Book: Цикл: 'Кровь на снегу 1-2'. Детективы вне серии. Компиляция. Книги 1-6



Цикл: 'Кровь на снегу 1-2'. Детективы вне серии. Компиляция. Книги 1-6
Цикл: 'Кровь на снегу 1-2'. Детективы вне серии. Компиляция. Книги 1-6
Цикл: 'Кровь на снегу 1-2'. Детективы вне серии. Компиляция. Книги 1-6

Ю Несбё

Кровь на снегу

Jo Nesbø

BLOOD ON SNOW

Copyright © Jo Nesbø 2015

All rights reserved

Published by agreement with Salomonsson Agency

© Jo Nesbø, 2015

© Е. Лавринайтис, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Снег танцевал в свете фонаря, подобно хлопковому пуху. Снежинки летели без определенного направления, не зная, куда им хочется – вверх или вниз, они просто отдавались во власть жуткого ледяного ветра, нахлынувшего из густой темноты над Осло-фьордом. Ветер и снег кружили и кружили во мраке у причала, между запертыми на ночь складами. Но вот ветру надоело, и он бросил своего партнера по танцу прямо возле стены, швырнул этот сухой, налетавшийся вволю снег под ноги мужчине, которому я только что выстрелил в грудь и шею.

Кровь капала с воротничка его рубашки на снег. Нельзя сказать, что я много знаю о снеге, да и о чем-либо другом, если уж об этом зашла речь, но я читал, что кристаллы снега, образовавшиеся в морозную погоду, совершенно не похожи на кристаллы наста, мокрого или крупнозернистого снега. Форма кристаллов и сухость снега способствуют тому, что гемоглобин крови сохраняет глубокий красный цвет. Во всяком случае, снег под мужчиной пробуждал во мне воспоминания о пурпурной королевской мантии с горностаем, изображенной на рисунках в книжке норвежских народных сказок, которую мама частенько читала мне. Ей нравились сказки и короли. Наверное, поэтому она назвала меня в честь одного из них.

Газета «Афтенпостен» писала, что если такая же морозная погода продержится до Нового года, то 1977-й станет самым холодным послевоенным годом и запомнится нам как начало нового ледникового периода, которого уже давно ожидают ученые. Но я ничего об этом не знал. Зато я знал, что стоящий передо мной человек скоро умрет: конвульсии, пробежавшие по его телу, не оставляли в этом сомнений. Он был одним из людей Рыбака. Ничего личного. Я так и сказал ему перед тем, как он сполз по кирпичной стене, оставляя на ней кровавый след. Сомневаюсь, что ему стало легче от того факта, что во всем этом не было ничего личного. Когда меня самого застрелят, мне бы хотелось, чтобы в этом было что-то личное. И я произнес такие слова не для того, чтобы призрак убитого не пришел за мной, – я не верю в призраки. Просто ничего другого мне в голову не пришло. Конечно, я мог бы промолчать, именно так я обычно и поступаю. Видимо, что-то заставило меня внезапно разговориться. Может быть, мысль о том, что через несколько дней наступит Рождество. Как я слышал, мы, люди, в преддверии Рождества тянемся друг к другу. Но что я об этом знаю?

Я думал, что кровь застынет на поверхности снега и останется там, но снег всосал ее, затянул под поверхность, спрятал, как будто она была необходима ему самому. По дороге домой я представлял, как из сугроба поднимается снеговик, под мертвенно-бледной обледенелой кожей которого явственно проступают наполненные кровью вены. Я позвонил Даниэлю Хоффманну из телефонной будки и сообщил, что дело сделано.

Хоффманн сказал, что это хорошо. Как обычно, он ни о чем меня не спросил. Либо он научился доверять мне за те четыре года, что я убивал для него, либо он не хотел ничего знать. Дело сделано, и с чего бы такому человеку, как он, мучиться этим, раз он заплатил за то, чтобы меньше мучиться? Он попросил меня зайти в офис на следующий день и сказал, что у него есть для меня новая работа.

– Новая работа? – переспросил я, почувствовав, как сердце подпрыгнуло в груди.

– Да, – ответил Хоффманн. – Точнее, новый заказ.

– А, вот как.

Я с облегчением повесил трубку. Потому что вряд ли я сгожусь для чего-то другого, кроме того, чем уже занимаюсь.

Вот четыре работы, для которых я не гожусь.

Я не могу вести машину при отходе с места преступления. Я способен ехать быстро, это не проблема. Но я не могу вести машину неприметно, а ведущий машину при бегстве должен уметь и то и другое. Он должен уметь водить так, чтобы его автомобиль казался самым обычным в потоке машин. Я же вместе с двумя подельниками загремел в тюрьму, потому что не могу водить неприметно. Я мчался как демон, сворачивая с проселочных дорог на шоссе и обратно, и уже давно оторвался от преследователей: до шведской границы оставалось всего несколько километров. Я сбросил скорость и поехал медленно, соблюдая правила, как дедуля на воскресной прогулке. И несмотря на это, нас остановил полицейский патруль. Потом полицейские утверждали, будто даже не догадывались, что остановили машину с грабителями, и еще сказали, что я не превышал скорость и не нарушал правил. По их словам, подозрительным было то, как я вел машину. Не знаю уж почему, но у них возникли подозрения.

Я не гожусь и для ограблений. Я читал, что больше половины банковских служащих, переживших ограбление, потом страдают психическими расстройствами, причем некоторые из них – до конца жизни. Не знаю почему, но, когда мы вошли, старикан, сидевший в окошке в почтовом отделении, изо всех сил постарался заработать психические проблемы. Как мне показалось, он рухнул только оттого, что дуло моего ружья повернулось в его сторону. На следующий день я прочитал в газете, что у него начались психические проблемы. Скоропалительный диагноз, но, кто бы чего ни говорил, каких проблем человеку не хочется заработать, так это психических. И я пошел навестить его в больнице. Конечно, он меня не узнал, ведь в почтовом отделении на мне была маска рождественского гнома. (Мы великолепно замаскировались, ни один человек на улице не обратил внимания на трех мужчин с мешками в костюмах рождественских гномов, бегущих из почтового отделения в разгар предрождественской суеты.) Я стоял у дверей в палату и рассматривал старикана, лежавшего на кровати с коммунистической газетой «Классекампен» в руках. Нельзя сказать, что я имею что-то против коммунистов как личностей. Впрочем, если честно, то имею. Но я не хочу иметь что-то против них как личностей, я просто хочу сказать, что они ошибаются. Поэтому я почувствовал укол совести оттого, что мне заметно полегчало, когда я увидел в руках старика «Классекампен». Понятно, что укол совести и угрызения совести – вещи совершенно разные. И как я уже сказал, мне заметно полегчало. Но я перестал заниматься грабежами. Вполне возможно, что следующая жертва не будет коммунистом.

Еще я не гожусь для дел с наркотиками – это три. У меня просто не получается. Нельзя сказать, что я не способен вытрясти деньги из людей, задолжавших моим боссам. Торчки сами виноваты в своих бедах, а мое мнение теперь такое: люди должны платить за свои ошибки, вот так все просто. Проблема скорее заключается в том, что, как говорила моя мама, натура у меня слабая и чувствительная. Наверное, она узнавала во мне себя. В любом случае мне следует держаться как можно дальше от наркотиков. По словам мамы, я – человек, который только и ищет, кому бы подчиниться: религии, старшему брату, боссу. Или же алкоголю и наркотикам. К тому же я ведь и считать не умею, едва могу сосчитать до десяти, не потеряв концентрации. А это совсем глупо, если ты работаешь толкачом или потрошишь должников.

Ладно. Последнее. Проституция. Почти то же самое. Меня не беспокоит, когда женщины желают заработать немного денег подходящим для них способом, а парни, например я, получают одну треть их заработка и создают все условия для того, чтобы женщины могли сосредоточиться на своем ремесле. Хороший сутенер стоит каждой кроны, которую ему отстегивают, – я всегда так считал. Моя проблема в том, что я слишком быстро влюбляюсь и теряю из виду деловую составляющую. И я не могу трясти или бить женщину либо угрожать ей, все равно – любимой или нет. Наверное, это связано с моей мамой, не знаю. Наверное, поэтому я не могу смотреть, как другие бьют женщин. Просто что-то переключается в голове.

Взять, к примеру, Марию. Она хромая и глухонемая. Не знаю, как одно связано с другим, скорее всего никак, но если уж тебе выпадает плохая карта, то и дальше продолжает не везти. Вот поэтому любовничком Марии стал придурочный торчок, эдакий тип с красивым французским именем, задолжавший Хоффманну за наркоту тринадцать тысяч. Я впервые увидел Марию, когда Пине, старший сутенер Хоффманна, показал мне девушку с собранными в узел волосами, в сшитом вручную пальтишке. Она выглядела так, будто только что вышла из церкви. Она сидела на лестнице Манежа и плакала. Пине объяснил мне, что ей предстоит отработать долг любовника. Я подумал, что лучше всего позволить ей начать мягко, с ручной работы. Но она выскочила из первой же машины, в которую села, меньше чем через десять секунд. Она стояла и рыдала, а Пине орал на нее – наверное, думал, что если будет орать достаточно громко, то она его услышит. Может быть, все дело в этом. В крике. И в моей маме. Во всяком случае, в моей голове что-то переключилось, и, хотя я прекрасно понимал аргументы, которые Пине пытался вдолбить ей в башку, все закончилось тем, что я избил собственного босса. Потом я отвел Марию в квартиру, сдающуюся, как мне было известно, внаем, пошел к Хоффманну и сказал, что в сутенеры я тоже не гожусь.

Но Хоффманн ответил – и мне нечего было ему возразить, – что не может позволить человеку не возвращать долг, что это плохо повлияет на дисциплинированность других, более важных клиентов. И вот, зная, что Пине и Хоффманн ищут девушку, которая по глупости согласилась взять на себя долги любимого, я стал разыскивать этого француза и нашел его в одной коммуне в Фагерборге. Он был под кайфом и без денег, и я понял, что из его карманов мне не удастся выудить ни кроны, как бы сильно я его ни тряс. Я сказал ему, что если только он посмеет приблизиться к Марии, то я вгоню ему носовую перегородку прямо в мозг. Честно говоря, сомневаюсь, что у него еще оставались мозги и носовая перегородка. Я пошел к Хоффманну с сообщением, что любовничку наконец удалось собрать деньги, отдал ему тринадцать тысяч и выразил надежду, что теперь охота на девушку закончена.

Не знаю, употребляла ли Мария что-нибудь, пока жила вместе с тем типом, – возможно, она тоже была человеком, ищущим, кому бы подчиниться, – но сейчас она казалась совершенно нормальной. Она работала в гастрономе, куда я иногда заглядывал, чтобы проверить, все ли в порядке, не объявился ли ее приятель-торчок и не уволок ли ее снова на дно. Я, конечно, не показывался ей на глаза, просто стоял на темной улице и, глядя в окна ярко освещенного магазина, наблюдал, как она сидит за кассовым аппаратом, выбивает чеки и указывает на коллег, если ее кто-то о чем-то спрашивает. Нам всем, наверное, иногда хочется почувствовать, что мы оправдываем ожидания наших родителей. Не знаю уж, чего от меня ожидал мой папаша, сейчас речь о маме. Заботиться о других ей удавалось лучше, чем о себе, и мне это казалось примером для подражания. Кто его знает. В любом случае, мне было особо некуда тратить деньги, заработанные у Хоффманна, и что с того, если я сдал хорошую карту девчонке, которой до этого не везло?

Ладно. Обобщая, можно сказать так: я не умею осторожно водить, я мягкий, как масло, я слишком легко влюбляюсь, я теряю голову, когда злюсь, и я плохо считаю. Я почитываю то да се, но знаю очень немного, и знания мои трудно употребить в дело. И пишу я медленнее, чем растут сталактиты.

Так как же человек вроде Даниэля Хоффманна может использовать человека вроде меня?

Ответ, как вы, наверное, уже догадались, таков: в качестве убийцы.

Мне не приходится водить машину, убиваю я по большей части людей, заслуживающих смерти, да и о сложных вычислениях речи не идет. По крайней мере, до сих пор не шло.

Теперь у меня появились две задачки.

О первой задачке я не переставал размышлять ни на минуту: когда же у меня накопится столько материала на босса, что он начнет беспокоиться и подумывать, не пора ли убить убийцу? Совсем как в истории с черной вдовой. Нельзя сказать, что я хорошо разбираюсь в арахнологии, или как ее там, но самка позволяет оттрахать себя самцу, который по размеру намного ее меньше, так ведь? А когда он сделает свое дело и перестает быть ей нужным, она его сжирает. Во всяком случае, в книге «Царство животных 4: Насекомые и пауки» в Дейкманской библиотеке есть изображение черной вдовы с откушенными педипальпами самца, так сказать, с его членом, свисающим из ее вагины. В книге можно также увидеть кроваво-красную отметину в форме песочных часов у нее на брюхе. Песок бежит, так что ты, напыщенный, маленький, похотливый самец, следи за временем своего визита. Вернее, следи, когда закончится твое время. И убирайся оттуда к чертовой матери, в снег и дождь, с двумя пулями в боку или целым, – просто беги к тому единственному, что может тебя спасти.

Вот как я смотрел на это. Делай то, что должен, но не подходи слишком близко.

Поэтому мне очень не понравился новый заказ Хоффманна.

Он хотел, чтобы я убрал его жену.



Глава 2

– Я хочу, чтобы ты обставил все как ограбление, Улав.

– Зачем? – спросил я.

– Потому что все должно казаться не тем, чем является на самом деле, Улав. Полиция всегда негодует, когда гибнут гражданские. Она слишком яростно берется за расследование. А когда женщину, у которой есть любовник, находят мертвой, все указывает на ее мужа. И в девяноста процентах случаев – совершенно справедливо.

– В семидесяти четырех, сэр.

– Прости?

В наше время мы в Норвегии обычно не говорим людям «сэр», даже самым большим начальникам. Исключение, конечно, составляет королевская семья, к членам которой обращаются «ваше королевское величество». Даниэль Хоффманн, наверное, предпочел бы именно такое обращение. Титул «сэр» Даниэль Хоффманн привез с собой из Англии вместе с кожаной мебелью, книжными полками красного дерева и книгами в кожаных переплетах со старыми, пожелтевшими, обтрепанными страницами, наверняка произведениями английских классиков, откуда мне знать, я был знаком лишь с известными авторами: Диккенсом, Бронте и Остин. Как бы то ни было, мертвые писатели настолько иссушали воздух в его кабинете, что после визитов к нему я еще долго отхаркивал пыльную целлюлозу. Не знаю, что так завораживало Хоффманна в Англии, но мне было известно, что он учился там недолгое время и вернулся домой с чемоданчиком твидовых костюмов, с амбициями и напыщенным оксфордским английским, на котором говорил с норвежским акцентом. Однако он не привез с собой ни диплома, ни других знаний, кроме того, что деньги решают все. И что человек, который хочет преуспеть в бизнесе, должен работать в области, где конкуренция наиболее слаба. В то время в Осло такой областью был рынок проституции. Думаю, анализ рынка оказался нетрудным, и Даниэль Хоффманн понял, что на рынке, где заправляют шарлатаны, идиоты и любители, даже середнячок способен стать королем на горе. Вопрос лишь в том, чтобы этот середнячок обладал свободным отношением к морали, необходимым для ежедневного набора молодых женщин в проститутки. Поразмыслив немного, Даниэль Хоффманн пришел к выводу, что он обладает таким отношением. Когда спустя несколько лет он вторгся на рынок героина, он уже сам себя считал успешным человеком. А поскольку в то время рынком наркотиков в Осло заправляли люди, которые были не только шарлатанами, идиотами и любителями, но еще и торчками, а Хоффманн обладал свободным отношением к морали, позволявшим ему отправлять людей в наркотический ад, его снова ждал успех. Единственной проблемой Хоффманна в настоящее время являлся Рыбак. Рыбак был относительно новым конкурентом на рынке героина и, как оказалось, не был идиотом. Боги знают, что в Осло в то время хватало наркоманов для них обоих, и все же они изо всех сил пытались стереть друг друга с лица земли. Почему? Н-да. Думаю, ни один из них не обладал моим врожденным талантом к подчинению. И дело становится совсем щекотливым, когда люди, которые должны править, должны восседать на троне, обнаруживают, что их женщины им не верны. Мне кажется, Даниэлям Хоффманнам жилось бы лучше и проще, если бы они могли смотреть на все сквозь пальцы и прощать своим женам романчик-другой.

– Я собирался взять отпуск на Рождество, – сказал я. – Уехать на время кое с кем.

– Кое с кем? Не думал, что у тебя есть близкие друзья, Улав. Вот это мне в тебе и нравится, знаешь ли. Тебе некому поверять свои тайны.

Он рассмеялся и стряхнул пепел с сигары. Я не обиделся, ведь он сказал то, что думал. На сигарном банте было написано: «Кохиба». Я где-то читал, что на рубеже веков сигары были самым распространенным подарком в западном мире. Удивилась бы она такому подарку? Я даже не знал, курит ли она. По крайней мере, не видел, чтобы она курила на работе.

– Я еще не спрашивал, – ответил я. – Но…

– Я заплачу в пять раз больше твоего обычного гонорара, – пообещал Хоффманн. – И потом можешь уехать со своим кое-кем в вечный рождественский отпуск, если захочешь.

Я попробовал сосчитать. Но как уже говорилось, я для этого не гожусь.

– Вот адрес, – сказал Хоффманн.

Я проработал на него четыре года и до сих пор не знал, где он живет. А зачем мне это? Он ведь тоже не знал, где я живу. И с его новой женой я не был знаком, только слышал, как Пине без устали повторял, какая она горячая штучка и сколько денег он смог бы огрести, если бы у него на улице работала пара чувих вроде нее.

– Обычно днем она бывает дома одна, – сказал Хоффманн. – Во всяком случае, так она говорит мне. Делай свое дело как знаешь, Улав. Я полагаюсь на тебя. Чем меньше мне будет известно, тем лучше. Это понятно?

Я кивнул. И подумал: тем меньше, чем лучше.

– Улав?

– Да, сэр, я понял.

– Хорошо, – произнес он.

– Позвольте подумать над этим до завтра, сэр.

Хоффманн приподнял тщательно приглаженную бровь. Я не много знаю об эволюции и тому подобном, но вроде бы Дарвин считал, что существует всего шесть универсальных выражений лица, передающих человеческие чувства. Понятия не имею, есть ли у Хоффманна шесть человеческих чувств, но, как мне показалось, приподняв бровь, а не открыв рот, он хотел донести до меня легкое удивление, смешанное с задумчивостью и пониманием.

– Я только что сообщил тебе детали, Улав. И после этого ты хочешь отойти в сторону?

Угроза была едва слышна. Впрочем, если бы она была едва слышна, я бы ее не понял. Я совершенно лишен музыкального слуха и не понимаю ни подтекстов, ни намеков в речи людей. Так что давайте исходить из того, что угроза была очевидной. У Даниэля Хоффманна были ясные синие глаза, обрамленные черными ресницами. Если бы он был девушкой, я бы подумал, что он их подкрасил. Не знаю, почему я говорю об этом, ведь это не имеет никакого отношения к делу.

– Я не успел ответить до того, как вы сообщили мне детали, сэр, – ответил я. – Вы получите ответ сегодня вечером, хорошо, сэр?

Он посмотрел на меня и выдохнул сигарный дым в мою сторону. Я сидел, положив руки на колени и разглаживая поля шляпы, которой у меня не было.

– До шести, – произнес он. – В шесть я ухожу из конторы.

Я кивнул.


В четыре часа дня я шел домой по заснеженным городским улицам. После нескольких часов мутных рассветных сумерек город вновь накрыла тьма. Ветер дул по-прежнему, безликим свистом вырываясь из черных проулков. Но я уже говорил, что не верю в призраки. Снег поскрипывал под подошвами моих сапог, как корешки старых, высохших книг. Я размышлял. Обычно я пытаюсь этого не делать, ведь я вряд ли смогу стать лучше в этой области при помощи постоянной практики, и, кроме того, по опыту мне известно, что размышления ни к чему хорошему не приводят. Но я вернулся к первой из двух своих задачек. Само устранение должно было пройти нормально. Наверняка эта работа будет легче, чем другие, выполненные мной. И то, что эта женщина умрет, тоже нормально; как я уже говорил, я считаю, что люди – и мужчины, и женщины – должны отвечать за свои ошибки. Гораздо больше меня беспокоило то, что неминуемо должно будет произойти потом. Я стану человеком, который устранил жену Даниэля Хоффманна. Стану тем, кто все знает и будет властен решать судьбу Даниэля Хоффманна, когда начнется полицейское расследование. Решать судьбу человека, не способного подчиняться. Стану тем, кому Хоффманн пообещал гонорар в пять раз больше обычного. Почему он предложил мне такие деньги за совсем простую работу?

Я почувствовал себя парнем, который сидит за покерным столом с четырьмя вооруженными до зубов, подозрительными на вид типами. А мне только что сдали четыре туза. Иногда хорошие новости настолько нереально хороши, что становятся плохими.

Ладно, как поступил бы самый умный игрок в покер? Он скинул бы карты, принял бы поражение, которое вполне можно пережить, и стал бы надеяться на лучшее, на более подходящую сдачу в следующем круге. Моя проблема заключалась в том, что карты скидывать было уже поздно. Я знал, что за убийством собственной жены будет стоять Хоффманн, независимо от того, я ее убью или кто-то другой.

Я понял, куда меня принесло. Я вгляделся в свет.

Ее волосы были собраны в узел, совсем как у моей мамы. Она улыбалась и кивала клиентам, заговаривавшим с ней. Большинство из них знали, что она глухонемая, они говорили ей «с Рождеством» и «до свидания», всякие дружеские слова, какими обычно обмениваются люди.

Гонорар в пять раз больше обычного. Вечный рождественский отпуск.

Глава 3

На следующий день я заселился в пансионат прямо напротив дома на Бюгдёй-аллее, где располагалась квартира Хоффманнов. Я собирался пару дней последить, чем занимается жена босса, ходит ли она куда-нибудь, пока он на работе, приходит ли кто-нибудь к ней. И не потому, что я хотел выяснить, кто ее любовник. Просто мне нужно было найти наиболее подходящий, наименее рискованный момент для нанесения удара, когда она будет дома одна и нам никто не помешает.

Моя комната оказалась превосходным наблюдательным пунктом, откуда я мог следить не только за тем, как уходит и возвращается Корина Хоффманн, но и за тем, чем она занимается в квартире. Хоффманны явно не позаботились о шторах. Вообще, редко кто вешает шторы в городе, где так мало солнца, что от него не стоит прятаться, и где люди стремятся поскорее добежать до своего теплого дома, вместо того чтобы стоять и пялиться в чужие окна.

В первые часы я никого в квартире не видел. Только ярко освещенную гостиную. Хоффманны не экономили электричество. Мебель была не английской, она больше походила на французскую, особенно странный диван посреди комнаты, со спинкой лишь с одной короткой стороны. Наверное, это то, что французы называют шезлонгом, а это, если учитель французского меня не обманул, переводится как «длинный стул». Вычурная асимметричная резьба, обивка с растительным орнаментом. Рококо, если верить книге по истории искусств, принадлежавшей моей маме. Но с тем же успехом его мог изготовить местный плотник и расписать розами, как это делают в норвежских деревнях. Одно было очевидно: эту мебель выбирал не молодой человек, поэтому я подумал, что ее купила бывшая жена Хоффманна. Пине сказал, что Хоффманн прогнал ее, как только ей исполнилось пятьдесят. Потому что ей исполнилось пятьдесят. И потому что мальчишка уже съехал от них и ей нечего было делать в доме. Именно это, по утверждению Пине, Хоффманн высказал ей прямо в лицо, и она все приняла: его слова, квартиру на морской набережной и чек на полтора миллиона.

Чтобы чем-нибудь занять время, я достал листочки со своими записями. Просто с каракулями. Нет, неправда, мои записи больше похожи на письма. Письма неизвестному адресату. Или же нет, известному. Но я не мастак писать, и там было полно ошибок и много такого, что надо вычеркнуть. Если честно, на каждое оставленное в тексте слово было потрачено море бумаги и чернил. В тот день слова тоже шли настолько туго, что я отложил листочки в сторону, покурил и задремал.

Как я уже говорил, я никогда не встречался ни с кем из семьи Хоффманна, но сейчас, сидя здесь и разглядывая квартиру на другой стороне улицы, я представлял себе его родственников. Мне нравится заглядывать к другим, всегда нравилось. И я сделал то, что делал всегда: вообразил, как течет семейная жизнь в их квартире. Сын девяти лет возвращается домой из школы и устраивается в гостиной читать принесенные из библиотеки книги. Мать, тихо напевая, занимается приготовлением обеда на кухне. Мать и сын на секунду замирают, услышав, как открывается входная дверь. Затем с облегчением вздыхают, когда вошедший мужчина весело кричит: «Я дома!» – и бросаются в коридор, чтобы обнять его.

Именно такие приятные мысли одолевали меня, когда Корина Хоффманн вышла в гостиную из спальни, и все изменилось.

Свет.

Температура.

Задачка.


Тем вечером я не пошел в гастроном.

Я не стал дожидаться по своему обыкновению, когда Мария закроет магазин, и не пошел следом за ней на безопасном расстоянии до станции метро, и не встал прямо у нее за спиной в середине вагона, где она любила стоять, даже если были свободные места. Тем вечером я не стоял рядом с ней, как безумец, и не шептал ей слова, которые мог слышать только я сам.

Тем вечером я сидел в темной комнате и как завороженный пялился на женщину на другой стороне улицы. На Корину Хоффманн. Я мог говорить, что пожелаю, и так громко, как пожелаю, ведь никто меня не слышал. И мне не нужно было смотреть на нее сзади, смотреть на ее волосы так пристально, что я умудрялся увидеть в них красоту, которой на самом деле не было.

Канатоходец – вот первое, что пришло мне в голову, когда Корина Хоффманн вошла в гостиную. На ней был махровый халат, и двигалась она как кошка. При этом я не хочу сказать, что она шла иноходью, как некоторые млекопитающие, например коты или верблюды. Они переставляют две конечности с одной стороны, а потом две конечности с другой. Так я слышал. Я хочу сказать, что кошки, если я не ошибаюсь, ходят на носочках и ставят задние лапы точно на следы передних. Именно так ходила Корина Хоффманн: вытягивала подъем и ставила свои обнаженные ноги близко друг к другу. Как канатоходец.

Все в Корине Хоффманн было прекрасным. Лицо с высокими скулами, губы как у Брижит Бардо, светлые нерасчесанные гладкие волосы. Длинные тонкие руки, высовывающиеся из широких рукавов халата, верхняя часть грудей, таких мягких, что они колыхались, когда она двигалась или дышала. И белая-пребелая кожа рук, лица, груди, ног, – господи, она была похожа на снежную равнину под ярким солнцем, способную на несколько часов ослепить мужчину. Короче говоря, мне все понравилось в Корине Хоффманн. Все, кроме фамилии.

Казалось, ей было скучно. Она попила кофе. Поговорила по телефону, почитала журнал, но не прикоснулась к газетам. Скрылась в ванной и вернулась обратно, по-прежнему в халате. Поставила грампластинку и немного потанцевала. Вроде бы свинг. Потом она слегка перекусила и посмотрела на часы: скоро шесть. Она переоделась в платье, привела в порядок волосы и поставила другую пластинку. Я открыл окно и попытался понять, какая музыка у нее играет, но из-за шума уличного движения ничего не услышал. Тогда я снова взял бинокль и попробовал сфокусировать его на конверте пластинки, лежащем на столике в гостиной. Кажется, на нем был портрет композитора. Антонио Лючио Вивальди? Кто знает. Но женщина, к которой Даниэль Хоффманн вернулся домой в четверть седьмого, была совершенно не той женщиной, с которой я провел целый день.

Они ходили кругами, не прикасаясь друг к другу, не разговаривая, как два электрона, отталкивающиеся друг от друга, потому что оба заряжены негативно. Однако в конце концов они скрылись за дверьми общей спальни.

Я улегся, но заснуть не смог.

Что заставляет нас понять, что мы смертны? Что происходит в тот день, когда мы узнаем, что наша жизнь закончится и это не возможность, а гребаный факт? Наверняка у всех бывает по-разному, но я все понял, когда увидел, как умирает мой отец – банально и физиологично, как муха на подоконнике. Поэтому интереснее другое: что заставляет нас уже после того, как к нам придет это понимание, вновь испытывать сомнения? Умнеем ли мы? Как писал один философ, Давид Как-его-там, если нечто происходит снова и снова, это не означает, что это нечто произойдет еще один раз. Без логических доказательств мы не можем быть уверены, что история повторится. Или же мы просто становимся старше и все больше боимся приближения смерти? Или здесь что-то совершенно другое? Как бывает в тот день, когда мы внезапно видим что-то, о существовании чего вообще не подозревали, или чувствуем нечто, что, как нам казалось, мы не способны чувствовать. Слышим гулкий звук, постучав по стене, и понимаем, что за этой комнатой может быть другая. И у нас появляется надежда, горькая и раздражающая надежда, грызущая изнутри и не оставляющая в покое. Надежда на то, что смерть можно обмануть и сбежать по темным переулкам в место, о существовании которого ты и не догадывался. Такая вот штука. Такая вот история.


На следующее утро я встал одновременно с Даниэлем Хоффманном. Когда он отъехал от дома, было еще темным-темно. Он не знал, что я здесь. Не хотел знать, как он сам сказал.

Так что я выключил свет и уселся на стул у окна в ожидании Корины. Я достал свои листочки и стал просматривать черновик письма. Сегодня слова были более непонятными, чем обычно, а те немногие, что я хорошо понимал, внезапно стали казаться неправильными и мертвыми. Почему я просто не выкинул все это дерьмо? Только ли потому, что я угробил уйму времени на составление этих несчастных предложений? Отложив листы бумаги в сторону, я наблюдал за небогатой на события уличной жизнью зимнего Осло до тех пор, пока наконец не появилась Корина.

День протекал практически так же, как и предыдущий. Она вышла на улицу, и я последовал за ней. С Марией я научился, как лучше всего незаметно идти за человеком. Корина купила шарфик в каком-то магазине, выпила чашку чая в кондитерской с женщиной, которая, судя по языку их тел, была ее подругой, а потом отправилась домой.



Было всего два часа, и я сварил себе кофе. Я смотрел, как Корина лежит на диване посреди комнаты. Она надела платье, другое платье. Ткань обволакивала ее тело, когда она двигалась. Этот диван – удивительный предмет мебели, ни то ни се. Когда она поворачивалась, чтобы улечься поудобнее, то делала это медленно, уверенно, осознанно. Как будто знала, что желанна. Она взглянула на часы и полистала журнал, тот же самый, что и вчера. А потом она слегка напряглась, почти незаметно.

Я не слышал звонка в дверь.

Она поднялась и пошла своей легкой, мягкой кошачьей походкой открывать дверь.

Он был темноволосым и худощавым, на вид – ее ровесником.

Он вошел в квартиру, закрыл за собой дверь, повесил куртку на вешалку, скинул ботинки движением, свидетельствующим о том, что он здесь не в первый раз. И не во второй. Никаких сомнений. В этом не могло быть никаких сомнений. Так почему же я сомневался? Потому что хотел?

Он ударил ее. Сначала я совершенно растерялся и подумал, что у меня обман зрения. Но он ударил ее еще раз. Сильно ударил по лицу ладонью. Голова Корины склонилась набок, и его рука вплелась в ее светлые волосы. Я видел по ее лицу, что она кричит.

Одной рукой он держал ее за горло, а другой срывал с нее платье.

Там, прямо под люстрой, ее обнаженное тело казалось таким белым, что оно сливалось в одну поверхность, у него не было форм, только непрозрачная белизна, как у снежной поверхности в тусклом свете облачного или туманного дня.

Он взял ее на том диване. Он стоял, спустив брюки до щиколоток, у стороны без спинки, а она лежала на светлой вышивке, представляющей девственно чистые, идеализированные представления европейцев о лесе. Он был тощим. Я видел, как двигаются мышцы между его ребер. Мускулы задницы напрягались и расслаблялись, как насос. Его трясло и колотило, как будто он злился, что не может сделать… больше. Она лежала, раскинув ноги, пассивно, как труп. Я хотел отвести взгляд, но не смог. Их вид пробуждал во мне воспоминания. Но я не мог понять какие.

Возможно, я вспомнил все той ночью, после наступления тишины. Как бы то ни было, мне приснилась фотография из книжки, которую я видел, когда был мальчишкой. «Царство животных 1: Млекопитающие» из Дейкманской библиотеки. На фотографии была изображена саванна Серенгети в Танзании, вроде бы так. Три злобные, тощие, возбужденные гиены, которые то ли принесли собственную добычу, то ли отогнали от дичи львов. Две гиены с напряженными задницами засунули морду во вспоротое брюхо зебры. Третья повернулась к фотоаппарату. Голова ее была перемазана кровью, она скалилась, показывая острый ряд зубов. Но лучше всего я помню взгляд. Взгляд желтых глаз, направленных в объектив и глядящих с книжной страницы. Предупреждение. «Это не твое, это наше. Уходи отсюда. Или тебя мы тоже убьем».

Глава 4

Стоя позади тебя в метро, я всегда дожидаюсь, когда наш вагон доедет до стыка рельсов, и лишь тогда начинаю говорить. Или, может быть, в этом месте рельсы расходятся. Так или иначе, это место расположено глубоко под землей, где металл звенит и гремит от соприкосновения с металлом, и этот звук что-то мне напоминает, что-то связанное с порядком, с расстановкой вещей по своим местам, с судьбой. Поезд резко толкает, и люди, которые не каждый день ездят по этой ветке, на какой-то миг теряют равновесие и начинают хвататься за все подряд, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Проезд по стыку рельсов производит такой шум, что я могу говорить все, что захочу. Шептать, что хочу. Именно в том месте, где никто другой не сможет меня услышать. Ты, во всяком случае, услышать меня не можешь. Только я сам могу себя услышать.

Что я говорю?

Не знаю. Что в голову придет. Слова, взявшиеся неизвестно откуда, слова, которые я и не собирался говорить. А может, и собирался, в то время и в том месте. Потому что ты красивая, ты тоже красивая, особенно когда я стою в толпе прямо у тебя за спиной и вижу лишь узел твоих волос, а все остальное должен себе воображать.

Но я не могу вообразить ничего, кроме того, что у тебя темные волосы, потому что они и на самом деле темные. Ты не светловолосая, как Корина. У тебя не такие пухлые губы, чтобы их хотелось укусить. В изгибе твоей спины и округлости грудей нет музыки. Ты была моей до сих пор только потому, что никого другого у меня не было. Ты заполняла пустоту, о наличии которой я даже не догадывался.

В тот день, сразу после того, как я выручил тебя из беды, ты пригласила меня домой на ужин. Я полагаю, ты сделала это в качестве благодарности. Ты написала приглашение на бумажке и протянула ее мне. Я согласился, хотел написать тебе ответ, но ты улыбкой ответила, что все поняла.

Я так и не явился.

Почему?

Если бы я знал ответ на подобные вопросы…

Я – это я, а ты – это ты? Может быть, так.

Или же все еще проще? Ты хромая и глухонемая. У меня и самого в каком-то смысле несчастий хватает, ведь, как я уже упоминал, я не гожусь ни для чего, кроме одного дела. И что бы, черт возьми, мы сказали друг другу? Ты бы, конечно, предложила писать друг другу сообщения, а я, как уже говорилось, писать не мастак. А если я этого еще не говорил, то говорю сейчас.

И возможно, ты понимаешь, Мария, что мужчине сложно будет завестись, когда ты резко и пронзительно, как это делают глухонемые, рассмеешься над тем, что в своей записке «какие у тебя красивые глаза» я сделал четыре ошибки.

Ну да ладно. Я не пришел. Вот как обстояло дело.


Даниэль Хоффманн хотел знать, почему я тяну с выполнением задания.

Я спросил, согласен ли он, что до того, как я начну, мне следует позаботиться, чтобы ни один след не смог привести ни к кому из нас. Он был согласен.

И я продолжил слежку за его квартирой.

В последующие дни юноша приходил к ней каждый день в одно и то же время, в три часа дня, сразу после наступления темноты. Входил, раздевался, бил. Всякий раз одно и то же. Сначала она прикрывалась руками. По напряжению мышц ее рта и шеи я понимал, что она кричит, просит его прекратить. Но он не прекращал. Не прекращал до тех пор, пока по щекам ее не начинали литься слезы. Тогда, и только тогда, он начинал срывать с нее платье. Каждый раз новое платье. А потом он брал ее на диване. Было понятно, что он имеет над ней власть. Я мог бы сказать, что она по уши в него влюблена. Как Мария в своего торчка. Некоторые женщины сами не знают, что для них лучше, они просто изливают свою любовь, не требуя ничего взамен. Да, как будто именно отсутствие взаимности разжигает их еще больше. Наверное, они, бедняжки, продолжают надеяться, что в один прекрасный день будут вознаграждены за все. Полная надежды безнадежная любовь. Кто-то должен им рано или поздно объяснить, что мир устроен совсем не так.

Но я не думаю, что Корина была влюблена. Она не казалась такой уж увлеченной. Да, она гладила его после секса, провожала его до дверей, когда через три четверти часа он уходил, немного неестественно прижималась к нему, наверняка шептала ласковые слова. Но создавалось впечатление, что, как только он оказывался за дверью, она испытывала облегчение. А мне кажется, я знаю, как выглядит влюбленность. Так зачем же ей, молодой жене самого серьезного продавца экстаза в этом городе, рисковать всем ради дешевого романа с мужчиной, который ее бьет?

Я все понял на четвертый вечер. И первое, что я подумал: как странно, что я так долго не мог догадаться. У любовника было что-то на нее. Если бы она не делала все так, как он хочет, он отнес бы эти материалы Даниэлю Хоффманну.

Проснувшись на пятое утро, я принял решение. Я попробую сбежать по темным переулкам в место, о существовании которого и не догадывался.

Глава 5

Падал легкий снег.

Юноша пришел к ней в три часа и что-то принес. Маленькую коробочку. Я не видел, что в ней было, видел только, что Корина на мгновение обрадовалась. Ее радость рассеяла ночную мглу за большим окном гостиной. Она казалась удивленной. Я и сам удивился и пообещал себе, что улыбка, которую она подарила ему, она подарит и мне. Просто мне все надо сделать правильно.

Когда он уходил сразу после четырех, пробыв у нее чуть дольше, чем обычно, я уже стоял во всеоружии в тени на другой стороне улицы.

Я увидел, как он исчезает в темноте, и поднял глаза. Она стояла у окна гостиной, как на сцене, подняв вверх руку и рассматривая что-то невидимое мне. А потом она внезапно повернула голову и посмотрела в тень, где стоял я. Я знал, что она не может меня видеть, и все же… Пронзительный, ищущий взгляд. Внезапный испуг, отчаяние, почти мольба на ее лице. «Знание того, что судьбу невозможно обуздать», как написано в книге, черт ее знает в какой. Я сжал пистолет в кармане пальто.

Я подождал, когда она повернется спиной к окну, и вышел из тени. Быстрыми шагами пересек улицу. На тротуаре, на тонком слое свежевыпавшего снега, виднелись следы его ботинок. Я поспешил за ним.

Завернув за угол, я увидел его спину.

Конечно, я обдумал ряд вероятностей.

Возможно, у него где-то припаркована машина. В таком случае она должна стоять на одной из улочек района Фрогнер. Улочки эти пустынны и плохо освещены. Идеальны. Возможно, он куда-нибудь зайдет, в бар или в ресторан. В этом случае я могу подождать. У меня было полно времени. Мне нравилось ждать. Мне нравилось время с момента принятия решения до претворения его в жизнь. Это были единственные минуты, часы, дни в моей наверняка короткой жизни, когда я действительно что-то значил. Я был чьей-то судьбой.

Он мог также поехать на автобусе или на такси.

Преимущество этого варианта заключалось в том, что тогда мы оказались бы еще дальше от Корины.

Он вошел в метро у Национального театра.

Народу было много, и я подобрался к нему поближе.

Он направился к поезду, следующему в западном направлении. Мальчик из западного Осло. В той части города я бывал не особенно часто. Там слишком много денег и совсем некуда их девать, как говорил мой отец. Понятия не имею, что он хотел этим сказать.

Это была не та ветка, по которой ездит Мария, но первая часть пути проходила по тем же рельсам.

Я сидел прямо позади него. Мы находились в туннеле, но разницы между тьмой туннеля и тьмой ночи не было никакой. Я знал, что мы скоро будем на месте. Железо заскрипит, и поезд немного дернется.

Я подумывал, не приставить ли дуло пистолета к спинке его сиденья и не выстрелить ли, пока мы будем проезжать стык.

И когда мы его проезжали, я в первый раз понял, что мне напоминает этот звук. Металлом по металлу. Ощущение порядка, все по своим местам. Судьба. Это был звук моей работы, подвижных металлических деталей оружия, затвора и поршня, передернутого затвора и отдачи.

Мы были единственными, кто вышел на станции «Виндерен». Я шел за ним. Снег скрипел у нас под ногами. Я старался шагать в такт ему, чтобы он меня не услышал. По обеим сторонам дороги стояли виллы, и все же мы были настолько одиноки, что можно было подумать, будто мы идем по Луне.

Я подошел к нему почти вплотную, и в тот момент, когда он сделал полуоборот, вероятно, чтобы взглянуть, не приближается ли к нему знакомый или сосед, я тихо выстрелил ему в самый низ спины. Он повалился на изгородь из штакетника, и я перевернул его ногой. Он уставился на меня стеклянными глазами, и на мгновение я подумал, что он уже умер. А потом он пошевелил губами.

Я мог бы прострелить ему сердце, шею или голову. Так почему же сначала я выстрелил в самый низ спины? Чтобы спросить о чем-нибудь? Возможно, но теперь я этого не помнил. Или вопрос показался мне незначительным. Вблизи этот мужчина не слишком отличался от того, что я видел в окно. Гиена. Я выстрелил ему в лицо. Гиена с окровавленной пастью.

Из-за изгороди высунулась голова мальчишки. Его шерстяные варежки и шапочка были облеплены снегом. Может быть, он пытался слепить снеговика, а это не так-то просто сделать из сухого снега. Все разваливается, снег ускользает сквозь пальцы.

– Он умер? – спросил мальчишка, глядя на труп.

Наверное, немного странно называть человека трупом спустя несколько секунд после смерти, но я всегда думал о них как о трупах.

– Это был твой отец? – спросил я.

Мальчишка отрицательно покачал головой.

Я не знаю, почему мне так показалось, почему я вообразил, что раз мальчишка кажется таким спокойным, значит лежащий перед нами труп должен быть его отцом. Нет, знаю. Я сам отреагировал именно так.

– Он живет вон там, – сказал мальчишка, указывая направление рукой в варежке.

Он начал облизывать снег со второй варежки, не отводя взгляда от трупа.

– Я не вернусь за тобой, – произнес я. – Но забудь, как я выгляжу. Хорошо?

– Ладно.

Он попытался всосать в себя кусочек снега, и щеки его втянулись, как у ребенка, сосущего соску.

Я развернулся и пошел обратно той же дорогой. Вытерев рукоятку пистолета, я выбросил его в сточную канаву, тепло которой растопило покрывавший ее тонкий слой снега. Пистолет найдут, но это сделает полиция, а не парочка неосторожных подростков. После убийства я не пользовался ни метро, ни автобусом, ни такси: это строжайше запрещено. Я шел пешком, нормальным быстрым шагом, а если навстречу мне двигались полицейские машины, я разворачивался и шел по направлению к месту преступления. Я услышал сирены, лишь дойдя до района Майорстуа.

Глава 6

Прошла примерно неделя. Как обычно, я ждал после закрытия магазина за мусорными контейнерами на парковке позади гастронома. Я услышал, как дверь открылась с мягким щелчком и сразу же захлопнулась. Марию легко узнать по походке из-за хромоты. Я немного подождал и пошел за ней. С моей точки зрения, я за ней не слежу. Естественно, она решает, куда мы направимся, и в тот день мы не сразу пошли в метро. Мы зашли в цветочный магазин, а потом на кладбище у церкви Акер. Там больше никого не было, и, чтобы не быть замеченным, я ждал Марию снаружи. Когда она вышла, желтых цветов в руках у нее уже не было. Она направилась по улице Киркевейен к метро, а я зашел на кладбище. Я обнаружил цветы на свежей, но уже замерзшей могиле. Красивый могильный камень блестел. Знакомое французское имя. Это он, ее торчок. Я не знал, что он умер, да и наверняка немногие знали. Во всяком случае, даты смерти на камне высечено не было, только месяц. Октябрь. Наверное, если дата точно не известна, то пишут любую, чтобы покойный не казался таким несчастным беднягой, лежащим в тесноте на заснеженном кладбище.


По дороге домой я подумал, что теперь могу перестать провожать ее. Она в безопасности. Я надеялся, она знает, что находится в безопасности. Я надеялся, что он, ее торчок, стоял позади нее в поезде и шептал: «Я не вернусь за тобой. Но забудь, как я выгляжу». Да, я очень надеялся. Мне больше не надо провожать ее. Ее жизнь начинается с этого момента.

Перед телефоном-автоматом на улице Богстадвейен я сделал глубокий вдох.

Моя жизнь тоже начнется сейчас, с этого разговора. Я должен получить помилование от Даниэля Хоффманна. Это начало. Все остальное я представлял менее ясно.

– Дело сделано, – сказал я.

– Хорошо, – ответил он. – Ее нет?

– Не ее, сэр. Его.

– Прошу прощения?

– Я отправил так называемого любовника.

По телефону мы всегда говорим «отправил» для безопасности, на случай если нас подслушивают или прослушивают.

– Вы его больше не увидите, сэр. И они не были настоящими любовниками. Он принуждал ее. Я уверен, что она его не любила, сэр.

Я говорил быстро, быстрее, чем обычно, и после моих слов наступила долгая пауза. Я слышал, как Даниэль Хоффманн тяжело дышит носом. Фырчит – думаю, это так называется.

– Ты… ты убил Беньямина?

Я уже понял, что мне не стоило звонить.

– Ты… ты убил моего единственного… сына?

Мой мозг регистрировал и толковал звуковые волны, переводя их в слова, после чего начинал их анализировать. Сын. Возможно ли это? Одна мысль поразила меня: то, как он скидывал с себя ботинки. Как будто бывал в этом доме много раз. Как будто когда-то жил там.

Я повесил трубку.


Корина Хоффманн смотрела на меня с ужасом. Она надела другое платье, волосы ее еще не высохли. Было четверть шестого, и она, как и в другие дни, смыла с себя запах покойника перед приходом мужа.

Я только что рассказал ей, что получил задание ее убить.

Она попыталась захлопнуть дверь у меня перед носом, но я слишком быстрый.

Я поставил ногу между дверью и косяком и открыл ее. Корина попятилась назад, в освещенную гостиную. Ухватилась за спинку дивана. Как актриса, использующая реквизит на сцене.

– Прошу вас… – начала она, подняв перед собой руку.

Я заметил блеск. У нее на руке было большое кольцо с камнем. Раньше я его не видел.

Я сделал шаг вперед.

Корина громко заорала диким голосом, схватила настольную лампу и бросилась на меня. Я так удивился нападению, что едва успел увернуться от удара. Это усилие и инерция движения заставили Корину потерять равновесие, но я успел подхватить ее. Я ощутил ладонями ее влажную кожу и вдохнул тяжелый запах. Интересно, в чем она искупалась? В самой себе, что ли? Я крепко держал ее, чувствуя быстрое дыхание. Боже мой, я хотел овладеть ею прямо здесь и сейчас. Но нет, я не такой, как он. Я не такой, как они.

– Я пришел сюда не затем, чтобы убить тебя, Корина, – прошептал я в ее волосы. Я вдохнул ее запах, это было все равно что вдохнуть опиум: я почувствовал опьянение и одновременно обострение всех чувств. – Даниэль знает, что у тебя был любовник. Беньямин. Он мертв.

– Так… так Беньямин мертв?

– Да. И если ты будешь здесь, когда вернется Даниэль, он и тебя убьет. Ты должна пойти со мной, Корина.

Она посмотрела на меня, растерянно моргая:

– Куда?

Удивительный вопрос. Я ожидал скорее «почему», «кто ты такой» или «ты врешь». Но вероятно, она инстинктивно почувствовала, что я говорю правду, что дело срочное, и перешла прямо к сути. А возможно, она просто сбита с толку и пала духом, и первое, что она смогла сказать, – это «куда».

– В комнату за комнатой, – ответил я.

Глава 7

Она сидела, сжавшись в комок, на единственном кресле в моей квартире и сверлила меня взглядом.

Так она была еще красивее: напуганная, одинокая, незащищенная. Зависимая.

Хоть это и излишне, я объяснил, что квартира у меня очень скромная, простая холостяцкая берлога с одной гостиной и нишей для кровати. Здесь было чисто и убрано, но это место не для такой женщины, как она. Однако у моей квартиры было одно большое преимущество: никто не знал, где она находится. Точнее говоря, никто – в буквальном смысле никто – не знал, где я живу.

– Почему? – спросила Корина, отхлебывая из чашки кофе, который я ей сварил.

Она попросила чаю, но я пообещал ей чай на следующий день. Я сказал, что пойду и куплю чай, как только откроются магазины, и что я знаю, как она любит пить по утрам чай, поскольку пять последних дней подряд смотрел, как она пьет по утрам чай.

– Если ты выполняешь такую работу, как я, то лучше, чтобы никто не знал твоего адреса, – ответил я.

– Но ведь теперь я его знаю.

– Да.

Мы пили кофе в молчании.

– Значит, у тебя нет ни друзей, ни родственников? – спросила она.

– У меня есть мама.

– Которая не знает…

– Да.

– И она наверняка не знает ничего о твоей работе.

– Да.

– А что ты рассказывал ей о своих занятиях?

– Продавец.

– В магазине?

Я посмотрел на Корину Хоффманн: ей действительно интересно или она просто болтает?

– Да.

– Подумать только.

По ее телу прокатилась дрожь, и она скрестила руки на груди. Я включил отопление на полную катушку, но, когда в квартире обычные окна, а на улице больше недели стоит двадцатиградусный мороз, холод победить нелегко. Я постучал пальцами по чашке.

– Что будешь делать, Улав?

Я поднялся со стула:

– Посмотрим, смогу ли я найти для тебя шерстяное одеяло.

– Я хотела сказать, что мы будем делать.

Она была в здравом уме. Если человек перестает думать о том, чего он не в силах изменить, и двигается дальше, значит он в здравом уме. Хотел бы я быть таким.

– Он придет за мной, Улав. За нами. Мы не можем вечно прятаться здесь. То есть можем до тех пор, пока он нас не найдет. Поверь мне, я его знаю. Он скорее умрет, чем станет жить с таким позором.

В тот момент я не задал ей очевидный вопрос: «Так зачем же ты взяла в любовники его сына?» Вместо этого я задал менее очевидный вопрос:

– Из-за позора? Не из-за любви к тебе?

Она отрицательно покачала головой:

– Все сложно.

– У нас полно времени, – сказал я. – И как видишь, у меня нет телевизора.

Она рассмеялась. Я до сих пор не принес ей шерстяное одеяло и не задал вопрос, который так и вертелся у меня на языке: «А сына-то ты любила?»

– Слушай, Улав…

– Да?

Она понизила голос:

– Зачем ты это делаешь?

Я сделал вдох. Я уже заготовил ответ на этот вопрос. И даже не один, а несколько ответов, на случай если я пойму, что первый не сработал. Во всяком случае, мне казалось, что ответы у меня готовы, но все они вылетели из головы, все до одного.

– Это неправильно, – сказал я.

– Что неправильно?

– То, что он хочет сделать. Убить собственную жену.

– А что бы ты сделал, если бы твоя жена спала с другим в твоем доме?

Она подловила меня.

– Думаю, у тебя доброе сердце, Улав.

– В наши дни добрые сердца не самый ходовой товар.

– Нет, это не так. Добрые сердца встречаются редко, и в них всегда есть потребность. Ты – редкий человек, Улав.

– Ну уж не знаю.

Корина зевнула и потянулась гибко, как кошка, – у кошек передние лапы соединены прямо с плечами, так что кошка пролезет в любое отверстие, куда пройдет ее голова. Очень полезно при охоте. И при побеге.

– Если у тебя найдется шерстяное одеяло, то я, пожалуй, поспала бы, – сказала она. – День был слегка перенасыщенным.

– Я поменяю белье на кровати, и можешь ее занять, – произнес я. – А мы с диваном – старые друзья.

– Вот как? – сказала она и подмигнула мне большим голубым глазом. – Это значит, я не первая, кто здесь ночует?

– Первая. Но случается, что я читаю на диване и засыпаю.

– Что читаешь?

– Ничего особенного. Книги.

– Книги? – Она склонила голову набок и лукаво улыбнулась, как будто поймала меня на лжи. – Я вижу здесь всего одну книгу.

– Библиотека. Книги занимают много места. Кроме того, я пытаюсь читать меньше.

Она подняла книгу, лежащую на столике в гостиной.

– «Отверженные». И о чем она?

– О многом, как мне кажется.

Корина приподняла бровь.

– В основном о мужчине, получающем прощение за свои преступления, – ответил я. – Остаток жизни он тратит на то, чтобы компенсировать нанесенный вред, и совершает добрые дела.

– Хм… – Она взвесила книгу на руке. – Ты не ответил на вопрос о том, что мы будем делать, Улав.

– Вот что мы должны сделать, – ответил я. – Мы должны устранить Даниэля Хоффманна, прежде чем он устранит нас.

Когда я формулировал этот ответ у себя в голове, он казался мне идиотским. И сейчас, когда я произнес его вслух, он прозвучал столь же по-идиотски.

Глава 8

На следующий день ранним утром я отправился в пансионат. Обе комнаты, выходившие окнами на квартиру Хоффманна, были сданы. Я устроился в утренних сумерках на улице, позади припаркованного грузовика, и поднял глаза на окна его гостиной. Я ждал, сжимая пистолет в кармане пальто. Обычно в это время он уже выезжает на работу, но сегодня был необычный день. Свет горел, но невозможно было понять, есть ли кто-нибудь в квартире. Я надеялся, что Хоффманн понял: мы с Кориной не в бегах, не сидим в гостиничном номере где-нибудь в Копенгагене или Амстердаме. Во-первых, это не мой стиль, а во-вторых, у меня не было денег, и Хоффманн это знал. Мне пришлось попросить у него задаток для покрытия текущих расходов. Он поинтересовался, почему у меня нет бабла, ведь он совсем недавно заплатил мне за две работы. Я ответил что-то про старые развлечения.

Если Хоффманн считал, что я в городе, то он считал, что я попытаюсь добраться до него раньше, чем он доберется до меня. Со временем мы неплохо узнали друг друга. Но одно дело – думать, будто ты знаешь кое-что о людях, а другое дело – знать на самом деле. Я и раньше ошибался. Может быть, он один там, наверху. В таком случае мне вряд ли представится возможность лучше, чем когда он будет выходить из квартиры. Надо просто дождаться, когда за ним захлопнется дверь в парадную (чтобы он не смог нырнуть обратно в дом), перейти улицу и дважды выстрелить ему в торс с расстояния пяти метров, а потом дважды в голову в упор.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Дверь парадной открылась. Появился он.

И Брюнхильдсен с Пине. У Брюнхильдсена была накладка на лысине, похожая на собачью шерсть, и жидкие усики, напоминающие крокетные ворота. На Пине была коричневая кожаная куртка, которую он носил и зимой, и летом. Маленькая шляпа, сигарета за ухом и рот, постоянно находящийся в движении. Через улицу до меня доносились обрывки слов. «Гребаный мороз» и «говнюк».

Хоффманн остановился в дверях, а два его пса выскочили на тротуар и оглядели улицу в обе стороны. Их руки были опущены глубоко в карманы.

Затем они подали знак, что Хоффманн может выходить, и направились к машине.

Я пригнулся и пошел в противоположном направлении. Ладно. Как я уже говорил, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но теперь я, по крайней мере, знал, что он понимает, как я собираюсь решать проблему. Умрет он, а не я.

В любом случае все это означало, что мне необходимо перейти к плану А.

Я начал с плана Б по той причине, что в плане А мне не нравилось решительно все.

Глава 9

Я люблю смотреть кино. Не так сильно, как читать книги, но хороший фильм выполняет почти те же самые функции, что и книга: он заставляет иначе взглянуть на вещи. Но ни один фильм не заставил меня иначе взглянуть на преимущество нахождения в большинстве и обладания более тяжелым оружием. В сражении между одним человеком и несколькими, когда обе стороны готовы к бою и вооружены, тот, кто находится в одиночестве, погибает. В сражении, где одна из сторон оснащена автоматическим оружием, она выигрывает. Этот опыт дался мне настолько нелегко, что я не собирался делать вид, будто это не так, просто чтобы не обращаться к Рыбаку. Это на самом деле так. И поэтому я отправился к Рыбаку.

Как я уже говорил, Рыбак был тем, кто делил с Даниэлем Хоффманном рынок героина Осло. Рынок этот не особо велик, но поскольку на нем доминировал героин, клиенты имели деньги, а цены были высоченными, то и прибыль получалась огромной. Все началось с Русского пути, или Северного прохода. До того как он появился в семидесятые годы благодаря русским и Даниэлю Хоффманну, большая часть героина поступала в Норвегию из Золотого треугольника через Турцию и Югославию, по так называемому Балканскому пути. Пине говорил мне, что работает сутенером у Хоффманна, и поскольку девяносто процентов шлюх принимают героин, то в расчетах с большинством из них доза – такая же ходовая валюта, что и норвежская крона. И Хоффманн додумался до того, что если раздобыть дешевый героин, то валовая прибыль от продажи сексуальных услуг возрастет соответственно.

Идея раздобыть дешевую наркоту пришла не с юга, а с севера. С маленького, практически не заселенного полярного острова Западный Шпицберген, который делят Норвегия и Советский Союз, добывая уголь каждый на своей стороне острова. Жизнь там трудна и монотонна, и Хоффманн слышал жуткие истории норвежских шахтеров о том, как русские забываются с помощью водки, героина и русской рулетки. Хоффманн поехал на север, познакомился с русскими и вернулся домой с договором. Оказалось, что опий-сырец ввозится в Советский Союз из Афганистана и там перерабатывается в героин, после чего транспортируется на север, в Архангельск и Мурманск. Переправить наркоту оттуда в Норвегию совершенно невозможно, поскольку коммунисты серьезно патрулируют границу с состоящей в НАТО Норвегией, и наоборот. Но на Западном Шпицбергене, где сорокаградусные морозы да границы патрулируют только белые медведи, проблем с передачей не было.

Человек Хоффманна с норвежской стороны острова пересылал наркотики ежедневным внутренним авиарейсом в Тромсё, где таможенники никогда не проверяли ни один чемодан, хотя все прекрасно знали, что шахтеры везут с собой ведра дешевого, не облагаемого пошлиной алкоголя. Казалось, даже таможенники позволяют им такую радость. И именно они, конечно, впоследствии утверждали, что наивно полагать, будто такое большое количество героина попадало в страну и переправлялось в Осло самолетами, поездами и машинами, притом что никто ничего не знал. В карманы государственных служащих наверняка попадали конвертики.

Но по словам Хоффманна, он никогда не заплатил ни одной кроны в качестве взятки. Этого не требовалось. Полиция даже не догадывалась о том, что происходит, до тех пор пока на норвежской стороне острова, недалеко от города Лонгйир, не обнаружили снегоход. Останки водителя, не доеденные медведями, свидетельствовали о том, что он был русским. В бензобаке снегохода находились полиэтиленовые пакеты, содержавшие в общей сложности четыре килограмма чистого героина.

Операция Хоффманна была приостановлена на время, пока полиция и губернатор Западного Шпицбергена быстрыми пчелами рыскали по округе. В Осло началась героиновая паника. Но жадность подобна талой воде: когда один путь закрывается, она прокладывает себе другой. Рыбак, совмещавший в себе много качеств, первым из которых, безусловно, была предпринимательская жилка, сформулировал это так: спрос, не получивший предложения, получит предложение. Он был веселым толстячком с усами как у моржа. Рыбак вообще казался рождественским гномом, но ровно до тех пор, пока не всаживал в тебя нож ради извлечения прибыли. Несколько лет он занимался контрабандой русского спирта, который вывозился на советских рыболовецких судах в Баренцево море, перегружался на норвежские корабли и выгружался в заброшенном рыбацком поселке, где Рыбак не просто распоряжался, но и владел абсолютно всем. Там бутылки помещали в ящики из-под рыбы, после чего перевозили в столицу на рефрижераторах вместе с рыбой. В Осло бутылки складировали в подвале магазина Рыбака. Магазин вовсе не был простой ширмой для его деятельности, это был солидный рыбный магазин, которым владели три поколения семьи Рыбака, не особо зарабатывая, но и не разоряясь.

И когда русские поинтересовались, не хочет ли Рыбак заменить спирт героином, он сделал кое-какие расчеты, изучил тюремные сроки, рассмотрел вероятность быть пойманным – и согласился. И когда Даниэль Хоффманн возобновил движение по Шпицбергенскому маршруту, он обнаружил, что у него появился конкурент. И это ему не понравилось.

Вот в этот момент в картине и появился я.

За спиной у меня, как я уже рассказывал, был довольно неудачный преступный опыт. Я отсидел за ограбление банка, поработал у Хоффманна помощником сутенера Пине, был уволен и в то время занимался поисками еще более бессмысленного занятия. Хоффманн вновь связался со мной, после того как из надежного источника узнал, что я убрал одного контрабандиста, труп которого с частично не поврежденной головой обнаружили в порту Халдена. Профессионально исполненное заказное убийство, похвалил меня Хоффманн. А поскольку больше меня хвалить было не за что, я не стал ему возражать.

Моим первым заданием стал один бергенец, толкавший для Хоффманна наркоту на улице. Он украл часть дури, отказался это признавать и перешел на работу к Рыбаку. Найти его было не трудно: бергенцы разговаривают громче уроженцев других норвежских регионов, и его раскатистое бергенское «р» прорывало ночную тьму у Вокзальной площади, где он обычно работал. Я показал ему пистолет, и раскатистое «р» быстро оборвалось. Говорят, во второй раз убивать легче, и, думаю, это правда. Я отвел парня в контейнерный порт и выстрелил ему два раза в голову, чтобы было похоже на халденское убийство. Поскольку у полицейских уже был подозреваемый в том убийстве, они с первого же дня пошли по ложному следу, а ко мне никогда даже не приближались. Хоффманн получил подтверждение своему суждению обо мне как о первоклассном мастере и дал мне новое задание.

Хоффманну позвонил один парень и сказал, что предпочел бы толкать товар для него, а не для Рыбака. Он хотел встретиться в каком-нибудь незаметном месте и обговорить детали так, чтобы Рыбак об этом не узнал. Он сказал, что больше не может выносить вонь рыбного магазина. Ему стоило придумать историю получше. Хоффманн нашел меня и поделился своими подозрениями по поводу того, что Рыбак поручил этому парню убрать его.

На следующий вечер я стоял на вершине холма в парке Санкт-Хансхауген и ждал его. Место хорошо просматривалось. Говорят, что раньше здесь было капище для жертвоприношений и теперь здесь водятся привидения. Мама говорила, что книгопечатники варили в этом месте типографскую краску. Я же знаю, что тут жгли городской мусор. В тот вечер прогноз обещал около минус двенадцати, поэтому я был уверен, что мы будем одни. Без десяти девять на дорожке появился человек и направился в сторону башни. Когда он дошел до вершины холма, лоб его был совершенно мокрым, несмотря на мороз.

– Рано ты, – сказал я.

– Ты кто? – спросил он, вытирая пот шарфом. – И где Хоффманн?

Мы одновременно кинулись доставать пистолеты, но я был быстрее. Я попал ему в грудь и в руку над локтем. Он выронил пистолет и повалился на спину. Он лежал на снегу и смотрел на меня снизу вверх.

Я приставил пистолет к его груди:

– Сколько он заплатил?

– Два… двадцать тысяч.

– Ты считаешь, этого достаточно, чтобы убить человека?

Он открывал и закрывал рот.

– Я все равно убью тебя, поэтому можешь не придумывать очень умный ответ.

– У нас четверо детей и двухкомнатная квартира с кухней, – произнес он.

– Надеюсь, он заплатил тебе авансом, – сказал я и нажал на курок.

Он застонал, но продолжал лежать и моргать. Я посмотрел на две дырки в пальто на его груди, а потом распахнул его.

На нем была кольчуга. Не пуленепробиваемый жилет, а чертова железная кольчуга, из тех, что носили викинги. Во всяком случае, такие были на иллюстрациях в «Саге о королях» Снорре, а эту книгу я перечитал в детстве столько раз, что в конце концов библиотека отказалась выдавать ее мне на руки. Железная. Неудивительно, что парень вспотел, поднимаясь на холм.

– А это что за хрень?

– Жена сделала, – сказал он. – Для пьесы о Святом Улаве.

Я провел кончиками пальцев по маленьким железным колечкам, сцепленным друг с другом. Сколько же их здесь? Двадцать тысяч? Сорок?

– Она не позволяет мне выходить без нее, – произнес он.

Кольчуга для театральной постановки об убийстве святого короля.

Я приставил пистолет к его лбу:

– «Ты ударил собаку, которую даже железо не берет».

– Снорре, – прошептал он. – Улав Святой во время битвы при Стик…

– Верно, – прервал я его и нажал на курок.

В его бумажнике лежало пятьдесят крон, фотография жены и детей и удостоверение личности с именем и адресом.

Бергенец и мужик в кольчуге. Плюс тот парень в порту совсем недавно. Три причины не приближаться к Рыбаку.

Утром следующего дня я направился в его магазин.


Рыбный магазин «Эйлертсен и сын» на площади Юнгсторгет находится совсем рядом со зданием Полицейского управления на улице Мёллергата, 19. Говорят, во времена, когда Рыбак торговал контрабандным алкоголем, полицейские были его лучшими клиентами.

Сгибаясь под порывами ледяного ветра, я пересекал море брусчатки. Магазин только что открылся, но внутри уже было полно покупателей. Случалось, Рыбак сам стоял за прилавком, но не этим утром. Женщины за прилавком продолжали обслуживать покупателей, а молодой парень, по взгляду которого я понял, что он занимается не только разделыванием, взвешиванием и упаковкой рыбы, скрылся за вращающейся дверью.

Сразу после этого появился босс. Рыбак. Он был одет в белое с головы до пят. Фартук, шапочка и даже деревянные башмаки были белыми, как у гребаного спасателя на пляже. Он обошел вокруг прилавка и направился ко мне, вытирая руки передником, вздувшимся на животе. Он кивнул в сторону двери, которая все еще ходила туда-сюда. Каждый раз, когда она приоткрывалась, я видел хорошо знакомого тощего человека. Его звали Кляйн. По-немецки это «маленький», но не знаю, по этой ли причине его так называли. По-норвежски это имя означает «больной». А может, его просто окрестили этим именем. А может, все вместе. Каждый раз, когда дверь приоткрывалась, я встречался взглядом с его мертвенными угольно-черными глазами. А еще я разглядел обрез у него на поясе.

– Не убирай руки в карманы, – сказал Рыбак, улыбаясь, как рождественский гном. – Тогда, может, выйдешь отсюда живым.

Я кивнул.

– Мы тут все ужасно заняты рождественской треской, парень, так что говори, что тебе надо, и вали отсюда.

– Я могу помочь тебе избавиться от конкуренции.

– Ты?

– Да. Я.

– Не думал, что ты слабое звено, парень.

Вместо моего имени он говорил «парень». Может быть, он не знал моего имени, или не хотел выказывать мне уважение, произнося его, или же не видел причин уведомлять меня, как много он обо мне знает, если знает. Я ставил на последнее.

– Можем поговорить внутри? – спросил я.

– И здесь хорошо, никто не подслушает.

– Случилось так, что я застрелил сына Хоффманна.

Рыбак зажмурил один глаз, а вторым уставился на меня. Так он смотрел долго. Покупатели кричали: «С Рождеством!» – и, выходя на улицу, впускали в теплое сырое помещение клубы морозного воздуха.

– Давай поговорим внутри, – сказал Рыбак.

Трое убитых. Ты должен быть крайне рассудительным бизнесменом, чтобы не питать ненависти к человеку, убравшему трех твоих людей. Мне оставалось лишь надеяться, что мое предложение достаточно привлекательно, а Рыбак настолько хладнокровен, как я себе и представлял. И какая, к черту, разница, знает он мое имя или нет.

Я сидел за деревянным столом с кафельной поверхностью. На полу стояли штабеля полистироловых коробок, наполненных льдом, замороженной рыбой и – если я так силен в логике, как полагал Хоффманн, – героином. В комнате было не больше пяти-шести градусов. Кляйн не садился. Пока я говорил, создавалось впечатление, что он совсем не думает об обрезе в своих руках, однако дуло его все время было направлено на меня. Я поведал хронику событий, ничего не соврав, но и не углубляясь во второстепенные детали.

Когда я закончил, Рыбак продолжал смотреть на меня своим чертовым циклопьим глазом.

– Значит, ты просто-напросто застрелил его сынка вместо жены?

– Я не знал, что это его сын.

– Что думаешь, Кляйн?

Кляйн пожал плечами:

– В газете написано про одного парня, которого вчера застрелили в Виндерене.

– Видел. А что, если Хоффманн и сидящий перед нами его человек использовали газетную статью, чтобы придумать легенду, в которую мы гарантированно поверим?

– Позвоните в полицию и спросите его имя.

– Позвоним, – пообещал Рыбак. – Только сначала ты объяснишь, почему не устранил жену Хоффманна и теперь прячешь ее.

– Это мое дело, – ответил я.

– Если ты планируешь выйти отсюда живым, ты должен рассказать нам все, причем быстро.

– Хоффманн бил ее, – сказал я.

– Который из них?

– Оба, – соврал я.

– И что? Тот факт, что одного человека бьет другой, более сильный, еще не значит, что слабый не заслужил наказания.

– В особенности такая шлюха, – произнес Кляйн.

– Ой-ой, – рассмеялся Рыбак. – Посмотри-ка на эти глаза, Кляйн, парень хочет тебя убить! Я думаю, он влюбился, вот так.

– Ничего страшного, – сказал Кляйн. – Я тоже хочу его убить. Это он замочил Мао.

Я понятия не имел, кто из тех троих был Мао. В правах мужика из парка Санкт-Хансхауген стояла фамилия Мауриц, может, это он.

– Рождественская треска ждет, – сказал я. – На чем порешим?

Рыбак потянул за кончик усов. Мне стало интересно, удается ли ему вообще когда-нибудь полностью смыть с себя рыбный запах. А потом он встал.

– What loneliness is more lonely than distrust?[1] Знаешь, что это значит, парень?

Я покачал головой.

– Нет, тот бергенец, что перешел к нам, рассказывал о тебе. Он говорил, что ты слишком прост, чтобы работать толкачом у Хоффманна. Ты не можешь сложить два и два, по его словам.

Кляйн заржал, я не ответил.

– Это Т. С. Элиот, ребята, – вздохнул Рыбак. – Одиночество неверия. Поверьте мне, этот вид одиночества рано или поздно испытывают все лидеры. Многие мужья испытывают его как минимум раз в течение жизни. Но его не бывает у большинства отцов. Хоффманн отведал все три варианта. Убийца, жена и сын. Да его практически можно пожалеть! – Он подошел к вращающейся двери и посмотрел через окошко в торговый зал. – Так что тебе надо?

– Двух твоих лучших людей.

– Ты сказал это так, будто думаешь, что у нас тут целые армии, парень.

– Хоффманн подготовится.

– Да? Разве он не считает, что это он охотится на тебя?

– Он меня знает.

Рыбак сделал вид, что пытается вырвать свои усы.

– Я дам тебе Кляйна и Датчанина.

– А может, Датчанина и…

– Кляйна и Датчанина.

Я кивнул.

