Book: Цикл 'Бенни Гриссел' и другие детективы. Компиляция. Романы 1-9



Цикл 'Бенни Гриссел' и другие детективы. Компиляция. Романы 1-9
Цикл 'Бенни Гриссел' и другие детективы. Компиляция. Романы 1-9
Цикл 'Бенни Гриссел' и другие детективы. Компиляция. Романы 1-9

Деон Мейер

Пик Дьявола

Часть первая

Кристина

1

За секунду до того, как священник откинул клапаны картонной коробки, весь мир будто замер, все очертания стали более ясными, четкими. На щеке у священника, крепкого мужчины среднего возраста, было ромбовидное родимое пятно; оно напоминало искривленную бледно-розовую слезинку. На худощавом лице застыло решительное выражение; редеющие волосы зачесаны назад, руки крупные, грубые, как у боксера. Всю стену за его спиной занимали книги — стеллаж напоминал мозаику, где один оттенок цвета переходит в другой. Лучи предзакатного солнца Свободного государства[1] падали на столешницу; Кристине показалось, что волшебный луч просвечивает ее коробку насквозь.

Она прижала вспотевшие ладони к прохладным голым коленям и пристально всмотрелась в лицо священника. Она готова была подметить малейшую перемену в выражении, но видела перед собой лишь спокойное, может быть, немного подавленное доброжелательное любопытство, относящееся к содержимому коробки. За секунду до того, как он откинул клапаны, она попыталась взглянуть на себя его глазами — оценить впечатление, которое она пыталась произвести. От магазинов в этом городке толку не было — пришлось обойтись тем, что у нее имелось. Длинные прямые светлые волосы аккуратно расчесаны; пестрая блузка без рукавов; может быть, священник все же находит блузку немного слишком облегающей? Когда она села, белая юбка задралась выше колен. Ноги у нее гладкие, красивой формы. Белые сандалии с маленькими золотыми пряжками. Ногти на ногах не накрашены; об этом она позаботилась особо. Всего одно кольцо — тонкое золотое колечко на правой руке. Макияж легкий, помада деликатно подчеркивает чувственность губ.

Ничто не выдает ее. Если не считать выражения глаз и голоса.

Священник откинул клапаны — один за другим, и Кристина непроизвольно сдвинулась на самый краешек сиденья и подалась вперед. Ей хотелось откинуться назад, но не сейчас. Надо дождаться его реакции.

Наконец он откинул последний клапан и открыл содержимое коробки.

— Liewe Genade! — воскликнул он на африкаансе. — Господи помилуй! — Священник смотрел на нее, как будто не видя; затем его внимание переключилось на содержимое коробки. Пошарив, он вытащил оттуда что-то наугад и поднес находку к свету. — Господи помилуй! — повторил он, разглядывая вещь на расстоянии вытянутой руки и ощупывая ее пальцами, словно проверяя, настоящая ли она.

Кристина сидела неподвижно. Она отлично понимала: его реакция все и решит. Сердце глухо стучало, она даже слышала его удары.

Священник положил находку на место и убрал руки. Клапаны так и остались открытыми. Он снова сел, глубоко вздохнул, как будто хотел взять себя в руки, и только после этого взглянул на нее. О чем он думает? О чем?

Священник сдвинул коробку в сторону, как будто не хотел, чтобы между ними была какая-то преграда.

— Я видел вас вчера. В церкви.

Кристина кивнула. Она действительно пошла вчера в церковь — хотела присмотреться к нему. Понять, раскусит ли он ее. Но вчера она так ничего и не поняла; зато она привлекла к себе всеобщее внимание — странная молодая женщина в церквушке маленького городка. Он проповедовал хорошо, пылко, страстно, но не так театрально и сухо, как священники в дни ее юности. Кристина вышла из церкви убежденная, что сделала правильный выбор. Но сейчас она уже не была так уверена в том, что обратилась по адресу… Ей показалось, что священник расстроился.

— Мне… — начала было она, с трудом подыскивая нужные слова.

Он подался к ней. Кристина прекрасно понимала: он ждет разъяснений — сложил руки на столешнице идеально ровно, как школьник-отличник. В строгой рубахе, расстегнутой у ворота, — голубой в тонкую красную полоску. Рукава закатаны. Когда луч солнца упал на стол, Кристина заметила, что руки у него волосатые. Из-за окон доносился обычный вечерний шум, какой можно услышать в маленьком городке. Громко переговаривались через всю улицу рабочие-сото,[2] в гараже пыхтел — дух-дух-дух — общинный трактор, верещали цикады, удары молота перемежались с яростным лаем собак.

— Мне нужно многое вам рассказать, — выговорила она, и голос у нее прозвучал тихо и жалобно.

Священник кивнул и раскинул руки в стороны, словно раскрывая объятия.

— Но я не знаю, с чего начать.

— Начните с начала, — негромко посоветовал он, и Кристина вздохнула с облегчением.

— С начала так с начала.

Она улыбнулась, откашлялась. Потом привычным движением отбросила назад длинную светлую прядь.

2

Для Тобелы Мпайипели все началось вечером в субботу на автозаправочной станции в Каткарте.

Рядом с ним сидел восьмилетний Пакамиле; мальчик устал, и ему было скучно. Они проделали долгий путь из Амерсфорта — провели целых семь скучных часов в машине. Когда они завернули на заправку, мальчик вздохнул:

— Еще шестьдесят километров?

— Всего шестьдесят километров, — утешил его Тобела. — Хочешь попить чего-нибудь холодненького?

— Нет, спасибо. — Пакамиле показал пол-литровую бутылку кока-колы, стоявшую у него в ногах. В бутылке еще что-то оставалось.

Тобела подъехал к бензоколонке и вылез из пикапа. Заправщика нигде не было видно. Тобела потянулся — крупный чернокожий мужчина в джинсах, красной рубашке и кроссовках. Он обошел машину, проверил, не разболтались ли крепления для мотоциклов в кузове — маленького КХ-65 Пакамиле и его большого БМВ. Все выходные они учились ездить по пересеченной местности — они записались на курсы мотокросса и гоняли по песку и гравию, по воде, по холмистой местности, по колдобинам, оврагам и равнинам. Тобела видел, как с каждым часом растет уверенность мальчика в себе. Его воодушевление было заразительным; Тобела чувствовал радость при каждом крике Пакамиле:

— Смотри, Тобела, как я умею!

Его сын…

Куда же подевались заправщики?

У бензоколонок стояла еще одна машина, белый «фольксваген-поло». Мотор работал вхолостую, и в машине никого не было. Странно.

— Эй, есть кто-нибудь? — крикнул Тобела и краем глаза уловил в здании станции какое-то шевеление. Наконец-то идут!

Он повернулся, чтобы отвинтить крышку бензобака, и посмотрел на запад, куда уходило солнце… Скоро стемнеет. Тогда-то он и услышал первый выстрел, прозвучавший в вечерней тишине особенно гулко. Тобела инстинктивно упал на четвереньки.

— Пакамиле! — закричал он. — Ложись!

Но его последние слова заглушили новые выстрелы: второй и третий. Тобела увидел, как из двери выходят двое — оба с пистолетами. Один из них нес белый целлофановый пакет. Глаза у обоих были дикие. Они увидели его и выстрелили. Пули щелкали по колонке, по борту пикапа.

Он гортанно зарычал, вскочил на ноги, распахнул дверцу пикапа и нырнул внутрь, пытаясь своим телом прикрыть мальчика от пуль. Он чувствовал, как сынишка дрожит мелкой дрожью.

— Все хорошо, — сказал Тобела.

Вокруг свистели пули. Потом он услышал, как хлопнула дверца машины, другая… Визг шин. Поднял голову — «поло» выруливал к шоссе. Еще один выстрел вдребезги расколотил стеклянную витрину; осколки дождем обрушились на пикап. Потом «фольксваген» понесся по шоссе; мотор ревел неправдоподобно громко.

— Все хорошо, все хорошо, — повторил Тобела и тут понял, что рука у него мокрая. Пакамиле перестал дрожать; мальчик был весь в крови. — Нет, господи, нет! — закричал Тобела.

Вот когда все началось для Тобелы Мпайипели.


Он сидел в комнате мальчика, у него на кровати. Кроме документа, который он вертел в руках, у него больше ничего не осталось.

В доме было тихо, как в могиле, — впервые на его памяти. Два года назад, в разгар лета, они с Пакамиле распахнули дверь, оглядели пустые комнаты — пол покрывал толстый слой пыли. Кое-где с потолка свисали оборванные провода; дверцы кухонных шкафчиков были сломаны или просто приоткрыты. И все же дом им сразу понравился: из окон была видна река Ката-Ривер и зеленые поля. Пакамиле носился по дому, оставляя в пыли свои следы.

— Здесь будет моя комната, Тобела! — закричал он с другого конца коридора. Потом он распахнул дверь в большую спальню и восхищенно присвистнул. До тех пор они жили в тесном четырехкомнатном домике в Кейп-Флэтс.

Первую ночь они провели на большой веранде. Сначала они наблюдали за тем, как солнце исчезает за грозовыми тучами и двор накрывают сумерки; тени, отбрасываемые большими деревьями, постепенно сливались с темнотой, а на небесном своде, как по волшебству, открываются серебристые глаза звезд. Тобела и мальчик сидели прижавшись друг к другу, спиной к стене.

— Какое чудесное место, Тобела! — прошептал Пакамиле, и Тобела испытал огромное облегчение: прошел всего месяц с тех пор, как умерла мать мальчика, и он не знал, как ребенок приспособится к новой обстановке.

Они обсуждали, как обзаведутся хозяйством — купят одну или две молочные коровы, нескольких кур («И собаку, Тобела, пожалуйста, большую старую собаку!»). За домом разобьют огород. У берега посадят грядку люцерны. Они мечтали долго; наконец голова Пакамиле упала ему на плечо. Тобела осторожно уложил мальчика на матрас на полу. Потом поцеловал его в лоб и прошептал:

— Спокойной ночи, сынок!

Пакамиле не был его родным сыном. Но сын женщины, которую он любил, стал ему ближе родного. Он полюбил мальчика, как будто тот был его собственной плотью и кровью. За несколько месяцев до того, как они переехали на ферму, Тобела затеял долгий процесс официального усыновления — он писал письма, заполнял анкеты и подвергался многочисленным опросам. Никуда не спешившие бюрократы, которые к тому же работали по совершенно необъяснимому расписанию, должны были решить, годится ли он на роль родителя, хотя любому с первого взгляда было понятно: между ним и мальчиком установилась нерушимая связь. Но наконец, спустя четырнадцать месяцев, прибыли подписанные и скрепленные печатью документы; в них неуклюжим языком официальных документов подтверждалось его право считаться отцом Пакамиле.

А сейчас у него ничего не осталось, кроме этих страниц желтовато-белой бумаги. Кроме бумаг да еще холмика свежевскопанной земли под перечными деревьями у реки. И слов священника, призванных его утешить: «Бог дал, Бог и взял…»

Господи, как же ему недоставало мальчика!

Тобела никак не мог смириться с тем, что больше не услышит его заразительного смеха. Или быстрых шагов по коридору. Пакамиле никогда не ходил медленно, всегда бегал, как если бы жизнь была слишком коротка для того, чтобы просто ходить. Тобела тосковал по голосу мальчика, звавшего его по имени от самого входа; в голосе всегда звенело волнение от какого-то нового открытия. Невозможно смириться с тем, что Пакамиле больше никогда не обхватит его своими ручонками. Вот что доставляло самые страшные мучения — воспоминания об их нерушимой связи, безусловной любви.

А виноват во всем был только он!

Днем и ночью Тобела заново переживал события на автозаправочной станции; он терзался и грыз себя, изводил упреками. Он должен был сразу, увидев машину с работающим вхолостую мотором, догадаться о том, что творится что-то неладное! Он должен был среагировать быстрее, когда услышал первый выстрел. Надо было сразу прикрыть собой ребенка. Он должен был стать щитом, принять пулю на себя. Он должен был… Он сам во всем виноват.

Боль утраты словно пригибала его к земле. Ноша была невыносимой. Что же ему делать? Как он теперь будет жить? Он не мог даже представить себе завтрашний день; он не видел ни смысла, ни цели в жизни. В гостиной звонил телефон, но ему не хотелось вставать — хотелось побыть здесь, среди вещей Пакамиле.

Он двигался вяло, придавленный грузом вины. Плакать он почему-то не мог. Почему? Телефон продолжал звонить. Почему горе не прорывается наружу?

Он сам не помнил, как взял в руки трубку, и чей-то голос спросил:

— Мистер Мпайипели?

И он ответил:

— Да.

— Мы взяли их, мистер Мпайипели. Они арестованы. Приезжайте на опознание.

Позже он отпер сейф и аккуратно положил документ на самую верхнюю полку. Потом вынул из сейфа весь свой арсенал: духовое ружье Пакамиле, свой дробовик 22-го калибра и охотничье ружье. Вышел в кухню.

Методично и сосредоточенно протирая ствол, он постепенно понял, что чувство вины и боль утраты — не единственные владевшие им чувства.


— Интересно, верил ли он в Бога, — сказала Кристина.

Теперь все внимание священника было поглощено ею. Больше он не косился на коробку.

— Я-то не верю. — Странно, удивилась Кристина; она ведь не собиралась говорить о себе. — Может быть, он и не ходил в церковь, но, наверное, все-таки был верующим. Думаю, он не понимал, почему Господь сначала дал ему, а потом отнял жену и ребенка… Может быть, ему казалось, что Бог так его наказывает за что-то. Интересно, почему так происходит? Вот я, например, так и не смогла понять, за что наказывают меня.

— Вы не можете понять, потому что не верите? — спросил священник.

Кристина пожала плечами:

— Наверное. Правда странно? Как будто вина всегда живет внутри нас. Иногда я думаю: нас наказывают за то, что нам еще только предстоит совершить — потом, в будущем. Потому что мои грехи проявились позже, после того как я была наказана.

Священник покачал головой и вздохнул, словно собирался возразить. Но Кристине не хотелось, чтобы ее перебивали; она не хотела нарушать ритм рассказа.


Они были недосягаемы. За зеркальным стеклом стояло восемь человек, но Тобела видел только тех двоих. Его жгла ненависть. Они были молоды и совершенно не раскаивались; стояли, презрительно усмехаясь — «Подумаешь, ну и что?» — и вызывающе глазели в сторону стекла. Некоторое время Тобела обдумывал такую возможность: сказать, что он никого не узнал, а потом подкараулить их у выхода из полицейского участка с охотничьим ружьем… Но он был не готов, не успел изучить все выходы из здания и окружающие улицы. Он поднял палец, как ствол пистолета, и сказал старшему инспектору:

— Вон они, номер три и номер пять.

Он не узнал собственного голоса, как будто слова произнес какой-то незнакомец.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, — ответил Тобела.

— Три и пять?

— Три и пять.

— Мы так и думали.

Его попросили подписать протокол. Больше он ничего не мог сделать. Тобела подошел к своему пикапу, отпер дверцу и сел за руль, помня о ружье за сиденьем и о двух мерзавцах, которые спрятаны в полицейском участке. Интересно, что сказал бы старший инспектор, если бы Тобела попросил его на несколько секунд оставить его с преступниками наедине? Ему хотелось вонзить им в сердце длинный нож. Некоторое время он задумчиво рассматривал вход в полицейский участок, а потом повернул ключ зажигания и медленно уехал прочь.



3

Прокурором была женщина-коса;[3] у нее в кабинете было много бледно-желтых папок с делами. Они лежали повсюду. Стол был завален ими; кипы папок валялись еще на двух столах и на полу, и им с трудом удалось пробраться к стульям и сесть. Женщина-прокурор смотрела мрачновато и чуть рассеянно, как будто ее внимание делилось между всеми бесчисленными документами, как будто ей было тяжеловато нести груз ответственности.

Она объяснила Тобеле: на суде она будет выступать обвинителем. Ей необходимо подготовить его, главного свидетеля обвинения. Они вместе сумеют убедить судью в том, что обвиняемые виновны.

Это будет просто, сказал Тобела.

Это никогда не бывает просто, возразила прокурор и кончиками большого и указательного пальцев поправила на носу очки в золотой оправе, как если бы они ей жали. Она подробно расспросила Тобелу о дне гибели Пакамиле; она помногу раз задавала ему одни и те же вопросы — до тех пор, пока не уяснила себе картину случившегося. Когда они закончили, Тобела спросил, какое наказание назначит им судья.

— Если их признают виновными!

— Когда их признают виновными, — уверенно ответил он.

Прокурор поправила очки и ответила, что подобные вещи невозможно предсказать. Один из обвиняемых, по фамилии Коса, уже сидел в тюрьме. А вот для второго, Рампеле, это первая судимость. И еще он, Тобела, не должен забывать, что обвиняемые вовсе не имели намерения убивать ребенка.

— Что значит — «не имели намерения»?

— Они заявят, что никакого ребенка не видели. Они видели только вас.

— Какой им дадут срок?

— Десять лет, может, пятнадцать. Наверняка не скажу.

Он долго сидел и молча смотрел на нее.

— Такова система, — сказала женщина, как бы оправдываясь и пожимая плечами.


За день до начала судебного процесса он приехал на своем пикапе в Умтату, потому что ему нужно было купить пару галстуков, куртку и черные туфли.

Он стоял в новой одежде перед большим зеркалом.

— Круто, очень круто! — похвалил продавец, но Тобела не узнал себя в зеркале — лицо было незнакомым, а щеки и подбородок — он не брился со дня гибели мальчика — поросли густой седой бородой. Он выглядел безобидным и мудрым, как отшельник.

Глаза завораживали его. Неужели это его глаза? Они не отражали света, как если бы были внутри пустыми и мертвыми.

Всю вторую половину дня он неподвижно лежал на своей кровати в отеле, закинув руки за голову, и предавался воспоминаниям.

Пакамиле в сарае за домом в первый раз доит корову — пальцы его напряжены, он слишком спешит, дергает за соски. Огорчается, что молоко никак не выходит… Но вот наконец на пол под углом падает первая струйка молока, и мальчик торжествующе кричит: «Тобела! Смотри!»

Маленькая фигурка в школьной форме, которая ждет его каждый день, — носки спущены, рубашка вылезла из брюк, непропорционально большой рюкзак за плечами… Радость в глазах всякий раз, когда он видит подъезжающий пикап. Если Тобела приезжал за ним на мотоцикле, Пакамиле сначала оглядывался по сторонам — он хотел убедиться, что мотоцикл видят его друзья. Только он ездит домой на таком классном байке!

Иногда у него ночевали друзья; четыре, пять, шесть мальчишек таскались по двору хвостом за Пакамиле.

— Все эти овощи посадили мы с папой! Смотрите, папа сам посадил люцерну!

Вечер пятницы… Для детей в гостиной расстелены надувные матрасы. Дом ходит ходуном… Тогда дом был полон… Полон.

Пустота давила на Тобелу. Как тихо! Какой разительный контраст по сравнению с тем, что было при Пакамиле! В душе Тобелы зрел вопрос: что дальше? Он пытался уйти от ответа, но полностью заглушить вопрос не удавалось. Тобела долго размышлял о том, как будет жить дальше, но пока понимал лишь одно: Мириам и Пакамиле были смыслом его жизни. А теперь у него ничего не осталось.

Он встал только раз — в туалет и попить воды. Потом снова лег. Под окном шипел и плевался старый кондиционер. Тобела уставился в потолок. Скорее бы прошла ночь! Завтра суд.


Обвиняемые, Коса и Рампеле, сидели рядом и нагло смотрели ему в глаза. За ними стоял адвокат, высокий, атлетически сложенный индус в черном костюме и лиловом галстуке. Пожалуй, он выглядел излишне пестро.

— Мистер Мпайипели, судя по вашим словам, вы фермер.

Тобела промолчал, потому что не услышал в словах адвоката вопроса.

— Это так? — Голос у индуса был мягкий, вкрадчивый, негромкий — как будто он беседовал со старым приятелем.

— Да, так.

— Но ведь это не совсем верно?

— Не понимаю, что…

— Мистер Мпайипели, сколько времени вы пробыли так называемым фермером?

— Два года.

— А чем вы занимались до того, как переключились на сельское хозяйство?

Женщина-прокурор вскочила и поправила очки на носу.

— Протестую, ваша честь! Профессия мистера Мпайипели не имеет никакого отношения к делу.

— Ваша честь, биография свидетеля имеет отношение не только к достоверности его показаний, но также и объясняет его поведение на автозаправочной станции. У защиты есть серьезные сомнения в версии событий, изложенной мистером Мпайипели.

— Продолжайте, — кивнул судья, белый мужчина среднего возраста, с двойным подбородком и румяным лицом. — Отвечайте на вопрос, мистер Мпайипели.

— Чем вы занимались до того, как переключились на сельское хозяйство? — повторил адвокат.

— Был разнорабочим в фирме, торгующей мотоциклами.

— Сколько времени?

— Два года.

— А до того?

Сердце у него забилось чаще. Тобела понимал, что не должен медлить с ответом и проявлять неуверенность.

— До того я служил телохранителем.

— Телохранителем, значит.

— Да.

— Давайте еще ненадолго углубимся в историю, мистер Мпайипели, а потом вернемся к вашему ответу. Чем вы занимались до того, как вы, по вашим словам, служили телохранителем?

Где, интересно, он раздобыл сведения?

— Я был солдатом.

— Солдатом?

Тобела не ответил. В костюме и при галстуке было жарко. По спине стекали струйки пота.

Индус порылся в лежащих перед ним документах и вытащил из кипы бумаг несколько листков. Подошел к прокурору и протянул один ей. То же самое он повторил с судьей, а еще один листок положил перед Тобелой.

— Мистер Мпайипели, по моему мнению, вы, как бы это помягче выразиться, немного лукавите.

— Возражаю, ваша честь! Защита запугивает свидетеля, и вопросы не имеют отношения к делу!

Прокурор прочла документ, и ей стало не по себе. В ее голосе послышались визгливые нотки.

— Протест отклонен. Продолжайте!

— Мистер Мпайипели, мы с вами можем целый день жонглировать словами, но я слишком уважаю суд и не допущу ничего подобного. Позвольте мне вам помочь. Вот здесь у меня газетная вырезка, — адвокат помахал в воздухе документом, — в которой говорится, цитирую: «Мпайипели состоял в «Копье нации»,[4] получил спецподготовку в бывшем СССР и бывшей Восточной Германии, до недавнего времени был связан с наркосиндикатом в Кейп-Флэтс…» Конец цитаты. Речь в статье идет о некоем Тобеле Мпайипели, которого два года назад разыскивали власти в связи со внезапным… снова цитирую: «подозрительным исчезновением важного осведомителя».

Прокурор вскочила, но перед тем метнула на Тобелу испепеляющий взгляд, как будто он ее предал.

— Ваша честь, я протестую! Свидетель не является обвиняемым…

— Мистер Сингх, объясните суду, куда вы клоните?

— Сейчас, ваша честь. Я прошу всего лишь несколько секунд вашего драгоценного времени.

— Продолжайте.

— Мистер Мпайипели, речь в статье идет о вас?

— Да.

— Извините, я вас не слышу!

— Да!

— Мистер Мпайипели, я утверждаю, что ваша версия произошедшего на автозаправочной станции столь же уклончива и так же грешит пробелами, как и ваша биография в вашем изложении.

— Что?..

— Вы — высококвалифицированный военный, получили отличную подготовку, участвовали в партизанской войне, были террористом…

— Возражаю, ваша честь, — это не вопрос.

— Протест отклонен. Дайте ему закончить, мадам!

Прокурор села и покачала головой. На лбу, за очками в золотой оправе, появилась глубокая морщина.

— Как будет угодно суду, — ответила она, хотя, судя по ее тону, она не была согласна с мнением судьи.

— Кроме того, вы, по вашим словам, два года служили телохранителем. Повторяю, телохранителем! Замечу, вы работали на некоего крупного наркодельца… Как пишут газеты…

Женщина-прокурор снова встала, но судья ее опередил:

— Мистер Сингх, вы испытываете терпение суда. Если хотите представить доказательства, дождитесь своей очереди.

— Приношу вам искренние извинения, ваша честь, но свидетель, который принес присягу, а потом лжет, оскорбляет суд…

— Мистер Сингх, избавьте меня от разъяснений и задайте свидетелю свой вопрос!

— Как вам будет угодно, ваша честь. Мистер Мпайипели, каковы были конкретные цели полученной вами военной подготовки?

— Я проходил ее двадцать лет назад.

— Пожалуйста, ответьте на вопрос.

— Меня готовили для контрразведывательной деятельности.

— Включала ли ваша подготовка умение обращаться с огнестрельным оружием и взрывчатыми веществами?

— Да.

— А навыки рукопашного боя?

— Да.

— А умение находить выход в чрезвычайных ситуациях?

— Да.

— Устранение противника и исчезновение с места событии?

— Да.

— Когда вы были на автозаправочной станции, то, по вашим словам, повели себя следующим образом, цитирую: «Услышав выстрелы, я спрятался за бензоколонку».

— Война закончилась десять лет назад. На автозаправочную станцию я приехал не воевать, а заправить машину…

— Мистер Мпайипели, для вас война не закончилась десять лет назад. Вы участвовали в боевых операциях в Кейп-Флэтс, поскольку были обучены убивать и наносить повреждения противнику. Давайте обсудим вашу роль в качестве так называемого телохранителя…

Прокурор буквально взмолилась:

— Ваша честь, я самым настоятельным образом возражаю…

В тот миг Тобела увидел лица обвиняемых; они открыто смеялись над ним.

— Протест поддерживаю. Мистер Сингх, достаточно. Вы высказали свою точку зрения. Есть ли у вас конкретные вопросы, которые касаются событий, произошедших на автозаправочной станции?

У Сингха обвисли плечи, как будто его ранили.

— Да, ваша честь, как будет угодно суду.

— Тогда спрашивайте!

— Мистер Мпайипели, неужели вы забыли, что именно вы первый напали на обвиняемых, когда они вышли из здания станции?

— Я не нападал на них.

— Вы ничего не путаете?

— Ваша честь, защита…

— Мистер Сингх!

— Ваша честь, обвиняемый… извините, свидетель уклоняется от ответа!

— Нет, мистер Сингх, это вы уводите допрос в сторону.

— Как вам будет угодно. Мистер Мпайипели, вы утверждаете, что не набрасывались на обвиняемых с угрозами?

— Нет.

— У вас не было при себе ни гаечного ключа, ни иного орудия…

— Возражаю, ваша честь! Свидетель уже ответил на вопрос!

— Мистер Сингх…

— Ваша честь, больше вопросов к этому лжецу не имею!

4

— По-моему, он верил, что может все исправить. Все, что угодно, — сказала Кристина. Кабинет священнослужителя заполнили сумерки. Солнце скрылось за холмами, и свет, заливавший комнату, стал мягче. Так, подумала она, проще рассказывать — интересно, почему? — Вот чем я больше всего восхищалась. Наконец-то нашелся человек, который перешел от слов к делу. А мы боялись поступить так, хотя все хотим того же самого. Лично мне не хватало смелости. Я была слишком напугана, не могла дать сдачи. А потом я прочла о нем в газетах и начала думать: может быть, и у меня получится… — Она помедлила с долю секунды, а потом срывающимся голосом спросила: — Ваше преподобие, вы слышали об Артемиде?

Священник ответил не сразу; некоторое время он сидел без движения, слегка подавшись вперед, поглощенный ее рассказом. Потом он сморгнул; его внимание явно переключилось на другое.

— Об Артемиде? Мм… да, — неуверенно ответил он.

— О том деле писали все газеты.

— Газеты… — Кристине показалось, что священник пришел в замешательство. — Некоторые вещи проходят мимо меня. Каждую неделю случается что-то новое. Я не всегда в курсе последних событий.

Она испытала облегчение. Они как будто поменялись ролями — он, священник из богом забытого городишки, и она — многоопытная, мудрая, всеведущая. Она сбросила сандалии и поджала ноги под себя.

— Позвольте, я вам расскажу, — увереннее сказала она.

Он кивнул.

— Когда я впервые прочла о нем, мне было очень плохо. Я тогда жила в Кейптауне. Я была… — Она замолчала и задумалась. Огорчится ли священник, услышав ее признание? — Я была девушкой по вызову.


В половине двенадцатого он еще не спал и ворочался на своей кровати в отеле, когда кто-то тихо, словно извиняясь, постучал к нему в дверь.

Оказалось, к нему пришла прокурор; за стеклами очков ее глаза казались огромными.

— Извините, — сказала она.

Лицо у нее было усталым — ужасно усталым.

— Входите.

Она замялась на пороге, и Тобела понял, в чем дело: на нем были только шорты, и кожа его блестела от пота. Он обернулся, взял футболку и жестом пригласил ее войти и сесть в единственное кресло. Сам он примостился на краешке кровати.

Она села в кресло, выпрямив спину и сложив руки на коленях; пальцы цеплялись за темную материю юбки.

Вид у нее был официальный, как будто она пришла обсудить с ним важное дело.

— Что случилось сегодня в суде? — спросил Тобела.

Его гостья пожала плечами.

— Он… тот индус… хотел переложить всю вину на меня. На меня!

— Он просто делал свое дело. Вот и все.

— Свое дело?

— Он был обязан защищать их.

— С помощью лжи?

— Мистер Мпайипели, в юриспруденции нет лжи. Есть различные версии правды.

Тобела покачал головой:

— Правда всегда бывает только одна.

— Вы так думаете? Какова же ваша правда? Кто вы такой? Фермер? Отец? Борец за свободу? Или наркоторговец, которого разыскивает полиция, особо опасный преступник?

— Что общего все это имеет с гибелью Пакамиле? — спросил Тобела, и в его голосе послышались гневные нотки.

— Мистер Мпайипели, с того момента, как Сингх изложил суду свои доводы, данные факты также стали причастны к гибели вашего сына.

Тобела задыхался от ярости. Он не мог смириться с поражением.

— Мне плевать на ваши уловки… Гладко стелете… «мистер, мистер»… а сами только и ищете, где бы подловить… У вас все — игра… А те двое сидели и смеялись!

— Именно поэтому я и пришла к вам, — сказала прокурор. — Чтобы сообщить, что они сбежали.

Тобела не помнил, долго ли просидел на одном месте, тупо уставясь на свою гостью.

— Один из них оглушил полицейского — в камере, когда полицейский принес им еду. У него было оружие — нож.

— Оглушил, — повторил Тобела, словно пробуя слово на вкус.

— В полиции… Не хватает людей. Не все вышли в тот день на работу.

— И они оба сбежали.

— Они оба полные кретины. Начальник участка уверяет, что они не уйдут далеко.

Ярость в нем перешла в иное качество; правда, Тобеле не хотелось, чтобы его гостья поняла это.

— Ну и куда же они денутся?

Она снова пожала плечами, как будто ей было все равно.

— Кто знает?

Видя, что Тобела молчит, прокурор склонилась вперед:

— Я только хотела сообщить вам… Вы имеете право знать.

Она встала. Он посторонился, пропуская гостью, и проводил ее до двери.


На лице священника отражалось сомнение. Он перенес вес своего крупного тела назад, а голову склонил набок, как будто ждал, чтобы она досказала фразу, дополнила предложение точкой.

— Вы мне не верите.

— Я нахожу это… маловероятным.

Кристина ощутила проблеск какого то сильного чувства. Благодарность? Облегчение? Она не собиралась выдавать себя; ее выдал голос.

— Я работала под псевдонимом Биби.

— Я вам верю, — спокойно, хотя и не сразу, отозвался священник. — Но вот я смотрю на вас, слушаю и не перестаю удивляться. Почему? Почему это стало для вас необходимым?

Вот уже во второй раз ей задавали такой вопрос. Обычно все спрашивали: «Как?» Для любопытствующих у нее была давно сложена целая история, призванная оправдать их ожидания. Ее так и подмывало рассказать ее и сейчас — складную, многократно отрепетированную сказочку.

Она набрала в грудь побольше воздуха, стараясь успокоиться, взять себя в руки.

— Я могла бы ответить, что всегда была одержимой, нимфоманкой, — с трудом выговорила Кристина.

— Но это ведь неправда, — кивнул священник.

— Да, преподобный, это неправда.

Священник снова кивнул, словно одобряя такой ответ.

— Темнеет, — заметил он, вставая и включая торшер в углу. — Позвольте предложить вам что-нибудь. Кофе? Чай?

— Я бы выпила чаю, спасибо.

Может, ему тоже нужно время на то, чтобы прийти в себя?

— Извините, я сейчас. — Священник открыл дверь наискосок от нее.



Кристина осталась одна. Интересно, подумала она, каким было самое страшное из слышанных им признаний? Местные скандалы… Подростковая беременность… Супружеская измена… Убийство в ночь с пятницы на субботу?

Из-за чего такой человек, как он, остается на своем посту? Может, ему нравится его положение, статус, ведь врачи и священники в провинции — всегда важные люди. А может, он, как и она сама, тоже от чего-то бежит? Как только что убежал от нее; как будто вдруг испытал стресс и понял: с него хватит.

Священник вернулся и закрыл за собой дверь.

— Скоро жена принесет нам чай, — сообщил он, садясь.

Кристина не знала, как лучше продолжить.

— Я вас огорчила?

Он ненадолго задумался перед тем, как ответить, как будто ему трудно было подобрать нужные слова.

— Меня огорчает мир в целом… общество… которое позволяет таким, как вы, сбиться с пути.

— Иногда все мы сбиваемся с пути.

— Но не все становятся заложниками секс-индустрии. — Он махнул в ее сторону рукой; его жест словно включал все, был всеобъемлющим. — Почему это стало необходимым?

— Вы — второй человек, который за последние несколько месяцев задает мне такой вопрос.

— Второй?

— Первым был один детектив в Кейптауне. — Вспомнив о нем, Кристина улыбнулась. — Его фамилия Гриссел. У него были взъерошенные волосы. И добрые глаза, но они как будто видели тебя насквозь.

— Вы сказали ему правду?

— Почти.

— Он был вашим… как это у вас называется?

— Клиентом?

Кристина снова улыбнулась.

— Да.

— Нет. Он был… просто… ну, не знаю… каким-то потерянным, что ли?

— Понятно, — кивнул священник.

В дверь негромко постучали, и ему пришлось встать, чтобы принять поднос с чашками и чайником.

5

Инспектор уголовной полиции Бенни Гриссел открыл глаза. Перед ним стояла жена; одной рукой она трясла его за плечо и горячо шептала:

— Бенни… ну, Бенни, просыпайся же!

Он лежал на диване в гостиной; то, что он лег на диване, он еще помнил. Должно быть, здесь он и уснул. Ноздри его уловили аромат кофе; голова болела и кружилась. Рука, на которой он лежал, онемела под тяжестью тела.

— Бенни, нам надо поговорить.

Он застонал и попытался сесть.

— Я сварила тебе кофе.

Он поднял голову и увидел озабоченное лицо Анны. Она стояла склонившись над ним.

— К-который час? — с трудом выговорил он; голосовые связки ему как будто не повиновались.

— Пять часов, Бенни. — Жена присела на диван рядом с ним. — Выпей кофе.

Поскольку правая рука затекла, он взял кружку левой. Кофе был горячим; ладонь обожгло.

— Сейчас еще рано, — заметил он.

— Мне нужно поговорить с тобой до того, как проснутся дети.

Он уловил нечто необычное в ее голосе. Он выпрямился и расплескал кофе на брюки — как оказалось, он заснул не раздеваясь.

— Что я такого натворил?

Анна ткнула указательным пальцем себе за спину. На столе, у тарелки с нетронутым ужином, стояла бутылка «Джека Дэниелса». Пепельница была переполнена; у барной стойки валялись перевернутые табуреты, на полу он разглядел осколки разбитого стакана.

Он отпил кофе. Горячая жидкость обожгла язык и нёбо, но не смогла перебить мерзкий привкус перегара.

— Извини, — прохрипел он.

— Твои извинения меня больше не устраивают, — ответила жена.

— Анна…

— Нет, Бенни, хватит. Больше я на это не пойду, — без всякого выражения произнесла она.

— Господи, Анна!

Он протянул к жене руку, увидел, как дрожит рука. Алкоголь еще не до конца выветрился. Когда он попытался положить ей руку на плечо, она отстранилась. Только тогда он заметил, что губы у нее распухли и уже начинают приобретать багровый оттенок.

— Все кончено. Семнадцать лет! С меня хватит. У всякого терпения есть предел.

— Анна, я… это все виски, ты ведь понимаешь, я не собирался делать ничего плохого. Бога ради, Анна, ты ведь понимаешь, что вчера это был не я…

— Бенни, вчера ночью твой сын помог тебе встать со стула. Помнишь? Знаешь, что ты ему сказал? Ты помнишь, как ты ругался и богохульствовал, пока у тебя не закатились глаза? Нет, Бенни, ничего ты не помнишь — и не вспомнишь никогда. Знаешь, что он, твой сын, сказал тебе? Когда ты валялся с разинутым ртом и храпел, а от тебя разило спиртным? Знаешь? — Она готова была расплакаться, но сдерживалась.

— Что же он сказал?

— Он сказал, что ненавидит тебя.

Гриссел задумался.

— А Карла?

— Карла заперлась в своей комнате.

— Анна, я поговорю с детьми, я все исправлю. Они знают, что я пью из-за работы. Они знают, что на самом деле я не такой…

— Нет, Бенни.

Он уловил в ее голосе нотки какой-то обреченности, и сердце у него сжалось.

— Анна, не надо!

Она даже не взглянула на мужа. Кончиком пальца провела по вспухшей губе и отошла от него.

— Именно так я и говорила им всякий раз, оправдывая тебя: во всем виновата его работа. Он хороший отец, просто у него работа такая, вы должны понять. Но больше я тебе не верю. И самое главное, дети тебе больше не верят… Потому что это все-таки был ты, Бенни. Ты! Другие полицейские тоже каждый день сталкиваются с похожими вещами, но не напиваются в стельку. Они не орут, не ругаются, не ломают мебель и не бьют жен. Все кончено, Бенни. Окончательно и бесповоротно.

— Анна, я брошу пить, ты знаешь, я ведь уже бросал. Я могу бросить… Ты знаешь, что это в моих силах.

— Да, ты бросал, а как же… На сколько тебя хватило — на шесть недель? Да, шесть недель — твой личный рекорд. Но моим детям этого мало. Они заслуживают большего. Да и я… я тоже заслуживаю большего.

— Наши дети… Наши…

— Пьяница не может быть отцом.

Его затопила волна жалости к себе. Страх.

— Анна, я ничего не могу поделать! Я ничего не могу поделать! Я слаб, ты нужна мне. Прошу тебя, вы все мне нужны — без вас я не смогу жить!

— Ты нам больше не нужен, Бенни.

Она встала, и он увидел за ее спиной, на полу, два чемодана.

— Ты не можешь так со мной поступить! Это мой дом!

В его голосе послышались умоляющие нотки.

— Хочешь, чтобы мы пошли на улицу? Выбирай: либо ты, либо мы. Больше мы не будем жить под одной крышей. У тебя есть полгода, Бенни, — вот и все, что мы можем тебе подарить. Шесть месяцев на то, чтобы сделать выбор: мы или выпивка. Если сумеешь продержаться трезвым, можешь вернуться, но учти: полгода — твой последний шанс. С детьми можешь видеться по воскресеньям. Приезжай за ними, но только трезвый! Если от тебя будет пахнуть спиртным, я захлопну дверь перед твоим носом. В пьяном виде можешь даже не приходить — не трудись.

— Анна…

Он чувствовал, как в нем вскипают слезы. Не может она так с ним поступить; она понятия не имеет, как ему тяжело!

— Бенни, избавь меня от лишних разговоров. Я знаю все твои штучки. Мне вынести твои чемоданы или ты вынесешь их сам?

— Мне нужно принять душ, помыться… Я не могу выходить на улицу в таком виде.

— Значит, я вынесу твои вещи сама.

Анна кивнула, присела и взяла в каждую руку по чемодану.


Кабинет следователя был запущен, неухожен. Повсюду неаккуратными грудами валялись папки с делами. Скудная мебель была старой, а устаревшие плакаты на стенах тщетно призывали граждан способствовать профилактике правонарушений. Рядом криво висел портрет Табо Мбеки[5] в узкой дешевой рамке. Пол был выложен убогой серой плиткой. В одном углу стоял неработающий вентилятор; на решетке, закрывающей лопасти, скопилась пыль.

Здесь явно пахло упадком.

Тобела сел на стул с серо-синей обивкой; в одном углу обивка продралась, и сквозь нее торчал кусок пенополиуретана. Следователь стоял прислонившись к стене и смотрел в окно. Вид отсюда тоже открывался невеселый — на автостоянку. У следователя были узкие, покатые плечи; в козлиной бородке виднелись седые волосы.

— Я передал дело в Центральное управление уголовной полиции провинции. Они включили Косу и Рампеле в общенациональную базу данных. Как всегда происходит в таких случаях.

— Они в базе данных беглых преступников?

— Можно сказать и так.

— Большой объем у этой базы?

— Большой.

— Значит, их имена просто загнали в компьютер?

Детектив вздохнул:

— Нет, мистер Мпайипели. Туда загнали не только имена. Теперь в базе данных есть их фотографии, адреса, по которым они зарегистрированы, биографические сведения, данные о судимостях, имена и адреса родственников и знакомых. Их приметы разошлют по всей стране. Мы делаем все, что можем. У Косы есть родные в Кейптауне. Мать Рампеле живет здесь, в Умтате. Их обязательно навестят…

— Значит, вы едете в Кейптаун?

— Нет. Все необходимые справки наведет полиция Кейптауна.

— Что значит «наведет необходимые справки»?

— Мистер Мпайипели, мои коллеги сходят к родственникам Косы и спросят, нет ли у них сведений о нем.

— А они скажут: «Нет», и на этом все прекратится?

Следователь снова вздохнул — на сей раз глубже.

— Есть вещи, которые не в состоянии изменить ни вы, ни я.

— Раньше чернокожие говорили так об апартеиде.

— По-моему, здесь все-таки другое дело.

— Вы мне скажите, каковы шансы? Шансы, что вы их поймаете?

Следователь медленно оттолкнулся от стены, выдвинул стул, стоящий перед ним, и сел, сцепив пальцы рук. Он заговорил медленно, словно на него давил груз огромной усталости:

— Я могу сказать: да, шансы велики, но поймите меня правильно. Коса уже отбывал срок, полтора года за грабеж. Потом вооруженное нападение в гараже, стрельба, а теперь еще и побег. Он действует по схеме. И все развивается по спирали. Люди вроде него не останавливаются. Только их преступления становятся все более тяжкими. Именно поэтому я надеюсь, что мы скоро схватим его. Не могу обещать, что мы непременно поймаем их сейчас. Я понятия не имею, когда мы их схватим. Но мы обязательно, непременно схватим их, потому что они неизбежно нарвутся на неприятности.

— Как по-вашему, скоро это произойдет?

— Понятия не имею.

— Ну хоть приблизительно.

Следователь покачал головой:

— Не знаю. Девять месяцев? Год…

— Я не могу так долго ждать.

— Мистер Мпайипели, примите мои соболезнования, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но вы должны помнить: вы — лишь одна жертва из многих. Взгляните на эти папки с делами. В каждом деле есть жертва. И даже если вы пойдете и побеседуете с НП, ничего не изменится.

— Кто такой НП?

— Начальник полиции всей провинции.

— Я не хочу беседовать с начальником полиции всей провинции. В данный момент я беседую с вами.

— Я уже объяснил вам, как обстоят дела.

Тобела махнул рукой в сторону документа, лежащего на столешнице:

— Мне нужна копия дела.

Следователь ответил не сразу. Он наморщил лоб, обдумывая вероятные последствия.

— Это запрещено.

Тобела понимающе кивнул:

— Сколько?

Глаза следователя смерили его оценивающим взглядом, словно определяя сумму. Потом следователь расправил плечи:

— Пять тысяч.

— Это слишком много, — сказал Тобела, вставая и поворачивая к выходу.

— Три.

— Пятьсот.

— На карту поставлена моя работа. За пять сотен я ее терять не согласен.

— Никто ничего не узнает. Вы в безопасности. Семьсот пятьдесят.

— Тысяча, — с надеждой произнес следователь.

