкладывайте.

25

Было ужасно холодно. Дующий со стороны Северного моря ледяной ветер, проникая через одежду, кусал тело. Теоретически температура была чуть выше нуля, но Поэку казалось, что здесь холоднее, чем в Скалистых горах на высоте три с лишним тысячи метров. Он пожалел, что не прихватил с собой комплект термального белья. По его представлениям, подобной погоды в Англии быть не могло.

Детектив стоял в зарослях кустарника, в нескольких ярдах от старой ветряной мельницы, и смотрел вниз, на коттедж. Утром он следовал за Кальдером во время всего пути от дома до аэродрома, а во второй половине дня – от аэродрома до дома. Поэк планировал последить за Кальдером день-другой, чтобы выбрать время и место для удара. Коттедж он решил по возможности избегать: расположен он был удачно, но ночью двери могли быть на запоре, а взлом замков всегда грозит нежелательными последствиями. Кроме того, в помещении могут остаться его следы. Лучше всего действовать на природе.

Поэк не сомневался, что сможет выполнить работу, которую Мартель поручил Луиджи. Как-никак в полиции его научили убивать, а по части тайной слежки у него была отличная практика – он занимался этим делом несколько лет. Правда, работа в Англии создавала трудности, которых он не испытывал бы в США, и самая большая – с оружием. Мысль о возможном использовании ножа была ему крайне неприятна, а доставить револьвер в самолете (пусть даже в багажном отделении) было невозможно, система безопасности аэропорта не позволяла этого сделать. Он рассчитывал купить оружие в Англии. Изучив местную прессу, Поэк решил, что самым подходящим местом является район Харлстен в северном Лондоне. После пары неудачных попыток ему все же удалось купить у какого-то выходца из Ямайки «смит-вессон» 38-го калибра и горсть патронов. Это обошлось ему в пятьсот фунтов, что, естественно, повышало общую стоимость операции. Поэк понимал, что его надули, но ему было плевать. Честно говоря, он был рад, что выбрался из этого района Лондона живым.

Арендовать машину было значительно проще. У него имелась кредитная карта и водительские права – и то и другое на вымышленное имя, – а паспорта здесь не требовалось. Вооружившись и обзаведясь транспортом, Поэк отправился в Норфолк и поселился поблизости от Хэнхэм-Стейт в отеле городка Кромер.

И вот он теперь торчал в наступающей темноте на холоде, наблюдая за коттеджем в бинокль ночного видения.

Из здания кто-то вышел. Теперь он мог узнать Кальдера даже по походке – быстрой и решительной. Парень явно в отличной физической форме. Кальдер прошагал мимо гаража, где стоял его «мазератти», и двинулся по аллее в сторону деревни. Сердце Поэка забилось чаще. Он вышел из машины и затрусил рысцой по проходящей по гребню холмов дороге, не выпуская объект из виду. Пройдя примерно километр, Алекс оказался в деревне и еще через минуту скрылся в здании паба.

Поэк улыбнулся. Ситуация складывалась как нельзя лучше.


Кальдер пристроился к группе завсегдатаев, внимавших рассказу местного ветеринара по имени Стюарт о том, как пес викария проглотил презерватив несовершеннолетнего племянника. Кальдер не слушал. Все его мысли занимала гибель Джен и Перумаля. Теперь ему было ясно, что их убийство устроил Карр-Джонс. Но в то же время он понимал, что доказать это у него нет возможности. Без поддержки Тессы ему даже было не с чем идти в полицию.

Он обязан найти доказательства. Джен и Перумаль убиты, а он – единственный в мире человек, который знает правду и которого это тревожит. Если он ничего не предпримет, то никто другой даже пальцем не пошевелит. Целый год он гнал прочь воспоминания о смерти Джен и только сейчас до конца осознал, что не избавился от них, а лишь загнал их вглубь. После того, что он недавно услышал, у него не оставалось никаких сомнений: Джен убили. Теперь он стоял перед выбором – отойти в сторону или что-то сделать. Если он в дальнейшем хотел жить в мире с самим собой, то выбора у него не было.

Теперь ему предстояло решить: лететь ли в Джексон-Холл или схватиться напрямую с Карр-Джонсом?

Схватка с Карр-Джонсом мало что даст. Джастин станет все отрицать и продолжит реализацию планов по покупке аэродрома. Кальдер сумел уговорить миссис Истерхэм отложить окончательный ответ еще на десять дней. Он посоветовался с юристами и узнал, что если «Глобальные инвестиции» купят землю, то не продлить аренду им будет очень трудно. Однако новый владелец, безусловно, сможет существенно помешать работе аэродрома. Управление гражданской авиации весьма серьезно относится к вопросам безопасности, и, стоит новому владельцу возвести ограду в одном-двух нужных местах, полеты будут запрещены, а лицензия отозвана. Самолеты смогут взлетать и садиться даже на не имеющем лицензии поле, но на какую-либо учебную деятельность будет наложен категорический запрет. Летная школа закроется, и существование аэродрома лишится смысла. Если «Глобальные инвестиции» купят землю, он будет сражаться. Однако внутренний голос подсказывал ему, что он проиграет схватку.

Таким образом, ему не оставалось ничего иного, как лететь в Джексон-Холл, чтобы попытаться больше узнать о смерти Перумаля и возможных махинациях фонда «Тетон» с деривативами. Но как будет существовать летная школа во время его двухнедельного отсутствия? Придется отменить учебные полеты, а это значит потерять столь необходимый школе доход. В списке самых неотложных дел значилось множество пунктов, начиная с найма помощника инженеру-ремонтнику Колину и кончая разработкой плана реализации новейшей директивы Управления гражданской авиации «О действиях при возникновении чрезвычайной ситуации». Кроме того, его не будет, когда миссис Истерхэм придется принимать окончательное решение о продаже земли. Нельзя забывать и о возникающих каждый день мелких проблемах. Нечестно взваливать весь этот груз на плечи Джерри.

Но для того, чтобы сохранить аэродром, надо доказать, что Карр-Джонс – преступник. И сделать это следует как можно быстрее.

Он почувствовал прикосновение к локтю.

– С вами все в порядке? – спросила Джесс, супруга ветеринара и учительница местной начальной школы. – Я знаю, что рассказы Стюарта навевают скуку, но вы, похоже, отключились больше, чем обычно.

– Да, простите, – произнес Кальдер, ответив улыбкой на улыбку. – Проблемы с аэродромом.

– И судя по вашему виду, серьезные.

– Да, очень серьезные. Простите, Джесс, но мне пора, – сказал Кальдер, опустошив стакан.

– Желаю успеха в решении всех ваших проблем, – отозвалась она.

– Благодарю. – Кальдер выскользнул в ночь и зашагал к дому.

Ветер стих, успев освободить ночное небо от остатков облаков. Стали видны звезды, а над шпилем приходской церкви висела половина луны. Кальдер заходил в паб довольно часто. Проводя весь день на аэродроме, он остро чувствовал недостаток физической нагрузки, и столь длительная прогулка туда и обратно только придавала ему силы. Он наслаждался ночным одиночеством, ему нравился вид залитых лунным светом болот и черной полосы моря за ними. Летом, возвращаясь домой, он довольно часто встречал любителей ночных прогулок, но зимой на аллее практически никто не появлялся, особенно после наступления темноты. Однако во всяком правиле имеются исключения, и на сей раз ему встретилась женщина с собакой. Кальдер знал ее.

– Добрый вечер, миссис Мандер. Привет Керли, – сказал он и наклонился, чтобы приласкать фокстерьера, который, радостно приветствуя его, пытался встать на задние лапы.

– Какая промозглая погода, – проговорила миссис Мандер и, сделав паузу, чтобы утихомирить собачку, продолжила: – Я с утра уехала в Норидж, и бедняжка Керли еще не был на воздухе.

– Похоже, что холод его не тревожит, как и темнота, – заметил Кальдер.

– Дай ему волю, он проведет на улице всю ночь.

Они распрощались, и Кальдер продолжил путь. Примерно через полминуты он услышал за спиной шум. Оглянувшись, Алекс увидел, как фокстерьер тявкает на какого-то идущего в одиночестве мужчину, а миссис Мандер пытается унять собаку. Это происходило примерно в пятидесяти метрах от него. Миссис Мандер все же сумела унять и оттащить пса, извинившись перед незнакомцем. Кальдер, ускорив шаги, возобновил путь в сторону коттеджа, до которого оставалось чуть меньше километра. Странно, что здесь в это время появился какой-то человек, к тому же удаляющийся от деревни. Он оглянулся и увидел, что расстояние между ним и одиноким пешеходом сократилось. Миссис Мандер между тем скрылась за поворотом. Каждая клетка тела, каждый нерв Кальдера кричали об опасности. Надо торопиться, пока его не догнали. Вообще-то для появления одинокого мужчины на пустынной аллее могло быть вполне невинное объяснение, в свете которого бегство Кальдера выглядело бы весьма странным. Но после смерти Джен и Перумаля он не хотел играть с судьбой.

Без всякой подготовки Кальдер во всю прыть помчался по аллее. Услыхав щелчок, он оглянулся и увидел, что мужчина направил в его сторону какой-то предмет. Револьвер.

Боже! Кальдер рванулся вправо и, перемахнув через ограждение, оказался в поле. Приземлившись на ноги, он ощутил резкую боль в лодыжке. Выругавшись, он побежал в темноту, стараясь двигаться зигзагами, не обращая внимания на боль. Из курса офицерской подготовки он запомнил, что попасть из ручного оружия в движущуюся цель с дистанции тридцать метров чрезвычайно трудно. Впрочем, расстояние между ним и преследователем было явно меньше. Кальдер оглянулся и увидел, как мужчина прыгает через ограду.

Левая лодыжка отказывалась служить, и Алекс двигался раза в два медленнее, чем мог бы, находясь в полном порядке. Поле было большим, и укрыться на нем было абсолютно негде. Он оказался на пастбище, на темной поверхности которого там и сям поблескивали в лунном свете ручейки воды. У подножия гряды холмов в конце поля находились заросли кустарника, но до них было далеко – по меньшей мере две сотни метров. Справа от него паслось стадо – двадцать или чуть больше голов, в основном бычки фризской породы, насколько он помнил. Когда он бросился в сторону животных, прогремел выстрел. Кальдер оглянулся и увидел, что расстояние между ним и преследователем сократилось еще больше.

Когда он нырнул в центр стада, быки, как ему показалось, изумленно посмотрели на него и расступились. Это были крупные животные, и напугать их оказалось нелегко. Пара быков, опустив головы, двинулись в направлении стрелка.

Кальдер понимал, что с поврежденной лодыжкой ему далеко не уйти. Прежде чем он доковыляет до противоположной стороны ограды, человек с револьвером его догонит, и тогда он покойник. Алекс начал метаться вокруг животных, стараясь сделать так, чтобы между ним и стрелком оставался хотя бы один бык. Быки разбегались в разные стороны. Прогремел очередной выстрел, за которым последовал звук, больше похожий не на мычание, а на рев. Ближнее к Кальдеру животное подпрыгнуло на всех четырех ногах и умчалось в темноту. Остальные бычки двинулись следом за ним легким галопом. Между двумя животными, практически рядом с собой, Кальдер увидел преследователя.

Оттолкнувшись здоровой ногой, он прыгнул на киллера, и они оба оказались на земле под ногами быков. Каким-то чудом их не коснулось ни одно из копыт. Кальдер, оказавшись наверху, сумел захватить руку с револьвером. Незнакомец пытался освободиться, отчаянно отбрыкиваясь и вращаясь всем телом. Силы противников были практически равны. В пылу схватки они скатились в большую лужу, оставшуюся на поле после недавнего ливня. Топот многочисленных копыт доносился до них уже издали.

Кальдер сосредоточил все усилия на том, чтобы вырвать из рук врага оружие. Это было ошибкой. Противник повернулся, взмахнул рукой и отшвырнул револьвер. Пролетев по дуге, он, подняв брызги, шлепнулся в воду в нескольких метрах от них. Кальдер, потянувшись всем телом, потерял равновесие и оказался лицом в глубокой луже. Нападавший, оказавшись сверху, захватил его голову и вдавил ее в грязь.

Кальдер ничего не видел и не мог издать ни звука. Вода доходила ему почти до ушей. Настал его черед брыкаться и отбиваться, но стряхнуть с себя врага не получалось. Он попытался повернуть голову, чтобы получить возможность дышать, однако противник не позволял ему это сделать. Давление на спину и шею возрастало, погружая его лицо все глубже в грязь.

Легкие были готовы взорваться. Еще несколько секунд – и он утонет в луже глубиной всего в десяток сантиметров. Если, конечно, не считать еще десятка сантиметров грязи.

Он расслабился, чтобы немного подумать и, возможно, сбить с толку врага. Но сила, вдавливающая голову в грязную жижу, вовсе не ослабла. Еще миг – и ему придется либо вдохнуть полной грудью воду и грязь, либо потерять сознание от недостатка кислорода. Кальдеру казалось, что вес давящего на его спину тела постепенно возрастает. Он уже не мог пошевелиться.

Времени и сил у него оставалось лишь на одну-единственную попытку. Он прижал локти к телу, а затем одним резким движением рванулся вперед, одновременно прижав под себя колени, затем выбросил вверх обе ноги, и враг перелетел вперед через его плечи. Кальдер выдернул лицо из грязи и схватил широко открытым ртом воздух.

Враг повернулся и попытался на ощупь найти находящийся под водой револьвер. Но Кальдер знал, что тот ищет не в том месте. Еще не восстановив дыхание, он перебросил свое тело в сторону, туда, куда, как он видел, упал револьвер. Сунув руку в ледяную воду, он уже через пару секунд нащупал металл. Кальдер поднял оружие и направил ствол на врага, продолжавшего отчаянно шлепать руками по воде, вздымая брызги.

– Стой! – приказал Кальдер, пытаясь восстановить дыхание.

Мужчина вскочил на ноги, бросил взгляд на противника и пустился в бегство.

– Стой! – повторил Кальдер и, взяв оружие, прицелился в удаляющуюся фигуру.

Но человек и не подумал остановиться.

Спина беглеца, мчавшегося по прямой, была отличной мишенью. Кальдеру оставалось лишь нажать на спусковой крючок, но он не решался. Ему никогда не приходилось убивать человека, и он не испытывал желания это делать, даже несмотря на то, что его противник несколько секунд назад выстрелил в него без малейшего колебания.

Кальдер чуть опустил ствол и прицелился в мелькающие ноги. Теперь до цели было уже не менее двадцати метров. Сохранялась опасность, что, промахнувшись, он поразит какой-нибудь жизненно важный орган. Выждав еще мгновение, Кальдер нажал на спуск.

Ничего не произошло. Вода и грязь заклинили спусковой механизм.

Он выпустил револьвер из рук, наблюдая, как мужчина, перепрыгнув через изгородь, скрылся в темной аллее, после чего он заковылял домой. Его одежда, пропитанная водой, была покрыта грязью и коровьим навозом. Сердце бешено стучало в груди, не хватало воздуха. Но все это не страшно. Главное, что он остался в живых.

26

Над Собачьим островом разразился ливень. Этот когда-то забытый Богом, омываемый с трех сторон Темзой кусок земли в наше время стал платформой для размещения гигантских офисных зданий с самым плотным в Европе населением финансистов.

Кальдер стоял под деревом. Позади него возвышалась башня причала, а перед ним находилось другое, почти столь же высокое здание, в которое примерно полтора часа назад вошел Джастин Карр-Джонс. Его сопровождали Дерек Грейлинг и еще один человек, предположительно из «Капитал маркетс». Кальдеру показалось, что он когда-то знал этого парня. Где-то в глубинах здания располагалось рейтинговое агентство, которое, видимо, и было целью визита Карр-Джонса. После того как на него напали и чуть не убили по пути домой из паба, Кальдер изменил свое намерение не встречаться с Карр-Джонсом. Он был зол, его снедало нетерпение, и ему до смерти надоело преследование со стороны этого мешка с дерьмом.

Он ждал у входа в «Блумфилд-Вайс», чтобы, проследив за Карр-Джонсом, загнать мерзавца в какое-нибудь безлюдное место. Его план едва не рухнул, когда он увидел, что Карр-Джонс выходит из здания не один. Тем не менее Кальдер проехал следом за ним на такси от Сити до причала. Он понимал, что следует подождать до тех пор, пока Карр-Джонс окажется один, но даже мысль, что придется снова ехать за ними до Бродгейт, а затем ждать, когда он пойдет на работу, была ему невыносима.