Рыбак вывел меня в торговый зал. Я подошел к двери на улицу и протер запотевшее стекло.

У пассажа «Опера» стоял какой-то тип. Когда я заходил в магазин, его там не было. У этого человека могла быть тысяча причин стоять на ветру и ждать.

– У тебя есть номер телефона, по которому…

– Нет, – ответил я. – Я сообщу, когда и где они мне понадобятся. Здесь есть задняя дверь?


Я двигался к дому, избегая центральных улиц, и думал о том, что сделка прошла хорошо. Я сохранил свою жизнь и получил в распоряжение двух человек, и еще узнал кое-что новое. Оказывается, об одиночестве написал Т. С. Элиот. А я ведь всегда думал, что это та женщина, как ее там? Джордж Элиот? «Да он никогда не страдает. Он создан лишь для того, чтобы причинять страдания другим»[2]. Нельзя сказать, что я верю в поэтов. Во всяком случае, не больше, чем в привидения.

Глава 10

Корина приготовила простой обед из купленных мной продуктов.

– Вкусно, – сказал я, закончив есть.

Я вытер рот и долил воды в наши стаканы.

– Как ты оказался втянут во все это? – спросила она.

– Что значит «втянут»?

– Почему… ты этим занимаешься? Почему не занимаешься, например, тем же, чем твой отец? Я полагаю, что он не…

– Он умер, – произнес я, осушив стакан одним глотком.

Еда была немного пересоленной.

– Ох, сочувствую тебе, Улав.

– Не стоит. Мне никто не сочувствует.

Корина рассмеялась:

– Ты забавный.

До нее никто не говорил обо мне таких слов.

– Поставь пластинку.

Я поставил диск Джима Ривза.

– У тебя старомодный вкус, – сказала Корина.

– У меня не так много пластинок.

– А танцевать ты тоже не умеешь?

Я отрицательно покачал головой.

– И пива у тебя в холодильнике нет?

– Хочешь пива?

Она посмотрела на меня, лукаво улыбаясь, как будто я снова ее развеселил.

– Давай сядем на диван, Улав.

Пока я варил кофе, она убрала со стола. Это было так по-домашнему. Потом мы уселись на диван. Джим Ривз пел, что любит тебя, потому что ты его понимаешь. К вечеру на улице потеплело, и за окном летали огромные пухлые снежинки.

Я посмотрел на Корину. Какая-то часть меня была настолько напряжена, что очень хотела пересесть на стул. Второй части хотелось обнять эту женщину за тонкую талию, прижать к себе, поцеловать в красные губы, погладить по блестящим волосам. А потом прижать ее еще сильнее, так, чтобы ощутить, как из нее выходит воздух, как она дышит, как ее грудь и живот упираются в мое тело. Я почувствовал сладость во рту.

Игла дошла до центра пластинки, поднялась и вернулась на исходную позицию, а винил перестал крутиться.

Я тяжело вздохнул. Я хотел поднять руку и положить ее на изгиб между ее шеей и плечом, но моя рука тряслась. Тряслась не только рука, меня всего колошматило, как в лихорадке.

– Слушай, Улав… – Корина наклонилась ко мне.

Я ощутил тот самый сильный запах, но не мог определить, запах ли это духов или ее тела. Мне приходилось дышать ртом, чтобы не задохнуться. Она подняла книгу, лежащую передо мной на столе.

– Ты не мог бы почитать мне? То место, где написано про любовь…

– Я бы с удовольствием, – ответил я.

– Тогда давай. – Она повернулась, забралась на диван с ногами и положила ладонь на мою руку. – Я люблю любовь.

– Но я не могу.

– Конечно можешь! – засмеялась она и положила книгу мне на колени. – Не стесняйся, Улав, читай! Только мне…

– Я страдаю словесной слепотой.

Мои резкие слова оборвали ее на полуслове, и она уставилась на меня, словно я влепил ей оплеуху. Черт, я и сам вздрогнул.

– Прости, Улав, но… ты говорил… я думала…

Она замолчала, и стало тихо. Хотел бы я, чтобы пластинка не закончилась. Я закрыл глаза.

– Я читаю, – произнес я.

– Ты читаешь?

– Да.

– Но как ты можешь читать, когда ты… не видишь слов?

– Я вижу их. Но иногда я вижу их неправильно. Тогда мне приходится посмотреть на них еще раз.

Я открыл глаза. Ее ладонь все еще лежала на моей руке.

– Но откуда… откуда ты знаешь, что увидел их неправильно?

– Обычно я понимаю, что буквы не складываются в слово со смыслом. Но иногда я просто вижу другое слово и лишь спустя много времени понимаю, что ошибся. И бывает, что запомнившийся мне рассказ наполняется совершенно другим содержанием. В общем, я получаю две истории по цене одной.

Корина рассмеялась громким звенящим смехом. Глаза ее сверкали в полутьме. Я и сам захохотал. Я не впервые рассказывал о словесной слепоте, но впервые мой собеседник стал задавать вопросы. Я впервые пытался объяснить это не маме и не учителям. Ее ладонь скользнула вниз по моей руке. Как бы невзначай. Я ждал этого. Она должна была отпустить меня, но вместо этого ее ладонь пробралась в мою и сжала ее.

– Ты действительно забавный, Улав. И добрый.

В самом низу окна начал скапливаться снег. Кристаллы приклеивались друг к другу, как железные колечки на кольчуге.

– Тогда лучше расскажи, – сказала Корина. – Расскажи, что написано про любовь в этой книге.

– Ну, – произнес я, глядя на том, лежащий у меня на коленях.

Он был открыт на той странице, где Жан Вальжан заботится о пропащей, приговоренной к смерти шлюхе. Я подумал и вместо этого рассказал о Козетте и Мариусе, а еще об Эпонине, молодой девушке, выросшей среди воров, которая была по уши влюблена в Мариуса и в конце концов отдала жизнь за любовь. За любовь других. На этот раз я рассказывал, не упуская ни одной детали.

– Боже, как замечательно! – воскликнула Корина, когда я закончил.

– Да, – сказал я. – Эпонина…

– …что Козетта и Мариус в итоге соединились.

Я кивнул.

Корина сжала мою ладонь, которую не выпускала из своей руки.

– Расскажи мне о Рыбаке.

Я пожал плечами:

– Он деловой человек.

– Даниэль говорит, что он убийца.

– И это тоже.

– Что будет после смерти Даниэля?

– Тебе нечего опасаться, Рыбак не желает тебе зла.

– Я имею в виду, к Рыбаку перейдет весь бизнес?

– Думаю, да, у него нет других конкурентов. Если только ты не собираешься… – Я попытался шутливо подмигнуть ей.

Она громко рассмеялась и толкнула меня. Кто бы мог подумать, что внутри меня скрывается комик?

– А почему мы не можем просто сбежать? – спросила она. – Ты и я. Мы бы справились. Я могла бы готовить еду, а ты…

Конец предложения повис в воздухе, как мост, на строительство которого не хватило денег.

– Я бы с удовольствием сбежал с тобой, Корина, но у меня нет ни кроны.

– Да? А Даниэль говорит, что хорошо платит своим людям. Преданность – это вещь, которую надо покупать, так он говорит.

– Я все истратил.

– На что? – Корина кивнула в сторону, видимо намекая, что ни моя квартира, ни все, что внутри ее, не могли стоить так дорого.

Я пожал плечами:

– Была одна вдова с четырьмя детьми. Вдовой ее сделал я, и поэтому… да, я проявил слабость и положил в конверт ту сумму, которую ее мужу пообещали за убийство. Как оказалось, это были все мои накопления. Никогда бы не подумал, что Рыбак так хорошо платит.

Она посмотрела на меня с недоверием. Хотя это не было одним из шести универсальных выражений лиц по Дарвину, я понял, что она хотела сказать: «Ты… ты отдал все свои деньги вдове человека, который должен был кого-то убить

А ведь я думал, что поступаю глупо, когда совершал этот поступок, но я считал, что получил кое-что взамен. Однако, когда Корина отреагировала таким образом, мой поступок показался совсем идиотским.

– И кого же он должен был убить?

– Не помню, – сказал я.

Она посмотрела на меня:

– Знаешь что, Улав?

Я не знал что.

Она коснулась ладонью моей щеки:

– Ты очень, очень необычный человек.

Ее взгляд скользил по моему лицу, оглядывал его сантиметр за сантиметром, словно пожирая. Я знал, что в такие моменты человек должен понимать, должен читать мысли другого, прочувствовать их. Возможно. У меня словесная слепота, наверное, все дело в этом. Мама говорила, что я слишком большой пессимист. Может, это тоже. В любом случае, я был положительно удивлен, когда Корина Хоффманн наклонилась и поцеловала меня.


Мы занимались любовью. Вовсе не застенчивость заставила меня выбрать это романтическое и целомудренное определение вместо прямого и чисто технического. Дело в том, что «заниматься любовью» – наиболее полное описание. Ее рот почти прижимался к моему уху, она хрипло дышала. Я держал ее бесконечно осторожно, как один из засушенных цветков, которые время от времени находил в библиотечных книгах. Обычно они настолько хрупкие и ломкие, что рассыпаются, стоит лишь взять их в руки. Я боялся, что она исчезнет, поэтому мне регулярно приходилось приподниматься на локтях, чтобы убедиться, что она здесь, что все это не сон. Я гладил ее легко и мягко, чтобы она не стерлась и не пропала. Я не сразу вошел в нее. Она удивленно смотрела на меня, ведь она не знала, что я выжидал нужную секунду. И вот он настал, тот самый миг слияния. Можно подумать, что этот акт бывшему сутенеру покажется довольно тривиальным, но он был настолько великолепен, что в горле у меня появился комок. Корина издала тихий продолжительный стон, а я медленно и осторожно скользнул в нее, нашептывая ей на ухо что-то ласковое и глупое. Я заметил ее нетерпение, но хотел, чтобы акт был долгим, хотел, чтобы он был красивым. И я взял ее, как в замедленной съемке, заставляя себя сдерживаться. Но ее бедра заходили подо мной, как крутые быстрые волны, а ее белая кожа стала блестеть в темноте, и мне показалось, я держу в руках лунный свет. Такой же мягкий. Такой же нереальный.

– Давай со мной, дорогой, – хрипела она мне в ухо. – Давай со мной, дорогой, дорогой Улав.


Я закурил. Она спала. Снегопад закончился. Ветер, совсем недавно выводивший на водосточной трубе грустную мелодию, убрал свой инструмент в чехол. В комнате слышалось только ее равномерное дыхание. Я слушал и слушал. Ничего.

Именно так все и происходило в моих мечтах. Я не верил, что это может случиться в реальности. Я очень устал, и мне надо было поспать. Но я был так счастлив, что не мог заснуть. Потому что, когда я засну, этот мир, этот мир, который до настоящего времени я не любил, на какое-то время перестанет существовать. И как считает Юм, тот факт, что я до сих пор каждое утро просыпался в том же теле и в том же мире, где все случившееся действительно случилось, еще не является гарантией того, что завтра утром все повторится. Впервые в жизни мне казалось, что, закрывая глаза, я рискую.

И я продолжал прислушиваться, охранять то, что у меня было. Вокруг не раздавалось никаких неуместных звуков. Но я все равно не переставал слушать.

Глава 11

Моя мама была очень слабой, и поэтому ей приходилось выносить больше, чем способен вынести сильный.

Например, она не могла отказать этой твари, моему отцу, в результате чего ей приходилось сносить больше побоев, чем насильнику в тюрьме. Особенно ему нравилось ее душить. Никогда не забуду, как всякий раз, когда отец ослаблял хватку и маме удавалось глотнуть воздуха, из спальни родителей доносилось ее коровье мычание, а потом он снова принимался ее убивать. Она была слишком слабой, чтобы сказать «нет» алкоголю, поэтому маленькая женщина заливала в себя столько яду, что хватило бы для убийства быка или слона. И она испытывала такую слабость ко мне, что давала все, что мне было нужно, даже если отрывала от себя.

Все постоянно твердят, что я похож на мать.

Лишь когда я в последний раз заглянул в глаза отца, я понял, что во мне есть и его частичка. Вирус, болезнь в крови.

Обычно он приходил к нам, только если ему были нужны деньги. И обычно получал то немногое, что у нас было. Но, несмотря на то, получал он свое или нет, отец понимал, что для поддержания страха он должен показать, что ждет маму в тот день, когда она не заплатит ему. Мама объясняла синяки и распухшие губы лестницами, дверьми и скользким полом в ванной. И когда она уже крепко подсела на алкоголь, случалось, она падала и врезалась в стены совершенно без посторонней помощи.

Отец говорил, что я дочитаюсь до того, что стану идиотом. Подозреваю, у него были такие же сложности с чтением и письмом, как и у меня, разница заключалась лишь в том, что он сдался. Он ушел из школы при первой же возможности и после этого не прочитал ни одной газеты, а мне, как ни странно, в школе нравилось все, кроме математики. Я не часто разговаривал, скорее всего, большинство принимало меня за тупицу. Но учитель норвежского, исправлявший мои сочинения, говорил, что во мне есть какое-то отличие, кроющееся за всеми этими грамматическими ошибками. А для меня этого было более чем достаточно. Отец спрашивал, для чего я читаю книги. Считаю ли я себя умнее его и остальных родственников, которые прекрасно жили, честно выполняя свою работу, и не пытались выпендриваться, скрываясь в сказочных мирах. Когда мне исполнилось шестнадцать, я поинтересовался, не хочет ли он сам попробовать честно поработать. Он избил меня до синяков и сказал, что это называется воспитанием и что таким образом он достаточно поработал на сегодня.

Когда мне было девятнадцать, однажды вечером он зашел к нам. В тот день его выпустили из тюрьмы, где он отсидел год за то, что забил насмерть одного парня. Свидетелей не было, и суд согласился с мнением адвоката, что повреждения мозга могли быть получены в тот момент, когда парень собирался ответить ударом на удар и упал, поскользнувшись на льду.

Отец пробормотал что-то вроде того, что я подрос, и дружески хлопнул меня по спине. Мама говорила, что весь последний год я проработал на товарной базе, это так? Неужели я наконец взялся за ум?

Я не ответил, не сообщил ему, что работаю и учусь одновременно, чтобы скопить денег и переехать в общежитие, как только на следующий год поступлю в университет или уйду в армию.

Он сказал, хорошо, что я работаю, потому что теперь я обязан ему отстегнуть.

Я спросил, с какой стати.

Он с недоверием посмотрел на меня. И я понял, что он раздумывает, не врезать ли мне. Измеряет меня взглядом. Мальчишка действительно подрос.

Потом он хохотнул и сказал, что, если я не выложу свои жалкие тысчонки, он до смерти изобьет маму и выставит все как несчастный случай, ему не впервой. Как мне такой вариант?

Я не ответил.

Он сказал, что у меня есть шестьдесят секунд.

Я заявил, что все мои деньги хранятся в банке и ему придется подождать, пока банк не откроется на следующее утро.

Отец склонил голову набок, как будто так лучше видел, вру я или нет.

Я сказал, что никуда не сбегу, что он может поспать на моей кровати, а я переночую у мамы.

– Значит, ты и там занял мое место? – ухмыльнулся он. – Разве ты не знаешь, что это незаконно? Или об этом в твоих книжках ничего не написано?

Вечером мама с отцом распили остатки ее алкоголя и отправились в ее комнату. Я лег на диван и заткнул уши туалетной бумагой. Но это не помогло, и я слышал ее мычание. Потом хлопнула дверь, и я услышал, как он вошел в мою комнату.

Я подождал, пока не пробило два часа, и только тогда поднялся, пошел в туалет и взял туалетный ершик. Потом я спустился в общий подвал и открыл наш чулан. Когда мне было тринадцать, я получил на Рождество лыжи. Мама подарила. Бог знает, от чего ей пришлось отказаться, чтобы заплатить за эти лыжи. Но теперь они стали слишком короткими, я вырос из них. Я снял с палки круглое колесико, вернулся наверх и прокрался в свою комнату. Отец лежал на спине и храпел. Я встал на раму узкой кровати, одной ногой на одну сторону, другой – на другую, и приставил острие лыжной палки к его животу. Я решил не испытывать судьбу и не приставлять палку к его груди: она могла застрять в ребрах. Просунув одну руку в петлю, другую я положил на верхушку ручки и убедился, что палка располагается под прямым углом, что она не пойдет косо и бамбук не сломается. Я ждал. Не знаю почему, но не потому, что я испытывал страх. В тот момент – нет. Его дыхание стало беспокойным, скоро он повернется. И я подпрыгнул вверх, поджав под себя ноги, как прыгун с шестом, а потом со всей силы опустился вниз. Кожа оказала слабое сопротивление, но, как только она распоролась, палка проскользнула сквозь него. Бамбуковая палка затянула куски футболки в его живот, а ее острие глубоко впилось в матрас.

Отец лежал и смотрел на меня почерневшими от шока глазами. Я быстро уселся верхом ему на грудь, прижав коленями его руки к кровати. Он разинул рот, чтобы заорать. Я прицелился и воткнул ему в пасть туалетный ершик. Он забулькал и затрепыхался, но сдвинуться не смог. Я ведь, черт возьми, подрос.

Я сидел и чувствовал, как мне в позвоночник упирается бамбуковая палка, а подо мной извивается тело. Я думал, что еду верхом на своем отце. Теперь мой отец – мой жеребец.

Не знаю, сколько времени я просидел так, пока содрогания не прекратились, а тело подо мной не обмякло до такой степени, что я решился вынуть ершик.

– Идиот хренов, – простонал он с закрытыми глазами. – Горло перерезают ножом, а не…

– Тогда все произошло бы слишком быстро, – сказал я.

Он засмеялся и закашлялся одновременно. В уголках его губ выступила кровь.

– Смотрите, вот это мой сын.

Это были его последние слова. Последний укол все равно остался за ним. Потому что там, в тот момент, я понял, что этот дьявол прав. Я был его сыном. И неправда, что я не знал, для чего выжидаю несколько секунд перед тем, как всадить в него палку. Для того, чтобы продлить тот блаженный миг, когда я, и только я, повелеваю жизнью и смертью.

Вот какой вирус находился в моей крови. Его вирус.

Я отнес труп в подвал и замотал его в старый, прогнивший палаточный брезент. Палатку тоже купила мама. Она представляла себе, как мы, маленькая семья, будем ходить в походы, жарить на костре свежевыловленную форель у озера, над которым никогда не заходит солнце. Надеюсь, алкоголь унес ее к тому озеру.

Прошло больше недели, прежде чем к нам пришли из полиции и спросили, видели ли мы отца после выхода из тюрьмы. Мы сказали, что нет. Они сказали, что сделают отметку, поблагодарили и ушли. Они выглядели не слишком усердными. К тому времени я уже взял напрокат грузовичок и купил на мусоросжигательном заводе матрас и постельное белье. Ночью я уехал в самую пустынную часть долины Ниттедал, и там, в озере, над которым никогда не заходит солнце, я какое-то время не стану ловить форель.

Я сидел на берегу, смотрел на блестящую поверхность воды и думал: все, что остается после нас, – это несколько кругов на воде, да и они быстро исчезают, словно их никогда и не было. Словно нас никогда и не было.

Это было мое первое убийство.

Когда через несколько недель я получил письмо из университета, начинавшееся словами «Мы рады сообщить, что Вы приняты на…», где были указаны дата и время прибытия для зачисления, я медленно разорвал его.

Глава 12

Я проснулся от поцелуя.

Прежде чем я понял, что это поцелуй, меня на несколько мгновений охватила самая натуральная паника.

Но потом все встало на свои места, и паника сменилась чем-то теплым и мягким, что я, не умея подобрать лучшего слова, должен просто назвать счастьем.

Корина прижалась щекой к моей груди, а я смотрел на нее и на то, как меня укрывают ее волосы.

– Улав…

– Да?

– А мы не можем просто навсегда остаться здесь?

Даже не знаю, мог ли я желать большего. Я прижал ее к себе и держал, считая секунды. Эти секунды мы провели вместе, эти секунды никто не мог забрать у нас, эти секунды мы поглощали здесь и сейчас. Но как я уже говорил, я не умею слишком долго считать. Я прикоснулся губами к ее волосам:

– Здесь он нас найдет, Корина.

– Тогда давай уедем далеко-далеко.

– Сначала мы должны разобраться с ним. Мы не можем всю оставшуюся жизнь ходить и оглядываться.

Она провела указательным пальцем по моему носу и подбородку, как будто там был шов.

– Ты прав. Но потом мы сможем уехать, правда?

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

– А куда?

– Куда захочешь.

Она повела пальцем дальше по моей шее, кадыку, между ключицами.

– Я хочу поехать в Париж.

– Значит, поедем в Париж. А почему именно туда?

– Потому что там Козетта и Мариус были счастливы.

Я засмеялся, сел на кровати и поцеловал ее в лоб.

– Не вставай, – сказала она.

И я не встал.

В десять часов я читал газету, сидя с чашкой кофе у кухонного стола. Корина спала.

Побивающие прежний рекорд холода продолжались. Но из-за вчерашнего потепления на всех дорогах образовалась жуткая гололедица. На улице Тронхеймсвейен одна машина выскользнула на полосу встречного движения. Фургон. Семья из трех человек ехала встречать Рождество домой, на север. А у полиции до сих пор не появилось подозреваемых в убийстве в Виндерене.


В одиннадцать часов я стоял в магазине стекла, где толпы людей собирались купить рождественские подарки. Я стоял у окна и делал вид, что разглядываю сервиз, а на самом деле наблюдал за зданием на другой стороне улицы. Контора Хоффманна. Снаружи стояло два человека: Пине и еще один тип, которого я раньше не видел. Новый парень переступал с ноги на ногу, а пепел с его сигареты летел прямо в лицо Пине. Тот говорил что-то, но казалось, новенького его рассказ совершенно не интересует. На парне была огромная шапка из медвежьего меха и пальто, но он все равно ежился от холода, а вот Пине казался совершенно расслабленным, хоть и был одет в легкую куртку цвета собачьего дерьма и клоунскую шапку. Сутенеры привыкли стоять на улице. Новичок натянул шапку пониже. Но думаю, скорее чтобы защититься от словесного поноса Пине, чем от мороза. Пине достал из-за уха сигарету и продемонстрировал ее парню. Наверное, он рассказывал ему обычную историю о том, что носит эту сигарету за ухом с того самого дня, как бросил курить. Таким образом он показывал табаку, кто над кем властвует. Думаю, он носил сигарету за ухом, чтобы люди о ней спрашивали и у него был бы повод вынести им мозг своими рассказами.

На новичке было слишком много одежды, и я не видел, есть ли у него пистолет, но вот куртка Пине топорщилась. В ней лежал либо чертовски толстый бумажник, либо оружие. Что-то намного тяжелее того страшенного ножа, с которым он обычно ходил. Его охотничьим ножом можно рубить и резать, а на лезвии имелись зазубрины, чтобы легче было разделывать мясо. Вероятно, с помощью именно этого ножа он однажды уговорил Марию работать на себя, показав, что он сделает с ней и ее возлюбленным, если она не отсосет и не оттрахает те деньги, что задолжал ее любовник. Я представлял себе широко раскрытые испуганные глаза Марии, следящие за его губами, когда она пыталась прочитать, что ему нужно, глядя на рот, постоянно находившийся в движении. Как сейчас. Но новичок не обращал внимания на сутенера, а просматривал улицу в обе стороны тяжелым взглядом из-под медвежьей шапки. Спокойно, сосредоточенно. Наверное, наемник. Может, иностранец. Кажется, профессионал.

Выйдя из магазина на параллельную улицу, я направился к телефонной будке на улице Торггата. Я держал в руках вырванную страницу из газеты. В ожидании ответа я рисовал сердечко на стекле будки.

– Община церкви Рис.

– Прошу прощения, но я хотел бы отправить венок на похороны Хоффманна послезавтра.

– Похоронное бюро примет…

– Проблема в том, что я живу за городом и буду проезжать через центр завтра вечером, когда бюро уже закрыто. Я думал, что смогу завезти венок прямо в церковь.

– У нас нет служителей…

– Но я так понимаю, что до завтрашнего вечера гроб будет находиться в вашем подвале?

– Да, обычно так и происходит.

Я ждал, но объяснений не последовало.

– Вы не могли бы уточнить это для меня?

В трубке раздался почти неслышный вздох.

– Минуту… – Шелест бумаги. – Да, все так.

– Тогда я подъеду к церкви завтра вечером. Семья наверняка захочет взглянуть на него в последний раз, и я одновременно смогу выразить свои соболезнования. У вас, конечно, записано, когда вы разрешили родственникам пройти в подвал? Я мог бы, конечно, позвонить им сам, но не хотелось бы беспокоить их сейчас…

Я ждал, на другом конце провода медлили с ответом. Я кашлянул:

– …в такое трагичное для них предрождественское время.

– Я вижу, что они попросили разрешения побыть здесь завтра с восьми до девяти вечера.

– Спасибо, – сказал я. – К этому времени я, к сожалению, не успею. Тогда не говорите им, пожалуйста, что я хотел заехать лично. Я лучше переправлю венок другим способом.

– Как пожелаете.

– Благодарю за помощь.

Я пошел на площадь Юнгсторгет. Сегодня в пассаже «Опера» никого не было. Если вчера там стоял человек Хоффманна, он увидел то, что хотел.

Парень не пустил меня за прилавок, сказав, что у Рыбака встреча. Я видел, как за шершавым стеклом крутящейся двери двигаются тени. Потом одна тень поднялась и скрылась тем же путем, что и я, через заднюю дверь.

– Можешь войти, – позволил парень.

– Сорри, – сказал Рыбак. – Спрос растет не только на рождественскую треску.

Наверное, я сморщил нос от резкого запаха, потому что он рассмеялся.

– Не любишь запах скатов, парень? – Он кивнул в сторону обезглавленных и частично разделанных рыбин на прилавке позади нас. – Очень удобно возить дурь в одних машинах со скатами. У собак наркополицейских, видишь ли, нет шансов. Почти никто не готовит скатов, но мне нравятся рыбные фрикадельки из них. Попробуй.

Он кивнул на миску, стоявшую на столе с кафельными плитками. В миске плавали в мутной воде бледно-серые рыбные фрикадельки.

– А как обстоят дела с другой стороной бизнеса? – спросил я, сделав вид, что не услышал его предложения.

– На спрос не пожалуешься, но русские становятся жадными. С ними будет легче разговаривать, когда они не смогут сталкивать лбами нас с Хоффманном.

– Хоффманну известно, что мы с тобой встречались.

– Он не дурак.

– Нет. Поэтому сейчас его хорошо охраняют. Мы не можем просто войти и взять его. Нам надо что-то придумать.

– Твоя проблема, – сказал Рыбак.

– Нам нужен свой человек.

– Тоже твоя проблема.

– Сегодня в газете появился некролог. Хоффманна-младшего похоронят послезавтра.

– Ну и?

– Мы можем взять Хоффманна там.

– Похороны. Многолюдно. – Рыбак покачал головой. – Я не прикажу отдать швартовы.

– Не на похоронах. Накануне вечером. В подвале.

– Объясни.

Я объяснил. Он покачал головой. Я продолжил. Он опять покачал головой. Я разразился речью, снабдив ее жестикуляцией. Он по-прежнему качал головой, но на этот раз с усмешкой:

– Ну и дела. Как тебе вообще такое в голову пришло?

– Кое-кого из моих знакомых отпевали в этой же церкви. Тогда процедура была именно такой.

– Ты знаешь, что я должен был бы сказать «нет»?

– Но ты скажешь «да».

– Что, если скажу?

– Тогда мне потребуются деньги на три гроба, – сказал я. – В похоронном бюро «Кимен» есть готовые. Но ты ведь это знал…

Рыбак предостерегающе посмотрел на меня, вытер пальцы фартуком и потянул усы. Снова вытер пальцы фартуком.

– Возьми фрикадельку, а я пойду посмотрю, что у меня есть в кассе.

Я сидел и смотрел, как фрикадельки болтаются в жидкости, которую я бы принял за семенную, если бы не знал, что находится в миске. Правда, поразмыслив, я понял, что не знаю этого.


По дороге домой я прошел мимо гастронома Марии. И подумал, почему бы мне не купить здесь продукты для ужина. Я зашел и взял корзинку. Мария сидела спиной ко мне и обслуживала покупателя. Я пошел вдоль полок и выбрал рыбные палочки «Финдус», картошку и морковь. Четыре пива. Конфеты «Король Хокон» продавались со скидкой, каждая коробка уже была упакована в рождественскую бумагу. Я положил коробку в корзину.

Я направился к кассе Марии. В магазине больше никого не было. Она заметила меня и покраснела. Черт, ничего странного, она ведь помнит, как все вышло с ужином, и, наверное, она не часто подобным образом приглашает к себе домой мужчин.

Я подошел к ней и просто сказал «привет». Потом опустил взгляд в корзину и сосредоточился на том, чтобы выложить на ленту продукты: рыбные палочки, картошку, морковь и пиво. Я взял в руки коробку конфет и немного помедлил. То кольцо на пальце Корины. Вот что подарил ей он, сын, любовник. Вот так. И тут я являюсь домой и дарю ей на Рождество хреновую коробку конфет, запакованную так, словно это скипетр Клеопатры.

– Это. Все.

Я удивленно взглянул на Марию. Она говорила. Да, черт возьми, говорила. Голос ее звучал странно, что понятно, но она произносила слова. Совершенно обычные слова. Волосы с лица убраны. Веснушки. Спокойные, немного усталые глаза.

– Да, – ответил я, чересчур четко артикулируя губами.

Она слегка улыбнулась.

– Это… все, – сказал я медленно и слишком громко.

Мария вопросительно посмотрела на коробку конфет.

– Это… тебе. – Я вынул коробку. – С Рождеством!

Она прикрыла рот ладонью, и на лице ее сменилось множество выражений, как в театральном спектакле. Больше шести. Удивление, смущение, радость, неловкость, за которой последовало поднятие брови, означавшее вопрос «почему?». Глаза ее превратились в щелки, и она, смеясь, поблагодарила меня. Наверное, так бывает у людей, не способных говорить. Им дается очень подвижное лицо, способное исполнить целую пантомиму, которая может показаться наигранной тем, кто не привык к подобному проявлению чувств.

Я протянул ей коробку. Ее веснушчатая рука потянулась к моей. Что она хочет? Собирается взять меня за руку? Я отдернул руку, коротко кивнул и направился к двери, ощущая ее взгляд на своей спине. Черт, я же просто подарил ей коробку конфет, что еще надо этой дамочке?


Когда я открыл дверь, в квартире было темно. В кровати угадывались очертания Корины.

Было так тихо и беззвучно, что я даже немного удивился. Я подошел к кровати и встал рядом с ней. Она казалось такой спокойной. И такой бледной. В голове у меня раздалось тревожное тиканье, тиканье, обычно ведущее к какому-то выводу. Я наклонился к ней и поднес лицо к ее губам. Чего-то не хватает. Тиканье становилось все громче и громче.

– Корина, – прошептал я.

Никакой реакции.

– Корина, – повторил я чуть громче и услышал в своем голосе то, чего никогда прежде не слышал: беспомощные пронзительные нотки.

Корина открыла глаза.

– Иди сюда, мой медвежонок, – прошептала она, обвила меня руками и затащила в кровать.


– Сильнее, – шептала она. – Я не развалюсь на части, ты ведь знаешь.

Нет, думал я, ты не развалишься на части, и мы, и все это не развалится на части. Потому что именно этого я и ждал, именно к этому я и готовился. Смерть – единственное, что может все разрушить.

– О Улав, – шептала она. – О Улав.

Лицо ее сияло, она улыбалась, но глаза Корины были наполнены слезами. Ее груди белыми, неимоверно белыми волнами ходили подо мной. И хотя в тот момент она была так близко ко мне, что ближе уже некуда, мне казалось, что я вижу ее так же, как в первый раз, на расстоянии, за окном в доме на другой стороне улицы. И я думал, что человека невозможно увидеть более обнаженным, чем в то время, когда он не знает, что за ним следят и его изучают. Меня она таким никогда не видела. Может, никогда и не увидит. И в тот же миг меня осенило. У меня еще оставались мои листочки, письмо, которое мне никак не удавалось дописать. Если оно попадется на глаза Корине, она может все неправильно истолковать. И все же странно, что сердце мое забилось быстрее из-за такой ерунды. Листочки лежали под подносом со столовыми приборами в ящике кухонного стола, и крайне маловероятно, что кто-то его будет двигать. Но я все равно решил выкинуть эти бумажки при первой возможности.

– Да, так, Улав.

Когда я кончил, из меня словно что-то вырвалось, не знаю что, но поток спермы вымыл это из моего организма. Я лежал на спине и тяжело дышал. Я изменился, только не знал как.

Корина склонилась надо мной и поцеловала в лоб.

– Как ты себя чувствуешь, мой король?

Я ответил, но мокрота в горле мешала мне говорить.

– Что? – рассмеялась она.

Я прокашлялся и повторил:

– Я голодный.

Она засмеялась громче.

– И счастливый, – добавил я.


Корина не переносила рыбу, у нее всегда была аллергия на рыбу, это у нее в роду.

Гастрономы уже были закрыты, но я сказал, что могу заказать ей Большую особую пиццу в китайской пиццерии.

– В китайской пиццерии?

– Китайская кухня и пицца. Отдельно, конечно. Я там обедаю почти каждый день.

Я снова оделся и спустился к телефону-автомату. В квартиру я телефон не провел, не захотел. Я не хотел, чтобы ко мне вела линия, по которой люди могут услышать меня, найти меня, поговорить со мной.

Из будки было видно окно моей квартиры на четвертом этаже. За ним стояла Корина, ее голова была окружена светом, как чертовым нимбом. Она смотрела вниз, на меня. Я помахал, она помахала в ответ.

А потом монетка в одну крону провалилась вниз с металлическим звуком.

– Китайская пиццелия, слусаю.

– Привет, Лин, это Улав. Большую особую с собой.

– Не будете здеся кусать, мистел Улав?

– Не сегодня.

– Питанасать минут.

– Спасибо. И вот еще что. К вам никто не заходил и не спрашивал обо мне?

– Спласивал о вас? Нет.

– Отлично. У вас сейчас не сидит никто из клиентов, с кем вы меня раньше видели? Один с такими странными тонкими усами, как будто нарисованными. Или такой человек в коричневой кожаной куртке с сигаретой за ухом.

– Пасмотлим. Не-е-ет…

В заведении было всего столов десять, поэтому я доверился ему. Ни Брюнхильдсен, ни Пине меня не поджидали. Они не раз бывали там со мной, но они не знали, как часто я хожу в китайскую пиццерию. Хорошо.

Я открыл тяжелую металлическую дверь телефонной будки и посмотрел на свое окно. Она все еще была там.


До китайской пиццерии было пятнадцать минут хода. Пицца уже ждала меня, она была запакована в красную картонную коробку размером со складной столик. Большая особая. Лучшая в Осло. Мне уже хотелось увидеть лицо Корины после того, как она откусит первый кусочек.

– Цао!.. – прокричал Лин, как обычно, когда я выходил из заведения.

Дверь захлопнулась за моей спиной, и я не дослушал его прощальное «какао».

Я быстро зашагал по тротуару и свернул за угол, весь в мыслях о Корине. Наверное, я очень напряженно думал о ней. По крайней мере, только этим можно объяснить тот факт, что я их не увидел, не услышал и даже не подумал о вполне очевидном. Ведь если они поняли, что я постоянный посетитель этого заведения, они также должны были понять, что, возможно, я догадался, что они поняли, и поэтому не подойду к этому месту, не приняв определенных мер предосторожности. Так что они ждали меня не в теплом и светлом помещении, а в темноте на лютом морозе, на котором, готов поклясться, даже молекулы едва шевелились.

Я услышал, как два раза скрипнул снег, но чертова пицца мешала мне, и не успел я выхватить пистолет, как к моему уху уже прижался холодный металл.

– Где она?

Это был Брюнхильдсен. Его узенькие, как карандаши, усы двигались, когда он говорил. С ним вместе был молодой парнишка, показавшийся мне скорее напуганным, чем опасным. На карман куртки ему смело можно было прицепить табличку «ученик», но он, по крайней мере, тщательно меня обыскал. Он отдал мой пистолет Брюнхильдсену. Думаю, у Хоффманна хватило ума отправить на помощь Брюнхильдсену молокососа без режущих предметов. А может быть, у него где-нибудь припрятан нож – оружие сутенеров. Пистолет – оружие наркобизнеса.

– Хоффманн сказал, что ты останешься в живых, если выдашь его жену, – заявил Брюнхильдсен.

Это ложь, но сам я сказал бы то же самое. Я обдумал свои возможности. На улице не было ни машин, ни людей. За исключением плохих парней. К тому же стояла такая тишина, что я услышал слабый звон пружины спускового механизма после взведения курка.

– Ну, – сказал Брюнхильдсен. – А то ведь мы найдем ее и без тебя, ты же знаешь.

Он говорил правду, не блефовал.

– Ладно, – ответил я. – Я забрал ее, чтобы укрепить свои позиции в переговорах. Я не знал, что мальчишка носит фамилию Хоффманн.

– Ничего об этом не знаю, мы должны просто забрать его жену.

– Ну тогда поедем и заберем ее.

Так я сказал.

Глава 13

– Мы должны поехать на метро, – объяснил я. – Слушайте, мадам считает, что я ее защищаю. И это правда. До тех пор, пока я не смогу использовать ее для сделки. Поэтому я сказал ей, что если не приду домой через полчаса, значит случилось что-то очень серьезное и ей надо сваливать. А на машине до моего дома по этим рождественским пробкам добираться минимум три четверти часа.

Брюнхильдсен сверлил меня взглядом.

– Тогда позвони ей и скажи, что ты задерживаешься.

– У меня нет телефона.

– Вот как? Как же тогда вышло, что пицца была готова к твоему приходу, Юхансен?

Я посмотрел на огромную красную картонную коробку. Брюнхильдсен не дурак.

– Телефон-автомат.

Брюнхильдсен провел большим и указательным пальцем по усам с обеих сторон рта, словно пытался вытянуть их в прямые линии. Потом он оглядел улицу, наверное оценивая интенсивность движения. Подумал, что скажет Хоффманн, если дамочка улизнет.

– Большая особая, – произнес парнишка, широко улыбнулся и кивнул на коробку. – Лучшая пицца в городе, так ведь?

– Заткнись, – сказал Брюнхильдсен. Он закончил растягивать усы и принял решение. – Мы поедем на метро. А потом мы позвоним Пине из твоего телефона-автомата и попросим его забрать нас оттуда.

Мы за пять минут дошли до станции метро «Национальный театр». Брюнхильдсен натянул на пистолет рукав пальто.

– Тебе придется самому купить билет, я за тебя платить не собираюсь, – сказал он, когда мы стояли у кассы.

– Билет, который я купил по дороге сюда, действует в течение часа, – соврал я.

– Да, это верно, – ухмыльнулся Брюнхильдсен.

Я, конечно, надеялся на контролеров, на то, что они отведут меня в безопасный полицейский участок.

В метро было многолюдно ровно настолько, насколько я рассчитывал. Усталые рабочие, жующая жвачку молодежь, мужчины и женщины, тепло одетые, везущие полиэтиленовые пакеты с торчащими из них рождественскими подарками. Нам пришлось стоять. Мы устроились в середине вагона, каждый из нас троих ухватился одной рукой за скользкий стальной поручень. Двери закрылись, и окна запотели от дыхания людей. Поезд тронулся.

– Ховсетер. Вот уж не поверил бы, что ты живешь в западном Осло, Юхансен.

– Не верь во все, что ты знаешь, Брюнхильдсен.

– Чего? Хочешь, чтобы я поверил, что вместо того, чтобы купить пиццу в своем Ховсетере, ты поперся в самый центр?

– Это Большая особая, – благоговейно произнес парнишка, глядя на красную коробку, занимавшую слишком много места в переполненном вагоне. – Ее нельзя…

– Заткнись. Значит, ты любишь холодную пиццу, Юхансен?

– Мы ее разогреем.

– Мы? Ты и дамочка Хоффманна? – Брюнхильдсен захихикал своим прерывистым смехом, похожим на удары топора. – Ты прав, Юхансен, человеку не стоит верить во все, что он знает.

Нет, подумал я. Например, не стоит верить, что такой парень, как я, действительно верит, что такой парень, как Хоффманн, позволит ему остаться в живых. И если такой парень, как я, в это не верит, не стоит верить в то, что он не станет предпринимать отчаянных попыток выбраться из печальной истории, в которую угодил. Брови Брюнхильдсена срастались прямо над переносицей.

Я не мог прочесть, что происходит у него в голове, но, думаю, план состоял в том, чтобы застрелить нас с Кориной в моей квартире, вложить пистолет мне в руку и заставить всех поверить, что я убил ее, а потом себя. Свихнувшийся от любви поклонник, классический случай. Лучше, чем утопить наши тела в озере в долине неподалеку от Осло. Если Корина исчезнет, в отношении ее мужа автоматически начнется расследование, а деятельность Хоффманна, с какой стороны ни взгляни, не терпит расследований. Ну, во всяком случае, если бы я был на месте Брюнхильдсена, я бы поступил так. Но Брюнхильдсен не был на моем месте. Брюнхильдсен был человеком, у которого имелся неопытный помощник и пистолет, спрятанный в рукаве пальто. Свободной рукой он некрепко держался за металлический поручень, а ноги его стояли на ширине, которая не позволит ему сохранить равновесие. Я начал обратный отсчет. Я знал каждый стык рельсов, каждое движение, каждую запятую и точку.

– Держи, – сказал я, тыча коробкой пиццы в грудь парнишке, и он машинально взял ее в руки.

– Эй! – Брюнхильдсен попытался перекричать скрежет металла.

Он поднял руку с пистолетом в тот самый момент, когда мы доехали до стыка рельсов. Толчок поезда заставил Брюнхильдсена взмахнуть рукой с пистолетом, чтобы удержать равновесие, и тут я начал двигаться. Я ухватился за поручень обеими руками и изо всех сил рванулся в его сторону. Я метил в то место, где брови срастались над переносицей. Я читал, что человеческая голова весит около четырех с половиной килограммов и что при движении со скоростью семьдесят километров в час она приобретает такую ударную силу, для вычисления которой требуется больше способностей к математике, чем имеется у меня. Когда я откинулся назад, из трещины в носовой перегородке Брюнхильдсена бил маленький слабый фонтан крови. Глаза его закатились, из-под век виднелись только краешки зрачков. Он расставил руки широко в стороны, как пингвин. Я понял, что Брюнхильдсен уже улетел, но, чтобы предотвратить возвращение, я схватил его за руки, то есть одной рукой вцепился в пистолет в его рукаве, как будто собирался потанцевать с ним, с Брюнхильдсеном. А потом я повторил движение, которое в первый раз принесло удовлетворительные результаты. Я сильно дернул его на себя, наклонил голову и нацелил ему в нос. Было слышно, как что-то поддалось, хотя, возможно, и не должно было. Я отпустил его, но не пистолет, и он мешком повалился на пол, а окружающие нас люди расступились в стороны, разинув рты.

Я повернулся и нацелил пистолет на парнишку в тот момент, когда гнусавый, нарочито равнодушный голос из динамика объявил остановку «Майорстуа».

– Моя остановка, – сказал я, не выпуская парнишку из поля зрения, и вынул свой пистолет из кармана Брюнхильдсена.

Глаза парнишки округлились от ужаса, а рот открылся так широко, что в него, как в какую-то извращенную мишень, так и подмывало выстрелить. Как знать, может быть, через несколько лет он придет за мной с солидным опытом и солидным оружием. Несколько лет? Эта молодежь усваивает все, что нужно, за три-четыре месяца.

Мы замедляли ход на подъезде к станции. Я пятился к дверям вагона. Внезапно в нем стало довольно свободно, люди сгрудились у стен и смотрели на нас. Ребенок бормотал что-то своей матери, а в остальном в вагоне стояла тишина. Поезд остановился, и двери открылись. Я сделал еще шаг назад и остановился в дверях. Если позади меня и были люди, желавшие войти в вагон, они благоразумно решили воспользоваться другими дверьми.

– Давай, – сказал я.

Парнишка не реагировал.

– Давай, – повторил я более четко.

Парнишка моргал, ничего не понимая.

– Пиццу.

Он сделал шаг вперед, апатично, как лунатик, и протянул мне красную коробку. Пятясь, я вышел на платформу. Я стоял там, целясь из пистолета в парнишку, чтобы он понял, что это только моя остановка. Я бросил взгляд на Брюнхильдсена. Он лежал на полу, одно плечо у него подергивалось, как будто электрический импульс в чем-то поврежденном, что отказывается умирать.

Двери закрылись.

Парнишка пялился на меня из-за грязного, в соляных пятнах, окна вагона. Поезд отправился в сторону Ховсетера и окрестностей.

– Чао-какао, – прошептал я, опуская пистолет.

Я быстро зашагал домой по темным улицам, прислушиваясь к полицейским сиренам. Услышав их, я поставил коробку с пиццей на ступеньки закрытого книжного магазина и пошел в сторону станции метро. Когда синие мигалки проехали мимо, я развернулся и быстро двинулся в обратную сторону. Коробка стояла нетронутой на ступеньках магазина. Мне уже не терпелось, как я и говорил, увидеть лицо Корины, когда она откусит первый кусочек.

Глава 14

– Ты не спрашивал, – раздался в темноте ее голос.

– Да, – сказал я.

– Почему?

– Не такой уж я мастер задавать вопросы.

– Ну тебе же должно быть интересно. Отец и сын…

– Надеюсь, ты расскажешь все, что хочешь, когда захочешь.

Кровать заскрипела, и Корина повернулась ко мне.

– А что, если я никогда ничего не расскажу?

– Значит, я ничего не узнаю.

– Я не понимаю тебя, Улав. Почему ты решил спасти меня? Меня? Ты, такой хороший, меня, такую жалкую?

– Ты не жалкая.

– Что ты об этом знаешь? Ты даже ни о чем меня не спросил, ничего не выяснил.

– Я знаю, что сейчас ты здесь, со мной. Но это временно.

– А потом? Скажи, что ты доберешься до Даниэля раньше, чем он до тебя. Скажи, что мы уедем в Париж. Скажи, что мы так или иначе наскребем денег на жизнь. И все равно тебе будет любопытно, кто она, женщина, которая смогла стать любовницей собственного пасынка. Потому что такой женщине нельзя полностью доверять, верно? Такой талант к предательству…

– Корина, – сказал я и потянулся за сигаретами, – если тебя мучает вопрос, что мне будет любопытно, а что – нет, ты можешь мне все рассказать. Я просто считаю, что ты должна решить сама.

Она легко укусила меня за предплечье.

– Ты боишься того, что я могу рассказать, да? Ты боишься, что я расскажу тебе, что я совсем не такой человек, какого ты хотел бы во мне видеть?

Я вынул сигарету, но не мог найти зажигалку.

– Послушай. Я – человек, который сделал своим хлебом насущным убийство других людей. И я согласен, что образ жизни людей может быть разным, как и движущая сила их поступков.

– Я тебе не верю.

– Что?

– Я тебе не верю, я думаю, ты просто пытаешься кое-что скрыть.

– Скрыть что?

Я услышал, как она сглотнула.

– Что ты меня любишь.

Я повернулся к ней.

Лунный свет из окна отражался в ее влажных глазах.

– Ты меня любишь, дурачок.

Она несильно ударила меня по плечу, повторяя: «Ты любишь меня, дурачок, ты любишь меня, дурачок», и по ее щекам потекли слезы.

Я прижал ее к себе, и мое плечо сначала потеплело, а потом похолодело от ее слез. Теперь я видел зажигалку. Она лежала на пустой красной коробке из-под пиццы. Если я раньше и сомневался, то теперь знал наверняка. Ей нравилась Большая особая. И я ей нравился.

Глава 15

Вечер накануне Рождества.

Снова похолодало, но на этот раз погода была мягкой.

Я позвонил в туристическое бюро из телефонной будки на углу, где мне сообщили стоимость авиабилетов в Париж. Я пообещал перезвонить и набрал номер Рыбака.

Без всяких вступлений я сказал ему, что хочу получить деньги за устранение Хоффманна.

– Мы говорим по открытой линии, Улав.

– Тебя не прослушивают, – сказал я.

– Что тебе об этом известно?

– Хоффманн платит одному парню в Телефонной компании, у которого есть список прослушиваемых телефонов. Никого из вас в списке нет.

– Я помогаю тебе решить твою проблему, Улав. Но почему я должен платить за это?

– Если Хоффманна не станет, ты сможешь много заработать, поэтому для тебя это все равно мелочь.

Наступила пауза, но длилась она не долго.

– Сколько?

– Сорок тысяч.

– Хорошо.

– Наличкой, заберу завтра утром в магазине.

– Хорошо.

– И еще. Я не буду рисковать и не приду в магазин сегодня вечером, люди Хоффманна у меня на хвосте. Пусть машина подберет меня за стадионом «Бишлетт» в семь.

– Хорошо.

– Вы достали гробы и машину?

Рыбак не ответил.

– Прости, – сказал я. – Я привык все делать сам.

– Если у тебя больше ничего…

Мы положили трубки. Я стоял и смотрел на телефонный аппарат. Рыбак без всяких колебаний согласился на сорок тысяч. Я бы обрадовался и пятнадцати. Неужели он, крохобор, этого не понял? Не может быть. Этого просто не может быть. Я продал себя задешево. Я должен был попросить шестьдесят. Может, восемьдесят. Но теперь уже слишком поздно, надо радоваться, что я хотя бы один раз сумел изменить условия сделки.


Обычно, когда до операции остается больше одного дня, я нервничаю. А потом я начинаю обратный отсчет и становлюсь все спокойнее и спокойнее.

В этот раз все было так же.

Я заскочил в туристическое бюро и забронировал билеты в Париж. Там же мне порекомендовали один пансион на Монмартре: недорогой, но уютный и романтичный, по словам женщины за стойкой.

– И прекрасно, – произнес я.

– Подарок на Рождество?

Женщина улыбалась, делая заказ на фамилию, очень похожую на мою, но не до конца. Сейчас пока рано, исправим ее прямо перед отъездом. Имя женщины было написано на значке, прикрепленном к зеленому жакету, который наверняка являлся униформой сотрудников бюро. Она была сильно накрашена, на ее зубах виднелись табачные пятна, кожа покрыта загаром. Наверное, сотрудникам бюро дают бесплатные путевки на юг.

Я вышел на улицу, посмотрел направо и налево. Скорее бы стемнело.

По дороге домой я обнаружил, что шагаю и передразниваю Марию:

– Это. Все.


К пяти часам я упаковал два чемодана.

– Можем купить все, что тебе потребуется, в Париже, – сказал я Корине, которая нервничала значительно сильнее, чем я.


К шести часам я разобрал, почистил, смазал и собрал пистолет. Заполнил магазин. Принял душ и переоделся. Я тщательно продумал все, что должно произойти. Отметил, что ни в коем случае не должен поворачиваться спиной к Кляйну. Я надел черный костюм и сел в кресло. Я потел. Корина мерзла.

– Удачи, – произнесла она.

– Спасибо, – сказал я, поднялся и вышел.

Глава 16

Я переступал ногами, стоя в темноте за старым конькобежно-футбольным стадионом.

По сообщению газеты «Афтенпостен», сегодня ночью и в ближайшие дни ожидался сильный мороз, и температурный рекорд теперь наверняка падет.

Черный грузовик плавно остановился у края тротуара ровно в семь часов. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Я принял это за хороший знак.

Я открыл дверь в кузов и запрыгнул внутрь. Кляйн и Датчанин сидели каждый на белом гробу. Оба они были в черных костюмах, белых рубашках и галстуках, как я и просил. Датчанин весело поприветствовал меня, произнося слова на своем языке так, словно в горле у него застряла картофелина, Кляйн только взглянул исподлобья. Я уселся на третий гроб и постучал в окошко водиле. Сегодня вечером за рулем был тот паренек, что встречал меня в рыбном магазине.

Дорога в церковь Рис пролегала через тихие районы вилл. Я этого не видел, но я это знал. Я принюхался. Рыбак что, решил использовать один из собственных грузовиков для перевозки рыбы? В таком случае я надеялся, что для своего же блага он повесил на него фальшивые номера.

– Откуда машина? – спросил я.

– Была припаркована в Экеберге, – ответил Датчанин. – Рыбак велел найти что-нибудь похожее на катафалк. – Он громко рассмеялся. – Похожее на катафалк!

Я не стал задавать дальнейших вопросов, например почему здесь пахнет рыбой. Я только что понял, что пахнет от них. Я вспомнил, что и сам пропах рыбой во время визита в служебное помещение магазина.

– Как ощущения? – внезапно спросил Кляйн. – Тебе же предстоит убрать собственного босса.

Я понимал, что чем меньше буду разговаривать с Кляйном, тем лучше.

– Не знаю.

– Конечно знаешь. Рассказывай.

– Отвяжись.

– Нет.

По Кляйну было видно, что сдаваться он не собирается.

– Во-первых, Хоффманн не мой босс. Во-вторых, я ничего не чувствую.

– Конечно он твой босс! – Его голос тихо зазвенел от ярости.

– Как скажешь.

– Почему это он вдруг не твой босс?

– Не важно.

– Ну давай, чувак. Сегодня вечером мы будем спасать твою задницу, почему бы не уступить нам… – он показал расстояние, раздвинув большой и указательный палец, – совсем чуть-чуть?

Грузовик круто повернул, и мы заскользили по гладким крышкам гробов.

– Хоффманн платит мне поштучно, – сказал я. – И поэтому он – клиент. А помимо этого…

– Клиент? – повторил Кляйн. – А Мао был штукой?

– Если Мао был одним из тех, кого я устранил, то да, тогда он был штукой. Крайне сожалею, если ты был привязан к этому человеку.

– Привя… – брызгая слюной, начал Кляйн, но скис, остановился и тяжело задышал. – Как думаешь, сколько ты сам проживешь, убийца?

– Сегодня вечером штука – это Хоффманн, – сказал я. – Предлагаю сосредоточиться на этом.

– А после того как он будет устранен, – произнес Кляйн, – штукой станет другой.

Он смотрел на меня, даже не пытаясь скрыть ненависть.

– Поскольку вполне очевидно, что ты любишь ходить под боссами, – сказал я, – я должен напомнить тебе о полученных от Рыбака приказах.

Кляйн собрался было поднять свой жуткий обрез, но Датчанин опустил руку ему на плечо:

– Расслабься, Кляйн.

Грузовик снижал скорость. Водила сказал в окно:

– Пора ложиться в кроватки вампиров, ребята!

Мы подняли крышки своих гробов, по форме напоминавшие бриллианты, и залезли внутрь. Я подождал, пока Кляйн не закроет крышку своего гроба, и лишь потом закрыл свою. Изнутри крышка крепилась двумя винтами, которые надо было закрутить всего на пару оборотов, только чтобы крышка держалась на месте и чтобы ее легко можно было открыть, когда наступит момент. Я больше не нервничал. Но коленки тряслись. Удивительно.

Мы остановились, и с улицы донеслись звуки открывающихся дверей и голоса.

– Спасибо, что позволили нам воспользоваться подвалом, – сказал водила.

– Да не за что.

– Мне пообещали помочь отнести их вниз.

– Да уж, покойнички тебе вряд ли помогут.

Залихватский смех. Наверное, нас встретил один из могильщиков. Открылись дверцы грузовика. Я лежал ближе всех к выходу. Я почувствовал, как меня подняли. Я лежал тихо-тихо. Мы просверлили отверстия для воздуха снизу и сбоку, и, когда меня внесли в помещение, темноту гроба прорезали лучики света.

– Значит, это и есть семья, погибшая на Тронхеймсвейен?

– Да.

– Читал в газетах, да, настоящая трагедия. Их похоронят где-то на севере?

– Да.

Я понял, что меня несут вниз, мое тело скользнуло вниз, и я уперся головой в стенку гроба. Черт, а я считал, что покойников всегда носят вперед ногами.

– Не успели увезти их до Рождества?

– Их похоронят в Нарвике, а туда два дня пути.

Мелкие шаркающие шажки. Они были на узкой каменной лестнице. Я хорошо ее помнил.

– А почему не отправите их самолетом?

– Родственники считают, что это слишком дорого, – сказал водила.

Он неплохо справлялся. Я сказал ему, что, если возникнет слишком много вопросов, он должен ответить, что совсем недавно начал работать в похоронном бюро.

– Значит, родственники захотели, чтобы они подождали в церкви?

– Да. Рождество и все такое.

Поверхность выровнялась.

– Да-да. Их можно понять. Да, место есть, как видишь. Здесь только один гроб, его завтра похоронят. Ага, он открыт, скоро придет семья на него посмотреть. Можем поставить этот вот сюда, на скамейку.

– Можем поставить его прямо на пол.

– Хочешь оставить гроб прямо на бетонном полу?

– Да.

Они остановились в сомнениях.

– Как пожелаешь.

Меня поставили. Я услышал скрип прямо у головы и удаляющиеся шаги.

Я был один. Я выглянул в одну из дыр. Не совсем один. Наедине с трупом. Одна штука. Мой труп.

В прошлый раз я тоже был здесь один. Мама казалась такой маленькой в гробу. Скрюченной. Может быть, душа занимала в ее теле больше места, чем в телах других людей. Пришла ее семья, с которой я раньше не был знаком. Когда моя мама связалась с папой, ее родители оборвали с ней связь. Тот факт, что член семьи вышел замуж за преступника, не смогли вынести ни мои дедушка с бабушкой, ни дяди, ни тети. Их успокаивало лишь то, что мама переехала вместе с мужем в восточную часть города. С глаз долой, из сердца вон. Но теперь я был на глазах, предстал пред ясным взором дедушки и бабушки, дядей и теть, о которых раньше мама рассказывала, только когда была пьяна или под кайфом. Первое слово, которое я услышал от своего родственника, не считая мамы и отца, было «соболезную». Около двадцати соболезнований в церкви в западной части Осло, недалеко от места, где она выросла. А потом я уехал на мою сторону реки и больше никого из них не видел.

Я проверил, хорошо ли прикручены винты.

Принесли второй гроб.

Снова звук удаляющихся шагов. Я посмотрел на часы. Полвосьмого.

Появился третий гроб.

Водила и могильщик ушли по лестнице, болтая о рождественской еде.

До сих пор все шло по плану.

Конечно, священник не мог отказать, когда я позвонил и от имени семьи из Нарвика попросил разрешения подержать трех жертв автокатастрофы в подвале церкви до конца Рождества. Мы были на месте, и, надеюсь, через полчаса Хоффманн тоже будет здесь. Мы могли надеяться, что он оставит телохранителей на улице. В любом случае не будет преувеличением сказать, что фактор неожиданности на нашей стороне.

Фосфор в моих часах переливался и светился в темноте.

Без десяти.

Ровно восемь.

Пять минут девятого.

Мне в голову пришла одна мысль. Листочки. Письмо. Оно по-прежнему лежало в ящике кухонного стола. Почему я его не выбросил? Просто забыл? И почему я спрашиваю себя об этом, а не о том, что будет, если его найдет Корина? Хотел ли я, чтобы она его нашла? Кто бы ответил мне на эти вопросы.

Послышался звук подъезжающих машин и стук дверей.

Шаги на лестнице.

Они здесь.

– Он кажется таким спокойным, – произнес приглушенный женский голос.

– Каким красивым его сделали, – шмыгнула носом пожилая, судя по голосу, женщина.

Мужской голос:

– Я оставил ключи от машины в замке зажигания, думаю, мне лучше…

– Ты никуда не пойдешь, Эрик, – сказала молодая женщина. – Господи, какой же ты трус.

– Но, дорогая, машина…

– Она стоит на кладбище, Эрик! Как ты думаешь, что здесь может случиться?

Я выглянул в дырку.

Я надеялся, что Даниэль Хоффманн придет один, но прибывших было четверо, и все они стояли с одной стороны гроба лицом ко мне. Лысеющий мужчина, ровесник Даниэля, не похожий на него. Может быть, зять. Скорее всего, зять, потому что рядом с ним стояла женщина лет тридцати и девочка лет десяти-двенадцати. Младшая сестра и племянница. Если сходство у кого-то и прослеживалось, то у пожилой седой дамы. Она была как две капли воды похожа на Даниэля. Старшая сестра? Молодая мать?

Но Даниэля Хоффманна не было.

Я уверил себя, что он приедет на своей машине и что было бы странно, если бы вся семья явилась одновременно.

Подтверждение своей уверенности я получил, когда зять с лавровым венчиком волос на голове посмотрел на часы.

– Беньямин должен был унаследовать дело своего отца, – хлюпала пожилая дама. – Что теперь будет делать Даниэль?

– Мама! – предостерегающе произнесла молодая женщина.

– О, не надо делать вид, будто Эрик не знает.

Эрик пожал плечами и стал перекатываться с пяток на носки и обратно:

– Да, я знаю, чем занимается Даниэль.

– Значит, ты знаешь, что он очень болен.

– Да, Элисе говорила что-то насчет этого. Но мы не очень часто общаемся с Даниэлем. И с этой… э…

– Кориной, – резко произнесла Элисе.

– Может быть, настала пора встречаться с ним почаще, – сказала старуха.

– Мама!

– Я просто хочу сказать, мы не знаем, сколько еще времени Даниэль пробудет с нами.

– Мы не желаем иметь ничего общего с делами Даниэля, мама. Посмотри, что случилось с Беньямином.

– Тихо!

Шаги на лестнице.

В помещение вошли двое.

Один из них обнял старую даму и молча кивнул младшей сестре и зятю.

Даниэль Хоффманн. А вместе с ним Пине, в кои-то веки молчащий.

Они встали между нами и гробом, спиной ко мне. Великолепно. Если мне кажется, что клиент, которого мне предстоит устранить, вооружен, я готов проделать большой кружной путь, чтобы оказаться в той позиции, когда смогу произвести выстрел ему в спину.

Я сжал в руках рукоять пистолета.

Я ждал.

Ждал мужчину в шапке из медвежьего меха.

Его не было.

Стоит на посту снаружи церкви.

Для начала это облегчит нашу задачу, но потом у нас может возникнуть потенциальная проблема.

Сигнал, о котором мы условились с Датчанином и Кляйном, прост: я должен закричать.

И во всем свете не существовало ни одной логической причины, почему бы не сделать этого прямо сейчас. Но все же мне казалось, что надо дождаться правильного момента, одной определенной секунды, зажатой между всеми другими секундами. Как было в случае с лыжной палкой и моим отцом. Как в книге, где писатель решает, когда произойдет событие, и ты знаешь, что это событие произойдет, потому что писатель уже сказал, что оно произойдет, но неизвестно, когда именно. Потому что в повествовании надо уметь выбрать правильный момент, и тебе постоянно приходится выжидать еще немного, ведь события должны происходить в правильном порядке. Я закрыл глаза и услышал обратный отсчет, взведенную пружину, каплю, еще не сорвавшуюся с кончика сосульки.

И вот этот миг настал.

Я закричал и толкнул крышку гроба.

Глава 17

Было светло. Светло и хорошо. Мама сказала, что у меня высокая температура, что врач, приходивший ко мне, велел полежать несколько дней в кровати и пить много воды, хотя болен я не опасно. Вот тогда я и понял, что она обеспокоена. Но сам я не боялся, мне было хорошо. Даже когда я закрывал глаза, было светло, свет проникал через веки и становился красным и теплым. Меня положили в мамину большую кровать, и мне казалось, что в ее комнате происходит смена времен года. Мягкая весна сменилась жарким летом, когда пот летним дождем полился у меня со лба, а простыня прилипла к бедрам, и наконец пришла прохладная осень, очищающая воздух и сознание. А потом снова наступала зима, и зуб не зуб не попадал, и я подолгу не мог понять, где сон, где мечты, а где реальность.

Мама сходила в библиотеку и принесла мне книгу «Отверженные» Виктора Гюго. «Сокращенный вариант», значилось на обложке под оригинальной иллюстрацией Эмиля Байара, изображавшей Козетту маленькой девочкой.

Я читал и впадал в забытье. Впадал в забытье и читал. Добавлял и исключал. Я уже не мог сказать наверняка, что написал писатель, а что досочинил я сам.

Я поверил в ту историю, только не верил, что Виктор Гюго правдиво ее записал.

Я не верил, что Жан Вальжан украл хлеб и из-за этого попал в тюрьму. Я подозревал, что Виктор Гюго решил не рисковать хорошим отношением читателей к главному герою и не стал рассказывать правду. А она заключалась в том, что Жан Вальжан кого-то убил. Он был убийцей. Жан Вальжан был хорошим человеком, и значит тот, кого он убил, наверняка заслуживал смерти. Да, вот как все было. Жан Вальжан убил человека, который совершил ошибку и должен был за нее заплатить. История с кражей хлеба меня раздражала. И я переписал повествование. Я улучшил его.

Итак: Жан Вальжан был опасным убийцей, которого разыскивали по всей Франции. Он был влюблен в несчастную проститутку Фантину. Так сильно влюблен, что был готов на все ради нее. Все, что он для нее сделал, он сделал из-за влюбленности, из-за безумия, из-за поклонения, а не из-за желания спасти свою вечную душу или из-за любви к человечеству. Он покорился красоте. Да, вот как он поступил. Покорился и повиновался красоте изгнанной, больной, умирающей проститутки с выпавшими зубами и волосами. Он видел красоту там, где для других она была скрыта, и поэтому красота принадлежала только ему. А он – ей.

Температура начала падать лишь спустя десять суток, но мне они показались одним днем, и, когда я вернулся в реальность, мама сидела на краешке кровати, поглаживала меня по лбу, плакала и рассказывала, как близок я был к концу.

Я сказал ей, что побывал в месте, куда хотел бы вернуться.

– Нет, не говори так, милый Улав!

Я прочитал ее мысли. У нее было место, куда ей всегда хотелось возвращаться, куда она уплывала, как записка в бутылке.

– Но я не хочу умирать, мама, я просто хочу сочинять.

Глава 18

Я стоял на коленях, сжимая пистолет обеими руками.

Пине и Хоффманн поворачивались ко мне как в замедленной съемке.

Я выстрелил в спину Пине, придав ускорение его пируэту. Два выстрела. Из коричневой куртки полетели белые перья и закружились в воздухе, как снежинки. Он успел выхватить пистолет из рукава куртки и выстрелил, так и не подняв руку. Пули попали в пол и стены, отрикошетили и со свистом залетали по каменному помещению. Кляйн отбросил крышку соседнего с моим гроба, но остался лежать. Наверное, ему не понравилась бушевавшая гроза. Датчанин вскочил и стал целиться в Хоффманна, но его гроб поставили так, что я находился у него на линии огня. Я попятился и одновременно тоже нацелил свой пистолет на Хоффманна, но он оказался на удивление быстрым. Хоффманн перевалился через гроб прямо на девочку и, падая, увлек ее за собой на пол, к стене, за спину остальных членов семьи, стоявших разинув рты, как соляные столбы.

Пине лежал под столом, на котором находился гроб с телом Беньямина Хоффманна. В неподвижной руке он по-прежнему держал пистолет, похожий на масляный щуп, над которым он утратил контроль. Пистолет крутился и пускал пули в разные стороны. Кровь и костный мозг на бетоне. «Глок». Масса пуль. Как скоро кого-нибудь заденет – вопрос времени. Я всадил в Пине еще одну пулю, толкнул гроб Кляйна и снова нацелил оружие на Хоффманна. Взял его на мушку. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, с девочкой на руках. Он прижимал ее к себе, обхватив одной рукой за слабую грудь. В другой руке он держал пистолет и прижимал его к виску девочки. Она не издавала ни звука, только не мигая смотрела на меня карими глазами.

– Эрик… – раздался голос его сестры. Она смотрела на брата, но обращалась к мужу.

И муж с челочкой в форме инь-ян наконец среагировал. Он сделал нетвердый шаг в сторону своего шурина.

– Не подходи ближе, Эрик, – сказал Даниэль. – Эти люди пришли не за вами.

Но Эрик не остановился, он неуверенно шагал вперед, как зомби.

– Твою мать! – орал Датчанин, тряся и дергая пистолет.

Заело. Пуля застряла где-то в механизме. Любитель хренов.

– Эрик! – повторил Даниэль, направляя пистолет на зятя.

Отец протянул руки к дочери и смочил языком губы.

– Бертина…

Даниэль выстрелил. Спина его шурина согнулась, наверное, пуля попала в живот.

– Убирайтесь отсюда, а не то застрелю девчонку! – заорал Даниэль Хоффманн.

Я услышал рядом с собой тяжелое дыхание. Кляйн встал на ноги и поднял перед собой обрезанный дробовик, направив его на Хоффманна, но между ними находился стол с гробом Хоффманна-младшего, и, чтобы произвести выстрел, Кляйну пришлось сделать шаг по направлению к объекту.

– Пошли вон, я ее застрелю! – фальцетом завизжал Даниэль Хоффманн.

Ствол обреза был направлен вниз под углом около сорока пяти градусов, а Кляйн откинулся назад, как будто боялся, что дробовик взорвется прямо у него перед лицом.

– Нет, – сказал я. – Не надо, Кляйн!

Я увидел, что он начал мигать, как человек, ожидающий, что вот-вот должен раздаться грохот, только неизвестно, в какой именно миг.

– Сэр! – закричал я и попытался поймать взгляд Хоффманна. – Сэр! Уберите девочку, будьте так добры!

Хоффманн уставился на меня, будто спрашивая, действительно ли я принимаю его за идиота.

Черт, все должно было быть не так. Мне удалось сделать шаг в сторону Кляйна.

Грохот от выстрела из обреза оглушил меня. К потолку поднялось облачко дыма. Короткий ствол, большая зона поражения.

Белая блузка девочки покрылась красными крапинками, одна сторона ее шеи была порвана, а лицо Даниэля Хоффманна, казалось, объяло пламя. Но оба они были живы. Пистолет Хоффманна стал опускаться к бетонному полу, и в это время Кляйн перевесился через гроб и вытянул руку с обрезом так, что ствол оказался на плече у девочки, а конец его уперся в нос Хоффманну, который отчаянно пытался спрятаться за ее спиной.

Кляйн выстрелил еще раз. Выстрел вмял лицо Хоффманна в его голову.

Кляйн повернулся ко мне с выражением безумия и возбуждения на лице:

– Одна штука! Получил одну штуку, мудила?

Я был готов выстрелить Кляйну в голову, если он направит на меня свой обрез, хотя и знал, что в нем находится только два пустых патрона. Я бросил взгляд на Хоффманна. Голова его казалась вдавленной внутрь, как упавшее яблоко, прогнившее изнутри. Он был устранен. И что? Он по-любому должен был умереть. Мы все по-любому умрем. Но я, во всяком случае, его пережил.

Я схватил девочку, стащил с шеи Хоффманна кашемировый шарф и замотал вокруг шеи ребенка, из которой хлестала кровь. Девочка продолжала смотреть на меня глазами, состоявшими из одних увеличившихся зрачков. Она не произнесла ни слова. Я послал Датчанина на лестницу проследить, чтобы никто не спустился, а сам велел бабушке зажать рукой дыру на шее внучки, чтобы остановить сильное кровотечение. Я заметил, что Кляйн вставил два новых патрона в свой адский инструмент. Я не выпускал пистолета из рук.

Сестра Хоффманна стояла на коленях рядом со своим мужем, который тихо и монотонно стонал, сжимая руками живот. Кислота из желудка в ране – это очень больно, как я слышал, но я считал, что он выживет. А вот девочка… Черт. Она же ничего никому не сделала!

– Что дальше? – спросил Датчанин.

– Затаимся и будем ждать, – ответил я.

Кляйн фыркнул:

– Чего ждать? Легавых?

– Ждать звука заводящегося двигателя и отъезжающей машины, – сказал я.

Я помнил спокойный сосредоточенный взгляд из-под медвежьей шапки и надеялся, что оставшийся на улице не станет проявлять слишком большое служебное рвение.

– Могильщик…

– Заткнись!

Кляйн уставился на меня. Ствол обреза слегка приподнялся. Но как только он заметил, куда нацелен мой пистолет, ствол снова опустился вниз. И Кляйн заткнулся.