Тобела развернулся кругом:

— Идет! Тысяча. Сколько времени нужно, чтобы сделать копию?

— Я смогу скопировать документ только вечером. Приходите завтра.

— Нет. Сегодня.

Следователь снова посмотрел на него — теперь его глаза уже не казались такими усталыми.

— К чему такая спешка?

— Где мы с вами встретимся?


Здешняя нищета была ужасна. Хижины из кусков фанеры и листов рифленого железа, вонь, от которой не было спасения, валяющийся повсюду мусор. Из пыли вверх тянуло парализующей жарой.

Миссис Рампеле выгнала из хижины четверых детей — двух подростков и двух дошкольников — и предложила ему сесть. Внутри было убрано, чисто, хоть и жарко; скоро под мышками у него выступили большие круги пота. На столе лежали учебники; на колченогом буфете были расставлены детские фотографии.

Она решила, что он из полиции, и Тобела не стал развеивать ее иллюзии. Она начала извиняться за сына, уверяла, что ее Эндрю не всегда был таким; он был хорошим мальчиком, но паршивец Коса сбил его с пути истинного. Как легко сбиться с пути, когда ни у кого ничего нет, даже надежды! Эндрю уехал в Кейптаун искать работу. Он закончил восьмилетку, а потом сказал, что не может позволить матери биться и дальше; мол, закончит школу позже. Работы не было. Нигде: ни в Ист-Лондоне, ни в Эйтенхейге, ни в Порт Элизабет, ни в Джеффри-Бэй, ни в Кписне, ни в Джордже, ни в Моссел-Бэй, ни в Кейптауне… Людей много, а работы мало. Время от времени он присылал ей немного денег; она не знала, как он их зарабатывал, но надеялась, что деньги не краденые.

Знает ли она, где Эндрю может быть сейчас? Есть ли у него знакомые в Кейптауне? Насколько ей известно, нет. Был ли он здесь?

Мать посмотрела ему прямо в глаза и ответила: нет, не был. Интересно, подумал Тобела, есть ли в ее словах хотя бы доля правды?


На могилу поставили надгробную плиту: «Пакамиле Нзулувази. Сын Мириам Нзулувази. Сын Тобелы Мпайипели. 1996–2004. Покойся с миром!»

Простая надгробная плита из гранита и мрамора стояла в зеленой траве у реки. Тобела прислонился к стволу перечного дерева и подумал: ведь здесь было любимое место мальчика. Сколько раз он наблюдал за сыном из окна кухни и видел его маленькое тельце — Пакамиле стоял на четвереньках, иногда просто смотрел на медленно текущую мимо коричневую воду. Иногда в руке у него была палочка; он царапал на песке буквы или узоры. Тогда Тобела недоумевал: о чем он сейчас думает? Когда ему казалось, что мальчик думает о матери, ему становилось очень больно, потому что здесь он ничего не мог поправить и исправить — и не мог исцелить его боль.

Время от времени он пытался поговорить с сыном о матери, но осторожно, потому что ему не хотелось бередить старую рану. Поэтому он спрашивал просто: «Ну, как ты, Пакамиле?», «Тебя что-то беспокоит?» или «Ты счастлив?» И мальчик отвечал со свойственной ему природной бодростью, что у него все хорошо, что он очень счастлив, потому что у него есть он, Тобела, и ферма, и коровы, и вообще все. Но Тобела всегда подозревал, что мальчик говорил ему не всю правду, что у него в душе имелось тайное место, куда он наведывался в одиночестве, чтобы погрустить о своей потере.

Мальчик прожил на свете восемь лет — за это время его бросил родной отец, а потом он лишился любящей матери.

Неужели таков может быть итог человеческой жизни? Неужели так правильно? Где-то там, наверное, на небе… Тобела поднял голову и задумчиво посмотрел в голубое небо. Там ли Мириам среди зеленых холмов? Вышла ли она встретить Пакамиле? Найдет ли Пакамиле там место, где можно поиграть? Найдет ли он там друзей, встретит ли любовь? Перемешаны ли там все расы, все народы — живут ли они в мире и согласии? Есть ли там вода, рядом с которой можно отдохнуть? И Бог, могучая темная фигура, величественная, с окладистой седой бородой и мудрыми глазами, Который приветствует каждого в Великом Краале объятием и добрым словом, но смотрит с великой болью на холмистые зеленые равнины на горестной Земле. Бог качает головой, потому что никто ничего не делает, потому что люди слепы и не понимают Его великой цели. Нет, не такими Он их создавал!

Тобела медленно поднялся по склону холма. Подойдя к дому, он обернулся.

Всюду, куда простирался взгляд, лежала его земля…

Но земля ему больше не нужна. Ферма стала для него обузой. Он купил ее ради Мириам и Пакамиле. Тогда ферма была символом, мечтой, новой жизнью — а сейчас она стала не чем иным, как вехой, напоминанием о несвершившемся, о том, чего больше нет. Что толку владеть землей, но не иметь ничего?

6

Из окна квартиры на втором этаже в Грин-Пойнте, если посмотреть под нужным углом, можно увидеть океан. Убитая женщина лежала в спальне, а инспектор уголовного розыска Бенни Гриссел стоял в гостиной и рассматривал фотографии на пианино. Вошли судмедэксперт и полицейский фотограф.

— Господи, Бенни, ну и видок у тебя! — заметил эксперт.

— На одной лести далеко не уедешь, — огрызнулся Гриссел.

— Что тут у нас?

— Женщина за сорок. Удушена шнуром от электрочайника. Следов взлома нет.

— Знакомая картина.

Гриссел кивнул.

— Способ тот же самый?

— Уже в третий раз.

— Да, — согласился Гриссел, — уже в третий раз.

— Твою мать! — выругался судмедэксперт. Если их предположения верны, значит, никаких отпечатков они не найдут. Все тщательно вытерто.

— Но эта еще совсем свеженькая, — заметил фотограф.

— Потому что ее уборщица приходит по субботам. Двух предыдущих мы обнаруживали только в понедельник.

— Значит, он работает в пятницу вечером.

— Похоже на то.

Когда оба сотрудника протискивались мимо него в спальню, судмедэксперт многозначительно потянул носом воздух и сказал:

— А пахнет тут не очень… — Потом он понизил голос и дружески добавил: — Бенни, тебе не помешает принять душ.

— Делай свое дело, мать твою!

— Я ведь просто так сказал, — пожал плечами эксперт и ушел в спальню.

Гриссел услышал, как сотрудники щелкнули крышками чемоданчиков и эксперт сказал фотографу:

— Сейчас я только таких баб и вижу голышом. Мертвых.

— Трупы, по крайней мере, с тобой не ругаются, — заметил фотограф.

Грисселу сейчас был нужен не душ. Ему срочно нужно было выпить. Куда он пойдет? Где сегодня будет ночевать? Куда запрячет бутылку? Когда он снова увидит детей? Как ему сосредоточиться на этом деле? В Си-Пойнте есть винный магазин; он открывается через час.

«Шесть месяцев на то, чтобы сделать выбор: мы или выпивка».

Интересно, как, по ее мнению, ему удастся сделать выбор? Особенно после того, как она его выставила — то есть поставила в еще более затруднительное положение. Она отвергла его…

«Если сумеешь продержаться трезвым, можешь вернуться, но учти: полгода — твой последний шанс».

Он не может их потерять, но и не пить он тоже не может. Он в дерьме, в полном дерьме. Как она не понимает — если у него не будет семьи, он не сможет бросить пить!

Зазвонил его сотовый.

— Гриссел слушает.

— Еще одна, Бенни?

Старший суперинтендент Матт Яуберт. Его начальник.

— Способ совершения преступления тот же самый, — доложил он.

— Хорошие новости есть?

— Пока нет. Он умный, сукин сын!

— Держи меня в курсе.

— Ладно.

— Бенни…

— Что, Матт?

— Как ты вообще?

Молчание. Он не мог лгать Яуберту — они слишком давно дружат.

— Бенни, приезжай, поговорим.

— Потом. Сначала здесь закончу.

Внезапно он понял: Яуберту что-то известно. Неужели Анна…

Она не шутила. На сей раз она даже позвонила Матту Яуберту.


Тобела поехал на мотоцикле в Алису к мастеру, который вручную изготавливает оружие. Как делали их предки.

В маленьком домике было темно; когда его глаза привыкли к скудному освещению, он рассмотрел ассегаи, стоящие в жестяных ведрах древками вниз, сверкающими лезвиями вверх.

— Зачем вам столько?

— Они для людей, которые ценят традиции, — ответил седобородый мастер, не переставая ошкуривать длинный сук — будущее древко. Наждачная бумага двигалась ритмично — вверх-вниз, вверх-вниз.

— Традиции, — повторил Тобела.

— Сейчас таких осталось немного. Да, немного.

— Зачем вы делаете еще и длинные копья?

— Они — тоже часть нашей истории.

Тобела повернулся к связке копий с более короткими древками. Пальцем провел по лезвию — он искал лезвие определенной формы, соответствующим образом сбалансированное. Выбрал одно, взвесил в руке, взял другое.

— Зачем вам ассегай? — спросил старик.

Он ответил не сразу, потому что его пальцы нащупали то, что он искал. Оружию в руке было удобно.

— Я иду на охоту, — сказал он.

Подняв голову, он увидел на лице старика выражение великого удовлетворения.


— Когда мне было девять лет, мама подарила мне на день рождения набор пластинок. В коробке было десять пластинок и книжка с картинками с изображением принцесс и добрых фей. Там были и сказки. И в каждой был не один конец, а целых три или четыре. Я точно не знаю, как там все работало, но всякий раз, когда пластинку ставили на проигрыватель, игла перескакивала на одно из окончаний. Сказки рассказывала женщина. По-английски. Если конец оказывался несчастливым, я ставила пластинку заново, пока сказка не заканчивалась так, как надо.

Она сама не знала, почему вдруг вспомнила об этом. Священник ответил:

— Но в жизни все не так, правда?

— Да, — согласилась Кристина, — в жизни не так.

Он помешал сахар в чашке. Она сидела, держа чашку с блюдцем на коленях. Перед тем как взять чай, она опустила обе ноги на пол. Сцена напомнила ей виденную когда-то пьесу: женщина и священник в его кабинете пьют чай из тонких белых фарфоровых чашек. Все так обыденно. Она могла бы быть его прихожанкой: невинная девушка ищет наставлений. Может, спрашивает совета, за кого ей выйти замуж? За какого-нибудь молодого фермера… Он смерил ее отеческим взглядом, и Кристина поняла: «Я ему нравлюсь, он считает меня красивой».

— Мой отец был военным, — начала она.

Хозяин отпил маленький глоток чаю — проверить, не горячий ли.

— Он был офицером. Я родилась в Апингтоне; тогда он был капитаном. Мать сначала была домохозяйкой. Потом она стала работать в адвокатской конторе. Иногда он надолго уезжал в командировки на границу, но то время я помню смутно, потому что тогда я была еще маленькая. Я старшая; брат Герхард родился через два года после меня. Кристина и Герхард ван Роин, дети капитана Рыжика и Марти ван Роин из Апингтона. Прозвище Рыжик он получил не из-за цвета волос. Просто в армии такой обычай: там всем дают клички. Мой отец не был рыжим. Он был красивый, черноволосый, зеленоглазый — глаза я унаследовала от него. А волосы — от мамы, поэтому я, наверное, рано поседею; блондинки седеют рано. У них сохранились фотографии со свадьбы; тогда мама тоже носила длинные волосы. Но позже она постриглась. Говорила, что с длинными волосами жарко, но мне кажется, она коротко постриглась из-за отца.

Священник не сводил глаз с ее лица и губ. Интересно, на самом ли деле он ее слушает? Видит ли он ее такой, какая она есть на самом деле? Вспомнит ли он об этом потом, когда она расскажет ему о своей грандиозной афере? На секунду она замолчала, поднесла чашку к губам, отпила глоток чаю и, как бы оправдываясь, сказала:

— На то, чтобы все вам рассказать, уйдет немало времени.

— Вот уж чего у нас тут в избытке, — спокойно ответил он. — Времени у нас хватает.

Гостья указала на дверь:

— У вас семья, а я…

— Они знают, что я здесь, и знают, что такая у меня работа.

— Может, мне стоит прийти еще раз завтра…

— Рассказывайте, Кристина, — мягко сказал он. — Снимите тяжесть с души.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен.

Она скосила глаза на чашку. Осталось еще много — почти половина. Кристина подняла ее, в два глотка допила чай, поставила чашку на блюдце, а чашку с блюдцем — на поднос на столе. Потом снова поджала под себя ногу и скрестила руки на груди.

— Не знаю, когда все пошло не так, — сказала она. — Мы жили как все. Ну, может, не совсем как все, потому что отец был военным и в школе мы были на хорошем счету. Когда наши самолеты, «флосси», вылетали к границе, весь городок знал: наши отцы летят сражаться с коммунистами. Тогда к нам было особое отношение. Мне это нравилось. Но в остальном мы ничем не отличались от других. Мы с Герхардом ходили в школу, а вечером дома нас ждала мама; мы делали уроки и играли. По выходным ходили по магазинам, устраивали пикники, жарили мясо и колбаски на решетке, ходили в гости и в церковь, а на Рождество ездили в Хартенбос. Ничего необычного в нас не было. Ни когда мне было шесть, ни когда восемь и десять, я не вспоминаю ничего из ряда вон выходящего. Папой я восхищалась. Помню, как от него пахло по вечерам, когда он приходил домой и обнимал меня. Он называл меня своей большой девочкой. У него была красивая форма со сверкающими звездами на плечах. А мама…

— Ваши родители еще живы? — вдруг перебил ее священник.

— Отец умер, — ответила Кристина с таким видом, что сразу делалось понятно: дальше она развивать эту тему не намерена.

— А мать?

— Я очень давно ее не видела.

— Вот как?

— Она живет в Моссел-Бэй.

Священник ничего не ответил.

— Ей все известно. Она знает, чем я занимаюсь.

— Но так было не всегда?

— Да.

— Как она узнала?

Она вздохнула:

— Это часть моей истории.

— Вы думаете, она вас оттолкнет? Потому что теперь ей все известно?

— Да. Нет… Мне кажется, она чувствует себя виноватой.

— Из-за того, что вы стали проституткой?

— Да.

— А в том действительно есть ее вина?

Кристина больше не могла сидеть спокойно. Вскочила, подошла к стене, словно желая увеличить расстояние между собой и священником. Потом подошла к стулу и схватилась руками за спинку.

— Может быть.

— В самом деле?

Она опустила голову, и длинные волосы закрыли ее лицо. Так, неподвижно, она постояла некоторое время.

— Мама была красивая, — заговорила она наконец, поднимая голову и убирая руки со спинки стула. Она шагнула вправо, к стеллажу, и стала невидящим взглядом рассматривать книги. — На медовый месяц они ездили в Дурбан. Фотографировались там… Она могла бы выйти за любого. У нее была красивая фигура. Лицо… такое милое, такое нежное. И на всех фотографиях она смеялась. Иногда мне кажется, тогда она смеялась в последний раз.

Она повернулась к священнику, опершись плечом о стеллаж, одной рукой ласково проводя по книжным корешкам.

— Должно быть, маме приходилось нелегко, когда отец уезжал. Но она никогда не жаловалась. Когда она узнавала, что он возвращается, она делала генеральную уборку — прибиралась в доме. Называла это «весенней уборкой». Но сама она никогда не прихорашивалась. Одевалась чисто, аккуратно, но все меньше и меньше пользовалась косметикой. Ее платья становились все бесформеннее, и цвета стали какие-то серые, невзрачные. Она коротко обрезала волосы. Знаете, как бывает, когда видишь человека каждый день, — какие-то важные перемены не замечаешь.

Она снова скрестила руки на груди, словно обнимала себя.

— Церковь… наверное, с нее-то все и началось. Однажды отец вернулся из очередной командировки и заявил: мы меняем церковь. Будем ходить не в Голландскую реформатскую церковь на базе, а в одну местную церковь… Воскресные службы проходили в актовом зале местной начальной школы. Там обращенные размахивали руками, падали ниц… Нам с Герхардом даже нравилось бы, не будь отец так серьезно настроен… Вдруг у нас в доме стали соблюдать религиозные обряды, и отец каждый день произносил длинные молитвы о том, чтобы из нас изгнали сидящих в нас демонов. Он всерьез заговорил о выходе в отставку — собирался заняться миссионерской деятельностью. Весь день он ходил с Библией, не с маленькой армейской, а с большой. Он словно попал в порочный круг; армейское начальство сначала отнеслось к нему с пониманием, но потом он начал молиться, чтобы Бог изгнал демонов из полковника и бригадного генерала, и сказал, что Господь отверз для него врата. — Кристина покачала головой. — Наверное, маме было тяжело, но она не возражала. — Она снова села. — Она ничего не говорила даже после того, как он взялся за меня.

7

В Кейптаун Тобела приехал в пикапе, потому что мотоцикл был бы слишком заметен. Чемодан лежал рядом, на пассажирском сиденье. Он ехал через Порт Элизабет и Книсну. По пути смотрел на горы и леса и, как всегда, думал: интересно, как они выглядели тысячу лет назад, когда здесь жили только койсанские племена, а в густых зарослях трубили слоны. За Джорджем он увидел дома богачей; они прятались среди дюн, похожие на разжиревших клещей; казалось, их хозяева соревнуются — у кого лучший вид на море. Большие дома почти весь год пустовали — в них приезжали, наверное, всего на месяц, в декабре. Тобела вспомнил о хижине миссис Рампеле из рифленого железа на выжженной солнцем равнине в пригороде Умтаты, где в двух комнатах ютится пять человек. Да, поистине, его страна — страна контрастов!

Но разительные контрасты — не повод для оправдания гибели ребенка. Тобела подумал: может быть, Коса и Рампеле тоже ехали в Кейптаун по этой дороге.

Моссел-Бэй, Свеллендам, мост через реку Бреде, Каледон. Наконец, ближе к вечеру, он добрался до перевала Сэра Лоури. Далеко внизу раскинулся Кейптаун; нависшее над Столовой горой солнце слепило глаза. Тобела не испытал радости возвращения домой, потому что воспоминания, которые навевало это место, лежали на его душе тяжелым бременем.

Он доехал до Пэроу. Насколько он помнил, на Фортреккер-роуд был небольшой отель «Нью Президент». Там постояльцам, вне зависимости от их цвета кожи и вероисповедания, не задавали лишних вопросов. Там легко сохранить инкогнито.

Оттуда он и начнет.


Гриссел стоял перед зданием на Бишоп-Лэвис, где располагался отдел особо тяжких преступлений уголовной полиции, и обдумывал, какие у него есть варианты.

Можно вытащить из багажника чемодан, пронести его мимо Мэйвис из приемной, завернуть за угол, пройти по коридору и войти в просторную душевую, оставшуюся в наследство после размещавшейся здесь прежде полицейской школы. В душевой можно помыться, почистить зубы, побриться перед запотевшим зеркалом и переодеться в чистое. Но тогда через полчаса все до одного полицейские на полуострове будут знать, что жена выгнала Бенни Гриссела из дома. В полиции слухи распространяются быстро.

Еще можно подняться наверх как есть — вонючим, в мятой одежде — и оправдаться тем, что он, мол, всю ночь работал. Тогда он на некоторое время сохранит лицо — но только на некоторое время.

В ящике его стола спрятана бутылка «Джека Дэниелса»; еще у него есть три упаковки освежающих пастилок «Клоретс» — два глотка виски от нервов, две пастилки для свежего дыхания, и он как новенький. Господи, только почувствовать, как коричневая жидкость стекает по горлу, — прямо как в рай попадаешь! Гриссел громко захлопнул багажник. К черту душ; он лучше знает, что ему нужно.

Он шагал быстро; внезапно на сердце у него полегчало. Иди ты к черту, Анна! Не имеет она такого права — выкидывать его из собственного дома! Он пойдет к какому-нибудь адвокату-крючкотвору, который знает все буквы закона. Да, он зарабатывает на хлеб как умеет — пусть и пьет; какое она имеет право вышвыривать его вон? Он заплатил за дом, за мебель, за стол, за стулья! Гриссел поздоровался с Мэйвис, повернул за угол, поднялся по лестнице, шаря в кармане в поисках ключа. Руки у него дрожали. Он отпер дверь, закрыл ее за собой, обошел рабочий стол, выдвинул нижний ящик, поднял «Уголовно-процессуальный кодекс» и нащупал прохладное стекло. Вытащил бутылку и отвинтил колпачок. Пора смазать внутренности: индикатор уровня масла на нуле. Он ухмыльнулся, радуясь своей сообразительности. Тут открылась дверь. На пороге стоял Матт Яуберт; лицо его искажала гримаса отвращения.

— Бенни!

Он застыл, точно пригвожденный к месту; горлышко бутылки находилось в пятнадцати сантиметрах от облегчения.

— Ну тебя, Матт!

Матт закрыл за собой дверь.

— Бенни, убери это дерьмо.

Гриссел не шевельнулся. Он не мог поверить в такую неудачу. Счастье было так близко!

— Бенни!

Бутылка дрогнула, как и все его тело.

— Ничего не могу поделать, — тихо сказал он, не в силах взглянуть Яуберту в глаза.

Старший суперинтендент подошел и вынул бутылку из его руки. Бенни нехотя выпустил ее.

— Отдай колпачок!

Бенни с мрачным видом протянул Матту колпачок.

— Сядь, Бенни.

Он сел, и Яуберт опустил бутылку. Потом подался вперед; ноги у него не сгибались, руки были скрещены на груди.

— Что с тобой происходит?

Что толку было отвечать?

— Значит, теперь ты еще бьешь женщин и пьешь натощак?

Значит, она все-таки позвонила Яуберту. Вышвырнуть его из дома недостаточно — Анне нужно было унизить его еще и на работе.

— Господи, — без всякого выражения произнес он.

— Что «господи», Бенни?

— Да брось ты, Матт, что толку в болтовне? Чему она поможет? Мне крышка. Ты это знаешь, и Анна знает, и я знаю. Что еще можно сказать? Мне извиниться за то, что я еще жив? — Он подождал ответа, но ответа не последовало.

Молчание повисло в кабинете; Грисселу вдруг ужасно захотелось понять, найдет ли он у друга хоть каплю сочувствия. Он осторожно поднял голову и столкнулся с бесстрастным взглядом Матта. Яуберт медленно прищурился; лицо его залил красноватый румянец. Гриссел понял, что начальник вне себя, и отступил. Яуберт, не говоря ни слова, схватил его за горло и за плечо, выдернул из кресла и толкнул к двери.

— Матт, — сказал он, — да в чем дело-то?

Хватка у старшего суперинтендента была крепкая.

— Заткнись, Бенни! — прошипел Яуберт, толкая его вниз по лестнице.

В пустоте его шаги звучали особенно гулко. Когда они добрались до первого этажа, до приемной, где сидела Мэйвис, Яуберт положил ему руку на плечо. Потом они вышли на улицу, где ярко светило солнце. Никогда раньше Яуберт не был с ним груб. Их подошвы зашаркали по гравию; они подошли к машине старшего суперинтендента. Бенни снова сказал: «Матт!» — потому что все его нутро сопротивлялось нажиму. Никогда раньше такого с ним не случалось. Яуберт ничего не ответил. Он рывком распахнул дверцу машины, втолкнул Гриссела в салон и захлопнул дверцу.

Потом Яуберт обошел машину с другой стороны, взгромоздился на водительское сиденье и повернул ключ в замке зажигания. Завизжали шины; они выехали со стоянки. Визг как будто высвободил кипевший в Яуберте гнев.

— Мученик хренов! — выплюнул он с выражением крайнего презрения. — Я застал тебя с бутылкой в руке! И это все, на что ты способен? Изображать мученика? Ты пьешь, бьешь жену, но, оказывается, жалеешь только себя! Бенни, господи ты боже мой! Мы с тобой работаем вместе четырнадцать лет, целых четырнадцать лет, но я ни разу не видел человека, который способен так поломать себе жизнь без всякой помощи извне! Ты ведь мог бы уже стать начальником полиции, мать твою, а где ты сейчас? Тебе сорок три, а ты все еще инспектор — и жажда у тебя как у пустыни Сахары! Ты бьешь жену, а потом пожимаешь плечами и говоришь: «Я ничего не могу поделать, Матт». Бьешь жену, надо же! Откуда у тебя это? С каких пор? — Яуберт отчаянно жестикулировал; изо рта брызгала слюна. Мотор ревел на высоких оборотах. — Тебе, значит, жаль, что ты еще жив?

Они направлялись к Фортреккер-роуд. Гриссел посмотрел вперед. Рука еще помнила приятную округлость бутылки. Он снова ощутил жажду внутри.

Успокоившись, он сказал:

— Вчера я ударил ее в первый раз.

— В первый раз? Да что ты говоришь! Как будто оттого, что ты ударил ее только в первый раз, что-то меняется! Ты полицейский, Бенни. Ты прекрасно понимаешь, мать твою, что это не довод. И потом, ты врешь! Она говорит, что уже несколько месяцев как начала тебя бояться. Три недели назад ты толкнул ее, но был слишком пьян, и тебе не удалось повалить ее на пол. А дети, Бенни? Что ты с ними-то творишь? Твои дети вынуждены смотреть, как их алкаш отец возвращается домой в стельку пьяный и бьет их мать? Мне бы надо посадить тебя в «обезьянник», а твоей жене — подать на тебя иск, но в результате пострадают твои дети. А что ты делаешь сейчас? Она вышвыривает тебя из дома, а ты хватаешься за бутылку. Выпивка, Бенни, только выпивка — больше ты ни о чем думать не способен. Что, мать твою, происходит в твоей башке? Что случилось с твоими мозгами?

На секунду ему захотелось ответить, закричать: «Не знаю, не знаю, мне просто этого хочется, не знаю, как я дошел до жизни такой, оставь меня в покое!» Вопросы Матта были ему отлично знакомы, и он знал ответы — все бессмысленно, никакой разницы. Он ничего не сказал.

На Фортреккер-роуд стоял плотный поток машин; на светофоре горел красный сигнал. Яуберт от досады хлопнул по рулевому колесу. Куда Матт его везет?

Старший суперинтендент возмущенно выдохнул воздух.

— Бенни, знаешь, о ком я часто вспоминаю? Можно сказать, каждый день… — Он как будто немного оттаял, помягчел. — О человеке, который был моим другом. О молодом сержанте, которого перевели из участка в Пэроу. Он был совсем неопытный, но очень энергичный. Он утер нос всему тогдашнему отделу убийств и ограблений, показал тамошним спесивым детективам, как надо работать. Я вспоминаю паренька из Пэроу — где он, куда пропал? Я еще помню весельчака, остроумца, который не лез за словом в карман. Он был легендой. Бенни, ты был прекрасен; у тебя было все! Твоему нюху все завидовали; все тебя уважали. Перед тобой лежало будущее. Но ты убил его. Пропил, спустил в унитаз!

Молчание.

— Сорок три. — Яуберт снова начал распаляться. Он обгонял одну машину за другой. На следующем перекрестке снова загорелся красный. — А ты еще такой пацан!

В машине повисло неловкое молчание. Гриссел больше не смотрел, куда они едут; он думал о бутылке, которая совсем недавно была так близко. Никто не способен его понять; для этого надо побывать в его шкуре. Надо знать, что такое «потребность». В прежние времена Яуберт тоже пил, развлекался, но он никогда не был в его шкуре, в шкуре Гриссела. Он не знает, что такое настоящая жажда; вот почему он его не понимает. Когда Бенни снова поднял голову, они были уже в Бедьвиле, на улице Карла Кронье.

Яуберт повернул за угол; он вел машину уже не так быстро. Они въехали в парк. Под деревьями стояли скамейки. Яуберт притормозил у обочины.

— Пошли, Бенни! — скомандовал он, вылезая.

Что они здесь делают? Гриссел медленно открыл дверцу.

Яуберт широким шагом шел впереди. Куда они идут — может, Матт хочет зайти подальше и избить его? Ну и чему это поможет? Над ними по шоссе № 1 проносились машины, но никто ничего не видел. Гриссел нехотя поплелся следом.

Яуберт остановился между деревьями и на что-то показал пальцем. Когда Гриссел поравнялся с ним, он увидел на земле человеческую фигуру, накрытую грудой газет, расплющенными картонными коробками и невообразимо грязным одеялом.

— Бенни, знаешь, что это такое?

Услышав человеческий голос, фигура шевельнулась. Из-под газеты показалось чумазое, заросшее лицо с маленькими голубыми запавшими глазками.

— Ты его знаешь?

— Конечно знаю, — сказал Гриссел. — Его кличка — Старый Ханжа.

— Здорово! — крикнул Старый Ханжа.

— Нет, — покачал головой Яуберт. — Познакомься с Бенни Грисселом.

— Бить будете? — спросил нищий.

Рядом с его гнездом стояла ржавая тележка из супермаркета. В ней лежал сломанный пылесос.

— Нет, — ответил Яуберт.

Старый Ханжа подозрительно покосился на стоящего перед ним крепыша.

— Я вас знаю?

— Вот твое будущее, Бенни. Вот каким ты станешь через полгода-год.

Бродяга протянул к ним сложенную чашечкой ладонь:

— У вас найдется десять рандов?

— Зачем?

— На хлеб.

— Ага, на хлеб. В жидком виде, — кивнул Яуберт.

— Вы, наверное, псих. — Бездомный расхохотался, обнажив беззубый рот.

— Старый Ханжа, где твои жена и дети?

— Давно это было… Ну, хоть один ранд. Или пять!

— Скажи ему, Ханжа. Расскажи, чем ты занимался раньше.

— Я был нейрохирургом. Какая разница?

— Ты этого хочешь? — Яуберт повернулся к Грисселу. — Ты таким хочешь стать?

Грисселу нечего было ответить. Он видел перед собой только руку Старого Ханжи — грязную лапу. Яуберт повернулся и зашагал к машине.

— Погодите, — сказал бродяга. — Чего он хотел-то?

Гриссел смотрел вслед Яуберту, а тот уходил. Нет, Матт вовсе не собирался бить его. Он проделал такой долгий путь ради детского урока нравственности. На секунду в душе Гриссела шевельнулась нежность к своему другу-здоровяку. Вдруг он кое-что сообразил, повернулся и спросил:

— Вы были полицейским?

— Я что, похож на идиота?

— Кем вы были?

— Санитарным инспектором в Милнертоне.

— Санитарным инспектором?

— Приятель, помоги голодному. Два ранда!

— Санитарным инспектором, — повторил Гриссел. В нем медленно вскипал гнев.

— Постой-ка, — сказал Старый Ханжа. — Я тебя вроде помню. Ты не из ресторана «Шпора»?

Гриссел развернулся и поспешил вдогонку за Яубертом.

— Он был санинспектором! — крикнул он.

— Ладно, дружище, хоть один ранд! Что такое один ранд между друзьями?

Старший суперинтендент уже уселся на водительское место и взялся за руль. Гриссел перешел на бег.

— Так нечестно! — закричал он прямо в окошко. — Нечестно сравнивать меня с каким-то жалким санинспектором!

— Все честно. Я сравниваю тебя с придурком, который не может бросить пить.

— Матт, а ты спрашивал его, почему он пьет? Ты его спрашивал?!

— Ему уже все равно.

— Пошел ты! — сказал Гриссел. Усталость, жажда и унижение слились воедино. — Нечего сравнивать меня с ловцом тараканов! Сколько трупов ему пришлось поворочать? Сколько? Ну, скажи! Сколько убитых детей он видел на своем веку? Сколько женщин и старух, забитых до смерти из-за мобильного телефона или дешевенького колечка? Вспоминаешь, значит, прежнего Бенни! Ты ищешь придурка из Пэроу, который ничего не боялся? Я тоже его ищу. Каждый день, каждое утро, когда я встаю, я ищу его! Потому что он по крайней мере знал, что его дело правое. Он думал, что способен изменить мир к лучшему! Он верил, что, если будет работать долго и упорно, мы рано или поздно победим, и плевать на чин и на повышение; справедливость восторжествует, вот и все, что имело значение, потому что мы на стороне справедливости. Тот парень из Пэроу умер, Матт. Ему конец, крышка. Знаешь, почему? Что случилось? И что происходит сейчас? Нас превзошли численностью. Мы не побеждаем; мы проигрываем. Их все больше и больше, а нас все меньше. Что толку? Что толку без конца работать сверхурочно, рвать задницу? Нас что, награждают за это? Благодарят? Чем тяжелее мы работаем, тем больше на нас взваливают. Послушай. Вот, у нас белая кожа. Ну и что? Двадцать шесть лет службы в полиции, только и всего. И дело не в выпивке — я по-прежнему всего лишь инспектор вовсе не из-за того, что пью. Ты все понимаешь! Это политика ликвидации последствий расовой дискриминации, чтоб ее! Они взяли всю мою поганую жизнь, забрали все это дерьмо, и на первый план вышла политика ликвидации последствий расовой дискриминации! Вот уже десять лет мы ликвидируем эти несчастные последствия. Я что, вышел в отставку, как Де Кок, Ренс и Ян Брукман? Посмотри на них сейчас! Они в полном шоколаде! Устроились в охранные фирмы, зарабатывают кучу денег, водят БМВ и каждый вечер в пять возвращаются домой! А где я? Сто нераскрытых дел, жена выкидывает меня из дома, и я алкоголик… Но я, Матт, не ухожу, я по-прежнему служу в полиции. Я не ушел! — Выдохшись, он оперся о машину и низко опустил голову. — Я не ушел, мать твою!

— Эй! — крикнул из-за деревьев Старый Ханжа.

— Бенни, — тихо сказал Яуберт.

Он медленно поднял голову:

— Что?

— Поехали.

— Эй!

Когда он обошел машину, до него донесся пронзительный и четкий крик бродяги:

— Эй, вы! Пошли вы все на…!

8

— Ваш отец вас совратил, — уверенно проговорил священник.

— Нет. — Кристина покачала головой. — Почти все девушки по вызову говорят так. «Меня совратил отчим. Или приятель матери. Или отец». Я не могу так сказать. Дело было не в этом. — Она посмотрела на него, ища на его лице разочарование, но разочарования не было. — Знаете, чего бы я пожелала, если бы у меня было только одно желание? Я бы хотела понять, что с ним случилось. Я много думала об отце. Из-за чего он так резко переменился? Я знаю, с ним что-то случилось на границе. Я более или менее знаю, в каком году это произошло, я высчитала. Где-то в Юго-Западной Африке или Анголе. Но вот что? Если бы только я лучше помнила его прежнего! Но я не помню. Я помню только плохие времена. По-моему, он всегда был человеком серьезным. И тихим. Должно быть, его… Не все возвращались с границы такими, как он; наверное, для того, чтобы тамошние события оказали такое влияние, нужно было обладать особым складом характера. Наверное, у него всегда была… как это называется?

— Склонность?

— Да. Наверное, у него всегда была склонность к такой перемене. — Руки ее задвигались; она словно искала, чем их занять. Кристина подалась вперед и вынула из белой фарфоровой сахарницы ложку. Потерла подушечкой большого пальца металлическую ручку, чувствуя вмятины на мягком металле. — В школе каждый год устраивали праздник. В октябре, в пятницу. Днем проводили спортивные соревнования на свежем воздухе, всякие игры, веселые состязания, а вечером расставляли палатки. Проводили беспроигрышную лотерею, жарили на решетках мясо и колбаски. На праздник приходили все, весь город. После игр все спешили домой переодеваться — к вечеру. Мне было четырнадцать. Я взяла у Лени Хейстек косметику, а на сэкономленные карманные деньги купила себе первые джинсы. У меня была ярко-голубая блузка, длинные волосы. Я сама себе нравилась. В тот вечер я сидела перед зеркалом у себя в комнате, пробуя разные тени для век и тушь, чтобы лучше сочетались с цветом блузки, и губы у меня были красные. Может быть, я переусердствовала с косметикой, потому что была еще глупая, но мне казалось, что я просто красавица. Кое-чего мужчины не понимают. Они не знают, что значит чувствовать себя красавицей. Что было бы, если бы я тогда взяла свою черную сумочку, спустилась в гостиную и папа сказал: «Какая ты красивая, Кристина!» Что было бы, если бы он встал, взял меня за руку и сказал: «Позвольте пригласить вас на танец, принцесса»?

Она прижала ложечку к губам, испытывая старое, знакомое ощущение.

— Но ведь все было по-другому, — сказал священник.

— Да, — кивнула она. — Все было по-другому.


Тобела запомнил адрес брата Косы, он жил в Кайелитше, пригороде Кейптауна, — но прямо туда не поехал. Повинуясь инстинкту, он свернул с шоссе № 2, по которому ехал, западнее аэропорта, и направился в Гугулету. Он хотел найти домик, в котором раньше жил с Мириам и Пакамиле. Остановился на другой стороне улицы и заглушил мотор.

Огород, который они с мальчиком так заботливо и старательно обихаживали и поливали, почти весь зарос сорняками. На окнах в гостиной висели чужие занавески.

В той комнате была их с Мириам спальня.

Где то на улице закричал пронзительный детский голос. Он оглянулся; мальчишки играли в футбол — рубахи болтаются, носки спущены. И снова вспомнил, как Пакамиле, бывало, ждал его каждый вечер на углу улицы, начиная с половины шестого. Тобела обычно подъезжал на «хонде-бентли», прочном небольшом мотоцикле, который с виду был ему маловат. Когда он выворачивал из за угла, лицо мальчика освещалось радостью. Потом Пакамиле пускался бежать наперегонки с мотоциклом и бежал последние сто метров до их ворот.

Мальчик всегда был так рад его видеть, ему так не терпелось поговорить, вместе поработать в огороде — полить подсолнухи, прополоть в огороде фасоль, тыквы и большие красные помидоры.

Тобела медленно протянул руку вперед, чтобы завести мотор; ему не хотелось отпускать воспоминания.

За что? За что у него все отняли?

Потом он поехал назад; вернулся на шоссе № 2 и проехал мимо аэропорта. Съехал с шоссе, повернул направо, и вот он уже в Кайелитше — его окружают машины, люди, одноэтажные домишки, многоквартирные жилые дома, песок, запахи, звуки, огромные рекламные плакаты пива «Касл», кока-колы, «тойоты», намалеванные от руки вывески мелких предпринимателей, парикмахеров и проституток, лотки со свежими овощами вдоль дороги, собаки, коровы. Город отдельно от города, растянувшийся в дюнах.

Тобела тщательно выбирал маршрут, справляясь с картой, которую он предварительно изучил, потому что здесь было легко заблудиться: мало дорожных указателей, улицы иногда широкие, а иногда — невозможно узкие. Наконец он остановился перед кирпичным одноэтажным строением, стоящим на небольшом участке земли. Рядом валялись стройматериалы — судя по всему, хозяева начали пристраивать к дому еще одну комнату, но не довели строительство до конца — только до уровня окна. На кирпичах, полуприкрытая брезентом, стояла старая «Мазда-323».

Он вышел из машины и постучал в парадную дверь. Изнутри доносились громкие звуки музыки — американский рэп. Он постучал еще раз, сильнее, и дверь открылась. На пороге показалась девчонка лет семнадцати-восемнадцати, в футболке и джинсах.

— Вам чего?

— Здесь живет Лукас Коса?

— Его нет.

— Мне нужно кое-что передать Джону.

Девчонка прищурилась:

— Чего передать?

— Насчет работы.

— Джона здесь нет.

— Жаль, — сказал он, — работа бы ему понравилась. — Он развернулся, чтобы уйти, но остановился. — Вы ему передадите?

— Если увижу. Кто вы такой?

— Передайте, здесь был парень, который знает о хорошей работе. Он поймет. — Тобела снова повернулся, как если бы внезапно потерял всякий интерес к разговору.

— Джон здесь уже много лет не объявляется. Я даже не знаю, где он.

Он дошел до пикапа и, пожав плечами, сказал:

— Тогда я отдам ту работу другому.

— Погодите. Может, мой отец в курсе.

— Люк? Он дома?

— Он на работе. В Мейтленде. На скотобойне.

— Может, я заеду туда по пути. Спасибо.

Девчонка не попрощалась. Стояла на пороге, опершись бедром о дверной косяк, и следила за ним. Садясь за руль, Тобела подумал: интересно, правду ли она сказала?


Кристина рассказала священнику о том вечере, когда отец назвал ее шлюхой. Как он стоял над ней в ванной и заставил смыть всю косметику, стереть ее полотенцем, вымыть лицо с мылом. Она плакала, а отец отругал ее и запретил пользоваться «этой гадостью» в его доме. В его доме, сказал он, никакого борделя не будет. В тот вечер все и началось. Тогда в ней как будто что-то перевернулось. Вспоминая проповедь отца, Кристина одновременно осознавала, что сейчас происходит между ней и священником, потому что она находилась на знакомой территории. Она объясняла, почему стала такой, какая есть, а священник интересовался, почему так случилось. Все они одинаковы. Мужчины смотрели на нее после того, как она выполняла свою работу, открывала им свое тело, льстила им нежными руками и ласковыми словами, а на десерт они хотели услышать ее историю, ее трагический рассказ. Как примитивно! Всем им хотелось, чтобы она в глубине души была хорошей. Шлюха с золотым сердцем. Шлюха, которая так похожа на обычную девушку. Вот и священник тоже — пытливо всматривался в нее, заранее готовый ей посочувствовать. Но с ним хотя бы не было другого. Ее клиенты, почти без исключения, хотели знать, не насиловали ли ее в детстве, — им хотелось хорошей сказки, но такой, которая распаляла бы их. Их разжигала ее история о нимфомании. Кристина долго и тщательно продумывала свою историю.

— Я так много об этом размышляла, потому что именно тогда все и началось. В ту ночь. Даже сейчас когда я вспоминаю, то снова чувствую тот гнев. Я ведь просто хотела хорошо выглядеть! Для себя. Для отца. Для друзей. Он не желал ничего понимать; это, как и другое, было для него лишь проявлением греховности. И потом, его набожность стала просто невыносимой. Он запретил нам танцевать, ходить в кино, ночевать у друзей и вообще ходить к ним в гости. Он подавлял нас.

Священник склонил голову набок, как если бы хотел сказать: «Да, родители бывают такими».

— Я никак не могла к этому привыкнуть. Герхард, мой брат, не противился. У нас с ним были общие родители, общий дом и все остальное, но он совсем другой. Не такой, как я. Герхард рос тихим, спокойным мальчиком, читал книги у себя в комнате, убегал в себя. А я? Я начала нарываться на неприятности. Мне хотелось стать именно той, кого боялся отец. Почему? Ну почему я так устроена? Почему я такой стала?

Священник наблюдал за своей гостьей; он следил за ее руками, глазами, быстро меняющимся выражением лица. Следил за ее жестами, за тем, каким отработанным, умелым движением она забрасывает прядку волос за ухо, за пальцами, которые непрестанно двигались, за ногами и руками. Язык тела не лжет. Он совместил ее жесты и движения со словами и сутью ее рассказа, помноженной на боль, искренность и явный ум, и понял: ей это нравится. На каком-то, возможно бессознательном, уровне ей нравится быть в центре внимания. И психика ее, похоже, не пострадала. Как будто она наблюдает за всем произошедшим с ней со стороны и окружающая ее грязь не пристает к ней.


В двенадцать часов муки голода отвлекли внимание Гриссела от дела об убийстве, в которое он был погружен. Именно тогда он вспомнил, что сегодня у него нет ни бутерброда, ни заботливо завернутого в фольгу судка с обедом.

Он встал из-за стола, и ему показалось, что кабинет стал зловещим и огромным. Что ему делать? Как он справится?


Тобела присматривался к Лукасу Косе и прикидывал, что тот за человек. Он нашел его на скотобойне. Лукас стоял в забрызганном кровью пластиковом фартуке и старательно поливал толстым красным шлангом белый кафельный пол, смывая с него кровь. Они вышли на улицу, и Коса закурил.

Тобела сказал, что ищет его брата Джона, потому что у него есть для Джона работа.

— Что за работа?

— Да так, знаете ли… Одно дельце.

Коса смерил его неприязненным взглядом:

— Нет, я не знаю, где он, и знать не хочу. Мой брат — подонок, и, если вы такой же, как он, значит, вы тоже подонок. — Он вызывающе расставил ноги и выдохнул дым.