Поэтому, увидев, как трое мужчин в плащах вышли из здания и стали ловить такси, Кальдер покинул свое укрытие.

– Как дела, Джастин?

Карр-Джонс повернулся лицом к Кальдеру. Первое, что он узрел, были синяк под глазом и царапина на щеке. Затем он увидел искаженное страхом лицо. Это был подлинный ужас.

– У тебя не найдется для меня немного времени? – спросил Кальдер. Слова были вежливыми, но в голосе звучала угроза, и эту угрозу уловили оба сопровождающие Джастина мужчины.

Дерек Грейлинг инстинктивно придвинулся ближе к боссу.

– Один на один, – проговорил Кальдер.

Карр-Джонса охватила паника. Судя по выражению лица Дерека, Алекс действительно выглядел грозно.

– Может, мне стоит вызвать полицию, Джастин? – спросил Дерек, доставая из кармана телефон.

– Что скажешь, Джастин? Стоит ему звонить? – усмехнулся Кальдер.

Карр-Джонс судорожно глотнул и покачал головой.

– Вы оба берите такси и валите на службу, – скомандовал Кальдер. – Джастин вскоре к вам присоединится.

Посмотрев с некоторым сомнением на босса, Грейлинг остановил кеб. Как только Дерек и его коллега оказались в машине, Кальдер взял Карр-Джонса за рукав и спросил:

– Не возражаешь, если мы пройдем в какое-нибудь более уединенное место?

– Я не могу с тобой говорить, – сказал Карр-Джонс, но все же позволил себя увлечь на нижний ярус набережной, ближе к воде. Над их головами вздымалась в небо на два с половиной метра башня причала, но с улицы их не было видно. Кроме того, вряд ли кто-нибудь вообще мог решиться вести за ними наблюдение в такой ливень.

Кальдер привел Карр-Джонса к узкому тоннелю, ведущему под башню, и прижал к стене. К этому времени оба промокли насквозь. Стекла очков Карр-Джонса покрывала вода, и с оправы скатывались капли. Лица противников находились почти вплотную друг к другу.

– Глубокая царапина, – сказал Кальдер, прикасаясь к щеке Карр-Джонса. – Как ты ее получил?

– Поскользнулся на лестнице своего дома, когда отправлялся на работу, – ответил Карр-Джонс, пытаясь как можно дальше отстраниться от Кальдера.

– Понятно. А тебе известно, что вчера вечером кто-то пытался меня убить? Тот, кому ты, вне сомнения, хорошо заплатил. Возможно, это тот же человек, которого ты нанял для убийства Перумаля.

– Нет, – отчаянно замотал головой Карр-Джонс, – я никому ничего не платил.

– Я знаю, что тех двоих убил ты, – сказал Кальдер. – Или по меньшей мере организовал убийство.

– Ничего подобного, – прохрипел Карр-Джонс.

– Не лги! Вы с Перумалем, производя в прошлом году переоценку облигаций ИГЛОО, скрыли серьезные потери. Перумаль рассказал Джен о том, что вы сделали, и та угрожала тебе разоблачением. Разве не так? – Кальдер схватил Карр-Джонса за лацкан плаща и еще сильнее придавил его к стене. – Разве не так?

– Я тебе ничего не скажу, – ответил Карр-Джонс, ловя воздух широко открытым ртом.

– И ты организовал ее убийство.

– Я этого не делал. Клянусь.

– Почему я тебя вообще слушаю? – спросил Кальдер, приложив Карр-Джонса спиной о стену. – Почему бы мне тебя не изувечить как следует и не бросить в реку? Вопрос теперь, похоже, стоит так – или ты, или я.

– Ты не посмеешь меня ударить, – пытаясь вернуть свою обычную браваду, проговорил Карр-Джонс. – Я подам на тебя в суд за нападение.

Кальдер ударил его в живот. Тот сложился пополам и застонал.

– Не думаю, что ты обратишься в полицию, Джастин, – сказал Кальдер, и когда противник выпрямился, ударил еще раз.

– Хорошо, хорошо, – закрыв глаза, прохрипел Карр-Джонс. – Отпусти меня. Отпусти, и мы поговорим.

– Ты скажешь мне?

– Я не могу.

Кальдер развернул его спиной к воде.

– Послушай! Я все тебе объясню, – умоляющим тоном выдавил Карр-Джонс.

Кальдер удержал его на самом краю набережной. В каких-то трех метрах рябилась под дождем темная вода Темзы. Немного поколебавшись, он поволок Карр-Джонса к деревянной скамье. Карр-Джонс плюхнулся на мокрое дерево.

– Говори, – склонившись над ним, произнес Кальдер.

Карр-Джонс сидел, сжавшись в комок. К этому времени его плащ успел окончательно промокнуть. Он тяжело дышал. На какой-то миг Кальдеру показалось, что Джастин вентилирует легкие. Возможно, он и мог хранить хладнокровие, оказавшись под перекрестным огнем в политических джунглях, но в обычной жизни был обыкновенным трусом.

– Ты должен бросить это дело, – сказал Карр-Джонс.

– Послушай, боюсь, что сейчас не время выступать с угрозами в мой адрес, – отозвался Алекс.

– Это не я. Взгляни. – Он показал на свое лицо.

– Выходит, ты не падал с лестницы?

– На меня напали этим утром поблизости от дома. Было еще темно, и какой-то парень толкнул меня в грязь и вытащил револьвер. Он сказал, что вышибет мне мозги, если я не заставлю тебя прекратить задавать вопросы. После этого он меня пару раз ударил. Дело в том, что я ему поверил. Не сомневался, что он меня убьет. – Карр-Джонс посмотрел на Кальдера.

– Я тоже в этом не сомневаюсь, – ответил Кальдер.

– Ты очень многое просчитал правильно. Но уверяю тебя, я не убивал ни Джен, ни Перумаля.

– Если ты настолько невинен, то почему угрожаешь купить аэродром?

– Я хотел, чтобы ты перестал копать. Это было необходимо сделать, потому что докопайся ты до истины и отправься с этой истиной в полицию, мы оба тут же стали бы покойниками. Все просто и понятно. Именно поэтому ты должен отступить.

– Расскажи мне о переоценке облигаций ИГЛОО в прошлом году. Ты знал, что Перумаль смошенничал?

Карр-Джонс покачал головой. К нему мало-помалу возвращалось самообладание.

– Я ничего тебе не скажу. Ты заявил, что сейчас убьешь меня, но я тебя знаю: ты этого не сделаешь. Если же я развяжу язык, то можешь считать меня покойником, как Джен и Перумаль.

На какой-то момент у Кальдера возникла желание измолотить его до полусмерти и, может быть, даже скинуть в воду. Но, посмотрев на жалкого, мокрого насквозь и уже сильно избитого человечка, он понял, что не сможет заставить себя сделать это.

Он сел рядом с Карр-Джонсом на скамью и стал следить за мириадами крохотных взрывов, вызываемых каплями дождя на темной поверхности воды у заброшенного пирса. Дело в том, что он ему поверил. Карр-Джонс всегда готов кого-то унизить или погубить чью-то карьеру, но на убийство он не пойдет. Такие, как он, ловкие политиканы, в этом просто не нуждаются. Смерть и физическая опасность для него под запретом.

Итак, он не убивал Джен. И он не убивал Перумаля.

– О'кей. Если ты их не убивал, то кто же тогда это сделал? – спросил Кальдер.

– Точно я не знаю, а спекулировать на эту тему не хочу.

– Жан-Люк Мартель?

Карр-Джонс не ответил.

– Ну хорошо. Но я хочу, чтобы ты заверил меня в том, что «Бринтег глобал инвестментс» завтра же откажется от своего предложения купить аэродром.

– А ты перестанешь задавать вопросы?

Кальдер повернулся лицом к Карр-Джонсу, снова захватил лацканы его плаща, приподнял и жестко произнес:

– Я буду делать то, что сочту нужным. Но если ты не откажешься от этой сделки, то я тебя найду и уничтожу. Ты все понял?

– Да-да, – поспешно сказал Карр-Джонс. – Я прослежу, чтобы предложение отозвали.

Кальдер отпустил лацканы.

Карр-Джонс обессиленно сел на скамью, радуясь тому, что его отпустили.

– Что ты намерен сейчас делать? – спросил он.

– Ты уверен, что обязательно умрешь, если я продолжу задавать тебе вопросы?

Карр-Джонс обреченно кивнул.

– В таком случае я отправлюсь в Вайоминг, чтобы задать несколько вопросов Жан-Люку Мартелю. – Увидев выражение лица Карр-Джонса, Кальдер не смог сдержать улыбку. – До встречи, – бросил он и зашагал прочь.


Следующий шаг Кальдера напрашивался сам собой. Ключ к разгадке тайны смерти Джен и Перумаля находился в Джексон-Холле. Ужас, который испытывал Карр-Джонс, вызывал у него презрение, но дураком этот парень не был. До тех пор пока преступники не предстанут перед судом, Джастину и ему будет грозить опасность. Поэтому чем скорее он начнет действовать, тем лучше.

Он вернулся на машине в Норфолк, чтобы собрать вещи, необходимые для недели жизни в Скалистых горах зимой. Кроме того, следовало сказать Джерри, что угроза потери аэродрома миновала, хотя угроза смерти для одного из его владельцев оставалась в полной силе. На время отсутствия Кальдера Джерри обещал держать заведение в полном порядке. Весть о том, что аэропорту ничто не грозит, вызвала у него облегчение, и Кальдер был глубоко тронут той тревогой, которую испытывал Джерри в связи с его предстоящим полетом в США. Это еще раз говорило о том, что он нашел себе прекрасного партнера.

Ночь перед отлетом Кальдер хотел провести у Энн, но когда позвонил сестре, та сказала, что у них на пару дней собирается остановиться отец. Он попытался отыграть назад, однако Энн не приняла его отговорок, и, поразмышляв немного, Алекс решил, что сестра во многом права. У него просто не осталось сил для борьбы со старым занудой. Кальдер решил, что не станет обращать внимания на критику и попытается быть вежливым. Впрочем, следовало отметить, что точно такие же намерения у него имелись перед каждой встречей с отцом.

Он двигался на юг в потоке машин, и его мобильник подал сигнал в тот момент, когда «мазератти» тащился за груженной сахарной свеклой фурой. Возникший на дисплее номер был ему не знаком.

– Слушаю.

– Алекс Кальдер?

– Да.

– Это Сэнди. Сэнди Уотерхаус. Подруга Джен.

– О… – Теперь Кальдер узнал мягкий американский акцент.

– Послушайте. Если вы в Лондоне, то не могли бы мы встретиться? Я хочу с вами поговорить.

– О'кей, – ответил несколько удивленный Кальдер. – Я как раз на пути в Лондон. Завтра утром я лечу в Америку, но мы могли бы встретиться вечером, чтобы по-быстрому выпить.

– Нельзя ли сделать это попозже? Ну, скажем… в девять вечера в том же баре, где мы встречались раньше? Обещаю, что на сей раз я не заставлю вас болтаться без дела в одиночестве.


– Так, значит, в котором часу твой рейс? – спросила Энн.

Дети были наверху, слушали сказки, которые читал им дедушка, Уильям еще не вернулся с работы, а Кальдер с сестрой расположились в кухне за бутылкой новозеландского совиньона.

– Девять ноль пять из Хитроу. Прилетаю в Денвер, где мне придется несколько часов ждать пересадки.

– Ты уверен, что тебе следует туда лететь?

– Ты же сама говорила, что мне надо что-то сделать в связи со смертью Джен. То же самое можно сказать и о Перумале. Эти двое, Энн, могли бы еще жить.

– А как насчет тебя? Что скажешь об этом типе в Норфолке? Он же обязательно вернется, и ты это знаешь. Похоже, он успел до полусмерти напугать этого самого Карр-Джонса.

– Знаю. Но вряд ли я могу что-то сделать. Если кто-то охотится на меня, то охота продолжится. Если я буду заниматься только своим обычным делом, то превращусь в неподвижную цель. Я должен прихватить их прежде, чем они прихватят меня. И это означает, что я обязан лететь в Джексон-Холл.

– А как же полиция? Ведь кто-то, Боже упаси, пытался тебя убить! Ведь это же долг полицейских ловить убийц, ты не обязан это делать.

– Я думал об этом. Но к кому я мог бы обратиться? От Хэнхэм-стейт до ближайшего полицейского участка добрых полтора десятка километров. К тому времени, когда они доехали бы до моего дома, парень сто раз успел бы смыться. Мне пришлось бы отвечать на тысячу вопросов, поднять кое-какие острые темы, но без поддержки Тессы или готовности Карр-Джонса выступить в качестве свидетеля связать смерти Джен и Перумаля с фондом «Тетон» не удастся. Достаточных доказательств у меня нет. Из этого вытекает единственное решение – мне следует отправиться в гнездо врага.

Энн отпила немного вина. Она выглядела рассерженной и огорченной.

– В чем дело? – спросил Кальдер.

– Ты понимаешь, что тебя могут убить? – произнесла она дрожащим голосом.

– Я намерен вести себя крайне осторожно. Все будет в полном порядке.

– Может, ты и веришь в то, что говоришь, но ведь это совсем не так. Как это может быть правдой, если два человека уже умерли?

– Но я ведь пока жив, не так ли?

– Тебе, Алекс, просто повезло. Ты ведешь себя так, будто уверен, что тебе постоянно будет сопутствовать удача. Но непременно наступит день, когда фортуна от тебя отвернется. – По щеке Энн прокатилась одинокая слезинка.

– Не беспокойся! – Кальдер поднялся со стула и положил руку на плечо сестры.

Смахнув его руку кончиками пальцев, Энн сказала:

– Я этого не переживу. Мама уже умерла. Твоя смерть убьет папу. Что произойдет со мной, не знаю. Мне будет очень плохо.

Кальдер поцеловал сестру в макушку.

– Все будет хорошо, – сказал он, желая, чтобы эти слова оказались правдой.

Энн отошла к окну, вытянула из коробки на подоконнике бумажную салфетку и высморкалась.

– Ну почему тебя постоянно тянет на какие-то глупые, рискованные выходки? Я с ума сходила от волнения, когда ты летал на этих реактивных самолетах. Потом ты попал в аварию. Когда ты был трейдером, то рисковал всего лишь деньгами. Теперь же тебе не терпится вернуться к старому. Ты снова решил ставить на кон свою жизнь. Было бы гораздо лучше, если бы мой брат, подобно папе, делал ставки на лошадей.

– Думаю, что это не самая удачная идея, Энн.

Брат и сестра оглянулись и увидели в дверях отца.

– О чем шумим?

– Папа, скажи ему, чтобы он не вел себя как последний идиот.

Кальдер ощетинился. Сестричка грубо нарушила закон всех отпрысков, вербуя в споре на свою сторону отца.

– О'кей, я признаю, что некоторая опасность существует, – сказал он, обращаясь к Энн. – Но неужели ты не понимаешь, что кто-то должен помешать Мартелю и ему подобным выйти сухими из воды после убийства невинных людей? Ведь, по существу, это то же самое, что летать на реактивном самолете или служить в армии ради безопасности других людей. Случилось так, что на линии огня на сей раз оказался я.

– Тебе это нравится, – не сдавалась Энн. – Признайся, что это тебе нравится.

– Вчера я испугался.

– О да! Не сомневаюсь, что вчера ты был напуган. Но, согласись, для тебя это лишь необходимая составляющая захватывающей игры.

– Ты не понимаешь, что несешь! – прорычал, вконец разозлившись, Алекс.

Он знал, что сестра прекрасно понимает, что говорит. Более того, он знал, что она права. Мысль о полете в Америку, о схватке с неизвестной пока опасностью и возможной победе приводила его в состояние сильного возбуждения. Но признаться в этом он не мог даже самому себе.

– Что означают слова об убийстве невинных людей? – спросил отец.

– Ничего, – ответил сын. – Ты вряд ли это поймешь.

Доктор Кальдер сел на край стола, налил себе вина и, глядя на сына, сказал:

– Проверь.

Кальдер вздохнул и кратко рассказал о Джен, Перумале, Карр-Джонсе и Жан-Люке Мартеле.

– Видишь? – обращаясь к отцу, сказала Энн. – Он просто сошел с ума.