Но вот кое-кто не заткнулся. Из-под стола донеслись слова:

– Черт, черт, черт, твою ж мать…

Какое-то время я думал, что этот человек мертв, лишь челюсти его никак не могут остановиться, как тело змеи, разрубленной посередине: я читал, что ее половинки могут двигаться еще целые сутки.

– Черт вас всех подери, твою мать, блин, твою мать!

Я присел на корточки рядом с ним.

Вопрос, откуда у Пине появилась кличка[3], мог бы стать предметом дискуссии. Некоторые считали, что он получил кличку, потому что знал, в какое именно место надо бить девушек, если они не выполняли свою работу: в место, удар в которое причинит боль, но не увечье и шрамы на котором не слишком попортят товар. Другие считали, что это от английского слова «pine», сосна, потому что у него очень длинные ноги. Сейчас же казалось, что тайну клички Пине унесет с собой в могилу.

– О черт, хрень кака-а-а-а-ая! Блин, Улав, знаешь, как больно.

– Судя по всему, ты будешь мучиться недолго, Пине.

– Нет? Черт. Сигаретку дашь?

Я вынул сигарету у него из-за уха и вставил в дрожащие губы. Сигарета прыгала вверх-вниз, но ему удалось удержать ее.

– Ог-ог-огонь? – простучал он зубами.

– Прости, я бросил.

– Умный м-мужик. Пр-пр-проживешь дольше.

– Гарантии нет.

– Нет, ясный пень. Ты м-м-можешь завтра упасть на улице п-под колеса автомобиля.

Я кивнул:

– Кто снаружи?

– У тебя лоб вс-вспотел вроде, Улав. Жарко или стресс?

– Отвечай.

– И что мне будет за эту и-и-информацию, а?

– Десять миллионов крон, не облагаемых налогом. Или огонь для сигареты. Тебе выбирать.

Пине рассмеялся, потом закашлялся:

– Только русский. Но думаю, он хорош. Профессиональный военный или вроде того. Не знаю, он не очень разговорчив, бедняга.

– Вооружен?

– Да, еще бы.

– Что это значит? Автоматом каким-нибудь?

– Так как насчет спички?

– Это подождет, Пине.

– Немного сострадания в последний миг, Улав. – Он харкнул кровью на мою белую рубашку. – Тогда будешь лучше спать, это точно.

– И ты стал лучше спать, когда заставил глухонемую девушку работать проституткой, чтобы вернуть долг своего парня?

Пине моргал. Его взгляд был настолько ясен, как будто он испытал большое облегчение.

– А, та девушка, – тихо произнес он.

– Да, та девушка, – сказал я.

– Но ты неправильно по-по-понял ситуацию, Улав.

– Вот как?

– Да. Это она пришла ко мне. Это она захотела выплатить его долг.

– Она?

Пине кивнул. Казалось, он почти полностью пришел в себя.

– На самом деле я отказал ей. Я хочу сказать, она ведь не красавица, да и кто захочет платить за девчонку, которая не слышит, чего ты от нее хочешь? Я согласился только потому, что она настаивала. Но это же понятно: раз уж она решила взять на себя долг, значит он ее. Или не так?

Я не ответил. У меня не было ответа. Черт. Кто-то сочинил историю, а ведь моя была намного лучше.

– Датчанин! – крикнул я по направлению к лестнице. – У тебя есть огонь?

Не сводя глаз с лестницы, он переложил пистолет в левую руку, а правой рукой достал зажигалку. Мы, люди, рабы привычек. Он бросил ее мне. Я поймал ее в воздухе. Грубый чиркающий звук. Я поднес желтое пламя к сигарете и подождал, когда оно втянется в табак, но оно не колыхалось. Я подождал немного, потом поднял большой палец, зажигалка отключилась, пламя исчезло.

Я огляделся. Кровь и стоны. Каждый был занят своим делом. Кроме Кляйна, который был занят моим. Я поймал его взгляд.

– Ты пойдешь первым, – сказал я.

– Чего?

– Ты первым пойдешь вверх по лестнице.

– С чего это?

– А какого ответа ты ждешь? Потому что у тебя обрез?

– Можешь его взять.

– Не поэтому. А потому что я сказал, что ты пойдешь первым. Я не хочу, чтобы ты находился позади меня.

– Какого черта. Ты что, мне не доверяешь?

– Я тебе доверяю, и поэтому ты пойдешь первым. – Я даже не пытался сделать вид, что направляю пистолет не на него. – Датчанин! Подвинься, Кляйн выходит.

Кляйн долго не отводил от меня глаз.

– Я тебе это припомню, Юхансен.

Он сбросил обувь, быстро вышел на лестницу и, пригнувшись, стал в полутьме пробираться вверх по каменным ступенькам.

Мы смотрели ему вслед. Мы увидели, как он остановился и резким движением выпрямился, и его голова на мгновение высунулась над последней ступенькой лестницы и снова опустилась. Он точно никого не увидел, потому что выпрямился и стал подниматься выше, держа обрез двумя руками на уровне груди, как какой-нибудь гитарист из Армии спасения. Он остановился на последней ступени лестницы, повернулся к нам и подал знак подниматься.

Я остановил Датчанина.

– Погоди немного, – прошептал я и сосчитал до двух.

Звук выстрела раздался на полутора.

Пуля попала в Кляйна и подбросила его над краем лестницы.

Он упал на середину лестницы и поехал к нам. Он был таким мертвым, что ни один мускул его тела не был напряжен, он стекал вниз благодаря силе притяжения, как дрожащий кусок свежей говяжьей вырезки.

– Это ж надо… – прошептал Датчанин, глядя на труп у своих ног.

– Эй! – крикнул я. Мой возглас заметался от стенки к стенке, как будто на него ответили. – Your boss is dead! Job is over! Go back to Russia! No one is gonna pay for any more work here today![4]

Я подождал. Потом прошептал Датчанину, чтобы он поискал ключи от машины Пине. Он принес их, и я забросил связку на самый верх лестницы, так что они скрылись из виду.

– We are not coming out until we hear the car leaving![5] – прокричал я.

Я ждал.

Тогда раздался ответ на ломаном английском:

– I don’t know boss is dead. Maybe prisoner. Give me boss, I will leave and you will live[6].

– He is very dead! Come down and see![7]

– Ha ha. I want my boss come with me[8].

Я посмотрел на Датчанина.

– Что дальше? – прошептал он, как будто эта фразочка стала у нас чертовым припевом.

– Мы отрежем голову, – сказал я.

– Что?

– Пойди и отрежь голову Хоффманна. У Пине есть нож с зазубринами.

– Э-э… А какого Хоффманна?

Он что, спятил?

– Даниэля. Его голова – наш проходной билет, понял?

Я видел, что он не понял. Но он сделал то, что я велел.

Я стоял в дверях, следил за лестницей и слушал тихий разговор в помещении за моей спиной. Можно подумать, все успокоилось. Я решил попытаться понять, о чем я думаю. Как обычно в стрессовых ситуациях, в голову лезли какие-то безумные и бесполезные вещи. Как, например, наблюдение, что при съезде вниз по лестнице пиджак Кляйна так вывернулся, что на подкладке показалась бирка фирмы по прокату костюмов. Теперь в пиджаке было столько дыр, что его, скорее всего, не примут обратно. Или что, во всяком случае, у Хоффманна, Пине и Кляйна не будет проблем с логистикой: они уже в церкви и для каждого из них здесь имеется свободный гроб. Что мне дали места в самолете перед крылом, место у окна предназначалось Корине, чтобы она могла увидеть Париж, когда самолет будет садиться. Ну и еще пара полезных мыслей. Что сейчас делает парень с нашей машиной? По-прежнему ждет нас на дороге, ведущей к церкви? Если он слышал выстрелы, то понял, что последние были произведены из автоматического оружия, которого не было в нашем арсенале. Если последние выстрелы, которые ты услышал, произведены врагом, это всегда плохо. Ему были отданы четкие распоряжения, но сумеет ли он сохранить голову холодной? Слышал ли еще кто-нибудь выстрелы? Где сейчас находился могильщик? Наша работа заняла очень много времени, – сколько времени осталось до того, как нам придется убираться отсюда?

Датчанин подошел к выходу на лестницу. Он был бледным. Но все же не таким бледным, как кожа у краешка волос головы, болтавшейся у него в руке. Я убедился, что это правильный Хоффманн, и велел Датчанину забросить голову на верх лестницы.

Датчанин намотал волосы головы на руку, разбежался, махнул рукой вдоль туловища, как при игре в боулинг, и бросил. Голова с развевающимися волосами взлетела вверх, но под очень острым углом, и поэтому, ударившись о потолок, свалилась обратно на ступеньки и, подпрыгивая, прикатилась вниз. При этом она издавала странные щелчки, похожие на звук трескающейся скорлупы сваренного вкрутую яйца.

– Надо просто прицелиться получше, – пробормотал Датчанин, снова схватил голову, поставил ноги вместе, закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и сделал два глубоких вдоха.

Я понял, что вот-вот сойду с ума, когда чуть не расхохотался, глядя на него. Потом он открыл глаза, сделал два шага вперед, махнул рукой, отпустил. Человеческий череп весом четыре с половиной килограмма по красивой изогнутой траектории долетел до конца лестницы, упал на пол и покатился по коридору.

Датчанин повернулся ко мне и победно улыбнулся, но, как ни странно, ничего не сказал.

Мы ждали. И снова ждали.

Потом мы услышали, как заводится машина. Шум двигателя. Жуткий кашель мотора. Задний ход. Снова кашель. Слишком большое количество оборотов для первой передачи. Водитель, плохо знающий машину, уехал.

Я посмотрел на Датчанина. Он надул щеки, выдохнул воздух и замахал правой рукой, как будто дотронулся до чего-то горячего.

Я слушал. Слушал внимательно. Казалось, я почувствовал их раньше, чем услышал. Полицейские сирены. Их вой далеко разносился в холодном воздухе, поэтому, скорее всего, они приедут не очень быстро.

Я оглянулся. Бабушка обнимала внучку. Невозможно было понять, дышит ли девочка, но, судя по цвету лица, крови в ней оставалось мало. Сейчас мне надо было попытаться не думать об этом. Я запомнил все помещение, перед тем как его покинуть. Семья, смерть, кровь. Все это напомнило мне одну картинку. Три гиены и зебра со вспоротым брюхом.

Глава 19

Неправда, будто я не помню, что говорил ей в метро. Не помню, говорил ли я, что не помню этого, или только собирался сказать. Но я все помню. Я говорил, что люблю ее. Просто чтобы ощутить, что происходит, когда говоришь такие слова другому человеку. Это как стрелять по мишеням в форме человеческого тела. Конечно, это не одно и то же, но это отличается от стрельбы по обычным круглым мишеням. Я говорил не всерьез, как не всерьез убивал нарисованных на мишенях людей. Это была тренировка. Привыкание. Возможно, в один прекрасный день я встречу женщину, которую полюблю и которая полюбит меня, и тогда будет неплохо, если слова не застрянут у меня в горле. Я ведь еще не сказал Корине, что люблю ее. Не громко, а так, душевно, без возможности взять свои слова назад, забыв обо всем и позволив отзвуку признания наполнить комнату, накачать тишину до таких размеров, что она выдавит стены наружу. Я говорил эти слова только Марии в месте, где сходились рельсы. Или расходились. Но мысль о том, что скоро я скажу эти слова Корине, заставляла мое сердце биться с бешеной скоростью. Скажу ли я это сегодня вечером? Или в самолете по дороге в Париж? Или в гостинице в Париже? Может быть, за ужином? Да, это будет просто замечательно.


Вот о чем я думал, когда мы с Датчанином вышли из церкви на сырой холодный зимний воздух, который будет оставаться соленым на вкус, пока фьорд не покроется льдом. Полицейские сирены теперь были слышны, их звук появлялся и пропадал, как сигнал плохо настроенного радиоприемника. Пока еще звуки были так далеко, что сложно сказать, с какой стороны приедет полиция.

Я увидел передние фары черного грузовика на дороге у церковной ограды.

Я шел по наледи мелкими быстрыми шагами, слегка согнув колени. В Норвегии этому учишься еще в детстве. В Дании, наверное, этому учатся позже, потому что у них не бывает так много снега и льда, и мне показалось, что Датчанин от меня отстал. Но это не точно; возможно, Датчанин ходил по льду чаще меня, мы ведь почти ничего не знаем друг о друге. Мы видим круглое веселое лицо, открытую улыбку и слышим не всегда понятные забавные датские словечки, которые тем не менее ласкают наш слух и успокаивают нервы. И тогда мы сочиняем для себя историю про датские сосиски, датское пиво, датское солнце и про неторопливую спокойную жизнь на плоской крестьянской земле к югу от нас. И это так мило, что мы теряем бдительность. Но что я знал на самом деле? Может быть, Датчанин убрал столько людей, сколько мне никогда не устранить. И почему такая мысль пришла мне в голову именно сейчас? Возможно, потому, что я испытывал острое предчувствие, переживал новую сжатую секунду, знал, что курок взведен.

Я собрался обернуться, но не успел.

Я не мог осуждать его. Как я уже говорил, я и сам готов проделать большой кружной путь, чтобы оказаться в той позиции, когда смогу произвести выстрел в спину.

Звук выстрела разнесся по кладбищу.

Первая пуля показалась мне толчком в спину, а вторая – впившимися в бедро челюстями. Он стрелял низко, как я в Беньямина. Я повалился вперед и ударился подбородком. Я перевернулся и уставился прямо в дуло его пистолета.

– Черт, прости меня, Улав, – сказал Датчанин, и по его голосу я понял, что он говорит искренне. – Абсолютно ничего личного.

Он целился низко, чтобы успеть мне это сказать.

– Рыбак поступил умно, – прошептал я. – Он знал, что я буду приглядывать за Кляйном, и поручил работу тебе.

– Да, все верно, Улав.

– Но зачем убирать меня?

Датчанин пожал плечами. Полицейские сирены были уже близко.

– Дело обычное, – сказал я. – Боссы не хотят, чтобы люди, у которых на них есть что-то серьезное, оставались в живых. Тебе тоже стоит задуматься об этом, Датчанин. Надо знать, когда сваливать.

– Дело не в этом, Улав.

– Понимаю. Рыбак – босс, а боссы боятся людей, готовых убить своего босса. Они думают, что они следующие в очереди.

– Дело не в этом, Улав.

– Черт тебя подери, ты что, не видишь, что я сейчас истеку кровью, Датчанин? Может, не будем играть в угадайку?

Датчанин кашлянул:

– Рыбак сказал, что надо быть совсем уж офигенно хладнокровным бизнесменом, чтобы не затаить обиду на человека, устранившего троих твоих людей.

Он целился в меня, палец на спусковом крючке начал сгибаться.

– Уверен, что у тебя пуля не застрянет в стволе? – прошептал я.

Он кивнул.

– Последнее рождественское желание, Датчанин. Только не в лицо. Пожалуйста.

Я видел, что он размышляет. Потом он снова кивнул и немного опустил дуло. Я закрыл глаза и услышал выстрелы. Я почувствовал, как в меня вонзились пули. Два кусочка свинца. В то место, где у обычных людей расположено сердце.

Глава 20

– Это жена ее сделала, – сказал он. – Для спектакля.

Переплетающиеся железные колечки. Интересно, сколько в ней тысяч таких колечек? Как я уже говорил, я считал, что совершил обмен с той вдовой. Кольчуга. Неслучайно Пине показалось, что я весь в поту. Под рубашкой и костюмом я был одет, как чертов святой король.

Железная одежда нормально приняла пули, пущенные в спину и грудь. Хуже дело обстояло с бедром.

Я лежал, ощущая, как кровь толчками вытекает из меня, и ждал, когда задние фары черного грузовика скроются в ночи. Потом я попытался встать на ноги. Я чуть не потерял сознание, но умудрился подняться и поковылял в сторону «вольво», припаркованного у входа в церковь. Полицейские с каждой секундой были все ближе. В их хоре звучала как минимум одна сирена «скорой». Могильщик, вызывая полицию, уже знал расклад. Может быть, они спасут девочку. Может, нет. Может быть, они спасут меня, думал я, распахивая дверцу «вольво». Может, нет.

Зять Хоффманна не соврал жене, он действительно оставил ключи в зажигании.

Я плюхнулся на водительское сиденье и повернул ключ. Двигатель жалобно застонал и заглох. Черт, черт. Я отпустил ключ и заново повернул его. Снова раздались стоны. Давай, заводись! Если уж в этих снежных краях производятся автомобили, они, по крайней мере, должны заводиться при нескольких градусах мороза! Я ударил по рулю рукой. Проблесковые маячки показались на зимнем небе, как северное сияние.

Наконец-то! Я газанул, выжал сцепление и понесся через снег ко льду, в который впились шипованные шины, и меня понесло прямо к кладбищенским воротам.

Я проехал несколько сотен метров в сторону района вилл, потом развернул машину и на черепашьей скорости поехал обратно, по направлению к церкви. Не успел я осуществить этот маневр, как увидел синие мигалки в зеркале заднего вида. Я послушно прижался к обочине и свернул на одну из подъездных дорог к виллам.

Мимо проехало два полицейских автомобиля и одна «скорая». Я услышал приближение еще как минимум одной полицейской машины и стал ждать. И понял, что уже бывал раньше в этом месте. Ну ни хрена себе. По дороге вот к этому дому я и застрелил Беньямина Хоффманна.

На окне гостиной висели рождественские гирлянды и пластиковые палочки, имитирующие настоящие свечи. На снеговика в саду падал отблеск семейного уюта. Значит, мальчишка справился. Ему, наверное, помогли вода и отец: их снеговик удался на славу. На нем была мужская шляпа, он бессмысленно улыбался ртом из камешков. Казалось, что его руки, сделанные из веточек, готовы обнять весь этот хренов мир со всеми его странностями.

Полицейская машина проехала мимо, я задом выехал на дорогу и убрался оттуда.


К счастью, другие полицейские машины мне не встретились. Никто не заметил «вольво», отчаянно пытавшийся ехать нормально, но все же – не совсем ясно, в чем именно это выражалось, – ехал не так, как остальные автомобили на улицах Осло в тот предрождественский вечер.

Я припарковался прямо за телефонной будкой и выключил двигатель. Штанина брюк и сиденье в машине были мокрыми от крови. Казалось, в бедре у меня находится злое сердце, выкачивающее наружу черную звериную кровь, жертвенную кровь, сатанинскую кровь.

Я открыл дверь в квартиру и, покачиваясь, остановился на пороге. Корина в ужасе широко раскрыла большие голубые глаза:

– Улав! Боже правый, что случилось?

– Дело сделано. – Я захлопнул за собой дверь.

– Он… он мертв?

– Да.

Комната начала понемногу кружиться. Сколько же крови я потерял? Много. Два литра? Нет, я читал, что в нас находится пять-шесть литров крови и мы падаем в обморок, когда потеряем немногим более двадцати процентов. А это будет… черт. Меньше двух, во всяком случае.

Я увидел, что ее сумка стоит на полу в гостиной. Она уже упаковала вещи для Парижа, те же самые, что забрала из квартиры своего мужа. Бывшего мужа. Я наверняка взял слишком много. Я никогда не ездил никуда дальше Швеции. Мы с мамой ездили туда тем летом, когда мне исполнилось четырнадцать. На машине соседа. В Гётеборге, перед тем как мы пошли в парк аттракционов Лисеберг, он спросил меня, не буду ли я возражать, если он приударит за моей мамой. Обратно мы с мамой на следующий день вернулись на поезде. Мама погладила меня по щеке и сказала, что я – ее рыцарь, единственный рыцарь, оставшийся во всем мире. Мне показалось, что в голосе ее звучит фальшь, но это наверняка из-за того, что меня совершенно сбил с толку сумасшедший мир взрослых. Как я уже говорил, мне всегда не хватало музыкального слуха, я не отличал чистые ноты от фальшивых.

– А что с твоими брюками, Улав? Это… кровь? Боже мой, ты ранен! Что случилось?

Она выглядела такой растерянной и взволнованной, что я чуть не рассмеялся. Она посмотрела на меня недоверчиво, почти злобно:

– Что? Тебе кажется смешным, что ты стоишь тут и истекаешь кровью, как свинья? Куда тебя ранили?

– Всего лишь в бедро.

– Всего лишь? Если задета артерия, из тебя скоро вытечет вся кровь, Улав! Снимай штаны и садись на стул.

Корина сняла с себя пальто, в котором была, когда я вошел, и пошла в ванную.

Она вернулась с перевязочными материалами, пластырем, йодом и всем прочим.

– Мне придется наложить швы, – сказала она.

– Ладно, – ответил я, прислонился головой к стене и закрыл глаза.

Корина промыла рану и попыталась остановить кровотечение. Она рассказывала обо всем, что делает, и объяснила, что заштопает меня временно. Пуля застряла где-то во мне, но сейчас с ней ничего нельзя поделать.

– Где ты этому научилась? – спросил я.

– Ш-ш-ш, сиди тихо, или стежки разойдутся.

– Ты настоящая медсестра.

– Ты не первый человек с пулей в теле.

– Правда. – Я произнес это ровно, как констатацию факта, не как вопрос, потому что спешки никакой не было, у нас будет много времени для подобных историй.

Я открыл глаза и посмотрел вниз, на затылок Корины. Она стояла передо мной на коленях. Я втянул в себя ее запах. В нем появились необычные нотки, что-то примешивалось к вкусному запаху Корины, прижавшейся ко мне, Корины обнаженной и возбужденной, потной Корины, лежащей на моей руке. Не сильные нотки, а намек на другой запах, на запах аммиака, почти неразличимый, но присутствовавший. Конечно. Это не она, это я. Я пропах своей раной. Во мне уже была инфекция, я уже начал гнить.

– Вот так, – сказала она, откусывая нитку.

Я смотрел на нее. Блузка сползла с одного плеча, и на шее виднелся синяк. Раньше я его не замечал, – наверное, остался от Беньямина Хоффманна.

Я хотел сказать ей что-нибудь насчет того, что это больше никогда не повторится, что больше никому никогда не будет позволено поднять на нее руку, но время было неподходящим. Ты не станешь уверять женщину, что с тобой она находится в полной безопасности, когда она сидит и зашивает тебя, чтобы ты до смерти не истек кровью.

Корина смыла кровь полотенцем, смоченным в теплой воде, и перевязала мое бедро бинтом.

– Похоже, у тебя температура, Улав. Иди в кровать.

Она стянула с меня пиджак и рубашку и уставилась на кольчугу:

– Что это?

– Железо.

Она помогла мне снять кольчугу, провела пальцами по синякам от пуль Датчанина. Нежно. Завороженно. Поцеловала их. И когда я лежал в кровати и на меня накатывали волны холода, а она укутывала меня одеялом, все было точно так же, как в тот раз, когда я лежал в маминой кровати. Я почти не испытывал боли. И мне казалось, что я могу отпустить все, что я ничего не решаю, я был лодкой на реке, и все решения принимала река. Судьба и ее конечная точка были определены, оставался только путь, время и то, что ты видел по берегам. Жизнь проста, главное, чтобы человек был достаточно болен.

Я ускользнул в мир грез.

Она несла меня на плече, она бежала, а под ногами у нее плескалась жидкость. Было темно, пахло канализацией, зараженными ранами, аммиаком и духами. С улиц, расположенных над нами, доносились звуки выстрелов и крики, а сквозь отверстия в люках вниз проникали лучи света. Но она была решительной, мужественной и сильной. Сильной за нас обоих. И она знала, как выбраться отсюда, потому что бывала здесь раньше. Так разворачивалась история. Она остановилась в месте пересечения канализационных труб и опустила меня вниз, сказала, что должна сходить в разведку и что скоро вернется. И я лежал на спине, слушая, как вокруг меня шуршат крысы, и глядел на луну, просвечивающую через решетку водостока. Капли цеплялись за прутья решетки и обтекали их, поблескивая в лунном свете. Красные, блестящие, жирные капли. И вот они оторвались и полетели вниз, на меня, и упали мне на грудь. Они прошли через кольчугу прямо туда, где было сердце. Теплые, холодные. Теплые, холодные. Запах…


Я раскрыл глаза.

Я позвал ее. Ответа не было.

– Корина?

Я сел в кровати. В бедре стучало и драло. Я с большим трудом спустил ногу с кровати и включил свет. Я вздрогнул. Бедро раздулось до жутких размеров, казалось, что рана продолжает кровоточить, но кровь собирается под кожей и повязкой.

В лунном свете я увидел сумочку Корины, стоявшую на полу посреди комнаты, а вот ее пальто на стуле не было. Я встал на ноги и поковылял к кухонному столу, открыл ящик, поднял поднос с приборами.

Листочки по-прежнему лежали на месте, в своем конверте, нетронутые.

Я взял конверт и пошел к окну. Градусник с наружной стороны стекла показывал, что температура продолжает падать.

Я посмотрел вниз.

Я увидел ее. Она просто вышла пройтись.

Она стояла в телефонной будке спиной к улице и прижимала к уху телефонную трубку.

Я помахал, хотя знал, что она меня не увидит.

Черт, как же болит это бедро!

Потом она повесила трубку. Я на шаг отошел от окна, чтобы не попасть на свет. Она вышла из телефонной будки, и я заметил, как она бросила взгляд наверх, в мою сторону. Я стоял не шевелясь, как и она. Пролетали редкие снежинки. Корина зашагала, ставя ноги одну за другой, как канатоходец. Она перешла улицу, направляясь к моему дому. Я посмотрел на ее следы на снегу – кошачьи следы. Задние лапки ступают в след передних. В косом свете уличных фонарей краешки ее следов отбрасывали слабые тени. Как же мало нужно. Как мало…

Когда она тихо вошла в квартиру, я уже лежал в кровати с закрытыми глазами.

Корина сняла пальто. Я надеялся, что она снимет все остальное и скользнет ко мне в постель. Обнимет меня. Больше ничего. Мелочь – тоже деньги. Потому что теперь я знал, что она не поднимет меня и не понесет по канализации. Она не спасет меня. И мы не полетим в Париж.

Вместо того чтобы лечь в постель, она уселась на стул, не зажигая света.

Она бодрствовала. Ждала.

– Скоро он придет? – спросил я.

И увидел, как она вздрогнула:

– Ты не спишь.

Я повторил свой вопрос.

– О ком ты говоришь, Улав?

– О Рыбаке.

– У тебя температура. Постарайся заснуть.

– Ты ведь ему звонила из телефона-автомата.

– Улав…

– Я просто хочу знать, сколько у меня времени.

Она сидела, склонив голову, и лицо ее находилось в тени. Когда она заговорила, то голос у нее изменился и зазвучал по-новому. Она говорила жестко, но тем не менее даже моему слуху эти звуки показались чище.

– Минут двадцать, наверное.

– Ладно.

– Как ты узнал…

– Аммиак. Скат.

– Что?

– Запах аммиака. Он остается на коже, если потрогать ската, особенно до того, как его разделают. Где-то писали, что это происходит оттого, что мочевая кислота собирается в мясе ската, совсем как в мясе акулы. Но я не так уж много знаю.

Корина посмотрела на меня с отсутствующей улыбкой:

– Понимаю.

Снова наступила пауза.

– Улав?

– Да.

– Тут ничего…

– Личного?

– Точно.

Я почувствовал, как рвутся стежки на шве. Появился запах воспаления и гноя. Я положил руку на бедро: бинт был совершенно мокрым, но давление не ослабевало, что-то рвалось наружу из моего тела.

– Что же тогда? – спросил я.

Она вздохнула:

– Это имеет значение?

– Я люблю истории, – сказал я. – И у меня есть двадцать минут.

– Это история не о тебе, а обо мне.

– И что же в ней говорится о тебе?

– Да. Что же в ней говорится обо мне?

– Даниэль Хоффманн умирал. Ты это знала, так ведь? И Беньямин Хоффманн должен был продолжить его дело.

Она пожала плечами:

– Вот ты меня и раскусил.

– Человек, который без зазрения совести предаст тех, кого надо, чтобы получить власть и деньги?

Корина резким движением поднялась, подошла к окну, посмотрела вниз и закурила.

– Все, за исключением зазрения совести, верно, – произнесла она.

Я слушал. Было тихо. Я внезапно подумал, что полночь уже миновала и настало Рождество.

– Ты просто позвонила ему? – спросил я.

– Я сходила к нему в магазин.

– И он тебя принял?

Я видел отражение ее губ в оконном стекле, когда она выдувала дым.

– Он мужчина. И похож на всех остальных мужчин.

Я вспомнил тени за выпуклым стеклом. Синяк на ее шее. Свежий синяк. Насколько же можно быть слепым? Удары. Подчинение. Унижение. Вот чего она хотела.

– Рыбак – женатый человек. Что он тебе предложил?

Она пожала плечами:

– Ничего. Пока ничего. Но предложит.

Она права. Красота побеждает все.

– Ты была в шоке, когда я пришел домой, но не потому, что я был ранен, а потому, что я оказался жив.

– По обеим причинам. Не думай, что я не испытываю к тебе совсем никаких чувств, Улав. Ты был хорошим любовником. – Она хохотнула. – Сначала я подумала, что в тебе этого нет.

– Чего?

Она улыбнулась и глубоко затянулась. Кончик сигареты загорелся красным в полутьме у окна. И я подумал, что если сейчас кто-нибудь посмотрит на это окно с улицы, то посчитает, что видит пластиковые трубочки, имитирующие уют, семейное счастье и рождественское настроение. И может быть, тот человек подумает, что у людей, живущих за этими окнами, есть все, о чем он может только мечтать. Там живут такой жизнью, какой люди и должны жить. Не знаю. Знаю, что я бы так подумал.

– Так чего во мне нет? – повторил я.

– Повелителя, так сказать. Моего короля.

– Твоего короля?

– Да. – Она рассмеялась. – Мне показалось, тебя надо притормозить.

– О чем это ты говоришь?

– Вот об этом, – сказала она и, спустив блузку с плеча, указала на синяк.

– Это сделал не я.

Ее рука с сигаретой замерла на полпути ко рту, и она озадаченно посмотрела на меня.

– Не ты? Думаешь, я сама это сделала?

– Это не я, говорю же тебе!

Она мягко рассмеялась:

– Да ладно тебе, Улав, стыдиться нечего.

– Я не бью женщин!

– Нет, тебя было нелегко уговорить, это так. Но удушение тебе понравилось. После того как я тебя заставила, тебе очень понравилось.

– Нет!

Я зажал уши руками. Я видел, как шевелятся ее губы, но ничего не слышал. Нечего было слушать. Потому что история разворачивалась совсем не так. Такого никогда не происходило.

Но ее губы продолжали складываться в разные формы, как у актинии, у которой, как я однажды узнал, рот исполняет функции ануса и наоборот. Почему она говорила? Чего она хотела? Чего они все хотели? Я стал глухонемым, у меня больше не было способности толковать звуковые волны, без конца производимые ими, нормальными людьми, волны, перекатывающиеся через коралловые рифы и уходящие вдаль. Я пялился на мир, в котором не было ни смысла, ни взаимосвязей, на мир, бывший отчаянным проживанием той жизни, что досталась каждому из нас, насильственным удовлетворением всех скрытых похотей, подавлением страха одиночества и борьбой со смертью, которая начинается, как только мы понимаем, что мы не вечны. Теперь я понял, о чем она говорила. Это. Все?

Я взял брюки со стула у кровати и натянул их на себя. Одна штанина затвердела от крови и гноя. Я выбрался из кровати и пошел, волоча за собой ногу.

Корина не шевельнулась.

Я наклонился к ботинкам, ощутил приступ тошноты, но сумел обуться. Пальто. Во внутреннем кармане лежал паспорт и билеты в Париж.

– Ты не сможешь далеко уйти, – сказала она.

Ключи от «вольво» лежали в кармане брюк.

– У тебя рана разошлась, посмотри на себя.

Я открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Спустился вниз, держась обеими руками за перила. Я думал о маленьком похотливом самце паука, который слишком поздно понял, что время визита закончилось.

Когда я вышел на улицу, в ботинке у меня уже хлюпала кровь.

Я направился к машине. Полицейские сирены. Они не переставали звучать и были похожи на далекий волчий вой на покрытых снегом равнинах, окружающих Осло: то громче, то тише, в поисках запаха крови.

На этот раз «вольво» завелся с первого раза.

Я знал, куда мне надо, но казалось, улицы потеряли форму и направление, превратились в мягко покачивающиеся щупальца медузы, по которым мне приходилось двигаться, бросаясь из стороны в сторону. Довольно сложно было перемещаться по этому новому гуттаперчевому городу, где ничто не стояло спокойно. Я увидел красный свет, остановился и попытался сориентироваться. Наверное, я задремал, потому что вздрогнул от сигнала автомобиля позади меня и увидел, что свет сменился на зеленый. Я газанул. Где я, все еще в Осло?

Мама никогда ничего не говорила об убийстве отца. Как будто его и не было. Меня это устраивало. Но вот однажды, спустя года четыре, а может, пять, когда мы сидели за столом в кухне, она внезапно спросила:

– Как думаешь, когда он вернется?

– Кто?

– Твой отец. – Она посмотрела сквозь меня, мимо меня своим плавающим взглядом. – Его давно не было. Интересно, куда он отправился на этот раз?

– Он не вернется, мама.

– Ну конечно он вернется, он всегда возвращается. – Она подняла свой стакан. – Понимаешь, он любит меня. И тебя.

– Мама, ты сама помогала нести его…

Она с грохотом опустила стакан, из которого выплеснулся джин.

– Вот, – сказала она без всякого нытья и посмотрела на меня. – Только ужасный человек мог отнять его у меня, ты согласен?

Она размазала прозрачную жидкость по клеенке рукой и стала тереть ее, как будто пыталась что-то смыть. Я не знал, что сказать. Она сочинила свою историю, я – свою. Я ведь не мог пойти и нырнуть в озеро в Ниттедале лишь для того, чтобы выяснить, кто из нас сочинил более правдивый рассказ. Поэтому я ничего не сказал.

Но осознание того, что она могла любить мужчину, который так обращался с ней, открыло мне одну вещь о любви.

Кстати, нет.

Не открыло.

Оно абсолютно ничего не открыло мне о любви.

После этого мы больше никогда не говорили о моем отце.

Я следовал изгибам дороги, старался как мог, но казалось, дорога хочет сбросить меня. Она кренилась, чтобы я вместе с автомобилем соскользнул с нее на стены домов или в лобовую столкнулся с едущей навстречу машиной. Дорога исчезала позади меня с воем, который постепенно замолкал, как уставшая шарманка.

Я свернул направо и оказался в районе тихих улиц. Здесь было меньше света и меньше движения. Ночь опустилась на город, и стало совсем темно.

Наверное, я потерял сознание и съехал с дороги, но не на большой скорости, потому что стукнулся лбом о лобовое стекло, но следов не осталось ни на лбу, ни на стекле, а фонарный столб, вокруг которого обвилась решетка радиатора, даже не погнулся. Однако двигатель заглох. Я покрутил ключом в замке зажигания, но двигатель только охал со все меньшим энтузиазмом. Мне удалось открыть дверцу машины и выбраться наружу. Я стоял на коленях и локтях, как молящийся мусульманин, а свежевыпавший снег щипал мои ладони. Я сдвинул руки в попытке собрать похожий на пудру снег. Но в этом и состоит проблема порошкообразного снега: он белый и красивый, однако из него трудно создать устойчивую форму. Он кажется многообещающим, но в конце концов то, что ты пытаешься создать, рушится, утекает сквозь пальцы. Я поднял голову, огляделся и понял, куда заехал.

Я проковылял от машины к окну и прижался горящим лбом к чудесному холодному стеклу. Полки с товарами и прилавки внутри помещения были слабо освещены. Я опоздал, магазин уже закрылся. Конечно закрылся, сейчас глубокая ночь. Кроме того, на двери висело объявление, что магазин закрылся раньше обычного. «23 декабря закрываемся в 17.00 на переучет товаров».

Переучет товаров. Настало время.

В углу, рядом с коротким поездом из тележек, стояла маленькая страшная елка, но тем не менее она оправдывала свое название: какая-никакая, а все-таки рождественская елка.

Не знаю, почему я приехал сюда. Я мог бы поехать в пансионат и остановиться там, прямо напротив дома мужчины, которого мы только что устранили. И женщины, которая устранила меня. Никто не станет искать меня там. У меня хватит денег на две ночи. Я мог бы завтра позвонить Рыбаку и попросить перевести остаток моего гонорара на банковский счет.

Я услышал собственный смех.

Я почувствовал, как теплая слеза катится по моей щеке, как она падает и исчезает в свежем снегу.

Потом еще одна. Она просто исчезла.

Мой взгляд упал на колено. Кровь просачивалась через брючную ткань и текла вниз, как окалина, покрывая снег пленкой слизи, похожей на яичный белок. Я хотел, чтобы она пропала, растаяла и исчезла, как слезы. Но красная дрожащая кровь никуда не пропадала. Я почувствовал, как мои мокрые от пота волосы приклеились к стеклу. Сейчас, наверное, уже поздно, но если я раньше не говорил, то у меня длинные жидковатые светлые волосы, борода, голубые глаза, и я среднего роста. Вот и весь я. Преимущество волос и бороды заключается в том, что если у устранения окажется много свидетелей, то появится возможность быстро изменить внешность. И именно эта возможность быстрых изменений напрочь примерзла к стеклу, пустила в него корни, как твари на том чертовом коралловом рифе, о котором я постоянно талдычу. Вот так. В этот миг я хотел слиться с этим окном в единое целое, стать стеклом, совсем как в «Царстве животных 5: Море», где беспозвоночные полипы становятся коралловым рифом, на котором обитают. А завтра я смогу увидеть Марию и буду смотреть на нее весь день, а она меня не заметит. Я смогу прошептать ей любые слова. Прокричать их, пропеть. Исчезнуть – это единственное, чего я сейчас хотел, а может быть, единственное, чего я вообще когда-нибудь хотел. Исчезнуть, как мама, ставшая невидимой от чистого спирта, который она вливала в себя до тех пор, пока он не разъел ее. Где она сейчас? Я не помнил. Я уже давно этого не помнил. Странно, я мог все рассказать про отца, но куда подевалась та, что дала мне жизнь и поддерживала ее во мне? Неужели она на самом деле умерла и похоронена на кладбище у церкви Рис? Или же она где-то тут? Я знал это, надо было только вспомнить.

Я закрыл глаза, прижался головой к стеклу и полностью расслабился. Я так устал. Скоро вспомню. Скоро…

Опустилась темнота. Большая темнота. Она развернула огромный черный плащ и подошла, чтобы принять меня в свои объятия.

Стояла такая тишина, что тихий щелчок замка прозвучал так, будто дверь находилась рядом со мной. Потом я услышал шаги, звуки знакомой прихрамывающей походки. Она приближалась. Я не открывал глаз. Звуки стихли.

– Улав.

Я не ответил.

Она подошла ближе, и я почувствовал на плече ее руку.

– Что. Ты. Делаешь. Здесь.

Я открыл глаза и уставился в стекло, в котором отражалась женщина, стоявшая позади меня.

Я раскрыл рот, но не смог заговорить.

– У. Тебя. Кровь.

Я кивнул. Как она очутилась здесь посреди ночи?

Ну конечно.

Переучет товаров.

– Твоя. Машина.

Я сложил губы и язык для произнесения «да», но не смог издать ни звука.

Она кивнула, будто все поняла, подняла мою руку и положила себе на плечо.

– Пошли.

Я ковылял к машине, опираясь на нее, на Марию. Удивительно, но я совершенно не ощущал ее хромоты, казалось, она исчезла. Мария усадила меня на пассажирское сиденье, а сама обошла машину и села на водительское, со стороны которого дверца по-прежнему была открыта. Она наклонилась ко мне и разорвала штанину, порвавшуюся без единого звука. Мария достала из сумочки бутылку минеральной воды, открутила пробку и вылила воду на мое бедро.

– Пуля?

Я кивнул и посмотрел вниз. Боли больше не было, а пулевое отверстие походило на влажный рот задыхающейся рыбы. Мария стянула с себя шарф и попросила меня приподнять ногу. Потом она туго перетянула мое бедро шарфом.

– Держи. Рукой. Здесь. И. Сжимай. Рану.

Она повернула ключ, торчавший в замке зажигания. Двигатель завелся с мягким доброжелательным урчанием. Мария дала задний ход, отъехала от столба, выехала на дорогу и поехала.

– Мой. Дядя. Хирург. Марсель. Мюриель.

Мюриель. У ее торчка была такая же фамилия. Как у нее и у него мог быть дядя с одинаковой…

– Не. В. Больнице. – Она посмотрела на меня. – У. Меня.

Я опустил голову на подголовник. Она говорила не как глухонемая. Ее речь была странной и дерганой, но она говорила не как человек, который не может говорить, а как…

– Француженка, – сказала она. – Прости. Но. Я. Не. Люблю. Говорить. По-норвежски. – Она засмеялась. – Я. Лучше. Напишу. Всегда. Так. Делала. В. Детстве. Я. Много. Читала. Ты. Любишь. Читать. Улав.

Навстречу нам проехал полицейский автомобиль с лениво переливающейся мигалкой на крыше. В зеркале заднего вида я увидел, как он удаляется. Если он ищет «вольво», то он очень невнимательный. А может, занят чем-то другим.

Ее брат. Торчок был ее братом, а не любовником. Наверняка младшим братом, именно поэтому она была готова всем пожертвовать ради него. Но почему хирург, их дядя, не мог помочь им в тот раз, почему ей пришлось… Довольно. Я узнаю остальное и разберусь во всех связях позже. А сейчас она включила печку. От тепла меня начала одолевать сонливость, и мне пришлось сосредоточиться на том, чтобы не отключиться.

– Я. Думаю. Ты. Читаешь. Улав. Потому. Что. Ты. Похож. На. Поэта. Ты. Так. Красиво. Говоришь. Когда. Мы. Находимся. Под. Землей.

Под землей?

Глаза у меня начали слипаться, и до меня медленно дошло. В метро. Она слышала все, что я говорил.

Всеми теми вечерами в метро, когда я принимал ее за глухую, она просто стояла и позволяла мне говорить. День за днем делала вид, что не слышит и не видит меня, как будто играла в игру. Именно поэтому она взяла меня за руку в магазине: она знала, что я люблю ее. И коробка конфет была сигналом о том, что я наконец решился сделать шаг от фантазий к реальности. Так ли все было на самом деле? Неужели я был настолько слеп, насколько она была глухонема в моем представлении? Или же я знал правду все это время, но отказывался принимать ее?

Неужели я все время двигался сюда, к Марии Мюриель?

– Дядя. Наверняка. Сможет. Приехать. Сегодня. Ночью. И. Если. Ты. Не. Возражаешь. То. Будет. Французский. Рождественский. Ужин. Завтра. Гусь. Не. Рано. После. Вечерней. Мессы.

Я засунул руку во внутренний карман, нащупал конверт и вынул его, по-прежнему не открывая глаз. Я почувствовал, как она взяла конверт, съехала на обочину и остановилась. Я так устал, так устал.

Она начала читать.

Она читала слова, кровью вытекшие на лист бумаги, которые я рубил и склеивал, чтобы нужные буквы оказались на нужном месте.

И они не были мертвыми, совсем наоборот, они были живыми. И правдивыми. Такими правдивыми, что «я тебя люблю» звучало так, будто в этом месте и не могло быть сказано ничего другого. Такими живыми, что каждый услышавший эти слова должен был ясно представлять себе автора, мужчину, пишущего о девушке, к которой ходит каждый день. Она работает в гастрономе, он ее любит, но хотел бы не любить, потому что он не хочет любить человека, похожего на него самого: несовершенного, с изъянами и недостатками. И ее: готовую на самопожертвование высокопарную рабу любви, послушно читающую по губам, но не разговаривающую, подчиняющуюся и находящую в этом награду. И тем не менее он никогда не сможет не любить ее. Она была всем тем, что ему хотелось бы не любить. Она была его унижением. И самым лучшим, самым человечным и красивым созданием из всех, кого он знал.

А вообще-то, я знаю не так уж и много, Мария. На самом деле знаю только две вещи. Во-первых, я не знаю, как сделать такого человека, как ты, счастливым, потому что я тот, кто все разрушает, а не тот, кто творит жизнь и смысл. Во-вторых, я знаю, что люблю тебя, Мария. Именно поэтому я не пришел на тот ужин. Улав.

Ее голос задрожал от слез во время чтения последнего предложения.

Мы сидели в тишине, даже полицейские сирены замолчали. Она шмыгнула носом, а потом заговорила:

– Ты. Сейчас. Сделал. Меня. Счастливой. Улав. Этого. Достаточно. Разве. Ты. Этого. Не. Понимаешь.

Я кивнул и сделал глубокий вдох. Я подумал, что сейчас могу умереть, мама. Потому что больше мне не надо сочинять. Лучше этой истории я ничего сочинить не смогу.

Глава 21

Несмотря на трескучий мороз, всю ночь шел снег, и когда первые люди встали в утренней темноте и оглядели Осло, то увидели, что город укрыт мягким белым одеялом. Машины осторожно ехали по колеям, люди с улыбками пробирались по ледяным колдобинам на тротуарах, потому что времени у всех было более чем достаточно, предстоял рождественский вечер, праздник мира и размышлений.

По радио говорили о температурном рекорде и о похолодании, а в рыбном магазине на Юнгсторгет упаковывали последние килограммы трески и пели «счастливого Рождества» на мотив странной норвежской мелодии, которая с любыми словами звучит радостно и весело.

Церковь Рис снаружи все еще опоясывали ленты полицейского ограждения, а священник обсуждал с полицейскими, как провести рождественскую мессу вечером, когда начнут стекаться толпы людей.

В Государственной больнице в центре Осло хирург покинул операционную с лежащей на столе девочкой, вышел в коридор, снял перчатки и подошел к двум сидящим женщинам. Он увидел, что страх и отчаяние не покинули их застывших лиц, и понял, что забыл снять маску, скрывающую его улыбку.


Мария Мюриель поднималась в горку от станции метро к гастроному. Сегодня короткий рабочий день, магазин закроется в два часа. А потом наступит рождественский вечер. Рождество!

Она напевала про себя песенку. Песенку о том, что она увидит его снова. Что она знает, что увидит его снова. Она знала это с того самого дня, когда он пришел и забрал ее из того… из того, о чем она больше не хотела думать. Его добрые голубые глаза и длинные светлые волосы, прямые узкие губы в густой бороде. И его руки. Больше всего она смотрела на них. Смотрела чаще других, но это же вполне естественно: у него были мужественные, но ухоженные руки, немного большие, с почти прямоугольными ладонями. С такими руками скульпторы всегда изображают представителей рабочего класса. Но она хорошо представляла себе, что эти руки могут погладить ее, обнять ее, похлопать ее, утешить ее. Как ее руки – его. Иногда, когда она ощущала силу своей любви, ей могло стать страшно. Ее любовь была похожа на готовую прорваться плотину, и она знала, что искупать кого-то в любви и утопить в ней – это не совсем одно и то же. Но как раз этого она сейчас не боялась, потому что ей казалось, он умеет принимать, а не только отдавать.

Перед магазином она увидела толпу людей и полицейскую машину. Там что, произошел взлом?

Нет, судя по всему, просто авария. У магазина стоял автомобиль, врезавшийся в фонарный столб.

Но когда Мария подошла ближе, то увидела, что людей больше интересует окно магазина, а не автомобиль, так что, вполне возможно, это все-таки взлом. Из гущи толпы вышел полицейский и направился к полицейской машине. Он взял рацию и начал говорить. Мария читала по губам: «мертв», «пулевое ранение», «тот самый „вольво“».

Потом другой полицейский велел собравшимся отойти, и, когда все расступились, она увидела человека. Сначала она подумала, что это снеговик, но потом поняла, что это просто человек, занесенный снегом, человек, прислонившийся к окну магазина. В вертикальном положении его удерживали примерзшие к стеклу длинные светлые волосы и борода. Мария не хотела подходить, но все же приблизилась к нему. Полицейский что-то сказал ей, но она указала на свои уши и рот, потом на дверь магазина и протянула ему удостоверение личности с фотографией. Иногда ей хотелось сменить имя обратно на Марию Ульсен, но она всегда думала, что единственное оставленное им в наследство, помимо дешевого колечка и долга за наркотики, – это французская фамилия, которая звучала намного интереснее, чем Ульсен.

Полицейский кивнул и подал знак, что она может открыть магазин, но Мария не двинулась с места.

Рождественская песенка, которую она напевала про себя, стихла.

Она смотрела на него. Казалось, что у него появилась тонкая кожа изо льда, а под ней проступали тонкие синие вены. Человек был похож на снеговика, всосавшего в себя кровь. Угасшие глаза из-под заиндевевших ресниц смотрели в магазин. Смотрели на то место, где скоро будет сидеть она. Сидеть и пробивать на кассе стоимость товаров. Она будет улыбаться покупателям и гадать, кто они и какую жизнь ведут. А сегодня вечером она будет есть конфеты, которые он ей подарил.

Полицейский засунул руку ему за пазуху, достал бумажник, открыл его и вынул зеленые водительские права. Но взгляд Марии был прикован не к ним. Она заметила желтый конверт, упавший на снег, когда полицейский доставал бумажник. Буквы на нем были выведены изящным, красивым, почти женским почерком.

«Для Марии».

Полицейский поспешил к своей машине с правами в руке. Мария наклонилась, подняла конверт и засунула в карман. Кажется, никто этого не заметил. Она посмотрела на место, где только что лежал конверт. На снег и кровь. Такой белый. Такая красная. Какая удивительная красота. Прямо королевская мантия.

Ю Несбё

И прольется кровь

Jo Nesbø

MERE BLOD


Copyright © Jo Nesbo 2015

All rights reserved

Published by agreement with Salomonsson Agency


© Jo Nesbo, 2015

© Е. Лавринайтис, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Глава 1

С чего бы нам начать эту историю? Хорошо бы начать с начала, но я не знаю, где оно, это начало. И как и все остальные, я не знаю истинных причин событий, происходящих в моей жизни.

Может быть, эта история началась в тот миг, когда я понял, что трое моих одноклассников играют в футбол гораздо лучше меня? Или когда Бассе, мой дед, показал мне рисунки храма Саграда Фамилия, сделанные его рукой? Или когда я впервые затянулся сигаретой и послушал первую песню группы «Grateful Dead»? Или когда я прочитал в университете Канта и решил, что все понял? Или когда продал первую дозу травки? Или когда поцеловал Бобби – а это, вообще-то, девушка, – или когда впервые увидел маленькое, сморщенное, истошно вопящее существо, впоследствии получившее имя Анна? А может быть, когда я сидел в вонючей подсобке магазина Рыбака и он рассказывал, чего от меня хочет. Не знаю. Мы придумываем историям начало, конец и логику развития, чтобы придать жизни смысл.

Поэтому с тем же успехом можно начать прямо здесь, посреди всей этой путаницы, когда жизнь сделала паузу, остановилась, чтобы перевести дух, и на какое-то мгновение мне показалось, что я нахожусь в пути – и одновременно у цели.


Я вышел из автобуса посреди ночи и зажмурился от солнца. Оно выглядывало из-за острова в море на севере. Красное и тусклое. Совсем как я. За солнцем снова было море, а за ним – Северный полюс. Может быть, там они меня не найдут.

Я огляделся. С трех других сторон к месту, где я стоял, спускались пологие склоны холмов. Красно-зеленый вереск, камни, кое-где скопления невысоких березок. На востоке каменистая земля плавно сходила в море, на юго-западе сушу словно отрезали ножом там, где она уступала место воде. Метров на сто выше зеркальной поверхности моря начиналось плоское плато, простиравшееся вглубь суши. Финнмаркское плато. Как говаривал мой дед, линия заканчивается здесь.

Густо усыпанная гравием дорога вела к скоплению низких домов. Единственным, что немного выступало над ними вверх, была церковная башня. Я проснулся в кресле автобуса, когда мы проезжали указатель с названием «Косунд» неподалеку от деревянной пристани у моря. И я подумал: «А почему бы и нет?» Я дернул за веревку над окном, после чего на табло перед водителем загорелась надпись: «Остановиться».

Я надел костюмный пиджак, подхватил кожаную сумку и зашагал вперед. Пистолет в кармане пиджака бился о бедро, прямо о кость: я всегда был слишком тощим. Я остановился и спустил пояс с деньгами, надетый под рубашку, пониже, чтобы купюры приняли удары пистолета на себя.

На небе не было ни облачка, а воздух был таким ясным, что мне казалось, будто я вижу очень далеко. Насколько хватает глаз, как говорится. Финнмаркское плато называют красивым. Черт, не знаю. По-моему, люди используют это слово при описании суровых, негостеприимных мест, чтобы придать себе крутизны или прикинуться глубоко понимающими, вроде тех, кто кичится своей любовью к непонятной музыке или нечитаемой литературе. Да я и сам так делал, полагая, что смогу этим компенсировать хотя бы некоторые свои недостатки. А еще так говорят, чтобы утешить тех немногих, кому довелось здесь жить: «Ах, как здесь красиво». Что же такого особенно красивого в этом плоском, монотонном, бедном пейзаже? Это же Марс. Красная пустыня. Незаселенная и страшная. Замечательное место для того, чтобы спрятаться. Будем надеяться.

Впереди закачались ветки придорожных деревьев, и через мгновение какой-то человек перепрыгнул через канаву и оказался на дороге. Моя рука автоматически потянулась к пистолету, но я остановил ее: это не один из них. Этот тип был похож на джокера, выскочившего из карточной колоды.

– Добрый вечер! – прокричал мужчина.

Он шел по направлению ко мне странной, раскачивающейся походкой. Ноги у него были такие кривые, что я отчетливо видел между ними дорогу, ведущую к поселку. Когда он подошел ближе, я понял, что на голове у него не шапка придворного шута, а саамский головной убор. Сине-красно-желтый, только колокольчиков не хватало. На нем были сапоги из светлой кожи, а на синей куртке виднелись кусочки черного скотча и дыры, из которых торчало что-то желтоватое, больше похожее на изоляционную вату, чем на пух.

– Прости, что спрашиваю, – сказал он, – но кто ты такой будешь?

Он был как минимум на две головы ниже меня. Лицо широкое, улыбка от уха до уха, а глаза раскосые, как у азиата. Если собрать воедино все шаблонные представления жителей Осло о том, как должен выглядеть саам, то получится портрет представшего передо мной человека.

– Я приехал на автобусе, – ответил я.

– Я видел. Я Маттис.

– Маттис, – повторил я медленно, чтобы выиграть несколько секунд и найти ответ на его следующий неизбежный вопрос.

– А ты кто?

– Ульф, – сказал я.

Это имя ничуть не хуже всех остальных.

– И что тебе надо в Косунде?

– Приехал погостить, – ответил я, кивнув в сторону поселка.

– К кому же ты приехал?

Я пожал плечами:

– Ни к кому.

– Ты из отдела по надзору за охотой или проповедник?

Мне было неизвестно, как выглядят сотрудники отдела по надзору за соблюдением правил охоты, но я отрицательно покачал головой и провел рукой по своим длинным, как у хиппи, волосам. Наверное, стоит подстричься. Буду меньше бросаться в глаза.

– Прости, что спрашиваю, – снова заговорил он, – но кто же ты тогда?

– Охотник, – сказал я, скорее всего из-за упоминания отдела по надзору за охотой, хотя в этом утверждении было столько же правды, сколько и лжи.

– Вот как? Будешь здесь охотиться, Ульф?

– Похоже, это хорошая местность для охоты.

– Да, но ты приехал на неделю раньше, чем надо: охотничий сезон начинается пятнадцатого августа.

– А гостиница здесь есть?

Саам громко рассмеялся. Он харкнул и выплюнул коричневый комок – надо полагать, жевательный табак или что-то подобное. Комок упал на землю с громким хлопком.

– Пансион? – продолжал спрашивать я.

Он отрицательно покачал головой.

– Кемпинг? Комнаты в аренду?

На телеграфном столбе за его спиной висело объявление о концерте какой-то группы в Альте. Значит, этот город не так уж далеко отсюда. Возможно, мне стоило доехать на автобусе до Альты.

– А как насчет тебя, Маттис? – сказал я и прибил комара, укусившего меня в лоб. – У тебя не найдется кровати, которую я мог бы одолжить на ночь?

– Я сжег кровать в печке в мае. Май у нас выдался холодный.

– Диван? Матрас?

– Матрас? – Он махнул рукой в сторону поросшей вереском равнины.

– Спасибо, но я люблю, чтобы были потолок и стены. Посмотрим, может, найду пустую собачью конуру. Спокойной ночи.

Я зашагал в сторону поселка.

– Единственная собачья конура в Косунде – вон там! – прокричал Маттис как-то жалобно, понизив голос.

Я повернулся. Его палец указывал на дом, стоящий на краю поселка.

– Церковь?

Он кивнул.

– Ее не запирают на ночь?

Маттис склонил голову на плечо:

– Знаешь, почему в Косунде никто не ворует? Потому что здесь нечего украсть, кроме оленей.

Этот маленький полный человек на удивление грациозно перепрыгнул через канаву и поплелся по вереску на запад. Моими ориентирами были солнце, находившееся на севере, и церковь – по утверждению моего деда, в любом конце света церкви строят башней на запад. Я прикрыл глаза от света и посмотрел на землю, лежащую перед Маттисом. Куда, черт возьми, он идет?


Может быть, оттого, что ярко светило солнце, хотя на самом деле была середина ночи и стояла звенящая тишина, поселок казался странным и заброшенным. Создавалось впечатление, что дома построены на скорую руку, без внимания и любви. Не то чтобы они выглядели непрочными, но они были больше похожи на крышу над головой, чем на дом. Практичные, не требующие особого ухода, но хорошо защищающие от непогоды, с раздолбанными машинами без номеров в садиках, которые были не настоящими садиками, а просто огороженными участками земли с растущими на них вереском и березками. Детские коляски, но никаких игрушек. Всего в нескольких домах на окнах висели занавески или плотные шторы, в остальных голые стекла отражали солнце, не позволяя разглядеть, что находится внутри помещения. Как солнцезащитные очки на глазах человека, не желающего, чтобы ему лезли в душу.

Церковь и в самом деле оказалась не заперта, хотя дверь разбухла и открывалась не так легко, как в других церквях, где мне доводилось бывать. Маленький скромный неф был прекрасен своей простотой. Полночное солнце освещало витражи, а над алтарем висело обычное распятие с измученным Иисусом на кресте. Позади распятия находился триптих, в боковых частях которого были изображены битва Давида и Голиафа и младенец Иисус, а в центре – Дева Мария.

Сбоку за алтарем я обнаружил дверь в ризницу. Я порылся в шкафах и нашел две рясы, швабру и ведро, но вина для причащения не было, только пара упаковок облаток с этикеткой «Пекарня Ульсена». Я сжевал четыре-пять штучек, но это было все равно что жевать промокашку, облатки высушили весь рот и разбухли так, что в конце концов мне пришлось выплюнуть их на лежащую на столе газету. Она поведала мне – если это был сегодняшний номер «Финнмарк дагблад», – что сегодня 8 августа 1977 года, что ширятся протесты против строительства гидроэлектростанций на реке Альта, что вот так выглядит губернатор Арнульф Ульсен, что губерния Финнмарк, единственная имеющая границу с Советским Союзом, стала более безопасной после смерти шпионки Гунвор Галтунг Ховик и что, наконец, в губернии ожидается более теплая погода, чем в Осло.

На каменном полу в ризнице спать было слишком твердо, на церковных скамьях – слишком узко, поэтому я прихватил рясу и прошел в алтарную часть. Я повесил пиджак на решетку алтарной ограды, улегся на пол и положил под голову кожаную сумку. Почувствовав, как на лицо мне что-то капает, я вытер его ладонью и посмотрел на кончики пальцев. Они были ржавого цвета.

Я посмотрел вверх, на распятого, висевшего прямо надо мной. Потом я догадался, что жидкость, скорее всего, капает с потолка. Протекающая крыша, влажность, цвет глины или железа. Я перевернулся, чтобы не лежать на больном плече, и прикрыл голову рясой, чтобы спрятаться от солнца. И закрыл глаза.

Вот так. Не думать. Отключиться от всего.

Взаперти.

Я сорвал рясу и стал жадно глотать воздух.

Черт!

Я лежал и пялился в потолок. Сразу после похорон, когда меня мучила бессонница, я принимал валиум. Не знаю, развилась ли у меня зависимость, но без него мне теперь всегда было трудно заснуть. Единственный способ – устать до изнеможения.

Я снова натянул рясу на голову и закрыл глаза. Семьдесят часов в бегах. Тысяча восемьсот километров. Пара часов сна в креслах поездов и автобусов. Я должен был устать.

Подумать о хорошем.

Я попытался подумать о том, как все было раньше и еще раньше, но не смог. Вместо этого в голову лезли другие мысли. Мужчина, одетый в белое. Запах рыбы. Черное дуло пистолета. Разбившееся стекло, падение. Я отогнал от себя эти воспоминания, вытянул руку, прошептал ее имя.

И тогда она наконец явилась.


Я проснулся. Я лежал без движения.

Меня что-то толкало. Вернее, кто-то. Осторожно, словно боясь меня разбудить и просто пытаясь удостовериться, что там, под рясой, кто-то есть.

Я сосредоточился и постарался дышать ровно. Может быть, у меня еще есть шанс, может быть, они еще не заметили, что я проснулся.

Я скользнул рукой к бедру, но внезапно вспомнил, что повесил пиджак с пистолетом на ограду алтаря.

Для как бы профессионала – полная любительщина.

Глава 2

Я продолжал дышать и чувствовал, как успокаивается сердцебиение. Мое тело поняло то, до чего еще не дошел разум: если бы это были они, они не стали бы толкать меня, а просто содрали бы с головы рясу, убедились, что я тот, кто им нужен, и проперчили бы меня, как протухший голубец.

Я осторожно сдвинул рясу с лица.

Лицо, глядевшее на меня сверху, было веснушчатым, курносым, с пластырем над бровью и светлыми ресницами вокруг необыкновенно голубых глаз. Оно было обрамлено жестким ежиком рыжих волос. Сколько ему может быть лет? Девять? Тринадцать? Понятия не имею, я вообще плохо разбираюсь в детях.

– Тебе нельзя здесь лежать.

Я огляделся. Кажется, он один.

– Почему это? – невнятно пробормотал я.

– Потому что мама будет здесь мыть.

Я поднялся на ноги, свернул рясу, снял с ограды пиджак, ощутив тяжесть пистолета в кармане. Левое плечо пронзила боль, когда я стал засовывать его в рукав.

– Ты с юга? – спросил мальчик.

– Смотря что называть югом.

– То, что находится к югу отсюда.

– Отсюда все находится к югу.

Мальчишка склонил голову набок:

– Меня зовут Кнут. Мне десять лет. А тебя как зовут?

Я собирался назвать какое-нибудь имя, и решил остановиться на вчерашнем варианте. Ульф.

– Сколько тебе лет, Ульф?

– Много, – ответил я, потягивая шею.

– Больше тридцати?


Дверь в ризницу открылась. Я повернулся. Вошедшая женщина остановилась и уставилась на меня. Первое, о чем я подумал: «Она слишком молода для уборщицы». Женщина выглядела крепкой. На ее руке, в которой она держала наполненное до краев ведро, проступали вены. У нее были широкие плечи, но тонкая талия. Ноги ее были скрыты старомодной черной широкой юбкой. Второе, что бросилось мне в глаза, – это волосы. Длинные и такие темные, что блестели в свете, попадавшем в помещение через высокие окна. Они были прихвачены простенькой заколкой.

Женщина снова начала движение в мою сторону, стуча башмаками по полу. Когда она подошла достаточно близко, я увидел, что у нее рот красивой формы со шрамом от операции по исправлению заячьей губы. Трудно было поверить, что у такой смуглой женщины с такими темными волосами могут быть такие голубые глаза.

– Доброе утро, – произнесла она.

– Доброе утро. Я приехал сегодня ночью на автобусе. И мне было некуда…

– Ладно, – сказала она. – Здесь дверь высока, а ворота широки.

Она произнесла это без всякой теплоты в голосе, поставила на пол ведро и швабру и протянула ко мне руку.

– Ульф, – сказал я, собираясь обменяться с ней рукопожатием.

– Рясу, – произнесла она, указывая на мою руку.

Я опустил глаза на комок ткани, который сжимал в ладони.

– Я не нашел одеяла, – стал оправдываться я, протягивая ей рясу.

– И никакой еды, кроме той, что мы используем для причастия, – ответила она, разворачивая и проверяя тяжелое белое одеяние.

– Прошу прощения, я, конечно, заплачу за…

– От этого ты освобождаешься, с благословением или без. Но в следующий раз не плюй на нашего губернатора, будь так добр.

Не знаю, была ли это улыбка, но шрам над ее верхней губой шевельнулся. Не сказав больше ни слова, она развернулась и ушла в ризницу.

Я подхватил сумку и перелез через ограду алтаря.

– Куда ты пойдешь? – спросил мальчик.

– На улицу.

– Почему?

– Почему? Потому что я здесь не живу.

– Мама не такая сердитая, как кажется.

– Передавай ей привет.

– От кого? – раздался голос женщины.

Она уже топала обратно к алтарю.

– От Ульфа. – Я начал привыкать к этому имени.

– А что тебе нужно здесь, в Косунде, Ульф? – Она отжала тряпку над ведром.

– Охота. – Я подумал, что в таком маленьком поселке лучше всего придерживаться одной версии.

Женщина намотала тряпку на швабру.

– На кого?

– На куропаток, – наугад произнес я. Водятся ли куропатки так далеко на севере? – И на все остальное, в чем бьется сердце, – добавил я.

– В этом году совсем мало мышей и леммингов, – сказала женщина.

Я ухмыльнулся:

– Хорошо, но, вообще-то, я охочусь на зверей чуть-чуть покрупнее.

Она приподняла бровь:

– Я всего лишь хотела сказать, что куропаток в этом году немного.

Возникла минутная тишина.

Ее нарушил Кнут, выпаливший:

– Когда хищникам не хватает мышей и леммингов, они начинают питаться яйцами куропаток.

– Ах вот оно что, – сказал я, кивнул и почувствовал, как по моей спине потек пот. Мне надо было помыться и постирать рубашку и пояс для денег. Да и пиджак требовал стирки. – Надеюсь, я найду, во что выстрелить. Проблема в том, что я приехал слишком рано. Как известно, охотничий сезон начнется только на следующей неделе, так что до тех пор буду пристреливаться.

Я надеялся, что саам сообщил мне верную информацию.

– Сезон сезоном, – сказала женщина, проводя тряпкой по тому месту, где я лежал, с таким нажимом, что резиновая подушка швабры заскрипела. – Это вы, южане, думаете, что решаете, когда ему начинаться. Мы здесь охотимся, когда нам нужна пища, и не охотимся, когда она нам не нужна.

– Кстати, насчет «нужен – не нужен», – произнес я. – Не знаешь ли ты места в поселке, где я мог бы пожить?

Она перестала мыть пол и оперлась на швабру:

– Надо просто постучать в какую-нибудь дверь, и для тебя отыщется постель.

– В любую?

– Думаю, да. Но сейчас, конечно, далеко не все дома.

– Вот как? – Я кивнул в сторону Кнута. – Летние каникулы?

Женщина с улыбкой покачала головой:

– Летние пастбища. Все, у кого есть олени, живут в палатках и автоприцепах на пастбищах вдоль побережья. Кто-то еще не вернулся с лова сайды. Многие на летнем фестивале в Каутокейно.

– Понятно. А есть ли какая-нибудь возможность арендовать кровать в твоем доме? – Увидев ее замешательство, я поспешил добавить: – Я хорошо заплачу. Очень хорошо.

– Здесь никто не позволил бы тебе переплатить. Но моего мужа нет дома, так что это неприлично.

Неприлично? Я посмотрел на ее юбку. На длинные волосы.

– Понимаю. А есть ли какой-нибудь дом не… не в центре? Где можно побыть в тишине и покое. И с хорошим видом.

Откуда можно увидеть приближение чужака – вот что я имел в виду.

– Ну… – произнесла она, – поскольку ты собираешься охотиться, ты мог бы поселиться в охотничьей хижине. Ею все пользуются. Она находится на некотором расстоянии от поселка, там тесновато и не слишком уютно, но зато тихо и спокойно. И вид на все стороны света, это уж совершенно точно.

– Кажется, отличное место.

– Кнут может проводить тебя туда.

– Не стоит. Наверное, я смогу ее найти.

– Нет! – воскликнул Кнут. – Пожалуйста!

Я посмотрел на него сверху вниз. Летние каникулы. Все разъехались. Так скучно, что он пришел с мамой убирать в церкви. И вот наконец что-то начало происходить.

– Конечно, – сказал я. – Тогда пошли?

– Да!

– А вот что мне интересно, – произнесла темноволосая женщина, ополаскивая тряпку в ведре. – Из чего это ты собираешься стрелять. Вряд ли в твою сумку уместилось ружье.

Я уставился на свою сумку, измеряя ее взглядом, будто решал, согласен ли я с женщиной.

– Забыл его в поезде, – ответил я. – Я позвонил, и мне обещали прислать его с автобусом через пару дней.

– Но тебе же надо из чего-то стрелять, – сказала она и улыбнулась, – пока не начался сезон.

– Я….

– Я одолжу тебе дробовик моего мужа. Можешь подождать меня на улице, я скоро закончу.

Дробовик? Да, черт возьми, почему бы и нет? И поскольку ни одно из произнесенных ею предложений не заканчивалось вопросительным знаком, я просто кивнул и пошел к дверям. Позади я услышал быстрое дыхание и немного притормозил. Мальчик наступил мне на пятку.

– Ульф…

– Что?

– Ты анекдоты знаешь?


Я сидел у южной стены церкви и курил. Я не очень хорошо понимаю, почему я курю. Это не зависимость. Я хочу сказать, моя кровь не требует никотина. Дело не в этом, здесь что-то другое, связанное с самим процессом. Курение успокаивает меня. Я мог бы с тем же успехом курить сено. Есть ли у меня наркотическая зависимость? Нет, уверен, что нет. Возможно, я алкоголик, но в этом я тоже не совсем уверен. Но мне нравится быть под кайфом, возбужденным, пьяным, это точно. И валиум. Мне нравится принимать валиум. Или, вернее, мне не нравится не принимать валиум. И поэтому я чувствовал, что это единственное вещество, от которого мне надо, приложив определенные усилия, отказаться.

Я начал продавать травку, чтобы оплачивать то, что потребляю сам. Это настолько же просто, насколько логично: ты покупаешь такое количество граммов, чтобы можно было сторговаться о выгодной цене, потом продаешь две трети меньшими дозами, но дороже, и – вуаля – бесплатный косяк у тебя в кармане. А от этого до полноценной работы дилером – дорога короткая. Длинной была дорога к первой продаже. Длинной, извилистой, с парой развилок, на которых мне стоило повернуть в другую сторону. Но в итоге я оказался посреди Дворцового парка, где стоял и бубнил короткую рекламу своего товара («Кому косячок?»), выискивая тех, кто был достаточно волосат или одет в хипповатую одежду. Так со всем в жизни: первый раз – самый трудный. И когда передо мной остановился парень в синей рубашке со стрижкой ежиком и попросил продать два грамма, я развернулся и убежал.

Я знал, что этот парень не был полицейским агентом: у агентов много волос и одеваются они как хиппи. Я боялся, что он – один из людей Рыбака. Но со временем я понял, что Рыбаку нет дела до мелкой рыбешки вроде меня, надо было только постараться не увеличивать свой бизнес и не вторгаться на его рынок амфетаминов и героина. Как Хоффманн. Хоффманн кончил плохо: не было больше никакого Хоффманна.

Я швырнул окурок на гравийную дорожку.

У тебя есть немного времени, пока ты не догоришь до фильтра, а потом наступит неумолимый конец. Но весь смысл в том, чтобы догореть до фильтра, не потухнуть раньше времени. Вообще-то, я не уверен насчет смысла, но такова была моя цель. На смысл мне по большому счету плевать. И не каждый день после похорон я был настолько уверен в своей цели.