Они разговаривали между зданием скотобойни и загоном для скота. Большие розовые свиньи безостановочно метались за стальными воротами, как будто предчувствуя опасность.

— Вы ведь даже не знаете, о какой работе я говорю. — Тобела понял, что выбрал неверный подход, заранее решив, что Лукас Коса — такой же, как и его брат Джон.

— Мне ли не знать, чем он обычно промышляет? Кражами да грабежами. Он разобьет мамино сердце.

— Нет-нет, сейчас речь совсем о другом.

— Вы лжете.

— Нет, не лгу. Клянусь! Моя работа ничего общего с уголовщиной не имеет! — воскликнул Тобела.

— Я не знаю, где он. — Коса сердито раздавил окурок толстой подошвой резинового сапога и зашагал прочь.

— А может, кто-нибудь другой знает, где он?

Коса замер на пороге. Выражение его лица было уже не такое враждебное.

— Может быть.

Тобела выжидал, не уходил.

Лукас Коса долго молчал, но наконец сказал:

— «Желтая роза».

Потом он открыл дверь. Изнутри донесся громкий визг — почти женский.

Свиньи за спиной Тобелы сбились в кучку и прижались пятачками к решетке.

9

Тобела поехал в сторону побережья. Он специально выбрал горную дорогу — оттуда ему видны были море и гавань. Именно то, что ему нужно, — простор и красота. Роль, которую ему пришлось сыграть, смущала его, хотя он не мог понять, в чем дело. Перевоплощение не было для него внове. Когда он жил в Европе, перевоплощение и притворство были частью его жизни. Восточные немцы знали толк в искусстве перевоплощения и натренировали его превосходно. Почти десять лет он жил ложью; средства оправдывались целями — Свободой и Борьбой.

Неужели с тех пор он так сильно изменился?

Тобела повернул за выступ скалы, и перед ним открылся величественный вид: корабли, подъемные краны, просторная акватория, городские здания, скоростные шоссе и береговая линия, которая грациозно изгибалась в сторону Блуберга. Ему хотелось повернуться к Пакамиле, сказать: «Посмотри — вот самый красивый город на свете!» — и увидеть, как сынишка в восторге раскроет глаза.

Вот в чем разница, подумал он. Ему до сих пор кажется, что мальчик с ним, что он рядом.

До Пакамиле, до Мириам он был один; лишь он сам мог оценивать свои поступки, и ответственность за содеянное нес лишь он сам. Но мальчик раздвинул его горизонты, расширил его мир. Благодаря Пакамиле все, что Тобела говорил и делал, приобретало иной смысл, иное толкование. Сейчас он солгал Лукасу Косе, и ему стало так же неприятно, как если бы пришлось оправдываться перед Пакамиле. Как в тот день, когда они ходили в горы рядом с фермой… Он хотел научить сына обращаться с оружием. Собирался объяснить, что огнестрельное оружие — вещь опасная и обращаться с ним нужно ответственно и осторожно.

Ружье пробудило в мальчике охотника. По пути он целился незаряженным стволом в птиц, камни и деревья, издавал губами звуки, похожие на выстрелы. Он долго о чем-то думал, а потом вдруг спросил:

— Ты был солдатом, Тобела?

— Да.

— Ты стрелял в людей?

В вопросе мальчика не было никакой завороженности злом: просто так устроены мальчишки.

Как ответишь на такой вопрос? Не рассказывать же ребенку, как ты лежал в засаде в Мюнхене со снайперской винтовкой и целился во врага твоих союзников; ты спускал курок, и ярко-синюю стену забрызгивала кровь. Потом ты незаметно исчезал, как тать в нощи, как трус. Такой была твоя война, таким был твой подвиг.

Как описать ребенку странный, затерянный мир, в котором ты жил, как рассказать об апартеиде, насилии, революции и мятежах? О Востоке и Западе, разделявших их стенах и странных союзах?

Тобела сел прислонившись спиной к скале и попытался все объяснить. Под конец он сказал сыну: ты должен поднимать оружие только против несправедливости; убивать людей — последнее средство. Стрелять в людей можно лишь тогда, когда исчерпаны все иные виды обороны и убеждения.

Как сейчас.

Вот что он хотел бы сказать Пакамиле. Цель оправдывает средства. Он не может допустить, чтобы бессмысленное, несправедливое убийство мальчика осталось безнаказанным; он не может кротко смириться с таким положением вещей. Поскольку система правосудия их подвела, у него остается последний выход; хотя наш мир устроен очень сложно, его трудно объяснить и так же трудно понять. Но он уяснил для себя одно. Кто-то должен держать оборону. Кто-то должен сказать: «Все, дальше нельзя».

Вот чему он пытался научить мальчика. И вот что он обязан сделать ради своего сына.


Всю вторую половину дня он опрашивал соседей. К четырем часам инспектор уголовного розыска Бенни Гриссел знал, что жертве было сорок шесть лет, звали ее Джозефина Мэри Макалистер, она развелась в 1994 году. Она была надежной, заслуживающей доверия, хотя и не сделавшей карьеру сотрудницей фирмы «Бенсон экспортс» на Ватеркант-стрит. Ходила в церковь новых евангелистов в Си Пойнте. Жила одиноко; ее бывший муж переехал в Питермарицбург, а двое взрослых детей работают в Лондоне. Кроме того, он узнал, что Джозефина Мэри была записана в публичную библиотеку, любила книги Барбары Картленд и Уилбура Смита, у нее была «тойота-королла» 1999 года, на счете в «Недбанке» у нее лежало восемнадцать тысяч семьсот шестьдесят два ранда, задолженность по кредитной карте составляла шесть тысяч четыреста пятьдесят шесть рандов. В день своей смерти она забронировала билет на лондонский рейс (аэропорт Хитроу). Очевидно, собиралась навестить детей.

Кроме того, что он узнал, у Бенни, как и в двух предыдущих сходных эпизодах, не было ни единой мало-мальски важной улики.

Втаскивая свои чемоданы в квартиру Джозефины Мэри Макалистер, он понимал, что поступает рискованно, но сказал себе, что у него нет выбора. Куда еще ему податься? В отель, где спиртное достать очень просто — достаточно только позвонить? Место преступления уже осмотрели эксперты; ключ от нее только один — тот, что лежал у него в кармане.

В квартире Джозефины Мэри Макалистер не было душа, только ванна. Он налил ее до половины и улегся в горячую воду, наблюдая за тем, как с каждым новым ударом сердца на поверхности появляются мелкие пузырьки.

Связь между убийствами Макалистер, Янсен и Розен была очевидна. Все жертвы среднего возраста, все жили одиноко в приличных кварталах — например, в Грин-Пойнте. Следов взлома нет. Все трое задушены шнуром от электрочайника или утюга; преступник взял орудие преступления на кухне. Где убийца знакомился с жертвами? На улице? Может, сидел в машине и выжидал, подбирая подходящую? А потом просто звонил им в дверь…

Нет, невозможно. В домах Макалистер и Розен электрическая сигнализация и домофон. Женщины не открывают дверь незнакомцам — особенно в наши дни. Кроме того, у Янсен имелась металлическая дверь.

Значит, убийца сначала как-то знакомился с будущими жертвами, втирался к ним в доверие. Потом назначал свидание на вечер пятницы и где-то встречался с ними или привозил их домой. И брал электрический шнур, который находил на кухне. Где он убивал их — в гостиной или в спальне? Как ему удавалось застать их врасплох? Ведь следов борьбы не обнаружено — под ногтями жертв нет кусочков кожи, на их теле нет ссадин и кровоподтеков.

Наверное, он сильный. Действует быстро и методично.

Психолог из Управления судебно-медицинской экспертизы в Претории сказал, что у подонка наверняка имеется судимость — скорее всего, за мелкие правонарушения: хулиганство, кража, посягательство на личную собственность, даже поджог. Вполне вероятно, в прошлом он совершал преступления на сексуальной почве — возможно, его судили за изнасилование.

— Эти с убийства не начинают, у них все идет по нарастающей. Если провести у такого обыск, почти наверняка окажется, что у него полно порнофильмов, всяких садомазохистских штучек. Одно можно сказать уверенно: он не остановится. Он делается все более изощренным и все больше уверен в себе.

Гриссел взял мыло и намылился. Интересно, принимала ли Джозефина Мэри ванну до того, как к ней пришел убийца. Готовилась ли она к свиданию, не ведая своей судьбы — как агнец на заклание?

Он его поймает.

Вечера пятницы. Почему пятницы?

Гриссел смыл мыло.

Может, пятница — единственный день, когда он свободен от дел? У людей каких профессий вечером в пятницу выходной? Нет, наоборот: представители каких профессий в пятницу вечером работают? Разве что полицейские, вот и все — остальные представители рода человеческого ездят на пикники, ходят в гости, общаются. И убивают.

Он вылез из ванны, прошлепал, оставляя мокрые следы, к чемоданам и достал оттуда полотенце. Анна ничего не забыла: полотенце, аккуратно свернутое, лежало поверх белья. Она тщательно уложила его вещи, как будто ей было не все равно. Гриссел порылся в чемодане, разворошил белье. Ему нужно куда-то повесить одежду, иначе брюки и рубашки помнутся.

Ему нужно найти место, где можно остановиться. На полгода.

В квартире было тихо; внезапно он осознал, что находится здесь совершенно один. Что он трезв. Он выбрал брюки, рубашку и оделся.

Несмотря на гнев, Анна укладывала его вещи заботливо. Интересно, чем она сейчас занимается? Наверное, на кухне, в халате, гремит тарелками и кастрюлями; на столе играет радио. Карла сидит за столом в столовой, обложившись учебниками — делает уроки, сунув в волосы кончик карандаша. Фриц сидит перед телевизором с пультом в руке и непрерывно бегает по каналам, нетерпеливо ищет что-то. Он всегда в движении. Сам Бенни раньше тоже был таким — все постоянно должно было меняться.

Господи, что случилось с его жизнью?

Он все профукал. Спустил в унитаз вместе с мощной струей «Клипдрифта» с кока-колой и «Джека Дэниелса».

«Анонимные алкоголики», «Шаг десятый»: «Мы продолжали самоанализ и, если допускали ошибки, сразу признавались в этом».

Гриссел глубоко вздохнул. Изнутри его распирало желание выпить. Он не хотел здесь находиться. Он хотел вернуться домой. Он хотел вернуть своих близких — жену и детей. Он хотел вернуть свою жизнь. Придется начать все сначала. Ему хотелось стать таким, каким он был прежде, — полицейским из Пэроу, который смеялся жизни в лицо. Можно ли начать все сначала? Особенно сейчас, в сорок три года.

С чего начать?

Не нужно быть гением, чтобы понять. Он не помнил, подумал это про себя или сказал вслух.

Надо купить газету рекламных объявлений и подыскать себе съемное жилье, потому что в квартире покойной Джозефины Мэри Макалистер ему не по себе. Прямо мороз по коже. Но сначала он должен позвонить. Он нашел в ящике буфета у миссис Макалистер, рядом с телефоном, толстый справочник. Открыл на первой странице, пробежал пальцем по строчкам, перевернул страницу и снова принялся искать. Наконец нашел.

Он попробует еще раз. Самый распоследний раз.

Он набрал номер. Трубку сняли почти сразу.

— «Анонимные алкоголики», добрый день, — произнес женский голос.


Тобела купил «Аргус» случайно. Просто надо было чем-то себя занять во время еды — он ел рыбу и жареную картошку с картонной тарелки. На перилах сидели чайки; они, как нищие, ждали подачки. Он расстелил газету на столе. Сначала без особого интереса прочитал редакционную статью — политическая борьба в Западной Капской провинции, обвинения в коррупции и обычные в таких случаях опровержения. Макая картошку в соус из морепродуктов, он заметил маленькую статейку в нижнем правом углу.

«Некомпетентность полиции — педофил отпущен на свободу».

Дочитав статейку до конца, Тобела сдвинул недоеденную картошку в сторону. Посмотрел на гладкую поверхность воды в бухте. По воде скользили яхты с загорелыми туристами; они ходили вдоль берега до Лландудно и Клифтона, где после заката им подадут коктейли. Тобела смотрел на яхты невидящим взглядом. Он сидел неподвижно, уставясь в одну точку, положив руки на страницу со статьей. Потом он перечел ее еще раз.


В дверь кабинета постучали, и священник сказал:

— Войдите!

На пороге показалась дама среднего возраста; черные волосы коротко подстрижены и облегают голову шапочкой; длинный изящный нос…

— Извините, что помешала. Перекусить не хотите?

Две женщины с первого взгляда оценили друг друга.

Кристина разглядела фальшивую самоуверенность, покорность, стройную фигурку, скрытую под широким платьем. Деловая женщина с тонкими руками — самая тяжелая работа для нее в кухне. Дамочки такого сорта занимаются сексом для того, чтобы зачать ребенка, а не ради удовольствия. Дамочки такого сорта гневно отворачиваются, если губы и язык мужа скользнут ненароком ниже маленьких обвисших грудей. Кристина разглядела суть с первого взгляда, но ей не хотелось выдавать себя, и она попыталась притвориться невозмутимой.

Священник встал и, подойдя к жене, взял у нее поднос.

— Спасибо, мамочка, — сказал он.

— Не за что, — ответила она, улыбнувшись Кристине одними губами. На какую то долю секунды ее глаза выдали сообщение: «Я прекрасно понимаю, что ты за птица». Потом жена священника тихо прикрыла за собой дверь.

Ее муж рассеянно поставил поднос на стол — бутерброды, куриные голени, маринованные огурчики, салфетки.

— Как вы познакомились? — спросила Кристина, дождавшись, пока он сядет на место.

— Мы с Ритой? В университете. Ее машина сломалась. У нее был старый «мини-майнор». А я проезжал мимо на велосипеде и остановился.

— У вас была любовь с первого взгляда?

Священник улыбнулся:

— Для меня — да. У нее тогда был жених в армии.

За что он ее полюбил? Кристине очень хотелось спросить, что он в ней нашел. Почему выбрал именно ее. Неужели она была похожа на идеальную жену для священника? Была ли она девственницей? Чистой… Кристина представила себе любовь, ухаживания, обладание… И поняла, что в том возрасте подобные отношения наскучили бы ей до смерти.

— Значит, вы отбили ее у жениха? — спросила она, хотя история священника уже утратила для нее интерес. Заинтересованность сменилась привычной в таких случаях завистью.

— В конечном счете — да. — Он самодовольно улыбнулся. — Пожалуйста, съешьте что-нибудь.

Она не была голодна. Взяла сандвич — идеально ровные треугольнички хлеба с латуком и помидором, положила на тарелку, а тарелку поставила себе на колени. Ей хотелось спросить, как ему удавалось ждать, как он подавлял свои желания до свадьбы. Интересно, будущие священники мастурбируют — или в их мире это тоже считается грехом?

Она выждала, пока он возьмет куриную голень, — он взял ее за косточку. Он наклонился вперед, чтобы есть над тарелкой. Губы его заблестели от жира.

— Впервые я занялась сексом, когда мне было пятнадцать, — сказала она. — По-настоящему.

Ей хотелось, чтобы он подавился, но он лишь на секунду перестал жевать.

— Я сама выбрала мальчика. Как говорится, сняла. Самого умного в классе. Я могла бы пойти с любым, и я это знала.

Священник, с недоеденной курицей в руке и набитым ртом, беспомощно хлопал глазами.

— Чем больше отец молился об изгнании из меня демонов, тем больше мне хотелось их увидеть. Я мечтала о демонах по ночам. Каждый вечер мы все сидели в гостиной, а отец читал вслух Библию, произносил долгие молитвы и просил Бога изгнать дьявола из Кристины. Плотские грехи. Искушения. Мы все держались за руки, а он потел и говорил, говорил — пока стекла в окнах не начинали дребезжать и у меня на затылке не вставали дыбом волосы. Какие еще демоны? — думала я. Как они выглядят? Что делают? Как бывает, когда они выходят? Почему он зациклился на мне? Неужели во мне есть что-то, с чем я ничего не могу поделать? Сначала я ничего не понимала. Но потом мальчики в школе начали обращать на меня внимание. На мое тело.

Тарелка на коленях мешала, сковывала движения. Кристина с грохотом поставила ее на стол и скрестила руки под грудью. Нужно успокоиться; священник ей нужен, несмотря на то что у него имеется идеальная жена.

Отец каждое утро производил личный досмотр, как будто она была его солдатом. Он не выпускал дочь за порог, если юбка была короче дозволенного. Иногда посылал ее наверх, в комнату, чтобы она причесалась и аккуратнее подвязала волосы лентой или смыла тушь. В результате Кристина приучилась вставать пораньше и накладывать макияж перед зеркалом в школьном туалете. Ей не хотелось лишать себя только что обретенного внимания мальчиков. Странная вещь! В тринадцать лет она была такой, как все: плоскогрудой, бледной, смешливой девчонкой. Потом все начало расти — грудь, бедра, ноги, губы. И от этой метаморфозы отец взбесился, да и все окружающие ее мужчины реагировали как-то странно. С ней начали здороваться мальчики из старших классов; учителя мужчины подолгу задерживались у ее парты. Одноклассники косились на нее и перешептывались, прикрыв рот рукой. Постепенно она все поняла. Именно в то время мать вышла на работу, и у Кристины появилась компания. Они после уроков ходили туда, где не было родителей, чтобы покурить и иногда выпить. Однажды Колин Энгельбрехт сказал ей, затянувшись «Честерфилдом» и выпустив густое облако сизого дыма: у нее самая сексуальная фигура в школе, так считают все ребята. И если она один раз, всего один-единственный раз, покажет ему грудь, он готов на все.

Другие девчонки стали швырять в него подушки и обзывать свиньей. Кристина молча встала, расстегнула блузку, сняла лифчик и показала грудь троим мальчикам, которые там были. Она стояла, выставив напоказ свою полную грудь, и впервые в жизни ощущала власть. Она увидела зачарованное выражение у них в глазах — у них отвисла челюсть от похоти. Как это отличалось от яростного отцовского презрения!

Вот как она познала демонов.

После того случая все изменилось. Ее выходка широко обсуждалась, как она поняла позже, потому что уровень интереса, проявляемого к ней, возрос, да и обращались с ней теперь по-другому. Ее поступок словно расширил диапазон действий, намекал на возможность счастья. И она начала пользоваться своим даром. Он был одновременно и оружием, и щитом, и игрой. Те, кому она благоволила, получали доступ к ней в комнату и могли долго тискать и мять ее тело в полуденной жаре Апингтона — они целовали и лизали ее грудь, а она наблюдала за их лицами, сосредоточившись на своих ощущениях и испытывая невероятное наслаждение — ведь в ее власти было вызвать у них восторг, учащенное дыхание, сердцебиение.

Но когда их руки скользили ниже, она мягко, но твердо возвращала их на место. Выше талии — пожалуйста. Ей хотелось самой решить, когда и с кем это произойдет.

Ей хотелось, чтобы все было именно так, как она хочет — как она фантазировала, лежа ночью в кровати и медленно дразня дьявола кончиками пальцев, пока не выманивала его наружу в схватках оргазма. Но на следующую ночь оказывалось, что дьявол опять внутри — он прячется и ждет, когда она позовет его.

В конце концов в восьмом классе средней школы, в день физкультурных занятий она соблазнила красивого, доброго и умного, но застенчивого Йохана Эразмуса. У него были нежные руки; он носил очки в золотой оправе. Это случилось в высокой траве за автобусной остановкой. Именно он всегда боялся взглянуть на нее; он заливался ярким румянцем, если она здоровалась с ним. Он весь был мягкий, добрый — у него были добрые глаза, добрый голос, доброе сердце. Она хотела подарить себя ему, потому что он никогда ее об этом не просил.

И она отдалась ему.

10

— Меня зовут Бенни Гриссел, и я алкоголик.

— Здравствуй, Бенни! — радостно произнес хор из тридцати двух голосов.

— Вчера вечером я выпил целую бутылку «Джека Дэниелса» и ударил жену. Сегодня утром она выгнала меня из дома. Я не пил целый день. Я здесь потому, что не могу удержаться, чтобы не пить. Я пришел потому, что хочу вернуть жену, детей и прежнюю жизнь.

Он прислушивался к собственному голосу, слышал в нем отчаяние. Кто-то захлопал, и потом весь пыльный церковный зал разразился аплодисментами.


Он выжидал в темноте за длинным, невыразительным зданием, инстинктивно подметив расположение окон и выходов и прикинув расстояние до пикапа. Судя по всему, раньше «Желтая роза» была жилым домом, — наверное, в пятидесятых годах, до того как Кайелитшу захватил промышленный бум, здесь жили мелкие фермеры.

На крыше, чуть ниже конька, красовалась неоновая вывеска с названием и нарисованной ярко-желтой розой. Внутри гремел рэп. Занавесок на окнах не было. Лучи света из ярко освещенного зала падали на автостоянку — веселые огоньки бегали по предательскому черному камню.

Внутри было полно народу; посетители сидели за дешевыми столами. Тобела разглядел среди них несколько европейских туристов, на чьих лицах застыло выражение наигранной радости — как у миссионеров, которые попали в деревню каннибалов. Он протолкался внутрь и увидел, что за сосновой стойкой остались два или три свободных места. Два молодых чернокожих бармена без устали принимали заказы. Официантки то и дело подскакивали к ним и проворно обслуживали клиентов. К их тонким маечкам были приколоты желтые пластмассовые розы.

— Что будешь пить, здоровяк? — спросил бармен с деланым американским акцентом.

— У вас есть «Виндхук»? — ответил вопросом на вопрос Тобела на своем родном языке.

— Светлое или легкое, друг мой?

— Вы коса?

— Да.

Ему хотелось сказать: «Так и говори со мной на коса», но он сдержался, потому что ему нужна была информация.

— Светлое, пожалуйста.

Перед ним появились бутылка пива и стакан.

— Одиннадцать рандов восемьдесят.

Одиннадцать восемьдесят? Ну и химики! Тобела дал пятнадцать.

— Сдачу оставь себе.

Потом поднял стакан и выпил.


— Надеюсь, когда я закончу свой рассказ, вам не расхочется аплодировать, — сказал Гриссел, когда овация смолкла. — Потому что сегодня я скажу вам то, что должен был сказать еще в девяносто шестом. Не уверен, что вам понравится то, что вы сейчас услышите. — Он покосился на Веру, цветную женщину, сидевшую на председательском месте, — она ответила ему сочувственной улыбкой. Он увидел перед собой море голов; на каждом лице, как и у Веры, — выражение безусловной поддержки. Ему стало очень не по себе. — С «Анонимными алкоголиками» у меня две проблемы. — Голос его звучал гулко, как будто он был в зале один. — Во-первых, мне все время кажется, что я здесь чужой. Я полицейский. Имею дело с убийствами. Каждый день. — Он вцепился в спинку стоящего перед ним синего пластмассового стула. Увидел, что костяшки пальцев побелели от напряжения, и, подняв голову, глянул на Веру, не зная, куда еще смотреть. — И я пью, чтобы заглушить голоса.

Вера кивнула; можно подумать, она хоть что-то понимала! Гриссел пошарил глазами по залу — искал, на ком еще можно сосредоточиться. На стенах висели плакаты.

— Мы кричим, когда умираем, — медленно и тихо сказал он, потому что ему необходимо было выразиться правильно. — Мы все цепляемся за жизнь. Очень крепко цепляемся. И когда кто-то разжимает нам пальцы, мы падаем. — Он опустил голову и увидел, что руки движутся в подтверждение его слов: два сжатых кулака медленно разжимаются. — Вот когда мы кричим. Когда понимаем, что больше не за что уцепиться, потому что мы слишком быстро падаем.

Где-то далеко утробно завыл гудок. В церковном зале воцарилась смертельная тишина. Он набрал в грудь побольше воздуха и посмотрел на них. Всем было неловко; прежняя бодрость испарилась.

— Я их слышу. Ничего не могу с собой поделать. Я слышу голоса, когда приезжаю на место преступления и вижу трупы. Их крик висит в воздухе — он ждет, чтобы кто-нибудь услышал. И когда вы слышите такой крик, он проникает к вам в голову и остается там навсегда.

Кто-то слева от него нервно кашлянул.

— Такой крик — самый ужасный звук на свете. — Гриссел обвел глазами аудиторию; сейчас ему очень нужна была поддержка. Но все избегали смотреть ему в глаза. — Я никому еще об этом не рассказывал, — продолжал он.

Вера ерзала на месте, как будто хотела что-то сказать. Но сейчас ей нельзя говорить.

— Наверное, кто-то из вас думает, что у меня не все дома. Скорее всего, вы все так сейчас думаете. Но я не псих. Будь я психом, мне не помогал бы алкоголь. Все становилось бы только еще хуже. А мне спиртное помогает. Оно помогает, когда я прихожу на место преступления. Оно помогает мне пережить день. Оно помогает, когда я прихожу домой, вижу жену, детей, слышу их смех, но знаю, что и в них тоже запрятан тот самый крик. Я знаю, он ждет и однажды вырвется наружу, и боюсь, что именно я услышу их крик. — Гриссел покачал головой. — Этого я уже не вынесу. — Он опустил голову и прошептал: — Но больше всего меня пугает то, что я знаю: такой крик живет и во мне самом. — Наконец он нашел в себе силы посмотреть Вере в глаза. — Я пью потому, что спиртное убирает и этот страх.


— Когда Джон Коса был здесь в последний раз? — спросил Тобела бармена.

— Кто?

— Джон Коса.

— Йоу, мэн, сюда столько всяких чуваков приходит!

Тобела вздохнул, достал из бумажника банкнот в пятьдесят рандов и подтолкнул его по стойке.

— Постарайся вспомнить.

Банкнот исчез.

— Такой тощий, прыщавый?

— Точно.

— Он в основном с Боссом общается — у него и спрашивай.

— Когда он в последний раз приходил пообщаться с Боссом?

— Друг, я работаю посменно. Я не бываю тут постоянно. Твоего Джона уже давненько не видал.

Бармен отошел, чтобы принять заказ у другого посетителя.

Тобела выпил еще пива. Горький вкус был знакомым, музыка — слишком громкой, и в груди у него вибрировали басовые ноты. Напротив, за столом у окна, сидела компания из семи человек. Оттуда доносился хриплый хохот. Мускулистый цветной мужчина со сплошь татуированными плечами балансировал на табурете. Он осушил большой кувшин пива, крикнул что-то, хотя слов из-за шума было не разобрать, и поднял пустой кувшин вверх.

Такая веселость казалась Тобеле слишком пустой, слишком искусственной. Так было всегда — с самых давних пор, еще с Казахстана. Сто двадцать чернокожих братьев в советском тренировочном лагере ужасно тосковали по дому. Днем они смертельно уставали, но каждую ночь пили, пели и смеялись. Товарищи по оружию, соратники, воины.

Мимо снова прошел бармен.

— Как мне найти Босса?

— Это можно устроить.

Бармен явно выжидал, хотя и глазом не моргнул. Тобела достал еще пятьдесят рандов. Бармен не шелохнулся. Тобела добавил. Деньги быстро исчезли.

— Обожди минуту.


— Вторая проблема у меня с «Двенадцатью шагами». Я знаю их наизусть и вполне допускаю, что другим они помогают. Шаг первый легкий, потому что мне наср… простите. Потому что я знаю, что моя жизнь выбилась из-под контроля и алкоголь одержал надо мной верх. Шаг второй уверяет, что нас может исцелить Сила более мощная, чем мы сами. Шаг третий учит: обрати волю свою и жизнь свою к Нему.

— Аминь, — произнесло несколько голосов.

— Трудность в том, — Гриссел постарался вложить в голос как можно больше раскаяния, — что я не верю в существование такой Силы. Особенно в нашем городе.

Теперь даже Вера избегала смотреть на него. Гриссел еще секунду постоял в тишине. Потом вздохнул.

— Вот и все, что я могу сказать.

Он сел.


Допив второй стакан пива, он увидел Босса. Толстый чернокожий мужчина с бритой головой и золотыми перстнями на всех пальцах двигался к нему из противоположного угла зала. Время от времени он останавливался у того или другого столика и беседовал с посетителями — ему приходилось почти кричать, но от стойки слов не было слышно, они тонули в шуме и грохоте. Наконец Босс добрался до Тобелы. На его лице выступили крохотные бусинки пота, как если бы он сильно напрягался. Когда он протянул правую руку, на ней тускло блеснуло золото.

— Я тебя знаю?

У Босса оказался на удивление высокий, почти женский голос. Он внимательно оглядывал Тобелу маленькими живыми глазками.

— Мэдисон Мадикиза; все называют меня Боссом.

— Крошка.

Тобела назвался кличкой из прошлого.

— Ты Крошка? Тогда я — Скелет. — Босс расхохотался; от смеха глазки его сощурились, а все тело затряслось. Отсмеявшись, он взгромоздился на барный табурет. Перед ним словно ниоткуда возник высокий стакан с прозрачным, как вода, содержимым. — Твое здоровье. — Босс Мадикиза сделал большой глоток и вытер рот рукавом, погрозив Тобеле указательным пальцем. — И все-таки я тебя знаю!

— А…

Сердце у Тобелы забилось чаще, когда он вгляделся в лицо Босса. Он не любил, когда его застигали врасплох. Старые знакомцы — лишние неприятности. Узнавание — это след, связь начала и конца.

— Нет, не говори, сейчас сам вспомню, погоди минутку. — Маленькие глазки смерили его цепким взглядом, лоб прорезала морщина. — Крошка… Крошка… Неужели ты… Нет, то был другой.

— Вряд ли…

— Нет, погоди, я обязательно должен вспомнить сам. Черт, я никогда не забываю лиц… Ты только намекни, чем ты раньше занимался?

— Да так, то тем, то этим, — осторожно ответил Тобела.

Толстяк щелкнул пальцами.

— Орландо Арендсе! — воскликнул Босс. — Ты был телохранителем Орландо!

Тобела вздохнул с облегчением.

— Это было очень давно.

— Друг мой, я все помню, у меня память отличная, как у слона. Где-то в девяносто седьмом — девяносто восьмом… Тогда я работал на Трясуна Сензени, упокой Господь его душу, который заправлял всем в Гугулету, и я был у него десятником. Орландо созвал сходняк насчет дележки территории, помнишь? Все поехали на стрелку в Стикленде, и ты сидел рядом с Орландо. Потом Трясун еще сказал: умно он поступил, мы уже не могли болтать между собой на коса. Черт, дружище, до чего тесен мир! Я слыхал, Орландо ушел на покой, наркотой теперь занимаются нигерийцы. Захватили рынок.

— Я последний раз видел Орландо два или три года назад.

Тобела тоже помнил ту сходку, но совершенно не помнил Босса Мадикизу. Он невольно подумал о превратностях судьбы. Останься он тогда с Орландо, что было бы с ним сейчас?

— Ну, чем сейчас занимаешься?

Тобела решил, что ступил на твердую почву. Здесь можно врать увереннее.

— Я сейчас сам по себе. Так сказать, посредник…

Ну чем он мог заняться после того, как Орландо ушел на покой? Открыть ночной клуб? Заниматься темными делишками на периферии закона? Насколько близка к истине история, которую он сочиняет на ходу?

— Ты что, барыга?

— Ага.

Было время, когда такое было возможно, когда это могло быть правдой. Но те дела остались в прошлом. А что у него впереди? Куда он движется?

— И у тебя есть работа для Джонни Косы?

— Возможно.

Музыку заглушили крики, и они обернулись. Цветной с татуировками скинул рубаху и вскочил на стол; дракон у него на груди шевелился и выпускал клубы дыма. Собутыльники подзадоривали танцора одобрительными криками.

Босс Мадикиза покачал головой.

— Нарывается на неприятности, — сказал он и развернулся к Тобеле. — Дружище, вряд ли ты сейчас найдешь Джонни. Я слышал, он подался в бега. Его повязали в Сискее за грабеж и убийство. Представляешь, взял бензоколонку — на большее у Джонни мозгов не хватает. В общем, когда он понял, что ему светит срок, он раскошелился и купил у одного охранника ключ от камеры. Понимаешь, о чем я? Не знаю, где он, но точно не здесь, не в Кейптауне. Если бы он был здесь, давно бы уже приполз сюда. Но у меня тут кроме него еще масса кандидатов — ты скажи, что тебе нужно.

Впервые Тобела задумался о том, что будет, если он не найдет двух подонков. Возможно, его поиски окажутся бесплодными; они запрятались в такую дыру, где он их не отыщет. Досада и огорчение словно пригнули его к земле; он в полной мере ощутил слабость и бессилие.

— Дело в том, — сказал он, заранее зная, что его доводы обречены на провал, — что Коса сам напрашивался на работу. Уверял, что у него на примете верное дельце. Неужели никто не знает, где он залег?

— Вроде у него есть брат… Правда, не знаю, где он живет.

— А еще?

Куда сейчас? Что делать, если он не сумеет найти Косу и Рампеле? Что тогда? Тобеле с большим трудом удалось отрешиться от невеселых мыслей; он услышал последние слова Босса:

— Я его не очень хорошо знаю. Джонни — мелкая сошка, таких вокруг меня вертится много, и все пускают пыль в глаза. Хотят произвести на меня впечатление. Все они одинаковы — являются сюда, надувшись от важности, швыряются деньгами перед девчонками, как будто они крутые гангстеры, а сами выше бензоколонки не поднимаются. Низкий класс. Если Джонни сказал тебе, что у него на примете верное дельце, будь осторожен.

— Буду.

И его ферма — не выход. Нельзя туда возвращаться. Там тоска и боль сведут его с ума. Что же ему делать?

— Где мне тебя найти — если я что-нибудь узнаю?

— Я еще вернусь.

Босс прищурил маленькие глазки:

— Не доверяешь мне?

— Я никому не доверяю.

Босс хихикнул — странно было слышать такой высокий смешок, исходящий из бочкообразного тела. Мягкая ладонь хлопнула Тобелу по плечу.

— Хорошо сказано, друг мой…

Послышался грохот, заглушивший музыку. Ножки стола, на котором плясал татуированный танцор, подломились, и он картинно упал, к великой радости собутыльников. Он лежал на полу, торжествующе сжимая над собой стакан с пивом.

— Черт, — поморщился Босс, вставая. — Так и знал, что выйдет какая-нибудь дрянь.

Цветной медленно встал и, словно извиняясь, развел руками, повернувшись к Мадикизе. Тот натужно улыбнулся и кивнул в ответ.

— Придется гаду заплатить за стол. — Босс повернулся к Тобеле: — Знаешь, кто он?

— Понятия не имею.

— Энвер Дэвидс. Вчера освободился — его судили за изнасилование малолетки. Освободили в зале суда. Судья придрался к неправильно оформленному делу. Представляешь, полицейские, растяпы, перепутали вещдоки… Или потеряли его анализ ДНК… В общем, облажались. Если бы не их ошибка, ему бы нипочем не выйти сухим из воды. Он главарь банды «Двадцать седьмые». В тюрьме заразился СПИДом от своей «женушки». Просидел полсрока за грабеж, и его освободили условно. После этого он пошел и изнасиловал малолетку, думал, что так вылечится от СПИДа… Он приперся ко мне и пьет тут, потому что к своим возвращаться боится — и правильно. Такую сволочь даже свои сдадут.

— Энвер Дэвидс, — медленно повторил Тобела.

— Ублюдок поганый, — говорил Босс, но Тобела его уже не слышал.

Наконец-то жизнь приобрела смысл. Впереди забрезжил свет.


Руки, вцепившиеся в руль, дрожали. Они как будто жили собственной жизнью. Несмотря на то что летняя ночь была теплой, его бил озноб; он понимал, что начинается ломка. Он заранее боялся ужасной ночи в квартире Джозефины Мэри Макалистер.

Гриссел потянулся к радио, с трудом нашел кнопку и нажал ее. Музыка. Он приглушил звук. В такое время ночи на улицах Си-Пойнта много машин и пешеходов. Все куда-то спешат, у всех дела. Кроме него.

Как только все собравшиеся алкоголики закончили рассказывать о себе, Гриссела окружили. Собрались вокруг него, прикасались к нему, как будто хотели что-то передать ему руками. Силу. А может, веру? И лица, слишком много лиц. Некоторые были выразительными — по лицам легко читались судьбы. Запавшие глаза, морщины, похожие на древесные круги. Душераздирающие истории. Лица других были масками, под которыми прятались тайны. Но глаза, глаза у всех были одинаковые — проницательные, горящие силой воли, как будто они переживали наводнение и спасались, уцепившись за тонкую веточку. Он увидит, говорили они. Он поймет. Но сейчас он видел только то, что вступил в клуб «Последний шанс». Гриссела охватило отчаяние — оно поднималось, как вода в наводнение.

Все его тело пробила крупная дрожь. Он слышал их голоса и потому сделал звук погромче. Салон машины наполнила музыка. Громче. Рок. Африкаанс. Он попытался уловить слова.

Ek wil huis toe gaan na Mamma toe.

Ek wil huis toe gaan na Mamma toe

Он подумал: слишком много синтезатора — не совсем правильно, но хорошо.

Die rivier is vol, my trane rol.

Он остановился у подъезда, но не вышел из машины. Позволил пальцам пробежать по воображаемым струнам бас-гитары — вот чего не хватает песне, нужно больше басов. Он покосился на свои дрожащие руки, и ему захотелось громко расхохотаться.

'n Bokkie wat vanaand by my wil le…

Ностальгия. Куда ушли деньки, где тот двадцатилетний юнец, который так играл на бас-гитаре в рок-группе полицейского управления, что стены дрожали?

Sy kan maar lё, ek is 'n loslappie.

Как его развезло! Надо же, и глаза на мокром месте. Нет, черт побери, только не раскисать! Еще не хватало тут реветь! Гриссел выключил радио, открыл дверцу и быстро вылез из машины. Подальше, подальше отсюда!

11

Священник думал: интересно, говорит ли ему гостья всю правду? Он внимательно слушал ее и одновременно наблюдал за ее жестами, языком тела. Он ясно различал гнев, старый и недавний, непроизвольную физическую застенчивость. И вместе с тем она постоянно, вольно или невольно, облизывала губы, поправляла волосы, складывала руки под грудью. Привлекала к себе внимание. Глаза у нее были странной формы — почти восточные. И маленькие. Черты лица — не тонкие, но правильные, классические. Шея недлинная, крепкая, сильная. Иногда его гостья отводила взгляд в сторону, словно боялась выдать лишнее: может быть, жажду одобрения, принятия? А может, она чересчур испорчена? Нет, скорее избалована, как ребенок, которому хочется, чтобы все окружающие выполняли его желания. Ребенку постоянно требуются внимание и одобрение окружающих. Противоречивый характер; ее словно кидает из стороны в сторону — то смелость, граничащая с наглостью, то невероятные хрупкость и ранимость.

Она завораживала.


Он позвонил жене в начале одиннадцатого; в это время она уже приняла ванну и сидит на кровати, набросив на плечи халат и втирая в ноги увлажняющий крем, а потом повернется к зеркалу и проделает то же самое с лицом — будет втирать крем нежными движениями подушечек пальцев. Ему захотелось быть рядом и смотреть, как она это делает, потому что воспоминания о ее ежевечернем ритуале были давними.

— Я трезвый, — были первые его слова.

— Хорошо, — ответила она, но без всякого воодушевления, и он не знал, что говорить дальше.

— Анна…

Она не отвечала.

— Мне очень жаль, — пылко проговорил он.

— Мне тоже, Бенни. — Голос ровный, бесстрастный.

— Тебе не интересно, где я сейчас?

— Нет.

Он кивнул, как будто ничего другого не ждал.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Бенни.

Она повесила трубку, а он подержал мобильный у уха чуть дольше. Он понял: она не верит, что ему удастся продержаться.

Может быть, она права.


Кристина поняла, что завладела его вниманием, и продолжала:

— В девятом классе средней школы я переспала с учителем. И с приятелем отца.

Но священник никак не среагировал.

— Что вы об этом думаете? — спросила она.

Вдруг ей стало очень важно его мнение.

Он так долго медлил с ответом, что она встревожилась. Да слышал ли он, что она сказала? Слушал ли ее? Или просто она его завела?

— Я думаю, что вы нарочно пытаетесь шокировать меня, — сказал он, но при этом улыбался, и голос у него был мягким, как вода.

На секунду она смутилась. Подсознательно рука взлетела к волосам; пальцы принялись перебирать, теребить кончики прядей.

— Меня интересует другое: почему вы захотели меня шокировать. Вы по-прежнему считаете, что я буду вас осуждать?

Это была лишь часть правды, но она едва заметно кивнула.

— Я едва ли могу винить вас, потому что подозреваю: вы на собственном опыте убедились в том, что остальные реагируют именно так. Осуждают.

— Да, — кивнула она.

— Позвольте напомнить, что в христианстве проводится различие между человеком и поступком. То, что мы делаем, иногда неприемлемо Богом, но нас самих он принимает всегда. А поскольку я некоторым образом делаю Его дело, Он ожидает того же самого и от меня.

— Мой отец тоже думал, что делает Божье дело. — Слова вырвались у нее непроизвольно — отголосок старого гнева.

Он поморщился, словно от боли, как будто она не имела права проводить такое сравнение.

— Библию использовали в разных целях. В том числе и с целью устрашения.

— Тогда почему Бог все это допускает? — Кристина понимала, что на ее вопрос нет ответа; во всяком случае, она никакого ответа не видела.

— Вы должны вспомнить…

Ее руки обмякли; у нее как будто ушла почва из-под ног.

— Нет, вы мне скажите. Почему? Почему Он написал Библию так, что всякий может толковать ее как вздумается? — Она слышала собственный голос — он делался все громче, все пронзительнее. Сейчас он выдавал бушующие в ней чувства. — Если Он так нас любит… Что я Ему сделала? Почему Он не позволил мне пойти по легкому пути — как, например, вам и вашей жене… Почему Он послал мне Вильюна, а потом позволил ему вышибить себе мозги? В чем мой грех? Он дал мне такого отца — какие у меня после этого были возможности? Если Он хотел, чтобы я стала сильнее, укрепилась, почему Он не сделал меня сильнее? Или умнее? Я была ребенком. Откуда мне было знать? Откуда мне было знать, что взрослые тоже дураки и все портят по глупости? — Ее слова звучали резко; она услышала себя как бы со стороны и остановилась. Сердито вытерла слезы тыльной стороной ладони.

Ответ священника опять поразил ее.

— У вас горе, — почти неслышно произнес он.

Она кивнула. И шмыгнула носом.

Он выдвинул ящик стола, вытащил оттуда коробку с бумажными носовыми платками и подтолкнул к ней. Отчего-то его отработанный жест ее разочаровал. Он привык утешать страждущих — она у него не первая такая.

— У вас горе, большое горе, — сказал он.

Кристина притворилась, будто не замечает платков.

— Да.

Он положил большую веснушчатую руку на ее коробку.

— И это имеет отношение к делу?

— Да, — кивнула она. — Это имеет отношение к делу.

— И вы боитесь, — сказал он.

Она кивнула.


Тобела закрыл рукой рот мужчины, приставил лезвие ассегая к его горлу и стал ждать, когда тот проснется. Тот проснулся, дернувшись всем телом и широко и дико раскрыв глаза. Тогда Тобела приблизил губы к самому его уху и зашептал:

— Если будешь вести себя тихо, я дам тебе шанс. — Дэвидс напряг мускулы, и Тобела почувствовал, насколько цветной силен. Он резанул его кончиком лезвия по коже, но легко — просто для того, чтобы тот почувствовал. — Лежи тихо!

Дэвидс подчинился, но губы его под зажавшей их рукой шевелились.

— Тихо, — снова прошептал Тобела. В нос ему ударил запах перегара. Интересно, подумал он, успел ли Дэвидс протрезветь. В любом случае больше он ждать не может — уже почти четыре утра. — Выйдем на улицу — ты и я. Понимаешь?

Бритая голова кивнула.

— Если зашумишь до того, как мы выйдем, я тебя зарежу.

Кивок.