Старший Кальдер посмотрел на свой бокал. Неторопливые манеры доктора сами по себе придавали ему какую-то значительность. Это была пауза перед тем, как сообщить диагноз.

– Ты должна позволить ему лететь, Энн, – произнес он мягким, глубоким голосом. – Да, опасность действительно существует. Но Алекс поступает правильно.

Метнув в отца сердитый взгляд, Энн бросила:

– Он все равно полетит, что бы я ни сказала.

– Верно. И он обязан это сделать.

– Возможно, ты прав, – смахнув слезинку со щеки, продолжила Энн. – Но мне трудно с этим смириться, И прости меня, отец, за дурацкие слова о лошадях.

– Ничего страшного. Кроме того, это сущая правда, – сказал доктор и сразу ответил на вопрос, который, как он знал, хотели бы задать ему дети. – Я был на собрании Анонимных игроков, как предлагал Алекс. Первым делом там требуется признать, что ты страдаешь маниакальным пристрастием к игре. И сделать это оказалось гораздо труднее, чем я предполагал.

Кальдер улыбнулся отцу. За долгое время он снова впервые гордился им.

– Ты пойдешь туда еще раз?

– Да. Через три недели. И еще. Я очень благодарен тебе за помощь. Очард-Хаус снят с продажи.

Энн неожиданно протянула руку и сжала пальцы отца. Не привыкший к подобному проявлению чувств, доктор был готов, как показалось Кальдеру, освободиться от захвата. Но затем, видимо, решив оставить все как есть, улыбнулся дочери.

– О Боже! – взглянув на часы, воскликнул Алекс. – Простите, но я должен бежать. Я договорился о встрече с подругой Джен. Надолго я не задержусь, но вы меня все равно не ждите.

– Но нам же так и не удалось как следует поговорить, – запротестовал доктор.

– Увы! – Кальдер в первый раз испытал по этому поводу искреннее разочарование.

Они вышли на воздух. Вечер был ясным, и в небе, несмотря на оранжевое свечение Лондона, виднелись звезды.

– Спасибо за поддержку, отец, – сказал Кальдер.

– Энн в последнее время чрезмерно волнуется, особенно за тебя. Впрочем, за тебя она всегда беспокоилась. – Некоторое время они стояли, храня дружелюбное молчание. – Алекс… – первым нарушил тишину отец.

– Да?

– Спасибо за то, что выплатил мои долги.

– Это пустяки.

– Нет, это большие деньги. Просто огромные.

– Я мог себе это позволить. Как ты неоднократно указывал в прошлом, мне в Сити платили слишком много. Теперь пришлось слегка раскошелиться.

– Я тебе все верну.

– Пусть тебя это не тревожит.

– Нет, серьезно. Я смогу выплачивать по несколько сотен в месяц. А иногда и чуть больше.

– И где же ты возьмешь все эти деньги, отец? – спросил Кальдер, уже зная возможный ответ. – Ни в коем случае, – без паузы продолжил он. – Я не хочу, чтобы ты снова играл. Я совсем не для того выписывал те чеки.

– Нет, я вовсе не собирался играть, – поспешно заявил отец. – Но кто знает, где мне может обломиться пара шиллингов?

Кальдер внимательно посмотрел на отца. Та гордость, которую он испытывал за него всего несколько минут назад, начала улетучиваться. Опасаясь, что тот заметит его разочарование, Алекс быстро повернулся и зашагал в темноту.


Проходя мимо Трелони-билдинг, Кальдер пребывал в плохом настроении. Почему отец не может выкинуть из головы эти проклятые деньги и лошадей? Кроме того, он не испытывал ни малейшего желания выслушивать от Сэнди еще одну нравоучительную лекцию об его отказе поддержать Джен.

Кальдер предполагал, что ему придется проболтаться без дела еще по меньшей мере час, но оказалось, что девушка уже ждала его в баре, держа стакан с пузырящейся водой. Завидев его, она неуверенно улыбнулась.

– Сегодня они позволили вам уйти пораньше? – спросил Кальдер.

– Девять вечера не очень раннее время, – покачала головой Сэнди. – Кроме того, поговорив с вами, я вернусь на работу. Похоже, что это – на всю ночь.

– А я-то думал, что вы уже покончили здесь со всеми делами, – сказал Кальдер.

– Мне сейчас следовало бы кататься с гор в Австрии вместе с подругой. Но дело не завершено, и я все еще здесь.

– Вам не повезло.

– Я к этому привыкла, – пожала плечами Сэнди. – Позвольте мне заказать для вас выпивку.

– Я это сделаю сам.

– Нет, позвольте мне, – улыбнулась Сэнди.

Кальдер позволил ей отправиться за бокалом белого. В баре было пусто, и Сэнди вернулась минуту спустя.

– К чему вам это? – спросил Кальдер.

– Работа юриста?

– Нет, я имею в виду такой тяжкий труд.

– У меня нет выбора. Клиент устанавливает для «Трелони Стюарт» предельный срок, и «Трелони Стюарт» с этим сроком соглашается, каким бы нелепым он ни был. Таков наш стиль работы, и именно поэтому мы требуем запредельные гонорары.

– Вы могли бы уйти и заняться другими аспектами права.

– Вы правы, – сказал Сэнди, глядя на Кальдера. – Это очень необычно. Я вкалывала изо всех сил, чтобы добиться существующего положения. Вы, наверное, уже догадались, – улыбнулась она, – что во мне крайне силен соревновательный дух. Я поступила на юридический факультет Гарварда. На втором курсе приняла участие в летней программе одной из крупнейших юридических фирм «Трелони Стюарт». Фирма выбрала меня из нескольких сотен кандидатов, а «Трелони», к вашему сведению, – одна из лучших фирм Нью-Йорка по корпоративному праву. Они обхаживали меня со всех сторон, не уставая повторять, какая я замечательная. Одним словом, окончив учебу, я стала их полноценным сотрудником. И вот теперь я здесь, и они заставляют меня вкалывать все больше и больше. Думаю, в итоге я получу статус партнера и заработаю годзиллионы баксов. Но прежде чем это произойдет, мне придется перелопатить сотни страниц юридических документов и внести в них исправления. – Она снова подняла глаза на Кальдера и спросила: – Вам, наверное, кажется, что в моем изложении нет ни крупицы логики.

Кальдер улыбнулся:

– Но вы намерены придерживаться этого курса, не так ли?

– Похоже на то, – вздохнула Сэнди. – Я не из тех, кто легко сдается. Кроме того, мне кажется, что я должна что-то доказать.

– Кому?

– Самой себе. Может быть, папе. Он у меня крутой банкир. Он никогда не говорил, что хочет видеть меня крутым юристом, но мне иногда кажется, что я из кожи вон лезу лишь для того, чтобы он был доволен. Это меня бесит.

– Мне знакомо это чувство, – сказал Кальдер. – Вы говорите – крутой банкир? А это, случайно, не…

– Артур Уотерхаус? Простите, но в разговоре я старалась об этом не упоминать.

Артур Уотерхаус был председателем совета директоров «Стэнхоуп мур» – весьма аристократичного и респектабельного банка, поглощенного недавно таким гигантом банковского мира, как «Коммерческий банк США». Артур Уотерхаус славился своей порядочностью – то есть качеством, которое давно вышло из моды. Это означало, что в мире инвестиционных банков он был динозавром.

– Но в этом нет ничего зазорного, не так ли?

– Да, но… Мне очень не хотелось, чтобы вы считали меня богатым ребенком, обладающим наследственными привилегиями. Хотя это так и есть, – закончила она с нервной улыбкой.

– Я вас прощаю, – улыбнувшись в ответ, сказал Кальдер.

– Коль скоро речь зашла о прощении, – Сэнди была явно рада сменить тему, – то я должна перед вами извиниться.

– За что?

– Мне не следовало говорить кое-что из того, что я сказала при нашей первой встрече.

Кальдер пожал плечами. Но извинения Сэнди он был склонен принять гораздо охотнее, нежели слова Тессы.

– С тех пор наш разговор не выходит у меня из головы, – продолжала Сэнди. – И если Джен, как вы утверждаете, действительно убили, то я очень рада, что вы пытаетесь что-то сделать. Все остальные давно от этого отказались.

– Это действительно так, – согласился Кальдер.

– Джен ни за что бы не отступила.

– Знаю.

– Вы помните, я говорила, что мы с ней учились в одном классе? – с улыбкой произнесла Сэнди. – Так вот, в год выпуска она учинила грандиозный скандал. Скрутила все школьное бюро буквально в баранку.

– Почему-то меня это не удивляет.

– Глядя на нее, вы в это, возможно, не поверите, но она классно играла в европейский футбол. Решив, что команда девочек не для нее, она заявила, что желает играть с мальчишками. Спортивный директор ей не позволил. Парень не понимал, почему Джен не может продолжать играть с нами. Но она своей затеи не оставила. Поняв, что от него ей ничего не добиться, она сговорилась с местным адвокатом и изложила свои требования школьному бюро. Шуму было много. В местной газете напечатали множество писем читателей. Ее родителей смешали с грязью, но Джен это не трогало. В конце концов руководство школы капитулировало, и ее заявили в команду мальчиков.

– Ну и как у нее там получилось?

– На поле ее выпустили только один раз. После этого тренер сказал, что она слишком слаба, чтобы играть за первую команду. До конца сезона она полировала скамью запасных, а мы лишились своего лучшего игрока. Но она, как мне кажется, добилась своего.

Они некоторое время молчали, думая о Джен.

– Итак, что же вам удалось выяснить? – спросила Сэнди. – Вы не могли бы рассказать? Мне очень интересно.

– Хорошо, – ответил Кальдер и рассказал ей все, что узнал, о смерти Джен и Перумаля, о Карр-Джонсе, клянущемся в своей невиновности, и о махинациях, связанных с фондом «Тетон».

– И вы действительно верите в то, что были убиты два человека? – спросила Сэнди.

Кальдер ответил ей утвердительным кивком.

– И никто ничего не желает делать?!

– Никто, если не считать меня, – покачал головой Кальдер. – Американская полиция убеждена, что Перумаль погиб в результате несчастного случая, а английская считает, что Джен покончила с собой. Я говорил им, что отправленное матери сообщение могло быть фальшивым, но мои слова их не убедили. Я же уверен, что, будь это послание подлинным, то обращение к матери было бы иным.

– Значит, завтра вы летите в Соединенные Штаты?

– Да. В Джексон-Холл. Я хочу побольше узнать о смерти Перумаля и поближе познакомится с фондом «Тетон».

– Отлично, – сказала Сэнди, поигрывая уже почти пустым бокалом. – Хм-м… Я вот о чем думаю, – напряженно произнесла она. Локон упал на ее лоб и глаза, но она не стала его смахивать. – Знаю, что вела себя по отношению к вам просто ужасно, и мне хочется вам помочь в этом деле. После того как дело, которым я занимаюсь, завершится, у меня до возвращения в Нью-Йорк останется свободное время.

– А как же горные лыжи? Разве вы не можете изменить сроки?

– Я об этом думала, – ответила Сэнди. – Но моя подруга, с которой мы собирались ехать в Швейцарию, на следующей неделе будет занята. Так что я погубила не только свой отпуск, но и ее. – Улыбнувшись скорее самой себе, чем Кальдеру, она продолжила: – Если это возможно, я поехала бы в компании Джен. Мы славно провели бы с ней время. Как бы то ни было, но мои мысли снова обратились к ней. У меня по-прежнему не укладывается в голове то, что с ней сделали. И сейчас, выслушав вас, я злюсь даже больше, чем тогда. Ради нее я должна вам помочь.

– Хорошо, если я что-то придумаю, то обязательно вам позвоню, – вежливо улыбнувшись, сказал Кальдер.

– Погодите, я говорю вполне серьезно. Пока вы будете в Америке, я, возможно, сделаю что-нибудь здесь. В случае необходимости я могу быть страшно упорной. Уверена, что смогу вам помочь.

Кальдер поднял на нее глаза. Иметь такого союзника – дело хорошее и, возможно, даже полезное, подумал он. Нильс помогал ему в недрах «Блумфилд-Вайс», и просить его о чем-то еще Кальдер не мог. Сэнди производила впечатление способной девицы, и мысль о том, что он сможет проводить с ней больше времени, ему определенно импонировала. А если быть точным, то импонировала очень сильно.

– И вы полагаете, что у вас найдется время?

– Да, время я смогу выкроить.

– В таком случае заранее вас благодарю, – сказал он. – Вы можете сделать нечто весьма полезное. Фонд «Тетон» имеет пару довольно подозрительных инвесторов. Это семейство Зеллер-Монтанез в Мексике и некий украинец по имени Михайло Бодинчук. Было бы совсем невредно узнать, что они собой представляют.

– О'кей. – Она достала из сумочки телефон и внесла туда имена. – Посмотрю, что можно найти. Как мне с вами связаться? Ваш мобильник в Штатах будет работать?

– Должен.

– А вы дайте мне знать, если надо будет еще что-то выяснить.

– Обязательно, не беспокойтесь.

Девушка допила вино и поднялась – ей предстояло вернуться на работу.

– И еще, Сэнди… Будьте предельно осторожны. Помните, что Перумаль и Джен были убиты – возможно, убиты. Пару дней назад кто-то пытался прикончить и меня. – Живописав ей вкратце схватку с неизвестным, Алекс добавил: – Поэтому, если почувствуете опасность – любую опасность, – бросайте все к черту. Вы меня понимаете?

– Это вы все бросайте к черту, – широко улыбнулась Сэнди, – а я отправляюсь на службу. Удачной вам поездки.


Из подкатившего к дому на Хайгейт заляпанного грязью автомобиля вышел какой-то азиат. Подойдя к двери, он нажал кнопку звонка и стал ждать. Такси. Поэк не сводил с него глаз. Дверь открыл Кальдер. Он передал водителю сумку и через секунду уже сидел в машине. Такси, развернувшись в сторону улицы, проехало мимо машины Поэка. Выждав несколько секунд, детектив двинулся следом. Ему повезло – клиента удалось поймать. Хорошо, что он решил начать слежку за домом в шесть тридцать. Сейчас было всего шесть сорок пять.

Он позвонил Мартелю как Луиджи и доложил, что до полусмерти напугал очкастого урода. Операция по запугиванию Карр-Джонса была его дополнительной нагрузкой. О катастрофе на коровьем пастбище в Норфолке Поэк упоминать не стал, сказав, что еще ждет подходящего момента. Мартель от нетерпения чуть не забился в эпилептическом припадке, и Поэк прекратил разговор. Как только он закончит работу и обналичит чек, Луиджи исчезнет навсегда.

Покружив по узким улочкам, такси вырвалось на скоростную дорогу. Движение становилось все гуще, и Поэку без труда удавалось держаться на расстоянии трех-четырех машин от объекта слежки. В этом деле детектив был настоящим спецом. Он умел следить, оставаясь невидимым. Такси и сумка могли означать лишь одно. И его догадка подтвердилась, когда на дорожных указателях стал появляться аэропорт Хитроу. Проследовав за такси до терминала номер три, он поставил машину на временную стоянку и очень скоро обнаружил Кальдера у стойки, где проходили регистрацию пассажиры «Юнайтед эйрлайнз», летевшие в Лос-Анджелес, Даллас, Чикаго и Денвер. Денвер. Все рейсы в Джексон-Холл начинались в Денвере.

Поэк не смог сдержать улыбки. Похоже, что ему представится еще возможность зашибить сто штук. На сей раз на своей территории, где успех практически гарантирован.

27

Офис окружного шерифа скрывался в недрах здания суда в самом центре города. Утро было ясным, и город кипел жизнью под неусыпным взором окружающих его гор. Горнолыжники и сноубордисты тащили свое громоздкое снаряжение к автобусным остановкам. Туристы фотографировали друг друга у входа в «Ковбойский бар на миллион долларов» или под арками из лосиных рогов, украшающими все четыре угла городской площади. Аборигены встречали знакомых вопросом «Ты как?» и дружелюбным взмахом руки.

Когда он ожидал в коридоре, то обратил внимание на объявление о записи на курсы владения огнестрельным оружием и защиты жилища. Чуть выше объявления на общее обозрение были выставлены фото шерифа и его доблестных помощников. Большинство мужчин города были усаты, но их поросль не шла ни в какое сравнение с усищами шерифа. Его огромные белые моржовые усы, видимо, являлись здесь своего рода символом власти. В офисе царила спокойная, дружелюбная атмосфера, и помещение ничем не напоминало место, где можно встретить настоящего преступника.