Я закрыл глаза и сосредоточился на солнце, на том, как оно согревает кожу. На наслаждении. Гедон. Греческий бог. Или идол, как говорят здесь, на освященных землях. Большая наглость называть чужих богов – не тех, каких выдумал сам, – идолами. «Ты не должен знать другого бога, кроме Меня»[9]. Естественное предписание любого диктатора своим подданным. Забавно только, что христиане сами этого не понимали, не видели механизмов, силы регенерации и самодостаточности, благодаря которым эти суеверия смогли пережить две тысячи лет, и думали, что ключ к спасению предназначался тем, кому невероятно повезло родиться в тот самый промежуток времени, по сути краткий миг в истории человечества, да еще и в той небольшой части земного шара, где когда-либо звучал короткий призыв «кому в рай?».

Тепло закончилось. На солнце набежало облако.

– Там бабушка.

Я открыл глаза. Это не облако. Солнце создавало ореол над рыжими волосами мальчика. Неужели та женщина действительно приходится ему бабушкой?

– Что, прости?

Он вытянул руку:

– Могила, на которую ты бросил окурок.

Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал, и увидел, что из клумбы у черного камня поднимается небольшой дымок.

– Извини. Я целился на дорожку.

Он скрестил руки на груди:

– В самом деле? Как же ты попадешь в куропатку, если даже на дорожку попасть не способен?

– Хороший вопрос.

– Ну что, вспомнил какой-нибудь анекдот?

– Нет, я же говорил, что могу долго вспоминать.

– Но уже прошло… – он посмотрел на часы, которых у него не было, – двадцать пять минут.

Он сильно преувеличивал. Мне пришло в голову, что дорога до хижины может оказаться долгой.

– Кнут! Не мучай человека, – раздался голос его матери.

Она вышла из церкви и направилась к воротам.

Я встал и пошел за ней. Она шла упругой походкой, держа спину прямо, чем напомнила мне лебедя. Гравийная дорожка, проходившая мимо церкви, бежала дальше среди скопища домов, которое и было Косундом. Тишина казалась почти неприятной. До сих пор я не видел других людей, кроме этих двоих и вчерашнего саама.

– Почему в домах нет занавесок? – спросил я.

– Потому что Лестадиус учит нас, что мы должны позволить свету Божьему проникать в наши жилища, – ответила она.

– Лестадиус?

– Ларс Леви Лестадиус. Ты что, правда не знаком с его учением?

Я отрицательно покачал головой. Кажется, я что-то читал об этом шведском священнике прошлого века, который боролся с распутством среди местных жителей, но учения его я не знал, да и вообще думал, что эти древние вещи уже давно никого не интересуют.

– Ты не лестадианец? – спросил мальчик. – Тогда ты сгоришь в аду.

– Кнут!

– А что, так дедушка говорит! Уж он-то знает, он был странствующим проповедником в Финнмарке и Северном Тромсе, вот так!

– А еще дедушка говорит, что о своей вере не надо кричать на каждом углу. – Женщина посмотрела на меня извиняющимся взглядом. – Иногда наш Кнут увлекается. Ты из Осло?

– Там родился и вырос.

– Есть семья?

Я покачал головой.

– Уверен?

– Что?

Она улыбнулась:

– Ты замешкался. Может быть, разведен?

– Тогда ты точно сгоришь! – закричал Кнут и зашевелил пальцами, изображая, по всей видимости, адское пламя.

– Не разведен.

Я заметил, как она исподтишка бросила на меня взгляд.

– Одинокий охотник вдали от дома, вот, значит, как. А чем ты занимаешься?

– Я продавец, – сказал я. Какое-то движение заставило меня посмотреть наверх, и за мгновение до того, как задернулись занавески, я увидел мужское лицо. – Но только что уволился. Постараюсь найти что-нибудь новое.

– Что-нибудь новое, – повторила женщина и, как мне показалось, вздохнула.

– А ты моешь полы? – спросил я больше для поддержания разговора.

– Мама – звонарь и церковный служка, – вмешался Кнут. – Дедушка говорит, что она могла бы взять на себя и обязанности священника. Ну, если бы была мужчиной.

– А разве уже не приняли закон, разрешающий женщинам становиться священниками?

Она рассмеялась:

– Женщина-священник в Косунде?

Мальчик пальцами изобразил пламя.

– Вот мы и пришли. – Она свернула к маленькому домику без занавесок.

Во дворе на бетонных блоках стоял автомобиль «вольво» без колес, а рядом с ним приютилась тележка, в которой лежали два ржавых обода.

– Это папина машина, – сказал Кнут. – А это – мамина. – Он указал на маленький горбатый «фольксваген» в темном гараже.

Мы вошли в незапертый дом, и женщина проводила меня в гостиную, а сама отправилась искать ружье. Мы с Кнутом остались стоять. Обстановка была спартанской, но в доме было красиво, чисто и прибрано. Прочная мебель, но ни телевизора, ни стереоустановки, никаких домашних растений, из картинок на стенах только Иисус с ягненком на руках и свадебная фотография.

Я подошел ближе. Это она, никаких сомнений. Она была хорошенькой, почти красавицей в своем белом платье. Рядом с ней стоял высокий широкоплечий мужчина. Взгляд на его улыбающееся, но одновременно суровое, замкнутое лицо по какой-то причине заставил меня задуматься о том, что я только что видел на улице, посмотрев в чужое окно.

– Иди сюда, Ульф!

Я пошел по коридору на голос и попал в помещение, похожее на мастерскую. Самодельная скамейка, заржавелые автомобильные запчасти на ней, поломанные детские игрушки, которые явно оказались здесь не вчера, и другие незавершенные проекты.

Женщина нашла коробку патронов и указала на дробовик, висевший рядом с винтовкой на вбитых в стену гвоздях так высоко, что ей было не дотянуться. Я начал подозревать, что она держала меня в гостиной, чтобы немного прибраться в этой комнате. Я увидел отпечатки бутылочных донышек и отчетливо различил запах сивухи, спирта и табака.

– А пули для винтовки у тебя есть? – спросил я.

– Конечно, – ответила она. – Но ты вроде на куропаток собирался охотиться?

– С винтовкой будет сложнее, но интереснее, – сказал я, потянулся и снял оружие со стены. Я выглянул на улицу. Занавеска в окне соседнего дома шевельнулась. – Да и дробь из дичи не придется выковыривать. Как заряжать?

Она внимательно посмотрела на меня, совершенно серьезно раздумывая над тем, шучу я или нет, а потом показала как. Учитывая мою профессию, может сложиться впечатление, что я много знаю об оружии, но на самом деле я только слегка разбираюсь в пистолетах. Женщина вставила магазин, показала, как он заряжается, и объяснила, что винтовка полуавтоматическая, поэтому по закону при охоте в магазине должно находиться не более трех зарядов, плюс один в патроннике.

– Ну ясное дело, – сказал я, повторяя за ней операцию по заряжанию винтовки.

Что мне нравится в оружии, так это звук смазанного железа, звук точнейшего инженерного искусства. Но на этом все заканчивается.

– Это тоже может тебе пригодиться, – сказала женщина.

Я повернулся. Она протягивала мне бинокль. Модель Б-8, советский военный бинокль. Мой дед добыл такой благодаря своим связям, он пользовался им для изучения деталей церковных фасадов. Он рассказывал мне, что до и во время войны всю хорошую оптику делали в Германии, и, захватив восточную часть Германии, Советы первым делом похитили промышленные секреты и стали делать дешевые, но чертовски хорошие копии немецкого оборудования. Одному богу известно, как здесь оказался Б-8. Я отложил винтовку и посмотрел в бинокль на дом, где иногда появлялось лицо. Сейчас там никого не было.

– Я, конечно, заплачу за аренду.

– Глупости. – Она заменила патронташ другим и положила его передо мной. – Хуго наверняка посчитает, что будет достаточно платы за потраченные патроны.

– А где он?

– Ловит сайду.

Возможно, спрашивать об этом было бесцеремонно, поскольку лицо ее нахмурилось.

– У тебя есть еда и питье? – спросила она.

Я покачал головой. Я даже не подумал об этом. Сколько же раз я ел после отъезда из Осло?

– Могу сделать тебе бутерброды, а остальное купишь в магазине у Пирьо. Кнут тебя проводит.

Мы снова вышли на крыльцо. Женщина посмотрела на часы, наверное, хотела убедиться, что я пробыл у нее совсем недолго и соседям не о чем будет сплетничать. Кнут носился взад-вперед по двору, как собака перед прогулкой.

– До хижины около получаса, даже, скорее, час, – сказала женщина. – Все зависит от скорости ходьбы.

– Хм. Я не знаю точно, когда прибудет мое ружье.

– Я не спешу. Хуго не часто охотится.

Я кивнул, подтянул ремень на винтовке и повесил ее через плечо. Боже мой. Я бросил взгляд на деревню и попытался придумать, что сказать на прощание. Женщина склонила голову набок, совсем как сын, и убрала несколько прядей со лба.

– Не такая уж красота, по твоему мнению, правда?

Наверное, вид у меня был смущенный, потому что она засмеялась и ее высокие скулы покраснели:

– Косунд, я говорю о нем. О наших домах. Но здесь было красиво. До войны. Но когда в тысяча девятьсот сорок пятом пришли русские, а немцы бежали, при отступлении они сожгли все полностью. Все, кроме церкви.

– Тактика выжженной земли.

– Людям нужны дома. Мы построили их быстро. И некрасиво.

– Не так уж и некрасиво, – соврал я.

– Да ладно, – рассмеялась она. – Дома ужасные, чего нельзя сказать о людях, которые в них живут.

Я посмотрел на ее шрам:

– Верю тебе. Тогда мы пошли. Спасибо.

Я протянул ей руку. На этот раз она ее пожала. Ее рука была твердой и теплой, как нагретый солнцем гладкий камень.

– Благослови тебя Господь.

Я посмотрел на нее. Похоже, она говорила совершенно искренне.


Магазин Пирьо располагался в подвале одного из домов. Внутри было темно, а сама хозяйка не появилась, пока Кнут трижды не проорал: «Пирьо!» Она оказалась большой и круглой, на голове у нее был платок. Она произнесла писклявым голосом:

– Jumalan terve.

– Прошу прощения? – сказал я.

Она повернулась в сторону Кнута.

– Благослови тебя Господь, – перевел мальчик. – Пирьо говорит по-фински, но она знает, как ее товары называются по-норвежски.

Товары располагались позади прилавка, Пирьо доставала их по мере того, как я заказывал. Мясные фрикадельки «Йойка» в банках, консервированные рыбные котлеты, колбаса, сыр, пшеничный хлеб грубого помола.

Пирьо складывала стоимость товаров в уме, потому что, когда я закончил, она просто написала на бумажке цифру и показала ее мне. До меня дошло, что мне надо было достать несколько купюр из пояса с деньгами, прежде чем заходить в магазин, а поскольку в мои намерения не входило оповещать всех о том, что я разгуливаю здесь со значительной суммой денег, примерно со ста тринадцатью тысячами крон, я повернулся спиной к Пирьо и Кнуту, подошел к стене и расстегнул две нижние пуговицы на рубашке.

– Здесь нельзя писать, Ульф, – сказал Кнут.

Я повернул к нему голову и посмотрел на него.

– Это я пошутил, – засмеялся он.

Пирьо жестами показала, что не может дать сдачу со стокроновой бумажки, которую я ей протянул.

– Все в порядке, – сказал я. – Оставь себе на чай.

Она ответила что-то на своем жестком непонятном языке.

– Она говорит, что ты можешь вернуться и взять что-нибудь еще, – перевел Кнут.

– Тогда ей следовало бы записать сумму.

– Она все помнит, – сказал Кнут. – Пошли.


Кнут приплясывал на тропе передо мной. Вереск бился о наши брюки, вокруг наших голов летали комары. Тундра.

– Ульф…

– Да?

– Почему у тебя такие длинные волосы?

– Потому что их никто не подстриг.

– А-а-а.

Прошло двадцать секунд.

– Ульф…

– Мм?

– Ты совсем ничего не знаешь по-фински?

– Нет.

– А по-саамски?

– Ни слова.

– Ты говоришь только по-норвежски?

– И по-английски.

– В Осло много англичан?

Я сощурился на солнце. Если сейчас полдень, значит мы идем четко на запад.

– В общем-то, нет, – ответил я. – Но это всемирный язык.

– Ага, всемирный. Дедушка тоже так говорит. Он говорит, что норвежский – язык разума, а саамский – язык сердца. А финский – это святой язык.

– Ну, раз он так говорит…

– Ульф…

– Да?

– Я знаю один анекдот.

– Хорошо.

Он остановился, подождал меня и зашагал по вересковым зарослям рядом со мной:

– Что это такое: ходит и ходит и никак не дойдет до дверей?

– Это вроде бы загадка?

– Сказать отгадку?

– Да, придется.

Мальчик заслонился ладонью от солнца и посмотрел на меня:

– Ты врешь, Ульф.

– Прости, что?

– Ты знаешь ответ.

– Правда?

– Все знают ответ на эту загадку. Почему же вы всегда врете? Вы будете…

– Гореть в аду?

– Да!

– А кто такие эти «вы»?

– Папа. И дядя Уве. И мама.

– Ну да? А мама-то про что врет?

– Она говорит, что я не должен бояться папу. Теперь твоя очередь рассказывать анекдоты.

– Я не очень-то умею рассказывать анекдоты.

Кнут застонал, повесил голову и стал теребить руками вереск.

– Ты не можешь ни во что попасть, ты ничего не знаешь о куропатках, и ты не помнишь анекдотов. А ты вообще что-нибудь можешь?

– Ну… – произнес я и тут заметил одинокую птицу, летевшую высоко над нами. Она охотилась, выискивала добычу. Ее жесткие, застывшие в одном положении крылья напоминали военный самолет. – Я умею прятаться.

– Да? – Голова его снова поднялась. – Давай поиграем в прятки. Кто водит? Эники-беники, ели…

– Беги вперед и прячься.

Он пробежал три шага и резко остановился.

– Что случилось?

– Ты сказал это, только чтобы от меня избавиться.

– Избавиться от тебя? Да ты что!

– Ты снова врешь!

Я пожал плечами:

– Можем поиграть в молчанку. Кто не будет молчать, получит пулю в голову.

Он странно посмотрел на меня.

– Понарошку, – уточнил я. – Хорошо?

Он кивнул, плотно сжав губы.

Мы шли и шли. Ландшафт, казавшийся на расстоянии совершенно монотонным, постоянно менялся: от мягкой волнистой поверхности, поросшей зеленым и коричневым вереском, до каменистого, растрескавшегося лунного пейзажа. С момента моего прибытия солнце сделало уже полоборота вокруг меня, и внезапно в его свете, в свете оранжевого диска, создалось ощущение, что весь пейзаж сияет, словно по пологим равнинам течет лава. И над всем этим – огромное широкое небо. Не знаю, почему здесь оно кажется таким огромным, почему мне почудилось, что земля изогнулась. Может быть, все дело в недостатке сна. Я читал о людях, которые после двух суток без сна становились психопатами.

Кнут молча шагал, плохо скрывая ожесточение и готовность к борьбе на веснушчатом лице. Комариные рои налетали все чаще, и сейчас мы попали в один из них и никак не могли вырваться. Я перестал бить садящихся на меня насекомых. Они прокусывали кожу, применяя обезболивающее, и все происходило так мягко, что я позволил им продолжать свое занятие. Сейчас самым важным было то, что метр за метром, километр за километром расстояние между мной и цивилизацией увеличивалось. И все же вскоре мне предстояло составить план.

«Рыбак всегда находит то, что ищет».

До сих пор моим планом было не иметь никакого плана, потому что Рыбак способен разгадать любой логичный план, какой бы я ни придумал. Единственным моим шансом была непредсказуемость. Нужно было стать настолько нелогичным, чтобы даже самому не знать, каким будет мой следующий шаг. Но позже следовало что-то придумать. Если вообще будет какое-нибудь «позже».

– Часы, – выпалил Кнут. – Разгадка – часы.

Я кивнул. Это был лишь вопрос времени.

– А теперь можешь прострелить мне голову, Ульф.

– Хорошо.

– Давай стреляй!

– Зачем?

– Чтобы не ждать. Нет ничего хуже, чем пуля, которая неизвестно когда прилетит.

– Пуф!

– Тебя дразнили в школе, Ульф?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Ты странно говоришь.

– Там, где я вырос, все так говорят.

– Ой. И что, всех дразнили?

Я не мог не рассмеяться:

– Ладно, меня изредка дразнили. Когда мне было десять лет, умерли мои родители и я переехал из бедной восточной части города в богатую западную, к моему дедушке Бассе. Другие дети дразнили меня Оливером Твистом и придурком с восточной помойки.

– Но ты не такой.

– Спасибо.

– Ты с южной помойки! – Он рассмеялся. – Это была шутка! Теперь с тебя три шутки.

– Хотел бы я знать, откуда ты их берешь, Кнут.

Он прищурил один глаз и посмотрел на меня:

– А можно я понесу ружье?

– Нет.

– Оно же папино.

– Я сказал, нет.

Он застонал и на несколько секунд безвольно свесил голову и руки, но потом снова выпрямился. Мы продолжали брести. Кнут что-то тихо напевал. Не могу утверждать с уверенностью, но его мелодия была похожа на псалом. Мне захотелось спросить, как зовут его мать: будет нелишним знать ее имя, когда я вернусь в деревню, если, например, забуду, где находится ее дом. Однако по какой-то причине я ничего не спросил.

– Вот и хижина, – сказал Кнут, махнув рукой.

Я достал бинокль и сфокусировал – на Б-8 надо фокусировать каждый окуляр отдельно. За облаком пляшущей мошкары виднелось нечто напоминавшее скорее маленький дровник, чем хижину. Без окон, насколько я мог разглядеть; просто череда некрашеных серых высохших досок вокруг тонкой черной печной трубы.

Мы шли дальше, и я думал о своем, когда мой глаз заметил движение. Двигалось что-то гораздо большее по размерам, чем комар. Это «что-то» внезапно нарушило монотонность пейзажа метрах в ста от нас. Мне показалось, что сердце на секунду остановилось. Когда животное с огромными рогами понеслось по вереску, раздалось удивительное цоканье.

– Самец, – уверенно произнес Кнут.

Мое сердцебиение постепенно замедлялось.

– А откуда ты знаешь, что… э-э-э, именно самец?

Он снова окинул меня удивленным взглядом.

– В Осло не так много оленей, – пояснил я.

– Не самка. Потому что у самцов большие рога. Смотри, вон он чешется.

Олень остановился в зарослях позади хижины и стал тереться рогами о ствол березы.

– Отковыривает кору, чтобы ее съесть?

Кнут рассмеялся:

– Олени питаются ягелем.

Ну конечно, ягель. Мы проходили в школе, что ягель – это такой мох, который растет здесь, неподалеку от Северного полюса. Что йойк – это традиционное саамское горловое пение, что лавво – это жилище, похожее на индейский вигвам, и что расстояние от Осло до Финнмарка больше, чем до Лондона и Парижа. И мы проходили еще одно правило, при помощи которого можно запомнить названия фьордов, но это правило никто не запомнил. Во всяком случае, я, умудрившийся отучиться пятнадцать лет, и два из них даже в университете, хватая материал только по верхам.

– Чесаться – значит чистить рога, – сказал Кнут. – Это делают в августе. Когда я был маленьким, дедушка говорил, что рога чистят, потому что они очень чешутся.

Он говорил, по-стариковски причмокивая, будто сокрушаясь по поводу того, каким наивным он был когда-то. Я мог бы запросто рассказать ему, что некоторые из нас остаются наивными всю жизнь.

Хижина стояла на четырех больших камнях. Она была не заперта, но мне пришлось сильно подергать за ручку, чтобы дверь отлепилась от косяка. Внутри находились двухъярусная койка с шерстяными одеялами, дровяная плита (на двух конфорках которой стояли помятые чайник и кастрюля), оранжевый шкаф, красное пластиковое ведро, два стула и стол, съехавшие в западную сторону – то ли потому, что сами были кривыми, то ли потому, что кривым был пол.

В хижине имелись окна. Раньше я не смог разглядеть их, потому что они представляли собой маленькие слуховые оконца на каждой стене, кроме той, где находилась дверь. Но тем не менее они пропускали внутрь достаточно света, и я мог увидеть того, кто будет приближаться к хижине с любой стороны. Бойницы. Даже когда я сделал три шага от одной стены до другой, ощутив при этом, как вся постройка покачивается вроде французского кофейного столика, мое мнение не изменилось: хижина была великолепной.

Я огляделся и вспомнил первые слова деда после того, как он занес в дом чемодан своего десятилетнего внука и закрыл за собой дверь: «Mi casa es su casa»[10]. Я не понял ни одного слова, но понял, что он хотел сказать.

– Хочешь выпить кофе перед обратной дорогой? – спросил я добродушно и открыл дверку топки.

Наружу вылетел серый пепел.

– Мне десять лет, – сказал Кнут. – Я не пью кофе. Тебе нужны дрова. И вода.

– Понятно. Как насчет бутерброда?

– У тебя есть топор? Или нож?

Я молча посмотрел на него. Он закатил глаза: охотник без ножа.

– Можешь пока пользоваться этим, – сказал Кнут, завел руку за спину и вытащил огромный нож с широким лезвием и позолоченной деревянной рукояткой.

Я взвесил нож в руке. Тяжелый, но не слишком, хорошо сбалансированный. Почти так же должен ощущаться пистолет.

– Подарок отца?

– Дедушки. Это саамский нож.

Мы решили, что он раздобудет дрова, а я – воду. Явно гордясь тем, что ему поручили взрослую работу, Кнут схватил нож и убежал. Я нашел доску, неплотно прилегающую к стене. За ней находилась своего рода изоляция изо мха и торфа. Я вдавил в нее пояс с деньгами. Набирая в ведро воду из ручья, струящегося всего метрах в ста от хижины, я услышал, как в лесу металл стучит по дереву.

Пока Кнут закладывал в топку тонкие сучья и кору, я выгреб мышиный помет из шкафа и убрал в него продукты. Я дал мальчику свой коробок спичек, и сразу после этого в плите запылал огонь, а чайник начал посвистывать. В хижину проникло немного дыма, и я заметил, что комары от него разлетелись. Я воспользовался моментом, снял рубашку и побрызгал водой на лицо и тело.

– Что это? – спросил Кнут.

– Это? – переспросил я и взял в руку именной жетон, болтавшийся у меня на шее. – Имя и личный номер, выгравированные на металле, способном пережить ядерный взрыв, чтобы было понятно, кого убили.

– А зачем это нужно?

– Чтобы знать, куда отсылать скелеты.

– Ха-ха, – сухо произнес он. – За анекдот не считается.

Посвистывание чайника перешло в предупредительное бульканье. Когда я наполнил две потрескавшиеся чашки, Кнут уже одолел бо́льшую часть второго толстого бутерброда с печеночным паштетом. Я подул на черную маслянистую поверхность.

– А какой кофе на вкус? – спросил Кнут с набитым ртом.

– Противный только в первый раз, – сказал я, сделав пробный глоток. – Доедай и беги домой, пока мама не начала волноваться.

– Она знает, где я. – Он поставил на стол оба локтя и подпер голову ладонями так, что щеки поднялись к глазам. – Анекдот.

Кофе был прекрасным на вкус, а кружка приятно согревала руку.

– Ты слышал о том, как норвежец, датчанин и швед поспорили, кто дальше сможет высунуться из окна?

Руки исчезли со стола. Кнут с интересом посмотрел на меня:

– Нет.

– Они встали у окна. И внезапно норвежец победил.

В наступившей за этим тишине я сделал еще один глоток. По любопытному выражению на лице мальчика я понял: он не сообразил, что анекдот уже закончился.

– Как же он победил? – спросил наконец Кнут.

– А ты как думаешь? Норвежец выпал из окна.

– Значит, он спорил сам на себя?

– Естественно.

– Это не естественно, и ты должен был сказать это в самом начале.

– Ладно. Но теперь ты понял юмор, – вздохнул я. – Так что скажешь?

Он коснулся пальцем веснушчатого подбородка и задумчиво уставился в никуда. Затем последовали две вспышки смеха и снова задумчивое созерцание.

– Коротковато, – сказал Кнут. – Но поэтому и смешно. Ведь бац – и все закончилось. Да, мне смешно. – Он снова хихикнул.

– Кстати, насчет «все»…

– Конечно, – сказал он и вскочил. – Я вернусь завтра.

– Да? Почему ты так думаешь?

– Мазь от комаров.

– Мазь от комаров?

Он взял мою руку и приложил к моему лбу. Мне показалось, что я коснулся пупырчатой пленки – одни волдыри.

– Ладно, – кивнул я. – Принеси мазь от комаров. И пива.

– Пива? Но тогда…

– …я сгорю в аду.

– …надо ехать в Альту.

Я вспомнил спертый воздух в мастерской отца мальчика.

– Самогонка.

– Чего?

– Самогон. Спиртное. То, что пьет твой отец. Где он его берет?

Переминаясь с ноги на ногу, Кнут ответил:

– У Маттиса.

– Хм. Это такой кривоногий коротышка в рваной куртке?

– Да.

Я вынул из кармана купюру:

– Посмотри, сколько сможешь получить за это, а себе купи мороженое. Если это, конечно, не грех.

Он помотал головой и взял деньги.

– Пока, Ульф. И держи дверь на замке.

Он шутит?

Когда он ушел, я достал винтовку и положил дуло на подоконник. Я посмотрел в прицел, обводя взглядом линию горизонта, нашел спину Кнута, весело бегущего по дорожке, перевел прицел дальше, на лес. Нашел оленя. Он в ту же секунду поднял голову, как будто учуял меня. Насколько мне известно, северные олени – стадные животные, значит этого выгнали. Как и меня.

Я вышел на улицу, присел у хижины и допил кофе. Жар и дым от плиты вызвали у меня пульсирующую головную боль.

Я посмотрел на часы. Часы пролетали один за другим. Скоро уже минует сто часов. Сто часов с того момента, когда я должен был умереть. Сто бонусных часов.

Когда я снова посмотрел в прицел, то увидел, что олень подошел ближе.

Глава 3

Сто часов назад.

Но все началось задолго до этого. Как я уже говорил, не знаю почему. Скажем, все началось за год до этого, в тот день, когда Брюнхильдсен подошел ко мне в Дворцовом парке. Я нервничал: мне только что сообщили, что она больна.

Брюнхильдсен был рано облысевшим типом с перебитым носом и тоненькими усиками. Он работал на Хоффманна, пока не перешел к Рыбаку вместе со всем наследством Хоффманна, то есть со своими районами торговли героином, дамочками и огромной квартирой на Бюгдёй-аллее. Брюнхильдсен сообщил, что Рыбак хочет со мной поговорить и что я должен явиться в его рыбный магазин. Потом он ушел.

Дед обожал испанские пословицы, которые он выучил, пока жил в Барселоне, создавая свой вариант собора Саграда Фамилия. Одна из тех, что я слышал чаще всего, звучала так: «В доме нас было мало, и вдруг бабушка забеременела». Это означало что-то вроде: «Как будто раньше у нас проблем не было!»

Но тем не менее на следующий день я явился в магазин Рыбака на Юнгсторге. Не потому, что хотел, а потому, что альтернатива – не явиться – была исключена. Рыбак слишком могуществен. Слишком опасен. Все знают историю о том, как он отрезал голову Хоффманну и сказал, что так бывает с теми, кто много о себе мнит. Или историю о двух его дилерах, которые внезапно исчезли после того, как сперли товар. Никто их больше никогда не видел. Находились люди, утверждавшие, что рыбные фрикадельки из его магазина несколько следующих месяцев были особенно вкусными, а он ничего не предпринимал для пресечения таких слухов. Именно так бизнесмен вроде Рыбака охраняет свою территорию: при помощи смеси слухов, полуправдивых историй и жестких фактов о том, что происходит с людьми, пытающимися его обмануть.

Я не пытался обмануть Рыбака. И все же, стоя у прилавка в его магазине и представляясь одной из пожилых продавщиц, я потел, как наркоман, который третий день сидит без наркотиков. Наверное, она нажала на какую-нибудь кнопку, потому что очень скоро из вращающихся дверей вышел широко улыбающийся Рыбак, одетый в белое с головы до пят: белая шапочка, белые рубашка и передник, белые штаны, белые деревянные башмаки, – и протянул мне большую мягкую руку.

Мы вошли в подсобное помещение с белым кафелем на полу и на всех стенах. На скамейках вдоль стен стояли металлические поддоны с мертвенно-белым филе в рассоле.

– Прости за запах, Юн, я делаю рыбные фрикадельки. – Он вытащил стул из-под металлического стола, стоявшего посреди комнаты. – Присаживайся.

– Я просто торгую травкой, – сказал я, выполняя его указание. – Спидом не торгую, героином тоже.

– Я знаю. Причина, по которой я захотел побеседовать с тобой, состоит в том, что ты убил одного из моих работников. Туральфа Юнсена.

Я остолбенело уставился на него. Все, я мертв. Я стану рыбной фрикаделькой.

– Очень талантливо, Юн. Умный ход – замаскировать это под самоубийство, ведь все знали, что Туральф немного… мрачный. – Рыбак отломил кусочек филе и положил в рот. – Полиция даже не посчитала этот случай подозрительным. Должен признаться, я и сам думал, что он застрелился. До тех пор, пока один знакомый в полиции не сообщил нам по секрету, что пистолет, найденный рядом с трупом, зарегистрирован на твое имя. Юн Хансен. И мы начали проверку. Тогда любовница Туральфа рассказала, что он задолжал тебе денег и что ты пару раз пытался взыскать с него долг, пока он был жив. Разве не так?

Я сглотнул:

– Туральф немного покуривал. Мы хорошо друг друга знали, с детства, какое-то время вместе квартиру снимали, и все такое. Поэтому иногда он получал товар в кредит. – Я попытался улыбнуться и сразу же представил, как глупо это выглядит. – Совершенно не годится устанавливать особые правила для друзей в нашем бизнесе, вы об этом хотите сказать?

Рыбак улыбнулся мне в ответ, поднял кусок рыбного филе и стал внимательно наблюдать, как оно раскачивается у него перед глазами.

– Никогда не позволяй друзьям, родственникам и работникам быть у тебя в долгу, Юн. Никогда. Да, на какое-то время ты забыл о долге, но в конце концов ты понял, что правила надо соблюдать. Ты похож на меня, Юн. Очень принципиальный. Тот, кто провинился перед тобой, должен понести наказание. Не важно, велика его вина или мала. Не важно, хмырь это какой-то или твой брат. Это единственный способ защитить свою территорию. Даже такую, как твоя говенная точка в Дворцовом парке. Сколько ты зарабатываешь? Пять тысяч в месяц? Шесть?

Я пожал плечами:

– Где-то так.

– Я с уважением отношусь к тому, что ты сделал.

– Но…

– Туральф был очень важным сотрудником. Он был моим коллектором. И если требовалось, моим убийцей. Он охотно устранял плохих должников. Не все в современном обществе так относятся к должникам. Люди стали слишком мягкими. Стало возможным проявлять мягкость и при этом выживать. Это… – он опустил филе в рот целиком, – извращение.

Пока он жевал, я взвешивал имевшиеся у меня варианты. Вскочить, пробежать через магазин и вырваться на площадь казалось лучшим выходом.

– Так что, сам понимаешь, ты поставил меня в затруднительное положение, – сказал Рыбак.

Они, конечно, придут за мной и схватят, но, если им придется прихлопнуть меня посреди улицы, я, может быть, не превращусь в рыбный фарш.

– Я думаю: кто из моих знакомых в состоянии выполнять то, что требуется? В состоянии убивать. Я знаю только двоих. Один из них крайне эффективный, но слишком любит убивать, а удовольствие от подобных вещей я считаю… – он поковырял в передних зубах, – извращением.

Он изучил улов на кончике пальца.

– Кроме того, он плохо подстригает ногти. А мне не нужен долбаный извращенец, мне нужен человек, который в состоянии разговаривать с людьми. Сначала поговорить и только потом, если переговоры не принесут результатов, устранить. Так сколько ты хочешь, Юн?

– Простите, что?

– Вопрос в том, сколько тебе хочется. Восемь тысяч в месяц?

Я заморгал.

– Нет? Ну а, скажем, десять? Плюс премия в тридцать за возможные устранения.

– Вы спрашиваете…

– Двенадцать. Черт, да ты крепкий орешек, Юн. Ну ладно, это я тоже уважаю.

Я дышал носом. Он спрашивал, не хочу ли я занять должность коллектора и убийцы, освободившуюся после смерти Туральфа.

Я дышал и думал.

Я не хотел этой работы.

Я не хотел этих денег.

Но они мне были нужны.

Были нужны ей.

– Двенадцать – вполне нормально, – произнес я.


Работа была несложной.

Обычно достаточно было войти и заявить, что я – коллектор Рыбака, и денежки сразу выкладывались на стол. Нельзя сказать, что я был перегружен работой, по большей части я сидел в подсобке рыбного магазина и играл в карты с Брюнхильдсеном, который постоянно жульничал, и с Гладильщиком, который все время трепался о своих ротвейлерах и их невероятной эффективности. Я скучал, боялся, но денежки текли, и я уже прикинул, что если проверну пару устранений, то через год смогу полностью рассчитаться за ее лечение. Я надеялся, что будет еще не поздно. А человек может привыкнуть практически ко всему, даже к рыбной вони.

В один прекрасный день Рыбак пришел и заявил, что у него образовалось дело посерьезнее, для которого требуется как деликатность, так и твердость.

– Он много лет покупал у меня спид, – сказал Рыбак. – Поскольку он не друг, не родственник и не сотрудник, ему был открыт кредит. С ним никогда не было никаких проблем, но сейчас он задерживает выплату.

Речь шла о Космосе, немолодом мужчине, приторговывавшем спидом за определенным столиком в «Гюльфискене». «Гюльфискен» – это рюмочная у гавани. Окна в ней были серыми от пыли, которую поднимали автомобили, проезжавшие прямо перед ее окнами, а внутри редко можно было застать больше трех-четырех посетителей.

Бизнес Космоса был построен следующим образом: клиент заходил в кафе и усаживался за соседний столик, всегда свободный, поскольку Космос вешал на стул рядом с ним свой пиджак и клал на него журнал «Йемме». Сам же он сидел и разгадывал кроссворды в газете «Афтенпостен», мини-кроссворды в «ВГ», большие кроссворды Хельге Сейпса в «Дагбладет» и, конечно, в «Йемме». Он дважды выиграл общенорвежский конкурс по разгадыванию кроссвордов в «Йемме». Клиент клал конверт с деньгами в журнал и уходил в туалет, а когда он возвращался, в конверте вместо денег уже лежал спид.

Когда я вошел в кафе, было раннее утро и в помещении находилось три или четыре человека. Я уселся через два стола от старика, заказал кофе и стал просматривать вопросы кроссворда. Я почесал голову карандашом и наклонился вперед:

– Прошу прощения…

Мне пришлось повторить это дважды, прежде чем Космос оторвался от собственного кроссворда. На нем были очки с оранжевыми линзами.

– Не подскажете ли слово? «Средства, переданные с условием возврата», четыре буквы, первая «д».

– Долг, – ответил он и снова опустил глаза.

– Ну конечно, спасибо.

Я сделал вид, что вписываю буквы в квадратики.

Немного подождав, я сделал глоток жидкости, по вкусу напоминающей кофе, и кашлянул:

– Не хочу вас снова беспокоить, но не могли бы вы подсказать мне еще: «Специалист по добыче рыбы», пять букв? Две первые «р» и «ы».

– Рыбак, – сказал он, не поднимая головы.

Но я заметил, как он вздрогнул, услышав собственные слова.

– И последнее слово, – произнес я. – «Инструмент», семь букв, первая «м», в середине три «о».

Он отодвинул журнал в сторону и посмотрел на меня. Адамово яблоко ходило вверх-вниз на небритой шее.

Я смущенно улыбнулся:

– Понимаете, срок сдачи кроссворда заканчивается сегодня во второй половине дня. Сейчас мне надо уйти по делам, но я вернусь ровно через два часа. Я оставлю журнал здесь, чтобы вы смогли записать ответ, если разгадаете.

Я пошел в гавань покурить и подумать. Я не знал, в чем было дело, почему он не смог выплатить долг. И я не хотел этого знать, не хотел, чтобы отчаянное выражение его лица навсегда запечатлелось у меня в мозгу. Еще одно лицо. Достаточно было маленького бледного лица на подушке с размытым штемпелем больницы Уллевол.

Когда я вернулся, Космос сидел, углубившись в кроссворд, но, пролистав свой журнал, я обнаружил в нем конверт.

Позже Рыбак подтвердил, что долг был выплачен полностью, и похвалил меня за хорошую работу. И чем это мне помогло? Я говорил с врачами. Прогнозы не обнадеживали. Она не доживет до конца года, если не начать лечение. Тогда я пошел к Рыбаку и рассказал ему, как обстоит дело: мне был нужен заем.

– Прости, Юн, не могу. Ты же мой сотрудник, так ведь?

Я кивнул. Черт, что же мне делать?

– Но возможно, мы все же сумеем решить твою проблему. Мне необходимо кое-кого устранить.

Вот черт!

Это должно было произойти рано или поздно, но я надеялся, что поздно. После того, как я заработаю, сколько мне надо, и уволюсь.

– Слышал, ты все время говоришь, что первый раз – самый трудный, – сказал он. – Так что тебе повезло. Я хочу сказать, что для тебя это будет не первый раз.

Я попытался улыбнуться. Он не мог знать. Я не убивал Туральфа. Зарегистрированный на меня пистолет был мелкокалиберной игрушкой из спортивного магазина, которая потребовалась Туральфу для одного дельца. Он не мог купить пистолет сам, поскольку у полиции было на него огромное досье как на восточнонемецкого диссидента. И я, кто никогда не попадался ни за приторговывание травкой, ни за что другое, купил ему пистолет за небольшое вознаграждение. После этого я его не видел. И я уже махнул рукой на те деньги, что пытался стребовать с него, потому что ей были нужны средства на лечение. Туральф, расстроенный, обкуренный бедняга, сделал именно то, что, как всем показалось, он сделал: застрелился.

У меня не было никаких принципов. Не было денег. Но и крови на руках не было.

Пока не было.

Премия тридцать тысяч.

Это должно помочь. Должно стать большим подспорьем.


Я проснулся и резко вскочил. Укусы комаров источали жидкость, шерстяное одеяло приклеилось к ним. Но разбудило меня не это. Там, в тундре, раздался жалобный вой.

Волк? Я думал, они воют зимой на луну, а не на это гребаное солнце, неподвижно висящее на выжженном бесцветном небе. Скорее всего, это собака, ведь саамы пасут оленей с их помощью, разве не так? Я повернулся на узкой койке, позабыв о больном плече, выругался и перевернулся обратно. Казалось, выли где-то очень далеко, но как знать. Летом звук двигается с меньшей скоростью и распространяется не так далеко, как зимой. Возможно, зверь совсем рядом.

Я закрыл глаза, зная, что мне уже не заснуть.

Потом я поднялся, взял бинокль, подошел к одной из бойниц и оглядел горизонт.

Ничего.

Только тик-так, тик-так.

Глава 4

Кнут принес прозрачную густую вонючую мазь от комаров, наверное просто напалм. И еще две немаркированные бутылки, заткнутые пробками, с прозрачной жидкостью, пахнущей сивушными маслами, – точно напалм. С наступлением утра солнце стало светить ярче и подул ветер, от которого засвистело в печной трубе. Тени облаков скользили по пустынному, монотонному волнистому пейзажу, как стада оленей, на несколько секунд окрашивая светло-зеленые островки растительности в темный цвет, гася солнечные блики на маленьких озерцах вдали и отблески породы на оголенных скалах. Это было похоже на неожиданно раздавшийся глубокий бас в песне, которую поют высокие голоса. Ну что же, все равно песня минорная.

– Мама сказала, что рада пригласить тебя на собрание в молельном доме, – сказал мальчик и уселся за стол напротив меня.

– Вот как? – произнес я, проводя рукой по бутылке.

Я снова заткнул ее пробкой, не сняв пробы. Разминка. Пробку надо вынуть, тогда напиток станет лучше. Или хуже.

– Она думает, тебя можно спасти.

– А ты так не думаешь?

– Я не думаю, что ты хочешь быть спасенным.

Я встал и подошел к окошку. Олень вернулся. Когда я заметил его утром, то почувствовал облегчение. Волк. Их ведь уничтожили в Норвегии, верно?

– Мой дед проектировал церкви, – сказал я. – Он был архитектором. Но он не верил в Бога. Он считал, что когда мы умираем, то умираем совсем. Я больше верю в это.

– Он и в Иисуса не верил?

– Раз он не верил в Бога, вряд ли он верил в Божьего Сына, Кнут.

– Понимаю.

– Ты понимаешь. И что дальше?

– И тогда он будет гореть.

Я хмыкнул:

– В таком случае он уже давненько горит: он умер, когда мне было девятнадцать. А тебе не кажется, что это немного несправедливо? Бассе был хорошим человеком, он помогал людям, нуждавшимся в помощи, а этого я не могу сказать о многих знакомых мне христианах. И если бы я мог быть хоть вполовину так хорош, как мой дедушка…

Я заморгал. Глаза жгло, в них мелькали белые точки. Неужели это все солнце, пытающееся прожечь дыру в моей роговице? Неужели посреди лета у меня начнется снежная слепота?

– Мой дедушка говорит, что добрые поступки не помогают, Ульф. Твой дедушка сейчас горит, и скоро наступит твоя очередь.

– Хм. Значит, ты утверждаешь, что если я пойду на это собрание и приму Иисуса и этого твоего Лестадиуса, то попаду в рай, даже если никогда ничем не помогу ни одной живой душе?

Мальчишка почесал рыжую шевелюру:

– Да-а-а-а. Во всяком случае, если ты примешь учение Лингена.

– А что, существуют разные учения?

– Есть младоперворожденные в Альте, люндбергианцы в Южном Тромсе, старые лестадианцы в Америке и…

– И все они будут гореть?

– Так говорит дедушка.

– Судя по всему, в раю будет просторно. А ты не думал, что если бы мы с тобой поменялись дедушками, то ты наверняка был бы атеистом, а я лестадианцем? И тогда гореть предстояло бы тебе?

– Может быть. Но к счастью, гореть будешь ты, Ульф.

Я вздохнул. В здешних местах было что-то первозданное. Словно ничего не должно было и не могло произойти, словно неизменность была естественной.

– Слушай, Ульф…

– Да?

– Ты скучаешь по папе?

– Нет.

Кнут застыл:

– Он что, не был хорошим?

– Думаю, был. Но дети хорошо умеют забывать.

– А так можно? – тихо спросил он. – Не скучать по папе?

Я посмотрел на него:

– Думаю, да.

И зевнул. Плечо болело. Мне надо было выпить.

– Ты правда совсем один, Ульф? У тебя совсем никого нет?

Я задумался. Мне и в самом деле пришлось задуматься. О господи.

Я покачал головой.

– Угадай, о ком я думаю, Ульф.

– О папе и дедушке?

– Нет, – ответил он. – Я думаю о Ристиинне.

Я не стал спрашивать, как я мог это угадать. Мой язык был похож на высохшую губку, но выпить можно будет только после того, как он выговорится и уйдет. Он даже принес мне сдачу.

– И кто такая эта Ристиинна?

– Она учится в пятом классе. У нее длинные золотистые волосы. Она в летнем лагере в Каутокейно. На самом деле мы тоже должны были быть там.

– Что это за лагерь?

– Лагерь как лагерь.

– И что вы там делаете?

– Мы, дети, играем. Когда нет встреч и проповедей, конечно. Но в этот раз Рогер спросит у Ристиинны, хочет ли она стать его девушкой. И может быть, они поцелуются.

– Значит, целоваться – это не грех?

Кнут склонил голову набок и прищурил один глаз:

– Я не знаю. Перед тем как она уехала, я сказал, что люблю ее.

– Любишь, вот так прямо?

– Да. – Он подался вперед и, глядя вдаль, прошептал с придыханием: – «Я люблю тебя, Ристиинна». – Мальчишка снова посмотрел на меня. – Это было ошибкой?

Я улыбнулся:

– Ни в коем случае. Что она ответила?

– «Вот как».

– Она ответила «вот как»?

– Да. Как думаешь, что это значит, Ульф?

– Ну, как сказать. Конечно, это может значить, что для нее это чересчур. «Люблю» – очень сильное слово. Но это может означать, что она подумает над твоими словами.

– Считаешь, у меня есть шанс?

– Безусловно.

– Несмотря на то, что у меня есть шрам?

– Что еще за шрам?

Он отлепил пластырь ото лба. На бледном кусочке кожи все еще виднелись следы швов.

– Что случилось?

– Упал на лестнице.

– Скажи ей, что ты бодался с оленем, что вы боролись за территорию. И что ты, разумеется, победил.

– Ты спятил? Она ни за что не поверит!

– Ну да, потому что это всего лишь шутка. Девчонки любят мальчишек, которые умеют шутить.

Он почесал верхнюю губу:

– Ты сейчас не врешь, Ульф?

– Послушай. Даже если у тебя не будет шансов именно с этой Ристиинной именно этим летом, то будут другие Ристиинны и другие лета. У тебя будет полно девчонок.

– Почему?

– Почему?

Я измерил его взглядом. Кажется, он низковат для своего возраста? По сравнению с ростом мозгов у него было много. Рыжие волосы и веснушки, возможно, не будут достоинствами в глазах дам, но ведь это мода, которая приходит и уходит.

– Ну, если ты спрашиваешь меня, то я бы сказал, что ты – ответ Финнмарка на Мика Джаггера.

– Чего-о?

– На Джеймса Бонда.

Он непонимающе уставился на меня.

– На Пола Маккартни? – сделал я еще одну попытку.

Реакции не было.

– Битлз. «She loves you, yeah-yeah-yeah».

– Не очень-то из тебя хороший певец, Ульф.

– Это точно. – Я открыл топку печи, сунул в нее влажную тряпку и натер мокрым пеплом блестящий прицел на винтовке. – А почему ты не в летнем лагере?

– Папа на ловле сайды, мы должны его дождаться.

Что-то случилось, какая-то морщинка в уголке губ, что-то не так. Что-то, о чем я решил не спрашивать. Я посмотрел на прицел. Теперь, надеюсь, он не будет отражать солнечные лучи, и когда они придут, то не поймут, что я лежу и целюсь в них.

– Давай выйдем на улицу, – предложил я.

Ветер сдул комаров, и мы сели на солнышке у стены. Когда мы показались, олень отошел подальше. Кнут захватил с собой нож и веточку и тут же начал ее строгать.

– Ульф, а Ульф…

– Тебе не обязательно произносить мое имя всякий раз, когда ты захочешь что-нибудь спросить.

– Хорошо, но, Ульф…

– Да?

– Ты потом напьешься в стельку?

– Нет, – соврал я.

– Хорошо.

– Ты беспокоишься обо мне?

– Просто мне кажется глупым, что ты попадешь в ад и будешь…

– …гореть в огне?

Он рассмеялся, поднял веточку и начал насвистывать.

– Ульф…

Я удрученно вздохнул.

– Ты что, ограбил банк? – спросил он.

– С какой такой стати ты это решил?

– Ты носишь с собой большие деньги.

Я вынул пачку сигарет и повертел ее в руках.

– Путешествовать дорого, – сказал я. – И у меня нет чековой книжки.

– И пистолет в кармане.

Я покосился на него, пытаясь прикурить сигарету, но ветер не давал пламени разгореться. Значит, мальчишка проверил мои карманы, перед тем как разбудить меня в церкви.

– Если у тебя есть наличные и нет чековой книжки, надо быть осторожным.

– Ульф…

– Да?

– Врешь ты тоже не особенно хорошо.

Я рассмеялся и спросил:

– А чем будет эта веточка?

– Румпелем, – ответил он, продолжая строгать.


С уходом мальчишки стало спокойнее. Ясное дело. Но я чувствовал, что не стал бы возражать, даже если бы он побыл подольше. Он неплохо меня развлекал, этого у него не отнимешь.

Я сидел в полудреме. Сощурившись, я увидел, что олень снова подошел ближе, наверное, уже привык ко мне. Он казался таким одиноким. Обычно думают, что в это время года олени жирные, но этот был тощим. Тощим, серым, с бесполезно большими рогами, которые в свое время наверняка привлекали к нему самок, а теперь только мешали.

Олень подошел так близко, что я слышал, как он жует. Он поднял голову и посмотрел на меня. Олени плохо видят, зато хорошо чуют. Он принюхивался ко мне.

Я закрыл глаза.


Сколько же времени прошло с тех пор? Два года? Год? Парня, которого мне предстояло устранить, звали Густаво. Я нанес удар ранним утром. Он жил один в маленьком, всеми забытом домике, затерявшемся между большими имениями в районе Хумансбюен. Ночью выпал свежий снег, однако днем обещали потепление, и, помнится, я подумал, что мои следы растают.

Я позвонил в дверь и, как только он открыл, приставил пистолет к его лбу. Он стал пятиться, я шел за ним. Я закрыл за нами дверь. Пахло куревом и подгоревшим жиром. Рыбак рассказывал, как недавно обнаружил, что один из его постоянных сотрудников, уличный дилер Густаво, утаивает деньги и наркоту. Моим заданием было застрелить его, вот так просто. И если бы я сделал это там и тогда, все сложилось бы иначе. Но я совершил две ошибки: я посмотрел ему в лицо и позволил ему говорить.

– Ты меня сейчас застрелишь?

– Да, – сказал я, вместо того чтобы выстрелить.

У него были собачьи карие глаза и жидкая бороденка, уныло свисавшая с уголков губ.

– Сколько тебе платит Рыбак?

– Достаточно.

Я начал жать на курок. Одно его глазное яблоко задрожало. Он зевнул. Я слышал, что собаки зевают, когда нервничают. Однако курок не поддавался. Нет, не так, это палец не поддавался. Черт. В коридоре позади Густаво я увидел полку, на ней лежала пара варежек и синяя шерстяная шапка.

– Надевай шапку, – сказал я.

– Что?

– Шерстяную шапку. Натяни ее на лицо. Немедленно. Или…

Он выполнил мой приказ и превратился в синюю мягкую кукольную голову без лица. Он по-прежнему казался несчастным: под футболкой с логотипом «Ессо» вырисовывалось круглое пузо, а руки безвольно висели вдоль тела. Только бы не видеть его лица. Я прицелился в шапку.

– Мы можем все разделить, – зашевелился рот под шерстяной тканью.

Я нажал на курок. Я был совершенно уверен, что нажал на курок. Но я не мог этого сделать, потому что все еще слышал его голос:

– Если ты позволишь мне уйти, то получишь половину денег и амфетамина. Это только наликом девяносто кусков. И Рыбак ничего не узнает, потому что я навсегда исчезну. Уеду за границу, заведу новые документы. Клянусь.

Мозг – это удивительное, необыкновенное изобретение. В то время как одна часть мозга осознавала, что это идиотская, опасная для жизни мысль, вторая выполняла расчеты. Девяносто тысяч. Плюс премия тридцать тысяч. Плюс мне не придется убивать этого парня.

– Если ты снова здесь появишься, мне конец, – сказал я.

– Тогда нам обоим конец, – ответил он. – Пояс для денег в придачу.

Черт.

– Рыбаку нужен труп.

– Скажи, тебе пришлось от него избавиться.

– Почему?

Шапка молчала. Прошло секунды две.

– Потому что на нем были улики против тебя. Ты собирался застрелить меня в голову, но пуля не вышла из черепа. Это легко представить, если посмотреть на твой игрушечный пистолетик. Пуля застряла в голове, и она может привязать тебя к убийству, потому что эта игрушка уже проходила по одному эпизоду. Поэтому ты перенес мой труп в машину и утопил меня в Бюнне-фьорде.

– У меня нет машины.

– Значит, ты взял мою машину. Мы бросим ее у Бюнне-фьорда. У тебя права есть?

Я кивнул, а потом сообразил, что он не может этого увидеть. Сообразил, что это очень плохая идея, и снова поднял пистолет. Но было уже поздно: он стянул шапку и широко улыбнулся. Живые глаза. Отблеск золотого зуба.

Спустя время, конечно, можно спросить, почему я не застрелил Густаво в подвале после того, как он отдал мне деньги и наркотики, закопанные под кучей угля. Я мог просто погасить свет и выстрелить ему в затылок. Тогда Рыбак получил бы свой труп, я получил бы не половину, а все деньги, и мне не пришлось бы ходить и ждать, когда Густаво появится вновь. Для необыкновенного мозга эта задачка должна была оказаться совсем несложной. Она и была такой. Только вот ответ заключался в том, что мне хотелось избежать выстрела ему в голову. И я знал, что половина денег была ему нужна для того, чтобы уехать и скрываться. Ответ в том, что я сострадательный, малодушный размазня, заслуживающий всего того дерьма, что приготовила для него судьба.

Но Анна этого не заслужила.

Анна заслуживала лучшего.

Она заслуживала жизни.

Щелчки.

Я открыл глаза. Олень убегал.

Кто-то шел сюда.

Глава 5

Я рассматривал его в бинокль.

Он шел вперевалку, ноги у него были настолько короткими и кривыми, что вереск задевал ширинку.

Я опустил винтовку.

Дойдя до хижины, он снял клоунский колпак, вытер пот и улыбнулся:

– Сейчас неплохо бы выпить холодненькой виидны.

– Боюсь, у меня нет…

– Саамская самогонка от лучшего самогонщика. У тебя есть две бутылки.

Я пожал плечами, и мы зашли в дом. Я открыл бутылку и разлил прозрачное, комнатной температуры спиртное по двум чашкам.

– Твое здоровье, – сказал Маттис и осушил одну из чашек.

Я ничего не сказал, просто залил в себя этот яд.

Маттис внимательно следил за мной, утирая рот.

– Эх, хороша. – Он протянул мне чашку.

Я налил.

– Ты следил за Кнутом?

– Я знал, что эта виидна предназначена не его отцу, поэтому должен был удостовериться, что мальчишка не собирается выпить ее сам. Человек должен брать на себя хоть немного ответственности. – Он ухмыльнулся, и из-под его верхней губы через желтые передние зубы просочился коричневый соус. – Значит, вот где ты обитаешь.

Я кивнул.

– Как идет охота?

Я пожал плечами:

– С куропатками плохо, ведь в этом году мало мышей и леммингов.

– У тебя винтовка. А в Финнмарке не так много диких оленей.

Я сделал глоток из кружки. На вкус жидкость была действительно ужасной, даже несмотря на то, что после первого глотка у меня частично атрофировались вкусовые рецепторы.

– Я тут думал, Ульф, о том, что делает такой человек, как ты, в маленькой хижине в Косунде. Ты не охотишься. Ты приехал не для того, чтобы найти покой и умиротворение, – тогда ты бы так и сказал. В чем же дело?

– Как думаешь, что будет с погодой? – Я наполнил его чашку. – Ветрено? Не очень солнечно?

– Прости, что спрашиваю, но ты от чего-то бежишь. От полиции? Ты должен деньги?

Я зевнул и спросил:

– Откуда ты узнал, что самогон предназначен не для отца Кнута?

Он наморщил низкий широкий лоб:

– Ты о Хуго?

– Я унюхал запах сивухи в его мастерской. Он не трезвенник.

– Ты был в его комнате? Лея впустила тебя в дом?

Лея. Ее звали Лея.

– Тебя, поверить не могу! Сейчас, когда… – Он внезапно замолчал, просиял, склонился вперед и со смехом ударил меня по больному плечу. – Вот в чем дело! Женщина! Ты – любитель чужих жен. За тобой гонится муж, так ведь?

Я потер плечо:

– Как ты догадался?

Маттис указал на свои узкие раскосые глаза:

– Мы, саамы, дети земли, знаешь ли. Вы, норвежцы, следуете голосу разума, а мы – простые шаманы, которые не разумеют, а чувствуют, видят.

– Лея всего лишь одолжила мне эту винтовку, – сказал я. – До тех пор, пока ее муж не вернется с ловли сайды.

Маттис посмотрел на меня. Его челюсти ходили вверх-вниз, как мельничное колесо. Он сделал малюсенький глоток из чашки:

– Тогда можешь долго ею пользоваться.

– Вот как?

– Ты спросил, как я догадался, что спиртное предназначено не для Хуго. Потому что он не вернется домой с ловли сайды.

Еще один крошечный глоток.

– Сегодня утром пришло сообщение, что нашли его зюйдвестку. – Он поднял на меня глаза. – Лея ничего об этом не говорила? Нет, видимо, не говорила. Паства молится за Хуго уже четырнадцать дней. И они, лестадианцы, думают, что он спасется, какая бы погода ни была на море. Все остальное было бы богохульством.

Я кивнул. Вот, значит, что имел в виду Кнут, когда сказал, что мама врет, говоря, что ему не надо беспокоиться за папу.

– Но теперь они перестали, – сказал Маттис. – Теперь они могут сказать, что Бог подал им знак.

– Значит, спасатели сегодня утром нашли его зюйдвестку?

– Спасатели? – Маттис рассмеялся. – Нет, они прекратили поиски неделю назад. Один из рыбаков нашел зюйдвестку в воде к западу от острова Вассэйя. – Он посмотрел на мое удивленное лицо. – Рыбаки пишут свое имя на внутренней стороне шляпы. Шляпы плавают лучше рыбаков и избавляют родных от неведения.

– Какая трагедия, – сказал я.

Маттис словно бы рассеянно посмотрел вдаль:

– О, бывают и бóльшие трагедии, чем остаться вдовой Хуго Элиассена.

– Ты о чем?

– А бог его знает.

Он выразительно посмотрел на свою пустую чашку. Не знаю, почему он был таким жадным до спиртного, его дом должен быть завален этим добром. Может быть, сырье дорогое. Я налил ему. Он смочил губы содержимым чашки.

– Прошу прощения, – сказал он и пернул. – Да, братья Элиассен с детства были задирами. Они рано научились драться. И рано научились пить. И рано научились получать все, что хотят. Всему этому они, конечно, научились от отца, у него-то было две лодки, на него работало восемь человек. А Лея со своими длинными черными волосами и этими глазами в то время была самой красивой девушкой Косунда. Да, несмотря на шрам от заячьей губы. Ее папаша, Якоб-проповедник, смотрел за ней, как кузнец. Ты знаешь, если лестадианец трахнется до свадьбы, то дорога в ад уготована всем: парню, девушке и потомству. Нельзя сказать, что Лея не блюла себя. Она сильная и знает, чего хочет. Но, ясное дело, против Хуго Элиассена…

Он тяжело вздохнул и покрутил в руках чашку.

Я ждал, пока не понял, что он ждет ободрения.

– И что случилось?

– Ну, этого никто не знает, кроме них двоих. Но, ясное дело, все было немного странно. Ей восемнадцать лет, она никогда не смотрела в его сторону, ему двадцать четыре, он в ярости, потому что считает, что она должна целовать камни, по которым он ходит, ведь он как-никак наследник двух лодок. Дома у Элиассенов – пьяная драка, а в доме лестадианцев – собрание. Лея возвращается домой одна. Это случилось полярной ночью, поэтому никто ничего не видел, но кое-кто утверждает, что слышал голоса Леи и Хуго, после чего раздался крик и все стихло. Во всяком случае, месяц спустя разряженный Хуго стоит у алтаря и смотрит на Якоба Сару, который с ледяным взглядом ведет свою дочь по проходу в церкви. У нее слезы стоят в глазах, а на скуле и шее – синяки. И скажу так: не в последний раз люди видели у нее синяки.

Маттис осушил свою чашку и поднялся.

– Но что могу знать я, простодушный саам? Возможно, они были счастливы и до свадьбы, и после. Кто-то ведь становится счастливым, сейчас люди без конца женятся. И поэтому мне надо собираться домой, я должен через три дня поставить спиртное на свадьбу в Косунде. Ты придешь?

– Я? Боюсь, меня не приглашали.

– Не надо никаких приглашений, здесь всем рады. Ты раньше бывал на саамских свадьбах?

Я покачал головой.

– Тогда ты должен прийти. Праздник дня на три минимум. Хорошая еда, соблазнительные женщины и спиртное Маттиса.

– Спасибо, но у меня здесь есть кое-какие дела.

– Здесь? – Он рассмеялся и надел шапку. – Ты придешь, Ульф. Три дня в тундре – это более одиноко, чем ты можешь себе представить. Здешняя тишина действует на людей, особенно на тех, кто прожил несколько лет в Осло.

Мне пришло в голову, что он знает, о чем говорит. Вот только я никак не мог вспомнить, чтобы рассказывал ему, откуда я прибыл.

Когда мы вышли на улицу, олень стоял всего в десяти метрах от хижины. Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом он словно почуял, насколько я близко, отступил на пару шагов назад, развернулся и потрусил прочь.

– Ты разве не говорил, что здесь все олени домашние? – спросил я.

– Ни один олень не бывает полностью домашним, – ответил Маттис. – Но и у этого есть хозяин. Отметки на ушах расскажут, кто его украл.

– А что за щелчки слышатся, когда он бежит?

– Это сухожилие в колене. Хороший сигнал о приближении мужа, да? – Он громко рассмеялся.

Должен признать: мысль о том, что олень работает сторожевым псом, меня посещала.

– Увидимся на свадьбе, Ульф. Бракосочетание в десять, и я лично тебе гарантирую, что оно будет красивым.

– Спасибо, но я так не думаю.

– Будет, будет. Пока, хорошего дня и всего наилучшего. А если соберешься в дорогу, то счастливого пути.

Он сплюнул. Плевок был таким сильным, что пригнул вереск. Ковыляя по направлению к деревне, Маттис продолжал смеяться.

– А если ты заболеешь, – прокричал он через плечо, – то скорейшего тебе выздоровления.

Глава 6

Тик-так, тик-так.

Я смотрел на горизонт. Чаще всего в направлении Косунда. Но можно предположить, что они пойдут длинным обходным путем через лес и нападут сзади.

Я наливал себе по чуть-чуть и тем не менее опорожнил первую бутылку в течение первых суток. Я сумел дотерпеть до середины вторых суток, прежде чем открыть вторую.

Глаза чесались все сильнее. Когда я в конце концов лег в койку и закрыл глаза, то сказал себе, что услышу скрип коленок оленя, если кто-нибудь приблизится.

Вместо этого я услышал церковные колокола.

Сначала я не понял, что это такое. Ветер принес звук – тоненькое послезвучие. Но потом, когда мягкий бриз некоторое время стабильно дул от деревни в сторону хижины, я услышал его ясно и четко. Колокольный звон. Я посмотрел на часы. Одиннадцать. Это что, воскресенье? Я решил, что так оно и есть и что с этого момента я стану следить за буднями. Потому что они придут в будний день. В рабочий день.

Иногда я засыпал. Этого было не избежать. Так же происходит, когда человек находится в одиночестве в лодке в открытом море: он засыпает и должен надеяться, что лодка его ни с чем не столкнется и не опрокинется. Может, именно поэтому мне снилось, что я сижу и гребу в лодке, полной рыбы. Рыбы, которая должна спасти Анну. Я должен спешить, но ветер дует с суши, и я гребу и гребу, работаю веслами, пока с ладоней не сходит кожа, а руки из-за крови не становятся такими скользкими, что я не могу удержать весла, и тогда я срываю с себя рубашку и обвязываю рукояти весел тряпками. Я борюсь с ветром и волнами, но к суше не приближаюсь. И какая же тогда польза от того, что лодка моя до краев наполнена жирной вкусной рыбой?


Третья ночь. Я проснулся в мыслях о том, приснился мне или нет вой, который я слышал этой ночью. На сей раз вой раздавался ближе к хижине. Собака или кто там еще. Я вышел на улицу пописать и посмотрел на волочащееся над опушкой леса солнце. Сегодня под кронами деревьев прошла бóльшая часть солнечного блина, чем вчера.

Я выпил и поспал еще пару часов.

Проснувшись, я сварил кофе, сделал бутерброд и уселся на улице. Не знаю, в чем было дело, в мази или спирте у меня в крови, но комарам я, похоже, надоел. Я попробовал приманить оленя корочкой хлеба. Я разглядывал его в бинокль. Он поднял голову и посмотрел на меня – наверное, чуял мой запах так же хорошо, как я его видел. Я помахал рукой. Он помахал ушами, но в остальном выражение его морды не изменилось. Как и пейзаж. Челюсти его ходили вверх-вниз, как бетономешалка. Жвачное животное. Как и Маттис.

Намазав прицел влажным пеплом, я стал осматривать горизонт в бинокль. Затем посмотрел на часы. Возможно, они ждут наступления темного времени, чтобы подобраться ко мне незамеченными. Мне надо поспать. Мне надо раздобыть валиум.


Он оказался у моего порога в полседьмого утра.

Я только-только проснулся, как в дверь позвонили. Валиум и беруши. И пижама. Круглый год. Ветхие, старые рамы с одним стеклом в моей квартире пропускали внутрь все: осенние ветра, зимние холода, птичий щебет и грохот чертовой мусорной машины, три раза в неделю задним ходом подававшейся к въезду во двор, который, разумеется, располагался прямо под окном моей спальни на втором этаже.

Боги знают, что в моем долбаном поясе было достаточно денег, чтобы установить толстые двойные рамы или переехать на третий этаж. У меня были деньги на все, что мне было не нужно, но даже все деньги мира не могли вернуть мне то, что я потерял. И после похорон я не мог ничего. Только приобрел замок. Установил чудовищного немецкого замкового монстра. Сюда никогда не вламывались, так что лишь богам известно, зачем я это сделал.

Он был похож на парнишку, надевшего костюм своего отца. Из ворота рубашки торчала тонкая птичья шея, а на ней сидела большая голова с редкой челкой.

– Да?

– Меня послал Рыбак.

– Ну что же… – Я почувствовал холод, несмотря на пижаму. – А ты кто?

– Я новенький, меня зовут Йонни Му.

– Ну что же, Йонни. Мог бы подождать до девяти часов, тогда бы ты увидел меня в подсобке в магазине. Одетым и все такое.

– Я пришел сюда по поводу господина Густаво Кинга.

Черт.

– Я могу войти?

Я обдумывал его просьбу и разглядывал бугор на уровне груди на левой стороне его твидового пиджака. Большой пистолет. Может быть, из-за этого он и носил такой большой пиджак.

– Просто быстро проясним дело, – сказал он. – Рыбак настаивает.

Отказ вызовет подозрения. Отказ бесполезен.

– Да пожалуйста, – сказал я, открывая дверь. – Кофе?

– Я пью только чай.

– Боюсь, чая у меня нет.

Он поправил челку. У него был длинный указательный палец.

– Я не говорил, что хочу чаю, господин Хансен, я только сказал, что не пью кофе. Это гостиная? Прошу, после вас.

Я вошел, убрал со стула несколько журналов «МЭД» и пластинок Мингуса и Моники Зеттерлунд и уселся. Йонни Му опустился на продавленный диван рядом с гитарой. Он провалился так низко, что ему пришлось передвинуть на столе пустую бутылку из-под водки «Калинка», чтобы хорошо меня видеть. Чтобы я оказался на линии огня.

– Труп господина Густаво Кинга нашли вчера, – сказал он. – Но не в Бюнне-фьорде, где, как вы сообщили Рыбаку, вы его утопили. Единственное совпадение – это пуля в голове.

– Господи, труп перевезли? Где…

– В городе Сальвадор в Бразилии.

Я медленно кивал.

– Кто?..

– Я, – ответил он и засунул правую руку за пазуху. – Вот этим.

У него был не пистолет, а револьвер. Черный, огромный и страшный. И валиум перестал действовать.

– Позавчера. Тогда он был очень даже жив.

Я продолжал медленно кивать.

– Как вы его нашли?

– Когда ты каждый вечер сидишь в одном и том же баре в Сальвадоре и хвалишься, как обманул короля наркотиков Норвегии, королю наркотиков Норвегии рано или поздно становится об этом известно.

– Глупо с его стороны.

– Но как я уже сказал, мы его все равно нашли.

– Несмотря на то, что вы считали его мертвым?

– Рыбак никогда не перестает искать своих должников, пока не увидит их труп. Никогда. – Тонкие губы Йонни изобразили намек на улыбку. – И Рыбак всегда находит то, что ищет. Мы с вами не понимаем как, но он находит. Всегда. Поэтому его и называют Рыбаком.

– Густаво что-нибудь сказал, перед тем как вы его…

– Господин Кинг во всем сознался. Именно поэтому я застрелил его в голову.

– Что?

Йонни Му сделал движение, похожее на пожимание плечами, но в его огромном пиджаке оно было почти незаметным.

– Он мог выбирать: быстро или медленно. Если бы он не выложил карты на стол, все прошло бы медленно. Думаю, что вы, убийца, знакомы с воздействием правильно произведенного выстрела в живот. Желудочный сок в селезенке и печени…

Я кивнул. И хотя я понятия не имел, о чем он говорит, у меня имелось воображение.

– Рыбак хотел, чтобы у вас был такой же выбор.

– Е-е-если я признаюсь? – простучал я зубами.

– Если вы отдадите нам деньги и наркотики, которые господин Кинг украл у Рыбака. Ту половину, что вы получили.

Я кивнул. Недостатком прекращения действия валиума было то, что я испытывал смертельный страх, и то, что смертельный страх – это очень больно. Преимуществом было то, что я оказался способен в какой-то мере осуществлять мыслительную деятельность. И до меня дошло, что сейчас повторяется сцена нападения на рассвете с участием меня и Густаво. Так почему бы мне не повторить действия Густаво?

– Я могу поделиться с тобой.

– Как Густаво с вами? – сказал Йонни. – И вы закончите как он, а я – как вы? Нет, спасибо.

Он сдвинул челку в сторону. Указательный палец оцарапал кожу на лбу. Он вызывал у меня ассоциации с когтем орла.

– Так быстро или медленно, господин Хансен?

Я сглотнул. «Думай, думай». Но вместо решения у меня перед глазами мелькали картины моей жизни: выбор, неверный выбор. В тишине под окном раздался звук дизельного двигателя, голоса и беззаботный смех. Мусорщики. Почему я не стал мусорщиком? Честно трудишься, убираешь, служишь человечеству, а потом довольным возвращаешься домой. Один, но, во всяком случае, я мог бы ложиться спать с чувством определенного удовлетворения. Погодите-ка… Ложиться спать. Может быть…

– Деньги и наркотики в спальне, – сказал я.

– Давайте сходим туда.

Мы поднялись.

– Прошу, – сказал Йонни Му, махнув пистолетом. – Age before beauty[11].

Проделывая несколько шагов по коридору в комнату, я представлял себе, как это произойдет. Подойти к кровати, зная, что он у меня за спиной, схватить пистолет. Повернуться, не смотреть ему в лицо, просто выстрелить. Просто. Или он, или я. Не смотреть ему в лицо.

Мы были в спальне. Я направился к кровати. Поднял подушку. Схватил пистолет. Повернулся. У него открылся рот. Глаза расширились. Он знал, что умрет. Я нажал на курок.

Точнее, я хотел нажать на курок. Все мое существо хотело нажать на курок. Уже нажало на курок. Все, кроме указательного пальца на правой руке. Ну вот, опять.

Йонни Му поднял револьвер и направил на меня:

– Глупо с вашей стороны, господин Хансен.

Не глупо, подумал я. А вот раздобыть деньги на лечение через одну-две недели после того, как болезнь дошла до той стадии, что лечиться уже поздно, – вот это глупо. Смешивать валиум с водкой глупо. Но быть не в состоянии выстрелить, когда твоя собственная жизнь стоит на кону, – это генетическое функциональное заболевание. Я эволюционно-технический уродец, и будущее человечества заслуживает того, чтобы меня устранили здесь и сейчас.

– Выстрел в голову или в живот?

– В голову, – сказал я и направился к платяному шкафу.