— Пошли. — Он позволил ему встать, а сам пошел следом, держа ассегай под подбородком Дэвидса, обхватив его рукой за горло. Они прошаркали по темному дому к входной двери. Тобела ощутил, как напряглись мускулы у цветного, и понял, что его самого тоже захлестывает адреналин. Они вышли на улицу, на тротуар, и он быстро отпрыгнул на шаг. Он ждал, когда Дэвидс к нему повернется, увидел красные глаза татуированного дракона и вынул из кармана нож, длинный мясницкий нож, который он нашел в кухонном шкафчике.

Он протянул его цветному.

— Вот, — сказал он. — Вот твой шанс.


В четверть восьмого, когда Гриссел вошел в общий зал отдела особо тяжких преступлений на Бишоп Лэвис, он не ощутил обычного гула.

Он сел, опустив голову, и стал бесцельно листать материалы дела, лежащие у него на коленях. С чего бы начать устный рапорт? Голова кружилась; в ней мелькали обрывки мыслей, похожие на серебристых рыбок, которые беззаботно ныряют в зеленое море — то там, то здесь, уклончивые, вечно неуловимые. Ладони у него вспотели. Не может же он сказать, что ему нечего докладывать. Его просто осмеют. Яуберт смешает его с грязью. Придется заявить, что он ждет результатов вскрытия. Господи, если бы только руки так не дрожали! Его мутило; очень хотелось вырвать — извергнуть из себя всю накопившуюся дрянь.

Старший суперинтендент Матт Яуберт дважды хлопнул в ладоши, и резкий звук заставил Бенни вздрогнуть. Голоса собравшихся детективов умолкли.

— Наверное, вы все уже слышали о том, что случилось, — сказал Яуберт, и по залу пробежал шумок. — Скажи им, Буши! — В голосе его улавливались довольные нотки, и Гриссел сразу понял: шеф в хорошем настроении. Что-то происходит.

Напротив поднялся Безёйденхаут, и Гриссел попытался сосредоточить свое внимание на нем. Глаза его часто-часто моргали. Он услышал хрипловатый голос Буши:

— Вчера ночью в Крайфонтейне зарезали Энвера Дэвидса.

Зал огласили радостные крики. Гриссел ничего не понимал. Кто такой Дэвидс?

Внезапно крики сделались глуше; изнутри поднималась тошнота. Господи, как ему плохо!

— Его дружки говорят, что они весь вечер пили в одном притоне в Кайелитше, а потом поехали к себе, в Крайфонтейн. Приехали около часу ночи, и они сразу заснули. А утром, в начале шестого, кто-то постучал в дверь и сказал, что на улице лежит труп.

Гриссел знал, что он услышит тот самый звук.

— Никто ничего не слышал и не видел, — продолжал инспектор Буши Безёйденхаут. — Похоже, он с кем-то дрался на ножах. У Дэвидса имеются порезы на руках и один порез на шее, но смерть, по всей вероятности, наступила от удара в сердце.

Гриссел ясно увидел, как Дэвидс упал навзничь, широко разинув рот, обнажив ржаво-коричневые пломбы на зубах. Крик сначала был густым и тягучим, как черная патока… Вот язык медленно высовывается наружу, и крик делается не таким густым — как кровь. И доходит до него.

— Яйца ему надо было отрезать, — проворчал Вон Купидон.

Полицейские засмеялись, отчего тот самый звук сделался громким, как паровозный гудок. Гриссел дернул шеей, но крик не утихал.

Потом его вырвало желчью; он услышал смех. Кто-то позвал его по имени. Яуберт?

— Бенни, что с тобой? Бенни!

Ему было плохо, ужасно плохо; в голове шумело, и шум никак не желал уходить.


Сначала он поехал в отель в Пэроу. Его руки и одежда были в крови Дэвидса. В голове крутились слова Босса: «Он заразился СПИДом в тюрьме от своей «женушки».

Он тщательно вымылся — несколько раз намыливался и смывал мыло, — затем постирал одежду в ванне, переоделся в чистое и вышел на улицу, к своему пикапу.

Было половина шестого — восточный край неба уже заалел. Тобела поехал по шоссе № 1, потом свернул на 7-е и остановился там, откуда открывался вид на Столовую гору, рядом с дымящим, гудящим нефтеперерабатывающим заводом, где до сих пор горели тысячи огней. Маршрутки уже деловито сновали по улицам. Он доехал до Блуберга, не думая ни о чем. Вышел на берегу. Утро было безоблачным. Легкий бриз, то и дело меняя направление, приятно обдувал кожу. Тобела посмотрел на гору: первые лучи солнца высветили глубокие расщелины и овраги, похожие на стариковские морщины. Тобела медленно вдохнул и выдохнул воздух.

Только когда пульс стал нормальным, он вытащил из бардачка запрятанную туда вчера статью из «Аргуса», аккуратно вырванную из газеты.


— Кто-то хочет вас обидеть? — спросил священник.

Она шумно высморкалась и, словно извиняясь, посмотрела на него, комкая в руке бумажный платок. Потом взяла еще один и снова высморкалась.

— Да.

— Кто? — Он нагнулся и выдвинул из-под стола белую пластмассовую корзину для мусора.

Кристина бросила туда скомканные платки, взяла еще один и вытерла глаза и щеки.

— Их много, — сказала она, и чувства снова захлестнули ее, угрожая выплеснуться наружу. Она выждала немного, чтобы успокоиться, и повторила: — Их много.

12

— Ты уверен, что он виновен? — спросил он тогда Босса Мадикизу, потому что голову переполняли мысли о мщении и кровь кипела.

Толстяк фыркнул: Дэвидс был у него в кабинете до того, как началась пьянка. Он так и пыжился самодовольством и хвастался. Оказывается, у полиции была пробирка с его семенной жидкостью — неопровержимая улика, ему светило пожизненное заключение! Сейчас ведь у них есть всякие приборы, микроскопы и компьютеры, и его вина была доказана практически на сто процентов. А потом они куда-то заныкали пробирку с анализом, а прокурор явился к судье и сказал: мол, ваша честь, мы тут немножко напортачили, нет больше улики, нет и дела об изнасиловании. Не представляешь, братец, как судья распекал их!

На лице Босса появилась гримаса крайнего отвращения. Он спросил Тобелу:

— Что за тварь, что за сволочь способна изнасиловать ребенка?

Ему нечего было ответить.

— А ему отменили смертный приговор и выпустили на свободу, — закончил Босс, вставая.

Тобела попрощался, вышел и сел в свой пикап. Сунул руку за соседнее сиденье и погладил отполированное древко ассегая. Он гладил дерево пальцами, взад и вперед, взад и вперед.

«Кому-то нужно сказать: хватит, дальше некуда».

Вперед-назад.

И он стал ждать, когда из бара выйдет пьяная компания.


Когда священник отошел от нее и присел на край стола, она поняла: контакт налажен, через разделяющую их пропасть перекинут мостик. Может быть, она сама подавила беспокойство, стала меньше бояться, но теперь она видела перемену и в поведении священника — он стал не таким скованным.

Если он согласен немножко потерпеть, сказала Кристина, она хотела бы рассказать ему все, от начала до конца. Чтобы он все понял. Может быть, тогда она сама все поймет, потому что сейчас даже она не понимает всего до конца. Ей трудно. До сих пор она верила, что делает то, что должна делать, идет по единственному открытому для нее пути. Но сейчас… она уже ни в чем не уверена.

Не торопитесь, сказал священник, и улыбка у него на лице тоже стала другой. Отеческой.


Матт Яуберт держал его за руку. Вот то последнее, что запомнил Гриссел перед тем, как его забрали в отделение скорой помощи в больнице «Тейгерберг» и вкололи какую-то дрянь, отчего голова стала легкой. Старший суперинтендент поехал с ним в больницу и всю дорогу твердил:

— Бенни, не волнуйся, у тебя просто белая горячка. Обычная «белочка». — Но в голосе его слышалось беспокойство.


Она поступила в университет на факультет физиотерапии. Вся семья провожала ее в удушающе жаркий день, какие не редкость в Свободном государстве в январе. Перед отъездом отец велел им всем встать на колени в ее общежитской комнате и помолился за нее — прочел долгую, театральную молитву, от которой у него потек градом пот по лбу. В молитве он подробно расписал все ужасы Блумфонтейна.

Она стояла на тротуаре и следила, как белая «тойота-крессида» исчезает из вида. Она чувствовала себя чудесно: свобода, полная свобода! Ею завладела эйфория.

— Мне казалось, я могу летать.

Вот какими словами она описала свое тогдашнее состояние. До тех пор, пока она не увидела, как обернулась мать. Впервые она увидела своих родных со стороны, и выражение маминого лица огорчило ее. В тот краткий миг, за секунду-другую до того, как на мамином лице вновь появилась привычная маска, она прочла там тоску, зависть и желание — как если бы ей тоже хотелось остаться здесь, сбежать, как сбежала дочь. То был для Кристины первый урок, она впервые поняла, что она — не единственная жертва.

После зачисления она собиралась написать матери; хотела послать ей доброе, теплое, сочувственное письмо. Она хотела что-то сказать, когда мать впервые позвонила ей в общежитие, поведать, как она теперь живет. Но ей ни разу не удалось подобрать нужных слов. Может, все дело было в том, что она чувствовала себя виноватой — она-то сбежала, а мать нет. Может, все дело было в новом мире, не оставлявшем ни места, ни времени для грустных мыслей. Кристина с головой окунулась в студенческую жизнь. Она наслаждалась ею, впитывала всеми фибрами. Серенады, розыгрыши, собрания в общежитии, кофе, чудесные старые здания, танцы, вечера знакомств, мужчины, просторные лужайки университетского городка, реки, бульвары, обсаженные деревьями. То была сладкая чаша, и она пила ее жадно, словно никак не могла напиться.

— Вы не поверите, но целых десять месяцев у меня не было секса. Я вела на сто процентов целомудренную жизнь. Да, обнималась, целовалась, играла таким образом с четырьмя, пятью, шестью парнями. Однажды я всю ночь проспала со студентом-медиком в его квартире на Парк-стрит, но ему нельзя было опускаться ниже пояса. Иногда я пила, но позволяла себе спиртное только на девичниках — в целях безопасности.

К ее целомудрию не имели никакого отношения отцовские письма — длинные, несвязные проповеди, полные цитат из Библии. Потом она вообще перестала их вскрывать и сразу швыряла в корзину для мусора. Таким был уговор с новой жизнью:

— Я ни хр… ничего не стану делать, не буду волноваться.

Она не искушала судьбу и не бросала вызов богам. Она смутно понимала, что ведет себя неразумно, ведь успехами в учебе она не отличалась, все время была на грани отчисления. Но она соблюдала свое условие сделки, и боги продолжали улыбаться ей.

Потом она познакомилась с Вильюном.


«Подвергая резкой критике систему следствия, судья Розенстейн процитировал недавние газетные публикации, посвященные небывалому росту преступлений против детей, совершаемых в нашей стране.

«В прошлом году в суде рассматривалось 5800 дел, связанных с изнасилованием детей моложе 12 лет, и около 10 тысяч дел, связанных с насилием над детьми в возрасте от 11 до 17 лет. В одном только Кейптауне в прошлом году сообщалось о тысяче дел, связанных с растлением малолетних, и количество таких дел постоянно растет.

Еще более шокирующей данную статистику делает тот факт, что на самом деле до суда доходит не более 15 процентов дел, связанных с преступлениями против детей. Дети все чаще становятся жертвами убийц. Они не только получают случайные пули во время бандитских разборок или становятся невинными жертвами педофилов. Теперь их убивают из кошмарного поверья, что так можно исцелиться от СПИДа», — сказал судья.

Факты и цифры четко отражают тенденцию: общество уже упустило наших детей. А сейчас государственная машина доказала свою несостоятельность в деле привлечения гнусных преступников к ответу. Если система правосудия не в состоянии защитить наших детей, к кому им обращаться за помощью?»

Тобела сложил статью и сунул ее в карман рубашки. Он вышел на берег; под подошвами мягко шуршал песок. Совсем близко — только руку протяни — на волнах прибоя пляшут белые барашки. Он стоял сунув руки в карманы и вспоминал. Пакамиле и двое его друзей бегают по пляжу. Он явственно слышал их радостные крики, видел их голые фигурки. К коже прилипал песок — как звездочки на шоколадной глазури, руки раскинуты, как крылья. Мальчишки гуськом носились у самой кромки воды. На пасхальные каникулы он возил их в Хага-Хага на побережье Транскея. Они жили в палатках, готовили еду на костре, мальчики плавали и ловили рыбу между камнями, а в дюнах играли в войну. Их звонкие голоса не смолкали допоздна; они хихикали и болтали в соседней палатке.

Тобела поморгал глазами; на пляже сейчас никого не было. Что-то он расклеился. Все дело в недосыпе и последействии избытка адреналина.

Он зашагал по пляжу на север. Он пытался вновь обрести ту абсолютную убежденность в своей правоте, какая была у него в «Желтой розе». Тогда он верил, что поступает как должно; как будто вся Вселенная указывала ему путь. Как двадцать лет назад, когда он ощущал абсолютную справедливость Борьбы, — он откликался всей душой, всеми помыслами и инстинктами. Тогда он полностью соответствовал своему призванию.

Кому-то надо сказать: «Хватит! Если система правосудия не в состоянии защитить наших детей, к кому им обращаться за помощью?» Он воин, а в его стране по-прежнему идет война.

Почему же эти слова кажутся ему теперь такими пустыми?

Надо поспать; тогда все прояснится. Но спать не хотелось, не было сил находиться в четырех стенах номера в отеле — ему нужно было открытое пространство, солнце, ветер, горизонт. Ему не хотелось оставаться наедине с собой.

Тобела всю жизнь был человеком действия, он никогда не стоял в стороне, не был сторонним наблюдателем. Вот каким он был всегда и вот каким он всегда будет — солдатом, который смотрит в лицо насильнику и детоубийце и слышит грохот тамтамов. Его дело правое — невзирая на то, что он испытывает сейчас. Невзирая на то, что сегодня утром его убежденность дала сбой.

Он позаботится о том, чтобы гнусные псы оставили детей в покое. Где-то прячутся Коса и Рампеле, сейчас они беглецы, невидимки. Но рано или поздно они объявятся, зайдут к знакомым или что-нибудь натворят, и он возьмет их след и отыщет их, загонит в угол и предоставит слово ассегаю. Рано или поздно. Если хочешь выследить жертву, надо быть терпеливым.

А пока у него и другие дела найдутся.


— Я совершенно не умела обращаться с деньгами. Их вечно не хватало. Отец переводил мне на счет сто рандов в месяц. Сто рандов! И, как бы я ни старалась растянуть, денег всегда хватало только на две недели. Ну, может, на три — если не покупать журналов, меньше курить или притворяться, что я занимаюсь, когда друзья приглашают в кино, в кафе или на танцы… в общем, денег всегда было мало, а больше мне просить не хотелось, потому что тогда отец пожелал бы узнать, как я распоряжаюсь деньгами, начал бы пилить, донимать нравоучениями. Я узнала, что одна фирма в Вестдене нанимает студентов для работы официантами. Они обслуживали свадьбы, банкеты, корпоративные вечеринки и прочие мероприятия; платили девяносто рандов за работу официанткой или подавальщицей всего за одну ночь с субботы на воскресенье, и еще можно было купить форму со скидкой. Форма у них была что надо — черные колготки, черная юбка-карандаш и белая блузка. Я пришла к ним, и они взяли меня на работу. Хозяевами были два славных гея среднего возраста; каждые две недели они уходили в загул, но возвращались вовремя к следующему мероприятию.

Работа была не очень трудная, главное — привыкнуть долго находиться на ногах, а я выглядела потрясающе в юбке-карандаше, не подумайте, что я хвастаю. Но больше всего мне нравились деньги. Свобода. И… не знаю, возможность зайти в торговый центр, посмотреть на джинсы фирмы «Дизель» и, если понравятся, купить их. Как приятно сознавать, что у тебя не пусто в кошельке. Круто!

Сначала я работала только по субботам, а потом стала выходить и по пятницам, а иногда и по средам. Только ради денег. Только ради… вы скажете — власти, которую они дают.

Однажды в октябре в «Шумане-Парк» устраивали вечеринку для членов гольф-клуба. После горячего я вышла покурить и у восемнадцатой лунки увидела Вильюна с бутылкой в руке. У него был такой… понимающий взгляд. Он предложил мне выпить глоточек.


Наверное, его обкололи какой-то дрянью, потому что, когда он проснулся, было уже утро. Гриссел медленно, с трудом разлепил глаза и увидел перед собой стену больничной палаты. Он не сразу сообразил, что в его руку воткнута игла, к которой присоединена трубка капельницы. Его уже не трясло.

Вошла медсестра; она о чем-то спросила его. Когда он ответил, голос его был хриплым. Наверное, он говорил слишком громко, потому что ее голос доносился словно издалека. Она взяла его за запястье, нащупала пульс и взяла в другую руку часы, висевшие у нее на груди. Странное место для часов, подумал Гриссел. Потом медсестра сунула в его пересохший рот термометр и негромко заговорила. Это была чернокожая женщина со шрамами на щеках — последствием подростковых прыщей. Она мерила его ласковым взглядом. Потом она записала что-то на белоснежной карточке и ушла.

Две цветные сестрички принесли ему завтрак, придвинули столик к кровати. Они были оживленные, щебетали, как птички. Поставили дымящийся поднос на столик и сказали:

— Вы должны поесть, сержант, вам необходимо хорошо питаться.

Потом они исчезли.

Когда пришел врач, поднос стоял на прежнем месте, нетронутая еда остыла. Гриссел свернулся в позе зародыша, сунув руки между ногами. Голова налилась свинцовой тяжестью. Думать не хотелось, потому что его разум мог предложить ему только неприятные мысли.

Врач оказался пожилым человеком — низкорослым, сутулым, лысым очкариком. Редкие седые пряди падали на шею. Прочитав историю болезни, врач присел на стул у кровати.

— Я накачал вас витаминами и валиумом. Так легче будет пережить синдром абстиненции. Но вам необходимо и поесть, — тихо сказал врач.

Гриссел ничего не ответил, даже не пошевелился.

— Вы смелый человек, раз решили бросить пить.

Наверное, так ему сказал Матт Яуберт.

— Вам говорили, что меня бросила жена?

— Нет, не говорили. Она бросила вас из-за пьянства?

Гриссел чуть приподнялся на кровати.

— Когда я был пьян, то ударил ее.

— Давно у вас алкогольная зависимость?

— Четырнадцать лет.

— Тогда хорошо, что вы бросили. Печень-то не железная.

— Не знаю, сумею ли я.

— Я тоже сомневался в себе, но вот не пью уже двадцать четыре года.

Гриссел сел.

— Вы были алкоголиком?!

Глаза врача за толстыми линзами замигали.

— Именно поэтому сегодня меня и послали к вам. Можно сказать, я — специалист. Целых одиннадцать лет я пил не просыхая. Пропил и свою практику, и семью, и «мерседес». Три раза я клялся, что брошу, но не мог удержаться. Наконец у меня не осталось ничего, кроме панкреатита.

— Жена приняла вас назад?

— Да. — Врач улыбнулся. — У нас родилось еще двое детей — так сказать, отметили примирение. К сожалению, они похожи на своего отца.

— Как вы это делали?

— Секс играл важную роль.

— Нет, я имею в виду…

Врач взял Гриссела за запястье и засмеялся, закрыв глаза.

— Я знаю, что вы имеете в виду.

— Понятно.

Гриссел впервые за несколько дней улыбнулся.

— Не загадывал надолго. Жил одним днем. И ходил на собрания «Анонимных алкоголиков». И еще понял, что я упал на самое дно. Мне больше не помогали никакие лекарства, кроме дисульфирама — такая дрянь, которая в сочетании с алкоголем вызывает рвоту. Но я читал специальную литературу и знал, что это ерунда, — если ты в самом деле хочешь выпить, ты просто прекращаешь принимать лекарство.

— А сейчас есть лекарства, которые могут заставить тебя не пить?

— Ни одно лекарство не заставит человека бросить пить. Нужно действовать самому.

Гриссел разочарованно кивнул.

— Но с лекарствами ломка проходит легче.

— Лекарства убирают белую горячку?

— Друг мой, у вас еще не было белой горячки. Она начинается через три-пять дней после начала ломки. Вчера у вас были сравнительно нормальные судороги и галлюцинации для пьяницы, который бросил пить. Вам мерещатся странные запахи?

— Да.

— Вы слышите странные звуки?

— Да, да!

— Острый период, но отнюдь не «белочка», за что вам стоит поблагодарить судьбу. Белая горячка — это ад, и пока еще никто не научился снимать все ее симптомы. В самом худшем случае могут начаться эпилептические припадки. Иногда у пациентов бывает также инфаркт или инсульт. Любое из трех последствий может оказаться роковым.

— Господи!

— Гриссел, вы в самом деле хотите завязать?

— Да.

— Тогда считайте, что сегодня вам повезло.

13

Она была цветной женщиной с троими детьми; муж ее сидел в тюрьме. Она работала администратором в автосалоне «Дельта» на Парден-Айленде и не собиралась портить себе жизнь.

«Аргус» выходил ежедневно в 12.30, в зал ожидания клали четыре экземпляра для клиентов — пусть не скучают, пока им ремонтируют машины. У нее вошло в привычку быстро пробегать глазами первую полосу, чтобы узнать главные новости. Сегодня она читала внимательнее, потому что надеялась кое-что найти.

Она нашла то, что искала, на первой полосе, прямо под сгибом. Судя по заголовку, она все предположила правильно.

«К убийству насильника предположительно причастна полиция».

Она быстро прочитала статью и прищелкнула языком.

«Возможно, к предполагаемому самосуду над Энвером Дэвидсом, обвинявшимся в изнасиловании ребенка, причастны сотрудники Южно-Африканской полицейской службы (ЮАПС).

Дэвид Розенталь, председатель Кейптаунского комитета по правам человека, сказал, что его организация получила «достоверные сведения из весьма надежных источников, близких к полиции». Источник отметил, что к убийству имеют отношение люди из отдела особо тяжких преступлений (ООТП).

ВИЧ-положительный Дэвидс обвинялся в изнасиловании и убийстве малолетнего ребенка. Три дня назад его освободили в зале суда после того, как выяснилось, что сотрудники ООТП потеряли важную улику — пробирку с анализом АПК. Сегодня рано утром Дэвидс найден мертвым на улице Крайфонтейна.

Начальник ООТП Матт Яуберт назвал предположение о том, что двое его подчиненных выследили Дэвидса и убили его, «злобной клеветой, лишенной всяких оснований». Однако он признал, что сотрудники его отдела были огорчены и раздосадованы после того, как судья резко раскритиковал их за халатность, а затем освободил подозреваемого в зале суда…»

Женщина покачала головой.

Ей надо что-то предпринять. Сегодня утром, выйдя на кухню за бутылочкой «Викса» — у одного из детей был кашель, — она увидела в окно какое-то движение. Она стала свидетельницей страшного танца на тротуаре. При свете уличного фонаря она узнала в лицо Дэвидса. Но в одном она была совершенно уверена. Человек с коротким ассегаем не был полицейским. Полицейских она перевидала много и могла раскусить полицейского издалека. Ее часто допрашивали, к ней являлись с обыском. Вот и утром к ней явились с расспросами, видела ли она что-нибудь. Она заявила, что ничего не видела и не слышала.

Она посмотрела вверх страницы, нашла помер редакции «Аргуса» и позвонила. Попросила позвать к телефону журналиста, который написал ту статью.

— Энвера Дэвидса убили не полицейские, — сказала она без всякого вступления.

— С кем я говорю?

— Не важно.

— А откуда вам известно, мадам, что его убили не полицейские?

Она ждала этого вопроса. Но ничего не могла сказать — иначе ее бы выследили. Ее вычислят, если она будет вдаваться в подробности.

— Можете мне поверить, у меня сведения из первых рук.

— То есть вы хотите сказать, что причастны к убийству, мадам?

— Я всего лишь хочу сказать, что его убили не полицейские. Совершенно точно.

— Вы — член исламской организации «Против бандитизма и наркотиков»?

— Нет. Его убила не организация. Его убил один человек.

— Это были вы?

— Сейчас положу трубку.

— Подождите, пожалуйста! Мадам, как мне вам поверить? Откуда мне знать, может, вы психически больной человек.

Она ненадолго задумалась. Потом сказала:

— Его убили копьем. Ассегаем. Можете поехать и проверить.

Потом она повесила трубку.

Так родилась легенда об Артемиде.


Вечером к нему пришел Яуберт со своей женой-англичанкой. Они сидели и разговаривали, а Гриссел замечал только одно: как они нежничают друг с другом — здоровяк старший суперинтендент и его рыжеволосая жена с добрыми глазами. Женаты четыре года, а нежничают, как будто у них до сих пор медовый месяц.

Яуберт рассказал об измышлениях прессы — якобы сотрудники ООТП причастны к убийству Дэвидса. Маргарет Яуберт принесла ему журналы. Они говорили обо всем, кроме его беды. Когда они уходили, Яуберт стиснул ему плечо своей лапищей и сказал:

— Не торопись выписываться, Бенни.

После их ухода он задумался: сколько лет прошло с тех пор, как они с Анной вот так прикасались друг к другу. Он не смог вспомнить.

Черт побери, да когда они последний раз занимались любовью? Когда он вообще хотел этого? Иногда, в полупьяном состоянии, что-то наталкивало его на мысли о сексе, но к тому времени, как он попадал домой, спиртное вымывало из него все желания.

А как же Анна? Ощущала ли она потребность? Анна не пила. До того как он начал пить серьезно, она никогда не отказывала ему в постели. Всегда охотно откликалась на его призыв. Они занимались любовью иногда и по два раза в неделю. Бывало, она расстегивала «молнию» у него на брюках и шутливо спрашивала — это был у них своего рода ритуал:

— Где ты купил такую штуку, Бенни?

— На распродаже в «Чеккерсе», взял четыре сразу.

Или: «Выменял у одного еврея за двадцать сантиметров кровяной колбасы». Всякий раз он придумывал что-нибудь новенькое; она смеялась, даже когда он не блистал остроумием. Всегда! Они радовались друг другу; потом, после она серьезнела. Они обнимались, и Анна говорила: «Я люблю тебя, Бенни».

Он и любовь просрал — как и все остальное.

Гриссел затосковал. Господи, где те дни, сумеет ли он когда-нибудь вернуть их? Интересно, что она делала, когда ею овладевало желание, а он валялся пьяный? Что она делала последние два или три года? Может, ублажала себя сама — или у нее…

Ужас! Неужели у нее кто-то появился? Сволочь, мерзавец! Никто не смеет коснуться его Анны!

Он посмотрел на свои руки: кулаки стиснуты, костяшки пальцев побелели. Полегче, полегче, доктор ведь так и говорил, что у него будут эмоциональные срывы, тревожность… Надо расслабиться.

Гриссел разжал кулаки и подтащил поближе журналы.

«Машины». Маргарет Яуберт принесла ему мужские журналы, но автомобилями он никогда не увлекался. Как и «Популярной механикой». На обложке изображался рисунок самолета будущего. Редакционная статья называлась «Из Нью-Йорка в Лондон за полчаса?».

— Да какая разница, — произнес он вслух.

Он увлекался пьянкой, но таких журналов не выпускают.

Гриссел выключил лампочку над кроватью. Ночь будет долгой.


В мочках ушей у девушки, работавшей в интернет-кафе на Лонг-стрит, был целый ряд сережек, и еще какая-то блестящая штучка продета сквозь крыло носа. Тобела решил, что без всех этих побрякушек она смотрелась бы лучше.

— Я не умею этим пользоваться, — признался он.

— Двадцать рандов в час, — презрительно бросила она, как будто его признание сразу дисквалифицировало его.

— Хочу научиться, — терпеливо продолжал он, освеженный после дневного сна.

— Для чего вам Интернет? Что вы хотите делать?

— Я слышал, здесь можно читать газеты. И смотреть прошлогодние подшивки.

— Архивы. Это называется интернет-архивы.

— А-а-а! — протянул Тобела. — Вы мне покажете?

— Вообще-то мы никого не учим…

— Я заплачу.

Он увидел, как загорелись ее светло-зеленые глаза: с одной стороны, на этом чернокожем тупице можно срубить кучу бабок, но, с другой стороны, с ним придется долго возиться…

— Двести рандов в час, но вам придется подождать, пока закончится моя смена.

— Пятьдесят, — сказал он. — Я подожду.

Он захватил ее врасплох, но она быстро взяла себя в руки.

— Сто. Хотите — ждите, не хотите — как хотите.

— Сто, но с вас еще кофе.

Она протянула ему руку и улыбнулась:

— Договорились. Меня зовут Симона.

Он увидел, что в языке у нее тоже что-то блестит.


Вильюн. Он был невысокий — выше ее лишь на голову. И не очень красивый. На запястье носил медный браслет, а на шее — тонкую золотую цепочку, которая ей не нравилась. Не то чтобы он был беден — просто не испытывал интереса к деньгам. Под жгучим солнцем Свободного государства его восьмилетний полноприводный пикап почти совсем выгорел; первоначальный цвет можно было угадать лишь с большим трудом. День за днем пикап стоял на автостоянке гольф-клуба «Шуманс-Парк», пока его хозяин обучал гольфу новичков, продавал мячи в магазинчике спортинвентаря или играл с более важными членами клуба.

Он был профессиональным гольфистом — теоретически. Продержался в «Саншайн-Тур» всего три месяца, а потом у него кончились деньги, потому что он не мог загонять мяч в лунку под давлением. Если он знал, что от удара многое зависит, его начинало трясти — он называл это трясучкой. Он несколько раз примеривался перед тем, как послать мяч в лунку, и, хотя мяч лежал идеально, промахивался. Его сгубили нервы.

— Он устроился в клуб «Шуманс-Парк». В ту ночь я увидела его у восемнадцатой лунки с бутылкой в руке. Это было странно. Как будто мы с ним сразу узнали друг друга. Мы с ним были одной породы. Не такие, как все.

Когда живешь в общежитии, такие вещи понимаешь быстро — что ты не совсем из того теста, что и остальные. Никто ничего не говорит, все друг с другом вежливы, милы, ты общаешься, смеешься и вместе с остальными боишься экзаменов, но на самом деле ты не такая, как они.

А вот Вильюн меня разглядел. Он сразу все понял, потому что и сам был таким.

Мы разговорились. Все получилось так… естественно, с самого начала. Когда мне надо было возвращаться, он спросил, что я делаю после работы, и я ответила, что мне надо ловить машину, чтобы вернуться в общежитие. В общем, он сказал, что подбросит меня.

Потом, когда гости разошлись, он спросил, не подам ли я ему мячи, потому что ему захотелось поиграть в гольф. Мне показалось, он слегка пьян. Я сказала: нельзя играть в гольф в темноте, а он ответил: все так думают, но он сейчас мне покажет.

Летняя ночь в Блумфонтейне… Кристина помнила запах травы, слышала ночные звуки и видела полумесяц. Она помнила, как свет от клубной веранды падал на загорелую кожу Вильюна. Она видела его широкие плечи, его странную улыбку, и выражение глаз, и ауру вокруг него — ужасное одиночество, которое он повсюду таскал с собой. Удар клюшки по мячу, и как только мячик взлетел во мраке, он сказал:

— Вперед, кэдди, и пусть шум толпы тебя не отвлекает!

У него был мягкий, негромкий голос, он словно подтрунивал над самим собой. Перед каждым ударом они выпивали по глотку из бутылки полусладкого вина — еще холодного, из холодильника.

— По ночам меня трясучка не бьет, — говорил он, аккуратно укладывая мяч в лунки — одну за другой. В темноте его мячи катили превосходно, преодолевали кочки на газоне и звонко падали в лунки. На полпути к шестой лунке он поцеловал ее, и Кристина поняла: он слишком сильно ей нравится, и это здорово, очень здорово.

— Когда он дошел до девятой лунки, я поняла, что влюбилась, — сказала она вслух священнику.

Ее рассказ стал скупым, отрывистым. Ей хотелось сохранить воспоминания о той ночи при себе; казалось, если она извлечет их из мрака подсознания и выставит на свет, они померкнут, поблекнут и исчезнут.

Они сидели у девятой лунки; Вильюн сказал, что набрал тридцать три очка.

И только-то? — поддразнила его Кристина.

Да, только и всего — он рассмеялся. Смех у него был глуховатый, почти женский. Он снова поцеловал ее. Медленно, бережно, как будто ему очень хотелось все сделать как надо. Так же бережно он уложил и раздел ее, складывая каждый предмет одежды и откладывая рядом на траву. Потом встал над ней на колени и поцеловал ее всю — от шеи до лодыжек. На лице у него застыло выражение совершенного изумления: он словно не верил, что ему даровано такое чудо. Когда он вошел в нее, в его глазах появилось настойчивое выражение, воплощение сгустка эмоций. Он двигался все быстрее, его возбуждение росло и росло, и наконец он взорвался в ней.

Ей пришлось силой возвращать себя в настоящее — туда, где священник терпеливо ждал, когда же она нарушит молчание.

Интересно, подумала она, почему воспоминания так тесно связаны с запахами. Теперь она явственно ощущала запах Вильюна — дезодорант, пот, семя, трава, песок.

— У девятой лунки я забеременела, — сказала Кристина, протягивая руку за очередным платком.

14

Баркхейзен, врач-очкарик, — на сей раз он заплел свои жидкие пряди в подобие косицы, — снова пришел на следующее утро, после того как Гриссел без всякого желания, без аппетита проглотил завтрак.

— Рад, что вы едите, — сказал Баркхейзен. — Как вы себя чувствуете?

Гриссел отмахнулся: какое это имеет значение?

— Аппетита нет?

Он кивнул.

— Тошнит?

— Немножко.

Врач посветил ему фонариком в глаза.

— Голова болит?

— Да.

Он приставил к груди Гриссела стетоскоп и стал слушать его, держа руку на пульсе.

— Я нашел вам жилье.

Гриссел ничего не ответил.

— Друг мой, сердце у вас как у лошади. — Доктор убрал стетоскоп, сунул его в карман белого халата и сел. — Ничего особенного. Квартирка с одной спальней в Гарденз, внизу кухня и гостиная, наверху спальня, есть душ, ванна и туалет. Тысяча двести в месяц. Дом старый, но чистый.

Гриссел отвернулся к другой стене.

— Ну как?

— Не знаю.

— Что с вами, Бенни?

— Док, только что я злился. А сейчас мне плевать.

— На кого злился?

— На всех. На жену. На себя. На вас.

— Не забывайте, что сейчас вы проходите процесс оплакивания, потому что ваша подружка — бутылка — умерла. Первая реакция — гнев на кого-то — возникает именно поэтому. Есть люди, которые на несколько лет застревают на стадии гнева. Их истории можно услышать на собрании «Анонимных алкоголиков»: они поносят всех и всё, орут, ругаются. Но это не помогает. Потом приходит депрессия. Она идет рука об руку с синдромом отмены. И апатия, и усталость. Через это нужно пройти; вам нужно вынырнуть на другой стороне ломки, миновав гнев, прийти к смирению и принятию. Вы должны продолжать жить.

— Зачем?

— Вы должны построить для себя новую жизнь. Вам нужно найти что-то на замену питью. Вам нужен досуг, хобби, физические упражнения. Но сначала живите одним днем, Бенни. Сейчас мы с вами толкуем как раз о завтрашнем дне.

— У меня ничего нет. Только два чемодана с вещами, и все.

— Если вы согласитесь въехать в ту квартиру, жена пришлет вам кровать.

— Вы с ней говорили?

— Да. Она хочет вам помочь, Бенни.

— Почему она не навестила меня?

— Она сказала, что в прошлый раз слишком легко поверила вам. Сказала, что на этот раз будет тверда. Она увидит вас только тогда, когда вы будете совершенно трезвы. По-моему, она решила правильно.

— Здорово вы все придумали, да?

— «Королевский заговор». Все против вас. Против вас и вашей бутылки. Знаю, Бенни, вам сейчас трудно, но вы крепкий парень. У вас все получится.

Гриссел молча смотрел на врача.

— Давайте обсудим ваши лекарства, — продолжал Баркхейзен. — Я намерен выписать вам…

— Зачем вы это делаете, док?

— Затем, что лекарства вам помогут.

— Нет, док, я не о том. Зачем вы со мной возитесь? Сколько вам лет?

— Шестьдесят девять.

— Ничего себе! В таком возрасте люди давно сидят на пенсии.

Баркхейзен улыбнулся, сверкнув глазами за толстыми стеклами очков:

— У меня есть домик на побережье, в Витсанде. Мы прожили там три месяца. За три месяца отремонтировали домик, вылизали садик, перезнакомились с соседями. Потом мне захотелось выпить. Я понял, что это не мое.

— И вы вернулись.

— Чтобы осложнять жизнь людям вроде вас.

Гриссел долго смотрел на пожилого врача. Потом сказал:

— Так что насчет лекарств, док?

— Я выпишу вам налтрексон. Торговое название — «РеВиа», только не спрашивайте меня почему. Это лекарство помогает снять симптомы ломки, и у него нет серьезных противопоказаний, если только не нарушать дозировку. Но есть одно условие. Первые три месяца вы должны приходить ко мне раз в неделю, и вы должны регулярно посещать собрания «Анонимных алкоголиков». Это не обсуждается. Либо вы соглашаетесь, либо ничего не будет.

— Я согласен.

Он не колебался.

— Вы уверены?

— Да, док, уверен. Но я хочу кое-что вам рассказать, чтобы вы заранее понимали, во что ввязываетесь.

Гриссел постучал себя указательным пальцем по виску.

— Говорите.

— Док, я слышу крики. И хочу знать, заглушит ли их ваше лекарство.


В кабинет зашли дети священника — пожелать спокойной ночи. Они тихо постучались, и отец не сразу впустил их.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, а потом крикнул: — Войдите!

Двум мальчикам-подросткам с большим трудом удавалось скрывать любопытство и не глазеть на нее.

Старшему было уже лет семнадцать. Высокий, как отец, с крепким молодым телом. Он окинул жадным взглядом ее грудь и ноги. Успел заметить и скомканный бумажный платочек в руке у странной посетительницы.

— Спокойной ночи, папа.

Мальчики по очереди поцеловали отца.

— Спокойной ночи, ребята. Спите сладко.

— Спокойной ночи, мэм, — сказал младший.

— Спокойной ночи, — вторил ему старший. Повернувшись спиной к отцу, он заглянул ей в глаза с нескрываемым интересом.

Кристина поняла, что он инстинктивно почувствовал ее слабость и уязвимость — как собака, которая сразу чует кровь.

Ее охватила досада.

— Спокойной ночи, — сказала она, напуская на себя неприступный вид и отводя глаза.

Мальчики закрыли за собой дверь.

— На следующий год Ричард пойдет в выпускной класс. — В голосе священника слышалась отцовская гордость.

— У вас только двое сыновей? — механически спросила она.

— Они стоят целой дюжины.

— Могу себе представить.

— Хотите еще чего-нибудь? Может, еще чаю?

— Мне надо попудрить носик.

— Конечно. По коридору, вторая дверь налево.

Кристина встала, разгладила юбку спереди и сзади.

— Извините, — сказала она, открывая дверь и выходя в коридор. Она нашла туалет, включила свет и села на унитаз.

Раздражение, вызванное старшим мальчишкой, не проходило. Она всегда сознавала, что словно испускает некий аромат, который говорил мужчинам: «Попробуй меня». Какое-то сочетание внешности и характера, как будто они заранее знают, что отказа не будет… Но чтобы даже здесь? Вот щенок! А еще сын священника!

В тишине струя мочи ударила в унитаз особенно громко.

Неужели эти люди не слушают музыку? Не смотрят телевизор?

Кристине стало тошно. Ей надоело испускать такой аромат. Хотелось пахнуть, как пахнет хозяйка этого дома, верная жена: женщина, которая словно говорит: «Я хочу любить тебя». Она всегда хотела стать такой.

Помочившись, она оторвала квадратик туалетной бумаги, подтерлась, спустила воду, открыла дверь и выключила свет. Потом вернулась в кабинет. Священника там не было. Она остановилась перед стеллажом и принялась разглядывать толстые и тонкие книги, уставленные впритык друг к другу, — некоторые из них были старые, в твердом переплете, некоторые новые, в ярких, пестрых обложках; и все говорили о Боге или о Библии.

Как много книг! Зачем, для чего нужно столько писать о Боге? Почему Он не может просто сойти вниз и сказать: «Вот и я, не беспокойтесь».

Тогда Он объяснил бы ей, зачем даровал ей такой аромат. Не только аромат, но и слабость, и проблемы. И почему Он никогда не испытывал хозяйку этого дома, противную тонкорукую ханжу в бесформенном домашнем платье? Почему она избавлена от испытания? Почему она получила надежную рабочую лошадку в лице мужа? Интересно, как повела бы себя жена священника, если бы церковные начальники мужа начали смотреть на нее голодными глазами — таким взглядом, который говорил: «Мои мозги у меня в штанах»?

Возможно, она бы задохнулась от праведного возмущения и разом пресекла все поползновения. От представленной ею картины она громко рассмеялась — издав короткий, несколько неприличный смешок. Она прижала руку к губам, но было поздно. Хозяин кабинета вернулся и стоял у нее за спиной.

— С вами все в порядке? — спросил он.

Она кивнула, но не поворачивалась к нему, пока не взяла себя в руки.


Размеры происходящего потрясли Тобелу.

Сначала девушка с сережками преподала ему азы работы с Интернетом, а потом придвинула к нему мышь. Он двигал ею и злился, потому что никак не мог уловить соответствие между движениями мыши и стрелкой на мониторе, но постепенно дело пошло на лад. Она показала, как надо подключаться, объяснила, как набирать адреса, показала поисковую строку, где можно печатать слова, и крупную иконку «Назад».

Когда наконец она признала его успехи, он понял, что справится и сам. Тобела торжественно вручил ей оговоренную сумму и начал искать.

— Самые лучшие архивы — у «Бургера» и IOL, — сказала она и записала для него на бумажке адреса.

Он набрал их в поисковой строке и нажал кнопку. Скоро поток сведений затопил его.

«По крайней мере 40 процентов всех случаев изнасилования малолетних связаны с распространенным суеверием, что это якобы излечивает от СПИДа.

Как заявили в четверг на конференции ООН активисты Комитета по правам человека, чаще всего дети становятся жертвами не секс-туристов или педофилов, но насильников, которые надеются таким страшным образом исцелиться от СПИДа и других инфекций, передающихся половым путем.

Тысячи школьниц в Южной Африке и Западной Капской провинции ежедневно подвергаются сексуальным домогательствам и преследованиям в школе.

С апреля 1997 г. по март этого года 1124 ребенка, подвергавшиеся сексуальному и иному виду насилия, получили помощь в отделении социальной защиты при больнице «Тейгерберг». И это только те дети, которых доставили в больницу: подлинное количество детей, пострадавших от насилия и издевательств, гораздо больше.

Сексуальные домогательства и насилие над малолетними достигли размеров эпидемии в Валгалла-Парк, Бонтехейвеле и Митчелле-Плейне. Глава Комитета по правам человека сообщает, что в их организацию поступили отчеты о 945 случаях насилия над малолетними.

Трехлетние дети и даже малыши более младшего возраста настороженно смотрят на социальных работников в отделении соцзащиты больницы Тейгерберг. Едва вышедшие из пеленок, эти жертвы сексуальных домогательств уже усвоили, что взрослым доверять нельзя.

Сотрудники Отдела полиции Кейптауна по борьбе с домашним насилием сейчас расследуют более 3200 дел, большинство из которых связаны с насилием и надругательством над детьми.

Из каждых 100 случаев насилия над детьми в Западной Капской провинции в полицию сообщают только о 15, а в 83 процентах случаев насильник хорошо известен ребенку.

Если насильнику ставят диагноз «педофилия», то можно быть почти уверенным в том, что, выйдя на свободу, он снова проявит свои преступные наклонности, сказал профессор Дэвид Аккерман, психолог при университетской клинике Кейптауна».

Одно сообщение за другим, нескончаемый поток преступлений против детей. Убийство, изнасилование, дурное обращение, домогательства, нападение, избиение. Через час Тобеле стало нехорошо, но он заставлял себя продолжать.