Кальдера принял не шериф и даже не его заместитель, а сержант, одновременно выступавший в роли местного детектива. На сержанте Дейве Туайлере была рубашка с галстуком, аккуратные джинсы и ковбойские сапоги. Ему, видимо, только-только перевалило за пятьдесят, он носил среднего размера усы, а его седеющие волосы были подстрижены под ежик. Морщинки вокруг глаз сержанта говорили о том, что ему всю жизнь приходилось щуриться, спасаясь от яркого солнца. Сержант держался так, словно Джексон все еще оставался сонным западным городком, которым он бесспорно и был в недавнем прошлом.

Туайлер провел Кальдера в крошечный кабинет и жестом пригласил присесть на стоящий рядом с письменным столом стул.

– Вам, наверное, надо отдохнуть, – растягивая слова, произнес сержант.

Все коренные обитатели Джексона говорили в замедленном темпе.

– Спасибо, что согласились меня принять, – начал Кальдер.

– Вы проделали длинный путь. Итак, вы хотите спросить о Перумале… – Сержант склонился над столом, чтобы прочитать имя на лежащей перед ним папке. – …Перумале Тиагажаране?

– Верно. Я его коллега, мы вместе работали в Лондоне. Вдова попросила меня прояснить обстоятельства исчезновения Перумаля.

– О да. Я говорил с миссис… э… с его вдовой по телефону. Боюсь, что я не смогу сказать вам чего-то нового – того, что не сказал ей. Произошла трагедия. К счастью… – Он умолк и постучал пальцами по столу. – …Это пока первая зимняя смерть в округе Тетон. Но учитывая огромный наплыв в наши края лыжников, сноубордистов и прочих любителей снегоходов, можно не сомневаться, что будут еще трупы. Только на прошлой неделе извлекли из-под снега одного парня. Мы подоспели вовремя, и он лишь чудом остался жив.

– Что случилось с Перумалем?

– Он катался на снегоходе в районе перевала Тогуоти. Там проложено множество маршрутов общей протяженностью несколько сотен километров, но он решил покататься по целине. При этом в одиночестве. Для парня, который до этого садился в седло только раз, это была вопиющая глупость. Да и вообще всегда лучше кататься в паре. У нас здесь много снега, и риск схода лавин очень высок. Ваш приятель попал в одну из них. Скорее всего он сам спровоцировал ее сход. В девяноста процентах случаев виновником схода является жертва.

– Кто поднял тревогу?

– Ребята из конторы проката снегоходов. Положение усугублялось тем, что к этому времени стемнело, поэтому множеству людей пришлось затратить уйму времени, чтобы напасть на след. И только наутро, когда можно было использовать вертолет, мы заметили его машину. Туда срочно направилась команда спасателей с собакой, но тела они не нашли. Поиски продолжались четыре дня.

– Значит, он до сих пор под снегом?

– Скорее всего. Как правило, мы находим тела, но на сей раз лавина сошла в узкую долину и завал очень глубокий. Случается так, что снегоходы оказываются на поверхности, а тела затягивает вниз. Для поиска мы пользуемся двадцатиметровыми щупами, но глубина снега в том месте значительно превышала двадцать метров. Мы обязательно найдем его весной, как только сойдет снег.

– Надеюсь, что после этого его жене станет легче.

– Да. Всем очень тяжело, когда мы не находим тело. – Выражение лица сержанта Туайлера говорило о его искреннем сочувствии.

– И никто не заметил этой лавины?

– Никто. Мы нашли пару людей, которые катались на двух снегоходах тем же утром, но они ничего не видели.

– Может быть, они заметили кого-то еще?

– Да, было дело. Они видели двух человек на снегоходе примерно в километре от места схода лавины. Мы пытались найти этих людей, но из этого ничего не получилось.

– Двое? Мужчина и женщина?

– Похоже на то. Но снегоход находился далеко от свидетелей, и идентификацию провести было невозможно.

– Не думали ли вы, что это мог быть вовсе не несчастный случай?

Туайлер ответил не сразу, но все же ответил:

– Когда мы не можем обнаружить тело, то на всякий случай посылаем детектива, чтобы тот немного поспрашивал. На этот раз таким детективом оказался я. Мы старались не поднимать шума – ситуация и без того была достаточно напряженной. Об этом, кстати, говорит и ваше появление. Осложнялась она тем, что жертвой стал иностранец. Кроме того, пару недель назад нам из Англии звонила детектив-констебль. Как мне кажется, вы с ней встречались.

– Да, – ответил Кальдер.

– Я сказал ей то же, что сейчас вам. Это выглядит классическим несчастным случаем. К горам следует относиться с почтением. И к снегу. Особенно к снегу. Этот парень общался с ними пренебрежительно. Он совершил глупость и за это поплатился. Нам постоянно приходится с этим сталкиваться. – Туайлер слабо улыбнулся – скорее глазами, а не губами – и продолжил: – Я не хочу, чтобы вы считали меня бесчувственным бревном. Мне искренне жаль этого парня. У себя дома он, возможно, был разумным и осторожным. Но случается, что, оказавшись в горах, человек начинает чувствовать себя непобедимым. – Сержант печально вздохнул. – И нам приходится собирать его по кускам. У этих бедолаг всегда остаются жены, подруги, родители или дети. Нам постоянно приходится напоминать людям об осторожности.

– Никаких подозрительных следов? Никаких признаков борьбы?

– Конечно, я не могу дать гарантий, что он не был убит, – покачал головой Туайлер. – Особенно в свете того, что тело не обнаружено. Но в то же время нет никаких свидетельств убийства. Когда я перезвонил той женщине, полицейской, в Лондон, она сказала, что связывалась с его работодателями и те сообщили, что у мистера… э… у Перумаля на службе не было никаких проблем.

– А как насчет тех пар любителей снегоходов? Вы говорите, что не смогли с ними связаться?

– Это туристический город. Люди здесь появляются и исчезают. К тому времени, когда начали их разыскивать, они могли быть в Лос-Анджелесе, Чикаго или каком-то другом месте. – Внимательно посмотрев на Кальдера, сержант Туайлер спросил: – Вы полагаете, что у жертвы могли быть какие-то серьезные неприятности в Лондоне?

– Я не стал бы этого исключать, – ответил Кальдер. – Вы беседовали с людьми, ради которых он сюда приехал?

– С парнями из фонда «Тетон»? Да. Я с ними толковал. Они сказали, что Перумаль держался вполне естественно. Ничего необычного или подозрительного.

– Он не казался ни обеспокоенным, ни напуганным?

– Абсолютно нет, если верить человеку, с которым я говорил. Его зовут Викрам Рана. Тоже индиец, единственный во всем Джексоне. Но к чему все эти вопросы? Может, в вашей заначке имеется нечто такое, о чем мне следовало бы знать? До тех пор, пока мы не нашли труп, дело не считается закрытым.

– Я видел Перумаля перед его отъездом сюда, – отозвался Кальдер. – Он страшно нервничал и определенно чего-то боялся. Но чего именно, он мне не сказал. Когда я узнал о трагедии, у меня возникли подозрения. По этой причине я обратился в полицию в Лондоне и прилетел сюда.

– И вы не представляете, чем он мог быть напуган?

Кальдеру казалось, что сержант, как хороший полицейский, проявляет к его словам искренней интерес, но рассказ о махинациях Мартеля, Перумаля и Карр-Джонса был бы пустой тратой времени. Особенно в свете того, что у Кальдера не имелось никаких доказательств.

– Я пытаюсь это выяснить, – ответил он.

– Что же, в таком случае сообщите мне, если что-то узнаете, – сказал Туайлер. – А когда мы обнаружим тело, я попрошу коронера взглянуть на него поближе. О результатах я вам сообщу. Но это случится через пару месяцев, а то и позднее.

– Спасибо. И еще: не могли бы вы дать мне адрес конторы, где Перумаль брал напрокат снегоход?

– Конечно. Ранчо «Дабл-ди». По направлению к перевалу Тогуоти примерно в семидесяти километрах к северу от города.

– Спасибо еще раз, что согласились потратить на меня время, – улыбнулся Кальдер. – Вдова Перумаля просит вас сделать все, чтобы как можно быстрее найти тело.

– Передайте ей, что мы постоянно будем держать ее в курсе.

– Полагаю, вы видели на прошлой неделе его сестру?

– Нет, – ответил Туайлер. – Ни один из членов семьи здесь не появлялся. И это немного странно. Вообще-то путь к нам из Лондона не близкий…

– Миссис Тиагажаран решила ждать, пока вы обнаружите тело. Но она говорила, что сюда должна приехать сестра покойного.

– Если эта леди и приезжала, то я ее не видел. Берегите себя.

* * *

Ранчо «Дабл-ди» находилось примерно в полутора километрах от главной дороги, идущей на восток через перевал Тогуоти. Отсюда открывался прекрасный вид на вьющуюся по заснеженной долине между темно-красными и золотыми кустами ивняка и частично покрытую льдом реку. В ранчо вели традиционные ворота, территория была окружена изгородью от скота, а дом был сложен из толстых бревен. На этом заканчивалось сходство ранчо «Дабл-ди» с ранчо «Пондероза» из сериала «Бонанца», поскольку площадка перед домом кишела снегоходами. Некоторые машины прогревали двигатели, другие заправлялись, а иные двигались, и, как казалось Кальдеру, довольно хаотично. Рев моторов сотрясал мирную долину, а выхлопные газы отравляли холодный горный воздух.

Рядом с хижиной, под вывеской «Аренда», какой-то человек возился со снегоходом, ритмично кивая в такт звучащей в его голове и недоступной слуху других людей мелодии.

– Привет, – сказал Кальдер, подходя к нему.

Человек выпрямился, потянулся, неторопливо повернулся в сторону Кальдера и произнес традиционное для здешних мест приветствие:

– Вы как?

Человек был высоким и тощим. Его длинные светлые волосы свободно падали на высокий лоб, а на подбородке имелся клок волос, похожий скорее не на бородку, а на простой огрех при бритье. Его лицо было обветренно и изрезано множеством морщин, что не позволяло определить его возраст – ему можно было дать от тридцати до пятидесяти.

– Могу я арендовать снегоход?

– А вы когда-нибудь эти занимались?

– Нет.

– В таком случае прошу прошения. Если вы начинающий, вам нужен проводник, а все туры сегодня уже начались. – Он кивнул в сторону группы снегоходов, с ревом двигавшихся по ведущей к перевалу тропе.

– Жаль, – с разочарованным видом произнес Кальдер. Но затем его лицо оживилось, и он спросил: – Может быть, вы согласитесь составить мне компанию?

Механик взглянул на стоящую перед ним покалеченную машину и улыбнулся, продемонстрировав два ряда зубов, являвших собой образчик достижений американской стоматологии. На его обветренном, испещренным морщинами лице ослепительно белые зубы казались чем-то инородным.

– Почему бы и нет? – произнес он. – Денек сегодня что надо. А зовут меня Нейт.

– Алекс, – представился Кальдер.

Рукопожатие Нейта оказалось просто железным.

– Есть ли место, куда вам хотелось бы поехать?

– Есть. Я друг Перумаля Тиагажарана. Индийца, попавшего в лавину несколько недель назад.

Сиявшая на лице Нейта улыбка мгновенно исчезла.

– В чем дело? Что-нибудь не так? – поинтересовался Кальдер.

– Нам не следовало отпускать его одного. Я вывозил его за день до этого. Он был начинающим. По правде говоря, его нельзя было подпускать к машине. Но на следующий день он убедил одного из наших парней, будто я дал «добро» на аренду. Кроме того, он сказал, что поедет не один, а в компании. Одним словом, ему дали машину. И затем этот сумасшедший сукин сын в одиночку съехал с наезженной тропы.

– Вы знаете, куда он отправился?

– Конечно, поскольку сам возил его туда за день до этого. Он тогда сказал, что хочет поехать не в общей группе, а только со мной. Это обходится дороже, но мне-то что за дело, если клиент готов платить. Кто я такой, чтобы спорить? Он сказал, что хотел бы поехать в какое-нибудь безлюдное место. Об этом, кстати, просят многие наши клиенты. Они едут сюда, чтобы насладиться тишиной и покоем гор, а прибыв, оказываются в многотысячной толпе горластых туристов. – Когда Нейт произносил эти слова, в его голосе слышалась злость. – Поэтому я отвез его к ручью. Там очень тихо, поскольку все туристские маршруты лежат в стороне.

– И туда на следующий день он и вернулся?

– Да. Похоже, это место ему понравилось.

– Не могли бы мы проехать туда?

Нейт немного подумал, пожал плечами и сказал:

– Можно. Только сперва позвольте мне вас экипировать.

Он выдал Кальдеру шлем, перчатки, костюм и, конечно, снегоход, затем надел свой яркий шлем. С опущенным забралом и перехватом у подбородка Нейт стал походить на актера массовки очередной серии «Звездных войн». Кальдер никогда не ездил на снегоходе, но Нейт за пару минут сумел объяснить ему, как это делается. Машина была похожа на снабженный короткими лыжами и поставленный на гусеницы упрощенный мотоцикл. Прошло еще несколько минут, и они были уже в пути.

Примерно двадцать километров они катили по наезженной тропе через лес, а на них сверху взирали окружавшие перевал Тогуоти вершины. Пики хребта Тетон исчезли из виду. От открывающегося взгляду вида захватывало дух, но шум снегоходов, похожий одновременно на визг и вой, нарушал покой гор, не позволяя насладиться одиночеством. Тропа, видимо, была популярным местом, и они несколько раз проехали мимо туристов, игравших в снежки, скакавших на снегоходах по бугристым склонам или гонявших машины по лесным прогалинам.

Нейт свернул в одну из этих прогалин, и Кальдер последовал за ним. Теперь они ехали не по тропе, а по целине, на которой, правда, виднелись следы других снегоходов. Проехав примерно километра два, Кальдер и Нейт снова очутились в лесу. Лавируя между деревьями, они спустились по склону холма и оказались в небольшой, отгороженной от остального мира долине. Проехав еще с километр, они начали подъем по склону. Долина реки понемногу превращалась в довольно узкое и глубокое ущелье. Наконец Нейт остановился.

Когда умолкли моторы, Кальдер, испытав облегчение, стал слушать тишину. Или почти тишину. В ветвях деревьев что-то шептал ветер, совсем близко щебетали птицы, а где-то внизу шумела река, неся свои воды к далекому океану.

Нейт снял с головы шлем инопланетного воина и показал вниз, в ущелье. Это было то самое место. Вдоль края крутого склона четкой линией лежал нетронутый снег, но чуть ниже ровный снежный покров склона был разрушен. Ровная поверхность превратилась в гигантские комки, а далеко внизу, у самой реки, высилась гора снега.

Красивое место. Тихое место. Но вовсе не подходящее для того, чтобы умереть.

Кальдер осторожно подступил к краю и заглянул вниз.

– Неужели Перумаль пытался здесь спуститься? – спросил он, безуспешно пытаясь представить, как индиец маневрировал, начиная спуск. Вообще-то это было возможно. Но только не для начинающего.

– Нет, он был на том месте, где стоим мы. Большинство оползней возникают от силы, с которой давит на снег жертва, а не от того, что ему на голову валится снег. Здесь находится область первичного скольжения. Угол склона примерно сорок пять градусов, может, чуть меньше. И взгляните на снег. – Он провел Кальдера чуть дальше вдоль долины, к месту, откуда была лучше заметна линия разлома. – Видите, снег лежит пластами. Вот это – так называемый сахарный снег. – Нейт показал на слой, состоящий из рассыпчатых кристаллов. – Над ним находится более твердая корка. А на корку после снегопада может лечь еще около полукилограмма свежей пороши. Если вы едете в этом месте на снегоходе, то от веса машины может возникнуть разлом. Твердая кора отрывается и начинает скользить по сахарному слою, причем с очень большой скоростью. Снежные гранулы выступают как бы в роли крошечных подшипников. У вас просто нет времени достаточно далеко отъехать.

– Значит, он сейчас где-то там? – спросил Кальдер, показывая на гору склона на дне долины.

– Да. Они нашли снегоход, но никаких следов тела не обнаружили. Там очень глубокий снег. Не менее сорока метров. А щупы имеют длину всего лишь двадцать. Во второй день поисков я помогал спасателям. Но мы ничего не нашли. Поиски прекратились на четвертый день.