Я достал коричневую сумку с денежным поясом и мешочки с амфетамином и повернулся к нему. Увидел его глаз за прицелом револьвера, второй глаз был закрыт, орлиный коготь обхватил курок. Я на мгновение задумался, пока не понял, чего он ждет. Мусорщики. Он не хотел, чтобы они, стоя прямо под окном, услышали выстрел.

Прямо под окном.

Второй этаж.

Тонкие стекла.

Моя дарвинистская сущность, возможно, еще не совсем меня позабыла, потому что, пока я разворачивался и бежал три шага до окна, в голове у меня была только одна мысль: «Выживи».

Не уверен, что могу с точностью описать, что произошло дальше, но я, скорее всего, держал перед собой сумку или пистолет, когда бросился в окно, выдавил и разбил стекло, словно оно было мыльным пузырем, и уже в следующее мгновение оказался в свободном падении. Я ударился о крышу мусорной машины левым плечом, перекатился, почувствовал животом тепло нагретого солнцем кузова, соскользнул вниз, поджав босые ноги, и приземлился на асфальт.

Голоса смолкли, и двое мужчин в коричневых комбинезонах, остолбенев, уставились на меня. Я подтянул соскользнувшие пижамные штаны и подобрал сумку и пистолет. Потом бросил взгляд на свое окно. У подоконника, усыпанного осколками стекла, стоял Йонни и глядел на меня.

Я кивнул ему.

Он криво улыбнулся и приставил указательный палец с длинным ногтем ко лбу. Позже я подумал, что этим жестом он как бы отдавал мне честь. Я выиграл этот раунд. Но мы еще встретимся.

Я развернулся и побежал по улице под низким утренним солнцем.


Маттис был прав.

Этот ландшафт, эта тишина что-то делают с человеком.

Я годами жил в Осло один, но через трое суток, проведенных здесь, одиночество стало давить, оно было тихим плачем, печалью, утолить которую не в состоянии ни вода, ни спиртное. Поэтому, когда я посмотрел на пустынную равнину и серое облачное небо, раскинувшееся над ней, и не обнаружил даже оленя, я перевел взгляд на часы.

Свадьба. Я никогда раньше не бывал на свадьбе. Что это говорит о мужчине тридцати пяти лет? Нет друзей? Или неправильные друзья, которых никто не хочет и уж тем более не хочет за них замуж?

В общем, да, я посмотрелся на себя в ведре с водой, почистил пиджак, засунул пистолет за пояс брюк сзади и побрел в Косунд.

Глава 7

Я уже дошел до того места, откуда была видна деревня в низине, и тут забили церковные колокола. Я пошел быстрее. Стало прохладнее, возможно, оттого, что небо затянуло облаками, а возможно, оттого, что лето в этих местах кончается в августе.

Нигде не было ни одного человека, но на гравийной дорожке перед церковью стояло несколько машин, а из церкви доносились звуки органа. Значит ли это, что невеста уже идет к алтарю, или же это часть разогрева? Как я уже сказал, раньше мне не приходилось бывать на таких мероприятиях. Я рассматривал припаркованные машины: вдруг она сидит в одной из них и ждет своего выхода. Я заметил, что номерные знаки начинались с буквы Y, обозначающей регион Финнмарка. Только на одном автомобиле, большом черном пикапе, на номере не было буквы. Машина из Осло.

Я поднялся по лестнице и осторожно открыл дверь. Немногочисленные скамейки были заполнены, но я проскользнул внутрь и нашел место в одном из задних рядов. Орган замолчал, и я посмотрел вперед. Я не заметил жениха с невестой, значит я определенно увижу всю церемонию. В рядах передо мной виднелось несколько саамских кофт, не так много, как я ожидал увидеть на саамской свадьбе. В первом ряду мне бросились в глаза два знакомых затылка. Растрепанная рыжая шевелюра Кнута и блестящий черный водопад волос Леи, частично покрытый платком. С моего места видно было плохо, но жених, вероятно, сидел у алтаря вместе со свидетелем и ждал невесту. В помещении раздавались покашливание и всхлипы. Было что-то симпатичное в этом собрании, сдержанном, серьезном и в то же время растроганном за жениха и невесту.

Кнут оглянулся и осмотрел собравшихся. Я попытался перехватить его взгляд, но Кнут меня не заметил, во всяком случае, не улыбнулся мне в ответ.

Орган снова разразился звуками, и все с удивительной силой запели хором: «Ближе к тебе, Господь мой…»

Не то чтобы я много знал о псалмах, но я подумал: забавно, что для свадьбы выбрали именно его. И я никогда не слышал, чтобы этот псалом пели так медленно. Собравшиеся бесконечно тянули все гласные в бесконечном «…ближе к тебе, хотя б крестом пришлось подняться мне».

После приблизительно пяти куплетов я закрыл глаза. Возможно, дело было в простой скуке, а может, в чувстве безопасности в составе стада после нескольких напряженных суток. Короче говоря, я заснул.

Я проснулся, услышав мягкий южный диалект.

Я вытер слюну в уголках рта. Наверное, кто-то задел мое нездоровое левое плечо: во всяком случае, оно болело. Я протер глаза, на кончиках пальцев остался желтый гной. Я прищурился. Человек, говоривший на южном диалекте, носил очки, волосы у него были жидкими и бесцветными, а одет он был в рясу, под которой я спал.

– …Но он был человеком со своими слабостями, – сказал он.

Слабыстими.

– Как и мы все. Он был человеком, который, согрешив, бежал от решения проблем, который прятался и надеялся, что проблемы исчезнут, если достаточно долго от них скрываться. Но мы все знаем, что не можем спрятаться от Божьей кары, что Он всегда найдет нас. И в то же время он – одна из заблудших овец Иисуса, овца, отбившаяся от стада, которую Иисус Христос найдет и спасет своею милостью, если грешник перед лицом смерти попросит Господа о прощении.

Это была не свадебная проповедь, да и жениха с невестой у алтаря я не видел. Я уселся поудобнее и вытянул шею. Вот тогда перед полукруглым алтарем я и увидел черный гроб.

– И все же, возможно, он надеялся на забвение, отправляясь в свой последний поход. Надеялся, что срок погашения долга истечет, что под его грехами будет подведена черта и ему не придется платить. Но он был настигнут, как будем и все мы.

Я повернулся к выходу. По обе стороны от дверей стояли двое мужчин со сложенными перед собой руками. Оба пристально смотрели на меня. Черные костюмы. Облачение убийц. Пикап из Осло перед церковью. Меня обманули. Маттиса послали в хижину, чтобы он выманил меня из крепости в деревню на похороны.

– И поэтому мы стоим сегодня перед пустым гробом…

Мои похороны. Пустой гроб, который ждет меня.

Мой лоб покрылся потом. Какой у них план, как все произойдет? Будут ли они ждать конца церемонии, или меня устранят прямо здесь, при всех?

Я просунул руку за спину и нащупал пистолет. Стоит ли мне попытаться выбраться на улицу с помощью пистолета? Или лучше поднять шум, вскочить, показать на двоих мужчин у двери и прокричать, что это убийцы из Осло, которых послал торговец наркотиками? Но как это поможет, если все добровольно собрались здесь на похороны незнакомого южанина? Наверняка Рыбак им заплатил, и даже Лею вовлекли в этот заговор. Но если она говорила правду, жители деревни не особенно заботятся о земных богатствах. В таком случае Рыбак мог распустить обо мне слухи, его люди могли выдавать себя за агентов полиции и утверждать, что я сам Сатана. Черт их знает, как им это удалось, но я знал, что мне надо выбираться отсюда.

Уголком глаза я заметил, как двое убийц повернулись друг к другу и начали перешептываться. Я положил руку на рукоятку пистолета и вынул оружие из-за пояса. Я поднялся. Стрелять надо сейчас, пока они не повернулись ко мне, тогда не придется смотреть им в лицо.

– …Хуго Элиассена, который вышел в море, несмотря на неблагоприятный прогноз погоды, чтобы ловить сайду, по его словам. Или чтобы скрыться от своих неразрешенных проблем.

Я снова опустился на скамейку и засунул пистолет за пояс брюк.

– Будем надеяться, что он, как христианин, упал на колени в своей лодке и молил о пощаде, молил о прощении, вымаливал разрешение войти в Царствие Небесное. Многие из вас знали Хуго лучше меня, но те из вас, с кем я разговаривал, уверены, что он именно так и поступил, потому что он был богобоязненным человеком, и я думаю, что Иисус, пастырь, услышал его и забрал домой, в свое стадо.

Только сейчас я услышал стук своего сердца: оно билось так сильно, будто хотело вырваться из груди.

Голос снова начал петь: «Большое стадо видим мы».

Кто-то протянул мне раскрытый псаломник Ландстада[12], ткнул в желтую страницу и дружелюбно кивнул. Я вступил со второго куплета. С полным облегчением и с благодарностью восхвалял я Провидение за то, что мне позволено пожить по крайней мере еще немного.


Я стоял перед церковью и смотрел вслед черному пикапу, увозившему гроб.

– Да-да, – сказал подошедший ко мне пожилой мужчина. – Мокрая могила лучше, чем никакой могилы.

– Мм.

– Значит, это ты живешь в охотничьей хижине, – продолжал он, прищурившись и глядя на меня. – Ну и как, куропатки попадаются?

– Не часто.

– Ну да, иначе мы бы слышали выстрелы, – сказал он. – В такую погоду звук хорошо разносится.

Я кивнул:

– А почему на катафалке ословские номера?

– Да это все Аронсен, воображала. Купил машину в Осло и думает, что это круто.

Лея стояла на церковной лестнице вместе с высоким светловолосым мужчиной. Очередь соболезнующих вскоре иссякла. Еще до того, как машина скрылась из виду, Лея сказала:

– А теперь приглашаю всех к нам на кофе и поминки. Спасибо всем, что пришли, и хорошей дороги домой.

Мне почудилось что-то очень знакомое в том, как она стояла рядом с этим мужчиной, будто я уже видел такую картину раньше. Налетел порыв ветра, и высокий мужчина слегка качнулся.

– А кто это стоит рядом с вдовой? – спросил я.

– Уве? Это брат погибшего.

Конечно. Свадебная фотография. Ее наверняка сделали именно на этом месте, на церковной лестнице.

– Брат-близнец?

– Близнец абсолютно во всем, – подтвердил пожилой мужчина. – Ну что, пойдем выпьем кофе с тортом, а?

– Вы не видели Маттиса?

– Которого Маттиса?

Значит, их несколько.

– Ты имеешь в виду Спирто-Маттиса?

А вот таких вряд ли несколько.

– Он, должно быть, сегодня на свадьбе Мигаля у Чеавччагеади.

– Что-что?

– Это за долиной Транстейнена[13]. – Он махнул рукой в сторону моря, где, насколько я помнил, находилась пристань. – Там язычники поклоняются своим богам. Бррр! Ну что, пошли?

Мне показалось, что в наступившей следом тишине я услышал барабанный бой и музыку. Шум. Алкоголь. Женщины.

Я повернулся и увидел спину Леи – она уже шагала по направлению к дому. Она крепко держала за руку Кнута. Брат погибшего и другие молчаливой процессией шли за ними, но на некотором расстоянии. Я провел языком по нёбу. Во рту все еще было сухо после сна и из-за сильного испуга, а может быть, от всего выпитого.

– Немного кофе было бы прекрасно, – сказал я.


Сейчас, когда дом был наполнен людьми, он выглядел совсем иначе.

Я, кивая, проходил мимо незнакомых людей, провожавших меня взглядами и незаданными вопросами. Казалось, что все остальные присутствующие знают друг друга. Я нашел Лею на кухне, где она нарезала торты.

– Соболезную, – сказал я.

Она посмотрела на мою протянутую ладонь и переложила нож в левую руку. Нагретый солнцем камень. Твердый взгляд.

– Спасибо. Как тебе живется в хижине?

– Спасибо, хорошо, я как раз собираюсь туда. Я просто хотел выразить свои соболезнования, поскольку не успел сделать этого в церкви.

– Не надо сразу уходить, Ульф. Попробуй торт.

Я взглянул на торт. Я не люблю торты. Никогда не любил. Мама называла меня удивительным ребенком.

– Да, да, – сказал я. – Спасибо тебе.

Следом за мной в кухню устремились другие, и, взяв блюдце с тортом, я отправился в гостиную, где в конце концов остановился у окна. Ощущая на себе чье-то молчаливое настойчивое внимание, я принялся разглядывать небо, словно интересовался, будет ли дождь.

– Мир тебе.

Я обернулся. Если не считать седой пряди у виска, у стоящего передо мной мужчины были ее черные волосы и ее прямой мужественный взгляд. Я толком не знал, что ответить. То же «мир вам» прозвучит фальшиво, «привет» – чересчур неформально, чуть ли не нагло. Поэтому я вымученно произнес «доброго дня», хотя такое радостное пожелание совсем не соответствовало ситуации.

– Я Якоб Сара.

– Юльф… э-э, Ульф Хансен.

– Мой внук говорит, что ты умеешь шутить.

– Правда?

– Но он не может сказать, кто ты по профессии. И что ты делаешь здесь, в Косунде. Только то, что у тебя винтовка моего зятя. И что ты неверующий.

Я бесстрастно кивал; такое кивание не подтверждает и не опровергает сказанного, просто показывает, что вы слышите говорящего. Запихав в рот большой кусок торта, я выиграл несколько секунд на размышление. Я продолжал медленно жевать и кивать.

– И это не мое дело, – говорил мужчина. – Это, как и то, сколько ты собираешься здесь пробыть. Но вот что я вижу наверняка – тебе нравится «Княжеский» торт.

Он пристально смотрел мне в глаза, пока я с трудом глотал. Потом он положил руку на мое больное плечо.

– Помни, молодой человек: милость Божья не знает границ. – Он сделал паузу, и я почувствовал, как тепло его ладони проникает сквозь материю прямо в мою кожу. – Почти.

Он улыбнулся и ушел беседовать с другими скорбящими, и я слышал, как они бормочут «мир тебе».

– Ульф…

Мне не надо было поворачиваться, чтобы понять, кто ко мне обращается.

– Поиграем в тайные прятки? – Он смотрел на меня с серьезным выражением лица.

– Слушай, Кнут, я…

– Ну пожалуйста!

– Хм. – Я посмотрел на остатки торта. – И что это за тайные прятки?

– Нужно спрятаться так, чтобы никто из взрослых не понял, что мы играем в прятки. Нельзя бегать, кричать и смеяться, и нельзя прятаться в необычных местах. Мы играем так, когда проходят собрания. Это весело, правда. Я могу водить первым.

Я огляделся. Других детей здесь не было, только Кнут. Один на похоронах отца. Тайные прятки. Конечно.

– Я считаю до тридцати четырех, – прошептал он. – Начинаю.

Он отвернулся к стене и сделал вид, что рассматривает свадебную фотографию родителей, а я отставил блюдце и начал осторожно пробираться через гостиную и по коридору. Я заглянул в кухню, но Леи там уже не было. Я вышел на улицу. Ветер усиливался. Я прошел мимо машины без номеров и увидел, как несколько капель дождя, принесенных порывами ветра, упали на лобовое стекло. Пройдя дальше, к задней стороне дома, я прислонился к стене под открытым окном мастерской и закурил.

Только когда ветер ослабел, я услышал в мастерской голоса:

– Пусти, Уве! Ты выпил и не знаешь, что говоришь.

– Не сопротивляйся так, Лея. Ты не должна долго горевать, Хуго не хотел бы этого.

– Ты не знаешь, чего хотел бы Хуго!

– Во всяком случае, я знаю, чего хочу я. И всегда хотел. И ты тоже этого хочешь.

– Пусти сейчас же, Уве, или я закричу.

– Как кричала той ночью с Хуго? – Хриплый пьяный смех. – Ты много шумишь, Лея, но в конце концов уступаешь и повинуешься своим мужчинам. Как повиновалась Хуго, как повиновалась отцу. И как будешь повиноваться мне.

– Никогда!

– Так мы поступаем в нашей семье, Лея. Хуго был моим братом, теперь его нет, и значит я несу ответственность за вас с Кнутом.

– Уве, довольно!

– Спроси у своего отца.

Последовала тишина, и я подумал, не уйти ли мне.

Но остался стоять.

– Ты вдова и мать, Лея. Будь разумной. Мы с Хуго делили в жизни все, и он бы хотел, чтобы мы так поступили, даю тебе слово. И я хочу. Иди сюда, позволь мне… Ай! Чертова баба!

С грохотом захлопнулась дверь.

Я услышал тихие ругательства, потом что-то упало на пол. В этот же миг из-за угла дома показался Кнут. Он широко раскрыл рот, и я замер, предчувствуя крик, который меня разоблачит.

Но его не последовало, все было как в сцене из немого фильма.

Тайные прятки.

Я затушил сигарету и поспешил в его сторону, смиренно разводя руками. Увел его в гараж.

– Считаю до тридцати трех, – сказал я и повернулся к красному «фольксвагену» его матери.

Было слышно, как мальчик бежал к входной двери.

Закончив считать, я вошел в дом.

Лея стояла в одиночестве на кухне и чистила картошку.

– Привет, – тихо произнес я.

Она подняла глаза. Щеки ее разрумянились, глаза блестели.

– Прости, – сказала она, всхлипнув.

– Сегодня кто-то наверняка мог помочь тебе с обедом.

– О, все предлагали. Но я думаю, лучше продолжать заниматься делами.

– Да, наверное, так лучше, – сказал я, присаживаясь к кухонному столу.

Я заметил, что она немного оцепенела.

– Тебе не обязательно говорить со мной, – сказал я. – Я просто хотел посидеть немного, прежде чем уйти, а в гостиной… там мне особо не с кем и не о чем говорить.

– Кроме Кнута.

– Ну, говорит в основном он. Смышленый парень. Он много думает для своего возраста.

– Ему о многом надо думать. – Она потерла нос тыльной стороной ладони.

– Да.

Я чувствовал, что должен что-нибудь сказать, что слова вертятся на языке, только я пока не знал, какие именно. И когда они пришли ко мне, казалось, они сами выстроились в предложение, у меня не было над ними власти, и все же они явились порождением чистой логики.

– Если вы с Кнутом хотите жить вдвоем, – сказал я, – но боитесь не справиться, я с удовольствием вам помогу.

Я глядел вниз на свои руки. И услышал, что она перестала чистить картошку.

– Я не знаю, сколько времени проживу, – продолжал я. – И у меня нет семьи. Нет наследников.

– Что ты такое говоришь, Ульф?

И в самом деле, что же я такое говорю? Неужели эти мысли родились за несколько минут, прошедших между тем, как я стоял под окном, и тем, как я вошел в кухню?

– Только то, что, если меня не станет, посмотри в хижине, за отходящей от стены доской слева от платяного шкафа, – сказал я. – За мхом.

Лея уронила в воду картофельные очистки и взглянула на меня с тревогой:

– Ты болен, Ульф?

Я покачал головой.

Она смотрела на меня своими глазами цвета морской синевы, – глазами, в которых Уве утонул, едва их увидев. Конечно утонул.

– В таком случае, я считаю, тебе не стоит думать о подобном, – сказала она. – Мы с Кнутом как-нибудь справимся, не беспокойся. А если ты не знаешь, куда бы потратить деньги, то здесь, в деревне, некоторые люди находятся в худшем положении, чем мы.

У меня загорелись щеки. Лея повернулась ко мне спиной и продолжила чистить картошку. Она прекратила свое занятие, только услышав скрип моего стула.

– Но большое спасибо за то, что ты пришел, – сказала она. – Кнут был рад тебя повидать.

– Тебе спасибо, – сказал я и направился к двери.

– И…

– Да?

– Через два дня здесь будет собрание. В шесть часов. Как я уже говорила, тебе будут рады.

Я нашел Кнута в комнате, которая, как я понял, принадлежала ему. Его тонкие ножки торчали из-под кровати. На нем были бутсы минимум на два размера больше ноги. Я вытащил его, хихикающего, наружу и поднял на кровать.

– Я ухожу, – сообщил я.

– Уже? Но…

– У тебя есть футбольный мяч?

Он кивнул, но губа его недовольно отвисла.

– Хорошо, тогда ты можешь тренироваться бить о стену гаража. Нарисуй круг, бей как можно сильнее, а потом погаси мяч, когда он отлетит к тебе. Если ты проделаешь это тысячу раз, ты будешь играть намного лучше других членов команды, когда они вернутся домой после летних каникул.

– Я не в команде.

– Значит, тогда тебя возьмут в команду.

– Я не в команде, потому что мне не разрешают.

– Не разрешают?

– Мама хочет, чтобы я играл, но дедушка считает, что спорт отвлекает внимание от Бога, что по воскресеньям все люди мира могут кричать, вопить и носиться за мячом, но мы будем отдавать этот день Святому Слову.

– Понимаю, – соврал я. – А что на этот счет думал твой папа?

Мальчишка пожал плечами:

– Ничего.

– Ничего?

– Ему не было дела. Все, до чего ему было дело…

Кнут не стал продолжать. Теперь в его глазах стояли слезы. Я обнял его за плечи. Мне и не нужно было продолжение, я знал. Я повидал таких Хуго, некоторые из них были моими клиентами. Мне самому нравилось уходить от действительности, даже убегать. Но дело было в том, что я сидел на кровати и чувствовал, как мальчишка прижимается ко мне, как молчаливый плач сотрясает его теплое тело, и я подумал, что вот от этого отец не сможет убежать, не захочет убегать. К штурвалу тебя прочно приковывает это благословение и проклятие. Но кто я такой, чтобы иметь мнение на сей счет? Я, покинувший – добровольно или нет – свою лодку еще до ее рождения? Я отпустил Кнута.

– Ты придешь на собрание?

– Не знаю. Но у меня для тебя есть еще одна работа.

– Да!

– Она похожа на тайные прятки, и о ней нельзя рассказывать. Никому.

– Да, да!

– Как часто сюда приходит автобус?

– Четыре раза. Два раза с юга, два – с востока. Два днем, два ночью.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты был на остановке, когда приходит дневной автобус с юга. Если с него сойдет незнакомый тебе человек, ты сразу придешь ко мне. Ты не побежишь, не будешь кричать и ни с кем не будешь разговаривать. То же самое, если приедет машина с ословскими номерами. Ты понял? Каждый раз будешь получать пять крон.

– Как… шпионское задание?

– Ну, что-то в этом роде, да.

– Эти люди привезут твое ружье?

– Увидимся, Кнут.

Я потрепал его по волосам и встал.

По пути на улицу я встретил высокого блондина, который, прихрамывая, выходил из туалета. Я слышал, как позади него шумит сливной бачок, а он все не мог справиться с ремнем на брюках. Он поднял голову и посмотрел на меня. Уве Элиассен.

– Мир тебе, – сказал я.

На своей спине я почувствовал его тяжелый проспиртованный взгляд.


Я остановился на дорожке. Ветер доносил звук барабанов, но я уже утолил свой голод и потребность в общении с другими людьми, так что теперь снова мог какое-то время побыть в одиночестве.

«Нет, все, теперь я хочу пойти домой и залиться слезами», – случалось, говорил Туральф в середине вечера. Это всегда повергало в хохот других кутил. А то, что Туральф действительно шел домой и плакал, – это совсем другая история.

«Поставь-ка того злобного парня, – мог сказать он, когда мы были дома. – И прокатимся вниз».

Не знаю, действительно ли он любил Чарльза Мингуса или, если уж на то пошло, вообще какие-нибудь из моих джазовых пластинок или же просто хотел побыть в обществе такого же грустного парня, как он сам. Но случалось, мы с Туральфом вместе шли навстречу темной ночи.

«Вот теперь мы сами себе надоели!» – смеялся он в таких случаях.

Мы с Туральфом называли это черной дырой. Я читал про одного парня по фамилии Финкельштейн, который обнаружил, что в космосе существует черная дыра, засасывающая в себя все, что окажется слишком близко, даже свет. И она такая черная, что ее нельзя увидеть невооруженным глазом. Потому что именно так дело и обстоит: ты ничего не видишь, ты великолепно себя чувствуешь, но в один прекрасный день ты телом ощущаешь, что попал в гравитационное поле, и тогда у тебя нет шансов, тебя засасывает в черную дыру безнадежности и беспричинного отчаяния. А там, внутри, все как в зазеркалье, там ты сам себя спрашиваешь, есть ли в жизни вещи, на которые можно надеяться, и есть ли у тебя причины не впадать в отчаяние. В этой дыре только время могло тебе помочь, ты мог поставить пластинку с музыкой другой депрессивной души, злобного джазиста Чарльза Мингуса, и надеяться, что выйдешь на свет с противоположной стороны, как чертова Алиса из кроличьей норы. Потому что, по словам Финкельштейна и его сторонников, возможно, все именно так: где-то там, с другой стороны дыры, существует волшебная страна зазеркалья. Не знаю, но мне кажется, что эта религия такая же хорошая и реалистичная, как и все остальные.

Я посмотрел в ту сторону, куда вела дорожка, на ландшафт, который поднимался вверх и пропадал в низких облаках. Исчезал. Заканчивался. Где-то там начиналась длинная ночь.

Глава 8

Бобби была просто девчонкой из Дворцового парка. У нее были длинные каштановые волосы и мягкий взгляд, а еще она курила травку. Конечно, это очень поверхностное описание человека, но это первое, что приходит мне в голову. Говорила она мало, а курила много, и от этого взгляд ее становился мягким. Мы были очень похожи. На самом деле ее звали Боргни, и происходила она из богатой семьи из западного Осло. То есть семья ее была вовсе не такой богатой, как ей бы хотелось, но ей нравилась мысль о бунтарке-хиппи, которая порвала с социальной защищенностью, экономической устойчивостью и политической буржуазностью ради… да, ради чего? Ради того, чтобы проверить несколько наивных представлений о том, как можно жить, расширяя сознание, и чтобы распрощаться с устаревшими обычаями вроде того, что, если у мужчины и женщины появляется ребенок, это накладывает определенную ответственность на обоих. Я уже говорил, мы были очень похожи.

Мы сидели в Дворцовом парке и слушали, как какой-то парень не лучшим образом исполняет «The Times They Are A-Changin» Боба Дилана на расстроенной гитаре, и тут Бобби сообщила мне о своей беременности и о полной уверенности в том, что отец ребенка – я.

– Кайфово, мы будем родителями, – сказал я, стараясь не выглядеть так, словно мне на голову вылили ведро ледяной воды.

– Достаточно, если ты будешь платить алименты.

– Но я буду помогать тебе, ты же понимаешь. Это касается нас обоих.

– Обоих – да, – сказала она. – Но не нас обоих.

– Вот как? А… кого же?

– Меня и Ингвальда. – Она кивнула в сторону парня с гитарой. – Я сейчас вместе с ним, и он сказал, что с удовольствием будет отцом. Ну, пока ты платишь алименты.

Так и произошло. То есть Ингвальд тусовался с ней не так долго. Когда родилась Анна, Бобби встречалась с другим парнем, имя которого тоже начиналось на «И», вроде бы Ивар. Я видел Анну крайне нерегулярно, но речи о том, что она будет жить со мной, никогда не шло. Да и не думаю, что я этого хотел, по крайней мере тогда. Она лежала в коляске, что-то бормотала, смотрела на меня, а из ее глаз лилось синее сияние. И несмотря на то, что я ее не знал, она моментально превратилась в мою самую большую драгоценность.

Может быть, все случилось именно поэтому. Она была такой маленькой и ранимой, такой незаменимой, что я не хотел оставаться с ней один. Не мог. Не осмеливался. Ведь я мог бы сделать что-нибудь не так, совершить что-то непоправимое, каким-нибудь образом причинить ей увечье, в этом я был совершенно уверен. И не потому, что я безответственный или жестокий человек, просто я не умею трезво оценивать ситуацию. Поэтому я всегда был готов следовать любым чужим советам и оставлять за другими право принятия решений. Даже когда я знал, что другие – в данном случае Бобби – ничем не лучше меня. Малодушный, вот какое слово хорошо мне подходит. И я держался на расстоянии, торговал травкой, заходил к Бобби раз в неделю, чтобы отдать половину денег, и тогда смотрел на магическое синее сияние, исходящее из смеющихся глаз Анны. Иногда мне давали подержать ее на руках за чашкой кофе в те периоды, когда у Бобби не было парня.

Я сказал Бобби, что если она будет держаться подальше от Дворцового парка и наркоты, то я буду держаться подальше от полицейских агентов, Рыбака и других неприятностей. Я не мог попасть за решетку, потому что в таком случае Бобби и Анна лишились бы средств к существованию. Родители Бобби, как я уже говорил, не были богачами, но сохранили достаточно буржуазной добропорядочности, чтобы ясно дать понять, что они не желают иметь дела со своей курящей травку, распущенной, хиппующей дочерью и что ей и внучке придется обеспечивать себя самим – если потребуется, то с помощью государства.

А потом наступил день, когда Бобби заявила, что она, черт возьми, больше не может выносить ребенка. Четыре дня подряд у Анны шла кровь из носа и стояла высокая температура, и она постоянно плакала. Когда я заглянул в кроватку, то синее сияние в ее глазах сменилось синими кругами под глазами, Анна была бледной, а на коленках и локтях у нее появились странные большие синяки. Я отвез ее в отделение скорой помощи, и через три дня поступило сообщение. Острая лейкемия. Дорога к смерти с односторонним движением. Врачи давали ей четыре месяца. Все говорили, что так бывает, гром среди ясного неба, внезапно, безжалостно, бессмысленно.

Я метался, задавал вопросы, звонил, проверял, искал и в конце концов выяснил, что лейкемию лечат в Германии. Это лечение помогало далеко не всем и стоило, кстати сказать, целое состояние, но оно давало одно – надежду. Норвежское государство разумно решило, что может найти своим деньгам лучшее применение, чем призрачная надежда, а родители Бобби заявили, что это судьба, что вся ответственность лежит на норвежской системе здравоохранения и они не собираются платить за какое-то мифическое лечение в нацистской стране. Я так и думал. Хотя я в пять раз увеличил оборот травки, мне не удавалось собрать нужную сумму в срок. И все же я пытался, работал по восемнадцать часов и торговал как сумасшедший, перебираясь к кафедральному собору, после того как жизнь в Дворцовом парке замирала на ночь. Когда я в следующий раз пришел в больницу, меня спросили, почему никто из нас три дня не навещал ребенка.

– А Бобби что, здесь не было?

Медбрат и врач отрицательно покачали головой и сказали, что они ей звонили, но, видимо, телефонная компания отключила телефон.

Когда я пришел к Бобби домой, она лежала в постели. Она сказала, что заболела и что это я виноват в том, что ей нечем заплатить за телефон. Я пошел в туалет, чтобы выбросить хабарик в мусорное ведро, и заметил ватку со следами крови. Глубже в мусорном ведре я раскопал шприц. Наверное, в глубине души я знал, что это произойдет, – я видел, как более слабые души, чем Бобби, пересекали эту границу.

И что же я сделал?

Да ничего.

Я оставил Бобби дома и попытался убедить себя, что Анне лучше у медсестер, чем у матери или отца. Я продавал травку и копил деньги на это долбаное волшебное лечение, в которое заставлял себя верить, потому что альтернатива была невыносимой, потому что мысль о том, что крошечная девочка с синим сиянием в глазах умрет, была страшнее моего собственного страха смерти. Ведь мы черпаем утешение там, где его находим: в немецком медицинском журнале, в шприце с героином, в книге с совершенно новым приложением, обещающим тебе вечную жизнь, если только ты станешь поклоняться новому спасителю, которого тебе только что представили.

Я был в тупике – и тут получил предложение поработать на Рыбака.


Два дня. Облака висели низко над землей, но дождем не проливались. Земля вращалась, но солнца я не видел. Часы, если это возможно, становились все более однообразными. Я пытался спать, чтобы они бежали быстрее, но без валиума не мог.

Я начинал сходить с ума. Все больше терял рассудок. Кнут был прав: нет ничего хуже, чем пуля, которая неизвестно когда прилетит.

К вечеру с меня было достаточно.

Маттис сказал, что свадьба продлится три дня.

Я искупался в ручье. Комаров я больше не замечал, они раздражали меня, только если залетали в глаза, рот или садились на бутерброд. И боль в плече прошла. Странно, но, когда я проснулся на следующее утро после похорон, боли просто не было. Я стал вспоминать, не делал ли чего-нибудь специального для этого, но мне ничего не пришло в голову.

После купания я прополоскал рубашку, отжал ее и натянул на себя в надежде, что, пока дойду до деревни, она хоть немного просохнет. Я поразмыслил, стоит ли брать с собой пистолет, и в конце концов решил не брать. Спрятал его за мхом вместе с поясом с деньгами. Я посмотрел на винтовку и коробку с патронами, размышляя над словами Маттиса о том, что единственная причина, по которой в Косунде не воруют, – это та, что здесь нечего красть. Для винтовки места в тайнике не было, и я упаковал ее в остатки кровельного толя, валявшиеся под койкой, и засунул под четыре больших камня у ручья.

А потом я ушел.

Несмотря на порывы ветра, в воздухе висела какая-то тяжесть и давила мне на виски, как будто приближалась гроза. Скорее всего, праздник уже закончился, спиртное выпито, а свободные женщины заняты. Но, приближаясь к деревне, я услышал стук барабанов, как и два дня назад. Я прошел мимо церкви и направился в деревню. Я шел на звук.

Свернув с дороги, я зашагал на восток, на пригорок. Передо мной расстилалась серая каменная пустыня мыса, уходящего в сине-стальное море. У основания мыса, прямо подо мной, находилась утоптанная равнина, там-то и проходили танцы. Рядом с похожим на обелиск камнем, торчащим из земли метров на пять-шесть, горел большой костер. Вокруг большого камня были выложены два круга из камней поменьше. Камни были разложены без видимой симметрии, без узнаваемого узора, но все равно походили на незаконченную постройку. А точнее сказать, на разрушенную, снесенную или сожженную постройку. Я спустился вниз.

– Привет! – прокричал высокий блондин в саамской кофте, который стоял и писал в вереск на краю равнины. – Ты кто?

– Ульф.

– Южанин! Поздновато ты, но не слишком. Добро пожаловать! – Он потряс членом, стряхивая капли в разные стороны, засунул его обратно в штаны и протянул мне руку. – Корнелиус, троюродный брат Маттиса! Вот так!

Я немного помедлил перед тем, как пожать его руку.

– Значит, это и есть Транстейнен, – сказал я. – Это руины храма?

– Транстейнен? – Корнелиус отрицательно покачал головой. – Его сюда бросил Бейве Вуолаб[14].

– Вот как? Кто это?

– Очень сильный саам. Может быть, полубог. Нет, четверть! Четвертьбог.

– Хм. А зачем четвертьбогам бросать сюда камни?

– А зачем вообще бросают тяжелые камни? Конечно, чтобы проявить себя! – Он рассмеялся. – Почему ты не пришел раньше, Ульф? Праздник скоро закончится.

– Я не туда пошел, я подумал, что свадьба будет в церкви.

– У суеверных? – Он вынул из кармана фляжку. – Маттис венчает пары лучше любого малокровного лютеранина!

– Неужели? И во имя каких богов он это делает?

Сощурившись, я посмотрел в сторону костра и длинного стола. Девушка в зеленом платье перестала танцевать и с любопытством поглядывала на меня. Даже с такого расстояния я видел, какое у нее стройное тело.

– Богов? Никаких богов, он венчает их во имя норвежского государства.

– У него есть для этого полномочия?

– Да-да. Он один из троих человек в деревне, у кого есть полномочия. – Корнелиус поднял вверх ладонь с согнутыми пальцами и начал их разгибать по одному. – Священник, судебный уполномоченный и капитан корабля.

– Ух ты. Значит, Маттис еще и капитан корабля?

– Маттис? – Корнелиус рассмеялся и сделал глоток из фляжки. – Он что, похож на прибрежного саама? Ты не видел, как он ходит? Нет, капитан – это Элиассен-старший, и он может женить людей на своих лодках, а туда никогда не ступала нога ни одной женщины. Да-да.

– Почему ты спрашиваешь, видел ли я, как ходит Маттис?

– Только у саамов-кочевников бывают такие кривые ноги, а у прибрежных саамов – нет.

– Вот как?

– Все дело в рыбе. – Он протянул мне фляжку. – Рыбу на равнинах вдали от моря не едят. И йода не получают. Вот ноги и становятся мягкими. – Он развел колени, чтобы продемонстрировать, что получается.

– А ты…

– А я ненастоящий саам. Мой отец из Бергена, только никому не рассказывай. Особенно моей маме.

Он загоготал, и мне ничего не оставалось, кроме как рассмеяться вместе с ним. Напиток на вкус был еще хуже, чем тот, что я получил от Маттиса.

– Так кто же тогда Маттис? Священник?

– Почти, – кивнул Корнелиус. – Он уехал в Осло, чтобы изучать теологию. А потом перестал верить и тогда перешел на юридический. Три года проработал судебным уполномоченным в Тромсё. Да-да.

– Только не обижайся, Корнелиус, но если я не ошибаюсь, то наверняка восемьдесят процентов того, что ты мне сейчас наболтал, – ложь и выдумки.

Он сделал удивленное лицо:

– Нет, черт побери. Сначала Маттис утратил веру в Бога. Потом утратил веру в правовое государство. И сейчас он думает только о проценте алкоголя, по его словам.

Корнелиус громко рассмеялся и с такой силой хлопнул меня по спине, что проглоченный напиток чуть не выскочил наружу. И я бы, честно говоря, не возражал.

– Что это за дьявольское зелье? – спросил я, возвращая ему фляжку.

– Райкас, забродившее оленье молоко. – Он горестно покачал головой. – Но нынешней молодежи подавай только прохладительные напитки и колу. Снегоходы и булочки с сосисками. Спиртное, волокуши и оленина – скоро ничего этого не будет, и мы дойдем до ручки. Да-да.

Он сделал глоток из фляжки, чтобы утешиться, а потом закрыл ее пробкой.

– Привет-привет, вот и Анита.

Я увидел девушку в зеленом платье, которая как бы ненароком игриво направилась в нашу сторону, и машинально расправил плечи.

– Так-так, Ульф, – тихо сказал Корнелиус. – Разреши ей погадать тебе, но не больше.

– Погадать?

– Она ясновидящая. Настоящий шаман. Но ты не хочешь того, чего хочет она.

– И это?..

– Ты и отсюда прекрасно видишь.

– Хм. А почему бы и нет? Она замужем? Помолвлена?

– Нет, но ты не хочешь того, что у нее есть.

– Вот как?

– Того, что есть, и того, что она разносит.

Я медленно кивал.

Он положил руку мне на плечо:

– Но наслаждайся, Корнелиус болтать не будет.

Он повернулся к девушке:

– Привет, Анита!

– Пока, Корнелиус.

Он рассмеялся и ушел. Девушка остановилась передо мной и улыбнулась, не разжимая губ. После танцев она была вспотевшей и запыхавшейся. На лбу у нее проступали два ярких красных прыща, зрачки были величиной с булавочную головку, а дикость во взгляде говорила собственным ясным языком. Наркотик, возможно спид.

– Привет, – сказал я.

Она не ответила, только окинула меня взглядом с головы до ног.

Я переступил с ноги на ногу.

– Хочешь меня? – спросила она.

Я покачал головой.

– Почему нет?

Я пожал плечами.

– Ты кажешься здоровым мужчиной. Что не так?

– Насколько я понимаю, ты умеешь, э-э, читать людей.

Она засмеялась:

– Тебе Корнелиус сказал? Ну да, Анита умеет читать, да. И она прочитала, что пару секунд назад желание у тебя было. Что случилось? Ты испугался?

– Дело не в тебе, а во мне, у меня подозрение на сифилис.

Когда она рассмеялась, я понял, почему она улыбалась, не разжимая губ.

– У меня есть резинка.

– На самом деле у меня больше чем подозрение. У меня член отвалился.

Она подошла на шаг ближе и сунула ладонь мне между ног.

– На ощупь не скажешь. Пошли, я живу за церковью.

Я отрицательно покачал головой и схватил ее за запястье.

– Чертовы южане, – фыркнула она и вырвала руку из моей. – Что такого в том, чтобы немного потрахаться? Мы скоро умрем, разве вы этого не знаете?

– Да, до меня доходили слухи, – сказал я, оглядываясь в поиске предлога для отступления.

– Ты мне не веришь, – произнесла она. – Посмотри на меня. Посмотри на меня, я сказала!

Я посмотрел на нее.

Она улыбнулась:

– О да, Анита все увидела правильно. У тебя в глазах смерть. Не отворачивайся! Анита видит, что ты застрелишь зеркальное отражение. Да, застрелишь зеркальное отражение.

В моей голове раздался тихий предупредительный звоночек.

– О каких это чертовых южанах ты говоришь?

– О тебе, конечно.

– О каких других южанах?

– Он не назвал своего имени. – Она взяла меня за руку. – Но я тебе погадала, и теперь ты…

Я вырвался из ее рук:

– Как он выглядел?

– Эй, да ты действительно испугался.

– Как он выглядел?

– Почему это так важно?

– Пожалуйста, Анита.

– Хорошо-хорошо, успокойся. Худой мужчина. Челка как у фрицев. Странный. У него длинный ноготь на указательном пальце.

Черт. «Рыбак всегда находит то, что ищет. Мы с вами не понимаем как, но он находит. Всегда».

Я сглотнул:

– Когда ты его видела?

– Совсем недавно, прямо перед твоим приходом. Он пошел в деревню, сказал, ему надо кое с кем поговорить.

– Чего он хотел?

– Он искал другого южанина, по имени Юн. Это ты?

Я покачал головой:

– Меня зовут Ульф. Что еще он сказал?

– Ничего. Дал мне свой номер телефона на случай, если я что-нибудь услышу, но это номер в Осло. Что ты ко мне привязался?

– Просто жду человека, который привезет мое ружье. Но это, видимо, не он.

Итак, здесь Йонни Му, а я оставил свой пистолет в хижине. Я отправился туда, где было небезопасно, и не взял с собой единственную вещь, которая могла сделать мое положение менее рискованным. Я думал, что мне будет сложно с пистолетом, если я встречу женщину и придется раздеваться. И вот я встретил женщину, но мне совершенно не хотелось раздеваться. Можно ли быть тупее идиота? Странно, но на самом деле я был скорее зол, чем напуган. Мне следовало испугаться сильнее. Он явился, чтобы убить меня. Я спрятался здесь, потому что хотел выжить, разве не так? И теперь мне, черт возьми, надо собраться и постараться здесь выжить!

– Говоришь, ты живешь за церковью?

Анита просияла:

– Да, это совсем недалеко.

Я посмотрел на гравийную дорожку. Он мог вернуться когда угодно.

– Можем срезать путь через территорию церкви, чтобы нас никто не заметил?

– Почему это никто не должен нас заметить?

– Я думаю о… э-э, о твоей репутации.

– О моей репутации? – Она хихикнула. – Все знают, что Анита любит мужчин.

– Хорошо, тогда о своей.

Она пожала плечами:

– Ну, если ты так щепетильно к этому относишься, то ладно.


В доме были шторы.

А в коридоре стояла пара мужских ботинок.

– Кто…

– Мой отец, – сказала Анита. – И не надо шептать, он спит.

– А разве в таких случаях не принято разговаривать шепотом?

– Все еще боишься?

Я посмотрел на ботинки. Они были меньше моих.

– Нет.

– Отлично. Пошли…

Мы прошли в ее спальню. Комната была узкой, а кровать в ней рассчитана на одного человека, причем довольно стройного. Анита сняла платье через голову, толкнула меня на кровать, расстегнула мои брюки и стянула их вместе с трусами одним движением. Потом она скинула лифчик и выскользнула из трусиков. Кожа у нее была бледной, почти белой, с красными отметинами и царапинами. Но следов от уколов я не заметил. Она была чиста. Дело было не в наркотиках.

Она села на кровать и посмотрела на меня:

– Наверное, пиджак лучше снять?

Пока я снимал пиджак и вешал его и рубашку на единственный стул в комнате, из соседней комнаты раздавалось похрапывание. Тяжелые, раскатистые вдохи, хлопающие выдохи, как будто грохот прохудившегося глушителя. Анита открыла ящик тумбочки.

– Гондонов нет, – сказала она. – Значит, тебе придется быть осторожным, я не хочу ребеночка.

– Я не смогу быть осторожным, – быстро ответил я. – Никогда не мог. Может быть, мы просто… э-э-э, помилуемся немного?

– Помилуемся? – Она произнесла это слово так, словно оно было мерзостью. – У папы есть резинка.

Она голышом вышла из комнаты, и я услышал, как открылась дверь в соседнюю комнату, причем звук храпа усилился, подобно взревевшему двигателю, после чего продолжился с той же громкостью, что и раньше. Через несколько секунд Анита вернулась с потертым коричневым портмоне и принялась в нем копаться.

– Вот, – сказала она и бросила мне пластиковый квадратик.

Уголки пластика потерлись. Я поискал срок годности на упаковке, но не нашел.

– У меня не получится с презервативом, – сказал я. – Просто не получится.

– Получится, – сказала она и взяла в руки мой напуганный до смерти член.

– Прости, а чем ты занимаешься здесь в Косунде, Анита?

– Заткнись.

– Хм. Может, ему надо немного… э-э, йода?

– Заткнись, я сказала.

Я посмотрел на маленькую ладошку, уверенную в своей способности творить чудеса. Я думал о том, где может находиться Йонни. В такой маленькой деревне несложно найти человека, который расскажет ему, что недавно прибывший южанин обитает в охотничьей хижине. Он будет искать там и на свадьбе. Корнелиус обещал помалкивать. Пока я здесь, я в безопасности.

– Ну вот, посмотри, – довольным голосом пробормотала Анита.

Я с удивлением посмотрел на чудо. Должно быть, дело в реакции на стресс; я читал, что у некоторых мужчин перед повешением происходит эрекция. Не выпуская моего члена и не прекращая движений, она схватила презерватив левой рукой, разорвала упаковку зубами, высосала презерватив и, сложив губы в форме буквы «О», взяла его в рот. Потом она будто нырнула вниз, а когда вновь подняла голову, я был экипирован и готов к схватке. Анита откинулась назад на кровати и раздвинула ноги.

– Я только хочу сказать, что…

– Ты правда еще не закончил трепаться, Ульф?

– …не люблю, когда меня сразу после всего выгоняют. Дело в самоуважении, если ты…

– Заткнись и поспеши, пока ты еще можешь.

– Обещаешь?

Она вздохнула:

– Просто хорошенько оттрахай Аниту.

Я заполз в постель. Она помогла мне устроиться. Я закрыл глаза и начал толчковые движения, не слишком быстрые и не слишком медленные. Она стонала, ругалась и бранилась, но так, что мне ее слова казались ободряющими. В отсутствии какого-нибудь метронома я скоро стал двигаться в такт храпу из соседней комнаты. Я чувствовал, что дело идет на лад. Я старался не думать о свойствах презерватива или о том, как может выглядеть наше с Анитой потомство.

Внезапно она застыла и замолчала.

Я прекратил толчковые движения, подумав, что она что-то услышала, например перемену ритма отцовского храма или приближение кого-то к дому. Я затаил дыхание и прислушался. Храп представлялся мне абсолютно таким же равномерным, как и раньше.

И вот женское тело подо мной вдруг полностью расслабилось. Я озабоченно посмотрел на Аниту. Ее глаза были закрыты, она казалась неживой. Я осторожно прикоснулся большим и указательным пальцем к ее шее, пытаясь нащупать пульс, и не нашел его. Черт, где же пульс, она что…

Потом из ее рта раздался низкий звук. Поначалу это был ворчливый рык, он постепенно нарастал, переходя во что-то знакомое. Тяжелый вдох и выдох, как из дырявого глушителя.

Вот так, она была дочерью своего отца.

Я втиснулся в пространство между маленьким женским телом и стеной, почувствовал спиной холод обоев, а бедром – край кровати. Но я был в безопасности. Пока.

Я закрыл глаза. В голове у меня было две мысли. Я до сих пор не вспомнил о валиуме. И «ты застрелишь зеркальное отражение».

А потом я уплыл в мир снов.

Глава 9

За завтраком я встретился с отцом Аниты, и облик его удивительно совпал с представлением, которое неосознанно возникло у меня в голове из-за его храпа. Волосатый, полный и суровый мужчина. Мне казалось, что в его храпе я слышал даже его сетчатую майку.

– Ну, – сказал он сурово и затушил окурок в недоеденном куске хлеба, лежащем перед ним на столе. – Судя по твоему виду, кофе тебе не помешает.

– Спасибо, – с облегчением сказал я, усаживаясь напротив него за пластмассовый стол.

Он посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на газету, облизал кончик карандаша и мотнул головой в сторону плиты и кофейника:

– Бери сам. Не получится и дочь мою трахать, и чтоб кофе тебе подносили.

Я кивнул, нашел в шкафчике чашку и налил в нее чернющий кофе, поглядывая в окно. Облачность не прошла.

Отец Аниты сидел, уставившись в газету. В наступившей тишине я слышал тихое похрапывание Аниты.

Мои наручные часы показывали четверть десятого. Интересно, Йонни все еще в деревне или уехал искать меня в других местах?

Я отхлебнул кофе. У меня возникло желание прожевать его перед тем, как проглотить.

Отец Аниты поднял на меня глаза:

– Подскажи мне другое слово, обозначающее кастрацию.

Я посмотрел на него:

– Оскопление.

Он опустил взгляд в газету:

– Через «о»?

– Да.

– Ага, может быть.

Он лизнул карандаш и вписал слово в кроссворд.

Когда я вышел в коридор, надел обувь и собрался идти, из спальни вылетела Анита. Она была голой и бледной, волосы всклокочены, взгляд безумный. Она заключила меня в объятия и прижала к себе.

– Я не хотел будить тебя, – сказал я, безуспешно пытаясь добраться до двери.

– Ты вернешься?

Я откинулся назад и посмотрел на нее. Видимо, она знала, что мне известно: обычно они не возвращаются. Но все же она хотела знать мой ответ. Или нет.

– Я попробую, – сказал я.

– Попробуешь?

– Да.

– Посмотри на меня. Посмотри на меня! Ты обещаешь?

– Конечно.

– Ты сам сказал это, Ульф. Ты пообещал. Никто не может дать обещание Аните и не сдержать его, понимаешь? Ты оставил мне в заклад свою душу.

Я сглотнул и кивнул. Технически я ведь не пообещал ей ничего, кроме как попробовать. Попробовать пробудить желание и найти время, например. Я высвободил руку и дотянулся до дверной ручки.


Я направился в хижину длинным обходным путем. Прошел за холмом на северо-востоке, чтобы подойти со стороны леса, двигаясь между деревьями.

Олень стоял и чесался рогами об угол хижины. Он не решился бы подойти настолько близко, если бы в хижине кто-то был. И все же я ползком добрался до русла ручья и, пригнувшись, добежал до места, где спрятал винтовку. Я разобрал камни, вытащил ружье из толя, проверил, заряжено ли оно, и направился к хижине.

Олень остался на месте, с интересом поглядывая на меня. Изменилось не многое. Дверь шкафа была открыта, а я ее всегда хорошо закрывал, чтобы не пробрались мыши. Пустая кожаная сумка немного выглядывала из-под койки, а на дверной ручке с внутренней стороны двери был пепел. Я отогнул доску рядом со шкафом и просунул в дыру руку. Нащупав пистолет и пояс с деньгами, я вздохнул с облегчением. Потом сел на стул и попытался представить, что он мог подумать.

Сумка рассказала ему, что я здесь был, но тот факт, что ни денег, ни наркотиков, ни других вещей в ней не оказалось, поведал ему, что, возможно, я покинул это место, раздобыв себе более практичный рюкзак или что-нибудь в этом роде. После этого он засунул руку в печь, чтобы узнать, теплый ли пепел, и получить представление о том, на много ли я его опережаю.

Вот настолько я сумел проследить его мысли. Что дальше? Поехал ли он вслед за мной, не зная, куда я отправился и как покинул Косунд? Или же он спрятался где-нибудь поблизости и ждет, не вернусь ли я обратно? Но разве в таком случае он не вел бы себя более осторожно и не спрятал бы следы своего пребывания, чтобы я почувствовал себя в безопасности? Или, постойте-ка, теперь мне подумалось, что очевидные следы его пребывания в хижине должны были означать, что он уехал, и именно этого эффекта он и хотел достичь!

Черт.

Я схватил бинокль. Обвел взглядом всю линию горизонта, знакомую теперь до мельчайших деталей. Я искал что-нибудь, что было не так, как прежде. Вглядывался. Концентрировался.

Повторял все раз за разом.

Через несколько часов наступила усталость, но я не хотел ставить кофе, ведь дым подал бы видимый на расстояние многих километров сигнал о том, что я вернулся.

Только бы разразился дождь, только бы эти облака выпустили воду, только бы это случилось, потому что чертово ожидание сводило меня с ума!

Я отложил бинокль и ненадолго закрыл глаза.

Потом подошел к оленю.

Он настороженно посмотрел на меня, но не шелохнулся.

Я погладил его рога.

А потом взобрался ему на спину.

– Но, – сказал я.

Он сделал несколько шагов. Поначалу очень медленно.

– Да!

Затем более уверенно. И быстрее. В сторону деревни. Коленки его щелкали все чаще и чаще, как счетчик Гейгера, приближающийся к атомной бомбе.

Церковь была сожжена. Конечно, ведь здесь прошли немцы. Они искали участников Сопротивления. Но руины дымились и были еще теплыми. Камень и пепел. А между черными камнями танцевали они, некоторые из них были голыми. Они танцевали неистово и быстро, хотя песня священника была медленной и тягучей. Его белая ряса почернела от сажи, а перед ним стояли жених с невестой, она в черном, он в белом с головы до пят, начиная от белой шапки и заканчивая белыми деревянными башмаками. Песня стихла, и я подъехал ближе.

– Именем норвежского государства объявляю вас мужем и женой, – произнес он, плюнул чем-то коричневым на распятие, стоявшее рядом с ним, поднял судейский молоток и ударил по черной от огня алтарной решетке.

Один раз. Два раза. Три раза.

Я вздрогнул и проснулся. Я сидел, прислонившись головой к стене. Черт, эти сны меня измотали.

Но стук продолжался.

Сердце мое перестало биться, и я уставился на дверь.

Винтовка стояла у стены.

Я схватил ее, не вставая со стула. Положил приклад на плечо и щекой прижался к нему. Палец на спусковом крючке. Я сделал вдох и понял, что до сих пор сидел, затаив дыхание.

Еще два стука.

А потом дверь открылась.

Небо прояснилось. Наступил вечер. Дверь выходила на запад, и человеку, стоявшему в дверях, солнце светило в спину, поэтому я видел только темный силуэт на фоне пологой равнины, с ореолом из оранжевых солнечных лучей.

– Ты меня застрелишь?

– Прости, – сказал я, опуская винтовку. – Я думал, это куропатка.

Ее смех был низким и спокойным, но лицо все еще находилось в тени, поэтому блестящий свет ее глаз мне пришлось вообразить.

Глава 10

Йонни уехал.

– Сегодня он сел на автобус в южном направлении, – сказала Лея.

Она отправила Кнута за дровами и водой. Она хотела выпить кофе и желала, чтобы я объяснил, зачем к ней заходил южанин и спрашивал, где я.

Я пожал плечами:

– На свете много южан. Он сказал, что ему надо?

– Сказал, что очень хотел бы с тобой поговорить. О делах.

– Ага, – сказал я. – Это был Йонни? Он похож на болотную птицу?

Лея не ответила. Она сидела за столом напротив меня и пыталась поймать мой взгляд.

– Он узнал, что ты живешь в охотничьей хижине, и уговорил кого-то показать ему дорогу. Но тебя здесь не было, и, поскольку кто-то еще рассказал ему, что ты заходил ко мне после похорон, он подумал, что я могу что-нибудь знать.

– И что ты сказала?

Я позволил ей поймать мой взгляд. Позволил изучить его. У меня было много что скрывать, и в то же время скрывать мне было нечего.

Она вздохнула:

– Я сказала, что ты снова уехал на юг.

– А почему ты так сказала?

– Потому что я не дура. Я не знаю и не желаю знать, в какую беду ты попал, но не хочу быть виноватой в том, что навлеку на тебя еще больше бед.

– Больше бед?

Она покачала головой. Это могло означать, что она неправильно выразилась, что я ее не так понял или что она не хочет об этом говорить. Она выглянула в окошко. Мы слышали, как Кнут энергично рубит дрова.

– По словам того мужчины, тебя зовут Юн, а не Ульф.

– А ты когда-нибудь верила, что меня зовут Ульф?

– Нет.

– И все же послала его в неверном направлении. Ты соврала. Что об этом сказано в твоем Писании?

Лея кивнула в ту сторону, откуда доносились удары:

– Он говорит, что мы должны позаботиться о тебе. В Писании об этом тоже говорится.

Какое-то время мы сидели молча. Мои руки лежали на столе, ее – на коленях.

– Спасибо, что занялся Кнутом на поминках.

– Не за что. Как он справляется?

– На самом деле неплохо.

– А ты?

Она пожала плечами:

– Мы, женщины, всегда справляемся.

Звук рубки стих. Скоро мальчик вернется. Лея снова посмотрела на меня. Глаза ее обрели такой цвет, какого я никогда не видел. Она сверлила меня взглядом.

– Я передумала, Ульф. Я хочу знать, от чего ты бежишь.

– Твоя первая мысль по этому поводу была умнее.

– Рассказывай.

– Зачем?

– Затем, что, по-моему, ты хороший человек. А хорошему человеку грехи всегда отпускаются.

– А если ты ошибаешься, если я не хороший человек? Тогда я сгорю в твоем аду?

Это прозвучало злее, чем мне хотелось.

– Я не ошибаюсь, Ульф, потому что я тебя вижу. Я тебя вижу.

Я сделал глубокий вдох. Пока еще я не знал, смогут ли слова политься у меня изо рта. Я смотрел в ее глаза, синие, как море под тобой, когда тебе десять лет, и ты стоишь на вершине скалы, и все твое существо хочет прыгнуть, кроме ног, которые не шевелятся.

– У меня была работа: требовать долги за наркотики и убивать людей, – услышал я собственный голос. – Я украл деньги у своего работодателя, и теперь он за мной охотится. А еще я втянул во все это Кнута, твоего десятилетнего сына. Я плачу ему за то, что он шпионит для меня. Точнее, даже не так. Он получит плату, только если доложит о чем-то подозрительном. Например, если он увидит людей, которые без раздумий убьют мальчика, коли потребуется. – Я вынул сигарету из пачки. – Ну, как теперь обстоят дела с прощением?

Она открыла рот одновременно с тем, как Кнут распахнул дверь.

– Вот, – сказал он, опуская дрова на пол перед печью. – Теперь я проголодался.

Лея смотрела на меня.

– У меня есть рыбные фрикадельки в банках, – сказал я.

– Эх, – ответил Кнут, – может, лучше поедим свежей трески?

– Боюсь, у меня здесь ее нет.

– Здесь нет. А в море есть. Мы поедем и наловим. Можно, мама?

– Сейчас середина ночи, – тихо сказала она, по-прежнему не отводя от меня глаз.

– Лучшее время для рыбалки, – подхватил Кнут, прыгая на месте. – Пожалуйста, мама!

– У нас нет лодки, Кнут.

Прошла секунда, прежде чем я понял, что она имела в виду. Я посмотрел на Кнута. Лицо его помрачнело, но потом снова просияло.

– Мы можем взять дедушкину лодку. Она в лодочном сарае, он сказал, мне можно.

– Правда?

– Да! Треска! Треска! Ты ведь любишь треску, Ульф?

– Обожаю треску, – сказал я, отвечая на ее взгляд. – Но не знаю, хочет ли твоя мама трески прямо сейчас.

– О да, конечно же хочет. Правда, мама?

Она не ответила.

– Мама?

– Пусть Ульф решает, – произнесла она.

Мальчишка пролез между столом и моим стулом, так что мне пришлось посмотреть на него.

– Ульф…

– Да, Кнут?

– Можешь съесть язык трески[15].


Лодочный сарай находился в нескольких сотнях метров от пристани. Запах гнилых водорослей и соленой воды вызвал у меня несколько смутных воспоминаний о лете. Например, о проталкивании головы в спасательный жилет маленького размера, о двоюродном брате, который вырос очень высоким, потому что его семья богаче и у них есть лодка и дача, и о дяде с красным черепом, который ругается, потому что не может завести подвесной мотор.

В лодочном сарае было темно и вкусно пахло смолой. Все, что нам требовалось из снастей, лежало в лодке, стоявшей килем на деревянных направляющих.

– Это, похоже, довольно большая гребная лодка?

Я прикинул: она была метров пять-шесть в длину.

– Это всего лишь четырехвеселка средних размеров, – сказал Кнут. – Северная гребная лодка. С мачтой.

Мы спустили лодку на воду, и я умудрился забраться в нее, не сильно намочив ноги.

Я установил весла в одну пару уключин из двух и принялся грести в море сильными, но спокойными движениями. Я помнил, что постарался научиться грести лучше, чем мой двоюродный брат, в то единственное лето, когда я, бедный родственник-сирота, был приглашен погостить у них. И все же я заметил, что мои гребные способности не произвели особого впечатления на Лею и Кнута.

Пройдя некоторое расстояние, я затащил весла в лодку.

Кнут прополз на корму, перевесился через край, закинул удочку и стал следить. Я заметил, каким отрешенным стал его взгляд, как его охватили фантазии.

– Хороший мальчик, – сказал я, снимая куртку, взятую с крючка в сарае.

Лея кивнула.

Стоял штиль, и море, или океан, как его называли Лея и Кнут, блестел, словно зеркальная поверхность, словно твердая почва, по которой мы могли бы пешком дойти до красного краешка солнца, торчащего над горизонтом на севере.

– Кнут сказал, что дома тебя никто не ждет, – заговорила Лея.

Я кивнул:

– К счастью, это так.

– Должно быть, это странно.

– Что именно?

– Никого не иметь. Никто о тебе не думает. Никто не заботится. И ты ни о ком не заботишься.

– Я пробовал, – сообщил я, освобождая крючок на одной из удочек. – И у меня не получилось.

– У тебя не получилось создать семью?

– У меня не получилось о них заботиться, – ответил я. – Как ты, наверное, уже поняла, я не тот человек, на кого можно положиться.

– Я слышу твои слова, Ульф, но сомневаюсь, что ты говоришь правду. Что случилось?

Я отстегнул блесну от лески.

– Почему ты продолжаешь называть меня Ульфом?

– Ты сказал мне, что тебя так зовут, значит так тебя и зовут, пока не начнут звать по-другому. Всем должно быть позволено время от времени менять имя.

– А как долго тебя зовут Леей?

Она прищурила один глаз:

– Ты спрашиваешь женщину о возрасте?

– Я не собирался…

– Двадцать девять лет.

– Хм. Лея – красивое имя, нет причин его мен…

– Оно означает «корова», – прервала она меня. – Я хотела, чтобы меня звали Сарой. Это означает «графиня». Но отец сказал, что я не могу зваться Сара Сара. Так что вместо этого меня двадцать девять лет величают «коровой». Что на это скажешь?

– Хорошо. – Я немного подумал. – Му-у?

Лея посмотрела на меня с недоверием, а потом расхохоталась своим глубоким смехом. Медленные отзвуки. Кнут повернулся к нам:

– Что случилось? Он рассказал анекдот?

– Да, – ответила его мать, не отводя от меня глаз. – Анекдот.

– Расскажите!

– Позже. – Она наклонилась в мою сторону. – Итак, что случилось?

– Да не то чтобы случилось… – Я забросил удочку. – Я не успел.

Она наморщила лоб:

– Куда не успел?

– Не успел спасти свою дочь.

Вода была такой чистой, что я мог видеть, как блестящая блесна погружается все глубже и глубже и наконец скрывается из виду в зелено-черной мгле.

– Когда я достал деньги, она уже впала в кому. Она умерла через три недели после того, как я достал деньги на лечение в Германии. И это лечение ничего бы не изменило, в любом случае было поздно, – по крайней мере, так утверждали врачи. Дело в том, что я не смог сделать то, что должен был. Я снова предал. Это, можно сказать, постоянный припев моей жизни. Но чтобы я не смог… чтобы я не смог, даже когда…

Я шмыгнул носом. Наверное, мне все-таки не стоило снимать куртку, ведь мы находились почти на Северном полюсе. Я почувствовал что-то на предплечье, и волосы у меня встали дыбом. Прикосновение. Я не помнил, когда женщина в последний раз прикасалась ко мне. Правда, тут же вспомнил, что это было меньше двадцати четырех часов назад. Черт бы побрал это место, этих людей, эти дела.

– Эти деньги ты украл?

Я пожал плечами.

– Ты украл их ради своей дочери, хотя знал, что если тебя найдут, то убьют.

Я плюнул за борт, чтобы хоть как-то расшевелить эту чертову поверхность.

– Когда ты так говоришь, выходит очень красиво. Давай лучше скажем так: я был отцом, который слишком долго тянул, прежде чем сделать что-нибудь для своей дочери, и в итоге опоздал.

– Но поздно было в любом случае, именно так сказали врачи?

– Они так говорили, но не знали наверняка. Никто не знает наверняка. Ни я, ни ты, ни священник, ни атеист. Так что мы верим. Верим, потому что это лучше, чем осознавать, что там, в глубине, нас ожидает только мрак и холод. Смерть.

– Ты действительно в это веришь?

– А ты действительно веришь в существование жемчужных врат с ангелами и мужиком по имени святой Петр? Или нет, в это ты не веришь, в святых верит секта примерно в десять тысяч раз больше твоей. И они верят, что если ты не веришь в то же, во что и они, до мельчайших деталей, то ты попадешь в ад. Вот так. Католики верят, что вы, лютеране, окажетесь под землей. А вы верите, что там окажутся они. Тебе чертовски повезло родиться среди истинно верующих здесь, у Северного полюса, а не в Италии или в Испании. Тогда путь к спасению был бы долгим.

Я увидел, что леска напряглась, и потянул ее. Клевало, или же она за что-то зацепилась – здесь должно было быть мелко. Я сильно дернул, и леска освободилась.

– Ты разозлился, Ульф.

– Разозлился? Я в полном бешенстве, вот что со мной. Если этот твой Бог существует, почему Он играет людьми, почему Он допускает, чтобы одни рождались для страданий, а другие – для жизни в изобилии, чтобы у одних был шанс найти веру, которая должна их спасти, а большинству никогда не доведется услышать слово Божие. Почему Он должен был… почему Он решил…

Чертова простуда.

– Забрать твою дочь? – тихо спросила Лея.

Я заморгал.

– Там, внизу, ничего нет, – сказал я. – Только мрак, смерть и…

– Рыба! – заорал Кнут.

Мы повернулись в его сторону. Он уже начал выбирать леску. Лея в последний раз похлопала меня по руке, а потом отпустила и склонилась над бортом.

Мы смотрели в глубь моря и ждали, когда покажется то, что подцепил на крючок Кнут. По какой-то причине мне в голову пришли мысли о желтой зюйдвестке, и внезапно у меня появилось предчувствие. Нет, больше чем предчувствие. Я был совершенно уверен: он вернется. Я закрыл глаза. Да, теперь я со всей очевидностью это видел. Йонни вернется. Он знает, что я все еще здесь.

– Хо-хо-хо! – ликовал Кнут.

Открыв глаза, я увидел, что на дне лодки извивается большая треска. Глаза у нее выпучились, словно она не верила тому, что видит. И это понятно: наверняка она представляла себе мир по-другому.

Глава 11

Мы приблизились к островку, и киль мягко скользнул по мелкому песку. Между дружелюбным округлым островком и темным материком, круто обрывающимся от зарослей вереска в море, было всего метров двести. Кнут снял ботинки, дошел по воде до берега и привязал лодку к камню. Я предложил донести Лею до суши, но она только улыбнулась и предложила донести до суши меня.

Мы с Кнутом собрали дрова и разожгли костер, пока Лея чистила и разделывала рыбу.

– Однажды мы наловили столько рыбы, что пришлось взять тележку, чтобы разгрузить лодку, – сказал Кнут.

Он уже облизывался в предвкушении.

Я же не могу припомнить, чтобы в детстве особенно любил рыбу. Может быть, потому, что в те времена рыбу обычно подавали в виде зажаренных во фритюре котлет и палочек или в виде фрикаделек в белом, похожем на семя, соусе.

– Здесь тоже еды немало, – сказала Лея, упаковала всю тушку в фольгу и положила ее прямо в огонь. – Десять минут.

Кнут взгромоздился мне на спину, возбужденный одним видом пищи.

– Давай бороться! – закричал он, не слезая с моей спины, хотя я поднялся. – Южанин должен умереть!

– Комар прочь, мне невмочь! – прокричал я, крутясь и вертясь.

Кнут болтался из стороны в сторону, как участник родео, и в конце концов, радостно взвизгнув, плюхнулся в песок.

– Если уж бороться, то по-настоящему! – сказал я.

– Да! А как по-настоящему?

– Как борцы сумо, – ответил я, взял палку и нарисовал круг на мелком песке. – Тот, кто вытолкнет соперника из круга, победил.

Я показал ему церемонию перед поединком, как надо сесть на корточки друг перед другом за пределами круга и хлопнуть один раз в ладоши.

– Это молитва богам, чтобы они были с нами во время поединка, чтобы мы были не одни.

Лея нахмурилась, но ничего не сказала.

Мальчишка повторил мои движения, когда я медленно развел руки в стороны ладонями вверх, посмотрел вниз и потом опустил руки на колени.

– А теперь мы растопчем злых духов, – сказал я, топая ногами.

Кнут сделал то же самое.

– На старт… внимание… – прошептал я.

Выражение лица Кнута стало воинственным.

– Марш!

Он ворвался в круг и толкнул меня плечом.

– Ты за кругом! – с ликованием закричал он.

Отпечаток моей ноги за пределами круга не оставлял сомнений в его победе. Лея хлопала и смеялась.

– Это еще не все, рикиши Кнут-сан из Финнмарк кен, – прорычал я, снова садясь на корточки. – Первый, кто пять раз победит, – Футабаяма.

– Фута?.. – Кнут быстро сел на корточки с противоположной стороны круга.

– Футабаяма. Легенда сумо. Огромный жирный дьявол. На старт… внимание….

Я схватил его за пояс, и он оказался за кругом.

При счете 4:4 Кнут был уже таким потным и возбужденным, что, забыв про приветствие, просто набросился на меня. Я отступил в сторону, ему не удалось затормозить, и он вылетел из круга.

Лея рассмеялась. Кнут остался неподвижно лежать лицом в песок.

Я сел рядом с ним.

– В сумо есть вещи важнее победы, – сказал я. – Например, демонстрация достоинства как при победе, так и при поражении.

– Я проиграл, – прошептал Кнут в песок. – Мне кажется, когда выигрываешь, легче вести себя с достоинством.

– Я знаю.

– Тогда поздравляю. Ты – Фута… Фута…

– …баяма. И Футабаяма приветствует тебя, храбрый Хагурояма.

Он поднял голову. На потное лицо налип песок.

– А кто это?

– Ученик Футабаямы. Хагурояма тоже стал чемпионом.

– Да? Он победил Футабаяму?

– О да. Он боролся с ним. Только для начала ему пришлось научиться некоторым вещам. Например, проигрывать.

Кнут сел и прищурил один глаз:

– Люди становятся лучше, когда проигрывают, Ульф?

Я медленно кивнул. Я заметил, что внимание Леи тоже приковано ко мне.

– Люди учатся лучше… – я прихлопнул комара, севшего мне на руку, – лучше проигрывать.

– Лучше проигрывать? А что, есть какой-нибудь смысл в том, чтобы это уметь?

– Жизнь в основном состоит из того, что ты пытаешься делать вещи, которые тебе не под силу, – сказал я. – Ты будешь проигрывать чаще, чем выигрывать. Даже Футабаяма много раз проигрывал, прежде чем стал побеждать. А ведь неплохо уметь справляться с тем, что тебе приходится делать чаще всего, правда ведь?

– Да-а-а-а, – протянул Кнут. – А что тогда значит уметь проигрывать?