«По сообщению полиции Мпумаланги, трехлетнюю девочку держали в клетке; полиция подозревает, что над ней издевались родные дед и бабка; при этом самые насущные потребности ребенка не удовлетворялись. По словам сержанта Анельды Фишер, они узнали о страшном случае от странствующею проповедника. Тот увидел, что в рабочем поселке в районе Уайт-Ривер ребенка держат взаперти.

Когда сотрудники полиции приехали на место, девочку уже вытащили из клетки. Однако после осмотра стало ясно, что ребенка били палками или другими орудиями; есть также следы сексуальных домогательств. У несчастной малышки не было даже одежды; она вынуждена была голышом попрошайничать, выклянчивая еду. Постелью ей служил кусок пенопласта.

Колин Преториус, владелец и директор школы-интерната в Пэроу, обвиняется в том, что за четыре года надругался над одиннадцатью мальчиками в возрасте от шести до девяти лет. Ею освободили под залог в 10 тысяч рандов».

Наконец Тобела встал и, пошатываясь, подошел к стойке, чтобы заплатить за пользование Интернетом.


Они с Вильюном прожили вместе три месяца, а потом он вышиб себе мозги.

— Сначала я просто злилась на него. У меня не было разбито сердце — страдание пришло позже, потому что я по-настоящему любила его. И еще мне было страшно. Он оставил меня беременной, и я не знала, что делать, куда податься. Но я была ужасно зла, потому что он оказался таким трусом. Это случилось через неделю после того, как я сказала ему, что беременна, в ночь с воскресенья на понедельник. Я повела его в ресторан «Шпора» и сказала: я хочу кое-что ему сообщить. И выложила все, а он сидел и молчал. Я сказала: он не обязан на мне жениться, пусть просто поддержит, потому что я не знаю, что делать.

А он сказал:

— Господи, Кристина, какой из меня отец — я неудачник, пьяный гольфист с трясучкой.

Я сказала, что ему не нужно быть отцом. Я тогда тоже не хотела становиться матерью, я просто не знала, что делать. Я была студенткой. У меня был сумасшедший отец. Если бы он узнал о ребенке, не знаю, что выкинул бы! Может, посадил бы под замок или еще что-то в этом роде.

Вильюн попросил дать ему время на раздумья, чтобы он составил план. Всю неделю он не звонил, а вечером в пятницу, перед самым выходом на работу, я решила, что позвоню ему в последний раз. Если он по-прежнему будет меня избегать, то и черт с ним — извините за выражение, просто мне тогда было очень трудно. А мне сказали: произошел несчастный случай, он умер. Но это не был несчастный случай. Он закрыл магазин спортинвентаря, сел за столик и приставил револьвер к виску.

И только через два года я перестала злиться и вспомнила, что три месяца с Вильюном были хорошие. Именно тогда я начала думать, что же я скажу дочке об отце. Когда-нибудь ей захочется узнать, и…

— У вас есть дочь? — встрепенулся священник; впервые она застала его врасплох.

— …и мне надо будет придумать, что ей рассказать. Он даже записки не оставил. Даже ей ничего не написал. Даже не сказал, что ему жаль, это все депрессия, или ему не хватает смелости, — ничего. И я решила, что расскажу ей о тех трех месяцах, потому что они были лучшими в моей жизни.

Она замолчала и глубоко вздохнула. Выждав немного, священник спросил:

— Как ее зовут?

— Соня.

— Где она сейчас?

— Именно об этом я и хочу вам рассказать, — ответила Кристина.

15

Гриссел чуть не упустил самое главное. Рано утром в палату зашли две молодых медсестры, развозившие тележку с завтраком. Гриссел не слушал их болтовню; мысли его блуждали в другом месте. Он уже оделся, собрал вещи и ждал выписки. Девицы же оживленно беседовали:

— …в общем, когда она поняла, что он так ко всем подкатывается, он раскололся. Рассказал ей, что вычислил: вечером в пятницу в отделах деликатесов полно одиноких дамочек за тридцать. Они накупают себе на выходные всякие вкусности, чтобы поедать их, сидя у телевизора. Он прохаживался вдоль прохода с тележкой, выбирал самую симпатичную и знакомился. Именно так он закадрил Эммаренцию. Ой, здрасте, сержант, уже встали? Сегодня утром — омлет с сыром, его все просто обожают!

— Нет, спасибо, — сказал Гриссел, беря чемодан и направляясь к двери. Вдруг он остановился и переспросил: — Вечером в пятницу?

— Что, сержант?

— Повторите, пожалуйста, еще раз про Эммаренцию и отделы деликатесов.

— Слушайте, сержант, вам не стоит так отчаиваться, вы ведь не урод, — хихикнула одна сестричка.

— В вас есть что-то от русского дворянина, — заметила другая. — Что-то славянское… Меня заводит!

— Нет, я не…

— Ну, может, волосы длинноваты, но это поправимо.

— Во всяком случае, это ведь у вас на пальце обручальное кольцо?

— Погодите, погодите! — Он поднял руки. — Женщины меня не интересуют…

— Сержант, мы были уверены, что вы гетеросексуал…

Он разозлился было, но взглянул в их веселые лица, увидел лукавые огоньки в глазах и невольно расхохотался. Дверь открылась; на пороге показалась его дочь Карла в школьной форме. Увидев хохочущего отца в обществе двух молоденьких сестричек, она смутилась было, но быстро оттаяла, подбежала к отцу и обняла его.

— Надеюсь, она — его дочь, — сказала одна медсестра.

— Не может быть, он голубой, как небо!

— Хочешь сказать, это его дружок переоделся девушкой?

Карла расхохоталась, положив голову ему на грудь, и наконец сказала:

— Привет, пап!

— Опоздаешь в школу.

— Я хотела убедиться, что ты в порядке.

— Я в порядке, доченька.

Сестрички уже выходили; он снова попросил их рассказать об Эммаренции.

— Зачем это вам, сержант?

— Я расследую то самое дело. Мы никак не можем понять, как преступник выбирает жертв.

— И поэтому сержант хочет проконсультироваться с нами?

— Да.

Они наперебой принялись описывать внешность преступника. Некий Джимми Фортёйн выбирает себе подружку в магазине «Пик энд Пэй» во второй половине дня в пятницу, потому что в это время там полно одиноких женщин.

— Причем им за тридцать или даже за сорок. У молодых еще есть запал — они по вечерам ходят в ночные клубы — в одиночку или в компании, вместе-то веселее.

— Они запасаются на вечер пятницы и выходные: берут всякие, знаете, вкусности, чтобы побаловать себя. Деликатесы.

— Самый сезон охоты начинается для Джимми между пятью и семью, когда в офисах заканчивается рабочий день. Склеить дамочку Джимми ничего не стоит; он их легко убалтывает — у него обаяние…

— Он охотится только в «Пик энд Пэй»?

— Ему там удобнее, но то же самое можно проделывать и в «Чеккерсе».

— Есть что-то в этом супермаркете…

— Какая-то безнадега…

— Отчаяние…

— Клуб одиноких покупательниц…

— Последняя остановка перед благотворительными базарами…

— Неспящие в «Семь одиннадцать».

— Вы поняли?

Гриссел, смеясь, сказал, что все понял, поблагодарил их и вышел.

Он подвез Карлу в школу на машине, которую оставил ему Яуберт.

— Папочка, мы скучаем по тебе, — сказала дочь, когда они остановились у ворот школы.

— А я по вас — еще сильнее.

— Мама говорит, ты снял квартиру.

— Всего лишь временное жилье, доченька. — Он взял ее за руку и крепко сжал. — Я уже третий день не пью, — сказал он.

— Папа, ты знаешь, что я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

— И Фриц тоже.

— Он так сказал?

— Ему ничего не нужно говорить. — Карла торопливо открыла портфель. — Смотри, вот что я тебе принесла. — Она протянула ему конверт. — Иногда можешь забирать нас из школы. Мы не скажем маме. — Она обхватила его за шею, обняла, открыла дверцу машины и оглянулась. — Пока, папа! — сказала она с серьезным лицом.

— Пока, доченька.

Гриссел смотрел, как она торопливо взбегает вверх по ступенькам. Его дочь с темными волосами и странными глазами, которые она унаследовала от него.

Он вскрыл конверт. В нем была фотография — семейный снимок, который они сделали два года назад на школьном благотворительном базаре. На лице Анны — вымученная, деланая улыбка. Он сам улыбается криво — он тогда был не совсем трезв. Но тем не менее они на снимке вместе — все четверо.

Гриссел перевернул фотографию. Сзади аккуратным, ровным почерком Карлы было выведено: «Папа, я тебя люблю». После слов она пририсовала крошечное сердечко.


— Весь декабрь я работала, несмотря на беременность. Я позвонила домой и предупредила, что не приеду на каникулы. Я не собиралась приезжать к ним в Апингтон или ехать с ними отдыхать в Хартенбос. Отец не обрадовался. Явился ко мне в Блумфонтейн, чтобы помолиться за меня. Я боялась, что он заметит мой живот, но он ничего не заметил; его голова была забита другими вещами. Я сказала ему, что поживу пока у Кэлли и Колина, потому что в конце года много всяких мероприятий — свадеб, рождественских вечеринок, а у них не так много студентов, которые могут помогать. Я хотела хорошо заработать, чтобы стать более независимой финансово.

Тогда я видела отца в последний раз. Перед уходом он поцеловал меня в щеку — тогда он был ближе всего к своей внучке.

Однажды утром Кэлли услышал, как меня рвет. Он принес мне завтрак на террасу, где я спала, и услышал. Подошел к двери ванной и дождался, пока я выйду. Потом он сказал:

— Да ты в положении, детка! — Когда я не ответила, он спросил: — Что ты собираешься делать?

Я объяснила, что хочу оставить ребенка. Тогда я впервые поняла это сама. Знаю, мое решение очень странное, учитывая Вильюна, отца и все остальное… До тех пор о ребенке знала только я. Мне как-то не верилось… Как будто я жила во сне. Иногда мне казалось: сейчас я проснусь, а ребенок выйдет самостоятельно. Мне не хотелось думать о родах, просто хотелось, чтобы все шло как идет.

Тогда Кэлли спросил, не хочу ли я отдать ребенка на усыновление, и я ответила: не знаю, но объяснила, что в конце месяца уеду в Кейптаун. Поэтому я попросила, чтобы они чаще ставили меня на работу. Он спросил, знаю ли я, что делаю, и я ответила: нет, я не знаю, что я делаю, потому что все это для меня внове.

Они оба проводили меня на вокзал и подарили подарки для ребенка: голубой комбинезончик, ботиночки, бутылочки с сосками, а мне вручили конверт с деньгами — сказали, рождественская премия. А еще они дали мне несколько адресов своих друзей геев в Кейптауне — на тот случай, если мне понадобится помощь.

Всю дорогу до Колесберга я проплакала. Именно тогда Соня в первый раз зашевелилась, как будто хотела сказать: «Хватит, возьми себя в руки, с нами все будет хорошо». Тогда я поняла, что никому ее не отдам.


Гриссел нашел то, что искал, в трех отчетах судмедэкспертов. Он вошел в кабинет Матта Яуберта и стал ждать, пока старший суперинтендент закончит говорить по телефону.

— Результаты вскрытия не исключают ассегая, — говорил в трубку Яуберт, — но им надо провести дополнительные исследования, на которые нужно время. Перезвоните через пару дней. Хорошо. Пожалуйста. Спасибо. До свидания. — Он положил трубку и посмотрел на Гриссела. — Рад, что ты вернулся, Бенни. Как себя чувствуешь?

— До ужаса трезвым. Что там такое насчет ассегая?

— Дело Энвера Дэвидса. Звонили из «Аргуса», задавали массу вопросов. Чувствую, нас ждут крупные неприятности.

Гриссел выложил на стол перед Яубертом отчеты судмедэкспертов и заявил:

— Тот подонок клеит их в «Вулворте». Вечером в пятницу. Раньше я не обращал внимания на одну важную подробность, потому что не знал, что ищу… В общем, судмедэксперты обследовали содержимое мусорных баков у домов всех трех жертв; в двух из них обнаружились пакеты из «Вулворта» и чеки, а в третьем — только чек, но все трое побывали там, в магазине на набережной в пятницу, в те пятницы, когда их убили, где-то между половиной пятого и семью вечера.

Яуберт перечитал отчеты.

— Бенни, этого мало.

— Знаю, Матт, но сегодня утром я еще побеседовал с двумя важными свидетельницами… Узнал много нового! Сдается мне, только старым женатикам, вроде нас с тобой, кажется, будто супермаркет — это такое место, где покупают продукты.

— Объясни! — велел Яуберт, радуясь тому, что в глазах Гриссела загорелся прежний огонек, гадая про себя: надолго ли?


В торговом центре на Черч-стрит Тобела отыскал таксофон, который работал от монет, и в засаленном телефонном справочнике нашел номер психологического факультета Кейптаунского университета. Позвонив, он попросил к телефону профессора Дэвида Аккермана.

— Он на обходе. Что ему передать?

— Я пишу статью о преступлениях против детей. У меня к нему есть несколько вопросов.

— В каком издании вы работаете?

— Я работаю вне штата.

— Профессор Аккерман очень занят…

— Я отниму у него всего несколько минут.

— Я перезвоню вам, сэр.

— Я не всегда бываю на месте… Можно перезвонить завтра?

— С кем я разговариваю?

— Меня зовут Пакамиле, — сказал он. — Пакамиле Нзулувази.

16

Сначала Кейптаун обошелся с ней сурово.

Во-первых, здесь целыми днями не переставая дул ветер — сильнейший зюйд-ост. Потом в хостеле на Клоф-Нек у нее украли единственный чемодан с вещами — она платила сто рандов за койку в комнате, которую делила с пятью надменными, всем недовольными молодыми туристками из Германии. Съемные квартиры были редкостью и стоили дорого, общественный транспорт ходил редко; ей сложно было разобраться в хитросплетениях маршрутов. Однажды Кристина прошла пешком до самого Си-Пойнта, чтобы взглянуть на сдаваемую квартиру, но оказалось, что ей предлагают настоящую лачугу с выбитыми стеклами и исчерканными граффити стенами.

Она прожила в хостеле две недели, а потом нашла комнату на чердаке в старом жилом доме на Бель-Омбр-стрит в Тамбуре-Клофе. Прежний чердак превратили в маленькое и вполне пригодное для жилья помещение — вдоль одной стены пристроили ванну и туалет, у противоположной — раковину и кухонный шкафчик. Кроме того, в комнатке имелись кровать, стол и старый, расшатанный платяной шкаф. Вторая дверь выходила на крышу, откуда видны были городские кварталы, Столовая гора и океан. Вполне пристойное жилье за шестьсот восемьдесят рандов в месяц. По крайней мере, чисто и аккуратно.

Ее самая главная трудность находилась в ней самой. Кристина очень боялась. Боялась родов, приближавшихся с каждым днем, боялась ухода за новорожденным и связанной с этим ответственности; боялась гнева отца. В конце концов, ей ведь придется сообщить родителям, позвонить или написать домой — она еще не решила, как лучше поступить. Но больше всего ей было страшно оттого, что деньги таяли. Каждый день она проверяла баланс в банкомате и сверяла количество денег со списком необходимых вещей, которые ей скоро понадобятся: кроватка для младенца, одежда, подгузники, бутылочки, детское питание, одеяла, кастрюля, двухконфорочная плитка, кувшин, тарелка, нож, вилка, ложка, чайник, переносной радиоприемник. Список все рос, а денег становилось все меньше. Наконец она устроилась официанткой в большой кофейне на Лонг-стрит. Она работала сверхурочно, пока могла еще прятать растущий живот.

Ее жизнью управляли цифры. Цифры стали манией. Ни о чем другом она просто не могла думать. Шестьсот восемьдесят в месяц — минимум, меньше которого она получить не имела права: надо платить за квартиру. Меньше шестисот восьмидесяти зарабатывать было нельзя. Цифра 680 снилась ей ночами, и Кристина просыпалась в холодном поту. Она открыла для себя блошиный рынок на стадионе «Грин-Пойнт» и научилась бешено торговаться. В магазинах подержанных вещей в Гарденз и на Клоф-стрит она купила кроватку, велосипед и красно-синий ковер. Она вынесла кроватку на крышу и покрасила ее в белый цвет эмалевой краской, не содержащей свинца. Увидев, что краска еще осталась, она покрасила в два слоя и желтовато-зеленый гоночный велосипед с узкими шинами и низким рулем.

В рекламной газете, которую иногда оставляли посетители кофейни, Кристина нашла объявление о продаже подержанного рюкзачка для переноски младенцев. Позвонила, поторговалась и договорилась, что рюкзачок ей привезут. Теперь, думала она, она сможет ездить на велосипеде с младенцем за спиной — ездить в горы и на море, в Грин-Пойнт, где есть качели, лесенки и детская железная дорога.

Каждую субботу она покупала лотерейный билет за двадцать рандов, а утром в воскресенье сидела у радиоприемника и ждала, когда объявят выигрышные номера, которые она отмечала на карточке шариковой ручкой. Кристина мечтала о том, что купит, если выиграет главный денежный приз. В начале списка был дом — один из современных перестроенных замков на склоне горы, с автоматическими дверями гаража, персидскими коврами на полу и ковриками и картинами на стенах. Огромная детская; потолок расписан рыбками и облаками, а на полу — куча ярких, разноцветных игрушек. «Лендровер-дискавери» с детским сиденьем. Огромная гардеробная, увешанная дорогой одеждой; на полу — ряды новых туфель. Кофемашина. Огромный двухдверный холодильник из нержавейки.

Однажды днем, часа в три, она сидела у себя на крыше с чашкой растворимого кофе и вдруг услышала, что жильцы из нижней квартиры занимаются сексом. Женские стоны становились все громче, все пронзительнее. Кристина не сразу поняла, в чем дело, а когда поняла, удивилась: странное время выбрали соседи для занятий любовью. И потом… наверное, не одна она их слышит. Неожиданно для самой себя она почувствовала возбуждение. Ей стало завидно: соседям, судя по всему, было хорошо. Кристина завидовала всему тому, чего была лишена сама; наконец, когда нижние жильцы вместе достигли пика, она в досаде вскочила и замахнулась полупустой кружкой — ей хотелось выплеснуть кофе на всех, кто сговорился против нее. Никакой конкретной цели у нее не было; слишком всеобъемлющим был ее гнев. Гнев против одиночества, обстоятельств, упущенных возможностей.

Кофе она тогда не вылила; усилием воли опустила руку. Покупать новую кружку ей было не по карману.

В начале марта Кристина поняла, что откладывать дальше нельзя. Она проехала до самой Береговой линии, Ватерфронта, и зашла в будку таксофона — чтобы родители не выследили, откуда она звонит. Она позвонила матери на работу, в адвокатскую контору. Разговор вышел коротким.

— Господи, Кристина, ты где?!

— Мам, я бросила университет. У меня все хорошо. У меня есть работа. Я просто хочу…

— Где ты? — В голосе матери слышались истерические нотки. — Тебя ведь и полиция разыскивает! Отец вне себя, он звонит в Блумфонтейн каждый день!

— Мам, скажи ему, чтобы больше не звонил. Передай, мне до смерти надоели его молитвы и его набожность. Я не в Блумфонтейне, и он меня не найдет. У меня все прекрасно. Я счастлива. Просто оставьте меня в покое. Я больше не ребенок.

Она сама не понимала, почему так разозлилась. Может, причиной гнева был страх?

— Кристина, ты не можешь так с нами поступить! Ты ведь знаешь отца. Он в ярости. Мы очень волнуемся за тебя. Ты наш ребенок. Где ты?

— Мама, я сейчас положу трубку. Не волнуйся за меня. У меня все прекрасно. Время от времени я буду звонить тебе и сообщать, как у меня дела.

Потом она подумала, что надо было сказать что-нибудь вроде «Я люблю тебя, мама». Но она просто повесила трубку, села на велосипед и уехала.

В следующий раз она позвонила только в июне, когда Соне была неделя от роду, потому что тогда у нее возникла огромная потребность услышать мамин голос.


Тобела пил кока-колу на террасе «Уимпи» в Сент-Джордже. Он читал редакционную статью в «Аргусе», посвященную смерти Энвера Дэвидса. Делу придал пикантности анонимный звонок какой-то женщины.

Женщина видела его и заметила ассегай. Но не выдала его.

Он тогда был слишком сосредоточен. Нет, он действовал достаточно осторожно и все-таки что-то упустил. Свидетельница все же была. Ему сразу надо было сообразить, что дело получит громкую огласку. Вызовет интерес СМИ. Появятся громкие заголовки, размышления, обвинения.

«Возможно ли, чтобы насильника детей Энвера Дэвидса линчевала женщина — а не сотрудники ЮАПС, как подозревалось ранее?»

Странный вывод.

Сумеет ли полиция найти, вычислить звонившую женщину? Сумеет ли свидетельница описать его внешность?

Все это на самом деле не имело значения.

Тобела перевернул страницу. На третьей полосе была статья, посвященная опросу общественного мнения, проведенного одной радиостанцией. Следует ли вернуть смертную казнь? Восемьдесят семь процентов опрошенных ответили: «Да».

На второй полосе размещалась криминальная хроника. Три убийства в Кайелитше. Бандитская разборка в Блу-Даунсе, в результате которой погибла женщина. Угон машины в Констанции — один человек ранен. Ограбление инкассаторской машины в Монтэгю-Гарденз: двое охранников в реанимации. Изнасилование и ограбление семидесятидвухлетней женщины — в ее собственном доме в Роузбанке. Фермер в провинции Лимпопо застрелен в собственном сарае.

Сегодня детей нет.

Официантка принесла ему счет. Он свернул газету и откинулся на спинку стула. Он наблюдал за прохожими; некоторые шли быстро, целенаправленно, некоторые просто гуляли. Вокруг стояли лотки с одеждой и изделиями народных умельцев. Небо над головой было голубым. Сверху спланировал голубь; птица села на мостовую, распушив крылья и хвост.

Все это уже было — Тобела испытал эффект дежавю. Где-то в номере отеля его наполовину распакованный чемодан; надо как-то протянуть несколько дней, подождать следующего задания. Обычно он пережидал в Париже — другой город, другая архитектура, другие языки, но ощущение было тем же самым. Единственная разница — в те дни ему подбирали цель в одном мрачном заведении в Восточном Берлине, а потом курьер привозил ему стопку документов, фотографий и несколько страничек, напечатанных на машинке через один интервал. Его война. Его Борьба.

Это было в другой жизни. С тех пор мир сильно изменился, но как легко снова приноровиться к старому ритму — состоянию постоянной боевой готовности, терпению, подготовке, планированию, предвкушению следующего мощного выброса адреналина.

Он вернулся. Снова в строю. Круг замкнулся. Ему казалось, что промежуточного периода не было вовсе, как если бы Мириам и Пакамиле были его фантазией — как реклама, перебивающая сериал; раздражающая картина чужого семейного счастья.

Он расплатился за газировку, зашагал к таксофонам и снова набрал номер.

— Простите, профессор Аккерман вернулся?

— Минуточку.

Секретарша соединила его. Он снова назвался вымышленным именем и заявил, что он журналист, который внештатно сотрудничает со многими изданиями. Далее он сказал, что прочел статью в архивной подшивке «Бургера», где профессор утверждал: педофилы неисправимы. Ему важно понять, что это значит.

Профессор вздохнул и помедлил с ответом.

— Ну, мистер Нулвази, это значит именно то, что я сказал.

— Нзулувази.

— Извините, я совершенно не запоминаю имен. Я хотел сказать, что официальная точка зрения такова: согласно статистике, реабилитация подобных субъектов не оправдывает себя. Иными словами, даже после длительного тюремного срока никто не гарантирует, что педофил снова не нападет на ребенка. — В голосе профессора слышалась усталость.

— Официальная точка зрения…

— Да.

— Она расходится с тем, как все обстоит на самом деле?

— Нет.

— Но мне показалось, вы не поддерживаете официальную точку зрения.

— Дело не в поддержке. Дело в семантике.

— Простите…

— Мистер Нулвази, можно вас попросить не записывать то, что я вам сейчас скажу?

На сей раз Тобела проигнорировал неправильное произношение фамилии.

— Конечно.

— И вы не будете меня цитировать?

— Даю вам слово.

Профессор снова замешкался с ответом, как будто взвешивал ценность своих слов.

— Суть в том, что… я вообще не верю в то, что их можно реабилитировать.

— Совсем?

— Это ужасное заболевание. А лекарство от него нам еще только предстоит найти. Трудность в следующем: иногда нам кажется, что мы ближе подошли к решению проблемы, но оказывается, никакого решения нет вовсе. — В голосе профессора слышалась все та же отчаянная, безнадежная усталость. — Они выходят из тюрьмы и рано или поздно снова берутся за свое, а в результате мы имеем еще больше искалеченных детских судеб. Вред, который наносят педофилы, огромен. Он неизмерим. Он разрушает жизнь, окончательно и бесповоротно. Он причиняет невероятные травмы. И с каждым годом таких искалеченных судеб все больше. Бог знает, в чем тут дело. Либо наше общество порождает все больше подонков, либо беззаконие, которое творится у нас в стране, толкает их к новым злодеяниям. Не знаю…

— Значит, по-вашему, их вообще нельзя выпускать на свободу?

— Поймите меня правильно. Я знаю, что вечно держать их за решеткой негуманно. Педофилам в тюрьме приходится несладко. Их там считают последними отбросами. Их насилуют, бьют и унижают. Но они отбывают наказание, проходят программу реабилитации, выходят на свободу и берутся за свое! Некоторые — сразу, другие — через год, два, три. Не знаю, как решить эту проблему, но нам придется ее решать.

— Да, — сказал Тобела, — нам придется ее решать.


Как скучно, должно быть, повседневное существование священника — он сидел и слушал ее с неизменным интересом. Он по-прежнему слушал ее рассказ внимательно; на лице у него застыло нейтрально-сочувственное выражение, руки расслабленно лежали на столешнице. В доме было тихо, снаружи — тоже, слышалось только зудение мошкары. Ей было странно — она привыкла к вечному шуму машин, людей — к шуму большого города. Она и сама всегда в движении.

Здесь идти было некуда.

— Денег у меня больше не было. Если у тебя нет денег, тогда должно быть время выстаивать длинные очереди с ребенком на руках в ожидании прививок, рецепта на лекарство от кашля или поноса. Если у тебя есть ребенок и тебе нужно работать, значит, надо платить няне или за ясли. Если ты работаешь официанткой, тебе нужно приплачивать кому-то, кто присмотрит за ребенком ночью. А еще представьте, каково это — пешком возвращаться домой с ребенком на руках в час ночи зимой… Разумеется, я не могла позволить себе такси. Если ты не будешь работать ночами, ты упустишь самые выгодные смены и самые щедрые чаевые. Поэтому ты ничего не покупаешь себе и мечешься, пробуя то одно, то другое, пока не понимаешь, что все равно не выиграешь.

Я больше не справлялась — на меня столько всего навалилось. Каждый понедельник я читала приложение «Работа» к газете «Таймс» и рассылала резюме куда только можно: на должность секретарши, регистратора в поликлинику, клерка. Потом, если везет, тебя приглашают на собеседование. Но там всегда происходит одно и то же. У вас нет опыта работы? Ах, у вас ребенок… Вы разведены? Извините, нам требуются люди с опытом работы. Нам нужен сотрудник с машиной. Нам нужен сотрудник, который знает бухучет.

Извините, но мне надо было выживать. Я уволилась из кофейни, потому что там давали слишком мало чаевых — кроме того, зимой вообще было мало посетителей. Мне удалось устроиться в «Траулер», рыбный ресторан, который открылся на Клоф-стрит. И вот однажды вечером один посетитель вдруг спросил меня: «Хочешь заработать по-настоящему?» — и я ответила: «Да». Тогда он спросил: «Сколько?» — но я ничего не поняла: «Столько, сколько смогу». А он ответил: «Триста рандов», и я спросила: «Триста — за сколько? За день?» А он этак улыбнулся и сказал: «Ну, вообще-то за ночь». Он был самый обычный посетитель, около сорока, в очках, с брюшком, и я спросила: «Что я должна буду делать?» — а он ответил: «Сама знаешь», но даже тогда у меня ничего не щелкнуло. Тогда он сказал: «Принеси ручку, и я напишу тебе мой адрес. Я остановился в таком-то отеле». Наконец до меня дошло. Я стояла и смотрела на него. Мне хотелось затопать ногами, накричать на него. За кого он меня принимает? Я жутко разозлилась, но что я могла поделать? Он все же был посетителем. Я принесла ему счет, а когда подняла голову, он ушел. Он оставил мне сто рандов чаевых и записку с номером, а ниже приписал: «Пятьсот — за час?» Я сунула записку в карман, потому что боялась, что кто-нибудь ее увидит.

Пятьсот рандов! Когда платишь за жилье шестьсот восемьдесят, пятьсот — большие деньги. Если нужно платить четыреста пятьдесят в ясли плюс дополнительно за выходные, потому что в выходные больше всего чаевых, пять сотен заполняют огромную дыру. Если живешь на триста рандов в месяц и не знаешь, будут они у тебя или нет, да еще нужно откладывать на машину, потому что как забирать ребенка от няни в дождь… в общем, я то и дело вынимала ту записку из кармана и перечитывала ее. Но кто это понимает? Какой белый человек это понимает?

А потом думаешь: а какая, собственно, разница? С этим сталкиваешься каждый день. Приходит парочка; кавалер кормит даму, поит ее вином, а ради чего? Чтобы затащить ее в постель. Какая разница? Триста рандов за обед или пятьсот за секс.

Мужчины в любом случае ко мне приставали. И сначала, в кофейне, даже когда я была беременна, и потом, в «Траулере» — просто проходу не давали. Постоянно, все время. Некоторые только косились, некоторые отпускали замечания вроде «хорошая фигурка» или «ну и попка у тебя, красотка». Некоторые напрямую спрашивали, свободна ли я вечером в пятницу, или интересовались, есть ли у меня кто-нибудь. Тщеславные оставляли номер мобильного на счете, как будто они — дар Божий. Некоторые начинали знакомство с общих вопросов: «Откуда ты?», «Давно ли живешь в Кейптауне?», «На каком факультете учишься?». Но я прекрасно понимала, что все они хотят одного и того же, потому что скоро они спрашивали: «Ты живешь одна?» — или восклицали: «Господи, мы с тобой так хорошо разговорились! Может, встретимся после твоей смены, еще поболтаем?» Сначала ты думаешь, что ты — нечто особенное, потому что среди них попадаются симпатичные и остроумные, но потом ты слышишь, что они закидывают удочки и пристают ко всем, даже к самым уродливым официанткам. Все время, все они, как те кролики из рекламы долгоиграющих батареек — они все не останавливаются; и не важно, шестнадцать им или шестьдесят, женаты они или холосты, все они постоянно высматривают жертву и никак не могут остановиться.

Потом ты возвращаешься в свою комнату и думаешь обо всем. Ты думаешь о том, чего у тебя нет, и о том, что действительно нет никакой разницы. Ты думаешь о пяти сотнях, лежишь и представляешь, как это будет — в конце концов, что такого, если и провести часок в номере отеля?

17

Весь день Гриссел искал подходящую кандидатуру на место подсадной утки — сотрудницу полиции среднего возраста, которая должна была не спеша прохаживаться по «Вулворту» на Береговой линии вечером в пятницу. Она должна быть такой, чтобы подонок клюнул на нее. Наконец кто-то предложил сержанта Марэ из Клермонта: ей под сорок, и она, наверное, подойдет. Бенни позвонил и договорился с ней о встрече, чтобы все обсудить.

Он поехал в Клермонт по шоссе М-5, потому что так было быстрее, и свернул в Ландсдаупе, чтобы выехать на Мейп-роуд. У съезда с эстакады, слева от шоссе, он увидел рекламный щит — очень широкий и высокий. Светлое пиво «Касл». Черт, он уже сто лет не пил пива! На плакате была нарисована кружка с запотевшими стенками, с шапкой белой пены и содержимым цвета мочи. Как назло, на светофоре зажегся красный, и пришлось долго стоять и глазеть на ту проклятую кружку с пивом. Гриссел явственно ощущал вкус напитка — сухой, горьковатый… Он чувствовал, как жидкость стекает по горлу, но сильнее всего чувствовал, как по телу разливается тепло от лекарства, попавшего в желудок.

Когда он пришел в себя, кто-то сзади уже раздраженно гуднул в клаксон — один раз, нетерпеливо. Он подскочил на месте и отъехал прочь, только теперь поняв, что случилось, и испуганный силой своего влечения.

Он подумал: «Ну и какого черта мне теперь делать? Как бороться с наваждением — лекарства, кажется, не помогают?» Господи, он сто лет не пил пива!

Он понял, что слишком сдавил рулевое колесо, и попытался отдышаться, успокоиться…

Еще до того, как сержант Марэ встала из-за стола, Гриссел понял: она отлично подойдет. У нее был такой блеклый вид, она казалась гораздо старше своих лет; волосы обесцвечены, но корни темные. Она сказала, что ее зовут Андре. Когда сержант улыбнулась, он заметил, что один передний зуб у нее растет чуть вкось. Она смотрела выжидательно, словно ждала от него вопросов в связи с ее именем.

Гриссел сел напротив, рассказал ей о деле и своих планах. В конце он заявил, что сержант идеально подходит на роль подсадной утки, но он не имеет права принуждать ее к участию в операции.

— Я согласна, — сказала сержант Марэ.

— Это может оказаться опасным. Нам придется ждать до тех пор, пока он сделает первый шаг.

— Я согласна, — повторила она.

— Посоветуйтесь вечером с мужем. Утро вечера мудренее. Позвоните мне завтра.

— В этом нет необходимости. Я согласна.

Он переговорил с начальником участка — испросил его разрешения, хотя в том не было нужды. Рослый цветной капитан пожаловался, что у него и так мало людей, сотрудников не хватает, а без Марэ они вообще не справятся: кто будет ее замещать, пока ее не будет? Гриссел объяснил, что речь идет только о вечерах пятницы, начиная с пяти, а сверхурочные сержанта не будут оплачиваться из бюджета участка.

— Тогда ладно, — кивнул капитан.

Позже он поехал в Гарденз; рядом на сиденье лежала бумажка с адресом квартиры.

Френд-стрит… ну и названьице! «Маунт-Нельсонз-Мэншенз». Дом номер 128.

Он никогда не жил в этом районе. Всю жизнь он провел на северных окраинах Кейптауна, начиная со школы в Пэроу-Эрроу, если не считать года в полицейском колледже в Претории и трех лет в Дурбане, где он служил констеблем. Господи, вот куда он не хотел бы вернуться — там так жарко и влажно и так воняет. Там воняло карри, перегаром и все говорили по-английски. В те дни у него был жуткий акцент; цветные и индусы дразнили и высмеивали его — в зависимости от того, были ли они его коллегами или людьми, которых он арестовывал. «Волосатик! Паук проклятый! Тупая немчура!»

«Маунт-Нельсонз-Мэншенз». Вокруг жилого комплекса стальной забор; в подъезде металлическая дверь. Сначала надо оставить машину на улице, нажать на кнопку с надписью «Консьерж», въехать внутрь, взять ключи и пульт дистанционного управления воротами. Краснокирпичное здание, построенное лет тридцать-сорок назад, нельзя было назвать ни красивым, ни уродливым; обычная коробка, зажатая между двумя белыми оштукатуренными многоквартирными домами.

Консьержем оказался старик коса.

— Вы полицейский? — спросил он.

— Да.

— Хорошо. Нам здесь нужен полицейский.

Гриссел вытащил чемоданы из машины и втащил наверх по лестнице. Сто двадцать восемь. Дверь явно нуждается в покраске. Имеется глазок; два замка. Он повернул ключ в замке и толкнул дверь. Коричневый паркетный пол, полное отсутствие мебели, если не считать барной стойки без табуретов, несколько светлых меламиновых кухонных шкафчиков, старая трехконфорочная плита, духовка. Деревянная лестница ведет наверх. Гриссел поставил чемоданы на пол и поднялся на второй ярус. Наверху стояла кровать — односпальная, раньше она стояла в гараже, в его гараже. Его бывшем гараже. Деревянная рама, пенополиуретановый матрас, бледно-голубой наматрасник. Постельное белье лежало кучкой в изножье. Подушка и наволочка, простыни, одеяла. В спальне имелся встроенный платяной шкаф. Рядом находилась маленькая ванная.

Он спустился вниз за чемоданами.

Ни единого стула! Если он захочет сесть, придется садиться на кровать.

Не из чего есть и пить, не в чем вскипятить воду. Ни черта нет. У него сейчас меньше, чем когда он поехал в полицейский колледж.

Господи!


У себя в номере Тобела раскрыл телефонный справочник на букве «П». Скоро он нашел адрес Колина Преториуса: Пэроу, Шанталь-стрит, 122. Он съездил в магазин на Фортреккер-роуд и купил подробную карту Кейптауна.

Когда солнце скрылось за Столовой горой, он выехал на Ханнес-Лау-Драйв и свернул к Фэрфилду. Доехав до Симона-стрит, повернул и оказался на Шанталь. Четные номера справа. Дом 122 оказался неприметным строением с толстыми решетками на окнах и металлической дверью. В маленьком садике росли два стройных кипариса, несколько видов кустарников. Тобела увидел зеленый ухоженный газон. Со всех сторон садик окружал бетонный забор. Никаких признаков жизни. На стене гаража, над дверью, красовалась сине-серебристая вывеска: «Охранное предприятие «Кобра». Вооруженный ответ».

Проблема! Он чернокожий, а приехал в белый квартал. Конечно, пикап несколько повышает его шансы. В сумерках не различить, какого цвета у него кожа, не разглядеть его лица. Но так будет не всегда. Если он будет слишком долго здесь ошиваться или лишний раз проедет мимо, кто-нибудь заметит, что он черный, и удивится, что он здесь делает.

Он объехал квартал один раз и снова проехал мимо 122-го дома, на сей раз обращая внимание на соседние дома и длинную полосу парка, идущую вдоль Симона-стрит. Потом он уехал и направился в центр. Ему нужно кое-что купить.


Гриссел сидел на до сих пор не застеленной кровати и смотрел на платяной шкаф. Вся его одежда не займет и трети пространства. Именно пустота и приковывала его внимание.

Дома его гардероб был набит вещами, которые он давно не носил — либо они стали ему малы, либо так безнадежно вышли из моды, что Анна запретила ему их надевать.

А здесь можно по пальцам одной руки пересчитать предметы одежды, которые она для него уложила, не считая трусов — она упаковала восемь или девять штук, и он выгрузил их кучкой на среднюю полку.

Стирка… Как он управится? На нижней полке уже свалено грудой грязное белье за два дня; рядом стоит единственная пара туфель. И глажка — черт, он сто лет не брал в руки утюга! Готовка, мытье посуды. Уборка, в конце концов! В спальне от стены до стены лежал грязный коричневый ковер.

Он выругался, вставая.

Снова вспомнил рекламу пива.

Нет, нет, только не это, ведь именно пьянство и довело его до такого жалкого положения! Нельзя. Надо придумать какое-то занятие. У него в кейсе папки с делами. Но где ему работать? На кровати? Нужен табурет для барной стойки. Сегодня уже поздно искать. Хочется кофе. Может, «Пик энд Пэй» в Гарденз еще открыт. Гриссел взял бумажник, мобильный телефон и ключи от новой квартиры и спустился по лестнице в пустую гостиную.


Тобела купил карманный фонарик, батарейки, бинокль и набор отверток. Потом зашел перекусить в ресторан и развернул на столе карту.

Сначала нужно попасть в пригород. Оставлять машину рядом с домом нельзя, ведь пикап зарегистрирован на его имя. Кто-нибудь может записать номер. Или запомнить его. Значит, придется оставить машину в другом месте и войти в квартал пешком, но это все равно рискованно. На заборе каждого второго дома имеется объявление о том, что дом подключен к сигнализации и охраняется частной охранной фирмой. Квартал наверняка объезжают патрульные машины; из любого окна может высунуться настороженное лицо, которое охотно позвонит в полицию: «На нашей улице чернокожий».

Днем возможностей больше; он может прикинуться садовником, который идет на работу. Ночью риск увеличивался многократно.

Он изучил карту. Провел пальцем вдоль Ханнес-Лау-Драйв до места пересечения с шоссе № 1. Если он оставит машину севернее шоссе, пройдет по узкой полоске через рощу и парковку… Путь долгий и неблизкий, но так можно добраться до места.

«В суде слушается дело Колина Преториуса, обвиняемого в растлении и изнасиловании малолетних… Вчера одиннадцатилетний мальчик показал, что обвиняемый три года назад позвал его к себе в кабинет и продемонстрировал материалы порнографического характера. Затем обвиняемый запер дверь и начал заниматься онанизмом, призывая мальчика делать то же самое».

Следующая трудность — как проникнуть в дом. Парадная дверь слишком заметна; ему нужно перелезть через стену сзади, там бетонный забор скроет его от соседей. На окнах металлические решетки. Раз дом под охраной, значит, есть сигнализация. И «тревожная кнопка»…

«Женщина, чье имя не разглашается, засвидетельствовала, что у ее пятилетнего сына наблюдались симптомы стресса, включавшие в себя острую агрессивность, энурез по ночам и рассеянность. Данные симптомы побудили родителей обратиться к детскому психологу. В клинике мальчик признался, что в течение трех месяцев подвергался домогательствам Преториуса, владельца школы-интерната».

У него два выхода. Подождать, пока Преториус вернется домой. Или попробовать вломиться в дом. Первый вариант слишком непредсказуем; здесь трудно что-либо рассчитать заранее. Второй вариант труднее, но он не невозможен.

Он расплатился за газировку. Голода он не чувствовал. Им владело предвкушение, смутное напряжение, обострявшее все чувства. Он сел в пикап, стоявший на парковке, и уехал.

«В ходе ареста полицейские конфисковали компьютер Преториуса, компакт-диски и видеокассеты. Инспектор Дрис Аюйт из отдела насилия в семье на суде сообщил, что «такого количества детской порнографии и такого ужасного свойства, как у обвиняемого, сотрудникам отдела еще не доводилось видеть».

Он влился в плотный поток машин.

Он думал о Пакамиле — как хорошо им было всего за неделю до гибели мальчика. Тогда они ездили в горы Мпумаланги. Ездили на мотоциклах, вместе с шестью другими обучающимися, при ярком утреннем солнце, между красивыми деревянными домиками. Сынишка не сводил глаз с инструктора, который наставительно поучал:

— Самый главный враг мотоциклиста — привязка к препятствию. Это у нас в крови. Связь между глазами и мозгом, к сожалению, работает именно так: если вы смотрите на ямку или камень, то непременно на нее наедете. Старайтесь не смотреть непосредственно на само препятствие. Летчиков-истребителей учат отводить взгляд на девяносто градусов от цели в тот момент, когда они нажимают кнопку «Пуск». Как только заметили препятствие на дороге, вы знаете, что оно есть. Пошарьте глазами вокруг; отведите взгляд чуть в сторону. Тогда вы и ваш мотоцикл автоматически объедете препятствие.

Тогда Тобела подумал: урок касается не только вождения мотоцикла — в жизни все происходит так же. Даже если ты понимаешь это поздно или тогда, когда уже почти слишком поздно. Иногда ты так и не видишь камня на дороге. Как после его возвращения с войны. Он был готов к бою, напряжен, нацелен на новую Южную Африку. Он рад был отдать родине все свои навыки, знания и опыт. Бывший питомец школы КГБ, выпускник школы снайперов Штази, участник семнадцати операций в различных местах Европы.

Оказалось, что на родине он никому не нужен.

Если не считать Орландо Арендсе, конечно. Целых шесть лет он охранял наркобарона и выколачивал для него долги. Постепенно он начал различать на дороге камни и выбоины. Наконец он понял: ему нужно выбрать что-то более безопасное, чтобы не разбиться о скалы.

А что сейчас?

Он остановился на Хендрик-Вервурд-Драйв, у Тейгерберга, откуда весь Кейптаун видно как на ладони до самой Столовой горы, поблескивающей в ночи.

Тобела посидел так некоторое время, но не увидел города.

Может быть, инструктор ошибался: в жизни недостаточно избегать препятствий. Как ребенок выберет правильный путь, избежит всех несчастий, всех ловушек? Если речь идет о детях, наверное, нужно, чтобы кто-то убирал препятствия с их пути.