– Когда снег растает?

– На это уйдет порядочно времени. – Нейт посмотрел на небо, заглянул в ущелье, где лежала глубокая тень, и добавил: – Там почти не бывает солнца. Снег растает примерно в июне.

– Значит, вы участвовали в поисках?

– Не с самого начала. Я уезжал в Юту на встречу с друзьями, а когда вернулся, то увидел, что влип в историю. Мы не должны были отпускать его одного.

Кальдер еще раз окинул взглядом долину и стал спускаться по склону. Со времени схода лавины прошел снег, и то, что здесь произошло, можно было представить лишь в самом общем виде. Он понимал, что после того, как множество людей тщательно прочесали эту местность, ему вряд ли удастся что-то найти. Ближе ко дну ущелья он увидел следы каких-то животных.

– Кто это? – спросил он у Нейта.

– Койоты, – ответил тот, бросив взгляд на следы.

Кальдер с содроганием представил, что может произойти. Но если натасканные на поиск людей собаки спасателей не нашли тело, то вряд ли это смогут сделать волки.

Он поднял глаза на край откоса и сказал:

– Боюсь, что мой вопрос вам покажется странным, но все же скажите, можно ли вызвать сход лавины намеренно?

– При помощи снегохода это можно сделать, если, конечно, знаешь как, – задумчиво глядя на Кальдера, ответил Нейт. – Вы ставите машину на одну лыжу, та действует вроде как нож. Лыжа врезается в снег, создает линию разлома, и, если условия подходящие, снег начинает скользить. Но для этого выше вашего друга должен был находиться другой парень. Ваш же друг ехал один.

– Мы не можем быть до конца в этом уверены.

– Остались следы лишь от одного снегохода, – пожал плечами Нейт. – Если была вторая машина, то спасатели увидели бы два ведущих в сторону лавины следа.

– Но Перумаля могли вначале убить, а затем бросить в лавину, – высказал предположение Кальдер.

– Не похоже, – покачал головой Нейт. – Мне кажется, что он, подъехав слишком близко к краю, вызвал сход снега и отправился вместе с ним вниз. Все очень просто.

– Но не кажется ли вам странным, что он оказался в этом месте?

– Думаю, ему понравилась поездка со мной и он захотел вернуться.

– Неужели он горел таким энтузиазмом?

– Вообще-то не очень. Мистера Перумаля вовсе нельзя было назвать любителем природы. Парень еле-еле справлялся со снегоходом. Он сказал, что ему нравится пейзаж. И это все. Никаких особых восторгов он не выказывал.

– Вы не почувствовали в нем какого-то напряжения?

– Да, пожалуй.

– И вы побывали здесь за день до трагедии?

– Да. Как я уже сказал, ему хотелось побыть в уединенном месте.

– Вам не кажется, что во всем этом как-то мало смысла?

– Знаете, – ответил, глядя в глаза Кальдеру, Нейт, – я об этом думал. А что, если он сделал это намеренно?

– Намеренно убил себя?

– Это вполне возможно. Он спрашивал меня о лавинах, и я объяснил ему, от каких мест следует держаться подальше. За день до нашей поездки был сильный снегопад, и риск схода лавин очень возрос. Может, он отправился искать для себя неприятности и успешно их нашел.

– Вероятно, – сказал Кальдер, с восхищением глядя на Нейта. Да, говорит парень медленно, но назвать его тупицей никак нельзя. Из всех услышанных им ранее объяснений это было единственное, в котором имелся смысл.

Джен и Перумаль. Два самоубийства?

Весьма удачное совпадение.

* * *

– Хочешь знать, кто ты такой, Викрам? Ты задница! Стопроцентный кретин! Тебе это известно?

Викрам не ответил. Он стоял с каменным лицом, плотно сжав губы.

– Как случилось, что нам приходится изыскивать восемьсот миллионов баксов только потому, что рынок чуть-чуть упал?

Истина состояла в том, что индекс Токийской фондовой биржи снизился очень заметно. Он проломил уровень в семь тысяч, установленный для облигаций «ДЖАСТИС», и сделки проводились по цене шесть пятьсот. При очередной переоценке – а до нее оставались лишь неделя – этот уровень цен не позволит скрыть тот факт, что вместе с облигациями пошел на дно и фонд «Тетон». Об этом Мартелю только что сообщил Викрам, и Жан-Люк не нашел ничего лучше, как наброситься на вестника.

– Если мы намерены сделать деньги на росте, то следует быть готовым к финансовым потерям при падении, – спокойно произнес Викрам. – Тебе, Жан-Люк, это прекрасно известно. Если рынок перевалит черту в десять тысяч, мы окажемся в большом выигрыше. Нельзя надеяться на большую прибыль, не осознавая, что в случае просчета можешь серьезно проиграть. Это был бы бесплатный сыр, а нам прекрасно известно, где он находится.

– Я держу тебя для того, чтобы ты изыскивал способы делать деньги, а не терять их. Ты никогда не предупреждал меня о возможности возникновения подобной ситуации.

– Мы с тобой не раз это обсуждали, – кислым тоном возразил Викрам. – Я говорил, что у нас возникнут серьезные неприятности, если индекс «Никкей» упадет ниже семи тысяч. Ты же утверждал, что этого не случится и не стоит тратить время, чтобы об этом думать. Что же, это случилось.

– Значит, по-твоему, виноват во всем я? – Глаза Мартеля от ярости вылезли из орбит. – Я хочу, чтобы ты сегодня же вылетел в Лондон и утряс все вопросы с «Блумфилд-Вайс».

– И как ты прикажешь мне это сделать? Не забывай, что Перумаля там больше нет. Но даже если бы он там оставался, при таком серьезном падении рынка он не смог бы сфальсифицировать данные.

– Так придумай еще что-нибудь. Удвой ставки. Выкручивайся. Предложи им такой гонорар, чтобы они не смогли устоять. Включи свое воображение. Одним словом, делай что-нибудь…

– Но, Жан-Люк…

– Иди. Я хочу, чтобы во второй половине дня ты уже был в самолете. Если потребуется, возьми нашу реактивную машину.

Викрам вышел из кабинета босса.

Мартель выругался про себя и посмотрел на монитор. Индекс «Никкей» за торговый день упал еще на полтора процента. Из-за разницы во времени японская биржа была закрыта почти в течение всего рабочего дня Вайоминга. Несмотря на это, Мартель еще несколько раз проверял индекс на момент закрытия, но никаких изменений, естественно, не обнаружил.

Он позвонил в Токио главному брокеру фирмы «Харрисон бразерс» Филу Спирсу, с которым сблизился еще раньше. В Токио было четыре утра, но Мартель плевать хотел на это.

– Да? – прозвучал в трубке сонный голос.

– Скажи, почему снижаются индексы на вашем рынке?

– Э-э-э…

– Перестань, Фил. Насколько увеличился объем продаж? Кто продает? И почему?

– Кто это? Жан-Люк?

– Конечно, это Жан-Люк! Ты можешь дать мне общую картину?

– Хорошо… – Пауза. – Эээ… кто-то продает из-за границы, да и внутри страны продажи преобладают. Покупателей совсем не много. Думаю, что кто-то в данный момент ведет игру на понижение. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Мартель слушал, не особенно вникая в смысл информации. Его интересовало другое:

– Как ты полагаешь, рынок в течение ближайших дней сможет снова отыграть вверх?

– Э-э-э… Возможно. Впрочем, не исключено, что падение продолжится.

– Подъем действительно возможен?

– Думаю, что да. Однако особенно рассчитывать на это я бы не стал. Движение рынка предсказать трудно.

Мартель презрительно фыркнул. От всех этих брокеров никакой пользы. С какой стати он их вообще слушает?

– Позвони, когда будешь на работе.

Он положил трубку и принялся расхаживать по кабинету. Неделя. У него осталась всего неделя до того, как «Блумфилд-Вайс» проведет переоценку облигаций «ДЖАСТИС» и потребует наличные. Этих денег у него нет. Мартель поморщился, ощутив сильную боль в животе. Ему и вправду следует посоветоваться с доктором. Это, видимо, не просто нервы. Дела складываются скверно, но кое-какая надежда еще остается. Рынок может отыграть назад. Отыгрывать пришлось бы много, но такая возможность существует. Мартель был по-прежнему убежден, что в будущем цены перевалят за десять тысяч. Однако вопрос в том, будет ли к тому времени существовать фонд «Тетон»? Возможно, Викраму удастся изобрести схему, которая позволила бы выиграть некоторое время. Ведь деривативы придуманы как раз для того, чтобы перераспределять риски. И ему ведь надо только одно – перенести риск этого месяца на следующий. Крошечная просьба.

Кроме того, существует вероятность, что «Тетон» получит некоторое финансовое вливание. Фонд «Артсдален» обещал триста миллионов баксов. Если рынок хотя бы немного отыграет вверх, этих денег хватит. Но поступят ли эти миллионы? Они все еще возятся с документацией или сбрендили совсем от жадности, пытаясь установить заоблачный гонорар. Мартель снова снял трубку и набрал швейцарский номер.

– Лангхаузер…

В Цюрихе было восемь вечера. Лангхаузер, как и положено хорошему менеджеру инвестиционного банка, все еще торчал на работе.

– Фредди, говорит Жан-Люк Мартель. – Он старался подавить все нотки гнева в голосе: опытный делец знает, как следует общаться с новым клиентом.

– О… месье Мартель! Как поживаете? – произнес Лангхаузер, переходя на французский.

Но Мартель не стал изменять английскому. Он с ненавистью относился к тому, как швейцарские немцы калечат его родной язык.

– Очень хорошо, Фредди. Именно поэтому я вам и звоню. Как обстоят дела в фонде «Артсдален»?

– Неплохо. Знаю, что они не очень торопятся, но следует учесть, что вы имеете дело с весьма осторожными людьми. Кроме того, триста миллионов для нас вполне приличные деньги.

– Для нас тоже.

Лангхаузер беспричинно рассмеялся, а Мартель недовольно скривился. Боже, как раздражает его этот человек!

– Им осталось уточнить парочку деталей относительно налогов, после чего они готовы будут поставить свои подписи, – сказал швейцарский банкир.

– Понимаю, – ответил Мартель. Регистрировать хеджевые фонды в офшорах было очень удобно, и фонд «Тетон» юридически размещался на Бермудах. Но в то же время каждый раз, когда кто-то намеревался вложить в фонд деньги, возникали связанные с налогами осложнения.

– А эта информация только для вас, Фредди. В следующем месяце мы ожидаем хорошую прибыль, и если фонд «Артсдален» до конца этого месяца оформит инвестиции, то может рассчитывать на существенную долю наших доходов. Как вы отнесетесь к двадцати процентам от суммы, которую инвестируете до конца месяца? Мы вам ее выплатим в течение следующего месяца.

– Сроки довольно жесткие, но я посмотрю, что можно сделать, – произнес с энтузиазмом Лангхаузер.

Если Мартель говорит правду и «Тетон» через месяц выплатит им двадцать процентов, то он, Лангхаузер, в глазах боссов фонда «Артсдален» будет выглядеть финансовым гением.

Мартель положил трубку. Надежда еще не умерла.

Если, конечно, Алекс Кальдер не вытащит все наружу. Мартель знал, что Кальдер находится в Джексон-Холле, и ожидал встречи с ним. И когда только этот Луиджи закончит свою работу? Скорее всего, он просто зря тратит время. Мартель подумывал привлечь к этому делу Бодинчука. Если это удастся, то можно будет вздохнуть свободно. Алекс Кальдер являлся как раз той проблемой, которые так хорошо умел решать Михайло.

Мартель взглянул на часы. Пора встречаться с Поэком, чтобы узнать, как ведет себя Черил. Его желудок снова обожгла боль.

Они встретились, как обычно, в забытом Богом месте на плато Антилопы, над которым, скрывая вершины гор, грудились низкие серые облака. На сей раз они с Поэком были не одни, недалеко от них что-то жевал одинокий лось, впрочем, не удостоивший их вниманием.

Поэк привез хорошие новости, Он не обнаружил никаких признаков того, что Черил с кем-то встречалась. Услышав это, Мартель почувствовал облегчение. Он приказал детективу снять «жучки» как на ранчо в Джексоне, так и в Нью-Йорке. Жан-Люк испытывал отвращение, думая о том, что Поэк слушает все их разговоры и особенно его ссоры с женой. Кроме того, он велел Поэку прекратить слежку за Черил в Нью-Йорке, куда она снова отправлялась на пару дней. Но наблюдение в Джексон-Холл он просил продолжить. Просто так, на всякий случай.

На обратном пути в город Мартель чувствовал себя немного лучше. Возможно, мужчина, кашель которого он слышал, оказался в спальне его жены случайно. С этим можно смириться. Опрометчивые поступки случаются в большинстве семей, и Мартель был готов простить и забыть. Впрочем, кто знает? Может, все это вообще лишь плод его воображения?

28

Было уже девять вечера, и Сэнди начала чувствовать резь в глазах. Поиск в Сети в отличие от других видов работы на компьютере всегда вызывал у нее головную боль. Она упрямо сражалась со статьей на испанском языке, в которой говорилось о приговоре, вынесенном трем важным членам семейства Зеллер-Монтанез. Хорошо еще, что их фамилия была не Гарсия или Мартинес, иначе поиск вообще стал бы кошмаром.

Дело, которым она занималась, затягивалось. Речь шла о дружественном поглощении гигантской фармацевтической компанией США крошечной британской фирмы, действующей в сфере биотехнологий. Несмотря на принципиальное согласие обеих сторон, оставалась еще масса частных расхождений, в которых ни одна из сторон не желала уступать. Отпуск Сэнди грозил так никогда и не начаться.

Каким-то образом ей удалось отбиться еще от одного дела, и у нее появилось немного свободного времени. Окно возникло потому, что проект соглашения был отправлен на согласование в графство Гэмпшир и в Нью-Джерси. Должно было пройти некоторое время, пока проект с замечаниями участвующих сторон снова ляжет на ее стол для очередной доработки. Освободившееся время она использовала, чтобы помочь Кальдеру. Интернет в ее офисе был очень быстрым, и никто не удивлялся, что Сэнди допоздна засиживается за компьютером. Девушка откинулась на спинку стула и протерла глаза. Затем она подошла к питьевому фонтанчику. Хватит возиться с этими мексиканцами. Маловероятно, что они вступили в заговор с Мартелем. Хотя, конечно, случается всякое. Пока она лишь узнала, что власти Мексики совместно с американским Управлением по борьбе с наркотиками полтора года назад арестовали пятнадцать человек. В числе задержанных были как члены семейства Зеллер-Монтанез, так и их подручные. Большинство арестованных получили по суду разные сроки заключения. Не было ни малейшего сомнения в том, что в различных офшорных банках лежат сотни миллионов долларов, принадлежащих семейству, но не имелось никаких указаний на то, что Зеллер-Монтанез все еще оставались в мире организованной преступности заметной силой. Ничто не говорило и том, что у них имелись какие-то особые связи с фондом «Тетон», если не считать инвестиций в три миллиона долларов, сделанных при посредничестве «Шалмэ и K°» на условиях секретности.

Немного освежившись, Сэнди снова уселась за компьютер и начала работу с Бодинчуком. Эта фаза поиска оказалась гораздо более продуктивной. Михайло Бодинчук не только весьма активно играл на деловом поле Украины, но и проводил множество зарубежных операций. Его имя упоминалось в связи с серией убийств, случившихся в Москве и Киеве в конце 90-х, когда банкиров отстреливали в среднем по штуке в неделю. Именно тогда Бодинчук – а ему не было еще и тридцати – стал весьма заметной фигурой. Его отец, бывший высокопоставленный офицер КГБ, имевший существенные интересы в украинском бизнесе, был убит, как предполагалось, одним из конкурентов. Из развернувшегося на останках Советского Союза беспощадного сражения Бодинчук-младший вышел победителем.

В журнале «Евромани» Сэнди нашла большую фотографию Михайлы Бодинчука. Со снимка ей улыбался голубоглазый блондин, похожий скорее не на известного в мире бизнесмена, а на большого добродушного лабрадора. Но после того, как она увеличила снимок и отрегулировала фокус, эти голубые глаза повергли ее в ужас.