Я поймал взгляд Леи за плечом мальчика.

– Не бояться проиграть снова, – сказал я.

– Еда готова, – произнесла она.


Кожа трески прилипла к фольге, так что, когда Лея открыла ее, оставалось только выбирать кусочки белого мяса и отправлять их в рот.

– Божественно, – сказал я.

Я не совсем точно представляю себе, как это – «божественно», но лучшего слова я не нашел.

– Мм, – мурчал Кнут.

– Не хватает только белого вина, – добавил я.

– Сгоришь, – предупредил он, оскалившись.

– Иисус пил вино, – сказала Лея. – А с треской пьют красное вино.

Она рассмеялась, когда мы с Кнутом одновременно перестали есть и уставились на нее.

– Так я слышала!

– Папа пил, – сказал Кнут.

Лея перестала смеяться.

– Давай еще поборемся! – воскликнул Кнут.

Я похлопал себя по животу, чтобы показать, что я слишком много съел.

– Жалко… – У него отвисла нижняя губа.

– Посмотри, может, найдешь яйца чаек? – предложила Лея.

– Яйца? Сейчас? – спросил Кнут.

– Летняя кладка, – сказала она. – Редко бывает, но случается.

Он прищурил один глаз, потом поднялся, побежал и исчез за возвышенностью.

– Летняя кладка? – спросил я, откидываясь спиной на песок. – Это правда?

– Думаю, почти все бывает, – ответила Лея. – И я сказала, что это редкость.

– Как вы?

– Мы?

– Лестадианцы.

– Значит, вот как ты нас воспринимаешь?

Она прикрыла глаза рукой от солнца, и я понял, от кого у Кнута манера прищуривать один глаз.

– Нет, – в конце концов ответил я, закрывая глаза.

– Расскажи что-нибудь, Ульф. – Она положила прихваченную мною куртку под голову.

– Что?

– Что угодно.

– Дай-ка подумать.

Мы молча лежали. Я прислушивался к потрескиванию костра и шепоту воды, осторожно и радостно ласкавшей прибрежные камни.

– Летняя ночь в Стокгольме, – начал я. – Все в зелени. Все спят. Я медленно иду домой вместе с Моникой. Мы останавливаемся и целуемся. И идем дальше. Мы слышим смех, льющийся из открытого окна. Со стороны залива налетает ветерок, несущий с собой запах травы и водорослей. – Я стал напевать про себя. – Ветерок гладит нас по щекам, и я плотнее прижимаю ее к себе, и ночи нет, есть только тишина, тень, ветер.

– Как красиво, – прошептала Лея. – Продолжай.

– Ночь коротка и светла, она ускользает, как только просыпаются дрозды. Мужчина в лодке замирает, чтобы полюбоваться лебедем. А когда мы переходим мост Вестербру, мимо нас проезжает одинокий пустой трамвай. И там, посреди ночи, в Стокгольме тайно цветут деревья, а окна домов раскрашивают город в светлые тона. А город наигрывает мелодию для всех спящих, для всех, кто уедет отсюда и отправится в дальние странствия, но все равно вернется в Стокгольм. Улицы благоухают цветами, а мы только что поцеловались и медленно-медленно идем по городу домой.

Я прислушался. Волны. Костер. Крик чайки вдали.

– Моника – это твоя девушка?

– Да, – сказал я. – Она моя девушка.

– Вот как. И как долго вы встречаетесь?

– Надо подумать. Лет десять, наверное.

– Долго.

– Да, но мы встречаемся только по три минуты за один раз.

– Три минуты?

– Три минуты и девятнадцать секунд, если быть точным. Столько времени ей требуется, чтобы спеть песню.

Я услышал, как Лея поднимается и садится.

– То, что ты рассказал, – это песня?

– «Мы медленно идем по городу», – сказал я. – Моника Зеттерлунд.

– И ты с ней никогда не встречался?

– Нет. У меня был билет на ее концерт в Стокгольме со Стивом Каном, но Анна заболела, и мне надо было работать.

Лея молча кивнула.

– Наверное, хорошо так любить кого-то, – сказала она. – Я хочу сказать, как те двое в песне.

– Это длится недолго.

– Этого ты не знаешь.

– Правда. Никто не знает. Но по твоему опыту, разве это долго длится?

Внезапно налетел холодный порыв ветра, и я открыл глаза. Я заметил что-то на краю обрыва на другой стороне залива. Наверное, всего лишь очертания большого камня. Я повернулся к Лее. Она сжалась в комок.

– Я говорю, что все бывает, – произнесла она. – Даже вечная любовь.

Ветер задувал ей на лицо пряди волос, и мне внезапно показалось, что от нее исходит такое же синее сияние. А может, все дело в здешнем свете.

– Прости, это не мое дело, я только…

Я замолчал. Мои глаза искали очертания камня, но не находили.

– Ты только?..

Я сделал вдох. Я знал, что буду сожалеть.

– Я стоял под окнами мастерской после похорон. Слышал твой разговор с братом твоего мужа.

Лея скрестила руки и посмотрела на меня. Она не удивилась, просто оценивала ситуацию. Взглянув туда, куда удалился Кнут, она снова перевела взгляд на меня:

– У меня нет опыта, и я не знаю, сколько может длиться любовь к мужчине, потому что никогда не любила того мужчину, который мне достался.

– Достался? Ты хочешь сказать, у тебя был договорной брак?

Она отрицательно покачала головой:

– Договорной брак – это то, о чем раньше семьи договаривались между собой. Выгодные связи. Пастбища и стада. Одно вероисповедание. Мы с Хуго не состояли в таком браке.

– И?..

– Мы были в вынужденном браке.

– Кто же вас принудил?

– Ситуация. – Она снова взглянула в сторону Кнута.

– Ты была…

– Да, я была беременна.

– Насколько я понимаю, твоя религия не слишком терпимо относится к внебрачным детям, но Хуго ведь не из семьи лестадианцев?

Она снова покачала головой:

– Ситуация и отец. Вот кто нас принудил. Он пригрозил, что изгонит меня из паствы, если я не выполню его требование. А быть изгнанной из паствы означает оказаться в изоляции, остаться в полном одиночестве, понимаешь? – Она поднесла руку к губам. Сначала я подумал, для того чтобы прикрыть шрам от заячьей губы. – Я видела, что происходит с такими людьми…

– Я понимаю…

– Нет, ты не понимаешь, Ульф. И я не знаю, почему рассказываю об этом постороннему.

Только сейчас я заметил слезы в ее голосе.

– Может быть, как раз потому, что я посторонний.

– Да, может быть, – всхлипнула она. – Ты уедешь отсюда.

– Как твой отец смог принудить Хуго, если Хуго не принадлежал к пастве, из которой его могли изгнать?

– Отец сказал ему, что, если он на мне не женится, отец напишет на него заявление в полицию и обвинит в изнасиловании.

Я молча посмотрел на нее.

Она сидела, выпрямив спину и вскинув голову, и смотрела на море.

– Да, я вышла замуж за мужчину, который изнасиловал меня, когда мне было восемнадцать. И родила ему ребенка.

Крик ужаса со стороны материка. Я обернулся. Черный баклан скользил по водной поверхности под обрывом.

– Потому что так вы толкуете библейские слова?

– У нас дома только один человек толкует Писание.

– Твой отец.

Она пожала плечами:

– В тот вечер, когда это случилось, я пришла домой и рассказала матери, что Хуго меня изнасиловал. Она принялась меня утешать, но сказала, что лучше ничего не предпринимать. Какой нам прок в том, чтобы сына Элиассена осудили за изнасилование? Но когда она со временем поняла, что я беременна, она сообщила отцу. Его первой реакцией был вопрос: молились ли мы Богу о том, чтобы я не забеременела. А второй: мы с Хуго должны пожениться.

Лея проглотила слезы и замолчала, а я понял, что эту историю она рассказывала очень немногим. А может даже, никому. И со мной ей представился первый и наилучший случай после похорон произнести вслух все эти вещи.

– И он отправился к старику Элиассену, – продолжила она. – Отец Хуго и мой отец – важные люди в деревне, каждый по-своему. Старик Элиассен дает людям работу в море, а мой отец несет им Слово Божие и душевное спокойствие. Отец сказал, что если Элиассен не согласится, то он без проблем убедит кое-кого из паствы, что тем вечером они кое-что видели и слышали. Старик Элиассен ответил, что отцу нет нужды ему угрожать, что я в любом случае хорошая партия и, возможно, сумею немного утихомирить Хуго. И когда эти двое решили, что должно быть так, стало так.

– Как… – начал я, но меня прервал еще один крик.

На этот раз кричала не птица.

Кнут.

Мы оба подскочили.

«Рыбак всегда находит то, что ищет».

Еще один крик. Мы помчались на голос. Я первым добежал до вершины холма и увидел Кнута. Я повернулся к Лее, которая бежала следом за мной, подхватив подол юбки:

– С ним все в порядке.

Мальчик стоял метрах в ста от нас и рассматривал что-то на прибрежных камнях.

– Что там? – прокричал я ему.

Он указал на черный предмет, через который перекатывались волны. И теперь я почувствовал запах. Трупный запах.

– Что это? – спросила Лея, которая взобралась наверх и встала рядом со мной.

Я повторил жест Кнута.

– Смерть и разложение, – произнесла она.

Я удержал ее, когда она собралась спуститься к мальчику:

– Лучше останься здесь, а я спущусь и посмотрю, что это.

– Ни к чему, – возразила Лея. – Я вижу, что это.

– И… что это?

– Тюлень.

– Тюлень?

– Тюлень, – повторила она. – Мертвый.


Когда мы возвращались на лодке домой, еще стояла ночь.

Нас окружала полная тишина, все, что мы слышали, – это мягкие всплески весел, выходящих из воды, и звук падения капель, бриллиантами сверкающих в косых лучах солнца.

Я сидел на корме и разглядывал гребцов, мать и сына. Про себя я напевал «Мы медленно идем по городу». Гребцы были подобны единому организму. Кнут с выражением глубокой сосредоточенности на лице пытался сохранить устойчивость тела при помощи спины и бедер и поддерживал взрослый, спокойный, ровный ритм гребли тяжелыми веслами. Мать сидела у него за спиной и повторяла его движения, заботясь о синхронности. Все молчали. Вены и жилы проступали на руках Леи, черные волосы она отбрасывала со лба в сторону, изредка бросая взгляд через плечо, чтобы проверить верность курса. Кнут, конечно, делал вид, что не хочет впечатлить меня своими способностями гребца, но выдавал себя косыми взглядами в мою сторону. Я выпятил нижнюю губу и одобрительно кивнул. Он сделал вид, что не заметил этого, но я почувствовал, что гребки его стали еще более мощными.

Для того чтобы заволочь лодку в сарай по деревянным направляющим, мы воспользовались веревкой, прикрепленной к лебедке. Затащить тяжелую лодку оказалось на удивление легко. Я подумал о неисчерпаемой изобретательности людей и об их способности к выживанию. И об их готовности при необходимости быть жестокими.

Мы пошли по гравийной дорожке к домам и остановились у телефонного столба, где начиналась моя тропа. Плакат с рекламой танцев покрылся еще одним слоем пыли.

– Пока, Ульф, – сказала Лея. – Спасибо тебе за время, проведенное с нами. Счастливого пути и спокойной ночи.

– Пока, – ответил я улыбаясь.

Да уж, здесь, на севере, к прощаниям относятся серьезно. Может быть, все оттого, что расстояния велики, а природа сурова и совершенно не обязательно люди вскоре встретятся вновь или вообще встретятся.

– И мы будем очень рады видеть тебя на собрании паствы в молельном доме в субботу утром. – Она сказала это твердо, без всякого выражения, но лицо ее дернулось. – Правда, Кнут?

Кнут молча кивнул. Он уже наполовину пребывал в царстве сна.

– Спасибо, но, боюсь, спасать меня уже слишком поздно.

Не знаю, намеренно ли я вложил двойной смысл в эту фразу.

– Услышать Слово Божие не повредит. – Она устремила на меня свой странный напряженный взгляд, как будто что-то искала во мне.

– С одним условием, – сказал я. – Ты одолжишь мне свою машину съездить в Альту. Надо кое-что купить.

– Ты умеешь водить?

Я пожал плечами.

– Наверное, мне придется поехать с тобой, – сказала она.

– Тебе не обязательно это делать.

– Она не так проста, как кажется.

Не знаю, намеренно ли Лея вложила двойной смысл в эту фразу.

Я вернулся в хижину, лег и моментально заснул, не притрагиваясь к бутылке самогона. Насколько я знаю, мне ничего не снилось. Я проснулся с ощущением, что что-то произошло. Что-то хорошее. А в последний раз подобное случалось со мной чертовски давно.

Глава 12

Святого Духа молим мы

О крепкой вере ныне,

Чтоб пронести ее смогли

До самой мы могилы,

Когда домой свой путь начнем,

Убогий мир оставив.

Помилуй, Господи!

Отзвуки псалма медленно летали между стенами маленького молельного дома. Голоса двадцати с лишним собравшихся звучали как настраивающийся инструмент.

Я пытался следить за текстом по маленькой черной книжечке, которую мне сунула Лея. Сборник церковных псалмов Ландстада. «Одобрено Королевской резолюцией 1869 года», – было написано на титульном листе. Я немного полистал книгу. Судя по всему, с тех пор ни одна буква не была изменена.

После того как пение закончилось, один мужчина тяжелой поступью проследовал по скрипящему деревянному полу к простенькой кафедре и повернулся к нам лицом.

Этим мужчиной оказался отец Леи. Дедушка. Якоб Сара.

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, – начал он.

На это время все замолчали, позволив ему прочитать символ веры. После чтения он остался стоять неподвижно, устремив взгляд вниз на кафедру. Это длилось долго. И в тот самый момент, когда я решил, что что-то пошло не так или у него отшибло память, он заговорил:

– Дорогие христиане. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Да, мы хотели начать эту встречу во имя триединого Бога. Да.

Вновь наступила пауза. Он по-прежнему стоял, склонив голову, съежившись в великоватом для него костюме, словно страдающий новичок, а не видавший виды странствующий проповедник, о котором рассказывал Кнут.

– Потому что если человек думает о своем и о себе, то такому жалкому грешнику не стоит вставать за эту кафедру.

Он замолчал. Я огляделся. Странно, но все остальные, видимо, не испытывали никакого неудовольствия от натужных речей проповедника. Я успел сосчитать до десяти, и только тогда он продолжил:

– И то дражайшее дело, ради которого мы собрались, святое, чистое Божье Слово, – человек должен спросить себя: как мне распорядиться этим словом? Вот поэтому так трудно взойти на кафедру. Но как поступить человеку? – Он наконец поднял голову и посмотрел на прихожан. В твердом прямом взгляде не было ни тени неуверенности, ни следа смирения, переполнявшего его, если судить по его словам. – Мы – всего лишь прах. И в прах мы уйдем. Но у нас будет вечная жизнь, если только вера наша будет твердой. Мир, в котором мы живем, – это мир упадка, которым правит Князь Мира, дьявол, Сатана, совращающий паству.

Биться об заклад, конечно, не буду, но вроде бы он посмотрел прямо на меня?

– Мы, жалкие люди, должны жить в этом мире. Если бы только мы могли отречься от дьявола и с надеждой преодолеть то короткое время, что нам отпущено.

Еще один псалом. Мы с Леей сидели ближе всех к входной двери, и я подал ей знак, что хочу покурить.

Выйдя наружу, я прислонился к стене молельного дома и прислушался к звучавшему внутри его песнопению.

– Прости, но можно ли попросить у тебя один из этих гвоздей в крышку гроба?

Видимо, Маттис стоял за углом и ждал, потому что молельный дом находился в самом конце улицы. Я протянул ему пачку.

– Им удалось тебя спасти? – спросил он.

– Пока нет, – сказал я. – Поют уж очень фальшиво.

Он рассмеялся:

– О, ты научишься правильно слушать псалмы. Все люди мира считают, что важно петь чисто и правильно. Но для поборников веры чувства – это все. А почему, ты думаешь, мы, саамы, стали лестадианцами? Поверь мне, Ульф, от шаманских бубнов и целительских способностей ведьм рукой подать до лестадианских исступленных криков, исцелений и сентиментальности.

Я подал ему зажигалку.

– Ох уж этот чертов медленный псалом… – пробормотал он.

Мы одновременно затянулись своими сигаретами и прислушались. Когда песня закончилась, слово вновь взял отец Леи.

– А так и должно казаться, что проповедник за кафедрой очень страдает? – спросил я.

– Якоб Сара? Да. Он должен донести до всех, что он простой христианин, который не по собственной воле взошел на кафедру, а был призван паствой. – Маттис склонил голову и заговорил таким же низким голосом, что и проповедник: – «Поскольку меня назначили главой этого собрания, моим желанием всегда было, чтобы Господь склонил меня к послушанию. Но ведь человек вынужден носить на себе свою протухшую плоть». – Он затянулся сигаретой. – Так было сотни лет. Идеал – это смирение и простодушие.

– Твой троюродный брат рассказал, что ты был одним из них.

– Но потом я увидел свет, – сказал Маттис, недовольно глядя на сигарету. – Скажи, а в ней есть табак?

– Ты утратил веру, пока изучал теологию?

– Ну да, но здесь меня начали считать отщепенцем, как только я уехал в Осло. Истинный лестадианец не учится на священника среди людей мира. Здесь единственная задача проповедника – возвещать старое правильное учение, а не новомодную ерунду из Осло.

Внутри закончился псалом и снова зазвучал голос Якоба Сары:

– Господь терпелив, но не сомневайтесь: он как вор придет в ночи, а стихии и земля распадутся на части, когда неверующий погибнет.

– Кстати, – сказал Маттис. – Мы, приговоренные к смерти, ведь не хотим, чтобы он пришел раньше, чем надо, правда?

– Ты о чем?

– Некоторые не будут возражать, если мы в Косунде вообще его больше не увидим.

Я замер посреди затяжки.

– Да-да, – сказал Маттис. – Я не знаю, поехал ли тот Йонни дальше на север или вернулся домой, но, хотя он и не нашел того, что искал, нет никаких гарантий, что он не вернется обратно.

Закашлявшись, я выдохнул дым.

– Он, конечно, не приедет просто так. В этом ты можешь быть уверен, Ульф. Но кто-то ведь может набрать номер и сказать несколько слов по вот этому. – Он указал на телефонные провода над нашей головой. – Возможно, за это им обещано неплохое вознаграждение.

Я бросил окурок на землю:

– Ты расскажешь мне, зачем пришел сюда, Маттис?

– Он сказал, что ты украл деньги, Ульф. Так что, наверное, дело все-таки не в женщине?

Я не ответил.

– А Пирьо из магазина сказала, что у тебя их целая куча. Ну, денег. Наверное, стоит пожертвовать некоторую их часть на то, чтобы он не вернулся, Ульф?

– И какова же цена?

– Не больше, чем он пообещал. Даже немножко меньше.

– Почему меньше?

– Потому что все еще случается, что я просыпаюсь по ночам и чувствую, как меня гложут мучительные сомнения. Что, если Он действительно существует и, совсем как Йонни, вернется, чтобы судить живых и мертвых? Разве тогда перевес хороших дел над плохими не смягчит нам приговор? И мы будем гореть чуть более короткую вечность на чуть более медленном огне?

– Ты вымогаешь у меня меньшую сумму денег, чем мог бы получить, выдав меня наемному убийце, потому что считаешь, что совершаешь хороший поступок?

Маттис затянулся сигаретой:

– Я сказал, немножко меньше. Я ведь не к канонизации готовлюсь. Пять тысяч.

– Ты разбойник, Маттис.

– Заходи ко мне завтра. Я дам тебе бутылку в придачу. Спирт и молчание, Ульф. Совершенный спирт и совершенное молчание. А это стоит денег.

Он, переваливаясь, побрел по улице, как гусь хренов.

Я зашел внутрь и сел. Лея изучающе посмотрела на меня.

– Сегодня на нашем собрании присутствует гость, – сказал Якоб Сара, и я услышал шорох одежды, когда все начали оборачиваться.

Мне улыбались и кивали. Истинные теплота и дружелюбие.

– Мы будем молить Господа, чтобы он простер длань свою над ним и чтобы путь его был легким и он вскорости безопасно добрался до своего дома.

Проповедник склонил голову, то же самое сделали собравшиеся. Молитву он бормотал неразборчиво, она состояла из старомодных слов и оборотов, возможно имеющих смысл для посвященных. Я же отметил только одно слово: «вскорости».

Собрание завершилось псалмом, который Лея помогла мне найти в книге. Я пел вместе со всеми. Мелодия была мне незнакома, но она была такой медленной, что мне всего-то надо было немного отставать, повышая и понижая голос вместе со всеми. Ощущение от пения было хорошим, хорошо чувствовать вибрацию голосовых связок. Вероятно, Лея неправильно это поняла и подумала, что я восторгаюсь текстом; во всяком случае, она улыбалась.

Выходя из церкви, я почувствовал, как кто-то легонько взял меня под локоть. Якоб Сара. Он повел меня к окну. Я увидел, как спина Леи исчезла за дверью. Ее отец подождал, пока все покинут помещение, и только после этого заговорил:

– Как тебе кажется, здесь красиво?

– По-своему.

– По-своему, – кивая, повторил он, а затем повернулся ко мне. – Ты собираешься увезти ее отсюда?

Вялость и мягкое смирение исчезли из его голоса, а взгляд из-под кустистых бровей пригвоздил меня к стене.

Я не совсем понимал, что надо отвечать. То ли он шутливо интересовался, не собираюсь ли я сбежать с его дочкой, то ли совсем не шутливо интересовался, не собираюсь ли я сбежать с его дочкой.

– Да, – сказал я.

– Да? – Он поднял бровь.

– Да. Я собирался поехать с ней в Альту. И обратно. Ну, то есть это она берет меня с собой. Она захотела сама вести машину.

Я сглотнул. Я надеялся, что не создал ей проблем, что женщине не грех вести машину, в которой сидит мужчина. Что-то в этом духе.

– Я знаю, что вы собираетесь в Альту, – сказал он. – Лея прислала к нам Кнута. В Альте дьявол крепко стоит на ногах. Я-то знаю, я там бывал.

– Мы возьмем с собой святую воду и чеснок.

Я быстро улыбнулся и тут же пожалел об этом. В его лице ничто не изменилось, только в глазах в ту же секунду погасла искра, как будто там, в глубине, кувалдой ударили по камню.

– Прошу прощения, – сказал я. – Я всего лишь человек, который проезжал мимо, и вскорости вы от меня избавитесь и все снова будет как прежде. Чего вы, очевидно, и хотите.

– Ты уверен в этом?

Не знаю, хотел ли он спросить, уверен ли я, что все будет как прежде или что они этого хотят. Единственное, что я знал, – я больше не хотел продолжать этот разговор.

– Я люблю этот край, – сказал отец Леи, поворачиваясь к окну. – Не потому, что он щедрый и гостеприимный, он, как ты видишь, скудный и суровый. Я люблю его не потому, что он красивый и достоин восхищения. Это такая же земля, как и везде. И не потому, что этот край любит меня. Я из саамов, а власти предержащие обращались с нами как с непослушными детьми, сделали нас недееспособными, а многих еще и лишили самоуважения. Я люблю его, потому что это моя земля. Поэтому я делаю то, что должно, для ее защиты. Как отец защищает даже самого некрасивого и глупого ребенка. Ты понимаешь?

Я кивнул, чтобы это поскорее закончилось.

– Мне было двадцать два года, когда я записался в местное Сопротивление, чтобы сражаться с немцами. Они явились и надругались над моим краем, так как же еще я мог поступить? В середине зимы я лежал здесь, посреди плоскогорья, и чуть не умирал от голода и холода. Мне не пришлось застрелить ни одного немца, мне пришлось подавить в себе жажду крови, ведь если бы мы перешли к действиям, жители деревни подверглись бы репрессиям. Но я ненавидел. Ненавидел, голодал, замерзал и ждал. И настал день, когда немцы исчезли, и я тогда подумал, что мой край снова принадлежит мне. Но потом я понял, что русские, пришедшие в деревню, могут и не уйти. Что, вполне возможно, они хотят завладеть землей, отвоеванной у немцев. Мы вернулись домой с плоскогорья к пожарищам и руинам, и я нашел свою семью в лавво вместе с несколькими другими семьями. Моя сестра рассказала, что русские солдаты приходят каждую ночь и насилуют женщин. Я зарядил свой пистолет и стал ждать. Когда первый из них появился у входа в лавво, где я повесил керосиновую лампу, я прицелился ему в сердце и выстрелил. Он повалился, как мешок с картошкой. Я отрезал ему голову, оставив на ней форменную шапку, и повесил ее снаружи лавво. Мне это ничего не стоило, это было как убить треску, отрезать ей голову и повесить ее вялиться. На следующий день пришли два русских офицера и забрали обезглавленное тело своего солдата. Они не задавали вопросов и не тронули голову. После этого изнасилований не было. – Он застегнул поношенную куртку и провел рукой по лацкану. – Вот как я поступил, и так я поступил бы снова. Люди защищают то, что принадлежит им.

Он посмотрел на меня.

– Судя по всему, вы могли просто сдать его офицерам, – сказал я, – и достигнуть того же результата.

– Возможно. Но я предпочел сделать все сам.

Якоб Сара положил руку мне на плечо.

– Я чувствую, ему уже лучше, – сказал он.

– Простите?

– Плечу.

Он улыбнулся с напускным смирением, поднял брови, словно вспомнив о неотложных делах, повернулся и ушел.


Лея сидела в автомобиле, когда я подошел к ее дому.

Я нырнул на пассажирское сиденье. На Лее было простое серое пальто и красный шелковый шарф.

– Ты нарядилась, – сказал я.

– Вздор, – ответила она, поворачивая ключ зажигания.

– Красиво.

– Это не наряды, это всего лишь одежда. Он тебя мучил?

– Твой отец? Он поделился со мной кое-чем из своей жизненной мудрости.

Лея вздохнула, включила передачу и отпустила сцепление, и мы поехали.

– А с Маттисом у молельного дома ты тоже о жизненной мудрости беседовал?

– А, это, – сказал я. – Он хотел, чтобы я купил у него несколько услуг.

– И что, купишь?

– Не знаю, еще не решил.

Недалеко от церкви по обочине дороги двигалась фигура. Когда мы проезжали мимо, я увидел в зеркало заднего вида, что женщина остановилась в облаке пыли и посмотрела нам вслед.

– Это Анита, – сказала Лея.

Наверное, заметила, что я глянул в зеркало.

– Вот как, – ответил я так безразлично, как только смог.

– Кстати, о жизненной мудрости, – сказала она. – Кнут рассказал мне о вашем разговоре.

– О котором из них?

– Он сказал, что после летних каникул у него появится девушка. Даже если Ристиинна скажет «нет».

– Вот как?

– Да. Он рассказал мне, что даже легенда сумо Футабаяма много раз проигрывал, прежде чем стал побеждать.

Мы рассмеялись. Я слушал, как звучит ее смех. Бобби смеялась клокочуще и легко, как проворный ручей. Смех Леи был как колодезная вода. Нет, как медленно текущий поток.

Дорога кое-где огибала пологие холмы, но преимущественно шла прямо через плоскогорье, километр за километром. Я держался за ручку над окном. Не знаю, зачем я это делал, ведь обычно при движении по прямой дороге на скорости шестьдесят километров в час держаться не нужно. Но я всегда так делал: держался за ручку, пока рука не начинала неметь. Я видел, что и другие поступают так же. Может быть, у нас, людей, несмотря ни на что, есть что-то общее: мы любим точки опоры.

Иногда мы видели море, кое-где дорога пролегала между склонами невысоких холмов. Ландшафту не хватало поразительного драматизма природы Лофотенских островов или красоты западного побережья, но что-то в нем было. Тихая пустота, немногословная безжалостность и даже зелень лета обещали суровые холодные времена, которые измотают людей и в конце концов одержат победу. Мы встретили очень мало машин и не видели ни людей, ни животных. То тут, то там стояли дома или хижины, и в голове сразу возникал вопрос: зачем? Зачем они здесь?

Через два с половиной часа расстояния между домами стали короче, и внезапно мы проехали мимо указателя у края дороги с надписью «Альта».

Судя по табличке, мы были в городе.

Когда перед нами возникли перекрестки, магазины, школы и общественные здания, украшенные городским гербом, оказалось, что в городе не один центр, а целых три. Каждый центр был похож на крошечную деревушку, но не совсем. Кто бы мог подумать, что Альта – это Лос-Анджелес в миниатюре?

– Когда я была маленькой, я была уверена, что мир заканчивается здесь, в Альте, – сказала Лея.

Я задумался, а не так ли это на самом деле. Судя по моим расчетам, мы заехали еще дальше на север.

Мы припарковались, что оказалось не слишком сложно, и я успел до закрытия магазинов купить все, что мне было нужно. Нижнее белье, сапоги, непромокаемый плащ, сигареты, мыло и бритвенные принадлежности. После этого мы зашли в кафетерий пообедать. Я безуспешно искал в меню рыбу, потому что у меня в памяти до сих пор сохранился вкус свежей трески. Лея со смехом помотала головой.

– Здесь мы не едим рыбу, когда ходим по ресторанам, – сказала она. – В этом случае все должно быть шикарно.

Мы заказали мясные котлеты.

– Когда я был маленьким, то это время дня не любил больше всего, – сказал я, бросив взгляд на тихую улицу.

Даже городской пейзаж был на удивление пустынным и суровым, даже в городе возникало мучительное чувство, что нами правит природа, что человек мал и бессилен.

– Вторая половина дня субботы, от закрытия магазинов до наступления вечера. Так сказать, ничейное время недели. Сидишь с таким чувством, что скоро где-то начнется праздник, куда приглашены все, кроме тебя. Или, по крайней мере, все знают о нем, а у тебя нет даже дружков-неудачников, которых ты мог бы попробовать уговорить взять тебя с собой. Лучше становилось после вечерних новостей, тогда по телевизору показывали интересные вещи и я переставал думать об этом.

– У нас не было ни праздников, ни телевизора, – сказала Лея. – Но всегда были люди. Обычно они даже не стучались, просто заходили к нам в дом, усаживались в гостиной и начинали разговаривать. Или же сидели молча и слушали. Больше всех, конечно, говорил отец, но руководила всем мама. Дома именно она говорила отцу, когда пора успокоиться, чтобы дать возможность высказаться другим, и давала понять, когда гостям пора расходиться. А нам разрешали находиться вместе со взрослыми и слушать их разговоры. Было так хорошо и спокойно. Однажды, помню, отец заплакал от радости, когда Альфред, бедный пропойца, наконец пришел к Иисусу. Год спустя, узнав, что Альфред умер от передозировки в Осло, он поехал за четыре тысячи километров, чтобы привезти сюда его гроб и похоронить его по-человечески. Ты спрашивал, во что я верю…

– Да?

– Вот в это я и верю. В способность людей творить добро.

После обеда мы вышли на улицу. Небо заволокло тучами, и наступило подобие сумерек. Из открытых дверей забегаловки, где предлагали сосиски, картошку фри и мягкое мороженое, лилась музыка. Клифф Ричард. «Congratulations».

Мы зашли внутрь. За одним из четырех столиков сидела парочка. Оба курили и с напускным безразличием смотрели на нас. Я заказал две большие порции мягкого мороженого с шоколадной крошкой. Белый замороженный крем, вытекающий из автомата и мягко сворачивающийся на печенье, по какой-то причине навел меня на мысли о спадающей фате невесты. Я взял мороженое и подошел к Лее, стоявшей у музыкального автомата.

– Смотри, – сказала она и показала на название песни. – Это не…

Я прочитал надпись под стеклом, положил в автомат пятьдесят эре и нажал на кнопку.

Холодный и в то же время чувственный голос Моники Зеттерлунд выплыл наружу. То же самое сделала курившая парочка. Лея стояла, прислонившись к автомату, впитывая в себя каждое слово, каждую ноту – так мне казалось. Глаза полузакрыты, бедра почти незаметно ходят из стороны в сторону и раскачивают подол юбки. Когда песня закончилась, она опустила пятьдесят эре, и песня зазвучала вновь. И вновь. А потом мы вышли на улицу, в летний вечер.

Откуда-то из-за деревьев в парке доносилась музыка. Мы машинально пошли на звук. Перед билетным окошком стояла очередь из молодых людей, веселых, шумных, одетых в светлую летнюю одежду. Я узнал плакат над билетным окошком, я видел его на телефонном столбе в Косунде.

– Может, нам…

– Я не могу, – улыбнулась она. – Мы не танцуем.

– Нам не обязательно танцевать.

– Христианин не заходит в помещение, где проходит праздник.

Мы уселись на скамейку под деревьями.

– Когда ты говоришь «христианин»… – начал я.

– Я имею в виду лестадианца, да. Я знаю, что все это может показаться странным для непосвященного, но мы пользуемся только старыми переводами Библии. Мы не думаем, что содержание веры может меняться.

– Но идея о горении в аду была внесена в Библию только в Средние века, так что это довольно современное изобретение. Не стоит ли в таком случае его отвергнуть?

Лея вздохнула:

– Разум живет в голове, а вера – в сердце. И не всегда они – добрые соседи.

– Но танец тоже живет в сердце. Когда ты двигалась в такт мелодии из музыкального автомата, ты находилась на грани греха?

– Возможно, – рассмеялась она. – Но существуют и худшие вещи.

– Например?

– Хм. Например, якшаться с пятидесятниками.

– Это хуже?

– Моя двоюродная сестра живет в Тромсё, и она выбралась из дому и отправилась на собрание местных пятидесятников. Когда ее отец обнаружил, что она уходила из дому, сестра соврала и сказала, что была на дискотеке.

Мы рассмеялись, оба.

Стало темнее. Пора было ехать обратно. И все же мы продолжали сидеть.

– Что они чувствуют, когда идут по Стокгольму? – спросила она.

– Все, – ответил я и закурил. – Они влюблены. Именно поэтому они все видят, слышат и ощущают.

– Так происходит, когда человек влюблен?

– Ты никогда этого не испытывала?

– Я никогда не была влюблена, – сказала она.

– Правда? Почему?

– Я не знаю. Очарована – да. Но если влюбленность – это то, что о ней говорят, то нет, никогда.

– Значит, ты была снежной королевой. Той, кого хотели заполучить все парни, но с кем никто не решался заговорить.

– Я? – Лея рассмеялась. – Нет, я так не думаю.

Она прикрыла рот ладонью, но тут же убрала руку. Возможно, жест ее был бессознательным, но трудно поверить, что такая красивая женщина испытывала комплексы по поводу маленького шрама на верхней губе.

– А ты, Ульф? – Она назвала меня ненастоящим именем без всякой иронии.

– Много раз.

– Хорошо тебе.

– Ох уж не знаю.

– Почему?

Я пожал плечами:

– За это надо платить. Но я научился хорошо переносить отказы.

– Глупости, – сказала она.

Я ухмыльнулся и затянулся:

– Я был одним из таких парней, знаешь ли.

– Каких парней?

Я знал, что отвечать не обязательно, она покраснела, а значит, поняла, что я хотел сказать. На самом деле я немного удивился: она вроде не из тех, кто краснеет.

Но я все же собирался ответить, как вдруг меня прервал крик:

– Какого черта ты здесь делаешь?

Я обернулся. Они стояли позади скамейки, метрах в десяти. Трое. У каждого в руке по бутылке. Бутылки от Маттиса. Трудно сказать, кому из нас был адресован вопрос, но даже в сумерках я увидел и услышал, кто его задал. Уве. Деверь с правом наследования.

– Ты с этим… этим… южанином!

Дрожь в его голосе поведала мне, что он уже попробовал содержимое бутылки, но я подозревал, что вина за его неспособность найти более оскорбительное слово лежала не только на бутылке.

Лея подскочила, быстро подошла к нему и положила ладонь ему на руку.

– Уве, не надо…

– Эй, ты! Южанин! Посмотри на меня! Ты думал, что сейчас ее оттрахаешь, да? Сейчас, когда мой брат в могиле, а она – вдова. Но им нельзя, ты знал? Даже тогда им не разрешают трахаться! Нельзя, пока они снова не выйдут замуж! Ха-ха-ха!

Он отпихнул Лею в сторону, а потом описал бутылкой широкий полукруг и поднес ее к губам.

– Кстати, с этой, может, и прокатит… – Из его пасти полетел фонтан спиртного и слюней. – Потому что эта – настоящая шлюха!

Он уставился на меня диким взглядом.

– Шлюха! – повторил он, поскольку я не отреагировал.

Разумеется, я знал, что во всем мире обзывание женщины шлюхой – явный сигнал подняться и заехать кулаком в морду обзывающему. Но я остался сидеть.

– В чем дело, южанин? Ты и трахаль чужих женщин, и трус? – Он заржал, явно довольный тем, что наконец-то подобрал нужные слова.

– Уве… – начала Лея, но он отстранил ее рукой с бутылкой.

Возможно, это было ненамеренно, но донышко бутылки ударило ее по лбу. Возможно. Я встал.

Уве ухмыльнулся. Протянул бутылку своим дружкам, стоявшим в полумраке под деревом. И начал приближаться ко мне, сжав кулаки, передвигаясь на полусогнутых ногах мелкими быстрыми шагами, пока не принял правильное положение, немного нагнув голову и прикрывая ее руками. Взгляд его внезапно стал ясным и сосредоточенным. Сам я нечасто дрался после начальной школы. Поправка: я вообще не дрался после начальной школы.

Первый удар угодил мне в нос, и я ослеп от слез, мгновенно наполнивших мои глаза. Второй пришелся в челюсть. Я почувствовал, как что-то отделилось, и во рту появился привкус металла. Я выплюнул зуб и ударил прямо в воздух. Третий удар Уве снова пришелся в мой нос. Не знаю, что услышали они, а мне показалось, что звук перелома похож на сплющивание автомобиля.

Я ударил летний вечер еще один раз. Следующий его удар попал мне в грудь как раз в то время, когда я сделал шаг вперед и обхватил его. Я пытался прижать его руки к телу, чтобы они не нанесли мне других повреждений, но он высвободил левую и несколько раз дал мне по уху и по виску. Что-то хлопало и свистело и как будто лопалось. Я пытался кусаться, как собака, поймал что-то – ухо – и укусил изо всех сил.

– Черт! – заорал он, высвободил обе руки и зажал мою голову под правой.

Я почувствовал запах пота и адреналина – его ни с чем не перепутаешь. Я уже ощущал его раньше. Так пахли люди, которым только что сообщили, что они должны Рыбаку деньги, и они не знали, что будет дальше.

– Если ты ее тронешь… – прошептал я в его искусанное ухо, услышав, как слова захлебываются в моей собственной крови, – я тебя убью.

Он заржал:

– А как насчет тебя самого, южанин? Что, если я вышибу твои оставшиеся красивые белые зубы?

– Приступай, – фыркнул я. – Но если ты ее тронешь…

– Этим?

Единственное положительное, что я могу сказать о ноже, который он держал в свободной руке, – это то, что он был меньше ножа Кнута.

– Кишка тонка, – простонал я.

Он приставил кончик ножа к моей щеке:

– Точно?

– Ну давай же, козел… – Я не понял, почему внезапно начал пришепетывать, но потом почувствовал прикосновение к языку холодной стали и понял, что нож уже прошел через щеку. – Вонючий…

Я с большим трудом умудрился закончить, поскольку для произнесения этого слова требуется шевелить языком. Но моя дикция определенно была недостаточно хороша.

– Что ты сказал, хрен моржовый?

Я почувствовал, как нож повернулся.

– Твой брат приходится тебе отцом, – фыркнул я. – Вот почему ты безмозглый и страшный.

Нож резко выдернули.

Я знал, чего ждать, знал, что сейчас все прекратится. И что на самом деле я просил этого, да, умолял об этом. У мужчины, унаследовавшего гены берсерка, не было другого выбора, кроме как вонзить в меня нож.

Почему я так поступил? Черт его знает. Черт его знает, какие задачки мы решаем, как прибавляем и вычитаем, чтобы остаться в плюсе. Знаю только, что фрагменты такой задачки пронеслись в моем измученном солнечной бессонницей и проспиртованном мозгу. В плюсе было то, что одному человеку придется очень долго просидеть в тюрьме за предумышленное убийство, и за это время такая женщина, как Лея, сможет уехать далеко-далеко, во всяком случае, если у нее хватит ума оставить себе хотя бы часть денег, о местонахождении которых ей было известно. Еще один плюс: Кнут Хагурояма вырастет уже настолько, что сумеет защитить их обоих. В минусе была моя собственная жизнь, которая, если принимать во внимание оставшееся мне время и качество жизни, представляла собой не слишком большую ценность. Вот, даже я справился с этой задачкой.

Я закрыл глаза, ощущая тепло крови, стекающей по щеке во впадину между ключицами.

Я ждал.

Ничего не происходило.

– Ты знаешь, что я это сделаю, – произнес голос.

Захват моей головы разжался.

Я сделал два шага назад и снова открыл глаза.

Уве поднял руки вверх и выпустил нож. Прямо перед ним стояла Лея. Я узнал пистолет, который она прижимала к его лбу.

– Убирайтесь отсюда, – сказала она.

Адамово яблоко Уве Элиассена ходило вверх-вниз.

– Лея…

– Немедленно!

Она наклонилась, чтобы подобрать нож.

– Его ты уже потерял, – фыркнула она.

Уве развернул поднятые ладони в ее сторону и стал пятиться в темноту с пустыми руками. Мы услышали разочарованную ругань, стук бутылок и шум веток, когда они пробирались между деревьями.

– Вот, возьми. – Лея протянула мне пистолет. – Он лежал на скамейке.

– Наверное, выскользнул, – сказал я и засунул его обратно за пояс брюк.

Я проглотил кровь, сочившуюся с внутренней стороны щеки, ощутил, как в висок бьет мой бешеный пульс, и отметил, что не слышу одним ухом.

– Я видела, как ты вынул его перед тем, как встать, Ульф. – Она прищурила глаз. Семейная черта. – Рану на щеке надо зашить. Пошли, у меня в машине есть иголка и нитка.


Я плохо помню обратную дорогу. Нет, я помню, как мы поехали к реке Альта, как сидели на берегу, как она промывала раны, а я слушал журчание воды и смотрел на каменные осыпи, похожие на сахарный песок, рассыпанный до самых крутых светлых горных склонов по обе стороны реки. И я помню, как подумал, что за дни и ночи, проведенные здесь, я видел больше неба, чем за всю свою жизнь. Лея осторожно пощупала мой нос и пришла к выводу, что он цел. Потом она зашила мою щеку, болтая со мной по-саамски и напевая мелодию, вероятно йойк, способствующий выздоровлению. Йойк и журчание воды. И я помню, что меня немного мутило и что Лея отгоняла комаров и гладила меня по голове гораздо чаще, чем было нужно, чтобы убирать волосы от раны. Когда я спросил, почему у нее в машине есть иголка, нитка и «Пирицепт» и часто ли ее семья попадала в дорожные происшествия, она отрицательно покачала головой:

– Нет, не дорожные происшествия. Домашнее происшествие.

– Домашнее происшествие?

– Да. Его звали Хуго, он дрался и был переполнен спиртом. И в таких случаях оставалось только бежать из дому и зашивать возможные повреждения.

– Ты сама себя зашивала?

– И Кнута.

– Он бил Кнута?

– А откуда, ты думаешь, у него взялись шрамы на лбу?

– Ты зашивала его? Здесь, в машине?

– Все случилось этим летом. Хуго напился и принялся за старое. Он посчитал, что я посмотрела на него с укоризной, говорил, что не тронул бы меня тем вечером, если бы я проявила немного уважения к нему, а не игнорировала: я ведь была всего лишь молоденькой девушкой, а он – Элиассеном, вернувшимся из рейса с большим уловом. Я не ответила, он разозлился еще больше и в конце концов встал, чтобы ударить. Я приготовилась защищаться, но в этот самый момент вошел Кнут. Он бросился между нами и закричал, что папа не должен так делать. И Хуго взял бутылку и ударил. Он попал Кнуту в лоб, и тот повалился, как мешок с картошкой, и я унесла его на улицу, в машину. Когда я вернулась домой, Хуго немного успокоился. А вот Кнут пролежал в постели неделю, его тошнило, и у него кружилась голова. Врач приехал из самой Альты, чтобы осмотреть его. Хуго рассказал врачу и всем остальным, что Кнут упал с лестницы. А я… я ничего никому не сказала, я утешала Кнута тем, что это наверняка больше не повторится.

Я неправильно понял. Я неправильно понял слова Кнута о том, будто мама сказала, что он не должен бояться отца.

– Никто ничего не знал, – продолжила Лея. – До того самого вечера, когда их пьяная компашка собралась дома у Уве, чтобы напиться, и возник вопрос, что же произошло на самом деле. И Хуго рассказал о своей наглой женушке и чертовом щенке и как он поставил их на место. После этого вся деревня узнала об этом. Вот тогда Хуго и ушел в море.

– Значит, священник именно это имел в виду, говоря, что Хуго бежал от своих нерешенных проблем?

– Это и многое другое, – кивнула Лея. – У тебя висок кровоточит.

Она сняла с себя красный шелковый шарф и обернула его вокруг моей головы.


Потом какое-то время выпало у меня из памяти. Я проснулся на заднем сиденье автомобиля, услышав, как Лея сказала, что мы приехали. Она считала, что я совершенно точно получил небольшое сотрясение мозга, поэтому меня так тянет в сон. И будет лучше, если она проводит меня до хижины.

Я пошел вперед и ждал ее в том месте, где меня уже не было видно из деревни. Я уселся на камень. Свет и тишина. Как перед бурей. Или после бури, бури, уничтожившей все живое. Клочья тумана сползали вниз со склонов холмов, как привидения в белых простынях; они проглатывали маленькие упрямые березки, и когда те показывались из тумана, то казались заколдованными.

Потом пришла Лея, словно приплыла, тоже заколдованная.

– Вышел из дому погулять? – спросила она и улыбнулась. – Может, нам по пути?

Тайные прятки.

В ухе начало шипеть и гудеть, меня мутило, и Лея на всякий случай взяла меня под руку. Путешествие наше прошло на удивление быстро, может быть, потому, что время от времени я уплывал куда-то и затем снова возвращался в сознание. И когда я наконец улегся в хижине, у меня возникло невероятно сильное ощущение, что я вернулся домой, что я окружен воображаемой безопасностью и покоем, которых никогда не испытывал в тех слишком многочисленных местах, где я жил в Осло.

– Теперь можешь поспать, – сказала Лея, щупая мой лоб. – Завтра проведи день спокойно. И не пей ничего, кроме воды. Обещаешь?

– А ты куда? – спросил я, когда она поднялась с края кровати.

– Домой, конечно.

– Ты спешишь? Кнут у дедушки.

– Ну как тебе сказать. Я просто считаю, что тебе надо полежать совершенно спокойно, не болтать и не дергаться.

– Согласен. Но не могла бы ты полежать совершенно спокойно вместе со мной? Немножко.

Я закрыл глаза, слушая ее ровное дыхание. Мне казалось, я слышу, как она взвешивает «за» и «против».

– Я не опасен, – сказал я. – Я не пятидесятник.

Лея тихо рассмеялась:

– Совсем немножко.

Я подвинулся к стене, и она втиснулась рядом со мной на узкую койку.

– Я уйду, когда ты заснешь, – сказала она. – Кнут рано вернется домой.

Я лежал, наполовину отключившись и одновременно полностью в сознании, чувства мои отмечали все: тепло и пульс ее тела, запах, сочащийся из выреза на ее блузке, мыльный запах волос, ее руку, положенную между нами, чтобы тела не соприкасались.

Когда я проснулся, мне показалось, что стоит ночь. Все дело в тишине. Даже когда полуночное солнце находится в зените, кажется, что природа отдыхает и пульс ее замедляется. Голова Леи сползла к моей шее, и я ощущал кожей прикосновение ее носа и ровное дыхание. Мне следовало разбудить ее и сказать, что ей пора домой, если она хочет быть уверенной, что попадет туда раньше Кнута. Я, конечно, хотел, чтобы она успела и Кнут не испугался. Но я также хотел, чтобы она осталась хотя бы еще на несколько секунд. И я не шевелился, просто лежал и наслаждался знанием. Знанием того, что я жив. Словно ее тело давало жизнь моему. Раздался далекий раскат грома, я почувствовал, как ее ресницы скользнули по моей коже, и понял, что она проснулась.

– Что это было? – прошептала она.

– Гроза, – сказал я. – Это не опасно, она далеко.

– Здесь никогда не бывает гроз, – сказала Лея. – Здесь слишком холодно.

– Может быть, пришел теплый воздух с юга.

– Может быть. Мне снился такой страшный сон.

– О чем?

– О том, что он уже в пути. Что он приезжает сюда и убивает нас.

– Человек из Осло? Или Уве?

– Не знаю. Это ускользнуло от меня.

Мы лежали и ждали нового раската грома. Его все не было.

– Ульф…

– Да?

– Ты когда-нибудь бывал в Стокгольме?

– Да.

– Там красиво?

– Сейчас, летом, там очень красиво.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз.

– Юн, – сказала она. – По знаку зодиака Лев.

Я кивнул:

– Тот мужчина из Осло и это рассказал?

Лея покачала головой:

– Я посмотрела жетон на цепочке у тебя на шее, пока ты спал. Юн Хансен, родился двадцать четвертого июля. Я родилась под знаком Весов. Ты – огонь, я – воздух.

– Я буду гореть, а ты вознесешься на небеса.

Она улыбнулась:

– Это первое, о чем ты подумал?

– Нет.

– А что тогда первое?

Лицо ее было так близко, глаза – такими темными, взгляд – напряженным.

Я не знал, что поцелую ее, до того самого момента, пока не сделал этого. Я даже не совсем уверен, я ли это сделал, или же это сделала она. Но потом я заключил ее в объятия, прижал к себе и крепко держал, ощущая ее тело, которое ходило, как мехи органа: дыхание с шумом вырывалось через ее зубы.

– Нет, – простонала она. – Ты не должен!

– Лея…

– Нет! Мы… я не могу. Отпусти меня.

Я отпустил ее.

Она вылезла из койки, встала посреди комнаты, тяжело дыша, и со злостью посмотрела на меня.

– Я подумал… – сказал я. – Прости, я не хотел…

– Хватит, – тихо ответила она. – Этого не было. И это больше не повторится. Никогда. Ты понимаешь?

– Нет.

Она выдохнула с длинным дрожащим стоном:

– Я замужем, Ульф.

– Замужем? Ты вдова.

– Ты не понимаешь. Я не просто замужем за ним. Я замужем за… за всем. За всем вокруг. Ты и я – мы принадлежим к двум разным мирам. Ты живешь, торгуя наркотиками, а я – верующий звонарь. Я не знаю, ради чего живешь ты, но я живу ради этого и ради своего сына. Только это имеет значение, и я не собираюсь позволить… глупой, безответственной мечте уничтожить все. У меня нет на это средств, Ульф. Понимаешь?

– Но я же говорил, что у меня есть деньги. Посмотри за доской вон там, у шкафа, это…

– Нет, нет! – Она зажала уши ладонями. – Не хочу слушать, и не нужны мне никакие деньги! Я хочу иметь то, что имею, и больше ничего. Мы больше не можем встречаться, я больше не хочу встречаться, это все… это все ерунда и неправильно, и… и теперь я пошла. Не приходи ко мне. А я не приду к тебе. Прощай, Ульф. Всего тебе хорошего.

В следующий момент, когда она вышла из хижины, я уже начал сомневаться, действительно ли все произошло на самом деле. Да, она поцеловала меня, боль в щеке не лгала. Но тогда, значит, и другое было правдой – она сказала, что больше никогда не хочет меня видеть. Я поднялся, вышел на улицу и увидел, как она в лунном свете бежит к деревне.

Конечно, она ушла. Кто бы этого не сделал? Я бы точно сделал, причем намного раньше. Но ведь теперь я действительно убегал. У нее не было средств, чтобы сбежать, а вот я обычно сбегал, потому что у меня не было средств оставаться. И о чем я, собственно говоря, думал? Что такие, как мы, сможем быть вместе? Нет, я так не думал. Возможно, видел во сне, наш мозг производит иногда фантастические картины. Пора просыпаться.

Снова раздались раскаты грома, на этот раз немного ближе. Я посмотрел на запад. Где-то там вдали выстроилась башня из свинцово-серых облаков.

«Что он уже в пути. Что он приезжает сюда и убивает нас».

Я вернулся в хижину и прислонился лбом к стене. В сны я верил так же мало, как в богов. Я больше верил в любовь наркоманов к своим наркотикам, чем в любовь людей друг к другу. Но я верил в смерть. Я знал, что это обещание будет выполнено. Я верил в девятимиллиметровую пулю, летящую со скоростью тысяча километров в час, и в то, что жизнь – это время между тем мигом, когда пуля вылетает из ствола, и тем, когда она проходит через твой мозг.

Я вынул из-под кровати моток веревки и привязал один ее конец к дверной ручке, а второй – к толстой опоре между койками, прочно приколоченной к стене. Я натянул веревку. Вот так. Потом я лег и уставился на доски в основании койки над моей головой.

Глава 13

Дело было в Стокгольме. Давным-давно, еще до всего. Мне исполнилось восемнадцать лет, я приехал на поезде из Осло. В одиночестве я гулял по улицам острова Сёдермальм, бродил по траве в Дьюргордене и болтал ногами, сидя на причале и разглядывая Королевский дворец. Я знал, что свою свободу ни на что не променяю. Потом я нарядился в то немногое, что у меня было, и отправился в Драматический театр, потому что был влюблен в норвежскую девушку, которая играла Сольвейг в «Пере Гюнте».

Она была на три года старше меня, но на одной вечеринке я заговорил с ней. Наверное, я отправился в Стокгольм по этой причине. Большей частью по этой. В пьесе она была хороша, она говорила на шведском, как на родном, – по крайней мере, так мне казалось. И она была прекрасной и недостижимой. И все же во время спектакля моя влюбленность увяла. Может, потому, что она не могла соперничать с днем, который я провел в Стокгольме. Может, потому, что мне было восемнадцать и я уже влюбился в рыжеволосую девушку, сидевшую впереди меня.

На следующий день я купил травку на площади Сергельсторг. Я пошел в Кунгстредгорден, где вновь повстречал ту рыжеволосую девушку. Я спросил ее, понравился ли ей спектакль, но она только пожала плечами и показала мне, как крутят косяки по-шведски. Ей было двадцать, она приехала из Эстерсунда и жила в маленькой квартирке на Уденплан. Неподалеку находился недорогой ресторан под названием «Транан», где мы ели жареную селедку с картофельным пюре и запивали пивом средней крепости.

Оказалось, что она вовсе не та девушка, которая сидела передо мной: она никогда не бывала в Драматическом театре. Я прожил у нее три дня. Она работала, а я только бродил по улицам и дышал запахом лета и города. Когда я ехал домой, то смотрел в окно и думал о своем обещании вернуться. И в это время меня впервые посетила самая грустная в мире мысль: обратной дороги нет. «Сейчас» превратится в «тогда», «сейчас» превращается в «тогда» в чертовом круговороте, и обратного хода у этого проклятого круговорота, который мы называем жизнью, нет.

Я снова проснулся.

В дверь скреблись. Я повернулся на койке и увидел, как дверная ручка ходит вверх-вниз.

Она передумала. Она вернулась.

– Лея?

Мое сердце дико застучало от восторга, я сбросил с себя одеяло и свесил ноги на пол.

Ответа не последовало.

Это не Лея.

Это мужчина. Мощный или разозленный мужчина, потому что от силы, с которой он дергал за ручку, начали трещать крепления койки.

Я взял прислоненную к стене винтовку и направил ее на дверь.

– Кто там? Что надо?

Ответа по-прежнему не было. Но что они могли ответить? «Мы прибыли устранить тебя, так что, будь добр, открой»? Веревка дрожала, как фортепианная струна, а в двери образовалась щель. Достаточно большая для того, чтобы приставить к ней дуло револьвера и…

– Отвечай или я стреляю!

Звук был такой, будто доски, из которых сколочена койка, орут от боли, когда из дерева миллиметр за миллиметром выдирают большие гвозди. А потом я услышал щелчок, как будто зарядили револьвер.

Я нажал на курок. Еще раз. Еще раз. И еще раз. Три пули из магазина плюс одна из патронника вылетели наружу.

После этого стало совсем тихо.

Я затаил дыхание.

Черт! В дверь снова стали скрестись. Дверную ручку с грохотом вырвали из двери. Потом раздалось громкое жалобное мычание и такие же щелчки. И я наконец узнал их.

Я вынул пистолет из-под подушки, ослабил веревку и открыл дверь.

Олень ушел недалеко, я увидел, что он лежит в вереске метрах в двадцати от хижины в направлении деревни, словно инстинктивно искал помощи у людей, а не в лесу.

Я подошел к нему.

Он лежал неподвижно, лишь немного шевелил головой. Дверная ручка все еще находилась у него в рогах. Чесание. Он чесал рога о дверь хижины и зацепился ими за ручку.

Олень опустил голову на землю и посмотрел на меня. Я понимал, что во взгляде его не было мольбы, что это я углядел в них мольбу. Я поднял пистолет и увидел свое отражение в его влажных глазных яблоках.

Что там говорила Анита? «Ты застрелишь зеркальное отражение». Одинокий олень, убежавший из стада и отыскавший себе этот приют, но все равно окончивший свои дни, – не я ли это?

Я не смог нажать на курок. Конечно, я не смог.

Я закрыл глаза. Плотно. Подумал о том, что будет после. И о том, чего не будет. Больше не будет слез, больше не будет страха, не будет раскаяния, чувства вины, утешения, тоски, чувства потери и осознания, что ты не сумел воспользоваться ни одним из предоставленных тебе шансов.

Я нажал на курок. Дважды.

Потом я вернулся в хижину.

Я лег на койку. Поцелуй и смерть. Поцелуй и смерть.

Через пару часов я проснулся с головной болью и шумом в ушах и понял, что это оно самое. Гравитация притягивала мое тело, высасывая свет и надежду. Черная дыра. Но меня засосало еще не так глубоко, чтобы я не смог выбраться, надо было только поспешить и ухватиться за спасательный круг. Это всего лишь отсрочка, и, когда я снова буду тонуть, темное время станет еще темнее и длиннее. Но сейчас мне требовалась эта отсрочка.

В отсутствие принца Валиума я схватил единственный из имевшихся у меня спасательных кругов: я открыл бутылку со спиртным.

Глава 14

Спирт, возможно, смыл самый черный мрак, но он не смог вымыть Лею из сердца и памяти. Если я не понимал этого раньше, то теперь знал: я по-идиотски безнадежно и беспомощно влюблен. Опять.

Но на этот раз все было иначе. Впереди меня не сидел никто, кого я мог бы предпочесть ей. Существовала только она. Я хотел заполучить слишком религиозную женщину с ребенком, со шрамом и свежеутопшим мужем. Лея. Девушка с волосами цвета воронова крыла, с синим сиянием во взгляде и выгнутой спиной. Девушка, которая говорила медленно и задумчиво, но без лишних намеков. Женщина, которая видела тебя таким, каков ты есть, и принимала тебя. Принимала меня. Всего лишь…

Я повернулся к стене.

И она хотела меня. Несмотря на слова, что она больше никогда со мной не увидится, я знал, что она меня хочет. Иначе зачем бы ей меня целовать? Она поцеловала меня, она бы не сделала этого, если бы не хотела, и с того момента до того, как она внезапно отсюда убежала, ничего не происходило. Так что если она не бросила меня потому, что, по ее мнению, я очень плохо целуюсь, надо всего лишь заставить ее понять, что я – тот парень, на которого можно положиться, тот, кто будет заботиться о ней и о Кнуте, что она неправильно меня оценила, да и я сам неправильно себя оценивал. Я не сбегу, только не в этот раз. Во мне все это было, но мне никогда не выпадало шанса испытать себя, создать дом. Сейчас, когда я почувствовал способность к этому, мне понравилось. Понравилась мысль о безопасности и предсказуемости. Да, об однообразии и монотонности. Я всегда искал этого, но не находил. До этих самых пор.

Я посмеялся над собой. Пришлось. Вот я лежу, приговоренный к смерти пьяный наемный убийца-неудачник, и планирую длинную счастливую жизнь с женщиной, которая при нашем последнем разговоре ясно и четко заявила, что я – последний из тех, с кем она хотела бы повстречаться еще раз.

Поэтому, когда я повернулся к комнате и увидел, что бутылка на стуле передо мной пуста, я понял, что должно произойти одно из двух.

Я должен заполучить Лею. Или же я должен заполучить еще спиртного.

Прежде чем вновь скользнуть в сон, я услышал отдаленный вой, становившийся то громче, то тише. Они вернулись. Они пахли смертью и разложением, и скоро они будут здесь.

Надо спешить.


Я встал рано. На западе по-прежнему клубились башни из облаков, но они не приблизились, казалось даже, что они немного отступили. И я больше не слышал раскатов грома.

Я искупался в ручье, снял красный шарф, которым все еще была обмотана моя голова, и промыл рану на виске. Надел новое белье и новую рубашку и побрился. Я собирался прополоскать шелковый шарф, но почувствовал, что он еще хранит частичку ее запаха, поэтому обмотал его вокруг шеи. Я бормотал слова, которые собирался произнести. Несмотря на то что на протяжении последнего часа я менял их восемь раз, я помнил их наизусть. Они должны прозвучать не красиво, но честно. И я закончу так: «Лея, я тебя люблю». Да, черт возьми, так я и закончу. Вот он я, и я тебя люблю. Выстави меня за дверь, если сможешь и если это необходимо. Но я стою и протягиваю тебе руку, на которой лежит мое бьющееся сердце. Я сполоснул бритву и почистил зубы, так, на случай, если она вдруг захочет меня снова поцеловать.

Потом я пошел на север, по направлению к деревне.

Рой мух взлетел с трупа оленя, когда я проходил мимо него. Он выглядел довольно странно: казалось, он увеличился в размерах. От зверя шел запах, которого я до сих пор не замечал, хотя труп лежал всего в двадцати шагах от хижины. Наверное, все из-за постоянного западного ветра. Одного глаза не было. Видимо, вороны. Но, судя по всему, ни волки, ни другие крупные животные еще не приходили. Пока не приходили.

Быстро и уверенно я шагал мимо деревни прямо к пристани. Перед тем как пойти к Лее, надо было сделать пару дел.

Я вынул пистолет из-за пояса брюк и с разбега в два шага зашвырнул его так далеко в море, как только смог. Затем я пошел в магазин к Пирьо. Купил себе банку мясных фрикаделек «Йойка» и спросил, где живет Маттис. Она трижды безуспешно попыталась объяснить мне это по-фински и наконец вышла вместе со мною на улицу и показала дом всего в одном броске пистолета от магазина дальше по дороге.

Маттис открыл после того, как я, позвонив три раза, уже готов был уйти.

– Мне показалось, я услышал, что здесь кто-то есть, – сказал он. Волосы его торчали во все стороны, на нем была рваная шерстяная футболка, трусы и толстые шерстяные носки. – Дверь не заперта, чего ты здесь стоишь?

– А ты не слышал звонка?

Он с интересом посмотрел на приспособление, о котором я говорил.

– Смотри-ка, у меня есть звонок, – заключил он. – Значит, он не работает. Входи.

Оказалось, что Маттис живет в доме без мебели.

– Ты здесь живешь? – спросил я.

Эхо моего голоса заметалось между стенами.

– Стараюсь как можно меньше, – ответил Маттис. – Но зарегистрирован я здесь.

– А твой дизайнер интерьеров?

– Я унаследовал дом от Сиверта, а кто-то другой унаследовал его мебель.

– Сиверт был твоим родственником?

– Не знаю. Может быть. Ну да, у нас было определенное сходство. Так он, вероятно, считал.

Я рассмеялся. Маттис непонимающе посмотрел на меня и уселся на пол, скрестив ноги.

Я сел так же, как он.

– Прости, что спрашиваю, но что приключилось с твоей щекой?

– Налетел на ветку, – сказал я и вынул из кармана деньги.

Он пересчитал их, просиял и убрал купюры в карман.

– Молчание, – сказал он, – и холодное, как колодезная вода, спиртное. Какой сорт предпочитаешь?

– А что, есть разные?

– Нет. – Та же улыбка. – Значит ли это, что ты решил остаться в Косунде, Ульф?

– Возможно.

– Ты сейчас в безопасности, зачем уезжать в другое место? Будешь жить в хижине?

– А где еще?

– Ну… – Улыбка словно приклеилась к его широкой физиономии. – Ты познакомился с парой женщин в этой деревне. Может случиться, с приближением осени тебе захочется чуть-чуть погреться.

Я немного поиграл с мыслью, а не заехать ли кулаком по его коричневым зубам. Откуда, черт возьми, он это узнал? Я вымученно улыбнулся:

– Твой троюродный брат рассказывает тебе сказки?

– Троюродный брат?

– Конрад. Коре. Корнелиус.

– Он мне не троюродный брат.

– А сказал, что брат.

Я попытался встать на ноги.

– Правда? – Маттис приподнял бровь и почесал взлохмаченную голову. – О господи, это должно означать… Эй, куда ты собираешься?

– Уйти отсюда.

– Ты еще не получил спиртное.

– Обойдусь и без него.

– Правда? – прокричал он мне вслед.


Я прошел между надгробиями к церкви.

Дверь была распахнута, и я зашел внутрь.

Лея стояла у алтаря спиной ко мне и меняла цветы в вазе. Я постарался вдохнуть глубоко и спокойно, но сердце мое уже вышло из-под контроля. Я шел к ней, тяжело ступая, и все-таки она вздрогнула, когда я кашлянул.

Она повернулась. К алтарю вели две ступеньки, и, стоя там, она смотрела на меня сверху вниз. Глаза ее покраснели и сузились. Я подумал, что мое сердце, наверное, можно разглядеть снаружи, потому что скоро оно пробьет грудную клетку.

– Что тебе надо? – Ее шепот был невнятным.

Все забылось.

Все, что я собирался сказать, улетучилось, испарилось, исчезло.

Осталось только последнее предложение.

И я произнес его:

– Лея, я люблю тебя.

Я увидел, как она заморгала, словно испугавшись.

Воодушевленный тем, что она не выставила меня за дверь, я продолжил:

– Я хочу, чтобы вы с Кнутом уехали со мной. Туда, где нас никто не найдет. В большой город. Туда, где есть шхеры, картофельное пюре и пиво средней крепости. Мы сможем рыбачить и ходить в театр. А потом мы будем медленно идти домой, на улицу Страндвэген. У меня нет денег купить большую квартиру, если мы захотим жить именно на этой улице, потому что она дорогая. Но квартира будет принадлежать нам.

Лея что-то шептала, а ее покрасневшие глаза наполнялись слезами.

– Что? – Я сделал шаг вперед, но остановился, когда Лея подняла руку.

Она держала перед собой букет увядших цветов, словно обороняясь. И повторила громче:

– Аните ты говорил то же самое?

Казалось, мне на голову обрушились воды Баренцева моря.

Лея покачала головой:

– Она приходила сюда, чтобы, по ее словам, выразить соболезнования по поводу смерти Хуго. Кроме того, она видела нас с тобой в моей машине и поинтересовалась, не знаю ли я, где ты. Поскольку ты обещал ей вернуться.

– Лея, я…

– Не надо, Ульф. Просто уходи.

– Нет! Ты знаешь, что мне требовалось место, где я мог бы спрятаться. Йонни был здесь и искал меня. Анита предложила мне комнату, а мне больше некуда было пойти.

Мне послышались нотки сомнения в ее голосе, когда она спросила:

– Значит, ты к ней не прикасался?

Я хотел ответить отрицательно, но у меня как будто парализовало мышцы челюсти, и рот остался открытым. Кнут был прав: вру я плохо.

– Я… я прикасался к ней, возможно. Но это ничего не значит.

– Ничего? – Лея шмыгнула носом и вытерла слезу тыльной стороной ладони. Она быстро улыбнулась. – Наверное, так лучше, Ульф. Я все равно не смогла бы никуда с тобой уехать, но теперь я, по крайней мере, перестану задумываться о том, как все могло бы быть.

Она склонила голову, повернулась и пошла к ризнице. Никаких обстоятельных прощаний.

Я хотел побежать вслед за ней, задержать, объяснить, умолять, заставить. Но меня словно покинули все силы и воля.

И когда звук захлопнувшейся за нею двери начал метаться под сводами церкви, я понял, что сейчас видел Лею в последний раз.

Я вышел на дневной свет. Я стоял на церковной лестнице и чешущимися глазами смотрел на шеренги надгробных камней.

Наступила темнота. Я упал. Дыра засасывала меня все глубже, и даже весь спирт мира не мог этого остановить.

Но ясно, что, хотя он ничем не может помочь, спирт остается спиртом.

И когда я, постучавшись, зашел в дом Маттиса, на столе уже стояли две бутылки.

– Я рассчитывал, что ты вернешься, – осклабился он.

Я схватил бутылки и ушел, не произнеся ни слова.

Глава 15

Где заканчивается история?

Мой дед был архитектором. Он говорил, что линия, как и история, заканчивается там, где она началась. И наоборот.

Дед проектировал церкви. По его словам, он делал это, потому что у него хорошо получалось, а не потому, что он верил в существование богов. Этим он зарабатывал на жизнь. Но он говорил, что хотел бы верить в бога, за строительство церквей в честь которого ему платили. Возможно, тогда его труд казался бы деду более значительным.

«Мне стоило бы проектировать больницы в Уганде, – говорил он. – Их можно было бы начертить за пять минут и построить за десять дней, и там спасали бы человеческие жизни. Вместо этого я месяцами сижу и рисую монументы суеверию, которое никого не спасет».

Убежище – так он называл свои церкви. Убежище от страха смерти. Убежище от неубывающей человеческой надежды на вечную жизнь.

«Дешевле вышло бы выдавать людям в утешение соски и плюшевых мишек, – говорил он. – Но как бы то ни было, уж лучше я спроектирую церковь, на которую не противно будет смотреть, чем эта работа достанется какому-нибудь архитектору-идиоту. В наше время они загрязняют страну своими монстрами, которые называют церквями».

Мы сидели, окруженные запахами дома престарелых, мой богатый дядя, мой двоюродный брат и я, но никто, кроме меня, не слушал, ведь Бассе повторял то, что говорил сотню раз до этого. Они кивали, произносили «да» и «ха» и украдкой поглядывали на часы. Перед тем как зайти сюда, дядя сказал, что получаса будет вполне достаточно. Я хотел посидеть подольше, но я приехал вместе с дядей. Бассе становился немного сумасшедшим, но мне нравилось слушать, как он повторяет свои суждения о бытии. Возможно, потому, что его рассказы давали мне ощущение, что, несмотря ни на что, на свете существуют незыблемые вещи. «Ты умрешь, относись к этому как мужчина, мальчик!» Единственное, что меня беспокоило, – это то, что один из властных медбратьев с крестом на шее уговорит деда отдать душу своему богу, когда дело пойдет к концу. Наверное, я полагал, что это нанесет душевную травму мальчишке, который в детстве верил в дедушкин атеизм. Я не верил в жизнь после смерти, но я верил в смерть после жизни.

Теперь, во всяком случае, я искренне надеялся и стремился к ней.

Два дня миновало с тех пор, как за Леей захлопнулась дверь.

Два дня на койке в хижине, два дня в свободном падении в дыру, во время которого я выпил одну бутылку спирта.

Так как же нам завершить эту историю?

Я вывалился из койки в состоянии дегидрации и, шатаясь, пошел к ручью. Я опустился на колени в воду и стал пить. Потом я сидел, уставившись на собственное отражение на отмели за камнями.

И тогда я понял.

«Ты застрелишь зеркальное отражение».

Да, черт возьми. Им не удастся меня схватить. Я сам себя схвачу. Линия заканчивается здесь. И что в этом такого плохого? «Son cuatro dias», как говаривал Бассе. «Жизнь длится четыре дня».

Почти веселый от принятого решения, я нетвердым шагом вернулся в хижину.

Винтовка стояла у стены.