Когда Гриссел поднялся на свой этаж, неся в обеих руках пакеты с едой, то увидел на пороге доктора Баркхейзена; тот тянулся к звонку.

— Пришел проверить, как вы.

Позже они сидели по-турецки на полу кухни, пили растворимый кофе из новеньких чашек в цветочек, и Гриссел рассказывал доктору о рекламе пива. Доктор сказал: это только начало. Он начнет видеть то, что раньше было невидимым. Весь мир словно сговорится его преследовать, вся Вселенная будет уговаривать сделать всего один глоточек, выпить всего одну рюмочку.

— Бенни, наш мозг — фантастический орган. Он как будто живет собственной жизнью, о которой нам неведомо. Когда пьешь достаточно долго, мозг привыкает к такому химическому составу; он начинает ему нравиться. Поэтому, когда бросаешь пить, мозг строит планы, как вернуть прошлое. Он похож на фабрику хитроумных мыслей, которые где-то прячутся, а потом как насосом подаются на поверхность, в твое сознание. «Ах, да ведь это всего лишь пиво!», «Чему повредит один стаканчик?». Еще одна очень хитроумная мысль звучит так: «Я это заслужил; я страдаю целую неделю и заслужил небольшую передышку». Или еще хуже: «Теперь мне просто необходимо выпить, иначе я совершенно потеряю всякий контроль над собой».

— Ну и как, черт возьми, с этим бороться?

— Звоните мне.

— Но нельзя же звонить всякий раз, как…

— Можно. В любое время, днем и ночью.

— Но ведь так не может продолжаться вечно?

— Не может, Бенни. Я научу, как приручить зверя.

— Правда?

— А теперь я хотел бы побеседовать о другом — об этих голосах.


Глубокой ночью Тобела сидел в рощице, окаймлявшей Симона-стрит, и смотрел в бинокль на дом Преториуса, который находился в трехстах метрах от него, на Шанталь.

Белый район ночью. Как осажденная крепость. Дети не играют на улицах. Запертые двери, гаражи и ворота, которые открываются с помощью электронного пульта, из окон гостиных — мерцание голубых экранов. Улицы пустынны, если не считать проезжающей время от времени «тойоты-джаз» охранной фирмы «Кобра секьюрити» или возвращающегося домой местного жителя.

Несмотря на все предосторожности, стены, башни и рвы, дети не находятся в безопасности даже здесь. Достаточно одного Преториуса, чтобы все преграды стали бесполезными.

В доме педофила кто-то был; там то включали, то выключали свет.

Тобела еще раз взвесил все возможности, все за и против, прикинул маршрут, которым пройдет подальше от уличных фонарей и с тыла подберется к забору Преториуса. Наконец он решил, что самый быстрый путь имеет больше шансов на успех: прямо по улице.

Он встал, сунул бинокль в карман и потянулся. Прислушался — нет ли поблизости машин, вышел из тени и быстро зашагал по улице.


— Док, строго говоря, я слышу не голоса. Но и не просто гул или шум. Они… похожи на крики. Но крики идут не снаружи, а отсюда, изнутри, у меня из затылка. И не то чтобы я их «слышу», слово «слышу» здесь тоже не подходит, потому что я различаю и цвета. Бывают крики черные, а бывают красные; когда я так говорю, похоже, что я псих, но так и есть! Я попадаю на место преступления. Скажем, вот дело, которое я веду сейчас. На полу — труп женщины; она задушена шнуром от электрочайника. Судя по следам на шее, ее задушили сзади. Я начинаю воссоздавать картину преступления — это моя работа, нужно свести воедино все улики. Я знаю, что она сама впустила убийцу, потому что следов взлома нет. Ясно, что жертва и преступник сидели в комнате вместе, потому что на столе бутылка вина и два бокала или кофейник и чашки. Наверное, они о чем-то разговаривали, хозяйка чувствовала себя непринужденно, ничего не подозревала. Вот она встает; он тоже встает и подходит к ней сзади. Он что-то говорит, рассказывает и вдруг — раз! — накидывает шнур ей на шею. Она испугана: что такое? Она пытается просунуть пальцы под провод. Может быть, он развернул ее к себе лицом, потому что он извращенец, может, ему хочется увидеть ее глаза, следить за ее лицом, потому что он явный псих, и вот она видит его и понимает…


Решать нужно было быстро. Тобела обошел дом; миновал дверь черного хода и увидел, что здесь войти лучше всего: дверь деревянная, замок только один. Ему нужно войти быстро: чем дольше он стоит на улице, тем вероятнее, что кто-то его заметит.

Ассегай у него под рубашкой, на спине; древко чуть ниже шеи, лезвие засунуто за пояс. Он закинул руку за спину и вытащил оружие. Потом поднял ногу в тяжелом ботинке и, целя в замок, со всей силы ударил в дверь.

«Вердикт по делу против владельца школы-интерната Колина Преториуса, обвиняемого в растлении и изнасиловании малолетних и распространении детской порнографии, ожидается завтра. Преториус не признал себя виновным».

На кухне было темно. Он пробежал через нее к свету. По коридору, налево, туда, где, по его подсчетам, была гостиная. Звук работающего телевизора. Он вбежал с ассегаем в руке. Гостиная — диван, кресла, по телевизору комедия: искусственный смех за кадром. Никого. Тобела развернулся кругом, различив какое то шевеление в коридоре, и увидел хозяина. Преториус застыл на пороге с отвисшей от страха челюстью.

Секунду они стояли, глядя друг на друга, на противоположных концах коридора. Потом жертва метнулась прочь, и Тобела бросился в погоню. «Тревожная кнопка», скорее всего, в спальне. Его надо остановить! Дверь захлопнулась. Он опустил плечи: шесть шагов, пять, четыре — хлопнула дверь — три, два, один, поворот ключа в замке. Он ударил ногой. Послышался шум, как будто выстрелили из пушки. Тело пронзила боль.

Дверь выдержала.

Он не собирался уходить. Отошел на шаг, готовясь ударить снова. Но будет уже поздно. Преториус нажмет «тревожную кнопку».


— У меня в голове появляются картинки… Как будто она висит на краю пропасти, на обрыве и цепляется за жизнь. Когда он душит ее, когда из нее выходят силы, она чувствует, что ее хватка ослабевает. Она понимает, что не должна упасть, она не хочет падать, она хочет жить, она хочет вскарабкаться на вершину, но он выдавливает из нее жизнь, и она соскальзывает… Ей очень страшно, потому что внизу темная бездна; она либо черная, либо красная, либо коричневая, и она больше не может удержаться и падает.


На секунду он запаниковал: запертая дверь, острая боль в плече, ожидание воя сигнализации. Но потом он взял себя в руки, глубоко вздохнул, прицелился и лягнул дверь каблуком. В кровь поступила новая струя адреналина. Древесина треснула. Дверь открылась. Где-то под крышей завыла сигнализация. Преториус стоял у платяного шкафа и шарил на полке — наверное, там у него хранится пистолет. Преториус оказался высоким тощим очкариком с косой челкой. Тобела со всей силы толкнул его о дверцу шкафа. Преториус упал. Тобела придавил его коленом к полу и прижал острие ассегая к горлу.

— Я пришел отомстить за детей, — почти прокричал он, перекрывая вой сигнализации. Он совершенно успокоился.

При виде ассегая Преториус по-кроличьи замигал глазами. Страха в них не было. Было что-то другое. Ожидание. Своего рода фатализм.

— Да, — сказал Преториус.

Тобела вонзил лезвие в грудь жертве.


— И вот когда они падают, они кричат. Внизу — смерть, наверху — жизнь; крик поднимается вверх, он всегда поднимается до самого верха и остается там. Он двигается быстро, похоже на… на воду, которую выливаешь из ведра. Вот и все, что остается. Крик исполнен ужасного страха. И боли… — Гриссел некоторое время помолчал; когда он заговорил снова, голос у него сделался спокойнее. — Больше всего меня пугает то, что я знаю: это не взаправду, док. Если все осмыслить логически, я понимаю, что крик — всего лишь мое воображение. Но откуда он идет? Почему моя голова так устроена? Почему вопль такой пронзительный, четкий и громкий? И такой… такой отчаянный? Я не псих. Не настоящий псих — я хочу сказать, если ты понимаешь, что немножко двинутый, значит, все в порядке, потому что настоящие сумасшедшие считают себя нормальными, разве не так?

Баркхейзен улыбнулся. Гриссел не ждал улыбки и вначале обиделся, но потом увидел, что глаза у доктора добрые, сочувственные. Он ухмыльнулся в ответ.


Сигнализация продолжала монотонно завывать; Тобела бросился вон из дома. Через дверь черного хода, за угол, на освещенную улицу. Он свернул вправо. Он уже видел впереди рощицу. Там темнота и тени; там безопасность. Ему казалось, будто за ним следят тысячи глаз. Ноги двигались ритмично, дыхание участилось; он инстинктивно вжал голову в плечи и напряг мышцы спины, в любую секунду ожидая пули. Уши навострились, он механически сканировал атмосферу, ожидая услышать окрик или сирену патрульной машины, а ноги неслись по асфальту.

Добежав до кустов, он замедлил бег и поморгал глазами, чтобы привыкнуть к темноте после уличного освещения. Главное — грамотно провести отступление и ни на что не наткнуться по пути. Вывиха или перелома он себе позволить не может.


— Вы знаете, откуда они на самом деле идут, — сказал Баркхейзен.

— Что?

— Да, Бенни. Вы знаете. Подумайте. Ваши крики вызваны многими факторами. Во-первых, особенности вашей работы. Я думаю, вы все страдаете синдромом посттравматического стресса — ведь вам постоянно приходится иметь дело с убийствами, со смертью. Но не это подлинный источник. Есть и другое. То, что вынуждает вас пить, — то, что вынуждало пить и меня.

Гриссел долго смотрел на доктора, а потом склонил голову.

— Я знаю, — сказал он.

— Скажите это сами, Бенни.

— Док…

— Говорите!

— Я боюсь умирать, док. Я так боюсь умирать!


Он сидел за рулем. Дыхание еще не успокоилось; он обливался потом, сердце гулко колотилось в груди. Господи, ему уже сорок — староват он для таких игр.

Он вставил ключ в замок зажигания.

Все как раньше… но не совсем. Есть одно отличие. Семнадцать субъектов, которых он устранил по приказу КГБ… по большей части он действовал отстраненно, механически, даже нехотя, если предстояло убрать какого-нибудь белого бумагомараку с сутулыми плечами и бесцветными глазами.

Но сейчас все по-другому. Сейчас, все другое. Когда ассегай пронзил сердце того типа, Преториуса, у него появилось чувство эйфории. Чувство абсолютной правильности происходящего.

Может быть, он наконец нашел свое истинное призвание.


Кристина позвонила тому парню в отель на следующее утро. Из будки телефона-автомата, с Соней на плече.

— Пятьсот рандов.

Вот как она назвалась, и он спросил:

— Можешь прийти сюда к шести?

— Да.

— Номер 1036, «Холидей-Инн», напротив входа на набережную.

— В шесть, — повторила она.

— Как тебя зовут?

Она задумалась. В голову ничего не приходило. Свое настоящее имя ей называть не хотелось, а ничего другого она придумать не могла. Она не должна долго медлить, иначе он поймет, что имя вымышленное, — она назвала первое слово, какое подвернулось ей на уста:

— Биби.

Позже Кристина задумается: почему именно Биби? Значит ли что-нибудь это имя? Почему она, не думая, выбрала именно его? От Кристины к Биби. Большой шаг, новая личность, новое создание. В каком-то смысле тогда произошло ее второе рождение. Кроме того, новое имя стало защитной стеной. Сначала стена была тонкая, как бумага, прозрачная и хрупкая. Но так было только сначала.


— Я часто думала об этом, — сказала она, потому что сейчас ей хотелось рассказать все как следует. — Деньги значили очень много. Как будто покупаешь лотерейный билет и думаешь, как поступишь, если выиграешь. В своем воображении столько тратишь на себя и на ребенка! Тратишь разумно: не хочется проматывать состояние. Не хочется быть похожей на нуворишей. Вот почему ты выиграешь. Потому что иначе и быть не может. Потому что ты заслуживаешь награды.

Но деньги были не главным. Было и другое, — то, что было со мной со школы. Когда я переспала с приятелем отца. И с учителем. Дело было в моих чувствах. Я сдерживала их, но не могла сдерживать себя. Ну как мне объяснить? Тогда я бывала как будто не в себе… И вместе с тем это была я.

Кристина понимала, что говорит не то и не так; она в досаде всплеснула руками. Священник ничего не ответил — просто выжидательно смотрел на нее. А может, ее признание пригвоздило его к месту.

Она огорченно закрыла глаза и продолжала:

— Наверное, мне приятно было чувствовать власть над людьми. Дядя Сарел, приятель отца, однажды подвез меня, когда я возвращалась домой из школы. Когда я открыла дверцу машины и увидела выражение его лица, я поняла, что он меня хочет. Мне стало интересно: что он скажет, что будет делать. Он держался за руль обеими руками, потому что весь дрожал и не хотел, чтобы я это заметила. Вот когда я поняла свою силу. Я играла с ним, как кошка с мышкой. Он сказал, что хочет со мной поговорить — недолго. Предложил прокатиться. Он боялся взглянуть на меня; я видела, как он испуган, но сама была спокойна, и я сказала: «Ладно, хорошо». Я вела себя как будто была невинной, как будто вообще ничего не понимала — я догадывалась, что он именно этого от меня и ждет. Он начал говорить всякие — ну, вы понимаете — всякие глупости, болтал и болтал, и мы остановились у реки, а я продолжала притворяться, и он сказал, что давно наблюдает за мной; какая я сексуальная, но он меня уважает… И тогда я взяла и расстегнула ему штаны и при этом смотрела в глаза, а он отвел лицо, покраснел, стал причмокивать губами, и это… меня возбудило.

Мне было приятно от того, что он меня хочет; приятно было видеть, как сильно он меня хочет. Он помог мне почувствовать себя желанной. Пусть родной отец считает тебя ничтожеством — а другие так не думают. Некоторые взрослые восхищаются тобой!

Когда он занялся со мной сексом, моя душа как будто вылетела из тела и наблюдала за происходящим со стороны. Я все чувствовала; я чувствовала его в себе, все слышала и видела, но я была снаружи. Я смотрела со стороны на мужчину и девочку и думала: что она делает? Ей будет больно. Но мне было и приятно.

Вот что было самое странное — даже боль доставляла удовольствие.


Она договорилась с другой официанткой, что та подменит ее в «Траулере». День провела с Соней, возила ее на велосипеде на набережную, до бассейна в Си-Пойнте, а потом медленно поехала назад. Она представляла, что наденет, предвкушала неизведанное. Тогда ее снова посетило то чувство — как будто она находилась отдельно от своего тела. Она снова испытала смутное предчувствие боли и странное удовлетворение, которое боль приносила.

В четыре часа она отнесла дочку к няне и не спеша приняла ванну. Вымыла и высушила длинные волосы. Надела стринги, бюстгальтер в цветочек, джинсы и сандалии. В половине шестого села на велосипед и медленно покатила в центр, чтобы не запыхаться и не вспотеть, когда доберется до отеля. Ей казалось, что она едет на свидание. Двигаясь в плотном потоке машин по Клоф-стрит, она видела, что мужчины, сидящие в машинах, поворачивают голову в ее сторону. Она улыбалась тайной улыбкой, потому что ни один из них не знал, кто она и куда направляется.

«Вот едет шлюха на велосипеде!»

Это было совсем неплохо.

Он оказался обыкновенным парнем. У него не было никаких отклонений и извращений. Он принял ее, пожалуй, преувеличенно вежливо и разговаривал шепотом. Он хотел, чтобы она гладила его, ласкала, лежала рядом. Но сначала ей пришлось раздеться. Увидев ее, он вздрогнул и сказал:

— Боже, какое у тебя тело! — и медленно провел пальцами по ее икрам, бедрам и животу. Он целовал ее грудь. А потом они занялись сексом. Он закончил быстро; во время оргазма он закрыл глаза и громко застонал. Потом он все спрашивал: «Тебе было хорошо?» Кристина сказала, что все было чудесно, потому что именно это он и хотел от нее услышать.

Возвращаясь на велосипеде домой — дорога шла под уклон, — она не без жалости размышляла о своем первом клиенте: на самом деле ему нужно было поговорить. О работе, о жене, о детях. На самом деле ему нужно было избавиться от одиночества в четырех стенах гостиничного номера. На самом деле ему нужен был внимательный слушатель.

Когда позже она стала заниматься этим профессионально, то поняла: почти все клиенты такие. Они платят за то, чтобы хоть на час снова стать личностью.

Тогда же, в ту ночь, она чувствовала только одно: ей крупно повезло, потому что он мог оказаться настоящим чудовищем. В своей маленькой квартирке, пока Соня спала, она вытащила пять новеньких сотенных купюр из сумочки и разложила их перед собой. Почти неделя работы в «Траулере». Если она сумеет находить хотя бы одного мужчину в день всего пять дней в неделю, она заработает десять тысяч рандов в месяц. После уплаты по всем счетам останется семь тысяч, которые она может тратить как угодно. Семь тысяч рандов!

Через три дня Кристина купила сотовый телефон и разместила рекламное объявление в «Бургере». Она внимательно изучила другие объявления в разделе «Развлечения для взрослых» и только потом составила собственное: «Биби, новенькая. 22 года, блондинка с великолепной фигурой. Удовольствие гарантировано. Только для крупных бизнесменов и руководителей». И номер телефона.

В первый раз ее объявление появилось в понедельник. Телефон зазвонил уже в девять утра. Она специально не сняла трубку сразу, выждала несколько секунд. Потом холодно сказала:

— Алло.

Тот клиент был местный. Он хотел прийти к ней. Нет, сказала Кристина, к ней нельзя. Ей показалось, он разочарован. Прежде чем телефон зазвонил снова, она подумала: почему бы и нет? Но доводы против перевесили. Здесь дом ее и Сони — здесь она Кристина. Этот адрес знает только она. Пусть и дальше остается так.

Потом все постепенно наладилось. Если клиенты звонили утром, обычно это бывали местные, которые хотели прийти к ней. Во второй половине дня и вечером звонили приезжие, которые останавливались в отелях. За первую неделю она заработала две тысячи рандов, потому что принимала по одному звонку вечером, а потом отключала телефон. В четверг дочка простудилась, и Кристина решила не работать. На второй неделе она решила принимать по два клиента в день — одного после обеда и одного вечером. Это не слишком много, и у нее хватит времени, чтобы принять ванну, надушиться… Такой график удвоит ее доход и возместит те вечера, когда у нее нет клиентов.

Клиенты… Это слово ей не нравилось. Однажды днем ей по мобильному позвонил женский голос. Ванесса.

— Мы с тобой коллеги. Я видела твое объявление. Не хочешь встретиться, выпить кофейку?

Так она вступила в организацию, которую Ванесса (псевдоним Труда) называла АДШК: Ассоциация дорогих шлюх Кейптауна.

— О, у нас все как в элитарном клубе, только мы не начинаем с чтения Библии и молитвы!

Ванесса была «молодой рыжеволосой студенткой из северных пригородов. Приди и научи! Высокопоставленные чиновники; эксклюзив».

Они встретились в кофейне торгового центра на Черч-стрит. Ванесса рассказала свою биографию. Она оказалась молодой женщиной с точеными чертами и безупречной фигурой, со шрамом на подбородке. Рыжим цветом волос она была обязана очень дорогой краске. Она приехала из Эрмело. Ей очень хотелось сбежать из удушающей атмосферы родного городка. Ей претила жизнь, какую вели ее родители — обыватели среднего класса. Год она проучилась на секретаршу в техническом колледже в Йоханнесбурге и работала в Мидранде в фирме по обслуживанию компрессоров. Она влюбилась в молодого шведа, с которым познакомилась на танцах в Сандтоне. Его звали Карл, и он был великолепным, потрясающим любовником. Иногда они проводили в постели все выходные. Она впала в настоящую зависимость от него, от его мощных и многочисленных оргазмов, от постоянной стимуляции и невероятной энергии. Превыше всего ей хотелось удовлетворить Карла, несмотря даже на то, что с каждой неделей на это уходило чуть больше времени и усилий — она делала еще один шажок на неизвестную территорию. Она была как лягушка в воде, которая постепенно нагревалась. В нем завораживало многое: его тело, его пенис, его многоопытность. Он приучил ее к алкоголю, сексуальным игрушкам, экстези, ролевым играм. Однажды он привел с собой проститутку, и они занялись любовью втроем. Через месяц он привез ее в своеобразный клуб: красивый особняк в районе Брайанстоуна. Он не был там новичком, однако она отметила этот факт лишь вскользь. Первую неделю она только наблюдала за тем, как он занимался сексом с двумя девицами, на второй неделе ей пришлось принять участие — четыре тела извивались, как змеи, — и наконец ему захотелось посмотреть, как она занимается сексом с двумя клиентами-мужчинами в огромной спальне, на кровати под балдахином.

Когда она впервые услышала, сколько зарабатывают девушки в Брайанстоуне, она недоверчиво рассмеялась. Через полтора месяца Карл ее бросил; тогда она поехала в тот клуб и попросилась на работу. Она надеялась увидеть там его; кроме того, ей нужны были деньги, потому что она все растратила. Но она была не настолько потерянна, чтобы не замечать, что творится в так называемом клубе. Многие девушки содержали мужчин, сутенеров, которые их избивали и каждое воскресенье отбирали у них деньги — на выпивку и наркотики. Многие подсаживались на кокаин, иногда и героин — достать наркотики там не было проблемой. Клуб удерживал половину их заработка. Как только Ванесса освободилась от влечения к Карлу, она приехала в Кейптаун — одна, но набравшаяся опыта. Она понимала, чего хочет.

— Самое главное — уметь копить деньги, чтобы через десять лет не скатиться до уровня десятирандовой уличной шлюхи, которая рада, если кто-то согласится по-быстрому перепихнуться с ней в подворотне. Держись подальше от наркотиков и копи деньги. Выходи в отставку, когда исполнится тридцать.

И еще:

— Ты в курсе про имена?

— Нет.

— Когда тебе звонят, спрашивай, кто говорит. Как его зовут.

— Зачем? Все равно почти все врут.

— Если врут, это хорошо. Врут только женатые. У меня никогда не было проблем с женатиками. Остерегаться нужно тех, кто никак не может найти себе жену. Секрет в том, чтобы во время разговора как можно чаще называть его по имени, которое он тебе назвал. Повторять его имя снова и снова. Именно так ты успешно продашь себя по телефону. Помни, он пока просто присматривается, точнее, прислушивается — а рекламных объявлений и предложений масса, и он не заплатит пятьсот рандов за один красивый голосок. Называй его по имени, даже если понимаешь, что он врет. Это означает, что ты веришь ему и полагаешься на него. Это означает, что ты не считаешь его ничтожеством. Ты поглаживаешь его по шерстке, и он чувствует себя кем-то особенным. Вот зачем он тебе звонит. Чтобы ты дала ему почувствовать себя особенным.

— Зачем ты делишься со мной полезными советами, подсказками?

— Почему бы и нет?

— Разве мы не конкурентки?

— Детка, все дело в спросе и предложении. В этом городе имеется неограниченный спрос на женскую ласку, а вот шлюх, которые действительно стоят пятьсот рандов в час, не хватает… Господи, ты бы посмотрела на некоторых из них! А мужчины стали умнее.

И еще Ванесса советовала:

— Сними себе отдельную комнату или квартиру для работы. Ведь ты же не хочешь, чтобы клиенты приходили к тебе домой. Иначе они будут заявляться к тебе в субботу вечером, пьяные, без приглашения, и вопить, стоя на пороге: «Я люблю тебя, я люблю тебя!»

И еще:

— Однажды я заработала пятьдесят пять тысяч рандов за месяц; тогда я даже ног не сдвигала — тяжело мне пришлось. Но если сумеешь обслужить трех парней в день, это надежные тридцать тысяч в месяц без всяких налогов. Куй железо, пока горячо, — в нашем деле бывают и спады. В декабре заработки просто фантастические. Дай объявление и в «Аргусе», там тебя найдут туристы. И в «Секстрейдере» в Интернете. Если мужик говорит с акцентом, требуй шестьсот.

И еще:

— Во всем виноваты их жены. Все клиенты рассказывают одно и то же. Моя старушка больше не хочет этим заниматься. Она не хочет брать в рот. Она не хочет пробовать ничего нового. Уверяю тебя, мы — психологи. Я ведь вижу, какими они приходят и какими уходят!

Ванесса рассказала ей о других членах АДШК: девушках-африканерах, англичанках, белых, коричневых, черных. В их ассоциации состояла даже одна тоненькая и хрупкая тайка. Кристина видела лишь трех-четырех; еще с несколькими она общалась по телефону, но ей не очень хотелось сходиться с ними ближе — она хотела сохранять дистанцию и инкогнито. Однако к полезным советам она прислушивалась. Она нашла комнату в центре Гарденз и увеличила запросы. Деньги потекли рекой.

Дни и недели шли по шаблону. Каждое утро принадлежало Соне, и выходные тоже, кроме отдельных, когда у нее была заранее оговорена крупная работа, но деньги окупали все. Она работала с двенадцати дня до девяти вечера, а потом забирала дочку из яслей. Сотрудники яслей думали, что она — медсестра.

Раз в три месяца она звонила матери.

Она купила машину, заплатив наличными, — синий «фольксваген-гольф» 1998 года. Они с Соней переехали в квартиру попросторнее, в том же доме, но с двумя большими спальнями. Она постепенно обставляла квартиру, подбирая мебель по частям, как мозаику. Спутниковое телевидение, стиральная машина-автомат, микроволновка… Горный велосипед за шесть тысяч рандов — только потому, что продавец оглядел ее с ног до головы и показал последние модели.

Через год после того, как Кристина поместила первое объявление, они с Соней поехали на каникулы в Книсну на две недели. На обратном пути она остановилась на светофоре и посмотрела на указатель: Кейптаун налево, Порт-Элизабет — направо. В тот миг ей хотелось повернуть направо — куда-нибудь еще, в новый город, к новой жизни. К обычной жизни.

Постоянные клиенты соскучились по ней. Когда она включила свой мобильный, там была куча сообщений.

Лишь прожив в Кейптауне почти два года, она отважилась позвонить домой. Услышав голос дочери, мать расплакалась:

— Твой отец умер три недели назад!

Кристина понимала, что слезы матери вызваны не одной болью утраты; они выражали и упрек. Намекали на то, что Кристина причастна к инфаркту отца. Упреку, что ей, матери, пришлось выносить все одной. Что ей не на кого было опереться. Тем не менее, к собственному изумлению, Кристина испытала сильное и глубокое потрясение и сама всплакнула.

— С чего вдруг столько шуму? — осведомилась мать.

Кристина и сама не знала. Она плакала от потери, от чувства вины и еще жалела себя и горевала, но именно горечь утраты ошеломила ее. Потому что она так сильно его ненавидела. Она расплакалась и только потом сумела проанализировать все причины: ведь она тоже причастна к его смерти! Она разбила его сердце, сбежала… Кристина понимала: мать и страдает от одиночества, и одновременно испытывает облегчение. Ведь отец давил и на нее. Она впервые осознала, что и сама смертна.

Но она не могла объяснить, почему сразу после этого заговорила о Соне:

— Мам, у меня есть ребенок.

Слова просто сорвались с губ, как сидящий в клетке зверек, который месяцами караулит, ждет — не откроется ли дверца.

Мать долго молчала — Кристина успела пожалеть о том, что сказала. Но потом реакция матери оказалась совершенно не той, что она ожидала:

— Как его зовут?

— Ее, мама. Это девочка. Ее зовут Соня.

— Ей два года?

Мать не была дурой.

— Да.

— Бедное, бедное мое дитя.

И они поплакали вместе — поплакали обо всем. Но когда мама потом спросила: «Когда я смогу увидеть внучку? На Рождество?» — Кристина ответила уклончиво:

— Мам, на Рождество я работаю. Может, на Новый год.

— Я могу приехать к вам. Могу присматривать за ней, пока ты работаешь.

Она слышала отчаяние в голосе матери, которой нужно было что-то хорошее и светлое в жизни после долгих лет мучений. В тот миг Кристине хотелось уступить. Ей не терпелось выплатить свой дочерний долг, но у нее была еще одна тайна, которой она не хотела делиться.

— Мы сами к тебе приедем. В январе. Обещаю.

В тот вечер она не работала.

В ту ночь, после того как Соня заснула, она впервые порезала себя. Она понятия не имела, почему так поступила. И все же ее поступок был как-то связан с отцом. Она долго рылась в аптечке в ванной, но ничего подходящего не нашла. Потом перешла на кухню. Увидела нож для чистки овощей. Унесла его в гостиную, села перед зеркалом. Она понимала, что нельзя резаться там, где порез будет виден, — при ее-то ремесле. Вот почему она выбрала ступню, место между пяткой и подъемом. Прижала кончик ножа и провела по коже. Выступившая кровь испугала ее. Она похромала в ванную комнату и подняла ногу над ванной. Стало больно. Кристина смотрела, как красные капли стекают по бортику.

Позже она смыла кровь. Боль не проходила. Ей не хотелось думать. Она знала, что поступит так снова.

Следующий день она тоже не работала. Было начало декабря, золотого месяца. Ей не хотелось продолжать. Хотелось вести такую жизнь, когда можно будет сказать Соне: «К нам в гости едет бабушка Марти». Она устала врать персоналу яслей и другим мамашам. Устала от клиентов и их театральных просьб, их сексуального голода и жажды выговориться. Ей хотелось в следующий раз сказать «да» вежливому, симпатичному мужчине, который подойдет к ее столику в «Макдоналдсе» и спросит, можно ли угостить их мороженым. Всего один раз.

Но был сезон отпусков — месяц больших денег.

Она заключила с самой собой договор. Она проработает в декабре столько, сколько сможет. Тогда они смогут себе позволить провести январь с мамой в Апингтоне. А когда вернутся в Кейптаун, она найдет другую работу.

Она соблюдала условия сделки. Все две недели, что они провели в Апингтоне, Марти ван Роин кудахтала над внучкой. Но от матери не укрылись и перемены, произошедшие с ее дочерью.

— Ты изменилась, Кристина. Стала жесткой.

Она лгала матери насчет работы, сказала, что занимается разными вещами, работает то здесь, то там. В ванной у матери она порезала себе другую ногу. Тогда при виде крови она решила, что должна остановиться. Прекратить все.

На следующий день она сказала матери, что надеется получить постоянное место. Так она и сделала.

Ее приняли на должность торгового представителя в небольшую компанию, которая производила кремы для лица с экстрактами морских водорослей. В ее задачу входило обзванивать аптеки в центре города и южных пригородах. Это продолжалось два месяца. Первый раз она испытала потрясение, войдя в аптеку «Линк» в Нордхуке и узнав в аптекаре своего бывшего клиента. Второй раз она съежилась, когда ее новый начальник во время совместной поездки на его машине положил ей руку на бедро. Последней соломинкой стал чек, полученный ею в конце месяца. Доход до вычета налогов: девять тысяч с чем-то. После вычета: шесть тысяч четыреста рандов, включая комиссионные с продаж. Из нее вычли налог на прибыль, пенсионный налог и еще бог весть что.

Она пересмотрела свои планы. Ей двадцать один год. В роли девушки по вызову она зарабатывала в месяц больше тридцати тысяч, из которых семь откладывала. После покупки машины и нескольких других крупных расходов у нее в банке по-прежнему оставалось почти двести тысяч рандов. Если она проработает еще годика четыре… пока Соня не пойдет в школу, — всего четыре года! В год будет откладывать двести, двести пятьдесят тысяч, может, и больше, — тогда она сможет себе позволить нормальную работу. Всего четыре года!

Все почти получилось. Но однажды она ответила на телефонный звонок, и Карлос Сангренегра сказал:

— Кончита!

19

Тобела выписался из отеля в Пэроу. Здесь стало опасно. Ему теперь нужно было хранить инкогнито, чтобы меньше народу видело, как он приходит и уходит. Он поехал в центр города, где можно было находиться сколько угодно, не привлекая к себе лишнее внимание. Из таксофона торгового центра позвонил тому детективу в Умтату — узнать, нет ли новостей о Косе и Рампеле.

— Я думал, вы сами собираетесь их поймать.

— Пока я их не нашел.

— Не так все просто, верно?

— Да, не так просто.

— Да, — сказал детектив, смягчившись от его кротости. — И у нас пока тоже ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем.

На Аддерли-стрит Тобела купил «Бургер» и отправился позавтракать в сетевой ресторанчик «Шпора» на Странд-стрит. Заказал еду и развернул газету. Главной новостью был чемпионат мира по футболу 2010 года. Внизу на первой полосе он увидел статейку, озаглавленную: «Гомосексуальная пара арестована после смерти ребенка». Он прочел ее. Женщина была арестована по подозрению в убийстве пятилетней дочери своей сожительницы. Ребенка ударили по голове бильярдным кием — очевидно, в приступе ярости.

Принесли кофе. Он разорвал бумажный пакетик с сахаром, высыпал в чашку, помешал.

Что он пытается сделать?

«Если система правосудия не в состоянии защитить наших детей, к кому им обращаться за помощью?»

Как ему достичь цели? Как он сумеет защитить детей своими поступками? Надо, чтобы все твердо помнили: ребенка нельзя и пальцем тронуть! Здесь не должно быть сомнения — смертный приговор восстановлен!

Он осторожно отпил маленький глоток кофе — проверить, не горячий ли.

Спешка тут неуместна, Он обязательно добьется цели. На то, чтобы до людей дошло, уйдет немало времени, но это обязательно случится. А ему лишь нельзя терять сосредоточенности.


— Этого не будет, — заявила дама, которая отвечала в «Вулворте» за связи с общественностью, белая женщина сорока с небольшим лет. Она сидела рядом с Андре Марэ, сержантом полиции, в актовом зале головного офиса сети магазинов на Лонгмаркет-стрит. Контраст между двумя женщинами был разителен. Все дело только в деньгах, подумал Гриссел. В деньгах и окружающей обстановке. Посадите эту холеную женщину с наманикюренными пальцами за рабочий стол в участке Клермонт на три месяца, на жалованье сержанта, — тогда поглядим.

За круглым столом сидели шестеро: Януарий, управляющий магазином на набережной, Клейн — дама, отвечающая за связи с общественностью, Марэ, Гриссел и его напарник по смене в том месяце, инспектор Клиффи Мкетсу.

— Нет, будет, — ответил Гриссел насмешливо. — Потому что другой вариант вам совсем не понравится, миссис Клейн. — Они с Мкетсу решили, что он будет играть роль «злого полицейского», а Клиффи изобразит миролюбивого, добродушного следователя коса.

— Какой еще другой вариант?

Ярко-красный ротик дамы был маленьким — он казался еще меньше по сравнению с прямым носом и чересчур накрашенными глазами. Гриссел не успел ответить, когда она продолжила:

— Кстати, я не миссис. Называйте меня «миз Клейн».

— Макклин? — переспросил слегка озадаченный Клиффи и придвинул к себе ее визитную карточку. — А здесь написано…

— Миз Клейн, — повторила дама. — То есть не «мисс» и не «миссис». Это современная форма обращения к женщине; возможно, до полиции она еще не дошла.

— Позвольте рассказать вам, что дошло до полиции, миз Клейн, — подчеркнуто произнес Гриссел. Да, с такой стервой нетрудно изображать злого полицейского. — До нас дошло, что сегодня вечером мы устроим пресс-конференцию, на которой сообщим представителям средств массовой информации, что в одном из ваших супермаркетов разгуливает серийный убийца. Мы попросим их предупредить ни о чем не подозревающих граждан держаться от вашего магазина подальше, прежде чем еще одну покупательницу среднего возраста задушат электропроводом. Вот что мы намерены предпринять, миз Клейн. Поэтому не говорите мне «этого не будет», как будто я спрашиваю разрешения просто так покатать тележки по проходам вашего супермаркета.

Несмотря на покрывавший ее лицо толстый слой косметики, он заметил, как густо она покраснела.

— Бенни, Бенни, — словно увещевая, обратился к нему Клиффи. — По-моему, нам не стоит прибегать к угрозам. Мы должны понять и точку зрения миз Клейн. Она ведь заботится об интересах покупателей.

— Она заботится только об интересах своей компании. Я сказал, мы созываем пресс-конференцию, и точка!

— Это шантаж, — заявила Клейн, но уже не таким уверенным тоном.

— В этом нет необходимости, — сказал Клиффи. — Уверен, миссис Клейн, нам удастся прийти к соглашению.

— Придется, — сказал Януарий, управляющий магазином на набережной.

— Ой, я, кажется, опять назвал вас «миссис»… Извините, пожалуйста! — огорчился Клиффи.

— Мы не можем себе позволить огласку такого рода, — заявил Януарий.

— Сила привычки, — продолжал оправдываться Клиффи.

— На шантаж я не поддамся, — сказала Клейн.

— Конечно, миз Клейн.

— Я ухожу, — заявил Гриссел, вставая.

— Можно и мне вставить слово? — негромко спросила сержант Марэ.

— Естественно, миз Марэ, — радостно согласился Клиффи.

— Вы боитесь, что пострадают покупатели вашего магазина? — обратилась сержант к Клейн.

— Конечно. Представляете, что означает такого рода огласка?

— Представляю, — сказала Марэ. — Но есть способ, который абсолютно не несет в себе никакого риска.

— Вот как? — удивилась Клейн.

Гриссел снова сел.

— Все, что нам нужно, — чтобы подозреваемый завязал со мной разговор. Мы надеемся на то, что он сам подойдет ко мне и напросится в гости. Мы не можем гнаться за ним в магазине или пытаться арестовать его: у нас нет оснований. Поэтому никакого риска скандала или драки нет.

— Ну, не знаю… — Клейн с сомнением оглядела свои длинные кроваво-красные ногти.

— Может, будет лучше, если я останусь единственным сотрудником полиции в супермаркете?

— Полегче, сержант, — предупредил Гриссел.

— Инспектор, ко мне прикрепят передатчик; кроме того, мы знаем, что в супермаркете безопасно. А вы все это время можете находиться снаружи.

— По-моему, неплохо придумано, — кивнул Клиффи.

— Не понимаю, зачем менять хороший план операции только потому, что он не по вкусу гестапо. — Гриссел снова встал.

Клейн резко втянула носом воздух, как будто собиралась что-то сказать, но он не дал ей такой возможности.

— Я ухожу. Если хотите договариваться, договаривайтесь без меня.

— Мне нравится ваше предложение, — быстро сказала Клейн Андре Марэ — так, чтобы Гриссел услышал до того, как скрылся за дверью.


Тобела стоял у стойки отеля на набережной, когда принесли «Аргус». Разносчик кинул стопку газет на деревянную стойку; газеты упали с глухим стуком. Заголовок был прямо у него под носом, но он продолжал заполнять анкету гостя и не обратил внимания на крупные буквы:

«Линчеватель(ница?) преследует растлителей малолетних».

Он замер с ручкой в руке. Что там написано, что им известно? Администратор за стойкой что-то набирал на компьютере. Тобела заставил себя заполнить анкету и передал ее администратору. Тот вручил ему электронный ключ от номера и объяснил, как найти номер.

— Можно взять газету?

— Конечно. Я впишу ее стоимость в ваш счет.

Он взял газету, сумку и пошел к лестнице. По пути он читал:

«За день до того, как должен был быть вынесен приговор по делу Колина Преториуса (34 года), обвиняемого в нескольких случаях растления и насилия над малолетними, он, очевидно, стал второй жертвой человека, которою называют линчевателем с ассегаем. Неизвестный мстит за преступления, совершенные против детей».

Тобела понял, что стоит на одном месте. Сердце в груди глухо колотилось. Он поднял голову, поднялся на площадку второго этажа и только там стал читать дальше.

«Сотрудник полиции, ведущий расследование, инспектор Буши Безёйденхаут из отдела особо тяжких преступлений (ООТП), не исключает возможности того, что орудие преступления было тем же самым, которым три дня назад убит Энвер Дэвидс.

Вчера в эксклюзивном репортаже, последовавшем после анонимного звонка в редакцию «Аргуса», мы сообщили, что орудием преступления является ассегай…»

Сколько им известно?

Глаза забегали по строчкам.

«Инспектор Безёйденхаут признал, что пока у полиции нет подозреваемых. В ответ на вопрос, не женщина ли убийца, он сказал, что не может давать комментариев по данному поводу (см. статью на с. 16, «Фактор Артемиды»)».

Тобела отпер карточкой номер, поставил сумку на пол и разложил газету на кровати. Потом пролистал до шестнадцатой полосы.

«Из греческой мифологии нам известна защитница детей, безжалостная охотница-богиня по имени Артемида, которая боролась с несправедливостью жестоко и беспощадно — она стреляла серебряными стрелами. Но похожа ли на нее женщина, которая мстит убийцам и насильникам детей?

«Возможно, линчевательница — женщина, — говорит эксперт-криминалист доктор Рита Пейн. — Если речь заходит о безопасности наших детей, мы безжалостны. Случалось, матери совершали серьезные преступления, даже убивали, чтобы отомстить за своих детей».

Но есть одна причина, почему предполагаемая современная Артемида не может оказаться женщиной: «Ассегай — не женское оружие, — утверждает доктор Пейн. — Иногда женщины пользуются ассегаем, но это всегда бывает случайный выбор, оружие подворачивается под руку. Женщина не станет выбирать ассегай заранее».

Однако это не исключает полностью той возможности, что за детей мстит женщина…»

Тобела дочитал статью до конца, и ему стало не по себе. Он сдвинул газету в сторону и, подойдя к окну, отдернул занавеску. Окно выходило на канал и на дорожку, ведущую на Ватерфронт. Он смотрел на нескончаемый поток машин и пешеходов. Что его гложет, в чем причина тревоги? То, что полиция расследует убийства, как будто он — обычный преступник? Он ведь знал, что так и будет, он не питал иллюзий на свой счет. Может, все дело в том, что на газетной полосе вся история выглядит мелкой, пустой? Какая разница, кто убивает насильников — мужчина или женщина? Лучше бы газетчики сосредоточились на сути вопроса!

Мерзавец делает черное дело. И платит за это жизнью.

— Артемида! — произнес он вслух, резко, словно выплюнул. Во рту остался неприятный вкус.


После того как она рассказала о Соне, священник как-то обмяк. Кристина понимала, что он очень устал. Его редеющие волосы прилипли к черепу; он то и дело приглаживал их своей крупной рукой. В свете, отбрасываемом настольной лампой, она заметила на подбородке растущую щетину, мятую голубую рубашку, неровно закатанные рукава. Он по-прежнему не сводил с нее глаз, по-прежнему не отвлекался от ее рассказа, но на его лице появилось настороженное выражение. Кристина поняла: он предчувствует беду, трагедию.


— Бенни, сегодня ты был очень убедителен, — сказал Клиффи Мкетсу, когда они следом за Андре Марэ вышли к машине.

— Раздражает она меня, эта долбаная миз, — признался Триссел и увидел, как напряглась спина идущей впереди сержанта Марэ. — Сержант, пожалуйста, не думайте, будто я женоненавистник, — сказал он. Он понимал, что с ним. Он понимал, что ходит по краю. Господи, таблетки ни хрена не помогают — постоянно тянет выпить, все тело словно превратилось в пересохшую глотку.

— Я так не думаю, инспектор, — ответила Марэ кротко, и ее кротость тоже раздражала.

— Вообще-то я ненавижу только таких женщин, как она. — Он передразнил: — «Это современная форма обращения к женщине; возможно, она еще не дошла до полиции». Почему им всегда нужно сказать про полицию какую-нибудь гадость? Ну почему?

Навстречу им по тротуару шли двое цветных. Оба подозрительно покосились на Гриссела.

— Бенни… — начал Клиффи, кладя ему руку на плечо.

— Ладно, — отмахнулся Гриссел, вынимая из кармана куртки ключи от машины.

Он отпер дверцу, сел и потянулся, чтобы отпереть пассажирскую дверцу. Мкетсу и Марэ сели в машину. Он вставил ключ в замок зажигания.