Возможности всей доступной в Интернете прессы были исчерпаны. Сэнди размышляла, как получить дополнительную информацию. Есть ли среди ее знакомых русские? С Россией фирма «Трелони Стюарт» поддерживала очень слабую связь. В Москве она имела крошечный офис со штатом из двух человек. Ни с одним из этих сотрудников она знакома не была и вообще за пределами «Трелони Стюарт» почти никого не знала.

Затем Сэнди вспомнила о русском банкире, с которым познакомилась на вечеринке, устроенной одним из ее коллег, когда только-только приехала в Лондон. Он пригласил ее на ужин, и они прекрасно провели вечер в одном из модных ресторанов на Мейфэр. Он позвонил на следующей неделе в надежде на продолжение. После трех ее отказов звонки прекратились. Как его звали? Олег… Олег… как его там?

Сэнди обратилась за помощью к своему КПК. Вот он! Олег Калачев. «Харрисон бразерс». Она уже собралась было позвонить ему домой, но вовремя взглянула на часы. Четверть первого.

Еще один трудовой вечер. Но на сей раз Сэнди чувствовала, что занимается чем-то действительно полезным. Что же, она позвонит Олегу Калачеву утром.


Они встретились в небольшом французском ресторане на одной из узких улочек Сохо. Заведение был не таким фешенебельным, как место их первой встречи, но зато более уютным и интимным. Она вскоре вспомнила, почему два года назад искала встречи с Олегом Калачевым. Ему было чуть за тридцать. Высокий, привлекательный, безукоризненно одетый и обладающий прекрасными манерами блондин, лишенный при этом всякого намека на тщеславие, привлек тогда ее внимание. Он говорил как американец, с едва заметным русским акцентом, демонстрируя при этом усвоенные им от англичан сдержанность и спокойный шарм. Одним словом, перед ней был пребывающий в мире с самим собой молодой состоятельный банкир.

– С того момента как вы мне позвонили, я горю нетерпением узнать, почему вы вдруг обо мне вспомнили. Должен признаться, я уже сто лет назад отказался от надежду добиться вашего внимания.

– Прошу меня простить, но там не было ничего личного. После приезда в Лондон я сумела устоять перед всеми искавшими моего внимания мужчинами.

– Можно ли сказать, что, встречаясь с вами, я становлюсь личностью привилегированной?

– Не совсем так, – улыбнулась Сэнди. – Примерно через неделю я возвращаюсь в Соединенные Штаты, и в первый раз за два года у меня появилось немного свободного времени. Вот я и подумала, что перед отъездом было бы неплохо встретиться с некоторыми из моих друзей.

– Великолепная мысль, – отозвался Олег.

– И вы по-прежнему трудитесь в «Харрисон бразерс»? – с застенчивой улыбкой спросила Сэнди.

– Да. Каким-то чудом мне удалось пережить все сокращения и реорганизации. В моем мире ничто не может заменить знания местных обычаев и наличия полезных контактов. Кроме того, я прекрасно понимаю менталитет американских банкиров и могу вести дела так, как принято у них. – Говоря это, Олег играл с крошечной солонкой, заставляя ее танцевать вокруг винного бокала.

– Украиной вы тоже занимаетесь? – спросила Сэнди.

– О да! На Украине пока еще многое наперекосяк, но и там мало-помалу проходит приватизация.

– Вы знаете украинских бизнесменов?

– Да, кое с кем из них я знаком.

– А что вы можете сказать о человеке по имени Михайло Бодинчук?

Солонка мгновенно остановила свой танец.

– Ничего хорошего.

– Неужели он такой плохой?

– Скажем так: Бодинчук не тот молодой человек, с которым следует знакомиться таким замечательным девушкам, как вы.

– Он из русской мафии?

– Да он сам и есть мафия. Это сейчас один из самых богатых людей Украины. Но путь наверх он проложил кровью. Начал Михайло со своего папаши, который, по-моему, был тот еще сукин сын.

– Я слышала, его убили.

– Совершенно верно. Собственным сыном.

– Откуда вам это известно?

– Об этом знают все. Вам не удастся узнать, что происходит в России или на Украине, если вы собираетесь ограничиться прессой. Всем известно, что Бодинчук организовал убийство отца. И все, кто конкурировал с ним в любой сфере бизнеса, кончал так же.

– Я читала, что несколько лет назад по Москве прокатилась волна убийств банкиров. Бодинчук и в этом был замешан?

– Да. Он выиграл войну. То же самое произошло и в Киеве в 2002 году. Никто не хочет становиться его врагом, но в то же время никто не желает быть его другом. Это почти так же опасно. Надеюсь, он не ваш клиент?

– Нет, – ответила Сэнди, качая головой. – И вряд ли когда-нибудь таковым станет.

– Рад это слышать, – сказал Олег, приступая к рыбе.

– Вы, случайно, не слышали, ведет он какие-нибудь дела с Жан-Люком Мартелем? Этот человек управляет хеджевым фондом «Тетон».

– Я знаю Жан-Люка Мартеля. Или, вернее, знаю о нем, – ответил Олег. – И, отвечая на ваш вопрос, скажу – какая-то связь, бесспорно, имеется. Ходят слухи, что Бодинчук является крупным инвестором фонда. Согласно тем же слухам он вложил в фонд от пятидесяти до ста миллионов. Кроме того, я видел их вместе и они держались как закадычные дружки.

– Где это было?

– В Сент-Морице в прошлом году. Серьезные парни из бывшего Советского Союза обожают там кататься на лыжах, и я опустился до того, что бываю там дважды за сезон.

– Это, должно быть, круто!

– О да. Производит сильное впечатление.

– Когда точно вы их там видели?

– Примерно год назад. Дайте подумать… Думаю – в начале марта.

– Как раз перед тем, как Италия вышла из зоны евро?

– Да, примерно тогда. – Олег отпил вина и спросил: – Но почему вас это так интересует?

– Простите, – ответила Сэнди, – но боюсь, что ничего не могу вам сказать.

– Работаете для клиента?

– Нет, для себя. Или, скорее, для подруги. – Сэнди подумала о Джен, и благостное состояние, навеянное хорошим вином и обществом Олега, куда-то испарилось. – Да, для подруги.

Олег протянул руку через стол и, прикоснувшись к ее ладони, негромко сказал:

– Если это что-то личное, то выслушайте мой совет: держитесь от Михайлы Бодинчука как можно дальше. Вы понимаете?

Сэнди улыбнулась. Ей нравилась, но в то же время немного смущала его забота о ней.

– Да, понимаю.

Чуть позже, когда они, выйдя из ресторана, шли по узкому проулку, Олег сказал:

– Я рад, что вы мне позвонили, хотя и понимаю, что вы это сделали для того, чтобы получить информацию о Бодинчуке.

– Я тоже рада, – ответила Сэнди. – И дело не только в Бодинчуке. Этот вечер и общение с вами доставили мне огромное удовольствие.

– Послушайте. – Олег остановился. – Вообще-то я никогда не прошу об этом на ранней фазе знакомства, но, поскольку вы улетаете в Штаты и это, возможно, мой последний шанс, я позволю себе задать вам вопрос: не желаете ли вы заглянуть сейчас ко мне?

– Простите, Олег, нет. Сегодня ничего не получится.

– Хорошо. Но если у вас возникнет потребность узнать о других русских бандитах, вы знаете, куда звонить. А если серьезно, то я буду очень рад новой встрече.

К ним подкатило такси. Сэнди чмокнула Олега в щеку и села в машину. Пока кеб лавировал в толпе людей, заполнивших улицы вечернего Сохо, Сэнди улыбалась. Может, ей все же стоило принять его приглашение? Ведь Олег ей нравился. И кроме того, прошло очень много времени с тех пор, когда она провела ночь с мужчиной.


Викрам смотрел сверху на Бостон и лежащий чуть южнее полуостров Кейп-Код, слегка напоминающий согнутую в локте руку. Через час они приземлятся в Нью-Йорке, в аэропорту Джона Ф. Кеннеди. Как он и предполагал, путешествие в Лондон оказалось пустой тратой времени. Джастин Карр-Джонс хоть и нервничал, но проявил твердость. По его словам, «Блумфилд-Вайс» исчерпал свои лимиты в делах, которые вел с фондом «Тетон». Он вежливо, но твердо отклонил предложение Викрама, гарантирующее банку вознаграждение в тридцать миллионов долларов. Как только стало ясно, что соблазнить Карр-Джонса не удастся, Викрам протрубил сигнал к отступлению. Он не сомневался, что переоценка облигаций «ДЖАСТИС», которая должна была состояться через неделю, станет для фонда катастрофой. Викрам решил прекратить дискуссию.

Мартелю еще неделю назад следовало избавиться от части портфеля, как и предлагал Викрам. Однако тот высмеял его, и он сдался. Тогда Викрам казался самому себе каким-то убожеством, но время показало, что он был прав.

Однако был ли он прав на самом деле? Во время его службы в фонде «Тетон» возникло два или три момента, когда у него не оставалось сомнений в своей правоте, но каждый раз оказывалось, что он ошибался, а прав оказывался Мартель. Чрезмерная уверенность Викрама в собственной непогрешимости была лишь следствием разницы в их математических способностях. Мартель был хорош в математике, но Викрам значительно превосходил в этом босса, и вообще было очень мало тех, кто мог с ним сравниться по части расчетов. В школе, колледже и аспирантуре он всегда первым находил правильное решение самой сложной задачи. Эта способность и привела его в мир финансов. В царстве деривативов самые большие деньги делает тот, кто быстрее всех умеет находить правильные решения.

Он отточил свой талант в одном из инвестиционных банков на Уолл-стрит, а затем, воспользовавшись подвернувшейся возможностью, перешел к Мартелю, который тогда искренне верил, что соображает лучше, чем все другие. В хеджевом фонде это можно было доказать, только делая миллионы.

Во всяком случае, таков был план Викрама. Но, работая на Мартеля, он узнал нечто такое, чего не мог предвидеть: интеллектуальное превосходство над всеми остальными не гарантирует успеха. Достижения Мартеля вовсе не находились в прямой зависимости от его способностей. Они даже не были результатом рационального анализа возможностей и рисков. Этому, в конце концов, мог бы научиться и Викрам. Мартель обладал талантом, которого не было у Викрама и о котором он страстно мечтал. Мартель, казалось, точно знал, когда можно сделать большую ставку и, сделав, держаться до конца. Было много случаев, когда на месте босса он наверняка бы отступил. За примерами ходить не надо. Отсутствие технического прорыва в 1999-м, опасная эластичность рынка итальянских государственных облигаций в прошлом году и усугубляющаяся слабость японского рынка заставили бы Викрама резко сократить позиции.

Ему во всем чудилась угроза катастрофы, но Мартель, очевидно, видел нечто иное. Не исключено, что и на сей раз он сумеет прорваться.

Мысль о том, что Мартель в очередной раз представит его дураком, не только злила Викрама, но и приводила в трепет. Наступит день, когда он тоже научится действовать как босс. После этого он создаст собственный фонд, отодвинув Мартеля в тень.

Лайнер приближался к Нью-Йорку, где Викраму предстояла встреча с людьми из «Ю-Эс коммерс», с которой он, впрочем, не связывал никаких надежд. Затем он сядет в реактивный самолет Мартеля и полетит в Джексон-Холл. А что, если задержаться в Нью-Йорке еще на несколько часов? Викрам поклялся себе, что это больше не повторится. К дьяволу! В опасные времена следует жить опасной жизнью.


Черил готовилась выйти из дома. Ей хотелось заглянуть в новую галерею художественной керамики, которая только что открылась в Гринвич-Виллидже. Какое счастье, что ей удалось вырваться из Джексон-Холл, чтобы снова насладиться свободой Нью-Йорка. Вызванный напряженной работой постоянный стресс Жан-Люка и нарастающий разлад в их отношениях мало-помалу превращали заснеженное ранчо в подобие тюрьмы. Черил стала летать в Нью-Йорк гораздо чаще.

Она была не очень высокого мнения о Жан-Люке. Его уязвимость и множество иных слабостей вначале притягивали ее. Это другие восхищались Мартелем – богатым плейбоем, или возмущались Мартелем – наглым спекулянтом. Она же видела в этом двухметровом мужчине лишь маленького, легкоранимого мальчика. Когда этот гигант лежал в ее руках, она не могла не ответить на его чувства. Кроме того, ей было страшно интересно увидеть, как живут те полпроцента американцев, чье чрезмерное богатство она так презирала.

Однако за брак с Мартелем, как она и предполагала, пришлось платить. Жизнь бухгалтера многим казалось скучной, но Черил так не считала. Ей нравилось приводить в порядок цифровой хаос и выявлять финансовую истину. Но супруге Жан-Люка Мартеля нельзя снова стать простым бухгалтером. Даже все эти миллиардеры, делая взносы в кассу музея, сопровождали свои подаяния советами на миллион долларов. Они не считали возможным просто так доверить деньги женщине.

В довершение ко всему у нее теперь не было и секса. А без секса, как известно, не бывает детей. Черил была молодой здоровой женщиной с сильными природными инстинктами. От светских жен, с их подтяжкой лица, силиконовыми грудями и слуховыми аппаратами, ее отделяли многие десятки лет. Она оказалась не в том месте и не с тем человеком. Но она добровольно встала на этот путь, добровольно дала клятву, и ей не остается ничего иного, кроме как нести свой крест.

Раздался звонок в дверь.

– Викрам!

– Привет, Черил.

В руках Викрама был букетик орхидей. Не зная, как она отреагирует на его визит, он усмехнулся.

– Но я думала, что мы решили…

– Я ничего не могу с собой поделать, – сказал он, входя в комнату.

– Жан-Люк все узнает. Вполне возможно, что за тобой сейчас следит частный детектив.

– Мне плевать!

– Но мне это небезразлично! Я не желаю быть схваченной за руку. Я не хочу, чтобы он узнал, и думаю, что…

Ей так и не удалось закончить фразу. Викрам выронил цветы, обнял ее за талию, притянул к себе и страстно поцеловал. Черил попробовала сопротивляться. Упершись ладонями в широкую грудь Викрама, она хотела было его оттолкнуть, но в этот миг с ней что-то произошло.

Полчаса спустя она, обнаженная, лежала в постели рядом с Викрамом. Его светло-коричневое тело контрастировало с белизной ее кожи. И какое тело! Крепкие, натренированные, полные жизненной силы мышцы. Черил погладила его коротко подстриженные волосы, и он в ответ что-то пробормотал. Она не расслышала что.

Возможно, Черил совершила ужасную ошибку. Жан-Люк обо всем узнает, и тогда у нее возникнут серьезные неприятности. Но главное даже не это. Жан-Люк будет страшно страдать, и хотя она его не любит – может быть, никогда не любила, – он ей небезразличен и ей не хочется причинять ему боль.

Она поступила неправильно. До Викрама она ни разу не изменяла Жан-Люку. Они с Викрамом прекратили все отношения сразу после того, как тот увидел на мониторе Мартеля сайт частного детектива. Жан-Люк, услыхав кашель Викрама в этой спальне, стал что-то подозревать. Она поклялась себе впредь всегда хранить ему верность. Клятва была искренней. И каков результат?

Она, Черил Диллон из города Кингтон, штат Висконсин, – очень, очень плохая девочка.

Черил улыбнулась. Она превосходно себя чувствовала. Она перекатилась на живот и поцеловала Викрама вначале в грудь, а затем в плоский мускулистый живот. На этом она не остановилась и продолжила путь вниз.

Боже, до чего же это хорошо!

29

Кальдер проснулся очень рано. Разница во времени между Вайомингом и Лондоном семь часов, и на адаптацию потребуется несколько дней. Когда он позвонил из гостиничного номера Сэнди в Лондон, в Джексон-Холле было еще темно.

Судя по голосу, девушка была рада его услышать.

– Вам что-нибудь удалось узнать? – спросил он.

– Можно сказать, да, – ответила Сэнди и изложила результаты своих исследований. В ее голосе звучала гордость, но Кальдер ее не осуждал. Девушка поработала отлично.

– Великолепно, – сказал он, когда Сэнди закончила. – Сделав такие ставки на фонд «Тетон», Бодинчук вполне мог помочь Мартелю. Подобный тип мог не колеблясь убить Джен.

– Да. Но сделал ли он это?

– Вы правы. Это всего лишь предположение. Я должен продолжить расследование.

– А как насчет Перумаля? Есть ли какие-нибудь признаки, что его убили?

– Пока нет. Но с трудом верится, что он решил в одиночку покататься в диких, необитаемых местах. Проводник, с которым он выезжал за день до этого, высказал предположение, что Перумаль решил покончить с собой. Думаю, это не лишено смысла.