Это было хорошее решение, решение без последствий для окружающего мира. Никто не будет меня оплакивать, скучать по мне, никто не пострадает; в сущности, трудно найти более ненужного человека, чем я. Короче говоря, это было решение, которое всем принесет пользу. Теперь оставалось только претворить его в жизнь до того, как я струшу, поскольку ненадежный, изворотливый мозг уже успел создать отчаянный ряд аргументов в пользу продолжения моего никчемного существования.

Я поставил приклад на пол и взял дуло в рот. От пороха сталь была горькой и соленой на вкус. Чтобы дотянуться до спускового крючка, мне пришлось засунуть дуло так глубоко в глотку, что я чуть не проткнул себя. До курка я мог дотянуться средним пальцем. Давай же. Самоубийство. Первый раз – самый трудный.

Я повернул плечо и нажал на курок.

Раздался сухой щелчок.

Черт.

Я забыл, что пули находятся в олене.

Но у меня есть еще, они где-то здесь.

Я стал искать в шкафах и ящиках – не так уж много тут мест, где можно спрятать коробку с патронами. В конце концов я опустился на колени и заглянул под койку. Там, перед рулоном толя, она и лежала, эта коробка. Я вставил патроны в магазин. Да, я знаю, что хватит всего одной пули, прошедшей насквозь через мозг, но тот факт, что у тебя еще есть патроны, если что-нибудь пойдет не так, давал ощущение надежности. И да, у меня дрожали пальцы, поэтому я действовал небыстро. Но вот я вставил магазин в винтовку, зарядив ее так, как учила меня Лея.

Я снова засунул в рот ствол, влажный от слюны и мокроты. Я потянулся к спусковому крючку, но казалось, винтовка стала длиннее. Или я уменьшился в размерах. Это что, сопротивление?

Нет, вот наконец я дотянулся средним пальцем до курка. Теперь я знал, что это произойдет, что мозг меня не остановит, что даже ему не удастся придумать достаточно хорошие аргументы против, он тоже хотел отдохнуть, хотел прекратить падение, хотел темноты, совсем иной, чем окружавшая меня сейчас.

Я сделал вдох и начал жать на курок. Шум в ухе приобрел тонкие нотки. Погодите, он доносится не из моей головы, а снаружи. Звон колокола. Наверное, ветер переменился. Я не мог сказать ничего, кроме того, что колокольный звон хорошо подходит к моменту. Я еще сильнее нажал на курок, мне оставался всего миллиметр до упора. Я встал на колени, мне надо было затолкать ствол глубже в горло, бедра болели.

Церковные колокола.

Сейчас?

Как я понял, свадьбы и похороны проходят в час дня. Крестины и богослужения – по воскресеньям. А в августе нет церковных праздников, насколько я знал.

Ствол скользнул в глотку. Вот так. Сейчас.

Немцы.

Лея рассказывала, что в церковные колокола звонили, чтобы сообщить бойцам Сопротивления о том, что за ними идут немцы.

Я закрыл глаза. Снова открыл их. Выпрямился и вынул ствол изо рта. Поставил винтовку к стене и подошел к окошку, выходящему в сторону деревни. Я никого не увидел. Я взял бинокль. Никого.

На всякий случай я посмотрел и в другую сторону, туда, где лес. Никого. Я провел биноклем по равнине за лесом. А вот и они.

Их было четверо. Пока еще они находились так далеко, что нельзя было разглядеть, кто это. Кроме одного. Поэтому несложно догадаться, кто остальные трое.

Фигура Маттиса переваливалась с боку на бок. Судя по всему, он решил, что денег, полученных от меня, будет мало, и взял плату еще и у другой стороны. Наверняка он потребовал доплаты за то, что провел их обходной дорогой, чтобы у меня было как можно меньше шансов их заметить.

Они пришли слишком поздно. Я сделаю работу за них. У меня не было никакого желания подвергнуться пыткам перед смертью. Во-первых, это больно, а во-вторых, я быстро расколюсь и расскажу, что спрятал деньги в стене хижины, а наркотики – под половой доской в пустой квартире. Она стояла пустой, потому что, кажется, у людей существует какая-то предубежденность против жилищ, в которых было совершено самоубийство. Таким образом, с финансовой точки зрения Туральф поступил неверно, застрелившись в собственной квартире: ему следовало выбрать другое место, чтобы наследники не пострадали от падения цены. Например, охотничью хижину в этой глуши.

Я посмотрел на стоящую у стены винтовку, но не прикоснулся к ней. У меня было много времени, им надо пересечь лес, поэтому они подойдут как минимум через десять минут, а может, и через пятнадцать. Но дело не в этом.

Церковные колокола. Они звонили. Они звонили для меня. Это она дергала за веревки. Это моя любимая наплевала на церковное расписание, на то, что подумают священник и жители деревни, на свою собственную жизнь, потому что Маттис, конечно, понял, что она делает. Но у нее в голове была всего одна мысль: предупредить парня, которого она больше не хочет видеть, о том, что Йонни направляется к хижине.

И это многое меняет.

Это очень многое меняет.

Сейчас они приближаются к лесу. В бинокль я мог разглядеть силуэты остальной троицы. Один из них был похож на птицу: тонкая шея торчит из ворота пиджака, который велик ему на несколько размеров. Йонни. Двое других несли что-то за плечами. Оружие. Предположительно автоматические винтовки. У Рыбака целый шкаф таких на складе в порту.

Я оценил свои шансы. Я мог бы поймать их одного за другим, если бы они решили штурмовать хижину со стороны леса. Но они не станут этого делать. Маттис поможет им воспользоваться преимуществами ландшафта, они пройдут, пригнувшись, по руслу ручья и подойдут так близко к хижине, что смогут разнести ее в щепки. Я огляделся. Все, за чем я мог спрятаться, было сделано из дерева, с тем же успехом я мог выйти на улицу и помахать им. Так что моим единственным шансом было застрелить их прежде, чем они застрелят меня. В таком случае они будут находиться близко. Мне придется смотреть им в лицо.

Три человека скрылись в лесу. Четвертый, один из людей в костюмах с оружием, остался на равнине и что-то кричал, я не слышал что.

Следующие несколько минут они из леса не будут видеть меня. Это мой шанс сбежать. Я мог бы побежать в деревню и взять «фольксваген». Если я собираюсь сделать это, то должен действовать немедленно. Взять с собой пояс с деньгами и…

Две точки.

Казалось, они летят над вереском по направлению к лесу.

Теперь я понял, что кричал тот мужик. Они все предусмотрели. Собаки. Две штуки. Бесшумные. Я подумал, что собаки, которые бегают и не лают, должны быть очень хорошо выдрессированы. Как бы быстро я ни бежал, у меня не было ни единого шанса.

Дело приобретало плохой оборот. Может, и не такой плохой, как три минуты назад, когда я стоял, засунув в рот ствол винтовки, но ситуация сильно изменилась. Далекий тонкий звон церковных колоколов поведал мне не только о том, что ко мне направляется несколько плохих парней, но и о том, что мне фактически есть что терять. Это как пырнуть себя двумя ножами сразу: одним горячим, одним холодным. Один из них – счастье, другой – страх смерти. Надежда – это выдумка дьявола.

Я огляделся.

Взгляд мой наткнулся на нож Кнута.

Счастье и страх смерти. Надежда.

Я подождал, пока четвертый мужчина и собаки не скроются в лесу, а потом вытащил из стены пояс с деньгами, открыл дверь и выбежал на улицу.

Когда я упал на колени рядом с трупом оленя, с него взлетел рой мух. Я увидел, что и муравьи уже занялись им, – казалось, что шкура раздувшегося трупа живет своей жизнью. Я посмотрел через плечо. Хижина находилась между мной и лесом, так что меня не будет видно, пока они не подойдут. Но времени у меня немного.

Я закрыл глаза и вонзил нож в брюхо оленя.

Высвобожденный газ вышел наружу с протяжным стоном.

Я провел ножом вниз и задержал дыхание, когда наружу вывалились внутренности. Крови оказалось меньше, чем я думал. Она собралась в нижней части трупа. Наверное, свернулась. Или ее съели, потому что теперь я видел, что жизнь кипит не только с внешней стороны. Бело-желтые черви с шуршанием пожирали мясо, ползали и плодились. Фу, какая гадость.

Я сделал вдох, закрыл глаза, подавил рвоту, стоявшую в горле, и обернул рот и нос шелковым платком. После этого я засунул в труп обе руки и вытащил огромный, покрытый слизью мешок, наверное желудок. Я сделал несколько надрезов ножом, чтобы высвободить его. Он вроде как покатился по вереску.

Я уставился в темноту, открывшуюся внутри тела. Я не хотел внутрь. Через несколько минут, а может, секунд они будут здесь, но, черт возьми, я не стану нырять в этот трупный суп, мое тело протестовало.

Я услышал, как гавкнула собака. Проклятье!

Я подумал о Лее, о ее глазах, о губах, расплывающихся в улыбке, и низкий теплый голос произнес: «Ты сможешь, Ульф».

Я сглотнул, а потом развел края отверстия в стороны и залез в оленя.

Несмотря на то что зверь был большим и часть внутренностей я из него вынул, места оказалось маловато. Мне пришлось лезть в самую глубь, а потом закрыть за собой лаз. Газы, освобожденная энергия гниения и общее тепло, выделяемое массой активных мелких тварей, создавали равномерную температуру, как в муравейнике. Но я больше не в силах был сдерживать рвоту. Я пытался не шуметь, но раз за разом производил бульканье.

После этого я почувствовал себя немного лучше. Однако меня до сих пор было видно снаружи, как мне закрыть разрез на шкуре оленя? Я попытался ухватить шкуру с обеих сторон от разреза и соединить концы, но она была такой скользкой, что постоянно выскальзывала у меня из рук.

Появились и более крупные проблемы. По вереску в мою сторону мчались две огромные черные собаки.

Они бросились на оленя, и одна из них засунула голову в его брюхо и попыталась меня укусить. Я ткнул ножом ей в морду, и она исчезла. А потом начался собачий лай. Я должен был закрыть разрез до того, как подойдут люди. Собаки исходили лаем, но теперь я расслышал и людские голоса:

– Хижина пуста!

– Здесь труп животного валяется!

Я проткнул ножом шкуру с нижней стороны разреза, подтянул с верхней стороны и успел проткнуть ее ножом до того, как она выскользнула из моих рук.

Я использовал нож, как винт: всего пара поворотов, и края разреза сомкнулись. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что никто не научил собак разговаривать.

Я услышал приближающиеся шаги.

– Убери собак, Гладильщик. Я думал, ты умеешь держать их в узде.

Я похолодел. Да, это голос человека, который приходил ко мне домой, чтобы убить меня. Йонни вернулся.

– Наверное, дело в трупе, – ответил Гладильщик. – Все не так просто, если у тебя очень маленький мозг и очень много инстинктов.

– Ты сейчас о собаках или о себе?

– Мать твою, ну и вонища, – простонал третий голос, который я сразу узнал. Брюнхильдсен из подсобки, тот, что всегда мухлевал. – А что это у него в рогах? И почему все внутренности вывалились? Не проверить ли…

– Здесь волк побывал, – сказал Маттис. – Простите, что говорю, но старайтесь не дышать этой вонью, она ядовитая.

– Да что ты говоришь? – раздался спокойный голос Йонни.

– Ботулизм, – произнес Маттис. – Споры разлетаются по воздуху. Одной споры достаточно, чтобы убить человека.

Вот черт! Неужели я – после всего этого – умру вот так, здесь, внутри трупа, от какой-то долбаной бактерии?

– Симптомы – это неприятная усталость глаз, – продолжал Маттис. – Пропадает также способность связно говорить. Именно поэтому мы немедленно сжигаем мертвых оленей – чтобы видеть друг друга и продолжать цивилизованный разговор.

Возникла пауза, и я представлял себе, как Йонни пялится на Маттиса и пытается истолковать его непостижимую полуулыбку.

– Гладильщик и Брюнхильдсен, – сказал Йонни. – Переройте хижину. И заберите с собой этих чертовых собак.

– Его там нет, это невозможно, – произнес Брюнхильдсен.

– Я знаю. Но если мы найдем деньги и наркотики, то будем знать, что он все еще где-то поблизости.

Я услышал, как отчаянно лающих собак оттащили от трупа.

– Простите, что спрашиваю, но что, если вы ничего не найдете?

– Значит, возможно, ты был прав, – ответил Йонни.

– Я знаю, что это он уплыл в той лодке, – сказал Маттис. – Лодка находилась всего в пятидесяти метрах от берега, а он такой уродливый южанин, каких в наших краях не водится. На хорошей лодке и с постоянным ветром за сутки можно уйти очень далеко.

– А ты валялся на берегу посреди ночи?

– Летом это лучшее место для сна.

Я почувствовал, как что-то ползет по моей ноге. Слишком большое для червя или муравья. Я дышал ртом, не носом. Гадюка или мышь? Пожалуйста, пусть это будет мышь. Милая, пушистая, пусть даже голодная мышка, но не…

– Да что ты говоришь! – Йонни еще больше понизил голос. – А самый короткий путь от деревни до леса – это вокруг всего плоскогорья? Мы потратили больше часа. Когда я в последний раз был здесь один, я дошел меньше чем за полчаса.

– Да, но если бы он был дома, он бы тебя застрелил.

Зверь, или что это было, двигался вверх по моей ноге. Я почувствовал почти непреодолимую потребность стряхнуть его, но понимал, что малейшее движение или звук будут замечены.

– Знаешь что, – насмешливо говорил Йонни, – вот как раз в этом я сомневаюсь.

– Да? Ты, конечно, узкоплечая мишень, южанин, но башка у тебя здоровая.

– Я не говорю, что Юн Хансен не умеет стрелять, но он бы не решился.

– Вот как? Я мог бы, конечно, показать вам более короткий путь, если бы ты рассказал мне об этом немного раньше…

– Я говорил это, тупой саам!

– …и на северонорвежском диалекте.

Зверь добрался до моего колена и двинулся дальше по бедру. В этот же миг до меня дошло, что он находится с внутренней стороны моих брюк.

– Тихо!

Я что, вскрикнул или шевельнулся?

– Что это был за звук?

Сейчас снаружи было совершенно тихо. Я не дышал. Дорогой Господь…

– Церковные колокола, – сказал Маттис. – Сегодня хоронят Уильяма Свартстейна.

Что, если это лемминг? Я слышал, они очень ретивые дьяволы, и сейчас зверек приближался к драгоценностям короны. Не двигаясь, я ухватил брючину и зажал ее в кулак, материя прижалась к ноге и перекрыла проход.

– Все, я уже надышался этой вонью, – сказал Йонни. – Проверим вниз по ручью. Если собак сбил с толку запах трупа, то он мог спрятаться где-нибудь там.

Я услышал звук ступающих по вереску ног. Зверь в моих штанах остановился у того места, где я перекрыл ему туннель, после чего смирился и вернулся тем же путем, каким пришел. Сразу после этого я услышал голос из хижины:

– Здесь ничего нет, только винтовка и костюм!

– Ладно, парни, уходим, пока дождь не начался.

Я подождал, как мне показалось, час, но на самом деле, наверное, минут десять. Потом выдернул нож из шкуры и выглянул наружу.

Путь свободен.

Я пополз на животе к ручью, погрузился в ледяной омут и дал воде течь по мне, очищая меня от крови, шока и гниения.

Медленно-медленно я возвращался к жизни.

Глава 16

«Дорогой Господь…»

Я не произносил эти слова вслух, но они были у меня в голове, когда я лежал в теле животного. Я думал их так громко, словно орал во все горло, стоя посреди улицы. И монстры отступили, как в те времена, когда я был маленьким, а они лежали под кроватью либо в коробке с игрушками или таились в шкафу.

Неужели все так просто? Надо всего-навсего помолиться?

Я сидел у хижины, курил и поглядывал на небо. Серо-стальные тучи покрывали теперь весь небосклон, а вместе с ними пришла темнота. Казалось, что у погоды поднимается температура. Удушающая влажная духота в один миг сменялась ледяными порывами ветра.

Бог. Спасение. Рай. Вечная жизнь. Заманчивая мысль, созданная специально для испуганных усталых сердец. До того заманчивая, что дед в конце концов сдался и предал разум, обратившись к надежде.

«От бесплатного не отказываются, знаешь ли», – говорил он мне, подмигивая. Как безденежный шестнадцатилетний подросток, пробирающийся на дискотеку по фальшивому билету с чужим удостоверением личности.

Я собрал то немногое, что надо было взять с собой. Одежду, обувь, костюм, винтовку и бинокль. Тучи еще не разразились дождем, но скоро наверняка польет.

Йонни вернется. Ясное дело, он не доверяет Маттису. И в отношении этого парня он, конечно, прав. Обход вокруг всего плоскогорья. Волк. Ботулизм. Он видел, как я ухожу на лодке. Похороны Уильяма Свартстейна.

Я не многое помнил из двух бесполезных лет, проведенных в университете, но помнил правоведа Уильяма Блэкстоуна[16]. В XVIII веке он находился на том же перепутье, на каком сейчас был Маттис: между правосудием и верой. Я помню о нем, потому что дедушка использовал его, Исаака Ньютона, Галилео Галилея и Сёрена Кьеркегора в качестве иллюстрации того, что даже самые светлые умы готовы поверить в христианскую чепуху, если станут воспринимать ее как возможность избежать смерти.

Это не Маттис меня сдал. Совсем наоборот, он меня спас. Так кто же связался с Йонни и сообщил, что я все-таки не уехал из Косунда?

Очередной порыв ветра словно сообщал мне, что надо поторапливаться. На западе грохотало. Да-да, сейчас я уйду. Стояла ночь. Если Йонни и парни не уехали из Косунда, то сейчас они где-то спят.

Я затушил окурок о стену хижины, взял кожаную сумку и повесил винтовку через плечо. Я шел по тропинке не оглядываясь. Только вперед. С этого момента так будет всегда. Все, что находилось позади меня, там и останется.


Небо рычало и трещало от предвкушения. Я вышел на гравийную дорожку. Было так темно, что я ничего не видел, кроме контуров домов и нескольких светящихся окон.

Я не верил, не ожидал и не надеялся ни на что. Я просто зайду к ней, поблагодарю и верну винтовку и бинокль. И свою жизнь. И спрошу, не хочет ли она, случайно, провести ее остаток вместе со мной. А потом уйду, с ней или без нее.

Я миновал церковь, дом Аниты, молельный дом и оказался перед домом Леи.

Внезапно с небес на меня указал горящий скрюченный ведьмин палец. Дом, гараж и сломанный «вольво» на мгновение озарились призрачным синеватым светом, а потом раздался треск прелюдии, предшествовавший грянувшему следом грому.

Они находились в кухне.

Я увидел их в окне, в котором горел свет. Лея стояла, опершись о кухонный стол, тело ее откинулось назад и приняло неестественно застывшую позу. Уве склонил голову вперед, в руке у него был нож. Этот нож был больше того, каким он резал меня. Уве держал его у Леи перед лицом. Он ей угрожал. Она откинулась еще больше назад, прочь от ножа, прочь от деверя. Он обхватил ее горло свободной рукой. Я видел, как он орет.

Я приложил приклад к плечу и поймал его голову на мушку. Он стоял боком к окну, так что я попаду ему в висок. Но в моем мозгу пролетело какое-то воспоминание о преломлении света, проходящего через стекло, и я опустил прицел пониже. На уровень груди. Я поднял локти, сделал один глубокий вдох – на большее времени не было, опустил локти, выдохнул и начал медленно жать на курок. Я чувствовал себя на удивление спокойно. А потом еще один горящий палец разорвал небо, и я увидел, как голова Уве автоматически повернулась к окну.

Меня снова окружила темнота, но он по-прежнему пялился в окно. На меня. Он увидел меня. Уве выглядел более потасканным, чем в прошлый раз, – наверное, пьянствовал целыми днями. В психозе от бессонницы или спятив от любви, спятив от горя по умершему брату, спятив от того, что живет той жизнью, какой жить не хочет. Да, может, так оно и было, может, он был как я.

«Ты застрелишь зеркальное отражение».

Значит, вот какой была моя судьба: застрелить мужчину, быть арестованным полицией, получить приговор и оказаться в тюрьме, где скоро появятся люди Рыбака и поставят окончательную точку. Хорошо. Я принимаю это. Проблема в другом. Проблема была в том, что я увидел его лицо.

Я почувствовал, как указательный палец занемел, а пружина спускового механизма взяла верх и стала отодвигать утративший силу палец назад. Я предам. Я снова предам. Я не смогу.

Надо мной опять раздался грохот, как будто командный голос отдал приказ.

Кнут.

«Даже Футабаяма много раз проигрывал, прежде чем стал побеждать».

Я снова сделал вдох. Мои проигрыши остались позади. Я поймал в прицел страшную морду Уве и выстрелил.

Над крышами разнесся грохот. Я опустил оружие и посмотрел в разбитое стекло. Лея прикрывала руками рот и смотрела на что-то внизу. Рядом с ней на белой стене выше ее головы кто-то будто нарисовал гротескную розу.

Последнее эхо затихло. Весь Косунд должен был это слышать, скоро здесь будет полно людей.

Я поднялся по ступенькам, постучал, не знаю зачем, а потом вошел в дом. Она все еще стояла на кухне, не шевелясь, и смотрела на тело, лежащее на полу в луже крови. Она не подняла глаз, и я не знал, осознает ли она вообще мое присутствие.

– Ты в порядке, Лея?

Она кивнула.

– Кнут…

– Я отправила его к отцу, – прошептала она. – Я подумала, что, если они поймут, зачем я звонила в колокола, они придут сюда и…

– Спасибо, – сказал я. – Ты меня спасла.

Я склонил голову набок и посмотрел на умершего. Мертвец глядел на меня потухшими глазами. С нашей последней встречи он успел загореть, а в остальном голова его была не повреждена. На ней имелась только совсем невинная дырочка во лбу, прямо под светлой челкой.

– Он вернулся, – прошептала она. – Я знала, что он вернется.

И тогда меня осенило. Его левое ухо было целехоньким. На нем не было даже намека на рану, а она должна бы быть, моему укусу всего пара дней. До меня начало доходить. Говоря, что он вернулся, Лея имела в виду…

– Я знала, что нет такой земли или моря, которые могли бы прикончить этого дьявола, – сказала она. – Сколько бы мы его ни хоронили.

Это был Хуго. Брат-близнец. Я застрелил зеркальное отражение.

Я плотно зажмурил глаза и снова открыл их, но ничего не изменилось, все это мне не приснилось. Я убил ее мужа.

Мне пришлось прочистить горло, чтобы выговорить:

– Я думал, что это Уве. Мне показалось, что он пытается тебя убить.

Она наконец подняла глаза и посмотрела на меня:

– Это к лучшему, что ты убил Хуго, а не Уве. Уве никогда не решался меня тронуть.

Я кивнул в сторону трупа:

– А он?

– Он был на расстоянии ножевого лезвия от этого.

– Потому что?..

– Потому что я ему рассказала.

– Что именно?

– Что хочу уехать отсюда. Что хочу взять с собой Кнута. Что больше никогда его не увижу.

– Его тоже?

– Я сказала ему, что… люблю другого.

– Другого.

– Тебя, Ульф. – Она покачала головой. – Я ничего не могу с этим поделать. Я люблю тебя.

Ее слова прозвучали в этих стенах, как псалом, а синее сияние в ее глазах было настолько ярким, что мне пришлось опустить взгляд. Одна ее нога находилась в расползающейся луже крови.

Я сделал шаг к ней. Два. Встал обеими ногами в кровь. Осторожно опустил руки ей на плечи. Я хотел сначала понять, можно ли прижать ее к себе, но не успел, потому что она приникла ко мне и уткнулась лицом мне в шею. Она всхлипнула, потом еще раз. Я чувствовал, как ее теплые слезы катятся в вырез моей рубашки.

– Идем, – сказал я.

Я проводил ее в гостиную, молния осветила комнату и показала мне дорогу к дивану.

Мы легли на него, плотно прижавшись друг к другу.

– Я была в шоке, когда он внезапно появился в дверях кухни, – шептала она. – Он сказал, что напился до беспамятства в лодке с работающим мотором. Очнулся далеко в открытом море без капли бензина. У него были весла, но ветер нес лодку дальше в море. Первые дни он считал, что это не страшно. Мы ведь заставили его думать, что он кругом виноват, что он вообще ничего не значит после того, как ударил Кнута. Но он наловил сайды, пошел дождь, и он выжил. А потом ветер переменился. И тогда он понял, что, значит, не он виноват во всем. – Она горько засмеялась. – Он стоял здесь и говорил, что все уладит, наставит нас с Кнутом на верный путь. Когда я сказала, что мы с Кнутом уедем, он спросил, есть ли у меня другой. Мне показалось важным сообщить ему об этом. О том, что я могу любить мужчину. Потому что тогда он бы понял, что никогда не сможет вернуть меня.

Пока она говорила, температура в помещении упала, и Лея прижалась ко мне еще сильнее. До сих пор никто не пришел узнать, почему здесь стреляли. И когда прозвучал следующий раскат грома, я понял почему. И понял, что никто не придет.

– Кто знает о том, что он вернулся? – спросил я.

– Никто, насколько мне известно, – сказала она. – Он нашел знакомые ориентиры сегодня днем и на веслах добрался до берега. Пришвартовал лодку и пришел прямо сюда.

– Когда?

– Полчаса назад.

Полчаса назад. Тогда уже наступила темнота, а грядущая гроза должна была заставить людей укрыться в домах. Никто не видел Хуго и не знал, что он жив. Был жив. Никто не видел Хуго, кроме, возможно, одного человека, который с удовольствием шатается по округе ночью. Для всех остальных Хуго Элиассен был еще одним рыбаком, которого потребовало море, тем, кого больше не искали. Хотел бы я быть таким. Тем, кого больше не ищут. Но как сказал Йонни: «Рыбак никогда не перестает искать своих должников, пока не увидит их труп».

Новая молния озарила гостиную, а потом снова стало темно. Но я успел сообразить, все отчетливо себе представить. Как я уже говорил, мозг – это удивительное, необыкновенное изобретение.

– Лея… – сказал я.

– Да? – прошептала она мне в шею.

– Думаю, у меня есть план.

Глава 17

Тактика выжженной земли.

Вот что я про себя называл планом. Я должен отступить, как немцы, а потом исчезнуть. Полностью исчезнуть.

Первое, что мы сделали, – упаковали труп в полиэтиленовый мешок и обвязали веревкой. Потом мы основательно вымыли пол и стены и выковыряли пулю из стены в кухне. Потом Лея выгрузила из тележки шины и привезла ее в гараж, где я стоял с трупом наготове. Мы положили его на тележку, а вниз затолкали винтовку. Спереди к тележке мы привязали веревку, чтобы Лея помогала мне везти. Я нашел в мастерской небольшие плоскогубцы, и мы отправились в путь.

На улице никого не было видно; успокаивало то, что по-прежнему было темно. Я рассчитывал, что до того времени, когда люди начнут вставать, остается еще два-три часа, но мы на всякий случай прикрыли тележку брезентом. Путешествие прошло легче, чем я думал. Когда мои руки уставали, Лея сменяла меня, а я тянул за веревку.

Это Кнут увидел, как они приехали на автобусе.

– Он примчался и сообщил, что прибыли трое мужчин и две собаки, – рассказывала Лея. – Он хотел побежать предупредить тебя, но я сказала, это слишком опасно из-за собак, они могут напасть на след и выследить его. И я побежала к Маттису и сказала, что он должен тебе помочь.

– К Маттису?

– Когда ты поведал, что он просил у тебя денег за определенные услуги, я ведь поняла за какие. Он хотел, чтобы ему заплатили за то, что он не свяжется с Осло и не выдаст тебя.

– Но как ты узнала, что он этого не сделал?

– Потому что это сделала Анита.

– Анита?

– Она приходила не для того, чтобы выразить соболезнования. Она пришла выяснить, есть ли у меня хорошее объяснение тому, что я сидела в машине вместе с тобой. И по ее лицу я поняла, что мое объяснение недостаточно хорошо. Она знает, что я просто так не поеду с посторонним южанином в Альту за покупками. А я знаю, на что способна обманутая женщина…

Анита. «Никто не может дать обещание Аните и не сдержать его, понимаешь?»

Она взяла в залог мою душу, у нее был телефон Йонни и достаточно мозгов, чтобы сложить два и два. Я все-таки подцепил то, что она разносила.

– А Маттису ты доверяла?

– Да.

– Он врун и обманщик.

– И циничный предприниматель, который никогда не даст тебе ни капли больше того, за что ты заплатил. Но он держит слово. Кроме того, он был должен мне пару услуг. Я попросила его отвести этих людей от тебя или хотя бы задержать их, пока я не добегу до церкви и не прозвоню в колокола.

Я рассказал ей, что Маттис завел пластинку о том, будто видел, как я покидаю Косунд на лодке, а когда они все-таки решили осмотреть хижину, он повел их обходной дорогой. Если бы не обход, то они добрались бы до меня до того, как ветер переменился и я услышал колокольный звон.

– Удивительный человек, – сказал я.

– Удивительный человек, – рассмеялась Лея.

Нам потребовался час, чтобы дойти до хижины. Стало значительно холоднее, но тучи висели так же низко. Я помолился, чтобы не пошел дождь. Сейчас еще рано. Я начал задумываться, не привыкаю ли я к молитвам.

Когда мы приближались, мне показалось, я заметил несколько теней, бесшумно и быстро метнувшихся по плоскогорью. Внутренности оленя были вытащены наружу, а брюхо его полностью раскрыто.

Они основательно искали деньги и наркотики: матрас был распорот, шкаф разломан, печь распахнута, пепел выгребен наружу. Последняя бутылка спирта лежала под столом, половицы были отодраны, как и доски от стен. Это навело меня на мысль, что наркотики в квартире Туральфа спрятаны не слишком надежно, если вдруг они начнут там искать. Но мне было все равно, я не собирался забирать их. С этого момента я вообще больше не собирался иметь никаких дел с наркотиками. По нескольким причинам. Возможно, их было не так много, но все они были очень вескими.

Лея ждала снаружи, пока я распаковывал труп из полиэтилена. Я постелил на койку толь в несколько слоев, а сверху водрузил тело. Снял с него обручальное кольцо. Может быть, он похудел в море, а может, оно всегда сидело на нем так свободно. Потом я снял с себя цепочку с жетоном и надел ему на шею. Затем кончиком языка я нащупал свой выбитый передний зуб, взял маленькие плоскогубцы, ухватил ими соответствующий зуб в его пасти и вырвал с мясом. Ему на живот я положил винтовку, а под голову – деформированную пулю. Я взглянул на часы. Время летело быстро.

Я прикрыл труп еще несколькими слоями толя, открыл бутылку спирта и облил койку, просмоленный толь и все остальное внутри хижины. В бутылке осталась одна капля. Я немного помедлил, а потом перевернул бутылку и увидел, как неблагородный напиток Маттиса падает и утекает между разбитыми половицами.

Я вынул из коробка спичку, вздрогнул, услышав скрежет серной головки о бок коробка, и увидел, как вспыхнуло пламя.

Сейчас.

Я бросил спичку на толь.

Я читал, что трупы не очень хорошо горят. Возможно, потому, что мы на шестьдесят процентов состоим из воды. Но когда я увидел, как бодро вспыхнул просмоленный толь, я посчитал, что много мяса на гриле не останется.

Я вышел на улицу, но не закрыл за собой дверь, чтобы у первого огня была пища, чтобы он разросся и возмужал.

Мне не было нужды беспокоиться.

Казалось, языки пламени говорят с нами. Сначала голоса их были сдержанными и неясными, но постепенно становились громкими и яростными, и в конце концов они превратились в один сплошной рев. Даже Кнут был бы удовлетворен этим поджогом. Лея как будто знала, о ком я думаю, потому что сказала:

– Кнут обычно говорил о своем отце, что тот будет гореть.

– А мы, – спросил я, – мы тоже будем гореть?

– Не знаю, – сказала она и взяла меня за руку. – Я пыталась проверить себя, но, как это ни странно, я ничего не чувствую. Хуго Элиассен. Я жила под одной крышей с этим мужчиной больше десяти лет, и все-таки я не огорчена, и мне его не жалко. Но я больше на него не злюсь, так что радости тоже не испытываю. И я не боюсь. Столько времени прошло с тех пор, когда я в последний раз не испытывала страха. Страха за Кнута, страха за себя. Я даже за тебя боялась. Но знаешь, что самое странное?

Она сглотнула, глядя на хижину, над которой теперь возвышалась одна огромная огненная шляпа. Лея была бесконечно красива в отблесках красного пламени.

– Я не раскаиваюсь. Сейчас не раскаиваюсь и потом не буду. Так что если то, что мы делаем, смертный грех, то я буду гореть, потому что о прощении просить не собираюсь. Единственное, в чем я раскаивалась за последние сутки… – она повернулась ко мне, – это в том, что позволила тебе уйти.

Ночью резко похолодало; наверное, наши щеки и лоб горели от жара, исходящего от хижины.

– Спасибо, что не сдался, Ульф. – Лея провела рукой по моей горячей щеке.

– Хм. Не Юн?

Она прижалась ко мне. Ее губы находились совсем рядом с моими.

– Принимая во внимание этот план, мне кажется, будет лучше, если мы продолжим называть тебя Ульфом.

– Кстати, об именах и планах, – сказал я. – Ты выйдешь за меня замуж?

Она бросила на меня резкий взгляд:

– Ты делаешь мне предложение сейчас? В то время, когда мой муж превращается в пепел прямо у нас на глазах?

– Так практичнее всего, – сказал я.

– Практично! – фыркнула она.

– Практично. – Я скрестил руки на груди и посмотрел на небо, потом на часы. – Кроме того, я люблю тебя так, как никогда не любил ни одну женщину, и я слышал, что лестадианцам нельзя даже целоваться, пока они не поженятся.

В воздух поднялся столб искр, когда крыша рухнула внутрь дома, вслед за ней повалились и стены. Лея притянула меня к себе. Наши губы встретились, и в этот раз никаких сомнений не было.

Это она меня поцеловала.


Когда мы торопливо возвращались в деревню, у нас за спиной хижина уже лежала в дымящихся руинах. Мы договорились, что, пока она собирает вещи, забирает Кнута от бабушки с дедушкой и подгоняет «фольксваген», я буду прятаться в церкви.

– Не бери много вещей, – сказал я, похлопывая себя по поясу с деньгами. – Мы купим все необходимое.

Она кивнула:

– Не выходи на улицу, я войду и заберу тебя.

Мы расстались на гравийной дорожке, в том самом месте, где я встретил Маттиса в ночь приезда в Косунд. Казалось, с того времени прошла целая вечность. И сейчас, так же как и тогда, я толкнул тяжелую церковную дверь, подошел к алтарю, остановился и посмотрел на распятого.

Правду ли говорил дед, утверждая, что нельзя отказаться от бесплатного, что именно поэтому он поддался суевериям? Или же мои молитвы на самом деле были услышаны и парень на кресте меня спас? В долгу ли я у него?

Я вздохнул.

У него? Это ведь долбаная деревянная кукла. В долине Транстейна есть камни, которым поклоняются, и они наверняка работают так же хорошо.

И все же…

Черт.

Я уселся в первый ряд и задумался. И не будет слишком пафосным сказать, что я размышлял о жизни и смерти.

Спустя двадцать минут громко хлопнула дверь. Я повернулся. В церкви было слишком темно, и я не мог разглядеть вошедшего. Но это не Лея, слишком уж тяжелая поступь.

Йонни? Уве?

Сердце зашлось бешеным стуком, пока я пытался понять, зачем выбросил свой пистолет в море.

– Ну? – Гласная прозвучала протяжно. Я хорошо знал этот низкий голос. – Разговариваешь с Господом? О том, правильно ли то, что ты делаешь, насколько я понимаю?

По какой-то причине сейчас, когда отец Леи только что вылез из кровати, я находил в нем больше ее черт. То немногое, что у него оставалось из волос, было причесано не так хорошо, как при наших предыдущих встречах, а рубашка была застегнута криво. Из-за этого он казался не таким грозным, но в его тоне и выражении лица было что-то, говорившее мне, что он пришел с миром.

– Я еще не по-настоящему верующий, – сказал я. – Но больше не исключаю, что я в сомнениях.

– Все сомневаются. А больше других – верующие.

– Вот как. И вы?

– Конечно, я сомневаюсь. – Якоб Сара со стоном уселся рядом со мной. Он не был крупным, и все-таки казалось, что скамья прогнулась. – Вот почему говорят «верить», а не «знать».

– Даже проповедник?

– Особенно проповедник. – Он вздохнул. – Проповеднику каждый раз приходится встречаться с собственной убежденностью, когда он собирается проповедовать Слово. Он должен чувствовать его, потому что знает, что сомнение и вера вызовут дрожь его голосовых связок. Верую ли я сегодня? Достаточно ли я верую сегодня?

– Хм. А если подняться на кафедру проповедника, недостаточно веруя?

Он провел рукой по подбородку:

– Тогда ты должен думать, что жизнь христианина хороша сама по себе. Что самоотречение, отречение от греха имеют значение для человека даже в его земной жизни. Так же, я читал, спортсмены считают, что боль и усталость после тренировок ценны сами по себе, даже если спортсмены никогда ничего не выиграют. Если Царствия Небесного не существует, то существует, во всяком случае, хорошая, безопасная жизнь христианина. Мы работаем, довольствуемся малым, принимаем возможности, предоставленные нам Богом и природой, заботимся друг о друге. Знаешь, что мой отец, тоже проповедник, говорил о лестадианстве? Что если сосчитать тех людей, кого это движение спасло от алкоголизма и распада семей, то одно это сможет оправдать проповедование лжи.

Он глубоко вздохнул.

– Но так бывает не всегда. Иногда за жизнь в соответствии с Писанием приходится платить больше, чем надо. Так было с Леей… Такой я в своем заблуждении сделал жизнь для Леи. – Голос его слегка задрожал. – Мне потребовалось много лет, чтобы понять это, но отец не должен никого заставлять жить в браке с мужчиной, которого ненавидишь, с мужчиной, который поднимает на тебя руку.

Он поднял голову и посмотрел на распятие.

– Да, я утверждаю, что так было правильно в соответствии с Писанием, но даже Спаситель может требовать слишком большую плату.

– Аминь.

– А вы двое, ты и Лея… – Он повернулся ко мне. – Я видел это в молельном доме, видел двух молодых людей, смотрящих друг на друга так, как это делали вы с Леей. Вы сидели на заднем ряду и думали, что вас никто не видит.

Он покачал головой и грустно улыбнулся.

– Сейчас, конечно, можно поспорить о том, что Писание на самом деле говорит о повторном браке, и больше того, о браке с неверующим. Но я никогда не видел Лею такой. И я никогда не слышал, чтобы она говорила так, как сейчас, когда пришла забрать у нас Кнута. Ты вернул моей дочери красоту, Ульф. Да, я говорю то, что есть: кажется, ты начал восстанавливать разрушенное мной.

Он опустил большую морщинистую ладонь мне на колено.

– И вы все делаете правильно, вам надо уехать из Косунда. Семья Элиассен влиятельная, намного влиятельнее меня, и они бы никогда не позволили вам с Леей нормально жить здесь.

Теперь я понял. После собрания в молельном доме, когда он спросил меня, собираюсь ли я увезти ее отсюда… Это была не угроза. Это была мольба.

– Кроме того, – он похлопал меня по колену, – ты же умер, Ульф. Я получил инструкции от Леи. Ты был одинокой, мятущейся душой и поджег хижину, перед тем как лечь в постель и пустить себе пулю в лоб из винтовки. У застреленного трупа на шее медальон с твоим именем, и мы с Уве Элиассеном сможем подтвердить ленсманну, что у тебя выбит зуб. Я проинформирую твоих родственников, если они у тебя есть, и объясню им, что ты выразил желание быть похороненным здесь, и твои останки быстро будут преданы земле. Хочешь, чтобы мы спели какие-нибудь определенные псалмы?

Я повернулся к нему и увидел отблеск золотого зуба в полутемном помещении.

– Я буду единственным, кому известна правда, – сказал старик. – И даже я не буду знать, куда вы уехали. Я и не хочу этого знать. Но я надеюсь, что когда-нибудь еще увижу Лею и Кнута.

Он встал, скрипя коленями. Я тоже поднялся и протянул ему руку:

– Спасибо.

– Это я должен благодарить, – сказал он. – За то, что ты дал мне шанс исправить хоть что-то из того зла, которое я причинил своей дочери. Господь вас храни, прощайте, и пусть все ангелы небесные хранят вас в пути.

Я провожал его глазами, пока он шел к выходу. Я почувствовал дуновение холодного ветра, когда он открыл и закрыл за собой дверь.

Я ждал, поглядывая на часы. Лее потребовалось больше времени, чем я думал. Я надеялся, что она не попала в беду. И не раскаялась. И не…

С улицы донесся кашляющий звук двигателя в сорок лошадиных сил. «Фольксваген». Я уже хотел подойти к входной двери, когда она распахнулась, и в помещение вошли трое.

– Оставайтесь на месте! – прозвучала команда. – Это не займет много времени.

Мужчина быстро вразвалку шел между скамьями. За ним следовал Кнут, но мой взгляд остановился на Лее. Она была одета в белое. Это что, ее свадебное платье?

Маттис остановился возле алтаря, нацепил смешные маленькие очки и порылся в бумагах, которые вынул из кармана куртки. Кнут запрыгнул мне на спину.

– Комар прочь, мне невмочь! – сказал я и стал трястись, крутиться и вертеться.

– Неа, это рикиши Кнут-сан из Финнмарка кен! – завизжал Кнут и напрочь приклеился ко мне.

Лея подошла, встала рядом и просунула руку мне под локоть.

– Я подумала, что лучше сразу все уладить, – прошептала она. – Так практично.

– Практично, – повторил я.

– Перейдем прямо к делу, – сказал Маттис, кашлянул и поднес бумаги к лицу. – Перед лицом Господа Бога, создателя нашего, и в соответствии с занимаемой мною должностью в норвежском суде, прости, что я спрашиваю, но хочешь ли ты, Ульф Хансен, взять Лею Сара, стоящую рядом с тобой, в жены?

– Да, – громко и четко произнес я.

Лея сжала мою руку.

– Будешь ли ты любить и уважать ее и хранить ей верность… – он порылся в бумагах, – в горе и радости?

– Да.

– Теперь я спрашиваю тебя, Лея Сара, хочешь ли ты…

– Да!

Маттис посмотрел на нее поверх очков:

– Что?

– Да, я хочу взять Ульфа Хансена в мужья, и я обещаю любить и уважать его и хранить ему верность, пока смерть не разлучит нас. А это случится довольно скоро, если мы не поторопимся.

– Точно, точно, – сказал Маттис и полистал бумаги. – Так-так… здесь! Возьмите друг друга за руки. Ага, вижу, вы уже это сделали. Теперь… да! Перед лицом Господа – и моим тоже, то есть перед лицом представителя норвежского государства, – вы только что дали обещание любить друг друга… сильно. И дали друг другу руки. И я настоящим объявляю вас законными мужем и женой.

Лея повернулась ко мне.

– Отпусти его, Кнут.

Кнут отпустил меня, соскользнул вниз и плюхнулся на пол у меня за спиной. Лея быстро поцеловала меня и снова повернулась к Маттису:

– Спасибо. Ты подпишешь?

– Конечно, – ответил Маттис, стукнул кнопкой шариковой ручки по груди, написал свое имя на одной из бумаг и протянул ее Лее. – Это официальный документ, и им можно пользоваться, куда бы вы ни поехали.

– А его можно использовать для получения новых удостоверений личности? – спросил я.

– Здесь указана твоя дата рождения, здесь есть твоя подпись и моя, а твоя жена сможет удостоверить твою личность, так что да, этого должно быть достаточно, по крайней мере для того, чтобы получить временный паспорт в норвежском посольстве.

– Это все, что нам нужно.

– Куда вы поедете?

Мы молча посмотрели на него.

– Конечно, – хихикнул он, качая головой. – Счастливого пути.


И так получилось, что мы вышли из церкви в ночь мужем и женой. Я был женат. И если дед говорил правду, то первый раз – самый трудный. Теперь нам оставалось только прыгнуть в машину и уехать из Косунда, пока никто не проснулся и не увидел нас. Но мы остановились посреди лестницы и удивленно посмотрели наверх.

– Рис на голову, – сказал я. – Единственное, чего не хватало.

– Снег! – закричал Кнут.

Большие пушинки снега тихо падали с небес и ложились на черные волосы Леи. Она громко рассмеялась. А потом мы сбежали по ступенькам к машине и уселись в нее.

Лея включила зажигание, заработал двигатель, она отпустила сцепление, и вот мы в пути.

– Куда мы едем? – спросил Кнут с заднего сиденья.

– Это большая тайна, – сказал я. – Все, что я могу сказать: мы едем в столицу одной страны, для пересечения границы с которой нам не нужен паспорт.

– А что мы там будем делать?

– Мы там будем жить. Постараемся найти работу. Будем играть.

– А во что мы будем играть?

– Много во что. В тайные прятки, например. Кстати, я вспомнил анекдот. Как поместить пять слонов в «фольксваген»?

– Пять… – Он бормотал что-то про себя, а потом склонился вперед между сиденьями. – Скажи!

– Посадить двух спереди и трех сзади.

Секундная пауза. А потом он откинулся на спинку заднего сиденья и громко расхохотался.

– Ну?

– Ты делаешь успехи, Ульф. Но это был не анекдот.

– Да?

– Это была загадка.

Он уснул до того, как мы выехали из губернии Финнмарк.

Мы пересекли границу со Швецией днем. Монотонный пейзаж стал приобретать форму и цвет, появились горы, покрытые свежим снегом, похожим на манную крупу. Лея напевала недавно выученную песенку.

– Недалеко от Эстерсунда есть пансион, – сказал я, листая карту дорог, которую нашел в бардачке. – Довольно симпатичный, можем снять там пару комнат.

– Брачная ночь, – сказала Лея.

– А что с ней?

– Она ведь сегодня.

Я тихо засмеялся:

– Да, сегодня. Но слушай, у нас масса времени, нам не надо торопиться.

– Я не знаю, что надо тебе, дорогой супруг, – сказала она тихо, глянув в зеркало заднего вида и удостоверившись, что Кнут все еще спит. – Но ты ведь знаешь, что говорят о лестадианцах и брачной ночи.

– И что же?

Она не ответила. Она просто вела нашу машину, следуя дороге, с непостижимой улыбкой на красных губах. Потому что я думаю, она знала, что мне надо. Я думаю, она знала это, еще когда той ночью в хижине задала мне вопрос, на который я не ответил: что первым пришло мне в голову, когда она сказала, что я – огонь, а она – воздух. Потому что, как сказал бы Кнут, все знают ответ на эту загадку.

Для существования огня необходим воздух.

Черт, до чего же она красива!


Так как же нам завершить эту историю?

Я не знаю. Но в любом случае я прерываю свой рассказ на этом месте.

Потому что в этом месте все хорошо. Конечно, вполне может случиться, что потом не все будет так же хорошо. Но я этого пока не знаю. Я знаю только, что здесь и сейчас все отлично, что именно сейчас я нахожусь в том месте, в котором всегда хотел оказаться. В пути – и одновременно у цели.

Что я готов.

Готов еще раз снести поражение.

* * *

Описания Финнмарка (который даже для норвежцев является малознакомой территорией) частично опираются на мой личный опыт путешествий и проживания в этом районе в 1970-х – начале 1980-х годов, а частично почерпнуты из сообщений других людей о культуре саамов. Особо хочу поблагодарить Эйвинда Эггена, который любезно предоставил мне возможность использовать выдержки из его диссертации о лестадианстве.

Ю Несбё

Королевство

Jo Nesbø KONGERIKET

Copyright © Jo Nesbø 2020

Published by agreement with Salomonsson Agency

All rights reserved


© А. В. Наумова, Д. А. Гоголева, перевод, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Это случилось в тот день, когда умер Дог.

Мне было шестнадцать лет, Карлу – пятнадцать.

За несколько дней до этого папа показал мне охотничий нож, которым я потом и убил Дога. У ножа было широкое лезвие с насечками, блестевшее на солнце. Отец сказал: насечки для того, чтобы по ним стекала кровь, когда добычу разделываешь. Карл побледнел, и папа спросил, не укачало ли его опять. По-моему, именно в тот момент Карл вбил себе в голову, что ему непременно надо кого-нибудь подстрелить – все равно кого – и разделать, разрезать на отстойные мелкие кусочки, надо значит надо.

– А потом я его зажарю, и мы съедим, – сказал он, когда мы стояли возле амбара, а я ковырялся в двигателе папиного «кадиллака-девиль», – он, мама и мы с тобой. Ладно?

– Ладно. – Я повернул распределитель, стараясь отыскать точку завода.

– И Догу тоже дадим, – добавил он, – на всех хватит.

– Ясное дело, – поддакнул я.

По словам папы, он дал Догу такое имя, потому что в спешке не придумал ничего получше. Но мне кажется, это имя он просто обожал. Оно сообщает о своем владельце лишь самое необходимое и звучит так по-американски, как это бывает только с норвежскими именами. И в псине отец тоже души не чаял. Подозреваю, он охотнее бы с ней время проводил, чем с людьми.

Ферма наша в горах, может, и небогатая, но тут шикарные виды и природа – этого вполне достаточно, чтобы папа называл ее своим королевством. Копаясь день за днем в «кадиллаке», я наблюдал, как Карл бродит по округе, захватив с собой отцовскую собаку, отцовское ружье и отцовский нож. Я видел, как фигурка брата превращается в крапинку на заснеженном горном склоне. Вот только выстрелов никаких я не слышал. Вернувшись на ферму, Карл вечно говорил, что птиц не попадалось, я тоже помалкивал, хоть и видел, как там, где бродили Карл с Догом, одна за другой взлетают куропатки.

А потом в один прекрасный день выстрел все-таки прогремел.

Я вздрогнул так, что ударился башкой о крышку капота. Вытер машинное масло и взглянул на поросший вереском склон горы. Эхо покатилось дальше, будто гром, к деревне на берегу озера Будалсваннет. Минут через десять я увидел бегущего Карла. Приблизившись к дому на некоторое расстояние, он сбавил скорость – видимо, не хотел, чтобы его увидели мама с папой. Дога с ним не было. И ружья тоже. Догадываясь, что произошло, я двинулся ему навстречу, а он, заметив меня, развернулся и медленно побрел в обратном направлении. Когда я нагнал Карла, щеки у него были мокры от слез.

– Я попытался, – всхлипывал он, – они прямо перед нами взлетели, их так много было, и я прицелился, но не получалось, и все тут. Но я подумал: надо, чтоб вы услышали, что я, по крайней мере, попытался, поэтому я опустил ствол и выстрелил. Потом птицы разлетелись, я посмотрел вниз, а там Дог лежит.

– Он умер? – спросил я.

– Нет, – Карл заплакал сильнее, – но он… он умирает. У него из пасти кровь течет и глаза в кучку. Он скулит и трясется.

– Побежали, – сказал я.

Спустя несколько минут мы были на месте, и я увидел, как в кустах что-то дернулось. Хвост. Хвост Дога – пес нас учуял. Мы остановились рядом с ним. Глаза у собаки были похожи на раздавленные яичные желтки.

– Он не жилец, – заключил я. Ветеринар я не сказать чтоб особо прошаренный – до ковбоев в вестернах мне далеко, но даже если б Дог каким-то волшебным образом и выжил, то жизнь у слепой охотничьей такая, что не позавидуешь. – Придется тебе пристрелить его.

– Мне? – выкрикнул Карл, будто не понимая, как это я вообще додумался предложить, чтобы он, Карл, лишил кого-то жизни.

Я посмотрел на него. На моего младшего брата.

– Давай нож, – скомандовал я.

Он протянул мне отцовский охотничий нож.

Я положил руку Догу на голову, и тот лизнул меня в подмышку. Ухватив его за кожу на затылке, я полоснул ножом по горлу, но чересчур осторожно, поэтому ничего не произошло. Дог лишь дернулся. У меня получилось только с третьей попытки. Бывает, разрежешь пакет с соком слишком низко – и сок выплескивается наружу. Так было и сейчас: кровь будто не могла дождаться, когда же ее выпустят.

– Ну вот…

Я разжал пальцы, и нож упал в вереск. Насечки были полны крови, и я подумал, что, может, брызги и на лицо мне попали, потому что по щекам текло что-то теплое.

– Ты плачешь, – сказал Карл.

– Отцу не рассказывай, – попросил я.

– Что ты плакал?

– Что ты не смог убить… не смог ему горло перерезать. Скажем, что решили мы вместе, но сделал это ты. Ладно?

Карл кивнул:

– Ладно.

Тело собаки я взвалил на плечо. Оно оказалось тяжелее, чем я думал, и все время сползало то назад, то вперед. Карл вызвался было мне помочь, но, когда я отказался, посмотрел на меня с явным облегчением.


Я опустил пса на землю перед дверью в амбар и, войдя в дом, позвал папу.

Пока мы шли к амбару, я выложил ему придуманную версию случившегося. Ничего не сказав, отец опустился на корточки возле своей собаки и кивнул, словно нечто подобное предвидел, вроде как он сам во всем и виноват. Потом он встал, поднял мертвого пса и забрал у Карла ружье.

– Пошли. – Он направился наверх, на сеновал.

Дога он положил на сено, встал на колени, наклонился и пробормотал что-то – было похоже на куплет из американского псалма. Я смотрел на отца. Я всю свою короткую жизнь смотрел на него, но таким никогда не видел. Разбитым всмятку. Да, так он и выглядел.

Он повернулся к нам, по-прежнему бледный, но губы больше не дрожали, а во взгляде было прежнее спокойствие.

– Вот мы и остались одни, – сказал он.

Так оно и было. Хотя папа никогда никого из нас не бил, Карл рядом со мной съежился. Отец погладил дуло ружья.

– Кто из вас… – Он умолк, подбирая слова, и все поглаживал дуло. – Кто из вас… перерезал глотку моей собаке?

Карл испуганно кивал, будто заведенный. А затем открыл рот.

– Карл, – ответил я, – но это я ему велел, я сказал, что он сам должен это сделать.

– Вон оно как… – Папа перевел взгляд с Карла на меня и обратно. – Знаете что? Сердце мое плачет. Оно плачет, и утешение у меня осталось лишь одно. Знаете какое?

Мы молчали, потому что, когда папа задает такие вопросы, ответа он не ждет.

– У меня двое сыновей, и сегодня они показали себя мужчинами – вот мое утешение. Они берут на себя ответственность и принимают решения. Муки выбора – известно вам, что это такое? Когда сам выбор причиняет тебе мучения, а не то, что выбираешь. Когда знаешь – что бы ты ни выбрал, потом все равно будешь ворочаться ночами и ломать голову, правильный ли выбор сделал. Вы могли бы ничего не решать, но вступили в схватку с выбором. Оставить Дога мучиться или позволить ему умереть и сделаться убийцами. Чтобы не спасовать перед таким выбором, нужно мужество, – он вытянул свои огромные руки и положил одну мне на плечо, а вторую – на плечо Карла; его голосу проповедник бы позавидовал, – и наша способность выбрать не путь безволия, а путь высшей морали как раз и отличает человека от животных. – В глазах у него блеснули слезы. – Да, я раздавлен, но вами, ребята, я горжусь.

Высказывание это было не только трогательным – я не мог припомнить, чтобы отец когда-нибудь был таким многословным. Карл захлюпал носом, да и у меня к горлу комок подкатил.

– А сейчас пойдемте расскажем обо всем маме.

Этого нам не хотелось. Когда отец забивал козу, мама надолго уходила и возвращалась всегда с покрасневшими глазами.

По дороге к дому папа приостановил меня, так что Карл оказался чуть впереди.

– Пока мы ей не рассказали, лучше тебе хорошенько руки вымыть, – сказал он.

Я поднял взгляд, готовый принять на себя удар, но лицо у отца было добрым и слегка отстраненным. А затем он погладил меня по голове. На моей памяти он никогда этого не делал. И позже не делал тоже.

– Мы с тобой, Рой, ты и я, мы похожи. Мы сильнее таких, как мама и Карл. Поэтому должны о них заботиться. Всегда. Понимаешь?

– Да.

– Мы семья. Больше нам никто не поможет. Ни друзья, ни любимые, ни соседи, ни односельчане, ни государство – все это обман, и, когда станет совсем туго, ни хрена они не сделают. Тогда мы окажемся против них. Мы против всех и каждого. Ясно?

– Да.

Часть I

1

Я сперва услышал его и лишь потом увидел.

Карл вернулся. Не знаю, почему я вспомнил Дога, с тех пор двадцать лет прошло, но, возможно, я заподозрил, что внезапным возвращением Карла я обязан тому же, что и в тот раз. Что и всегда. Хочет, чтобы старший братец помог ему. Я стоял во дворе, поглядывая на часы. Половина третьего. Он прислал мне сообщение и этим ограничился, сказал, что подъедет к двум. Однако мой младший братишка всегда был оптимистом и обещал чуть больше, чем делал. Я обвел взглядом окрестности. Те, что не заволокло туманом. Горный склон по другую сторону долины словно высовывался из серого моря. Деревья там, наверху, уже становились по-осеннему красноватыми. Небо надо мной было синим и ясным, как взгляд невинной девушки. Воздух чистый и вкусный, и если я резко вдыхал его, то в легких покалывало. Казалось, будто, кроме меня, в мире никого нет и целый мир в моем распоряжении. Хотя, скорее, не вот прямо весь мир, а гора Арарат и ферма на ней. Порой туристы поднимаются по извилистой дороге из деревни, чтобы посмотреть, какой отсюда открывается вид, и тогда они рано или поздно оказываются у меня во дворе. И часто спрашивают, сажаю ли я что-нибудь в огороде. Придурки называют мою ферму огородом, потому что, видать, думают, что настоящая ферма – это такая, как в долинах, с огромными полями, амбарами-переростками и здоровенными, бросающимися в глаза домами. Они не представляют, во что буря в горах способна превратить излишне высокую крышу или чего стоит протопить просторное помещение, когда за окном минус тридцать и ветер. Они не соображают, чем возделываемая земля отличается от пастбища, не знают, что высокогорная ферма – это прежде всего пастбище для скота, настоящее пустынное королевство, намного более привольное, чем золотые от зерновых поля – предмет тщеславной гордости низинных фермеров.

Я пятнадцать лет жил тут один, но теперь моему одиночеству, получается, пришел конец. Внизу, в тумане, заревел восьмицилиндровый двигатель – довольно близко, значит они уже проехали Японский поворот в середине дороги. Водитель давил на газ, потом резко сбавлял ход, поворачивал на следующий виток серпантина и снова давил на газ. Ближе и ближе. Было очевидно, что с этими поворотами он знаком. А сейчас, вслушиваясь в шум мотора, в глубокие вздохи, когда водитель газовал, низкое бурчание, свойственное лишь «кадиллакам», я узнавал «девиль». Такой же, как та здоровенная отцовская колымага. Ну, ясное дело.

Наконец из-за Козьего поворота показалась сердитая решетчатая морда «девиля». Черный, но модель поновее, по моим прикидкам – года 1985-го. А звук, ты глянь, такой же.

Машина остановилась около меня, и стекло возле водительского сиденья опустилось. Я надеялся, что мне удалось не подать виду, но сердце мое взволнованно отштамповывало ритм. Сколько за эти годы отправили мы друг дружке писем, эсэмэсок и мейлов? Сколько раз перезванивались? Немного. И тем не менее ни единого дня не проходило, чтобы я не думал о Карле. Так и есть. Но лучше уж тосковать по нему, чем разгребать Карловы проблемы. Он постарел – это первое, что бросилось мне в глаза.

– Прошу прощения, господин хороший, это ферма знаменитых братьев Опгард?

И он широко улыбнулся. Улыбнулся своей доброй, неотразимой улыбкой, которая словно стерла с его лица все эти годы, а календарь перелистнулся на пятнадцать лет назад. Вот только взгляд был каким-то выжидающим, как будто Карл проверял, стоит ли заходить в воду. Мне улыбаться не хотелось. Пока еще рано. Но удержаться не получилось.

Дверца распахнулась. Он раскинул руки и принял меня в свои объятия. Что-то подсказывало мне, что надо бы наоборот: это я, старший брат, должен распахнуть объятия тому, кто вернулся в родовое гнездо. Однако по пути наши с Карлом роли утратили ясность. Он вырос крупнее меня – и телом, и как личность, – по крайней мере, когда мы оказывались в компании других людей, тон задавал Карл. Я прикрыл глаза, вздрогнул и втянул носом воздух, запах осени, «кадиллака» и моего младшего братишки. От него пахло, как это называется, мужским парфюмом.

Пассажирская дверца открылась.

Карл выпустил меня из объятий и, обойдя длинный капот, подвел к девушке, вставшей лицом к долине.

– Здесь очень красиво, – проговорила она.

Фигурка маленькая и щуплая, зато голос низкий. Говорила она с акцентом и с интонацией ошиблась, ну хоть по-норвежски, и то ладно. Интересно, не по пути ли сюда она эту фразу отрепетировала – решила небось, что непременно ее произнесет, даже если думать будет иначе. Потом она повернулась ко мне и улыбнулась. Первое, что я увидел, – это белое лицо. Не бледное, а белое как снег, который отражает свет, так что контуры разглядеть сложновато. Второе – это веко. Веко на одном глазу было опущено, точно штора, как будто девушка наполовину спала. Но другая половина казалась вполне себе бодрой. Из-под коротенькой огненно-рыжей челки на меня смотрел живой карий глаз. На девушке было простое черное пальто, даже не приталенное, да и под пальто никаких особых форм не угадывалось. Из-под него выглядывал высокий воротник черного свитера. Если особо не вглядываться, то ни дать ни взять парнишка, сфотографированный на черно-белую пленку, только волосы потом раскрасили. Женщин себе Карл выбирал тщательно, поэтому я, честно сказать, слегка удивился. Не то чтобы она уродина была, нет, вполне себе миленькая, но красивой бабенкой, как у нас тут говорят, ее не назовешь. Она по-прежнему улыбалась, зубы на фоне кожи выделялись не очень, потому что тоже были белые. И Карл у нас белозубый, всегда такой был в отличие от меня. Он еще все юморил, мол, это потому, что он улыбчивый, вот зубы на солнце и выгорели. Может, эти двое и выбрали друг дружку благодаря зубам? Да и вообще они похожи были. Правда, Карл высокий и плотно сбитый, однако сходство я сразу углядел. В обоих было нечто – как там это называется – жизнеутверждающее. Нечто радостное, будто они жаждут видеть в окружающих и в самих себе только самое лучшее. Впрочем, чего это я разошелся, я же даже незнаком с этой девчонкой-то.

– Это… – начал Карл.

– Шеннон Аллейн, – прозвучал альт, и она протянула мне руку, такую крошечную, прямо как куриная лапка.

– Опгард, – гордо добавил Карл.

Шеннон Аллейн Опгард сжимала мою руку дольше, чем мне того хотелось. В этом я тоже узнал Карла. Некоторые желают нравиться другим.

– Джетлаг? – спросил я и сразу же пожалел, почувствовав себя идиотом. Не потому, что я не знаю, что такое джетлаг, просто Карлу-то известно, что я в других часовых поясах сроду не бывал, поэтому ответ для меня все равно прозвучит бессмысленно.

Карл покачал головой:

– Мы два дня назад приземлились. Машину ждали – она паромом пришла.

Я кивнул и взглянул на номера. MC. Монако. Экзотика, но не настолько, чтобы просить его отдать мне номерной знак, когда Карл решит перерегистрировать машину. На заправке, у меня в кабинете, висят старые автомобильные номера Французской Экваториальной Африки, Бирмы, Басутоленда, Британского Гондураса и Джохора. Не комар чихнул.

Шеннон перевела взгляд с Карла на меня и снова на Карла. Улыбнулась. Уж не знаю чему, может, ей просто приятно было, что Карл со своим старшим братом, единственным его близким родственником, смеются. И что едва заметное напряжение исчезло. Что его – что их – с радостью примут в родном доме.

– Покажешь Шеннон дом, пока я чемоданы вытащу? – спросил Карл и открыл, как папа называл его, задок.

– Пока вытаскиваешь, как раз весь дом и покажу, – пробормотал я, и Шеннон зашагала следом.


Мы обогнули дом с северной стороны и подошли к главному входу. Честно говоря, не знаю, почему папа не сделал дверь со стороны двора и дороги. Может, потому, что любил каждое утро смотреть на наши пастбища. Или потому, что лучше уж солнечной пусть будет кухня, а не коридор. Мы перешагнули через порог, и я открыл первую из трех дверей в коридоре.

– Кухня, – сказал я и заметил вдруг, как сильно тут пахнет прогорклым жиром. Неужто здесь всегда так?

– Чудесно! – восхитилась она.

Ну, вообще-то, я слегка прибрался и даже пол помыл, но «чудесно» от этого там не стало. Вытаращив глаза и, кажется, слегка встревоженно она оглядела трубу, которая тянулась от печки к выпиленной в потолке дыре и уходила на второй этаж. Вокруг трубы был оставлен зазор, чтобы доски не загорелись, причем отверстие было таким круглым, что папа называл его столярным шедевром. Шедевров таких на ферме три штуки – эта и еще две такие же круглые дыры в уличном сортире.

Я щелкнул выключателем – показать, что у нас тут, несмотря ни на что, имеется электричество.

– Кофе? – предложил я и открыл кран.

– Спасибо, лучше чуть позже.

По крайней мере, вежливые фразы освоила.

– Тогда для Карла сварю.

Я открыл дверцу шкафа, порылся внутри и вытащил кофейник. Я, между прочим, настоящий молотый кофе купил впервые за… за долгое время. Мне самому и растворимого хватало. Я сунул кофейник под кран и понял, что по привычке открыл горячую воду. Уши у меня запылали. Но кто, собственно, сказал, что растворимый кофе, залитый горячей водой из-под крана, – это тоска зеленая? Кофе – он и есть кофе, а вода – она и есть вода.

Я поставил кофейник на плиту, повернул выключатель и, сделав два шага, оказался в одной из двух комнат, между которыми воткнулась кухня. С западной стороны расположилась столовая, зимой запертая и таким образом защищавшая дом от западного ветра, так что ели мы в это время на кухне. На восточную сторону выходили окна гостиной, где у нас стояли шкафы с книгами, телевизор и еще одна печка. С юга же папа соорудил помещение, ставшее единственной в нашем доме изюминкой, – застекленную террасу, которую он сам называл балконом, а мама – зимним садом, хотя зимой, ясное дело, террасу запирали, а ставни там закрывали. Зато летом папа частенько сидел там, посасывая снюс «Берри» и выпивая пару «Будвайзеров» – иногда он и такую слабость себе позволял. За этим бесцветным американским пивом он ездил в город, а порционный жевательный «Берри» ему один наш американский родственник аж из-за океана присылал. Папа довольно рано объяснил мне, что, в отличие от шведского дерьмеца, американский снюс во время обработки проходит процесс брожения, поэтому и вкус чувствуется. «Это как бурбон», – говорил папа. По его словам, норвежцы употребляют шведское дерьмецо только оттого, что ничего не понимают. А вот я теперь понимаю, поэтому когда начал жевать снюс, то сразу «Берри». Мы с Карлом обычно подсчитывали пустые бутылки, которые папа ставил на подоконник. Мы знали, что выпей он больше четырех – вполне может зареветь, а видеть своего отца плачущим никому неохота. И если подумать, наверное, поэтому я редко выпиваю больше чем пару пива. Не хочу разреветься. Карл от спиртного делался веселым, поэтому ему ограничивать себя не приходилось.

Я думал об этом, пока мы поднимались по лестнице, но вслух ничего не сказал. Я показал Шеннон большую спальню, которую папа называл «the master bedroom»[17].

– Фантастика, – похвалила она.

Потом я продемонстрировал ей новую ванную, – вообще-то, она не особо новая, но в доме у меня ничего новее все равно нет. Расскажи я ей, что выросли мы без ванной, она, наверное, не поверила бы мне. А ведь мылись мы на кухне и воду грели на печке. Ванная появилась после того, как появилась дорога. Если написанное Карлом правда, что она родом с Барбадоса, из семьи, у которой хватило денег отправить ее в колледж в Канаде, ей, разумеется, будет сложно представить, каково это – зима, холодрыга, а вы с братом стоите над корытом и моетесь в одной воде одновременно. Зато у папы, как это ни удивительно, во дворе стоял «кадиллак-девиль», машина шикарная, даже чересчур.

Дверь в нашу с Карлом спальню, видать, рассохлась, и я с силой дернул за ручку. В нос нам ударил поселившийся в спертом воздухе запах воспоминаний, какой бывает в платяном шкафу со старой одеждой, о которой давным-давно позабыли. У одной стены стоял письменный стол, а с двух его сторон, друг против друга, два стула. У противоположной стены – двухъярусная кровать во всю стену, а ближе к изножью кровати из пола торчала труба – та, что тянулась из кухни.

– Вот тут мы с Карлом жили, – сказал я.

Шеннон кивнула на кровать:

– И кто спал наверху?

– Я, – ответил я, – потому что я старший. – И провел пальцем по пыльной спинке стула. – Сегодня сюда перееду. А большая спальня тогда ваша.

Она испуганно уставилась на меня:

– Но, Рой, дорогой, мы же не хотели…

Я старался смотреть на ее открытый глаз. Карие глаза, когда у тебя рыжие волосы и белая кожа, – это как-то странновато, нет?

– Вас двое, а я один, так что все путем. Пойдет?

Шеннон снова обвела взглядом комнату.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Я вышел и прошел вперед, в комнату мамы с папой. Тут я хорошенько проветрил. Как бы от людей замечательно ни пахло, мне такие запахи не нравятся. Кроме как у Карла. Запах у Карла если и не приятный, то правильный. От него пахнет мной. Нами. Зимой, когда Карл болел – а это то и дело случалось, – я ложился к нему под бок. И запах у него был такой же, как обычно, хоть кожа и была в засохшей испарине, а изо рта пахло рвотой. Я вдыхал запах Карла и, дрожа, прижимался к его раскаленному телу, восполняя тепло, которого моей собственной тушке так недоставало. Когда у одного жар, для другого это вроде печки-буржуйки.

Шеннон подошла к окну и посмотрела наружу. Пальто она не расстегивала – ей, видать, в доме было холодно. В сентябре. Чего же тогда зимой-то ждать? Я слышал, как Карл затаскивает чемоданы наверх по узенькой лестнице.

– Карл говорит, вы небогатые, – сказала она, – но все, что видно из окна, принадлежит тебе и ему.

– Так и есть. Но это ж все пастбище.

– Пастбище?

– Эта земля не обрабатывается, – на пороге, улыбаясь и отдуваясь, стоял Карл, – тут разве что овец с козами пасти можно. На горных фермах мало чего вырастишь. Как видишь, тут и деревьев негусто. Но мы горизонт оживим. Что скажешь, Рой?

Я медленно кивнул. Медленно – так, как, помнится, кивали взрослые фермеры в моем детстве, и я еще думал, будто внутри, за их морщинистыми лбами, происходит столько всего сложного, что нашего убогого сельского языка просто не хватает, чтобы это выразить. К тому же казалось, что они друг дружку и без слов понимают, эти взрослые кивающие мужчины, иначе почему если один закивает, то вскоре и другой кивать принимается? А теперь я и сам так же медленно киваю. Вот только соображаю я не намного лучше, чем тогда.

Я, естественно, мог бы спросить Карла напрямую, но ответа все равно не дождался бы. Ответами он меня засыпал бы, но честного ответа я бы не получил. И возможно, мне он и не требовался, я был лишь рад, что Карл вернулся, и не собирался задалбывать его этим вопросом. С чего ему вообще вздумалось вернуться?

– Рой такой добрый, – сказала Шеннон, – поселил нас в этой комнате.

– Ты же вряд ли собирался жить в детской, – сказал я.

Карл кивнул. Медленно.

– У меня для тебя подарок не такой шикарный. – Он протянул мне здоровенную коробку.