— Чего ради ей так не хочется, чтобы люди знали о ее семейном положении? Чего ради? Чем плохо обращение «миссис»? Или «мисс»… Шесть тысяч лет с этими обращениями все было хорошо, так нет, мать ее, ей непременно нужно быть какой-то поганой миз…

— Бенни!

— Чего ради, Клиффи?

Невыносимо. Ему надо выпить. Он нащупал в кармане клочок бумаги; он сам не помнил, что положил его туда.

— Не знаю, Бенни, — сказал Клиффи. — Поехали!

— Погоди минутку, — ответил он.

— Будь я на ее месте, я бы тоже хотела, чтобы меня называли «миз», — тихо сказала Андре Марэ с заднего сиденья.

Он нашел записку, отстегнул ремень, сказал «Извините» и вышел из машины. Прочитал номер на записке и нажал кнопки на своем мобильнике.

— Баркхейзен слушает, — ответил голос на другом конце линии.

Гриссел отошел подальше от машины.

— Док, ваши таблетки ни хрена не помогают. Я не могу удержаться. Не могу работать. Я в полном дерьме. Мне хочется всех избить. Док, я не могу больше так, сейчас куплю себе целый литр бренди и выпью. Слышите меня?

— Слышу, Бенни.

— Ладно, док, я просто хотел вам сказать.

— Спасибо, Бенни.

— За что спасибо?

— Ты сделал выбор. Но сделай милость, перед тем как выпьешь первую рюмку…

— Что мне сделать, док?

— Позвони жене и детям и скажи им то же, что и мне.

20

Она сидела и смотрела на Соню. Малышка лежала на большой кровати, подсунув ручку под щеку, а другую — еще по-детски пухлую — прижав к ротику. В окно светили лучи заходящего солнца; при свете волосы ее светились и переливались. Кристина сидела очень тихо и смотрела на дочку. Она не искала в ее чертах сходства с Вильюном, не восхищалась совершенством ее черт.

Тельце ее ребенка. Незапятнанное. Нетронутое. Святое, чистое, невинное.

Потом она расскажет девочке, что ее тело чудесно. Что она красива. Что быть красивой, привлекательной и желанной — не грех, не проклятие, а благословение свыше! Таким даром можно наслаждаться и гордиться. Она расскажет Соне, как приятно хорошо одеться, накраситься и, идя по улице, ловить на себе восхищенные взгляды мужчин. Это естественно. Они будут осаждать ее укрепления, как солдаты в бесконечной череде войн. Но у нее есть оружие, с помощью которого она позаботится о том, что ее завоюет только тот, кого выберет она сама, — любовь к себе.

Вот какой дар она принесет своей дочери.

Кристина встала и взяла новый нож, купленный в интернет-магазине. Она пошла в ванную и заперла дверь на задвижку. Посмотрелась в зеркало и легко провела лезвием по лицу — от брови до подбородка.

Как ей хотелось надавить посильнее! Как не терпелось разрезать кожу и ощутить жгучую боль!

Она сняла футболку, расстегнула за спиной застежку бюстгальтера; одежда упала на пол. Она поднесла кончик ножа к груди. Обвела сосок. Перед мысленным взором увидела, как полосует себя по груди. Она увидела надрезы, сделанные крест-накрест.

Еще два года. Всего два года!

Она присела на краешек ванны и задрала ногу. Положила левую ступню на правое колено. Поднесла нож к подушечке под большим пальцем и резко и глубоко резанула — по направлению к пятке.

Охнув от резкой боли и увидев, как на дне ванны скапливается кровь, она подумала: «Ты больная, Кристина. Больная, больная, больная».


— Вначале Карлос мне даже нравился. Он был не такой, как все, — со мной. По-моему, в Колумбии больше принято ходить к проституткам, чем у нас. Он никогда не боялся, что его кто-нибудь увидит, как большинство моих клиентов. Он был невысокий, жилистый, ни грамма лишнего жира. Всегда смеялся. Всегда был рад меня видеть. Сказал, что я — самая красивая кончита на свете. «Ты — блондинистая бомба Карлоса». Он всегда говорил о себе так. В третьем лице. Никогда не говорил: «Я». «Карлос хочет тебя клонировать и экспортировать в Колумбию. Ты очень красива для Карлоса».

У него были нежные руки; вот одно из немногого, что я о нем помню. Нежные, мягкие, как у женщины. В постели он вел себя шумно — издавал разные звуки, кричал по-испански. Он кричал так громко, что однажды к нам в дверь постучали и спросили, не нужна ли помощь.

В первый раз он заплатил мне больше на двести рандов. «Потому что ты самая лучшая». Через несколько дней он перезвонил. «Помнишь Карлоса? Так вот, он не может без тебя жить».

Сначала он меня смешил. Когда приехал ко мне в Гарденз. До того, как я начала ездить к нему, до того, как узнала, чем он занимается. До того, как он начал ревновать.

Еще до знакомства с Карлосом она написала письмо.

«Ты была хорошей матерью. Все испортил папа. И я. Вот почему я оставляю тебе Соню».

Она хотела еще что-то добавить, написать, что мать заслуживает второго шанса с дочерью, но всякий раз, как начинала писать, она мяла листок и начинала сначала.

Поздно ночью она сидела на краешке ванны и резала себе ножом запястья. Между часом и тремя ночи — Соня спит в своей веселой детской с чайками на потолке и Микки Маусом на стене. Она понимала, что не имеет права всаживать нож глубже, потому что не может просто так бросить своего ребенка. Придется придумать что-то другое — чтобы наносить себе меньше вреда.

Интересно, сколько крови натечет в ванну…

Большое ли облегчение она испытает, когда из нее выйдет все плохое?

Карлос Сангренегра, который говорил по-английски с сильным испанским акцентом… Карлос в тесных джинсах и с усиками, о которых он так заботился. На шее, на тонкой цепочке, маленькое золотое распятие — только оно и оставалось, когда они ложились в постель, хотя собственно в постели они находились редко.

— По-собачьи, кончита, Карлос любит по-собачьи!

Он стоял на полу, широко расставив ноги; она склонялась над кроватью. С самого начала он был не такой, как все. Он был как ребенок. Все в ней возбуждало его. Ее груди, цвет волос, глаза, тело, бритый лобок.

Он приходил и раздевался, и был уже готов. Он не хотел никаких разговоров вначале. Ему никогда не бывало неловко.

— Разве ты не хочешь сначала поговорить?

— Карлос платит пять сотен не за разговоры. Это он может получить бесплатно где угодно.

Он ей нравился — в те первые разы. Возможно, потому, что он так бурно ею восхищался и выражал свое восхищение словами. Кроме того, он приносил цветы, иногда дарил ей маленькие подарки, а когда уходил, всегда оставлял немного денег сверху. Она решила, что так принято в Южной Америке. До Карлоса у нее не было латиноамериканцев. Немцы, англичане, ирландцы (эти обычно пьяные), американцы, голландцы (которые всегда на что-нибудь жаловались) и скандинавы (наверное, лучшие любовники из всех). Но Карлос был первым. Колумбиец.

Его происхождение ничего не значило для нее; она лишь смутно вспоминала оранжевого цвета пятно из школьного атласа.

— Чем ты занимаешься?

После секса он отдыхал, положив голову ей на грудь.

— Чем занимается Карлос? Ты не знаешь?

— Нет.

— Все знают, чем занимается Карлос.

— Вот как?

— Карлос — профессиональный любовник. Чемпион мира по любви в тяжелом весе. Каждый трах — нокаут. Уж кому и знать, как не тебе, кончита.

Она только рассмеялась. Что еще оставалось делать?

Он принял душ, оделся, вынул из бумажника деньги сверх оговоренной суммы и положил их на прикроватную тумбочку, сказав:

— Карлос дает тебе небольшую добавку. — Он говорил со странной интонацией — как будто спрашивал. Но она уже привыкла. Тогда он сунул руку в карман джинсов и спросил: — Ты не знаешь, чем занимается Карлос?

— Нет.

— Ты не знаешь, что является главным предметом экспорта из Колумбии?

— Нет.

— Ах, кончита, ты так невинна! — В руке у него оказался белый прозрачный целлофановый пакетик, заполненный белым порошком. — Знаешь, что это такое?

Кристина приложила руку ко лбу и сделала вид, будто задумалась.

— Кокаин?

— Да, кокаин, конечно, кокаин! Колумбия — самый крупный производитель кокаина в мире, кончита.

— Ух ты!

— Хочешь?

Он протянул ей пакетик.

— Нет, спасибо.

Услышав ее ответ, он разразился громким хохотом:

— Ты не хочешь первосортного, класса «супер», колумбийского «снежка»?

— Я не принимаю наркотики, — ответила она чуть смущенно, как будто опасаясь задеть его национальную гордость.

Внезапно он посерьезнел:

— Да, кончита у Карлоса чистая!

Она приписывала первые опасные признаки его латиноамериканской крови — они были всего лишь еще одной чертой, отличающей его от других.

Иногда он звонил и говорил:

— Карлос едет к тебе.

— Сейчас?

— Ну конечно сейчас. Карлос соскучился по своей кончите.

— Я тоже по тебе соскучилась, но могу увидеться с тобой только в три часа.

— В три часа?!

— Знаешь ли, у меня есть и другие клиенты.

Он что-то произнес по-испански — резкое двусложное слово.

— Карло-о-ос! — ласково проворковала она.

— Сколько они тебе платят?

— Столько же, сколько и ты.

— Они приносят тебе цветы?

— Нет, Карлос…

— Они тебе доплачивают?

— Нет.

— Так зачем встречаться с ними?

— Мне надо зарабатывать на жизнь.

Он молчал; наконец она позвала его по имени.

— Карлос приедет завтра. Карлос хочет быть первым, понимаешь? Первым любовником за день.


— Однажды он позвонил и сказал, что сейчас пришлет за мной человека. В большом БМВ приехали двое незнакомых парней; они ориентировались по навигатору. Они отвезли меня в Кэмпс-Бэй. Мы вышли, но дом я увидела не сразу, потому что он был на холме. Наверх надо подниматься на лифте. Огромные панорамные стекла, роскошный вид, а мебели почти нет. Карлос сказал, что только что купил дом и я должна помочь ему, потому что он не очень разбирается в дизайне.

Может быть, в ту ночь у меня в голове впервые что-то щелкнуло. Я пробыла там полчаса, а потом посмотрела на часы, но Карлос рассердился и сказал:

— Не смотри на часы!

Я хотела возразить, но он сказал:

— Карлос о тебе позаботится, ясно?

Мы ели на балконе, на одеяле, и Карлос болтал — как будто мы с ним были друзьями-приятелями. Те двое, что привезли меня, тоже находились где-то неподалеку; Карлос сказал, что они его телохранители и что их не нужно бояться. Потом он спросил:

— Сколько ты получаешь в месяц, кончита?

Мне не хотелось ему говорить. О моих заработках спрашивают многие клиенты, но я никому ничего не говорю — какое их дело? Поэтому я ответила:

— Это мое личное дело.

Тогда-то он и раскололся:

— Карлос не хочет, чтобы его подружка встречалась с другими парнями. Но он понимает, что тебе надо зарабатывать на жизнь, и он тебе заплатит. Больше. В два раза.

А я ответила:

— Нет, Карлос, я не могу.

И он разозлился, в первый раз. Перевернул одеяло с едой и заорал на меня по-испански. Мне показалось, он меня ударит. Я взяла сумочку и сказала: я лучше пойду. Я испугалась; он стал другим, у него было такое лицо… Откуда-то вышли телохранители; они поговорили с ним, и он вдруг успокоился и сказал:

— Извини, кончита. Карлосу очень жаль.

Но я попросила: пусть его телохранители отвезут меня домой. Он все шутил, а когда я выходила, дал мне две тысячи. Я взяла, потому что мне показалось: если я попытаюсь вернуть ему деньги, он снова разозлится.

На следующее утро я позвонила Ванессе и спросила, что мне делать. Карлос считает меня своей подружкой и хочет платить мне за то, чтобы я была только с ним. Она сказала: это плохо, от него надо избавиться, ты не должна портить себе жизнь. Я поблагодарила ее и попрощалась, потому что не хотела рассказывать, что Карлос связан с наркотиками, и у него ужасный характер, и я понятия не имею, как от него избавиться.

Потом я позвонила Карлосу, а он сказал, что ему очень жаль, что вчера он вспылил, — сослался на неприятности на работе. Вечером он прислал мне цветы, и я подумала, что все наладится. Но потом избили одного из моих клиентов — на пороге моей комнаты в Гарденз.


В хозяйской спальне в Кэмпс-Бэй стояла теперь кровать под балдахином на четырех столбиках. Он нанял дорогого, известного дизайнера интерьеров, который начал со спальни. Там все было в белом: занавески, покрывала, простыни на кровати — как паруса на корабле. Он хвастался своей обстановкой, как маленький мальчик; пока она шла по коридору, он закрывал ей глаза руками, а потом воскликнул:

— Та-та-та-там! Смотри! — и следил за ее реакцией. Четыре или пять раз спросил: — Тебе нравится спальня?

И Кристина всякий раз отвечала:

— Очень красиво!

Спальня и в самом деле была красивой. Он прыгнул на кровать и велел:

— Иди к Карлосу! — Он был очень энергичен, весел, еще более неуемен, чем обычно, и она попыталась забыть о том, что где-то в доме сидят его телохранители.

Позже, лежа рядом с ней, он обводил кончиком золотого распятия ее соски и вдруг спросил:

— Где ты живешь, кончита?

— Ты ведь знаешь…

— Нет, где ты живешь на самом деле?

— В Гарденз-Сентер, — ответила она, надеясь, что он скоро сменит тему.

— Думаешь, Карлос глупый, потому что у него глупый вид? Там ты работаешь, а где твой дом, где холодильник с твоими рисунками?

— Я не могу себе позволить другой дом, ты слишком мало мне платишь.

— Карлос платит тебе мало? Карлос платит тебе много! Всякий раз мой бухгалтер говорит: «Карлос, помни, мы здесь для того, чтобы получать прибыль».

— У тебя есть бухгалтер?

— Конечно. Думаешь, Карлос — мелкая рыбка? Кокаин — крупный бизнес, кончита, очень крупный.

— Вот как.

— Ну как, пригласишь Карлоса к себе домой?

Никогда, подумала она, ни за что на свете. Вслух же она сказала:

— Может быть…

— Не доверяешь Карлосу?

— Можно кое о чем спросить тебя?

— Кончита, можешь спрашивать Карлоса о чем угодно.

— Это ты приказал избить моего клиента?

— Какого клиента?

Карлос поспешно отвел глаза в сторону; он не умел лгать.

Он ребенок, подумала Кристина, и ей стало страшно.

— Обыкновенного. Ему пятьдесят три года.

— С чего ты взяла, что Карлос его избил?

— Не ты. Но может, твои телохранители?

— Он покупал наркотики?

— Нет.

— Они избивают только тех, кто не платит за наркотики, поняла?

— Поняла.

Она узнала то, что хотела. Но легче ей не стало.


Гриссел и Клиффи сидели в рыбном ресторане, в ста метрах от входа в «Вулвортс». У каждого был наушник в ухе. Они услышали, как Андре Марэ в сотый раз произнесла: «Проба, проба», но на сей раз на заднем плане слышался металлический голосок: «Следующий!»

Клиффи Мкетсу кивнул, как он делал всякий раз. Его жесты ужасно раздражали Гриссела. Ведь Марэ не видит, как он кивает, она в продуктовой секции «Вулворта», а они здесь. И потом, у нее только микрофон, наушники у них. Связь односторонняя, так зачем Клиффи, мать его, все время кивает?!

За столиком напротив мужчина и женщина пили красное вино. Женщина средних лет, но симпатичная, похожая на Фару Фоссетт, с большими круглыми золотыми серьгами; пальцы унизаны многочисленными кольцами. Мужчина выглядел молодо — он вполне мог бы быть ее сыном, но то и дело нежно брал свою спутницу за руку. Парочка дико раздражала Гриссела. Они пили вино, а он явственно ощущал вкус вина во рту. Они были богаты. Они были вместе. Они могут пить и быть вместе, а он? Он может только сидеть с кивающим, как болванчик, Клиффи Мкетсу, умником Клиффи, который готовится к экзаменам в полицейской академии, — он хороший полицейский, но немного недотепистый, все время какой-то рассеянный, как если бы постоянно думал об учебе.

Смогут ли они с Анной когда-нибудь вот так сидеть вместе, держаться за руки, попивать вино и обмениваться нежными взглядами? Как этого добиться? Как вернуть любовь после двадцати лет семейной жизни? Вообще-то никак, потому что он уже никогда не сможет попивать вино. Нельзя, если ты алкоголик. Ты не имеешь права выпить ни капли. Ничего. Ни одной долбаной капли! Даже нюхать красное вино нельзя.

Он сказал доку Баркхейзену, что собирается напиться, и старый врач ответил: «Сделай милость, позвони жене и детям и сообщи им об этом», потому что знал, что Гриссел ни за что не позвонит. Ему хотелось разбить мобильник к черту о тротуар, хотелось что-нибудь сломать, но он только заорал — сам не зная что. Обернувшись, он увидел, что Клиффи и Андре Марэ сидят в машине, старательно делая вид, будто ничего не произошло.

— Вон, как слышишь меня?

Клиффи беседовал по рации с другой бригадой. Они бродили в секции одежды на втором этаже, расположенной прямо над продовольственным магазином.

— Десять сорок, приятель, — сказал инспектор Вон Купидон, как если бы они играли.

Они с новичком Джайми Кейтером были в резерве. Новичок произносил свое имя именно так — Джайми, а не Джейми, как назвал бы его всякий нормальный человек. Сегодня всем хочется выглядеть иностранцами. Что плохого в добрых старых африканерских именах? Сам Гриссел ни за что не выбрал бы себе таких напарников. Купидон — известный разгильдяй, а Кейтер — хвастун, недавно переведенный из участка на Столовой горе. Там он прославился и попал на первые полосы газет. В репортаже о нем правда была густо перемешана с сенсационными домыслами. «Детектив голыми руками ловит банду угонщиков машин». У Джайми Кейтера бицепсы, накачанные в модном тренажерном зале, и физиономия, от которой должны млеть школьницы старших классов. Один из немногих белых, переведенных в последнее время в отдел особо тяжких преступлений. Такой была команда, призванная охранять Андре Марэ и поймать гнусного серийного убийцу: алкоголик, недотепа, хвастун и разгильдяй.

В голове вертелось сразу много мыслей; Гриссел размышлял и о парочке напротив. Интересно, женаты ли они? А если женаты, то друг на друге ли? Что, если и у Анны есть молодой человек, который по вечерам пятницы держит ее за руку? Ведь не может же быть, что ей больше не хочется ласки, мужского внимания; она нормальная женщина. Сексуальное желание невозможно просто выключить, как конфорку электроплиты, как невозможно смириться и с тем, что муж — бессовестный алкаш. На работе Анна сталкивается с мужчинами; как она поведет себя, если встретит молодого человека, трезвенника, который проявит к ней интерес? Она до сих пор красива, несмотря на «гусиные ланки» в уголках глаз — морщинки появились из-за того, что ее муж пьет. И фигура у нее еще вполне… Он знает, каковы мужчины; наверняка кто-нибудь попытается подкатиться к ней. Долго ли она будет отвечать «нет»? Долго ли?

Гриссел вытащил мобильник. Ему вдруг стало очень важно выяснить, где находится его жена в пятницу вечером. Набрал номер, поднес телефон к свободному от приемника уху.

Он долго слушал длинные гудки.

Он смотрел на Фару Фоссетт и ее молодого спутника.

Они смотрели в глаза друг другу, и в них светилось желание. Он мог бы поклясться, что оба очень возбуждены.

— По-моему… это он… — послышался в наушнике голос Андре Марэ, прерываемый треском.

— Что? — спросил Гриссел и посмотрел на Клиффи, который просто пожал плечами и кончиком указательного пальца похлопал по своему наушнику.

— Алло, — сказал на том конце линии его сын.

— Алло, Фриц!

— Здравствуй, папа.

В голосе мальчика не слышалось радости.

— Как ты?

Ответа он не расслышал, потому что в другом ухе загудело. Он уловил лишь обрывок фразы, произнесенной сержантом Андре Марэ:

— …не могу себе позволить…

— Чем занимаешься, Фриц?

— Ничем. Сейчас дома только Карла и я, — вяло, без всякого интереса ответил мальчик.

— Вон, у тебя прием нормальный? — спрашивал Клиффи. — У нее микрофон плохо работает.

— Только Карла и ты?

— Мамы нет.

— Я обычно покупаю растворимый, — ясно и отчетливо произнесла Андре Марэ.

— Она с кем-то беседует, — сказал Клиффи. Потом до них донесся едва слышный мужской голос:

— А я по утрам не человек, если не выпью чашечку свежесваренного кофе.

— Папа! Ты меня слушаешь?

— Фриц, я перезвоню попозже. Я сейчас на работе.

— Ладно. — Как будто ничего другого он и не ждал.

— Как… зовут?

— Андре.

— Черт, — возмутился Купидон, — ну и поганый у нее микрофон!

— Пока, Фриц!

— Пока, папа.

— Наверное, мы слишком далеко, — сказал Джайми Кейтер.

— Оставайтесь где есть, — велел Гриссел.

— Очень приятно, — произнес голос сержанта Марэ в продовольственной секции «Вулворта».

— Рыбка клюнула, — сказал Купидон. Клиффи кивнул.

«Мамы нет».

— Вы, главное, спокойно, — скомандовал подчиненным Гриссел, понимая, что успокоиться нужно в первую очередь ему самому.


Тобела с громким криком вскочил с постели. Он лег около трех, задернув шторы, чтобы в номер не проникало солнце, закрыл глаза и вслушивался в биение собственного сердца. Голова гудела от недосыпа; ноги и руки словно налились свинцом. Устал! С помощью дыхательных упражнений он попытался снять напряжение. Заставил себя думать о хорошем. Мысли поплыли вдаль от настоящего, в мирные воды Ката-Ривер, в туман, который окутывал, как венком, холмы, окружавшие ферму… но всего через несколько секунд он понял, что мозг ему не подчиняется: в голову лезут совсем другие картины и воспоминания.

Преториус, который тянется к пистолету в платяном шкафу.

Долгие, долгие секунды, которые кажутся вечностью, — наконец он схватил гада, а под потолком надрывается, завывает сирена сигнализации. И сердце бьется все быстрее…

Рослая мужеподобная женщина нависла над маленькой девочкой; бильярдный кий поднимается и опускается, поднимается и опускается — размеренно, ритмично; из головы ребенка хлещет кровь. Тобела понимал, что трудность именно в этом — женщина, женщина! Он еще никогда не ликвидировал женщину. Он вел войну против мужчин, так было всегда. Во имя Борьбы — семнадцать раз. Шестнадцать в Европе, один раз в Чикаго; мужчины — предатели, убийцы, враги, приговоренные к смерти руководством в годы холодной войны. Тогда он был палачом, которому поручали привести приговор в исполнение. Сейчас ликвидированы двое во имя Новой Войны. Они тоже враги. Но они мужчины.

Можно ли казнить женщину?

Чем больше он старался не думать, тем труднее ему становилось. Наконец, застонав, он встал и раздернул занавески. За окнами было движение, там был солнечный свет и яркие краски. Тобела увидел канал, дорожку, ведущую на Ватерфронт. Портовые рабочие возвращались с работы; они шли по направлению к центру города, к стоянкам такси на Аддерли-стрит. Черные и цветные, в ярких, разноцветных комбинезонах. Они шли целенаправленно, торопливо, им не терпелось начать выходные — либо дома, либо в каком-нибудь злачном заведении. С семьей. Или с друзьями.

А вот его родные мертвы… Тобеле захотелось рывком распахнуть окно и закричать: «Черт побери вас всех! Мои родные мертвы!»

Он глубоко вздохнул, оперся ладонями о холодный подоконник и повесил голову. Ему необходимо поспать: так больше не может продолжаться.

Он отвернулся от окна и окинул комнату взглядом. Постель смята. Тобела аккуратно расправил простыни, разгладил их своими большими руками, натягивая до тех пор, пока не осталось ни единой складочки. Взбил подушки и аккуратно положил их в изголовье, одну рядом с другой. Потом сел на кровать и вынул из тумбочки телефонный справочник, нашел нужный номер и позвонил Боссу Мадикизе в «Желтую розу».

— Это Крошка — тот, кто ищет Джона Косу. Помнишь меня?

— Помню, брат мой.

Несмотря на то что вечер только начинался, в «Желтой розе» уже было шумно.

— Слышал что-нибудь?

— Ничего. Ничегошеньки.

— Держи ухо у земли.

— Держу, все время.

Он встал и открыл платяной шкаф. Стопка чистого белья на верхней полке уменьшилась, количество грязного белья росло — носки, трусы, брюки, шорты, все разложено отдельно.

Он вынул из чемодана два ведерка стирального порошка и смягчающее средство для воды и принялся сортировать белье по цветам. Такой ритуал сложился у него двадцать лет назад, с тех времен, когда он жил в Европе и должен был обходиться одним чемоданом вещей. Тогда он обязан был постоянно находиться в состоянии боевой готовности. Для этого требуются собранность и организованность. Потому что ему в любое время могли позвонить и отдать приказ. Тогда Тобела превратил стирку в игру: раскладывал одежду по цвету и улыбался, потому что это был апартеид — белое здесь, черное там, смешанные цвета отдельно; каждая группа боится, что цвет другой ее испачкает. Он всегда сначала стирал темное, потому что «здесь черные идут первыми».

Так он поступил и сейчас — просто по привычке. Намыливал, тер, споласкивал — раз, другой, выжимал почти досуха, пока не заныли мышцы. Развесил. Дальше шли цветные вещи, а белые подождут до последнего.

Утром надо позвонить в обслуживание номеров и попросить гладильную доску и утюг. Тогда он займется тем, что ему нравится больше всего, — будет гладить рубашки и брюки шипящим горячим утюгом, а потом развешивать их на плечики в гардеробе, идеально наглаженные или заглаженные стрелками.

Повесив последнюю выстиранную белую рубашку сушиться на спинку стула, Тобела нерешительно замер посреди комнаты.

Он не может здесь оставаться.

Нужно где-то протянуть время до вечера. Вечером он постарается снова заснуть. А до тех пор необходимо решить вопрос с женщиной.

Он сунул в карман брюк бумажник, взял электронный ключ-карточку, захлопнул дверь номера, спустился по лестнице и вышел на улицу. Завернул за угол Док-роуд, по которой еще шли рабочие. Всем не терпится поскорее начать отдыхать. Он шагал за группкой из пяти цветных мужчин; со стороны могло бы показаться, что он — один из них. Следом за рабочими завернул на Кун Стейтлер. Он подслушивал их болтовню: разговор был ни о чем, постоянно перескакивал с одного на другое.


Андре Марэ не была виновата в том, что операция едва не закончилась провалом. Она искусно исполняла роль одинокой женщины средних лет, проявив смутный интерес, когда с ней заговорил мужчина между винным рядом и прилавком с полуфабрикатами.

Позже она призналась, что представляла его себе более пожилым. А тому, кто с ней заговорил, было едва за тридцать. Он был высокий, чуть полноватый, с трехдневной щетиной на подбородке. Одет он был странновато — старомодный клетчатый пиджак, зеленая рубашка, пожалуй слишком яркая, нечищеные коричневые туфли. Не будь Андре Марэ сержантом полиции, она бы назвала такого человека воплощением безобидности. Но она прекрасно понимала, что, когда речь идет о преступниках, на внешность полагаться нельзя.

Видимо, родным его языком был африкаанс, потому что по-английски он говорил с характерным акцентом. Он вежливо спросил, не знает ли она, где продается молотый кофе, и она ответила: кажется, вон там.

Со смущенной улыбкой он поведал ей, что обожает свежесваренный кофе. Андре Марэ ответила, что обычно покупает растворимый, потому что дорогой кофе ей не по карману. Незнакомец ответил, что не может жить без чашечки свежесваренного кофе по утрам — как будто извиняясь, как если бы любовь к кофе была грехом.

— Я люблю итальянский помол, — добавил он.

Как она позднее объясняла Грисселу, в тот миг он ей даже понравился. В нем чувствовалась какая-то хрупкость, ранимость, которая легко находила отклик в женской душе.

Их тележки стояли рядом. В тележке Андре лежало десять-двенадцать покупок, его тележка была пуста.

— Неужели? — рассеянно откликнулась она, почти уверенная в том, что он — не тот, кого они ищут. Ей хотелось поскорее избавиться от него.

— Да, итальянский кофе очень крепкий, — сказал он. — Благодаря ему мне не хочется спать во время ночных дежурств. Я ведь служу в полиции — отряд особого назначения.

В голове у сержанта Марэ зазвенел сигнал тревоги. Она точно знала, что он лжет. Она сама служит в полиции и своего коллегу вычислила бы за километр, а новый знакомый совершенно точно полицейским не был.

— Вы полицейский? — спросила она, притворяясь, будто страшно поражена.

— Капитан Йохан Рейнеке, — представился он, протягивая довольно женственную руку и обнажая в улыбке лошадиные зубы. — А вас как зовут?

— Андре, — сказала она, чувствуя, как сердце забилось чаще.

Капитан? В отряде особого назначения нет капитанов! Интересно, почему он лжет?

— Андре, — повторил он, словно пытаясь запомнить.

— Мама хотела назвать ребенка в честь отца, но рожала только девочек.

Сержант Марэ уже привыкла к тому, что все удивляются ее имени. Правда, новый знакомый ни о чем ее не спрашивал. Ей с трудом удавалось сохранять спокойствие.

— Красивое имя. Мне нравится. Очень интересно. Чем вы занимаетесь, Андре?

— Да так, работаю в одной конторе… Ничего интересного.

— А ваш муж?

Она посмотрела ему в глаза и солгала:

— Я разведена.

При этом она опустила голову, как будто признавалась в чем-то постыдном.

— Ничего страшного, — сказал новый знакомый. — Я тоже разведен. Мои дети живут в Йоханнесбурге.

Она собиралась сказать, что ее дети уже выросли и живут отдельно — по легенде, которую составили они с Грисселом, но вдруг сзади послышался голос — довольно пронзительный женский голос:

— Андре!

Она обернулась через плечо и узнала женщину, Молли… фамилию забыла. Мать одноклассника одного из сыновей, такая вечно занятая, активная мамаша. Господи, подумала Андре, только ее здесь недоставало!

— Привет, — сказала Андре Марэ; заметив, что Рейнеке прищурился, она скорчила гримасу, пытаясь дать ему понять, что ей жаль, что их перебили.

— Как ты, Андре? Что ты здесь делаешь? Какое совпадение! — Молли подошла к ней с корзинкой в руке, не успев понять, что две тележки, стоящие рядом, что-то да значат. Потом она разглядела жесты стоящих рядом мужчины и женщины, и наконец до нее дошло. — Ах, извините, надеюсь, я вам не помешала?

Андре понимала, что должна избавиться от знакомой. Рейнеке стиснул кулаки; ему явно не по себе. Она была на волосок от провала, и ей очень хотелось сказать: «Да, ты очень мешаешь, уйди» или просто «Убирайся!». Но прежде чем она успела подобрать нужные слова, лицо Молли разгладилось и она воскликнула:

— Ой, вы, наверное, вместе работаете — вы тоже служите в полиции? — и протянула руку Рейнеке. — Я Молли Грин. Вы сейчас что, на задании?

Для Андре Марэ время словно застыло. Она видела протянутую руку, которую Рейнеке проигнорировал. Он медленно переводил взгляд с одной женщины на другую; она явственно услышала, как скрипят шарики у него в голове. Вдруг он с силой толкнул к ней тележку и что-то закричал. Тележка врезалась в Андре, сбив ее с ног.

Дико вскрикнула Молли.

Андре ударилась о полку с винами; бутылки упали и со звоном разбились об пол. Она села на пол, размахивая руками и пытаясь обрести равновесие, потом схватила сумочку и вытащила оттуда служебный пистолет. В голове крутилась мысль: надо предупредить Гриссела. Свободной рукой она поднесла ко рту маленький микрофон и прокричала:

— Это он, это он!

Рейнеке подбежал к ней откуда-то сзади; он выхватил пистолет у нее из руки. Андре попыталась встать, но поскользнулась в винной луже и снова упала, порезав локоть об осколок. Ее пронзила острая боль. Выгнув шею, она успела заметить, куда побежал преступник.

— Главный вход! — закричала она, потом поняла, что коллеги ее не слышат, и схватила микрофон. — Главный вход, остановите его! — кричала она. — У него мой пистолет! — Вдруг она увидела, что из предплечья у нее мощной струей хлещет кровь. Когда она подняла руку и осмотрела ее, то увидела, что порез глубокий — до кости.

Едва услышав крики Молли Грин, Гриссел и Клиффи вскочили и рванули с места. Клиффи не вписался в поворот и врезался в столик, за которым двое мужчин поедали суши.

— Извините, извините, — сказал Клиффи.

Он увидел, что Гриссел уже выхватил табельное оружие — Z-88. Прохожие испуганно расступались. Послышались крики. Они неслись ко входу в магазин. В наушниках послышался голос сержанта Марэ:

— Главный вход, остановите его!

Гриссел ворвался в магазин и, остановившись у входа, принялся оглядываться. Клиффи, пытаясь затормозить, поскользнулся на гладком полу. Перед самым столкновением с напарником Клиффи увидел подозреваемого в мешковатом пиджаке и с большим пистолетом в руках. Он остановился в десяти шагах от них и тоже замахал руками, пытаясь не упасть.

Но Клиффи и Гриссел уже столкнулись и повалились на землю. Прогремел выстрел; где-то прожужжала пуля.

Клиффи услышал, как выругался Гриссел, услышал чьи-то громкие, пронзительные крики.

— Извини, Бенни, извини.

Он оглянулся и увидел, что подозреваемый уже повернулся кругом и несется по направлению к эскалатору. Купидон и Кейтер с пистолетами в руках спускались по другому эскалатору, но они вскочили на тот, который шел вверх. На секунду ему стало очень смешно, как будто он видел сцену из старого фильма с Чарли Чаплином: двое полицейских изо всех сил бегут по ступенькам, но не двигаются с места. На их лицах странная смесь досады, серьезности, сосредоточенности — и полной уверенности, что они выставляют себя полными идиотами.

Гриссел уже вскочил на ноги и пустился вдогонку за подозреваемым. Клиффи тоже встал и побежал за ним, вверх по эскалатору, перескакивая длинными ногами через две-три ступеньки. Гриссел тем временем повернул направо и увидел, что беглец направляется к выходу на втором уровне. Услышав крики «Стой!», беглец обернулся. Его лицо было искажено гримасой страха. Он остановился и прицелился в инспектора. Прогремел выстрел, и Клиффи сбило с ног. Он влетел в витрину отдела мужской одежды и упал, запутавшись в брюках и пиджаках. Ему показалось, что пуля попала в грудь; опустив голову, он увидел дыру у самого сердца. Нет, он не может умереть сейчас. Гриссел обязательно придет на помощь. Клиффи перекатился на спину. Тело стало непослушным, голова кружилась. Правой рукой он отодвинул вешалку с костюмами; левая была неподвижна. Он увидел, как Гриссел хватает беглеца. Мужской манекен в плавках зашатался и рухнул. Красивой дугой пролетела в воздухе яркая летняя шляпка; откатилась в сторону вешалка с футболками. Клиффи наблюдал за тем, как Гриссел методично поднимает правую руку и опускает ее. Он догадался: инспектор избивает подозреваемого пистолетом. Брызнула кровь. Рука Гриссела методично двигалась: вверх-вниз. Бенни от этого будет легче; ему нужно спустить пар. Бей его, Бенни, бей его — этот ублюдок подстрелил меня…


Тобела Мпайипели ждал, пока загорится зеленый, на углу Аддерли и Рибек-стрит, когда снизу вдруг послышался голосок:

— Ты почему такой гру-устный?

Рядом стоял уличный мальчишка, уперев кулаки в худые, детские бедра. Сколько ему лет — десять, одиннадцать?

— Я что, правда выгляжу грустным?

— Ты похож на кота, который украл сметану. Дай денег на хлебушек!

— Как тебя зовут?

— А тебя?

— Тобела.

— Дай на хлебушек, Тобела.

— Сначала скажи, как тебя зовут.

— Мозес.

— Что ты сделаешь с деньгами?

— Я ведь сказал, зачем они мне!

К ним подошел малыш поменьше — тощий, сопливый, в одежде не по росту. Тобела инстинктивно вытащил из кармана носовой платок.

— Пять рандов, — сказал малыш, протягивая руку.

— Пошел ты, Рандалл, я первый его увидел.

Ему захотелось вытереть Рандаллу нос, но малыш проворно отскочил в сторону.

— Не трогай! — пискнул он.

— Я хочу вытереть тебе нос.

— Зачем это?

Хороший вопрос.

— Ты нам денег дашь? — спросил Мозес.

— Когда вы ели в последний раз?

— Дай вспомнить. Какой сейчас месяц?

Из за угла показалась еще одна фигурка — девочка с копной вьющихся спутанных волос. Она ничего не говорила, просто стояла с протянутой рукой, другой рукой придерживая расходящиеся полы большого рваного мужского пиджака.

— Да ладно, забей, — сказал Мозес. — Я тут главный.

— Вы родственники? — спросил Тобела.

— Мы-то откуда знаем? — удивился Мозес; двое других захихикали.

— Есть хотите?

— Мать твою, — вздохнул Мозес. — Вечно мне не везет. Вот глупый ниггер!

— Ты много ругаешься.

— Я ведь уличный, мать твою!

Он посмотрел на троицу. Мрачные, босые. Ясные, живые глаза.

— Я иду в «Шпору». Хотите со мной?

Дети ошеломленно молчали.

— Ну?

— Ты что, извращенец? — спросил Мозес, прищурившись.

— Нет. Я просто есть хочу.

Девочка ткнула Мозеса локтем в бок и вытаращила глаза.

— Нас из «Шпоры» выкинут, — сказал Рандалл.

— Я скажу, что вы — мои дети.

На секунду все трое затихли, а потом Мозес засмеялся: смех у него был громкий и резкий.

— Наш папочка! Ну надо же!

Тобела зашагал вперед.

— Так вы идете?

Только через десять-двенадцать шагов девчушка ухватила его за палец, да так и шла всю дорогу до «Шпоры» на Странд-стрит.

22

Она смотрела в окно невидящим взглядом.

— Сначала я думала, что режу себя из-за отца, — тихо сказала она и вздохнула, вспоминая. — Или из-за Вильюна. Я думала, что мне нравится мое ремесло и что у меня все идет неплохо. — Кристина повернулась и посмотрела на него, снова вернувшись в настоящее. — До меня не доходило, что я такая именно из-за того, чем занимаюсь. Тогда не доходило. Сначала мне нужно было избавиться от этой работы.

Священник медленно кивнул, но ничего не ответил.

— А потом, после Карлоса, все изменилось, — продолжала она.


Карлос позвонил ей рано, в начале десятого утра, и сказал, что хочет пригласить ее к себе на всю ночь.

— Карлос не хочет ссориться из-за денег. Три тысячи, идет? Но ты должна выглядеть сексуально, кончита. Очень сексуально — у нас официальный прием. Черное платье, но такое, чтобы были видны сиськи. Карлосу хочется похвастаться. В семь часов мои ребята за тобой заедут. — Он отключился.

Сначала она рассердилась, потом гнев куда-то улетучился. Она сидела на краю кровати, по-прежнему прижимая к уху мобильник. Она понимала всю бесплодность своего гнева, понимала, что злиться на него бесполезно.

К ней подошла Соня с куклой в руке:

— Мама, мы поедем кататься на велосипеде?

— Нет, милая, мы пойдем по магазинам.

Малышка радостно бросилась к себе в комнату, как если бы магазины были ее любимым занятием.

— Эй, ты!

Соня остановилась на пороге и лукаво дернула плечиком.

— Кто, я? — Она отлично знала свою роль.

— Да, ты. Пойди-ка сюда!

Соня затопала по ковру — по-прежнему в зеленой пижамке — и бросилась прямо в мамины объятия.

— Ты моя любовь, — начала Кристина, целуя дочку в шейку.

— Ты моя жизнь, — хихикнула Соня.

— Меня бросает в дрожь от твоей красоты!

— Ты мое небо, ты мой дом. — Девочка положила голову на грудь матери.

— Ты мой единственный рай, — сказала она, крепко обнимая дочку. — Иди одевайся. Будем покупать до упаду!

— Покупки до упаду?

— Покупки до упаду! Совершенно верно!

Три года и четыре месяца. Еще два года — всего два года, — и она пойдет в школу. Еще два года, и ее мать оставит свое ремесло.


Она записалась в салон красоты «Карлтон» на вторую половину дня и повела Соню в «Хип-хоп» на другой стороне Кэвендиш-сквер. Продавцы уделяли больше внимания хорошенькой девочке со светлыми кудряшками, чем даже ей самой.

Она стояла перед зеркалом в черном платье. Низкий вырез, короткая юбка, голая спина.

— Очень сексуально, — одобрительно заметил цветной продавец.

— Нет! — возразила Соня. — Мама очень красивая.

Все трое рассмеялись.

— Я беру его.

Для салона красоты было еще рано. Она повела дочку в магазин детской одежды.

— Теперь можешь выбрать платье для себя.

— Я тоже хочу черное.

— У них нет черных.

— Я тоже хочу черное!

— Черные платья только для взрослых, малышка.

— Я тоже хочу быть взрослой!

— Нет, не хочешь. Поверь мне.


Няня неодобрительно покосилась на ее наряд, когда она привела Соню.

— Не знаю, когда закончится мероприятие. Будет лучше, если она у вас переночует.

— Судя по платью, мероприятие закончится очень поздно.

Кристина сделала вид, что не слышала последнего замечания, и крепко обняла дочку.

— Веди себя хорошо. Утром мама за тобой приедет.

— Пока, мам!

Прежде чем за ней закрылась дверь, Кристина услышала Сонины слова:

— Моя мама очень красивая.

— Неужели? — кисло спросила няня.

То был странный вечер. На площадке рядом с домом в Кэмпс-Бэй, в самом доме и снаружи, у бассейна, собралось около шестидесяти гостей. Мужчины в смокингах. Блондинки в платьях с откровенными вырезами — длинноногие, в туфлях на высоченных каблуках. Красивые игрушки, подумала про них Кристина; они словно предметы мебели. Блондинки висли на руках у своих кавалеров, улыбались и молчали.

Она быстро поняла, чего ждет от нее Карлос. Увидев ее, он пришел в восторг.

— Ах, кончита, ты выглядишь идеально! — заявил он, когда она приехала.

Толпа была пестрой, как Организация Объединенных Наций: латиноамериканцы, китайцы или другие представители стран Дальнего Востока — низкорослые мужчины, пожиравшие ее глазами, усатые арабы в тогах — или как там они называют свои одеяния, — которые не обращали на нее внимания. Два немца, англичанин. Один американец.

Карлос наслаждался ролью хозяина. Веселый, он постоянно улыбался, шутил, но Кристина чувствовала, что он очень напряжен, даже нервничает. Следуя его примеру, она держала в руке бокал, но не пила.

— Знаешь, кто эти люди? — спросил он ее позже шепотом на ухо.

— Нет.

— Карлос тебе потом расскажет.

Гостей обносили напитками и всякими деликатесами. Она видела, что мужчины постепенно напиваются, но это было заметно только по тому, что смех стал чуточку громче. Десять часов, одиннадцать, двенадцать…

Она стояла одна у колонны. Карлос был где-то на кухне, распоряжался насчет закусок. Она вдруг почувствовала, как к ней под юбку скользнула чья-то рука; пальцы жадно щупали ее между ног. Она застыла. Рука исчезла. Она обернулась через плечо. За ней стоял китаец, маленький, щегольски одетый; поднеся руку к носу, он жадно нюхал пальцы. Заметив ее взгляд, он улыбнулся и отошел. Единственное, что пришло ей в голову в тот миг: «Карлос не должен этого видеть».

Двое арабов за стеклянным столиком насыпали себе дорожки кокаина, разравнивая их кредитными картами, и угощали спутницу, у которой груди выпрыгивали из выреза платья. Один из них вдохнул порошка, откинулся на спинку стула и медленно открыл глаза. Не спеша протянул руку к женщине, зажал сосок между пальцами и сильно сдавил. Женщина поморщилась. Ей же больно, подумала Кристина. Она была ошеломлена.