– Еще одно самоубийство?

– Не знаю. Я намерен выяснить, где он останавливался, а затем хочу встретиться с Мартелем.

– Вы думаете, стоит? Лично мне парень внушает страх.

– Мне обязательно надо с ним поговорить, чтобы узнать как можно больше о визите Перумаля. Может быть, удастся вынудить его сказать то, чего он не намеревался говорить.

– Будьте осторожны.

– Буду.

Его всегда раздражали люди, призывающие к осторожности. Но в голосе Сэнди он уловил искреннее беспокойство.

– Мне интересно, как в эту картину вписывается могучий и ужасный Джастин Карр-Джонс, – сказала она.

– Чем больше я об этом думаю, тем сильнее верю в то, что он сказал мне правду. Джастин, бесспорно, отвратительный тип, но он не убивал. Он испугался больше, чем я. Ответ находится здесь, в Джексоне. Как идет ваше дело?

– Почти закончено. Я буквально с минуты на минуту жду появления окончательного проекта соглашения. Не исключено, что уеду из Лондона уже завтра.

– Летите прямиком в Нью-Йорк?

– Думаю, мне удастся устроить каникулы, хотя бы на несколько дней. Может, мне еще удастся покататься на лыжах. Помочь вам еще чем-то?

– Пока нет. Я очень признателен за то, что вы уже сделали. Вы мне здорово помогли.

– Никаких проблем. Если вас не затруднит, держите меня в курсе. А если потребуется помощь, сразу звоните.

Положив трубку, Кальдер почувствовал некоторое разочарование. Ему нравилось, что они с Сэнди работают вместе, а то, что их разделяли тысячи миль, особого значения не имело. Скоро девушка исчезнет в Нью-Йорке, и они больше никогда не встретятся.

Очень скверно.

Он позвонил Джерри, чтобы узнать, как обстоят дела с аэродромом. Там все оказалось в полном порядке. Позвонила миссис Истерхэм и сообщила, что фирма «Глобал инвестментс» отозвала свое предложение. По словам Джерри, дама была разочарована потерей денег, но в то же время ее радовало, что удалось сохранить аэродром. Джерри сообщил, что Британию осаждают холодные атмосферные фронты и летная погода случается крайне редко. Это плохо для бизнеса, заявил шеф-пилот, но зато он сможет управляться с летной школой в одиночку по меньшей мере еще несколько дней. Положив трубку, Кальдер надеялся, что его отсутствие не станет вечным, а продлится действительно всего несколько дней.

Следующий звонок был Нильсу. Рассказав о том, что узнала Сэнди, Кальдер попросил Нильса выяснить, имеется ли какая-нибудь связь между украинцем и группой деривативов. Нильс сразу же выразил сомнение в возможности что-либо узнать – группа деривативов замкнулась в себе, – но все же пообещал постараться. И наконец, Кальдер позвонил Раде Тиагажаран. Ему надо было узнать, где, находясь в Джексоне, останавливался Перумаль.

– Здравствуйте, мистер Кальдер. Как вы поживаете? – вежливо сказала Рада, сняв трубку.

– Я сейчас в Джексоне, чтобы узнать, что случилось с Перумалем.

– Боже мой! Удалось ли вам что-нибудь выяснить?

– Пока нет. Тело обнаружить не удалось.

– Как раз этого я очень опасалась.

– Меня не до конца удовлетворили объяснения, которые я получил в связи гибелью Перумаля. Хочу задать здесь еще несколько вопросов. Вы, случайно, не знаете, в каком отеле останавливался Перумаль?

– Пусть вас это не беспокоит, мистер Кальдер. И прошу вас, не надо ради меня тратить силы и задавать вопросы. Я решила отказаться от всякого расследования до таяния снегов. Ведь они рассчитывают найти Перумаля через пару месяцев, не так ли?

– Но пока я здесь, попытаюсь сделать все, что в моих силах.

– В этом нет никакой необходимости.

– Итак, известно ли вам название отеля? – стоял на своем Кальдер.

На противоположном конце провода воцарилось молчание. Алекс не знал, ищет Рада название гостиницы или пытается его вспомнить. Наконец последовал ответ:

– Отель «Уорт». Адреса я не знаю.

– Я найду. А сестра Перумаля вас навещала?

– Да. Она у меня была, но уже вернулась в Канаду.

– Удалось ли ей что-нибудь узнать?

– Она задавала много вопросов, но ничего не выяснила. Думаю, мистер Кальдер, что выяснять нечего. И вообще, мне кажется, что будет лучше, если мы не станем будить спящую собаку.

– Есть ли у вас адрес сестры? Мы могли бы обменяться с ней своими наблюдениями.

– О'кей, – вздохнула Рада и продиктовала номер телефона и адрес где-то в Британской Колумбии. – Но я уверена, что она не сможет что-либо вам сообщить.

Кальдер повесил трубку. Неожиданное изменение настроения Рады его очень удивило. Создавалось впечатление, что она ничего не желает знать о смерти Перумаля. Горе иногда проявляется весьма странным образом. Мысль о том, что это был всего лишь несчастный случай, возможно, служит ей утешением, и она не желает разрушать эту иллюзию. Кальдер чувствовал себя немного виноватым. Какое он имеет право вмешиваться в жизнь вдовы, не имея доказательств того, что она заблуждается?

Отель «Уорт» находился всего в четырех кварталах от его гостиницы, но Кальдер решил добираться до него кружным путем, по пустынной боковой улочке. Он остановился, чтобы завязать шнурок на ботинке, и при этом он бросил взгляд назад. Неподалеку от него какой-то человек в синей куртке перешел через дорогу и скрылся в проулке. Разглядеть его лица Кальдер не смог. Он завязывал шнурок еще дважды, но человека в синей куртке не заметил.

«Уорт» был самым старым отелем города и оказался значительно более фешенебельным, чем та гостиница, которую выбрал для себя Кальдер. В отличие от большинства зданий Джексона отель «Уорт» был кирпичным, однако внутри все оказалось из дерева. Дубовые панели стен, широкая деревянная лестница и полыхающие в камине поленья создавали атмосферу особой теплоты. Час был еще ранний, и гости, выезжая, расплачивались.

Дождавшись, когда ажиотаж спал, Кальдер подошел к сидевшей за стойкой женщине.

– Чем вам помочь? – спросила та.

– Могу ли я поговорить с управляющим?

– Минуточку.

Кальдер терпеливо ждал, пока регистратор раскладывала бумаги по файлам. Ей было чуть за двадцать, ее коротко остриженные волосы были выкрашены в пурпурный цвет, а на носу сидели крошечные овальные очки. Кальдеру показалось, что девица говорит с легким немецким акцентом. Он вгляделся в бейджик на лацкане ее блейзера и прочитал: «Ильза».

Он ждал. Она раскладывала бумажки. Он кашлянул. Она продолжала его игнорировать. В конце концов он повторил:

– Управляющий.

Не поднимая на него глаз, Ильза сняла телефонную трубку и произнесла несколько слов. Через миг из комнаты напротив регистрационной стойки вышел высокий, приятного вида человек с улыбкой на дружелюбном открытом лице. В Джексоне, похоже, было полным-полно дружелюбных и открытых лиц.

Когда Кальдер принялся спрашивать о Перумале, администратор, представившийся Биллом, провел его в свой заставленный разнообразными компьютерными причиндалами офис. Дверь Билл оставил открытой.

– Одной из наименее приятных сторон нашей работы является встреча с родственниками безвременно ушедших из этого мира постояльцев. В прошлом году у нас было два подобных случая. Один из гостей скончался от инфаркта, а второй погиб в автомобильной аварии. В этом году мистер Тиагажаран – пока единственный. Но на дворе еще только февраль.

– Я коллега Перумаля, – сказал Кальдер. – Вдова попросила меня узнать немного больше о том, что с ним случилось.

Ложь. Ну и пусть!

– Я разговаривал с ней пару раз сразу после трагедии. Бедная женщина.

– И вы, видимо, встречались с сестрой покойного?

– Нет, – Билл на секунду задумался, – боюсь, что я ее не видел.

– Не важно, – сказал Кальдер. – К сожалению, в Англии у Перумаля были кое-какие неприятности в связи с работой. Вы не заметили в его поведении каких-нибудь странностей?

– Нет, насколько я помню. Гость носил костюм, из чего можно было заключить, что он прибыл сюда по делам. Мистер Перумаль сразу бросался в глаза. У нас здесь бывают банкиры, но они, как правило, стараются не выделяться из толпы. В этом городе все замечают людей в пиджаке и при галстуке и не обращают внимания на тех, кто носит ковбойские сапоги и стетсоновскую шляпу.

– Я это успел заметить. Насколько я понимаю, Перумаль продлил свое пребывание в отеле на пару дней. Скажите, это действительно так? У вас зафиксировано, когда он попросил о продлении?

– Не думаю, что имело место какое-то продление, – немного подумав, ответил Билл. – Однако позвольте взглянуть. – Он повернулся в кресле и включил компьютер. Сделано это было с большим энтузиазмом. – Здесь у меня все сведения, – радостно объявил он. – Определить точное время бронирования довольно трудно, но, возможно, мне удастся кое-что сделать. – Постучав пару минут по клавишам, он произнес: – Вы правы. Он просил продлить срок бронирования. Во время регистрации по прибытии.

– Сразу по прибытии? Вы в этом уверены?

– Да. Вот взгляните. – Билл показал на экран.

– Я вам верю, – сказал Кальдер.

Эта информация никак не вязалась с тем, что Перумаль сообщил на службу и жене. Сразу по прибытии в Джексон-Холл он уже знал, что задержится на пару дней, чтобы покататься на снегоходе. Странно.

– Не замечали ли вы, что за ним кто-нибудь следит? Может, кто-нибудь задавал о нем вопросы?

– Простите, нет. Копы уже этим интересовались.

– У вас останавливались граждане Украины?

– Украины? Есть такая страна?

– Теперь есть.

– Позвольте проверить. – Допросив с пристрастием свой компьютер, Билл сказал: – Нет. Ничего подобного. У нас были три человека из Англии, но это вас не интересует… Турция… Франция… Аргентина… Из Украины – никого.

Кальдер позволил ему еще некоторое время искать вдохновение в компьютере, но когда стало ясно, что никакой полезной информации получить не удастся, поднялся со стула, чтобы удалиться. Билл проводил его до самой регистрационной стойки.

– Думаю, я знаю, кого вы имеете в виду.

Мужчины обернулись и посмотрели на девицу с пурпурными волосами.

На лице Ильзы промелькнула улыбка, такая быстрая, что Кальдер не был уверен, видел ли он ее.

– Турок. По крайней мере человек заявил, что он турок. Я тогда ему не поверила. Он бегло говорил на хорошем английском языке.

– Почему вы так решили?

– Работая в немецкой гостинице, встречаешь много турок. Половина рабочих там – из Турции. Я не думаю, что он был турком. Думаю, что он мог быть русским. Или, возможно, украинцем.

Билл и Кальдер обменялись взглядами.

– Как вы пришли к этому выводу? – спросил Кальдер.

– Я слышала, как он говорил по мобильному телефону. Это было на парковке – я как раз уходила с работы. Человек говорил на одном из славянских языков. Думаю, что это был русский. Я учила этот язык в школе и распознала несколько слов. Но это мог быть польский, болгарский или украинский. Тогда я еще подумала – как странно, что турок так бойко говорит по-русски.

– Вы слышали, что именно он говорил?

– Нет. Как я сказала, мне удалось понять только два-три слова. Сейчас я и их не смогу вспомнить.

– Вы не помните, что этот человек здесь делал? Не показалось ли вам его поведение странным? Не следил ли он за Перумалем?

– Если и следил, я этого не видела. Но он довольно долго болтался по вестибюлю без дела, стараясь при этом не привлекать к себе внимания. Да и заметила я его только потому, что слышала, как он говорит по-русски. Это пробудило во мне любопытство. Скажите, как ведут себя люди, которые за кем-нибудь следят? Разве они не болтаются как бы без дела?

– Думаю, что так и есть, – ответил Кальдер. – Как он выглядел? Вы его внешность запомнили?

– Конечно. Пятьдесят лет. Возможно, чуть старше. Хорошо одет. Белый. Темные, зачесанные назад волосы. И тонкие усики.

Кальдер напрягся. Нарисованный Ильзой портрет так походил на портрет типа, с которым столкнулась Джен в Челси, что вряд ли это можно было считать совпадением.

– Его имени вы не помните?

– Нет. Но мы можем это легко установить.

Ильза отправилась к компьютеру в офисе Билла и через минуту вернулась с необходимой информацией.

– Толковая девушка, – прошептал Билл Кальдеру на ухо. – Странноватая, но толковая. По возможности мы стараемся держать ее подальше от гостей, но сейчас мы испытываем серьезную нехватку кадров.

– Вот, пожалуйста, – сказала Ильза. – Эсат Олгач. Во всяком случае, он так представился. Прибыл двадцать шестого января. Выехал в пятницу, двадцать восьмого.

– Двадцать восьмого? – Двадцать восьмого января Перумаль катался на снегоходе в обществе Нейта. Убили его на следующий день. Интересно, чем занимался мистер Олгач после того, как выехал из отеля? – Вы не знаете, куда он направился?

– В аэропорт, – ответила Ильза.

– Но этого нет в компьютере, – почему-то возмутился Билл.

– Я это запомнила, – ответила Ильза, одарив босса испепеляющим взглядом. – Он забронировал место на последний челночный рейс в Солт-Лейк-Сити. Очень боялся на него опоздать. Кроме того, я помню, что у него была индейская кукла.

– Кукла коренных американцев, – поправил ее Билл.

– Скво, – игнорируя политкорректное замечание начальства, продолжила Ильза. – Я спросила его о кукле, и он сказал, что это для внучки.

Кальдер вышел из отеля «Уорт» в отличном настроении. Бодинчук скорее всего посылал своего человека в Джексон-Холл проследить за Перумалем. Но этот человек покинул город за день до исчезновения индуса, что не имело никакого смысла. Впрочем, нельзя исключать и того, что это был какой-то трюк. Одним словом, Кальдер не сомневался: когда люди шерифа обнаружат тело, то найдут улики, прямо указывающие на убийство.

Вполне вероятно, что Джен убил этот самый Олгач. Столкнулся с ней на улице, под каким-то предлогом поднялся в ее квартиру, ударил по голове, отправил с ее мобильного телефона текстовое сообщение матери, выбросил находящуюся без сознания Джен из окна и скрылся. И сделал он это по приказу Михайлы Бодинчука.

Но покушение на Кальдера в Норфолке совершал вовсе не украинец. Кальдер недостаточно хорошо рассмотрел этого человека, чтобы узнать его при встрече. Но ему было явно меньше пятидесяти и он еще мог очень быстро бегать. Кроме того, Кальдер успел увидеть, что у него нет никаких усов и очень скверная кожа. Застарелые шрамы от угрей или следы какой-то кожной болезни. Определенно не украинец, но, вне сомнения, тот человек, который следил за ним этим утром. Следует соблюдать максимальную бдительность.


За тем, как Кальдер выходит из отеля «Уорт», Рей Поэк следил с почтительного расстояния. Детективу показалось, что Кальдер успел его заметить, и это его немного тревожило. У него в деле слежки был большой опыт, но очень сложно вести наблюдение в одиночку в маленьком городе, особенно когда объект что-то подозревает. Его союзником был холод. У Поэка было три куртки и две шляпы, которые он мог время от времени менять. Кроме того, он располагал набором шарфов, под которыми можно было хотя бы частично спрятать лицо. Слежка, конечно, дело хорошее, но пора переходить к действиям. В городе это сделать трудно, но как только Кальдер в следующий раз покинет его пределы, он нанесет удар. Детектив очень надеялся на то, что Кальдер все же отправится на расположенное за пределами города ранчо Мартеля. Поэк заранее проверил маршрут и теперь точно знал, где и когда следует приступить к действиям. Но до тех пор ему придется вести наблюдение и выжидать удобного случая.

Кальдер немного постоял у выхода, огляделся по сторонам и быстро зашагал в направлении своей гостиницы. Поэк напрямую за ним не пошел. Вместо этого он обогнул квартал, сменив на ходу куртку. Выйдя из-за угла, детектив увидел, что Кальдер спешит к расположенной за отелем парковке. Поэк бросился к запаркованной неподалеку машине, завел мотор и, по счастью, успел к тому моменту, когда арендованный Кальдером «бронко» выезжал на улицу. Движение было достаточно интенсивным, и Поэк мог держаться за объектом наблюдения на расстоянии нескольких машин.