Что в ней, я понял сразу. Американский порционный снюс.

– Черт, как же я рад тебя видеть, братишка…

Голос у Карла сорвался, а сам он подошел и обнял меня. На этот раз по-настоящему. Я тоже его обнял. Он стал мягче и рыхлее. Карл прижался ко мне щекой, слегка царапнув щетиной по коже, хотя он явно недавно брился. Пиджак шерстяной, на ощупь плотный и приятный. И рубашка – их он вообще прежде не носил. Даже речь изменилась, теперь он говорил, как горожанин. Когда-то мы с ним, подражая маме, тоже пытались так говорить.

Но ничего страшного в этом не было. Пахло от него, как прежде. Он пах Карлом. Отстранившись, он оглядел меня. В его по-девчоночьи красивых глазах блестели слезы. Черт, да у меня самого глаза тоже были на мокром месте.

– Я там кофе затеял, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, и зашагал к лестнице.


Тем вечером, улегшись спать, я прислушивался. Сейчас, когда в доме опять люди, зазвучит ли он иначе? Но нет. Дом, как обычно, поскрипывал, покряхтывал и посвистывал. Еще я прислушивался к голосам в хозяйской спальне. Слышимость тут хорошая, поэтому, хотя между нашими комнатами и была ванная, голоса я все равно слышал. Говорили ли они обо мне? Всегда ли его брат такой молчун – не об этом ли спросила Шеннон у Карла? И, как ему показалось, – понравилось ли Рою приготовленное ею чили кон карне? И понравился ли этому молчуну подарок, который она с таким трудом достала через родственников, – старый автомобильный знак с Барбадоса? И она сама – неужто его брату она вообще не понравилась? И Карл отвечал, что Рой со всеми такой, ему лишь требуется время, чтобы привыкнуть. Она, как она сама сказала, думает, что Рой ревнует, он наверняка считает ее разлучницей, отнявшей у него единственную ценность – младшего брата. А Карл рассмеялся и, погладив ее по щеке, сказал, что она тут всего день, а для подобных подозрений этого недостаточно и что все пройдет. И она положила голову ему на плечо и сказала, что он наверняка прав, но хорошо, однако, что он, Карл, на брата не похож. Странно, что в такой стране, как Норвегия, где и преступности-то, считай что, нет, люди бывают такими подозрительными, словно боятся, что их со всех сторон облапошат.

А может, они трахались.

В маминой и папиной кровати.

Мне бы утром за завтраком спросить: «И кто был сверху? Небось, тот, кто старше?» – и посмотреть, как они рот разинут. А потом выйти на улицу, на резкий утренний холод, сесть в машину, поднять ручной тормоз, взяться за руль и смотреть, как приближается Козий поворот.

Снаружи послышалась птичья трель, красивая и печальная. Ржанка. Одинокая горная птичка, маленькая и серьезная. Птичка, которая летит следом, присматривает за тобой, но всегда держится на безопасном расстоянии. Как будто боится подружиться с кем-то, но при этом ей нужен кто-то, кому можно будет спеть про одиночество.

2

На заправку я приехал в половине шестого, на полчаса раньше, чем обычно по понедельникам.

Эгиль стоял за стойкой. Судя по виду, он совсем вымотался.

– Здоро́во, начальник, – сказал он невыразительно. Эгиль – прямо как ржанка, у него все слова на одной ноте.

– Доброе утро. Тяжелая ночь?

– Нет.

Он как будто не понимал, что вопрос, как говорится, риторический. Я-то знал, что дачники разъезжаются в воскресенье вечером, а ночью бывает спокойно, и спросил я только потому, что пол возле бензоколонок был грязный. На круглосуточных заправках есть правило, согласно которому если дежурный один, то из здания он не выходит, но я терпеть не могу беспорядок и грязь, а тут есть кодла малолеток-лихачей – они у нас на заправке и хот-догами закидываются, и курят, и телочек клеят, так что после них и окурки валяются, и обертки, и даже на презервативы, бывает, наткнешься.

Впрочем, и хот-доги, и сигареты, и презервативы они на нашей же заправке и покупают, поэтому я малолеток не гоняю, пускай себе сидят в машинах и смотрят, как мир проносится мимо. Вместо этого я обязал ночную смену по возможности прибираться. В туалете для сотрудников я повесил плакат, в который утыкаешься, когда садишься на унитаз. СДЕЛАЙ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН. ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ТЕБЯ. СДЕЛАЙ ЭТО СЕЙЧАС. Эгиль, видать, думает, что это про дерьмо, – мол, смой за собой, но я столько раз повторял про уборку и про ответственность, что он, скорее всего, мой намек про тяжелую ночь понял. Однако Эгиль мало того что устал – он обычный паренек лет двадцати, которого так часто шпыняют, что ему уже все по барабану. А когда хочешь, чтоб от тебя отвязались, то притвориться слегка тупоумным – тактика не самая глупая. Поэтому не исключено, что Эгиль не особо и тупой.

– Рано вы, начальник.

«Да уж, не успел ты возле колонок помыть, а теперь обмануть меня и сказать, что так всю ночь и было, не получится», – подумал я.

– Не спалось, – ответил я, после чего подошел к кассе и нажал кнопки учета выручки – так я закрыл кассовую смену. У меня в кабинете заработал принтер. – Иди домой отсыпаться.

– Спасибо.

Я прошел в кабинет и взглянул на вылезающий из принтера отчет. Неплохо. Похоже, работы в воскресенье было порядочно. Шоссе тут, может, и не самое оживленное в стране, но до следующей заправки по тридцать пять километров в любую сторону, поэтому мы – настоящий оазис для тех, кто мимо едет, особенно для возвращающихся домой дачников с детьми. Под березами, откуда открывался вид на озеро Будалсваннет, я поставил пару столов со скамейками, и дачники ели там бургеры и булочки, запивая их газировкой, – как говорится, за обе щеки уплетали. Вчера мы почти три сотни булочек продали. Мне за выбросы углекислого газа не так стыдно, как за весь тот глютен, что я скормил этому миру. Я пробежался глазами по чеку и заметил, что Эгиль выбросил довольно много хот-догов. Это нестрашно, но, если сравнить с количеством проданных, получалось многовато. Эгиль уже переоделся и направился к двери.

– Эгиль?

Он вздрогнул и замер:

– Да?

– Там около второй колонки кто-то салфеток накидал.

– Сейчас все приберу. – Он заулыбался и вышел.

Я вздохнул. Найти толковых работников в такой крошечной деревушке – дело непростое. Умные уезжают учиться в Осло или Берген, деловые – зарабатывать в Нотодден, Шиен или Конгсберг. А у тех, кто остается, таких как Эгиль, выбор небольшой. Выгони я его – и он сядет на пособие по безработице. Меньше хот-догов от этого он есть не станет, но ему придется за них платить. Говорят, что ожирение – проблема деревень. Оно и неудивительно – так и тянет утешить себя чем-нибудь съестным, когда топчешься на заправке, видишь тех, кто проезжает мимо, представляешь себе, в какие чудесные места они направляются, машины у них такие, на какие у тебя сроду денег не будет, а с такими девчонками, как у них, тебе и заговорить смелости не хватит, разве что на деревенских танцах, да и то если напьешься в дымину. И все же придется мне с Эгилем поговорить. В головном офисе на всяких Эгилей плевать, им выручку подавай. И ничего не поделаешь. В 1969-м в Норвегии было чуть больше миллиона автомобилей и тысячи четыре автозаправок. Сорок пять лет спустя количество машин выросло в пять раз, а число заправок сократилось больше чем вполовину. В те времена жилось нелегко, да и нам не проще. И статистику я видел: в Швеции и Дании половина заправок – тех, что выжили, – уже полностью автоматизированы, и персонала там нет. Норвегия заселена так, что мы пока держимся, но заправщики и тут раса вымирающая. Вообще-то, нас и так стало мало. Когда в последний раз кто-то из нас заправлял вам машину? Вместо этого мы впариваем вам хот-доги, колу, надувные мячики для плавания, уголь для гриля, жидкость для мытья стекол и воду в бутылках, которая ничем не лучше той, что течет из крана, но эту зато прислали сюда из-за границы, и стоит она дороже, чем видеофильмы у нас на распродаже. Но я не жалуюсь. Когда мне было двадцать три, я получил в наследство автомастерскую, а потом компания, владеющая сетью заправок, проявила к ней интерес – вовсе не потому, что у меня там две бензоколонки стояли, а благодаря расположению. Они сказали, что я молодец, долго продержался, все остальные автомастерские в окрестностях давно кони двинули. А после предложили мне работу начальника заправочной станции и кое-какую мелочовку за мастерскую. Наверное, можно было и побольше выручить, но мы, Опгарды, не торгуемся. Мне тогда еще и тридцати не было, а чувствовал я себя так, будто наконец в отставку ухожу. На деньги с продажи я оборудовал на ферме ванную и переехал обратно из крошечной квартирки, которую устроил прямо в здании мастерской. На территории возле мастерской места было достаточно, поэтому компания отстроила рядом автозаправку, а старую автомойку переделала в современную.

Дверь за Эгилем захлопнулась, и я вспомнил, что компания обещала мне установить автоматические двери. На следующей неделе поставят. Начальство нами довольно – они сами сказали. Директор по продажам каждые две недели приезжает, расплывается в улыбке, травит скверные анекдоты, время от времени кладет мне руку на плечо и вроде как доверительно говорит, что они мной довольны. Ясное дело, довольны. Они же на выручку смотрят. И видят, что мы успешно боремся за выживание. Несмотря на то, что в смену Эгиля возле бензоколонок и бывает намусорено.

Без пятнадцати шесть. Я смазал маслом булочки, которые за ночь оттаяли и поднялись, и вспомнил те счастливые годы, которые провел в смотровой яме, смазывая двигатели. К мойке подъехал трактор. Я знал, что, когда фермер помоет своего железного коня, наступит мой черед мыть на мойке пол. Будучи начальником, я отвечал за трудоустройство, бухгалтерию, беседы с работниками, безопасность и прочую муть, но угадайте-ка, на что начальник тратит больше всего времени? На уборку. А на втором месте – выпечка булочек.

Я прислушался к тишине. Хотя нет – полной тишины здесь никогда не бывает, вместо нее – тихая симфония звуков, которые стихают, лишь когда заканчиваются выходные, дачники разъезжаются и мы снова закрываем магазин на ночь. Музыканты в этой симфонии – кофеварки, грили, холодильники и морозильные установки. У каждого свое, непохожее на остальные, звучание, но самые необычные звуки издает печка, где мы разогреваем булочки для гамбургеров. Она добродушно ворчит, и если закрыть глаза и перенестись в прошлое, то кажется, будто слышишь ворчание хорошо смазанного двигателя. В прошлый раз, когда ко мне заглядывал директор по продажам, он предложил включать в магазине тихую музыку. Сослался на какое-то исследование, согласно которому правильно подобранные звуки стимулируют не только голод, но и желание покупать. Я медленно покивал, но ничего не сказал. Я люблю тишину. Вскоре дверь откроется – наверняка какой-нибудь работяга приедет заправиться или кофе взять. Они всегда успевают до семи.

Я видел, что фермер залил в трактор дизель – тот самый, который сборами не облагается. Я знал, что когда фермер вернется домой, то перельет чуток дизеля в свою легковушку, но с этим пускай полицейские разбираются, а мне недосуг.

Мой взгляд скользнул по колонкам, шоссе и велосипедной дорожке и уперся в один из ничем не примечательных деревянных домов. Трехэтажный, построен сразу после войны. Веранда выходит на озеро Будалсваннет, окна грязные от пыли, а на стене – здоровенный плакат с рекламой парикмахерской и солярия. Судя по этому плакату, тут тебя одновременно и стригут, и поджаривают. Причем прямо в гостиной. Я ни разу не видел, чтобы в этот салон заходил кто-нибудь, кроме местных, а в деревне все и так знали, где живет Грета, поэтому назначение этого плаката для меня так и осталось неясным.

Сейчас дрожащая Грета стояла на обочине, в кроксах и футболке. Наконец она посмотрела направо и налево и ринулась через дорогу в сторону моей заправки.

Всего полгода прошло с того дня, как один водила из Осло, утверждавший, будто не видел, что быстрее пятидесяти в час тут разгоняться нельзя, сбил нашего учителя норвежского. У заправки в деревне есть свои преимущества и недостатки. Преимущества заключаются в том, что местные ходят к тебе за продуктами и всякой мелочовкой и что благодаря ограничению скорости к тебе время от времени заворачивают и неместные. Когда у меня была мастерская, мы также укрепляли местную экономику, потому что те, чьей машине нужен был основательный ремонт, ели в нашем кафе и ночевали в кемпинге на берегу. Минус в том, что рано или поздно машин станет меньше. Водители любят прямые шоссе, на которых можно выжимать девяносто и не красться через каждую дурацкую деревушку, попадающуюся на пути. Проект нового скоростного шоссе за пределами Уса составили уже давно, но на выручку нам приходила география: пробивать туннель через местные горы – затея недешевая. Но туннель все-таки появится. Это так же точно, как тот факт, что через два миллиарда лет Солнце разнесет нашу Солнечную систему на кусочки, вот только у нас все произойдет существенно быстрее. Когда мы окажемся на отшибе, закроются не только те, кто живет за счет проезжающих мимо машин, – для всех в деревне последствия будут примерно такими же, как когда Солнце решит с нами расквитаться. Фермеры, разумеется, по-прежнему будут доить коров и выращивать то, что можно вырастить в горах, но остальным-то чем заняться, если шоссе тут не будет? Станем друг дружку стричь и загорать до черноты?

Дверь распахнулась. В юности Грета была мертвенно-бледной, с безжизненными жиденькими волосенками. Сейчас же на голове у нее перманент, из-за которого она, как по мне, выглядит жутковато. Быть красивым никто не обязан, это верно, вот только с Гретой Создатель и впрямь обошелся крутовато. Спина, шея, колени – все какое-то скрюченное, даже огромный сгорбленный нос казался чужим, словно его прилепили к узенькому лицу с немалым трудом. Но если с носом Создатель не пожадничал, то всем остальным Грету обделил: брови, ресницы, грудь, задница, щеки, подбородок – ничего этого у нее не имелось. Губы тонкие и смахивают на червяков. В юности она мазала этих розоватых червяков толстым слоем ядрено-красной помады, и ее это даже красило. Но потом она вдруг краситься перестала – это случилось примерно в то время, когда Карл уехал из деревни.

Может, другие видели Грету Смитт иной, может, она по-своему даже и привлекательная, просто я, глядя на нее снаружи, сразу вспоминал, какая она внутри. Явно злой я ее не назову – уверен, у психиатров найдется какой-нибудь подходящий диагноз, как уж там это называется? Щадящий?

– Сегодня прямо ледяной он чего-то, – сказала Грета.

«Он» – это, видать, про северный ветер. Когда он налетал на долину, то всегда приносил с собой запах ледника и напоминание о том, что лето не вечно. Сама Грета выросла у нас в деревне, но заменять «ветер» на «он» явно научилась у родителей. Те приехали из Северной Норвегии, и сперва у них тут был кемпинг, однако потом они разорились и получили пособие по инвалидности – это уже после того, как у обоих нашли редкую форму периферической нейропатии, возникшей из-за диабета. Насколько я понимаю, при ней возникает ощущение, будто ходишь по осколкам. Сосед Греты рассказывал мне, что такая нейропатия незаразна и что это, видно, статистическое чудо. Впрочем, статистические чудеса происходят на каждом шагу, и сейчас родители Греты живут на третьем этаже, прямо над плакатом «Парикмахерская и солярий у Греты», а на улицу выходят нечасто.

– Что, Карл вернулся?

– Да, – ответил я, понимая, что ответ тут предполагается не утвердительный и не отрицательный. Ее вопрос на самом деле представлял собой утверждение и просьбу выложить все, что мне известно. Но этого у меня и в мыслях не было. У Греты к Карлу и так какие-то нездоровые чувства. – Чего желаешь?

– Я думала, у него в Канаде дела отлично идут.

– Иногда люди возвращаются домой, даже если дела у них неплохи.

– Говорят, рынок недвижимости в тех краях очень непредсказуемый.

– Да, недвижимость там либо очень быстро дорожает, либо чуть медленнее. Кофе возьмешь? И булочку с кремом?

– Интересно, что привлекло такую важную птицу из Торонто в нашу-то деревню?

– Люди, – ответил я.

Она пристально вглядывалась в мое лицо, но я сделал морду кирпичом.

– Может, и так, – согласилась она, – но я слыхала, он с собой кубинку привез?

В этот момент Грету вроде как надо бы пожалеть. Родители-инвалиды, нос размером с метеорит, клиентов нету, ресниц тоже, ни мужа, ни Карла, и, похоже, ни о ком другом она не мечтает. Однако злоба в ней – как подводный камень, который замечаешь, лишь когда он пробьет твоей лодке дно. Может, это закон Ньютона, и каждое действие вызывает противодействие, а значит, все зло, какое причинили Грете, она причиняет другим. Если бы Карл в молодости не трахнул ее спьяну под деревом на каком-то сельском празднике, то она, возможно, такой не сделалась бы. А может, и сделалась.

– Кубинка… – я протер стойку, – прямо как сигара.

– Ага, так и есть! – Она склонилась над стойкой, будто собиралась сказать что-то противозаконное. – Коричневая, сама лезет в рот и…

Легко вспыхивает, – пришло мне в голову, хотя больше всего мне хотелось засунуть Грете в глотку булочку и заткнуть этот поток дерьма.

– …вонючая, – проговорила Грета. Ее червеобразные губы скривились в усмешке. Метафорой она была явно довольна.

– Только она не с Кубы, – сказал я, – она с Барбадоса.

– Ну да, ну да, – подхватила Грета, – тайская шлюшка, русская жена. Наверняка послушная.

Я проиграл – скрывать, что ее слова меня задели, я больше не мог:

– Ну-ка повтори!

– Наверняка чудесная телочка, – торжествующе ухмыльнулась Грета.

Я переступил с ноги на ногу:

– Так чего тебе, Грета?

Грета окинула взглядом полки у меня за спиной:

– Мамаше нужны новые батарейки для пульта.

В этом я сомневался, потому что мамаша ее сама заходила за батарейками два дня назад и шагала так, будто под ногами у нее раскаленная лава. Я протянул Грете батарейки и пробил чек.

– Шеннон, – проговорила Грета, вытаскивая карточку, – я видела в «Инстаграме» фотки. С ней, небось, что-то не так, да?

– Не заметил, – сказал я.

– Да брось, если она с Барбадоса, то чего такая белая? И что у нее с глазом?

– Ну вот, пульт у твоей мамаши теперь хоть в космос полетит.

Грета вытащила карточку из считывающего устройства и сунула ее в кошелек.

– Увидимся, Рой.

Я медленно кивнул. Ясное дело, увидимся. Как и со всеми остальными в этой деревне. Однако Грета тем самым пыталась донести до меня еще кое-что, потому я кивнул так, будто все понял, – уж больно неохота было ее и дальше слушать.

Дверь за ней закрылась, но не до конца, хотя я уж и пружины подтягивал. Да, пора автоматические устанавливать.


В девять на смену заступил еще один заправщик, и у меня появилось время прибраться после фермера с трактором. Как я и ожидал, на полу валялись комки земли и глины. Я всегда держу при себе готовое средство для мытья пола, которое выводит почти любую грязь, а протирая пол, вспоминал те времена, когда мы были подростками и верили, будто жизнь в любой момент может перевернуться с ног на голову, да жизнь и правда каждый день переворачивалась вверх тормашками. Между лопатками у меня вдруг кольнуло. Типа лазерной указки, какая бывает у полицейских из группы захвата. Поэтому, когда сзади послышалось покашливание, я не удивился и не вздрогнул. Я обернулся.

– У тебя тут что, соревнования по борьбе в грязи проводились? – спросил ленсман.

– Трактор мылся, – объяснил я.

Он кивнул:

– Значит, твой брат вернулся?

Ленсман Курт Ольсен, худощавый, с впалыми щеками и загнутыми книзу усами, он ходил в тесных джинсах и древних сапогах с разводами, которые еще его отец носил. Курт вообще все больше походил на Сигмунда Ольсена, старого ленсмана, – тот тоже был длинноволосым блондином, а еще мне вспоминался Деннис Хоппер в «Беспечном ездоке». Ноги у Курта Ольсена колесом, как бывает у футболистов, а сам он на два года моложе меня и в свое время был капитаном местной четвертой лиги. Технически подкованный, отличный тактик, а бегать мог полтора часа без остановки. Все говорили, что Курту Ольсену надо бы играть в лигах повыше. Но тогда ему пришлось бы переехать в город побольше, где он вполне мог бы оказаться на скамье запасных. Кто согласится променять на это славу местного героя?

– Карл вчера приехал, – подтвердил я, – а ты откуда знаешь?

– Отсюда. – И он развернул передо мной какой-то плакат.

Я перекрыл шланг с водой. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СКАЗКУ! – было написано сверху. А ниже – ВЫСОКОГОРНЫЙ СПА-ОТЕЛЬ. Я вглядывался в строчки под этими словами. Ленсман меня не торопил. Мы с ним почти ровесники, и он, возможно, помнил, как в школе классный руководитель говорил, будто у меня слабая форма дислексии. Когда классный руководитель сообщил об этом моим родителям и заодно упомянул, что дислексия передается по наследству, отец взвился: он что же, намекает, будто мальчишку на стороне нагуляли? Но тогда мама напомнила ему про одного из папиных двоюродных братьев, некоего Улава из Осло, страдавшего словесной слепотой, отчего судьба у него сложилась печально. Когда Карл узнал обо всем, то предложил стать моим, как он сам это назвал, учителем чтения. Намерения у него были самые добрые, это я знаю, и он и впрямь постарался бы. Однако я отказался. Кому охота учиться у младшего брата? Вместо этого моей учительницей стала моя тайная любовница, а школой – избушка на горном пастбище, но произошло это спустя много лет.

В плакате все желающие приглашались на собрание инвесторов в доме культуры в Ортуне. Присутствие ни к чему не обязывает, а всех пришедших ждет кофе с вафлями.

Я понял это, еще не дойдя до имени и подписи внизу плаката. Вот она – причина, по которой Карл вернулся домой.

После имени Карл Абель Опгард была указана степень. Master of Business. Ни больше ни меньше.

Что я точно знал, так это то, что мороки с этой затеей не оберешься.

– Это висит на всех автобусных остановках и на каждом столбе вдоль шоссе, – сказал ленсман.

Карл, видать, тоже рано встал.

Ленсман свернул плакат:

– А если у тебя нет разрешения, то это противоречит параграфу тридцать три Закона об автомобильных дорогах. Попросишь его снять плакаты, ладно?

– А сам ты чего не попросишь?

– У меня нет его номера, и… – сунув плакат под мышку, а большие пальцы за пояс, он посмотрел на север, – кататься туда лишний раз неохота. Так передашь?

Я медленно кивнул и взглянул туда, куда нашему ленсману неохота было лишний раз кататься. С заправки ферму Опгард не видно, только Козий поворот разглядеть можно и серую скалу у обрыва. Дома же, расположенного на плато, не видать. Хотя сегодня взгляд мой за что-то зацепился. Нечто красное. И до меня вдруг дошло, что это такое. Норвежский флаг. Ну охренеть – Карл поднял флаг в понедельник. Кажется, именно так поступает король, желая продемонстрировать, что он дома? Я едва не заржал.

– Он может оставить заявку, – ленсман посмотрел на часы, – и мы ее рассмотрим.

– Ну разумеется.

– Именно так. – Ленсман приложил два пальца к воображаемой ковбойской шляпе.

Мы оба знали, что снимут плакаты только в конце дня и к тому времени они уже свою службу сослужат. Даже если кто-то приглашения и не увидит, то уж наверняка про него услышит.

Я развернулся и снова пустил воду.

Вот только покалывание между лопатками никуда не делось. Оно оставалось там же, где было все эти годы. Подозрения Курта Ольсена прожигали на мне одежду и въедались в кожу, в плоть. Но натыкались на толстые кости. На волю и упрямство. На недостаток доказательств и фактов.

– Это что? – снова раздался голос Курта Ольсена.

Я обернулся и сделал вид, будто удивлен, что он еще не ушел. Он кивнул на металлическую решетку над стоком для воды. На лежавшие там комочки.

– Хм! – подал я голос.

Ленсман опустился на корточки.

– На них кровь, – сказал он, – это мясо.

– Да, пожалуй, – согласился я.

Он взглянул на меня.

– Лось, – объяснил я, – на дороге сбили. Мясо застряло в решетке. А потом они приехали сюда и смыли с себя эту дрянь.

– Ты же, Рой, вроде говорил, что тут трактор мылся.

– Думаю, это еще с ночи осталось, – сказал я, – если хочешь, могу Эгиля спросить – если желаешь провести… – я направил струю на решетку, ленсман отскочил, а кусочек мяса оторвало от решетки и отбросило в сторону, – …расследование.

Глаза у Курта Ольсена сверкнули, он наклонился и отряхнул штанину, хоть та и была сухой. Не знаю, заподозрил ли он что-нибудь. И это ли слово сказал в тот раз. Расследование. Что необходимо провести расследование. Неприязни к Курту Ольсену я не питал – он обычный трудяга, который делает свою работу. А вот расследования его мне однозначно не нравятся. И не уверен, что он так зашустрил бы, будь на плакате вместо Опгарда какое-нибудь другое имя.


Когда я вернулся в магазинчик, там уже паслись две девчонки-подростка. Одна из них – Юлия – у меня работала и заступила на смену после Эгиля. Вторая девушка, покупательница, стояла ко мне спиной, повесив голову, и не думала поворачиваться, даже когда я хлопнул дверью. Однако я ее все равно узнал. Дочка жестянщика по фамилии Му. Наталия. Я иногда видел ее в компании отирающихся тут лихачей. Если Юлия была открытая, искренняя и, что называется, без претензий, то Наталия Му казалась чувствительной, но в то же время скрытной, словно боялась, что, покажи она свои чувства, их тотчас же растопчут или высмеют. Возраст, что поделаешь. Она, наверное, сейчас в старшем классе? К тому же, как я понял, ей было стыдно – и Юлия это подтвердила, потому что, поманив меня рукой, она одновременно кивнула в сторону полки с противозачаточными таблетками. Просто Юлии всего семнадцать, и поэтому продавать лекарства и табак она не имеет права.

Я прошел за стойку, стараясь побыстрее распрощаться с дочкой Му и не издеваться над беднягой.

– «Элла-один»? – спросил я и поставил перед ней белую коробочку.

– Чего? – переспросила Наталия Му.

– Противозачаточные твои, – безжалостно бросила Юлия.

Я провел покупку в кассе так, чтобы было понятно: продавец – человек взрослый и, очевидно, ответственный. Дочка Му скрылась за дверью.

– Она спит с Трондом Бертилем, – Юлия надула пузырь из жвачки, – ему за тридцатник, у него жена и дети.

– Молоденькая совсем, – сказал я.

– Для чего молоденькая? – Юлия уставилась на меня. Девчонка она довольно мелкая, но все в ней почему-то кажется несоразмерно большим. Кудрявые волосы, грубые руки, полная грудь и широкие плечи. Почти вульгарный рот. И глаза – крупные круглые гляделки, бесстрашно смотревшие на меня. – Для того, чтобы трахаться с тридцатилетним мужиком?

– Слишком молоденькая, чтобы самой принимать разумные решения, – ответил я, – возможно, еще научится.

Юлия фыркнула:

– Противозачаточные так называются не потому, что тот, кто трахается, в принципе против зачатия. А если девчонка молодая, это вовсе не означает, что она не знает, чего хочет.

– Может, ты и права.

– Но когда мы делаем вот такую невинную рожу, как у этой, вы, мужики, сразу думаете: вот бедняжечка! А нам только того и надо. – Она рассмеялась. – Какие ж вы примитивные!

Я надел перчатки и принялся смазывать маслом багеты.

– А у вас есть секретное общество? – поинтересовался я.

– Чего-о?

– Ну, женщины, которые считают, будто знают всех остальных женщин как облупленных. Вы друг дружке хоть рассказываете, как вы сами устроены, чтобы уж наверняка знать? Потому что я, например, про мужчин ни хрена не знаю. Каких только среди них не бывает. Мне кажется, будто я его насквозь вижу, а правдой оказывается всего процентов сорок, не больше, – я сунул в багет салями и яйца – все это доставляют уже порезанным, – а ведь мы-то примитивными считаемся. Так что вам повезло – вы изучили половину человечества.

Юлия не ответила. Но я заметил, как она сглотнула. Сильно я, видать, не выспался, если вдруг взял и вот так набросился на девчонку, которая недавно из школы вылетела. Такие, как она, слишком рано берутся за плохое, а к хорошему идут долго. Но это вопрос времени. Она, как отец говорил, с головой. Бунтует, это да, но поддержка ей будет полезнее, чем тычки. Разумеется, и то и другое сгодится, но поддержка важнее.

– А ты, похоже, неплохо научилась резину-то менять, – сказал я.

Сейчас сентябрь, но те, у кого дачи на самой вершине, увидели снег еще на прошлой неделе. И хотя мы не продаем шины и не предлагаем свои услуги по их замене, горожане на своих кроссоверах, бывает, заглядывают к нам и умоляют помочь. И мужчины, и женщины. Они даже простейшие действия сами не способны осуществить. Если какая-нибудь солнечная буря выведет из строя электричество, то не пройдет и недели, как все эти бедолаги вымрут.

Юлия весело улыбнулась. Даже чересчур весело. Погода там, у нее в голове, переменчива.

– Эти городские думают, что сейчас скользко, – сказала Юлия, – а что же будет, когда настоящие холода стукнут – минус двадцать или тридцать.

– Тогда будет уже не так скользко, – возразил я.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Чем ближе температура к точке таяния, тем сильнее гололед, – пояснил я. – Самая скользкая пора – это когда на улице примерно минус семь. Именно такую температуру стараются поддерживать на хоккейном поле. И субстанция, на которой мы поскальзываемся, – это вовсе не тонкий слой замерзшей воды под давлением, как считалось прежде, а газ, возникающий благодаря молекулам, освобождающимся при этой температуре.

Она посмотрела на меня глазами, полными восхищения:

– Откуда ты все это знаешь, а, Рой?

От этого я почувствовал себя одним из тех придурков, которых не выношу, – нахватаются по верхам, а потом блещут эрудицией.

– Мы же продаем журналы, в которых такого полно. – Я показал на полки, где рядом с журналами об автомобилях, лодках, охоте и рыбалке, детективными романами и парой глянцевых изданий, на которых директор по продажам особо настаивал, была выставлена и «Популярная наука».

Но Юлия не позволила мне отказаться от лавров героя:

– А по-моему, тридцатник – это немного. Уж всяко лучше, чем двадцатилетние сопляки. Думают, что если на права сдали, значит они взрослые.

– Юлия, мне давно не тридцать.

– Да ладно? А брату твоему сколько?

– Тридцать пять.

– Он вчера у нас заправлялся, – сообщила она.

– Так не твоя же смена была.

– А мы с подружками как раз в Кнертен ездили. Это он сам сказал, что твой брат. И знаешь, что мои подружки сказали? Что твой брат – ЯБВ.

Я промолчал.

– Но знаешь что? Мне кажется, что это ты ЯБВ.

Я смерил ее строгим взглядом, но она лишь ухмыльнулась, после чего едва заметно выпрямилась и расправила свои широкие плечи.

– ЯБВ означает…

– Спасибо, я знаю, что это означает, Юлия. Там доставка приехала – встретишь?

На заправку въехал грузовик с товарами. Минералка и сладости. Юлия наградила меня хорошо отрепетированным взглядом, в котором читалось «ох-я-сейчас-умру-со-скуки», и надула из жвачки пузырь, а когда он лопнул, тряхнула головой и вышла.

3

– Здесь? – Я недоверчиво оглядел пастбище.

– Здесь, – подтвердил Карл.

Поросшие вереском кочки. Гора с заснеженной вершиной. Вид сногсшибательный, не поспоришь, со всех сторон – синеватые горные вершины, а внизу, в озере, блестит солнце. И тем не менее.

– Сюда придется проложить дорогу, – сказал я, – провести водопровод. Канализацию. Электричество подключить.

– Ага, – рассмеялся Карл.

– И поддерживать порядок. Поддерживать порядок в зданиях, которые ты отстроишь на… на самой вершине этой чертовой горы!

– Это же необычно, верно?

– И красиво, – добавила Шеннон. Она стояла позади, скрестив на груди руки, и дрожала в своем черном пальто. – Это будет красиво.

Я вернулся домой пораньше и прямо с порога выругал Карла за плакаты.

– Ты почему мне ни слова не сказал? – спросил я. – Ты хоть представляешь, сколько народа меня сегодня вопросами замучило?

– И сколько же? А настроены люди хорошо? – Судя по тому, с каким интересом Карл спрашивал, плевать он хотел на мои чувства – подумаешь, отодвинул в сторону собственного брата!

– Да ты охренел, что ли? – возмутился я. – Ты почему мне не сказал, что за этим и вернулся?

Карл приобнял меня за плечи и улыбнулся своей дьявольски обаятельной улыбкой:

– Потому что не хотел, чтобы ты узнал только половину всей истории, Рой. Не хотел, чтобы ты ходил тут и придумывал всякие отмазки. Ты же вечно сомневаешься во всем, да ты и сам это понимаешь. Поэтому сейчас мы сядем ужинать, и ты все узнаешь. Идет?

И да – я, разумеется, размяк, но, может, еще и оттого, что сегодня, впервые с тех пор, как не стало мамы с папой, я вернулся домой к накрытому столу. Мы заправились едой, а затем Карл показал мне проект отеля. Если на луне поставить юрту, получится точь-в-точь этот отель. Вот только по нашей луне бродят олени. Изображая окрестный пейзаж, архитектор ограничился этими оленями и кучками мха, в остальном же все выглядело пустовато и по-модернистски. Странновато, что мне понравилось, однако это, наверное, оттого, что больше было похоже на автозаправку где-нибудь на Марсе, а не на отель, в котором будут отдыхать всякие бездельники. По-моему, от подобных мест чаще всего ожидают красоты и уюта: национал-романтизм, намалеванные на стенах традиционные розочки, поросшая травой крыша, дома сказочных конунгов и хрен знает что еще.

После мы прошли с километр до клочка земли, где закатное солнце золотило вереск, а гранитные вершины вокруг казались до блеска отполированными.

– Смотри, как в пейзаж впишется. – Карл нарисовал пальцем в воздухе контуры отеля, который мы уже видели в нашей домашней столовой. – Решающие факторы – пейзаж и функциональность, а не сложившиеся представления о высокогорном отеле. Этот отель будет формировать восприятие архитектуры, а подражать мы никому не станем.

– Ясно. – В это слово я вложил все накопившееся во мне недоверие.

Карл объяснил, что в отеле предполагается двести номеров, общая площадь – одиннадцать тысяч квадратных метров, а готов он будет через два года после того, как в землю тут воткнут лопату. Или начнут взрывать – земли здесь негусто. По самым, как сказал Карл, пессимистичным подсчетам, обойдется все это в четыреста миллионов.

Пришел черед задать главный вопрос:

– Где ты собираешься взять четыреста миллионов?

Я еще не договорил, а у Карла уже готов был ответ:

– В банке.

– В местном? В Спар-банке Уса?

– Нет-нет, – он засмеялся, – этот слишком мелкий. Поедем в город, в DNB.

– И с какого это перепугу они дадут тебе кредит на четыреста миллионов на эту… – Я удержался и не сказал «херню», но, так как слова «отель» и «проект» мужского рода, все и так было ясно.

– С такого, что мы организуем не акционерное общество, а компанию с неограниченной имущественной ответственностью.

– С неограниченной имущественной ответственностью?

– У деревенских тут денег мало, но их фермы и земля – это их собственность. Чтобы войти в компанию с неограниченной имущественной ответственностью, им ни кроны не понадобится заплатить. И всем, кто захочет поучаствовать, будь ты тощий или толстый, достанутся одинаковые доли, и получат они тоже все поровну. Им останется только сидеть дома в кресле и бабло пересчитывать. Любой банк удавится ради возможности вложиться в такое дело. Их деньги будут обеспечены так, что надежнее и не придумаешь. Ведь в залог-то они получат целую деревню, причем в буквальном смысле.

Я почесал голову:

– Тебя послушать, так если все накроется, тогда…

– Тогда каждому пайщику придется выложить только свою долю. Если нас наберется сотня, а предприятие обанкротится, то общий долг составит сто тысяч и каждый из пайщиков раскошелится всего на тысячу. А не сможет кто-то выложить тысячу – это тоже проблема не твоя, а кредиторов.

– Ух ты!

– Элегантно, да? То есть чем больше народа в деле, тем меньше каждый рискует. Но естественно, тем меньше они будут зарабатывать, когда дело пойдет в гору.

Такое надо переварить. Модель общества, в котором с тебя ни единой кроны не требуют, зато если все идет как надо, то знай себе снимай урожай. А если все накроется медным тазом, то платишь лишь свою долю.

– Ладно. – Я пытался сообразить, в чем кроется подвох. – Тогда почему ты приглашаешь на собрание инвесторов, хотя никто ничего инвестировать не должен?

– Потому что инвестор звучит намного лучше, чем просто пайщик, ты разве не согласен? – Карл засунул большие пальцы за пояс и заговорил по-местному: – Да я ж не только фермер, я еще и в гостиничном бизнесе кручусь. – Он расхохотался. – Чистая психология. Когда половина деревни войдет в долю, вторая половина удавится от страха, что соседи начнут вдруг разъезжать на «ауди» и величать себя инвесторами. Они гораздо охотнее пару крон выложат, чтобы от соседей не отставать.

Я медленно кивнул. С психологией он, пожалуй, попал в точку.

– Проект шикарный, сложность в том, чтобы сдвинуть его с мертвой точки, – Карл топнул по скале под ногами, – привлечь на свою сторону тех, кто покажет остальным, что считает наш проект привлекательным. Если у нас получится, за ними пойдут и другие, а оставшиеся потянутся сами собой.

– Ясно. И чем ты собираешься заманить этих первых?

– Хочешь сказать, что раз уж мне собственного брата убедить не удается, что о других говорить? – Он улыбнулся, по-доброму, открыто, вот только в глазах оставалась грустинка. – Достаточно будет одного.

Моего ответа Карл дожидаться не стал.

– И это…

– Баран-вожак. Ос.

Естественно. Бывший мэр. Отец Мари. Он был мэром больше двадцати лет, твердой рукой управляя этим муниципалитетом, где основная часть населения поддерживает Рабочую партию, в печали и радости, пока сам не решил, что пора и честь знать. Сейчас ему перевалило за семьдесят, и он в основном хозяйничал у себя на ферме. Однако время от времени старый Ос писал статейки в местную газету «Ус блад», и статейки эти пользовались популярностью. Даже те, чья точка зрения изначально не совпадала с мнением старика, рассматривали тему в новом свете. Свете, который загорался благодаря присущему старому мэру мастерству формулировок, мудрости и способности всегда принимать правильные решения. Местные на полном серьезе верили, что планы проложить дорогу в обход деревни сроду не осуществились бы, будь Ос по-прежнему мэром: уж он-то растолковал бы всем, каким образом подобная идея все разрушит, отняв у деревни жизненно важный приработок, который дают ей проезжающие автомобили, сотрут с карты наш небольшой поселок и превратят его в призрак, где выживут лишь несколько получающих государственную поддержку фермеров. И некоторые даже предлагали снарядить делегацию во главе с Осом – а не с новым мэром – и отправить ее в столицу, чтобы там толком обсудить все с министром транспорта.

Я плюнул. Да, чтоб вы знали: на языке наших деревенских пентюхов плевок, в противоположность медленному киванию, означает, что ты не согласен.

– Ты чего ж, думаешь, Ос спит и видит, как бы ему пожертвовать фермой и землей ради спа-отеля на голой скале? И он доверит свою судьбу типу, который изменил его дочери и свалил за границу?

Карл покачал головой:

– Ты не понимаешь, Рой. Осу я нравился. Для него я был не просто будущим зятем – я стал ему сыном, которого у него никогда не было.

– Карл, ты всем нравился. Но когда трахаешь лучшую подругу своей девушки… – Карл предостерегающе посмотрел на меня, и я удостоверился, что Шеннон, присев на корточки, рассматривает что-то на кустиках вереска и не слышит нас, – популярность рискуешь утратить.

– Ос ничего не знает про нас с Гретой, – сказал Карл, – он думает, что его дочь просто меня бросила.

– Вон оно что? – недоверчиво протянул я. Впрочем, не особо недоверчиво.

Мари, которая всегда казалась уверенной в себе, предпочитала официальную версию, по которой это она сама бросила первого парня на деревне, якобы потому, что сын горного фермера Опгарда – для нее сошка мелкая.

– Как только мы с Мари расстались, Ос пригласил меня к себе и сказал, что ему очень жаль, – признался Карл. – Да, мол, он знает, что между мной и Мари пробежала кошка, но не собираемся ли мы в скором времени помириться? Говорил, что у них с женой тоже бывали размолвки, а все же прожили они вместе больше сорока лет. Я ответил, что помириться хотел бы, однако прямо сейчас лучше мне ненадолго уехать. А он сказал, что понимает, и даже предложил кое-что. Оценки у меня в школе были хорошие, об этом он у Мари узнал, так, может, помочь мне со стипендией в каком-нибудь университете в Штатах?

– Значит, Миннесота – это все Ос устроил?

– У него имелись связи в тамошнем Норвежско-американском обществе.

– Ты никогда об этом не говорил.

Карл пожал плечами:

– Мне неловко было. Я сперва его дочке изменил, а потом еще и помощь от него принял. Но по-моему, он тоже неспроста все это придумал. Наверняка надеялся, что я вернусь с университетским дипломом и получу в награду принцессу и полцарства в придачу.

– И теперь ты хочешь, чтоб он тебя опять выручил?

– Не меня, – возразил Карл, – деревню.

– Естественно, – кивнул я, – деревню. И когда это ты воспылал к местным такой любовью?

– И когда это ты стал таким холодным циником?

Я улыбнулся. Дату я вполне мог ему назвать. «Ночь „Фритца“», – вот как окрестил я ее у себя в голове.

Карл вздохнул:

– Когда живешь на противоположном конце земли, с тобой что-то происходит. Начинаешь думать, кто ты на самом деле такой. Откуда ты родом. К какой общности принадлежишь. И кого можешь назвать своим.

– И до тебя, значит, дошло, что эти вот – свои? – Я кивнул в сторону деревни, раскинувшейся внизу, в километре от нас.

– В печали и радости, да. Это как наследство, от которого не можешь отказаться. Оно возвращается к тебе, хочешь ты того или нет.

– Это потому ты по-городскому заговорил? Не хочешь, видать, наследство-то получать.

– Такая речь досталась мне в наследство от мамы.

– Она говорила по-городскому, потому что слишком долго проработала в городе экономкой, а не потому, что говорила так с детства.

– Скажем так: я унаследовал от нее умение приспосабливаться, – выкрутился Карл. – В Миннесоте много норвежцев, и меня серьезнее воспринимали, особенно потенциальные инвесторы, если я говорил как образованный. – Последние слова он проговорил чуть в нос, по-маминому, с такой интонацией, какая бывает у жителей Западного Осло.

Мы рассмеялись.

– Со временем я опять заговорю как прежде, – сказал Карл, – я же из Уса. А если точнее, то из Опгарда. И свои для меня – это прежде всего ты, Рой. Если шоссе проложат в обход деревни и здесь не появится ничего, привлекающего сюда людей, то твоя автозаправка…

– Это не моя заправка, Карл. Я просто там работаю. А заправок повсюду полно, у этой компании пятьсот заправок, поэтому спасать меня вовсе не обязательно.

– Я перед тобой в долгу.

– Говорю же – мне ничего не надо…

– Надо. Еще как надо. Тебе нужна собственная заправка.

Я промолчал. Ладно. Тут он попал в точку. В конце концов, он мой брат, и лучше его меня никто не знает.

– А этот проект принесет тебе нужный капитал, Рой. Купишь себе заправку – хоть тут, хоть еще где-нибудь.

Я копил деньги. Откладывал каждую поганую крону, если та не уходила на оплату электричества – без электричества замороженную пиццу никак не разогреть, а именно ими я питался, когда ужинал дома, а не на заправке, – на бензин для старенького «вольво» и на то, чтобы поддерживать дом в мало-мальски жилом виде. Я обсуждал это с головным офисом, предлагал им подписать договор франшизы, и они даже не отказали – еще бы, теперь-то, когда автомобилей здесь скоро поубавится. Вот только я надеялся, что цену они назначат ниже, но я ошибся, а ведь это, как ни странно, по моей вине, потому что выручку мы им делали прямо-таки отличную.

– Допустим, я соглашусь заняться этим твоим отелем…

– Да! – заорал Карл, будто я уже был в деле.

Я сердито замотал головой:

– До того времени, когда отель твой откроется, еще два года. Да еще года два, пока он доход начнет приносить. Если он вообще медным тазом не накроется. А захоти я в это время купить заправку и взять под это дело кредит, банк мне, естественно, откажет, потому что у меня с этой твоей неограниченной имущественной ответственностью и так долгов будет по уши.

Карл даже не потрудился притвориться, будто верит моей болтовне. Пайщики или нет – ни один банк не даст кредит на покупку автозаправки с таким безнадежным будущим, какое нас ждет.

– Значит, ты в деле, Рой. А деньги на покупку заправки ты получишь до того, как мы вообще начнем строить отель.

Я уставился на него:

– Это еще что за херня?

– Общество с неограниченной имущественной ответственностью должно приобрести землю, на которой будет построен отель. А кто, по-твоему, владеет этой землей?

– Ты и я, – ответил я, – и что с того? С продажи голой скалы особо не разбогатеешь.

– Смотря кто будет назначать цену, – не согласился Карл.

В практичности и логике мне не откажешь, но, вынужден признать, доходило до меня несколько секунд.

То есть…

– То есть проект принадлежит мне, именно мне. Это означает, что статьи бюджета тоже определяю я. О чем я и сообщу на собрании инвесторов. Разумеется, завышать цену я не стану, но предлагаю запросить двадцать миллионов.

– Двадцать миллионов! – Я недоверчиво обвел рукой жалкие кустики вокруг. – Вот за это?

– В любом случае это довольно мало, если сравнить с общим капиталом в четыреста миллионов, так что стоимость земли можно разделить и включить в другие статьи бюджета. Одна статья – дорога и придорожная зона, другая – парковочная площадка, третья – непосредственно участок под строительство…

– А если кто-нибудь спросит про стоимость одного мола?[18]

– Спросят – ответим, мы же не бандиты.

– И кто же мы… – Я осекся. Мы? Как ему удалось втянуть меня в это? Хотя ладно, потом разберемся. – И кто же мы тогда?

– Мы деловые люди, занимающиеся серьезным делом.

– Серьезным делом? Местные в подобных делах ничего не смыслят, Карл.

– Хочешь сказать, что тут сплошь легковерные простачки? Да-да, мы-то знаем, ведь мы тоже местные, – он сплюнул, – как в тот раз, когда папа купил «кадиллак». Народ тогда разволновался. – Карл криво улыбнулся. – Благодаря этому проекту цены на землю здесь взлетят до небес, Рой. А когда вложимся в отель, перейдем ко второму этапу. Горнолыжный склон, дачи и апартаменты. Вот где настоящая прибыль. Поэтому с какой стати нам продавать дешево, если мы знаем, что вскоре цены тут до небес взлетят? Мы сами об этом и позаботимся. Рой, мы никого не обманываем – просто вовсе не обязательно болтать, что братья Опгард первые миллионы прикарманили. Так что, – он посмотрел на меня, – нужны тебе деньги на заправку или нет?

Я задумался.

– Я пойду отолью, а ты решай пока, – сказал Карл.

Он развернулся и двинулся к валуну на вершине горы – видать, думал, что с другой стороны его ветер не достанет.

Значит, Карл считает, что за время, которое ему нужно, чтобы отлить, я должен решить, хочу ли продать имущество, находившееся в собственности нашей семьи на протяжении четырех поколений? По цене, которая при других обстоятельствах считалась бы грабительской. Чего тут думать-то? Класть я хотел на поколения, по крайней мере на моих предков-то уж точно. Эта земля не плодородная и никакой ценности не имеет – ни фактической, ни еще какой, разве что тут вдруг найдут месторождения каких-нибудь редких металлов. И если Карл прав и миллионы, которые мы можем получить, – это только верхушка кулича, который со временем укусят все наши деревенские, то мне в самый раз. Двадцать миллионов. Десять мне. За десять миллионов шикарную заправку можно отхватить. Высшего уровня, в отличном месте и без долгов. С полностью автоматизированной мойкой. И отдельной зоной для кафе.

– Рой?

Я обернулся. Из-за ветра я не слышал, как сзади подошла Шеннон. Она смотрела на меня.

– Она, похоже, заболела, – сказала Шеннон.

На секунду я решил было, что она о себе говорит: такой она казалась замерзшей и нахохлившейся, большие карие глаза выглядывали из-под старой вязаной шапки – эту шапку я еще мальчишкой носил. Но потом я заметил, что она держит что-то в руке. Она подошла поближе.

На ладони у нее лежала маленькая птичка. Черная шапочка на белой голове, светло-коричневое горлышко. Оперение неяркое, значит, скорее всего, самец. И похоже, не жилец.

– Хрустан, – сказал я. – Ты на гнездо наступила?

– На гнездо? Нет!

– Я спросил потому, что, когда кто-то подходит к гнезду, он не улетает. Он позволяет на себя наступить, но с яиц не поднимается.

– Он?

– Да, на яйцах сидит самец, и он же птенцов выкармливает, – я погладил птицу пальцем по груди и почувствовал быстрое сердцебиение, – притворяется мертвым. Отвлекает внимание от яиц.

Шеннон огляделась:

– Где они? И где самка?

– Самка мутит с другим самцом.

– Мутит?

– Спаривается. Занимается сексом.

– А-а… – Она, похоже, заподозрила, что я над ней подшучиваю.

– Это называется «полиандрия», – сказал я. А так как она мне, похоже, по-прежнему не верила, добавил: – Редко, но встречается.

– Самец, жертвующий собой ради детей, поддерживающий семью, когда мать неверна ему, – она погладила птичку пальцем, – и правда редко.

– Вообще-то, полиандрия не это означает, – сказал я, – это…

– …форма супружества, позволяющая одной женщине иметь нескольких мужей, – договорила она за меня.

– А-а, – протянул я.

– Да. Встречается в разных странах, но особенно распространена в Индии и на Тибете.

– Надо же. А… – Я чуть не спросил, откуда она об этом знает, но передумал и вместо этого поинтересовался: – А зачем им это?

– Обычно братья женятся на одной женщине, чтобы не делить фамильную усадьбу.

– Этого я не знал.

Она чуть склонила голову:

– Ты, наверное, о птицах знаешь больше, чем о людях?

Я не ответил. Тогда она рассмеялась и подбросила птицу высоко в воздух. Хрустан расправил крылья и полетел прочь. Мы провожали его взглядом, пока я краем глаза не заметил какое-то движение внизу, на земле, и решил сперва, что это змея. Я обернулся и увидел, как по камням к нам ползет темная извилистая полоска. Подняв глаза, я увидел на вершине Карла – он напоминал статую Христа в Рио, только писающую. Я отступил и кашлянул, а Шеннон, увидев ручеек мочи, последовала моему примеру. Ручеек зажурчал дальше вниз, к деревне.

– Если мы продадим эту землю за двадцать миллионов крон – что скажешь? – спросил я.

– Кажется, это много. Как думаешь, где его гнездо?

– Это два с половиной миллиона американских долларов. Мы тут построим дом на двести кроватей.

Она улыбнулась, развернулась и пошла по тропинке, по которой мы пришли сюда.

– Это много. Но хрустан построился тут первым.


Я уже собирался ложиться спать, когда вырубился свет.

Я как раз сидел на кухне и изучал последние бухгалтерские отчеты. Подсчитывал, как будущий возможный доход может повлиять на цену, которую компания запросит за заправку. Я пришел к выводу, что десять миллионов мне хватит не только на десятилетнюю франшизу, но и на землю с постройками. И я стану настоящим владельцем.

Я поднялся и взглянул в окно. В деревне тоже ни единого огонька. Отлично, значит, это не у нас проблемы. Я сделал два шага до двери в гостиную, открыл ее и заглянул внутрь, в кромешную темноту.

– Эй, привет, – позвал я.

– Привет, – хором ответили Карл и Шеннон.

Я добрел до маминого кресла-качалки. И сел. Полозья скрипнули. Шеннон хихикнула. Они с Карлом чуток выпили.

– Простите, – сказал я, – это не у нас. Это… это у них.

– Ерунда, – откликнулась Шеннон, – когда я была маленькой, у нас то и дело свет отключался.

– Барбадос – бедная страна? – проговорил я в темноту.

– Нет, – ответила Шеннон, – это один из богатейших Карибских островов, – но там, где я выросла, многие занимались… хм, cable hooking – как это по-норвежски?

– По-моему, у нас и слова-то такого нет, – сказал Карл.

– Когда подключаются к основному кабелю и воруют электричество. От этого ток временами исчезал. Я привыкла. Просто живешь и знаешь, что все в любой момент может исчезнуть.

Мне отчего-то почудилось, что говорит она не только про электричество. Возможно, еще и про дом с семьей? Гнездо хрустана она все-таки нашла, а найдя, воткнула рядом палочку, чтобы мы нечаянно на него не наступили.

– Расскажи, – попросил я.

На несколько секунд в темноте повисла гробовая тишина.

Затем Шеннон рассмеялась – тихо, вроде как извиняясь:

– Давай лучше ты расскажешь, Рой?

Чудно́, но хотя в словах она никогда не ошибалась и предложения тоже строила правильно, акцент не позволял забыть, что она не отсюда. А может, это потому, что сегодня она приготовила какое-то карибское блюдо – мофонго, что ли.

– Да, пускай Рой расскажет, – согласился Карл, – он в темноте отлично рассказывает. Когда мне в детстве не спалось, он непременно мне что-нибудь рассказывал.

«Когда тебе не спалось, потому что ты плакал, – подумал я. – Когда я спускался вниз, ложился к тебе в кровать, обхватывал тебя руками, кожа у тебя еще была такой горячей, и я говорил: не думай об этом, вот я тебе сейчас расскажу кое-что, и ты уснешь». И едва я подумал об этом, как до меня дошло, что не в акценте дело и не в мофонго. Дело в самом ее присутствии здесь, в темноте, рядом со мной и с Карлом. В нашем темном доме, который принадлежал мне и ему – и никому больше.

4

Карл уже стоял на пороге, готовый приветствовать гостей. Мы слышали, как поднимаются к Козьему повороту первые машины. Сбрасывают ход. И еще. Шеннон держала чашу с пуншем и, когда я подлил туда спирта, вопросительно взглянула на меня.

– Спирт им больше по вкусу, чем фрукты, – объяснил я и посмотрел в окно.

Возле дома остановился «пассат», и из пятиместной машины вылезли шестеро. Все как обычно: они все вместе набиваются в машину, а за руль сажают женщин. Не знаю, почему мужики считают, будто имеют право напиться, и почему женщины подписываются их развозить, впрочем женщин никто не спрашивает, просто так уж оно повелось. Мужики, неженатые или те, чьи жены остались присматривать за детьми, кидали жребий – вспоминали игру «камень-ножницы-бумага». Когда мы с Карлом были маленькими, многие садились за руль пьяными. Но теперь больше никто пьяным не водит. Жен они по-прежнему поколачивают, а вот пьяными – поди ж ты – за руль не садятся!

В гостиной висел плакат: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ. По-моему, странновато как-то: в Америке вроде праздник устраивают друзья и родственники, а не тот, кто вернулся домой. Но Шеннон лишь посмеялась и сказала, что если никто больше этого не сделал, значит придется самим подсуетиться.

– Давай я начну разносить пунш, – предложила Шеннон.

Я как раз наполнял бокалы смесью самогонки с фруктовым коктейлем. Шеннон оделась так же, как в день приезда, – черный свитер с высокой горловиной и черные брюки. То есть одежда была уже другая, но очень похожая. В тряпках я не спец, но у меня было такое чувство, что одевается она дорого, хоть и неброско.

– Спасибо, но я и сам могу разнести, – сказал я.

– Нет. – И эта пигалица оттолкнула меня в сторону. – Твое дело – беседовать со старыми друзьями, а я буду разливать пунш и постепенно знакомиться со всеми.

– Ладно, – согласился я. Объяснять, что это друзья Карла, а не мои, я не стал.

Впрочем, смотреть было приятно: все они обнимали Карла, хлопали его по спине, словно в горле у него что-то застряло, ухмылялись и выдавали какую-нибудь по-дружески грубоватую фразу, которую они придумали по дороге сюда. Взбудораженные, слегка смущенные и готовые выпить.

Мне они жали руку.

Мы с братом много в чем не похожи, но это различие, наверное, самое заметное. Карла деревенские пятнадцать лет не видали, а со мной каждый божий день на заправке виделись все эти годы. Теперь, когда я стоял и смотрел, как он тает от дружеского тепла и заботы – я же вечно был этим обделен, – завидовал ли я ему? Хм. Каждому из нас охота, чтоб его любили. Но готов ли я поменяться? Соглашусь ли я подпустить к себе людей так близко, как Карл? Ему это, судя по всему, ничего не стоит. Мне же обошлось дорого.

– Привет, Рой. Нечасто тебя с пивом увидишь.

Мари Ос. Выглядела она неплохо. Мари всегда хорошо выглядит, даже когда при ней коляска, в которой орут близнецы с коликами. И я знаю, что пара теток у нас в деревне от этого прямо из себя выходят: они-то надеялись, что Мисс Безупречность спустится с небес и примкнет к простым смертным. Девчонка, которой досталось все. Родилась в богатой семье, от природы сообразительная, поэтому и училась лучше других, носит фамилию Ос, благодаря которой ее особенно уважали, но мало этого: Господь ее еще и внешностью не обделил. От матери Мари Ос унаследовала смугловатый румянец и женственную фигуру, а от отца – светлые волосы и холодные голубые глаза, глаза волчицы. Возможно, из-за этих глаз, острого язычка и чуть высокомерной холодности парни держались от нее дальше, чем можно было ожидать.

– Мы так редко с тобой видимся – прямо удивительно, – сказала Мари. – Как у тебя вообще дела-то?

«Вообще» означает, что обычного «у меня все хорошо» ей недостаточно, Мари на меня не наплевать, и она хочет услышать все начистоту. И похоже, она интересовалась совершенно искренне. В глубине души Мари добрая и отзывчивая. Просто со стороны кажется, будто она смотрит на тебя слегка сверху вниз. Может, это, конечно, оттого, что росту в ней метр восемьдесят, однако помню, как однажды мы втроем возвращались с танцев – я за рулем, Карл в дымину пьяный, а Мари злая как черт, – и она тогда заявила: «Карл, я не могу встречаться с парнем, который тянет меня вниз, на один уровень с деревенскими, ясно тебе?»

Впрочем, если местный уровень ее и не устраивал, уезжать отсюда она, судя по всему, не хотела. В школе она училась даже лучше Карла, но, в отличие от него, никогда не горела жаждой уехать и чего-нибудь добиться. Может, потому, что у нее все и так уже было и оставалось лишь наслаждаться жизнью. Поэтому ей и здесь было неплохо. Возможно, именно поэтому она, распрощавшись с Карлом, быстренько поступила на факультет политологии – или, как наши деревенские говорили, болтологии – и вернулась с кольцом на пальце, притащив с собой Дана Кране. Он тут устроился редактором в местную газету от Рабочей партии, а вот она, похоже, до сих пор писала диплом, а закончить что-то никак не могла.

– У меня все хорошо, – сказал я. – Ты одна приехала?

– Дан с мальчишками остался.

Я кивнул. Думаю, живущие по соседству бабушка с дедушкой наверняка с радостью посидели бы с внуками, однако Дан сам отказался ехать. Он заезжал к нам на заправку – подкачать колеса своего вызывающе дорогого велосипеда, на котором собирался проехать велогонку «Биркен», и я прекрасно помню его бесстрастное лицо – он делал вид, будто не знает, кто я такой, однако от него едва искры не летели, а все из-за того, что в ДНК у меня много общего с чуваком, который трахал его жену до того, как он сам получил на нее права. Нет, Дан вряд ли рвался праздновать возвращение блудного сына нашей деревни и бывшего парня своей жены.

– Вы с Шеннон уже познакомились? – спросил я.

– Нет. – Мари огляделась. Народу в гостиной уже набилось столько, что не протолкнуться, хотя мебель мы сдвинули в стороны. – Но Карл падок на внешность, а значит, я ее вряд ли прогляжу. – По тону Мари сразу становилось ясно, что именно она думает о разговорах про внешность.

На выпускном в школе Мари должна была выступать с речью от лица выпускников, и директриса имела неосторожность охарактеризовать Мари как «не только умницу, но и потрясающую красавицу». Свою речь Мари начала так: «Благодарю вас. Я хотела бы самым лучшим образом отозваться о поддержке, которую вы оказывали нам последние три года, но не знаю, какие слова подобрать, поэтому лучше скажу, что вам очень повезло с внешностью». В зале послышались смешки, но слабые, с сарказмом она переборщила, и никто так и не понял, комплимент это или как.

– Ты, должно быть, Мари.

Мари посмотрела направо-налево и лишь потом вниз. Там, на три головы ниже, она увидела бледное лицо Шеннон и ее белоснежную улыбку.

– Пунша?

Мари вздернула одну бровь – видать, думала, что Шеннон вызывает ее на боксерский поединок, но потом Шеннон подняла поднос повыше.

– Спасибо, – поблагодарила Мари, – но нет.

– О нет! Ты проиграла в «камень-ножницы-бумага»?

Мари растерянно смотрела на нее.

Я кашлянул:

– Я рассказал Шеннон про местный обычай, когда решают, кому за руль садиться…

– А, вон оно как, – Мари натянуто улыбнулась, – нет, мы с мужем не пьем.

– Ясно, – сказала Шеннон. – Потому, что вы завязавшие алкоголики, или потому, что это для здоровья вредно?

Лицо у Мари вытянулось.

– Мы не алкоголики, но от алкоголя ежегодно гибнет больше народа, чем от всех войн, убийств и наркотиков, вместе взятых.

– Что ж, спасибо, – заулыбалась Шеннон, – что избавляете нас от войн, убийств и наркотиков.

– Я просто хочу сказать, что спиртное употреблять не следует, – пробормотала Мари.

– Наверняка ты права, – согласилась Шеннон, – но благодаря ему те, кто сегодня приехал к нам, хоть разговорились толком. Ты на машине?

– Разумеется. Там, откуда ты родом, женщины не водят машину?

– Водят, но ездят по левой стороне.

Мари неуверенно посмотрела на меня, будто спрашивая, нет ли тут подвоха.

Я опять кашлянул:

– В Барбадосе правостороннее движение.

Шеннон громко рассмеялась, а Мари снисходительно улыбнулась, как будто услышала неуклюжую детскую шутку.

– Ты, наверное, много времени и сил потратила, чтобы выучить язык своего мужа, Шеннон. Вы с ним не обсуждали: может, лучше ему было твой выучить?

– Хороший вопрос, Мари, но на Барбадосе говорят по-английски. А мне, естественно, хочется понимать, о чем вы тут шепчетесь за моей спиной. – Шеннон опять засмеялась.

Что вы, женщины, хотите сказать, когда говорите, до меня иногда не доходит, но сейчас я понимал: передо мной что-то вроде петушиных боев и мне лучше не влезать.

– К тому же норвежский мне нравится лучше английского. Английский – самый безнадежный язык в мире.

– То есть нравится больше английского, да?

– Идея латинского алфавита заключается в том, что графический символ передает определенный звук. Если, например, в норвежском, немецком, испанском, итальянском и других языках написать «а», то и читаться оно будет как «а». А вот в английском «а» может означать все, что угодно. Car, care, cat, call, ABC. Полная анархия. Эфраим Чемберс еще в восемнадцатом веке считал, что ни в одном языке нет настолько нелогичной орфографии, как в английском. А я, когда еще ни слова не знала по-норвежски, читала вслух Сигрид Унсет, и Карл все понимал! – Шеннон рассмеялась и посмотрела на меня. – Это норвежский следовало бы сделать языком международного общения, а не английский!

– Хм, – откликнулась Мари, – но если для тебя равноправие не пустой звук, зря ты Сигрид Унсет читаешь. Она – реакционная антифеминистка.

– О, а у меня сложилось впечатление, что Унсет – феминистка второй волны, как Эрика Лонг, но опередившая свое время. Спасибо за совет, но я стараюсь читать и тех авторов, с чьим пунктом зрения я не согласна.

– Точкой зрения, – снова поправила ее Мари. – На язык и литературу у тебя немало времени уходит – это я прекрасно понимаю, Шеннон. Тебе, наверное, лучше будет пообщаться с Ритой Виллумсен и нашим доктором Стэнли Спиндом.

– Лучше? Лучше, чем что?..

Мари ненатурально улыбнулась:

– Или, возможно, твой норвежский еще где-нибудь пригодится – например, работу найдешь. Вольешься в местное общество?

– К счастью, работу искать мне не понадобится.

– Да, пожалуй, ты права, – согласилась Мари, и я понял, что она опять готовится напасть. В ее взгляде читалось высокомерие и презрение – все то, что она так хорошо скрывала от односельчан. – У тебя же есть… муж.

Я посмотрел на Шеннон. Пока мы тут стояли, кто-то взял несколько бокалов у нее с подноса, и сейчас она переставляла оставшиеся, чтобы поднос не перевернулся.

– Мне не понадобится искать работу, потому что она у меня уже есть. Я могу работать дома.

Мари сперва удивилась, но потом удивление сменилось разочарованием.

– И что это за работа?

– Я рисую.

Мари снова просияла.

– Рисуешь! – повторила она с напускным воодушевлением, словно, если уж тебе настолько не повезло с профессией, тебя необходимо поддержать. – Ты художница, – с сочувствием в голосе заключила она.

– Не уверена. Возможно, в хорошие дни – да. А ты чем занимаешься, Мари?

Мари на секунду растерялась:

– Я политолог.

– Потрясающе! А здесь, в Усе, это востребованная профессия?

Мари улыбалась так, как улыбаются, когда что-то болит:

– Прямо сейчас я мама. У меня близнецы.

Шеннон недоверчиво ахнула:

– Неужели правда?!

– Да, я не вр…

– А фотографии?! Есть у тебя фотографии?

Мари искоса, сверху вниз взглянула на Шеннон. И замешкалась. Возможно, ее волчий взгляд оценивал, стоит ли отказать. Крошечная, похожая на птенца одноглазая женщина – насколько она опасна? Мари вытащила телефон, нажала пару кнопок и протянула его Шеннон, а та издала восхищенное «о-о-о» и всучила мне поднос с бокалами, чтобы взять телефон поудобнее и лучше разглядеть близнецов.

– А скажи, Мари, что надо сделать, чтобы родить вот таких?

Не знаю, искренне ли говорила Шеннон, но если и нет, то сыграла она первоклассно. По крайней мере достаточно хорошо, чтобы Мари Ос пошла на перемирие.

– А еще есть? – спросила Шеннон. – Можно полистать?

– Э-хм, да, пожалуйста.

– Обойдешь гостей, Рой? – попросила Шеннон, не сводя глаз с телефона.

Я обошел гостиную, проталкиваясь между гостями, но бокалы разбирали быстро, так что мне и беседовать ни с кем не пришлось.

Когда поднос опустел, я вернулся на кухню, где тоже топтался народ.

– Привет, Рой. Я у тебя там коробку со снюсом видел – возьму одну штучку, ладно?

Это был Эрик Нерелл. Зажав в руке бутылку пива, он привалился к холодильнику. Эрик тягал штангу, а его голова на толстой, накачанной шее была такой крошечной, что казалась каким-то шейным отростком, на котором торчал густой светлый ежик упругих, как спагетти, волос. Плечи плавно переходили в два, словно наполненных воздухом, бицепса. Эрик служил в парашютных войсках, а теперь владел единственным приличным заведением в деревне – «Свободное падение». В помещении, где раньше располагалась кофейня, он оборудовал бар с дискотекой и караоке, где по понедельникам играли в бинго, а по средам проводились викторины.

Вытащив из кармана коробочку «Берри», я протянул ее Эрику. Тот сунул пакетик под верхнюю губу.

– Просто интересно, какой у него вкус, – сказал он, – я американский снюс больше ни у кого не видел. Ты его где вообще берешь?

Я пожал плечами:

– Да много где. Если кто-то едет оттуда, прошу прихватить.

– Прикольная коробочка, – он вернул ее мне, – а сам ты в Штатах не бывал?

– Не-а.

– Я еще все хотел тебя спросить: почему ты кладешь снюс под нижнюю губу?

– The American way[19], – ответил я, – папа так делал. Он говорил, что под верхнюю губу снюс кладут только шведы, а каждому известно, что во время войны шведы в штаны наложили.

Эрик Нерелл засмеялся, отчего верхняя губа у него оттопырилась еще сильнее.

– Ну и телочку братец твой отхватил.

Я не ответил.

– И по-норвежски она так шпарит, что аж страшно.

– Ты что, разговаривал с ней?

– Спросил только, танцует ли она.

– Спросил, танцует ли она? С какой стати?

Эрик пожал плечами:

– Да она на балерину похожа. На такую фарфоровую – разве нет? И родом с Барбадоса. Калипсо, все дела… Как уж этот танец называется? Вспомнил – сока!

Видать, лицо у меня сделалось такое, что он заржал:

– Да ладно тебе, Рой, расслабься! Она не обиделась, сказала даже, что попозже нас научит. Ты видал, как соку танцуют? Сплошной секс!

– Ладно. – Я решил, что совет полезный. Надо и впрямь расслабиться.

Эрик отхлебнул пива и тихо рыгнул в кулак. Вот что брак с людьми творит.

– Не знаешь, сейчас камнепады в Хукене часто бывают?

– Без понятия, – ответил я, – а ты почему спрашиваешь?

– Тебе никто не сказал, что ли?

– О чем не сказал? – На меня дохнуло холодом, будто сквозь потемневшие оконные рамы в дом просочился ветер.

– Ленсман собирается запустить к стене дрона и рассмотреть получше. И если там все безопасно, то спустимся по веревке к обломкам. Пару лет назад я бы и глазом не моргнул, но сейчас Гру вот-вот родит, это наш первенец, так что я пас.

Нет, это не просто холодный сквозняк. Это ведро ледяной воды мне на голову. Обломки. «Кадиллак». Он там восемнадцать лет пролежал. Я покачал головой:

– Со стороны-то оно, может, все как надо, но я слыхал, там и камнепады случаются. Причем то и дело.

Эрик вроде посмотрел на меня – и вроде как задумчиво. Не знаю уж, о чем он там думал – о камнепадах или правду ли я говорю, а может, обо всем сразу. Он ведь слыхал, что случилось, когда из Хукена доставали тела мамы с папой. Тогда вниз спустились двое альпинистов из службы спасения в горах и положили тела на носилки – носилки ударялись о скалу, но выдержали, все обошлось. Несчастье случилось, когда они сами вверх полезли. Тот, кто полез первым, расшатал камень, он упал вниз и раздробил плечевой сустав второму – тому, кто страховал. Мы с Карлом стояли на Козьем повороте, за врачами из скорой помощи, спасателями и ленсманом, и лучше всего мне запомнились крики. Самого альпиниста я не видел, а крики его в чистом, тихом вечернем воздухе слышно было хорошо. Медленные, размеренные, даже словно бы тихие по сравнению с болью, они отскакивали, пружиня, от скал там, внизу, похожие на деловитое карканье воронов.

– Охренеть, это ж он речь говорит! – ахнул Эрик.

В гостиной послышался голос Карла, и народ потянулся туда. Я нашел себе местечко в дверях. Хотя Карл был на голову выше остальных, он все равно встал на стул.

– Дорогие, дорог