Ему скоро стало ясно, что Кальдер едет из города на север. Этот путь шел в направлении национального парка Тетон и Йеллоустона, а вовсе не к ранчо Мартеля, на что ранее рассчитывал сыщик. Поэк напрягся всем телом. Перед ним открывались отличные возможности. В багажнике его машины хранилось охотничье ружье, а в кобуре под мышкой находился «смит-вессон». Он лишь опасался, что внедорожник Кальдера поведет себя на второстепенных, запорошенных снегом дорогах лучше, чем его «бьюик». Но сильных снегопадов не было уже два дня, и если Кальдер будет держаться дороги, по которой прошел снегоочиститель, то он его не упустит.

Несколько миль «бронко» катил по скоростной дороге, миновав по пути Музей дикой природы и аэропорт. Движение стало значительно реже, и Поэку, чтобы остаться незамеченным, пришлось отстать. Слева от него возвышался покрытый облаками хребет Тетон. Эти треклятые горы вгоняли его в дрожь, в них было нечто устрашающее. Горы представлялись ему гигантскими глыбами, готовыми в любой момент рухнуть в речную долину, чтобы раздавить его, словно букашку. В родном Колорадо ничего подобного не было и в помине.

В этот момент Поэк увидел, как «бронко» вдруг свернул с главной дороги. Чтобы не потерять объект наблюдения, детектив нажал на педаль газа. Боковая дорога была расчищена, но, поскольку она шла среди холмов, постоянно держать автомобиль в поле зрения было довольно трудно. Поэк, не отпуская руля, развернул карту, чтобы определить свое местонахождение. Миновав поворот, он увидел, как «бронко», докатив до Т-образного перекрестка, начал сворачивать налево. Чуть притормозив на повороте, Поэк повернул в ту же сторону.

Дорога шла серпантином через густой осинник вниз, к ложу реки, «бронко» на ней не было. Удивленный, Поэк притормозил и бросил взгляд на карту, чтобы проверить, не пропустил ли он какую-нибудь развилку. В этот момент он услышал рев мотора и резкий звук клаксона. Периферическим зрением он увидел, как из-за деревьев по направлению к нему выпрыгнул черный «бронко». Прежде чем сыщик успел среагировать, внедорожник протаранил его машину чуть выше задних колес, и «бьюик» волчком закрутился на дороге. Деревья, небо и «бронко» совершили вокруг Поэка несколько оборотов, а затем машина врезалась в ствол осины. Воздушная подушка тут же взорвалась, ударив его в лицо и прижав к спинке сиденья. Он сидел слегка оглушенный, а подушка перед ним медленно сдувалась. Он услышал жалобное шипение двигателя «бьюика», звук открывающейся рядом с ним дверцы и щелчок пряжки ремня безопасности. Секунду спустя чьи-то сильные руки выволокли его из машины на морозный воздух. Детектив не сопротивлялся, мешком опустившись на холодный асфальт дороги. Те же руки его обыскали, и он ощутил у своего виска сталь.

Затем он услыхал щелчок – это был взведен его пистолет.

– Тихо! – прорычал голос с заметным британским, скорее всего шотландским, акцентом.

Поэк не двигался.

– Кто ты?

Сыщик не ответил, сглотнув слюну. Лежа щекой на асфальте и глядя на шины своего автомобиля, он не видел человека, который с ним говорил.

– Бумажник.

Поэк не пошевелился, и ствол сильнее уперся в его висок.

– Дай мне свой бумажник.

Детектив запустил правую руку в задний карман брюк и извлек требуемое. Пока он держал руку на отлете, кто-то выдернул бумажник из его пальцев.

– Так-так… Значит, Рей Поэк. Или, может быть, Рон Дейли? Две личности в одной? На трех кредитных картах и лицензии на ношение огнестрельного оружия значится: Рей Поэк из Денвера, род занятий – частный детектив. Очень интересно. Может быть, мы с тобой уже знакомы?

Поэк продолжал хранить молчание.

– Не проводил ли ты не так давно вакации в Англии? Я везде могу узнать прекрасный цвет твоего лица. Как ты полагаешь, не стоит ли мне пристрелить тебя сейчас, как ты пытался это сделать в Англии? Но прежде чем тебя прикончить, мне хотелось бы задать тебе пару вопросов.

Поэк изо всех сил пытался хранить молчание, чувствуя как по телу, несмотря на холод, стекают струйки пота.

– Поговори со мной, Рей Поэк. Или ты предпочитаешь, чтобы я сразу нажал на спусковой крючок?

– О'кей, о'кей, – выдавил тот.

– Так-то оно лучше. На кого ты работаешь?

– На Жан-Люка Мартеля, – пробормотал детектив.

– Громче! Я плохо тебя слышу.

– На Жан-Люка Мартеля, – повторил Поэк чуть громче.

– Мартель приказал тебе меня убить?

– Прямо он этого не говорил.

– Что значит – прямо не говорил?

– Да, да. Он хочет, чтобы я вас убил.

– Понимаю. Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Михайло Бодинчук?

– Нет.

– Ты уверен?

– Да, да!

– А о человеке, который называет себя Эсат Олгач?

– Нет.

– О Перумале Тиагажаране?

– Нет.

– О Дженнифер Тан?

– О чем вы? Я никого из этих людей не знаю. Знаю только Жан-Люка Мартеля. И это все.

– О'кей.

Поэк почувствовал, что давление ствола на висок стало чуть слабее.

– У меня проблема, Поэк, – продолжил незнакомец.

Поэк промолчал, не желая нарушать ход мысли этого типа.

– Понимаешь, я не могу передать тебя шерифу, поскольку ты пока не успел нарушить закон. Но я не могу позволить тебе уйти, так как ты снова попытаешься меня убить. Поэтому прости, но я вынужден нажать на спуск.

Давление ствола на висок снова возросло.

Поэк полностью потерял контроль над собой. Он почувствовал, как горячая жидкость промочила насквозь прижатые к асфальту брюки.

– Прошу, не надо! Не делайте этого, мистер Кальдер! Я не подойду к вам и на пушечный выстрел. Я не трону вас. Клянусь! Не убивайте меня! Не убивайте!

Он чувствовал, что вот-вот разрыдается. Неужели он должен умереть, рыдая в луже собственной мочи? Какая отвратительная смерть. Но сделать он ничего не мог.

Он закрыл глаза.

Но ничего не случилось.

– О'кей, – после довольно продолжительного молчания произнес Кальдер. – Мы поступим следующим образом. Я конфискую твои документы и помещу в безопасное место. Если меня убьют, то полиция как в США, так и в Великобритании узнает, что в моей смерти виновен ты. И ты закончишь свои дни либо в тюрьме, либо на электрическом стуле. Конечно, если ты уедешь из страны и изменишь имя… Да, кстати, сколько тебе платит Мартель?

– Сто тысяч штук.

– Тебе не кажется, что это слишком мало за риск получить смертный приговор? Так что держись от меня подальше. А пока я конфискую твой пистолет и мобильный телефон. И прошу тебя, полежи лицом вниз до тех пор, пока не услышишь, как я отъезжаю. О'кей?

– О'кей, – ощутив неимоверное облегчение, ответил Поэк.

Ствол перестал давить на его висок. Он лежал лицом вниз еще добрых пять минут, ожидая, когда Кальдер отъедет достаточно далеко. Мокрые насквозь брюки внизу живота стали заметно холоднее. Поднявшись на ноги, он начал долгий путь к главной дороге, чтобы вызвать тягач. Поэк решил, что Кальдер прав: игра не стоит свеч. В шкуре Луиджи он пробыл более чем достаточно. Отныне он ограничится тем, что будет, как и прежде, выслеживать неверных супругов.

30

Кальдер поехал прямо в отель, надеясь, что поступил правильно. Если рассуждать здраво, то Поэка следовало бы пристрелить, и для этого имелись все основания. Он уже пытался убить Кальдера и сможет попытаться еще раз. Служа в Королевских ВВС, Алекс смирился с мыслью, что его в интересах страны могут послать убивать людей. Его специально обучали это делать. Но сейчас он просто не смог бы нажать на спуск. Он был гражданским лицом и не имел права оборвать чью-то жизнь, пока для его собственной нет прямой угрозы.

Итак, вопрос был исчерпан. Он поспешно составил записку, обличающую Поэка и Мартеля, приложил к ней конфискованные документы и двинулся пешком через три квартала в юридическую контору, которую нашел в «Желтых страницах». За умеренную оплату адвокат обязался взять на хранение конверт и передать его шерифу, если с клиентом что-то случится. Кальдер также попросил юриста отослать с федеральным экспрессом копию записки сестре в запечатанном конверте, с пометкой о том, что его можно вскрыть только после его смерти. Чтобы не пугать Энн, адвокат должен был сообщить ей, что это нечто вроде завещания, составленного на всякий случай.

Улик против Мартеля становилось все больше и больше, но они либо были косвенными, либо их просто невозможно было проверить. Алекс не сомневался, что Тесса, так же как и Карр-Джонс, откажется давать какие-либо показания в полиции. Не было никаких доказательств, что в отеле украинец следил за Перумалем. Более того, невозможно было доказать, что этот тип действительно украинец. Даже тело Перумаля лежало где-то под снегом, оставаясь недоступным для коронера и шерифа. Следовало копнуть немного глубже. Надо обязательно поговорить с Мартелем. Услышит ли он от Мартеля что-то полезное, Кальдер не знал. Узнать это можно будет, лишь задав ему вопросы.


Административное здание фонда «Тетон» примостилось на склоне холма за пределами города и смотрело фасадом на хребет. Строение было сложено из бревен, но в нем не было даже намека на примитив. В холле по заключенной в стекло высокой альпийской горке стекал поток воды. Рыжеволосая женщина, сияя весьма приятной улыбкой, попросила его подождать в одном из деревянных с кожей кресел в стиле кантри под огромной фотографией хребта Тетон. Кальдер наконец осознал, что величественный хребет не только доминирует над городом снаружи, но и проник в интерьеры практически всех зданий Джексон-Холла.

Он ждал очень долго.

Примерно через полтора часа он услышал на лестнице за своей спиной звук тяжелых шагов и, обернувшись, увидел направляющегося к нему великана. Кальдер поднялся с кресла и, глядя снизу вверх на финансового магната, протянул ему руку, которую Мартель с улыбкой долго тряс, всячески демонстрируя гостеприимство и дружелюбие.

– Итак, вы и есть тот самый Алекс Кальдер – великий трейдер из «Блумфилд-Вайс»? Ваша слава бежит впереди вас. Прошу прощения, что заставил вас ждать, там творится сущий бедлам, – сказал он, кивнув в сторону лестницы.

Кальдер окинул Мартеля изучающим взглядом. Загорелый, энергичный, напористый, уверенный в себе, он на все сто выглядел как преуспевающий владелец хеджевого фонда. Но был ли он убийцей? Кальдер вдруг понял, что не знает, как может выглядеть убийца, но он точно знал, что этот человек нанял киллера, чтобы убить его.

– Что вы, что вы, – произнес Кальдер, попытавшись изобразить вежливую улыбку. – Это я должен извиниться перед вами, что явился без предупреждения. Позвольте поблагодарить вас за то, что смогли уделить мне время. Да, кстати, в «Блумфилд-Вайс» я уже не работаю. С рынком покончено.

– Неужели? Имейте в виду, мы постоянно испытываем нужду в молодых талантах. Вполне возможно, что качество жизни в Джексон-Холл вам покажется лучше, чем в Лондоне или Нью-Йорке.

– Не исключено, – улыбнулся Кальдер. – У вас найдется время для короткой беседы?

– Вообще-то я сейчас страшно занят, – бросив взгляд на часы, ответил Мартель. – Рынок, сами понимаете. Но мне очень хотелось бы с вами побеседовать. Как же нам поступить? – Мартель постучал кончиками пальцев по подбородку с таким видом, словно потерял нить мысли. – Да, знаю. Завтра во второй половине дня я не работаю – хочу покататься на лыжах. Почему бы вам не приехать ко мне на ранчо на ленч, а после мы могли бы провести пару часов на склонах. Подлинные знатоки рынка крайне редко появляются в Джексон-Холл, и мне будет приятно обсудить тонкости бизнеса с таким специалистом, как вы. Вы еще не катались здесь у нас на лыжах?

– Нет, – ответил Кальдер.

– Лучшего снега нет во всем мире. Я с удовольствием вам все покажу. Добывайте ботинки и лыжи, и мы встретимся на моем ранчо завтра в час дня.

– С нетерпением буду ждать этого момента, – ответил Кальдер, и прежде чем он успел опомниться, его выпроводили на улицу.

Алекс ждал, что Мартель попытается уклониться от разговора, и не знал, радоваться ли тому, что Жан-Люк готов посвятить ему столько времени, или насторожиться. В итоге он нашел компромисс, пообещав себе не терять бдительности.

* * *

Мартель, стоя у окна в коридоре офиса, наблюдал, как Кальдер садится в машину. Жан-Люк улыбался. Он с самого начала знал, что Кальдер в конце концов станет искать с ним встречи. Он был трейдером, а Мартель прекрасно понимал психологию этих типов. Они постоянно готовы идти на риск. Но Кальдер на сей раз рискнул зря. Мартель потерял веру в Луиджи, Михайло ничего не желал знать, поэтому он решил взять это дело в свои руки. Если все пойдет по плану. Кальдер навсегда перестанет быть его головной болью.

Мартель направился в торговый зал. Как жаль, что Кальдер не единственная его проблема! Атмосфера в зале была напряженной. Работа практически стояла, и так продолжалось вот уже целую неделю. Все ресурсы фонда «Тетон» были брошены на одну сделку – операцию с Японией. Они исчерпали свой лимит у всех брокеров, с которыми имели дело, и продали практически всю ликвидность, чтобы собрать средства и покрыть потери. Теперь им ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать. Когда он находился в зале, все молча смотрели пустыми глазами на экраны или вели бессмысленные телефонные разговоры. Одним словом, сотрудники делали все, чтобы избежать его взгляда или гнева.

Индекс «Никкей» за пару последних дней вырос на двести пунктов – до шести тысяч семисот. Но это было еще очень далеко до среднего уровня в восемь тысяч, на который делал ставку Мартель. Двести пунктов высвободили кое-какие средства, что, конечно, следовало приветствовать, но этого явно не хватало, чтобы покрыть те финансовые требования, которые неизбежно должны были последовать.

Сегодня среда. Очередной понедельник будет последним днем месяца, и «Блумфилд-Вайс» произведет переоценку облигаций «ДЖАСТИС». Если рынок не продемонстрирует серьезного роста, переоценка покажет существенные потери. Поскольку банк «Блумфилд-Вайс» кредитовал фонд «Тетон» для покупки этих облигаций, он потребует дополнительных выплат, чтобы компенсировать падение стоимости своих коллатералей. Это составит по меньшей мере пятьсот миллионов долларов. Если Мартель не найдет средств, фонд «Тетон» рухнет через несколько дней. Для самого Мартеля это будет полной катастрофой, и не только для него. Его позиции были настолько массивными, что крушение фонда могло поколебать всю финансовую систему. Фондовый рынок Японии испытает настоящее потрясение, когда трейдеры Мартеля начнут ликвидировать позиции, чтобы получить необходимые средства. Все это только ухудшит положение. На рынке начнется паника, и потери фонда значительно превысят его капитал. Брокеры тоже потеряют сотни миллионов. Всех ждет подлинная кровавая баня.

Мартель печально улыбнулся. Может быть, он останется в истории как человек, который обрушил не только евро. Он может оставить серьезные вмятины на всей финансовой системе.

Пять дней. Викрам возвращался из Лондона через Нью-Йорк, но то, что он сообщил по телефону, не оставляло никаких надежд на очередную сделку с группой деривативов «Блумфилд-Вайс» или с кем-то другим. Однако имелись два варианта, которые гипотетически спасли бы Мартеля. Индекс «Никкей» мог подскочить на тысячу пунктов или около того. Маловероятно, но возможно. Или ему удастся добыть средства на то, чтобы удовлетворить требования «Блумфилд-Вайс». Для этого «Артсдален» должен инвестировать в «Тетон