Позже ей захотелось по маленькому. Она поднялась наверх, ища уединения в туалете Карлоса, примыкающем к его спальне. Дверь спальни была закрыта; она открыла ее. За один из столбиков кровати держалась блондинка в платье кроваво-красного цвета, задранном до плеч; за ней стоял один из латиноамериканцев со спущенными брюками.

— Хочешь посмотреть?

— Нет.

— Хочешь потрахаться?

— Я с Карлосом.

— Карлос — ничтожество. Поцелуй мою девушку, идет?

Она тихо прикрыла дверь и услышала, как он смеется.

Еще позже почти все гости разъехались. В бассейне оставалась лишь небольшая группка гостей — две женщины и шесть или семь мужчин. Все пьяны в стельку. Кристина никогда раньше не видела группового секса; зрелище заворожило ее. Одну блондинку обрабатывали четверо мужчин.

К ней подошел Карлос:

— Что ты думаешь?

— Странно, — солгала она.

— Карлос не любит групповухи. Карлос любит с одной кончитой. — Он положил ей руку на плечо, но они стояли и смотрели. На поверхность бассейна набегали мелкие волны — как рябь. — Возбуждает, — сказал он.

Она положила руку на его промежность и ощутила его возбуждение. Пора отрабатывать денежки.

— Сначала Карлос выпьет, — сказал он и пошел за бутылкой.

Она не понимала, в чем тут дело, может, была виновата выпивка, но Карлос вел себя в постели не так, как всегда, — он был настойчив и упорен, как будто пытался что то ей доказать.

— Сделай мне больно, — попросила она.

Может, он не услышал. Может, не хотел причинять ей боль. Но просьбу ее он не выполнил.

Когда он закончил и, мокрый от пота, лежал рядом с ней, положив голову ей на грудь, он спросил:

— Тебе было хорошо с Карлосом?

— Просто здорово. Ты классный любовник.

— Да, Карлос великий любовник, — совершенно серьезно повторил он. Потом затих. Карлос молчал так долго, что Кристина подумала: уж не заснул ли он?

Вдруг он вскочил на ноги, подошел к тому месту, где на полу валялись его брюки, наклонился и вытащил из кармана пачку сигарет. Закурил две, одну протянул ей и сел рядом, поджав под себя ноги. Глаза у него налились кровью.

— Эти свиньи… — злобно проговорил он, и лицо его исказилось гримасой отвращения.

Кристина достаточно хорошо изучила его и поняла, что он пьян. Она затянулась сигаретой.

— Они даже не поблагодарили Карлоса за прием! Пришли, пили, жрали, нюхали, трахались, а потом ушли — ни «до свидания», ни «спасибо, Карлос, за гостеприимство».

— Прием был хороший, Карлос.

— Си, кончита. Я выложил кучу денег, нанял знаменитого повара, лучшая выпивка, лучшие девки. Но они совершенно не уважают Карлоса.

Как сказал ей латиноамериканец в спальне? «Карлос — ничтожество».

— Знаешь, кто они такие, кончита? Знаешь? Они бандиты. Они дерьмо. Делают деньги на наркотиках. Мексикашки! — Последнее слово он как будто выплюнул. — Они — грязь, ничтожество. Они шестерки для янки. Кубинцы! Что это такое? И афганцы. Нищие крестьяне!

— Афганцы?

— Да. Козлы в тряпках.

Значит, арабы оказались афганцами.

— Вот как!

— И китаец, и таец, и вьетнамец — кто они такие? Карлос тебе говорит: они mierda, дерьмо, у них нет ничего, кроме кур, бананов и героина. Они трахают своих матерей. Но они приходят к Карлосу, в его красивый дом и совершенно не умеют себя вести! Знаешь, кто они такие, кончита? Они наркодилеры. И афганцы, и вьетнамец, и таец — они ввозят героин. Везут его сюда, потому что здесь безопасно, нет полиции. Назад они везут кокаин. Потом братья Сангренегра ввозят героин в Америку и Европу. А южноамериканцы помогают с доставкой, но немного, потому что все поставки контролируют братья Сангренегра. То есть Карлос и Хавьер. Мой старший брат Хавьер. Он самая большая фигура в наркобизнесе. Все его знают. Мы берем героин, поставляем кокаин, мы даем деньги, мы… мы distribuya, ведаем поставками. Мы поставляем кокаин всему миру. Карлос расскажет Хавьеру о том, как его не уважают. Они думают, Карлос младший брат, Хавьера здесь нет, поэтому можно на меня наплевать! Нет, кончита, на меня нельзя наплевать. Я сам на них наплюю! — Он презрительно раздавил окурок в пепельнице. — Пойдем, кончита, Карлос кое-что тебе покажет.

Он взял ее за руку и потащил за собой. Подтянул штаны, достал связку ключей, взял ее за руку и повел по коридору, вниз по лестнице, через кухню, снова вниз — в погреб. Сейчас дом был совершенно пуст. Он открыл неприметную дверцу в противоположной стене кладовой. На дверце было три замка — для каждого отдельный ключ.

— Карлос тебе покажет. Сангренегра — не мелкая сошка! — Он повернул выключатель. Еще одна дверь. На стене — небольшая электронная панель. Он набрал код. — Ноль, восемь, два, четыре, четыре, девять. Знаешь этот номер, кончита?

— Да.

Первые шесть цифр номера ее мобильного телефона.

— Вот как сильно Карлос тебя любит!

Дверь была стальная и открывалась автоматически. Внутри зажглась лампа дневного света. Он втащил ее внутрь. Просторная комната размером с гараж на две машины. Полки до потолка. На них целлофановые пакеты, от стены до стены, набитые белым порошком.

Потом она увидела деньги.

— Видишь, кончита? Видишь?!

— Вижу, — сказала она, но голос у нее сел, и она ответила шепотом.


Они были в бассейне — она и Карлос. Она сидела на ступеньке, нижняя часть тела в воде. Он стоял в воде, обхватив ее руками и прижавшись лицом к ее животу.

— Кончита, ты расскажешь Карлосу, почему ты стала… ну, ты понимаешь кем.

— Шлюхой.

— Ты не шлюха, — пылко возразил он. — Ты девушка по вызову. Почему ты стала девушкой по вызову?

— Карлос, ты не захочешь знать правду.

— Нет, кончита, захочу. Мне нужна настоящая правда.

— Иногда мне кажется: тебе хочется, чтобы я была хорошей девушкой. Но я не такая.

— Нет, ты хорошая. У тебя доброе сердце.

— Знаешь, если я расскажу тебе правду, ты не захочешь ее слушать.

Он поднял голову и посмотрел ей в лицо:

— Знаешь что? Карлос так не думает. Посмотри на меня, кончита. Я занимаюсь наркотиками. Мне приходилось убивать. Но я не такой плохой. У меня доброе сердце. Понимаешь? Можно быть хорошей и можно делать не слишком хорошие вещи. Давай рассказывай.

— Дело в том, что мне нравится трахаться, Карлос.

— Да?

— Да, — ответила она. — Секс — мой наркотик.

— Сколько тебе было лет, когда ты трахнулась в первый раз?

— Пятнадцать.

— Расскажи Карлосу, как это было.

— Я училась в школе. А тому мальчику было шестнадцать. Он был очень красивый. Каждый день провожал меня домой. И однажды он пригласил меня к себе. Мне было очень любопытно. Вот я и пошла. А он сказал, что у меня красивая грудь. Попросил показать. И я показала. Потом он спросил, можно ли ее потрогать. И я сказала: да. Тогда он начал меня целовать. Брал в рот мои соски, ласкал языком. А потом, Карлос, потом это случилось. Наркотик. Это было… Ничего подобного я раньше не испытывала. Так остро, так сильно! Мне так понравилось…

— Он трахнул тебя?

— Да. Но он был неопытен. Слишком быстро закончил. Он был так возбужден. У меня не было оргазма. Поэтому потом я захотела еще. Но не с мальчиками. С мужчинами. И я соблазнила учителя…

— Ты трахалась с учителем?

— Да.

— С кем еще?

— С приятелем отца. Я зашла к нему, когда его жены не было дома. Сказала, что хочу с ним поговорить. Сказала, что меня очень интересует секс, но с родителями я об этом говорить не могу, потому что они очень консервативны. А он, как мне известно, не такой. Он спросил, хочу ли я, чтобы он мне показал. Я ответила: да. Но знаешь что, Карлос? Он так же возбудился, как и тот мальчик. Не мог сдерживаться.

— Кто у тебя был еще?

— В университете я трахалась со многими парнями. Бесплатно. А потом однажды подумала: а почему бесплатно? Вот как все это случилось.

— Смотри. — Карлос взял ее за руку и положил себе на промежность. — Смотри, Карлосу нравится твоя история.

— Тогда трахни меня, Карлос! Мне это так нравится…


Вассерман, именитый драматург, профессор африкаанса и нидерландского. Пятьдесят три года, мягкотелый, с кустистой бородой и красивым, бархатным голосом. В начале каждого сеанса она ложилась в ванну, а он мочился на нее — иначе у него не было эрекции. Но во всем остальном он был совершенно нормальным, если не считать толстых очков для чтения — чтобы лучше видеть ее груди. Он приходил раз в две недели в три часа дня, потому что у него была молодая жена, «которая тоже чего-то хочет». До вечера ему нужно было время на перезарядку. Но молодая жена ни за что не позволила бы мочиться на себя, поэтому профессор и ходил к Кристине.

Они подкараулили его ровно в четыре за порогом ее квартиры в Гарденз-Сентер. Едва он открыл дверь, они ударили его по лицу рукояткой кирки, выбив зубы и сломав челюсть.

Услышав шум за дверью, Кристина торопливо накинула халат.

— Нет! — закричала она.

На нападавших были вязаные шлемы с прорезями для глаз, но Кристина сразу узнала телохранителей Сангренегры. Один из них посмотрел ей прямо в глаза и лягнул упавшего Вассермана. Потом оба начали бить его ногами. Позже выяснится: у профессора сломано семь ребер.

— Я вызову полицию!

Один из них расхохотался. Потом они выволокли стонущего, окровавленного профессора за ноги на лестницу и сбросили вниз. Он пересчитал головой ступеньки и обмяк на нижней площадке.

Кристина схватила мобильник и подбежала к нему. Склонилась над ним. При виде того, что с ним сделали, ее замутило. Она дотронулась кончиками пальцев до его разбитого лица. Он открыл глаза и посмотрел на нее. Несмотря на боль, в глазах читался вопрос.

— Я звоню в скорую, — сказала она.

Набирая номер, она держала его за руку. Он слабо застонал.

— Я не могу здесь оставаться, — зашептала Кристина. — Не могу здесь оставаться.

Приедет полиция. Вопросы. Арест. Ни ей, ни Соне нельзя этого допустить.

Он тихо стонал, лежа на боку в луже крови, окружавшей лицо.

Она услышала, как открываются двери.

— Скорая уже выехала.

Она сжала руку Вассерману, побежала вверх по лестнице и заперла за собой дверь. Торопливо оделась. Карлос! Что ей делать?

Потом она тихо вышла и спустилась на один пролет вниз. Увидела, что у подножия лестницы рядом с Вассерманом стоят охранники. Ее они не заметили. Она поднялась выше, пытаясь сохранять спокойствие. Шла медленно, чтобы не привлекать внимания. Нажала кнопку лифта, стала ждать. Внизу голоса. Лифта не было целую вечность.

Карлос!

Едва выйдя на улицу, она позвонила ему. Он не снял трубку.

Она поехала домой, села на стул в гостиной, сжимая в руке мобильник. Что ей делать?

Позже она позвонила в справочную. Вассермана увезли в «Сити-Парк». Она позвонила туда.

— Сведений не даем.

— Я его сестра.

— Подождите, пожалуйста.

Ей долго пришлось слушать электронную музыку, назойливо лезущую в уши.

Наконец ее соединили с отделением скорой помощи.

— Сейчас он в реанимации, но поправится.

Карлос! Она снова набрала его номер. Телефон звонил и звонил. Кристине хотелось сесть в машину и приехать к нему домой. Она хотела избить его, размозжить ему череп рукояткой кирки. Он не имел права! Он не мог так поступить! Ей хотелось пойти в полицию, стереть его с лица земли. Гнев душил ее. Она пролистала телефонный справочник, нашла номер полиции, подумала…

Нет. Слишком много осложнений. Кристина заплакала, но не от огорчения. От ненависти.

Успокоившись, она поехала за Соней. Когда она переходила дорогу, держа дочку за руку, то на другой стороне увидела БМВ. Стекла сзади были опущены. Там сидел Карлос и пристально смотрел, но не на нее. Он пожирал глазами девочку, и на его лице застыло странное выражение. Кристине показалось, будто ее ударили кулаком в сердце и давят, жмут, пытаясь ее добить.

БМВ поехал с ней рядом, когда она усаживала Соню в свою машину.

— Теперь я все знаю, кончита!

Он посмотрел на Соню, посмотрел на ее дочку. Если бы у нее в тот миг был пистолет, она бы его пристрелила.

Часть вторая

Бенни

23

Гриссел никогда не боялся начальства. Главным образом потому, что мог перепить любого из начальников — и поодиночке, и всех разом. И обойти их в работе. У него на счету было гораздо больше раскрытых преступлений, чем у них в их бытность детективами, и не имело значения, алкоголик он или нет. Но сегодня ему было не по себе. Они стояли в небольшом зале ожидания у блока интенсивной терапии больницы «Сити Парк». Все стояли, хотя в зале ожидания были и стулья: старшие суперинтенденты Исо Мтимкулу и Матт Яуберт, начальник ООТП и его заместитель, комиссар Джон Африка, начальник уголовного розыска всей провинции, и Гриссел. Чуть поодаль, вне пределов слышимости, сидели Купидон и Кейтер. Оба вслушивались, но начальство говорило тихо. Когда сотрудник отдела находился в реанимации, начальство разговаривало приглушенно.

— Матт, дай мне номер того человека из «Вулворта», — велел комиссар Африка, цветной ветеран, выслужившийся из низов. Он работал и в Кайелитше, и в Кейп-Флэтс, и в дореформенном отделе убийств и ограблений — так тогда назывался отдел особо тяжких… — Я слышал, они хотят обратиться к министру, ну и черт с ними. С министром я разберусь. Это самая малая из наших проблем…

Ну вот, начинается, подумал Гриссел. Не надо было ему бить подонка, он это знал; раньше он никогда в жизни не позволял себе избивать задержанных. Если они собираются развалить дело из-за того, что он вышел из себя, если поганый серийный убийца выйдет на свободу потому, что Бенни Гриссел был зол на весь свет…

— Бенни, — сказал комиссар Африка, — так ты говоришь, что такие повреждения у него на морде из-за того, что он ударился о манекен?

— Да, комиссар. — Он посмотрел Африке в глаза, и все они, все четверо, поняли, что сейчас будет. — Там просто манекен стоял неудачно, подвернулся… Рейнеке ударился лицом о голову манекена. Вот откуда взялись порезы.

— Должно быть, подонок сильно ударился, — заметил суперинтендент Мтимкулу.

— Когда я его схватил, то прижал его руки к туловищу, зафиксировал — ведь у него был пистолет. Поэтому он и не мог прикрыть лицо руками. Вот почему он так сильно ударился.

— А потом он сознался?

— Он лежал, весь в крови, а потом как заорет: «Я ничего не могу с собой поделать, я ничего не могу с собой поделать!» Но я видел, что Клиффи ранен, и мое внимание… м-м-м… раздваивалось. Только позже, при допросе, я спросил его, что он имел в виду. С чем он ничего не может поделать.

— Что же он тогда ответил?

— Сначала вообще ничего не хотел говорить. Поэтому… я попросил Купидона и Кейтера выйти, чтобы мы с ним могли пообщаться наедине.

— И тогда он признался?

— Да, комиссар, признался.

— Годятся ли его признания для суда?

— Комиссар, допрос записывался на видео. Я попросил остальных выйти и оставить меня с подозреваемым наедине. Как только они вышли, я посмотрел на него. Я долго смотрел. Потом сказал: «Я знаю, ты ничего не можешь с этим поделать. Я понимаю». Тогда он раскололся и заговорил.

— Полное признание?

— Да, шеф. Признался во всех трех убийствах. Привел подробности, которых не было в газетах. Он не выйдет сухим из воды, какого бы ловкого адвоката ни нанял. Кстати, мы выяснили, у него уже имеется судимость. Он получил срок за изнасилование. Провел четыре года в Монтэгю.

— А единственный свидетель происшествия с манекеном — Клиффи Мкетсу?

— Совершенно верно, Матт.

Все четверо посмотрели на двойные двери, ведущие в блок интенсивной терапии.

— Ладно, — сказал начальник уголовного розыска. — Хорошо поработал, Бенни. Правда, молодец.

Двойные двери открылись. К ним подошел врач; он был так молод, что был похож на студента. На его зеленой хирургической пижаме были пятна крови.

— Он поправится, — сказал врач.

— Вы уверены? — спросил Гриссел.

Врач кивнул:

— Ему очень, очень повезло. Пуля не задела жизненно важные органы, хотя сильно повредила верхушку левого легкого. То есть кончик верхней доли, передний сегмент. Есть вероятность, что нам придется удалить небольшой кусочек, но это мы решим, когда его состояние стабилизируется.

«Мы», — подумал Гриссел. Почему врачи всегда говорят о себе во множественном числе, как если бы принадлежали к какой-то тайной организации?

— Хорошая новость, — не слишком уверенно проговорил комиссар.

— Кстати, он просил кое-что передать Бенни.

— Это я.

— Он говорит, парень сильно ударился о прилавок.

Все четверо воззрились на врача с огромным интересом.

— О прилавок?! — переспросил Гриссел.

— Да.

— Док, окажите мне услугу. Передайте ему, что не о прилавок, а о манекен.

— О манекен.

— Да. Передайте, что тот тип ударился о манекен, а манекен упал на прилавок.

— Передам.

— Спасибо, док, — сказал Гриссел и посмотрел на комиссара.

Тот кивнул и отвернулся.


Он купил в «Курочке по-кентуккийски» бутерброд «зингер» и банку апельсиновой «фанты». Пакет с едой взял с собой домой. Он сидел на полу своей «гостиной» и ел без всякого удовольствия. Такая усталость — последействие выброса адреналина. А еще мысли, теснящиеся на краю сознания, то, о чем ему не хотелось думать. Поэтому он сосредоточился на еде. Одного «зингера» оказалось мало, он не насытился. Надо было заказать еще жареную картошку, но ему не нравилась картошка в «Курочке по-кентуккийски». Вот дети уплетали такую картошку за обе щеки. Они с удовольствием ели даже тонкую картонную картошку из «Макдоналдса», а он не мог. Совсем другое дело — картошка в «Шпоре». Крупные дольки в кожуре со специями. И стейки, и гамбургеры в «Шпоре» тоже вкуснее, чем в других местах. Настоящая еда. Но он не знал, где ближайшая «Шпора», и не был уверен, что рестораны этой сети открыты так поздно. Доев «зингер», он слизал с пальцев соус.

Целлофановый пакет и пустую картонную коробочку Гриссел хотел выкинуть в мусорное ведро, но вспомнил, что у него нет мусорного ведра. Он вздохнул. Надо принять душ — на нем кровь Рейнеке и Клиффи.

«У тебя полгода, Бенни, — столько мы тебе даем. Полгода на выбор между нами и выпивкой». Покупать ли мебель всего на полгода? Не может же он целых полгода есть сидя на полу! Как и возвращаться с работы в настоящую пустыню. Конечно, нужен стул — или лучше два стула. Маленький телевизор. Но сначала — снять одежду, принять душ. Потом он сядет на кровать и составит список покупок и дел на завтра. Суббота. В эти выходные он не дежурит.

Ужас. Целых два дня! Что делать? Может, поехать в отдел и поработать с документами? Привести в порядок текущие дела…

Он вымыл руки на кухне, положил картонку, пакет и грязную бумажную салфетку в красно-белый целлофановый пакет, а пакет поставил в угол. Расстегивая на ходу рубашку, поднялся наверх по лестнице. Слава богу, их больше не заставляют ходить в пиджаке и галстуке. Когда он пришел в отдел убийств и ограблений, там нужно было ходить в костюме.

Где была сегодня вечером Анна?

Пластиковая занавеска в душе была порвана в уголке; в дыру на пол лилась вода. На занавеске были изображены поблекшие рыбки. Еще надо купить коврик для ванной. И новую занавеску для душа. Он вымыл голову и намылился. Смыл мыло, пустив сильную струю приятной горячей воды.

Выключив воду, он услышал, что звонит его мобильник. Он схватил полотенце, поспешно накинул его на голову, в три прыжка добежал до кровати и нажал кнопку.

— Гриссел слушает.

— Бенни, ты трезвый?

Анна!

— Да.

Ему хотелось возмутиться в ответ на ее вопрос, хотелось разозлиться, но он понимал, что не имеет такого права.

— Хочешь увидеть детей?

— Да, я бы очень…

— Можешь забрать их в воскресенье. На целый день.

— Хорошо, спасибо. А как же ты? Можно мне и…

— Давай пока ограничимся детьми. Значит, заезжай за ними в десять. Можешь привезти их обратно в шесть. Тебе удобно?

— Да, хорошо, отлично.

— До свидания, Бенни.

— Анна!

Она не ответила, но и не отключилась.

— Где ты была сегодня вечером?

— А ты где был, Бенни?

— Я работал. Схватил серийного убийцу. Клиффи Мкетсу прострелили легкое. Вот где я был. — Он понимал, что получил нравственное превосходство, пусть и небольшое, крошечное, но все же это лучше, чем ничего. — А ты где была?

— Выходила.

— Выходила?

— Бенни, я просидела дома пять лет, пока ты пил или где-то ошивался. Либо ты был пьян, либо тебя не было дома. Тебе не кажется, что и я иногда могу провести вечер пятницы вне дома? Тебе не кажется, что я заслуживаю кино — впервые за пять лет?

— Да, — ответил он, — заслуживаешь.

— До свидания, Бенни.

«Ты смотрела кино одна?» Вот что он хотел спросить, но не успел. В трубке послышались короткие гудки. Он бросил полотенце на пол и взял из шкафа черные брюки. Достал из чемодана ручку и бумагу и сел на кровать. Взгляд упал на лежащее на полу полотенце. Завтра утром оно так же будет лежать, где он его бросил; оно будет сырое и вонючее. Он встал и повесил полотенце на бортик ванны, вернулся к кровати и взбил подушку, чтобы на нее было удобнее облокотиться. Сел и начал записывать:

«Стирка.

В Гарденз-Сентер есть прачечная-автомат. Первым делом завтра поехать туда.

Мусорное ведро.

Утюг.

Гладильная доска.

Холодильник?»

Обойдется ли он без холодильника? Что он будет в нем держать? Молоко ему не нужно — он пьет черный кофе. В воскресенье сюда приедут дети, а Карла обожает кофе с молоком; когда она делает уроки, у нее вечно чашка в руке. Согласится ли она пить кофе с порошковым? Может быть, холодильник и нужен, посмотрим.

«Холодильник?

Занавеска для душа.

Коврик для ванной.

Стулья /диван. Для гостиной.

Барные табуреты. Для завтрака».

Как, черт возьми, ему содержать два дома на жалованье полицейского? Анна об этом подумала?! Впрочем, он как будто слышал ее ответ: «Бенни, ты мог постоянно напиваться на жалованье полицейского. На выпивку у тебя всегда были деньги».

К приходу детей надо купить еще одну кружку для кофе. Тарелки, ножи, вилки, ложки. Щетки для мытья посуды, тряпки для кухни, ванной и туалета.

Он разграфил листок на несколько колонок, вписал все необходимые предметы, но ничего другого сразу вспомнить не смог.

Сегодня он сделал открытие. Надо будет рассказать о нем Баркхейзену. Страх смерти — не совсем правда. Сегодня, когда он арестовывал Рейнеке на верхнем уровне «Вулворта», а тот целился в него из пистолета, он увидел вспышку, и пуля попала в Клиффи Мкетсу, потому что из Рейнеке никудышный стрелок…

Тогда-то он и обнаружил, что не боится умирать. Тогда он и сделал открытие: оказывается, он хочет умереть.


Он проснулся рано — еще не было пяти. Мысли его вернулись к Анне. Ходила ли она в кино одна? Но ему не хотелось сейчас думать об этом. Не так рано, не сегодня. Он встал, надел брюки, рубашку и кроссовки и вышел на улицу не умывшись.

Он выбрал направление; пройдя триста метров вверх по улице, он увидел рассвет, ощутил томление начала лета, услышал щебет птиц и окутавшую город невероятную тишину. Как будто город лежал перед ним в прозрачном кристалле.

Столовая гора словно наклонялась к нему; ее вершина была апельсиново-золотистой, трещины и провалы на фоне восходящего солнца были черными тенями.

Он пошел по Аппер-Ориндж-стрит, повернул в парк и присел на высокую каменную ограду осмотреться. Слева Львиная Голова плавно перетекала в Сигнальную гору, а внизу тысячи окон искрились мозаикой в лучах солнца. Море за островом Роббен было темно-синим; сверху был виден большой участок побережья, до самого Мелкбос-Странда. Слева от пика Дьявола лежали пригороды. Из-за Тейгерберга — Тигровой горы — вылетел «Боинг 747»; его тень на секунду накрыла Гриссела.

«Когда я в последний раз видел это? Как я мог жить без такой красоты?»

С другой стороны — он поморщился, — если утром тебя мучает похмелье, ты не увидишь рассвета над Кейптауном. Это надо запомнить: вот неожиданное преимущество трезвости.

Прилетела трясогузка и села рядом с ним, тряся хвостиком; она выглядела щеголевато и расхаживала самодовольная, как участковый сержант.

— Что? — сказал он птичке. — Тебя тоже бросила жена?

Ответа он не получил. Через какое-то время трясогузка улетела, погнавшись за какой-то невидимой мошкой; Гриссел встал и еще раз посмотрел на гору, отчего вдруг испытал странное удовольствие. Сегодня утром эту красоту видит только он, больше никто.

Он пешком вернулся домой, принял душ, переоделся и поехал в больницу. Ему сказали, что Клиффи спит. Состояние стабильное, опасности для жизни нет. Он попросил передать, что заезжал Бенни.

Еще не было семи. Он поехал на север по шоссе № 1; на автостраде в ранний час было тихо — по субботам Кейптаун просыпался только к десяти. Проехал по Бракенфелл-бульвару, свернул в знакомые места, к дому. Он медленно прокатил мимо. Никаких признаков жизни. Газон подстрижен, почтовый ящик пуст, дверь гаража закрыта. Полицейская проверка. Гриссел прибавил газу и поехал прочь, потому что не хотел, чтобы его мысли проникли за входную дверь.

В закусочной «Уимпи» в «Панораме» он выпил только кофе, потому что никогда не завтракал, и стал ждать, пока откроются магазины.

Двухместный диван и два кресла он нашел в Мейтленде, в ломбарде у Мохаммеда Фейсала по прозвищу Губошлеп. Обивка в цветочек слегка выгорела. На подлокотнике одного кресла виднелись пятна от кофе. Увидев ценник — шестьсот рандов, Гриссел присвистнул:

— Многовато, Губошлеп!

— Только для вас, сержант, — пятьсот пятьдесят.

Фейсал провел полтора года в Поллсмуре за торговлю краденым; Гриссел был уверен, что три четверти автомагнитол сдают в ломбард наркоманы, которые вскрывают машины беспечных туристов.

— Четыреста, Губошлеп. Посмотри, какие пятна!

— Сержант, один раз почистить паром, и следов не останется. Пятьсот, и больше я не уступлю ни цента.

Фейсал знал, что Гриссел давно не сержант, но некоторые вещи не меняются.

— Четыреста пятьдесят.

— Господь с вами, сержант, у меня жена и дети!

Неожиданно Гриссел заметил бас-гитару — она скромно притулилась за чемоданчиком с новенькими слесарными инструментами.

— А бас почем?

— Музыкой увлекаетесь, сержант?

— Когда-то было немного.

— Господь с вами, сержант. Это же настоящий «фендер»! Принес один парень из Блэкхита, который мечтает стать рэпером. Срок заклада истекает только в следующую пятницу. С гитарой вместе идут новый усилитель и две колонки по двести двадцать пять ватт.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Звучание потрясное, сержант. Башку сносит!

— Сколько?

— Вы серьезно?

— Может быть.

— Это настоящий заклад, сержант. Чистый.

— Я тебе верю, Губошлеп. Расслабься!

— Вы что, в рок-группу хотите податься? — Фейсал еще не оставил подозрений.

Гриссел ухмыльнулся:

— Ага, под названием «Особо тяжкие преступления».

— Тогда в чем дело?

— Короче, сколько просишь за гитару и усилитель?

— Две тысячи ровно. Если хозяин не выкупит.

— Ясно… — Две тысячи для него многовато. Он понятия не имел, сколько стоят такие вещи. — Значит, за диван и кресла четыреста пятьдесят?

Фейсал вздохнул:

— Четыреста семьдесят пять плюс бесплатная доставка и набор подставок под стаканы с голыми бабами.

Он купил три барных табурета в Пэроу, в магазинчике, который торговал мебелью из сосны, и заплатил по сто семьдесят пять рандов за штуку — ужасно дорого, но завтра придут дети. Гриссел погрузил табуреты в машину, два на заднее сиденье и один на переднее, и перевез домой. К одиннадцати он уже сидел, развернув газету, в прачечной-автомате и ждал, пока постираются и высушатся его вещи. Когда они будут готовы, он выгрузит их в новенькую пластиковую корзинку для белья и отвезет домой, а дома погладит на новенькой гладильной доске новеньким утюгом.

Зазвонил телефон.

— Бенни, — сказал Матт Яуберт, — я знаю, у тебя выходной, но ты мне нужен.

— Что случилось, босс?

— Дело парня с ассегаем; я все объясню, когда ты приедешь. Мы в Фисантекраале, там небольшая ферма. Езжай через Дурбанвилль по Веллингтон-авеню, сворачивай на 312-ю дорогу, доедешь до железнодорожного моста и поворачивай налево. Потом позвони мне, я объясню, как добраться до места.

Гриссел посмотрел на дисплей сушильной машины.

— Дай мне сорок минут, — сказал он.


Ферма оказалась конноспортивной школой.

«Школа верховой езды «Хайгроув».

Уроки для взрослых и детей. Выездка.

Он проехал мимо конюшен и только тогда увидел дом. Все строения и службы находились в различных стадиях разрушения, как и во многих подобных местах. У владельцев никогда не хватает денег на то, чтобы поддерживать все в порядке. Несколько патрульных машин, микроавтобус с эмблемой ЮАПС — Южно-Африканской полицейской службы; микроавтобус судмедэкспертов. Наверное, «скорая» только что уехала.

Яуберт стоял в окружении еще четырех детективов — из них только двое были из их отдела. Гриссел решил, что еще двое — местные, из участка Дурбанвилля. Когда он затормозил, к нему подбежали собаки, они лаяли и виляли хвостом — две маленькие и две черные овчарки. Он вышел; в ноздри ударил запах конского навоза и сена.

Яуберт поспешил к нему с протянутой рукой:

— Ну, как ты, Бенни?

— Спасибо, я трезвый.

Яуберт улыбнулся:

— Вижу. Сильно страдаешь?

— Только когда не пью.

Начальник рассмеялся:

— Бенни, я уважаю твою стойкость. Не то чтобы я в тебе сомневался…

— Значит, ты — единственный, кто не сомневается во мне.

— Пошли, сначала надо поговорить.

Он отвел его в пустую конюшню и сел на стог сена. Солнечные лучи, проникавшие сквозь дыры в ржавой металлической крыше, проецировали на полу идеально круглые пятна.

— Сядь, Бенни, разговор будет долгим.

Он сел.

— Жертву зовут Бернадетта Лоуренс. В четверг ее освободили под залог пятьдесят тысяч рандов. Она обвинялась в убийстве пятилетней дочери своей сожительницы. Они жили вместе, семейной парой. Сожительницу зовут Элизе Ботма. В прошлые выходные ребенка ударили по голове бильярдным кием. Один раз…

— Лесбиянки?

Яуберт кивнул.

— Вчера ночью на дворе вдруг залаяли собаки. Лоуренс встала посмотреть, в чем дело. Она долго не возвращалась, и Ботма вышла следом. В пятнадцати метрах от парадной двери она нашла труп. Колотая рана в сердце. Я жду отчета о вскрытии, но, возможно, тут поработал наш парень с ассегаем.

— Потому что она убила ребенка.

— И колотая рана.

— Газетчики вопят, что ассегаем орудует женщина.

— В газетах полно всякой чуши. Женщина никак не могла совершить два предыдущих убийства. Энвер Дэвидс — рецидивист, сильный, крепкого сложения. Судя по обстановке на месте преступления, у Колина Преториуса было время, чтобы защититься, но он не воспользовался удобным случаем. Лоуренс была здоровой, ростом где-то под метр восемьдесят, восемьдесят килограммов. И потом, женщины стреляют; они не наносят удары кинжалом. Во всяком случае, не поступают так со всеми жертвами. Как тебе известно, шансы за то, что женщина совершает множественные убийства, — один против ста.

— Согласен.

— Сегодня утром выяснилось, что одна овчарка хромает. Ботма считает, что убийца отшвырнул собаку ногой. Но, помимо этого, у нас совсем немного улик. Полицейские из Дурбанвилля помогут нам допросить местных жителей.

Гриссел кивнул.

— Бенни, я хочу, чтобы ты возглавил расследование.

— Я?

— По многим причинам. Во-первых, ты — самый опытный детектив в отделе. Во-вторых, я считаю тебя лучшим. В-третьих, на твоей кандидатуре настаивает комиссар. Он очень доволен твоей вчерашней работой, и он сразу сечет крупные неприятности, предвидит их. Бенни, дело громкое — настоящий цирк. Репортеры не дремлют. Убийца-мститель, он наказывает за преступления против детей, выносит смертный приговор… можешь себе представить.

— И в-четвертых, теперь, когда у меня больше нет жены и детей, у меня полно времени.

— Я выбрал тебя не поэтому. Но должен сказать: я думал, занятость тебе поможет — если ты будешь очень занят, у тебя не останется времени думать о выпивке.

— Ни одно дело не в состоянии занять меня так сильно.

— И в последнюю очередь я подумал о том, что задание тебе понравится.

— Вот уж что правда, то правда.

— Так ты согласен?

— Конечно, мать твою, я согласен! Я согласился еще в ту секунду, когда ты произнес слово «ассегай». Остальное мог бы и не говорить. Ты ведь знаешь, что на меня не действует дерьмо под названием «позитивное подкрепление».

Яуберт встал.

— Знаю. Но я должен был сказать. Ты должен знать, что тебя ценят. Да, и еще комиссар велел передать: у тебя будет столько людей, сколько потребуется. Если нам понадобится помощь, достаточно только позвонить ему. Он сделает все необходимое. А пока твой напарник — Кейтер. Он уже едет…

— Ни за что.

— Бенни, Клиффи в больнице, а больше никто не сможет…

— Матт, Кейтер — идиот! Мелкий хвастун из участка с огромным самомнением. Всезнайка хренов! А как же «столько людей, сколько потребуется» — ты ведь только что обещал?

— Для черновой работы, Бенни. Я не могу жертвовать сотрудниками нашего отдела. Ты ведь знаешь, мы все завалены работой по уши. А Кейтер — новичок. Ему надо учиться. Придется тебе стать его наставником.

— Наставником?

— Сделай из него настоящего сыщика.

— Вот в такие минуты, — сказал Гриссел, — я понимаю, почему я пью.

24

Гриссел, Кейтер и собака сидели в гостиной Элизе Ботмы. Кейтер, в свободной белой рубашке, облегающих джинсах и новеньких ярко-голубых кроссовках фирмы «Найк», задавал вопросы, как будто это он вел следствие.

— Что за порода, мэм? Похожа на метиса шпица, но разве такие собаки не лают по ночам? Я слышал, они так лают, настоящие шпицы… наверное, у вашей собачки кто-то из предков был таксой. Вы сказали, что услышали лай и потом мисс Лоуренс вышла посмотреть, в чем дело?

Элизе Ботма, хрупкая, невысокая женщина с покрасневшими от слез глазами, вздрогнула. Она не ждала вопроса в конце речи о собаках.

— Да, — тихо сказала она. Она сидела сгорбившись, не поднимая головы, сплетя пальцы обеих рук.

В комнате сильно пахло псиной и чаем ройбуш.

— Можете сказать, в какое время это было? — спросил Кейтер.

Она что-то ответила, но они не расслышали.

— Пожалуйста, говорите громче. Мы не слышим ни слова.

— Должно быть, где-то около двух ночи, — сказала Элизе Ботма, снова опуская голову, как будто ответ на вопрос стоил ей слишком много сил.

— Но вы не уверены?

Она отрицательно покачала головой.

— Нам известно, в какое время она звонила в участок? — спросил Кейтер у Гриссела.

Грисселу очень хотелось встать, вывести паршивца за дверь и спросить: какого черта? Кем он себя воображает, мать его? Но момент был неподходящий.

— В два тридцать пять, — ответил Гриссел.

— Ясно, — кивнул Кейтер. — Скажем, собаки залаяли около двух, и она встала проверить, в чем дело. Она что-нибудь прихватила с собой — ну, какое-нибудь оружие, бильярдный кий например?

Ботма вздрогнула, и Гриссел решил: еще один такой вопросик, и он выведет отсюда Кейтера за шиворот.

— Револьвер.

— Револьвер?

— Да.

— Какой системы?

— Не знаю. Это был ее револьвер.

— А где он сейчас?

— Не знаю.

— Рядом с трупом нашли револьвер?

Гриссел молча покачал головой.

— Значит, револьвер пропал?

Ботма едва заметно кивнула.

— А вы? Когда вы встали и пошли смотреть?

— Не знаю, сколько тогда было времени.

— Но почему вы все-таки вышли? Что вас заставило?

— Ее очень долго не было. Она очень долго не возвращалась.

— И вы увидели, что она лежит?

— Да.

— В том же положении, как лежала, когда приехали мы?

— Да.

— И больше ничего?

— Да.

— И тогда вы позвонили в участок?

— Нет.

— Как — нет?!

— Я позвонила в скорую. Один ноль сто одиннадцать.

— Ясно. И ждали их приезда в доме?

— Да.

— Хорошо, — сказал Кейтер. — Хорошо. Все понятно. — Он встал. — Спасибо вам большое, примите наши соболезнования и прочее.

Ботма снова едва заметно кивнула, по-прежнему не глядя им в глаза.

Гриссел встал, и Кейтер шагнул к двери. Обернувшись, он смутился, увидев, что Гриссел пересаживается на диван рядом с хозяйкой. Он не вернулся, но переминался с ноги на ногу на пороге с нетерпеливым выражением на лице.

— Вы долго были вместе? — негромко и сочувственно спросил Гриссел.

— Семь лет, — сказала Ботма и прижала платок к лицу.

— Что? — спросил с порога Кейтер.

Гриссел смерил его многозначительным взглядом и поднес палец к губам. Кейтер вернулся в гостиную и сел.

— Она была вспыльчивой.

Гриссел не спрашивал — утверждал.

Ботма кивнула.

— Она когда-нибудь причиняла вам боль?

Кивок.

— А вашей девочке?

Она снова кивнула; из глаз ее брызнули слезы.

— Почему вы не уходили от нее?

— Потому что у меня ничего не было.

Гриссел ждал.

— Что я могла поделать? Куда мне было идти? У меня не было работы. Я работала на нее. Вела бухгалтерию. Она заботилась о нас. Покупала еду, одежду. Учила Черил ездить верхом. Она почти всегда была к ней добра. Что я могла поделать?

— Вы рассердились на нее за то, что она сделала с Черил?

Ботма едва заметно дернула плечами.

— Но тем не менее не ушли от нее?

Ботма закрыла лицо руками и разрыдалась. Гриссел полез в карман и вытащил платок. Потом протянул ей. Она не сразу заметила.

— Спасибо.

— Знаю, — сказал он, — вам сейчас тяжело.

Она кивнула.

— Вы злились на нее.

— Да.

— Вы хотели сделать ей что-то плохое.

Ботма ответила не сразу. На ковре чесалась овчарка.

— Да.

— Например, заколоть ее ножом?

Тут Ботма покачала головой.

— Застрелить из револьвера?

Кивок.

— Почему не застрелили?

— Она его прятала.

Он выжидал.

— Я ее не убивала, — сказала Элизе Ботма и посмотрела на него. Он увидел, что глаза у нее зеленые. — Не убивала!

— Знаю, — кивнул Гриссел. — Для вас она была слишком сильная.


Он дождался, пока Кейтер сядет в машину, а потом подошел к окошку и негромко заговорил — ему не хотелось, чтобы их услышали коллеги из Дурбанвилля.

— Я хочу, чтобы ты, придурок, кое-что усвоил с самого начала, — сказал он, и Кейтер изумленно воззрился на него. — Первое. Во время допроса ты и рта не раскроешь, пока я тебе не разрешу. Понятно?

— Господи… Что я такого сделал-то?

— Понятно или нет?

— Понятно, понятно.

— Второе. Я о тебе не просил. Тебя мне навязали. И попросили сделать из тебя настоящего сыщика. Третье. Чтобы научиться, ты должен слушать. Понимаешь?

— Да ведь я и так сыщик, мать твою!

— Кто — ты сыщик?! Ну, скажи, сыщик хренов, с чего начинать расследование убийства? Куда ты пойдешь в первую очередь?

— О'кей… — нехотя начал Кейтер.

— Что «о'кей», Джа-айми?

— О'кей, дошло.

— Что до тебя дошло?

— Что ты сказал.

— Так повтори, Джа-айми!

— Почему ты все время так меня называешь — Джаайми? В первую очередь надо осмотреть место, где нашли труп.

— А ты осматривал?

Кейтер ничего не ответил, просто схватился за руль в положении «без десяти два».

— Никакой ты не сыщик, понял? Два года в участке на Столовой горе ни о чем не говорят. У нас, Джа-айми, уличные грабежи и кражи магнитол из машин не в счет. Поэтому заткни свой ротик, слушай и учись. А не хочешь — поезжай к Матту Яуберту и скажи, что не можешь со мной работать.

— О'кей, — сказал Кейтер.

— Что «о'кей»?

— О'кей, буду молчать.

— И учиться.

— И учиться.

— Тогда выходи, потому что мы еще не закончили.

Гриссел шагнул назад, предоставляя напарнику возможность открыть дверцу. Кейтер вылез и, скрестив руки на груди, прислонился к машине.

— Уверены ли мы в том, что она ее не убивала? — спросил Гриссел.

Кейтер пожал плечами. Увидев, что отвечать не опасно, он осторожно ответил:

— Нет.

— Ты слышал, что я говорил ей там, в доме?

— Да.

— Думаешь, она могла убить свою сожительницу?

— Нет.

— Но хотела?

— Да.

— А теперь пораскинь мозгами, Джа-айми. Поставь себя на ее место.

— Чего?

— Представь, что думала бы она, — сказал Гриссел, подавляя острое желание закатить глаза к небу.

Кейтер поднял руки и прижал пальцы к вискам.

Гриссел ждал.

— О'кей, — сказал Кейтер.

Гриссел ждал.

— О'кей, она слишком мелкая, чтобы заколоть Лоуренс. — Он посмотрел на Гриссела, ища одобрения. Гриссел кивнул. — И еще — она не сумела добыть револьвер.

— Верно.

Кейтер снова надавил пальцами на виски.

— Нет, больше ничего не могу придумать. — Кейтер сердито развел руками и выпрямился.

— Как бы ты чувствовал себя на ее месте? — нарочито терпеливо спросил Гриссел, сдерживаясь из последних сил. — Твой ребенок убит. А убила его твоя любовница. Что у тебя в душе? Ненависть, Джейми. Ты сидишь дома и ненавидишь. Убийцу арестовали, но тебе известно, что рано или поздно она освободится под залог. И тебе хочется забить ее до смерти за то, что она сделала. Ты постоянно прокручиваешь в голове разные сцены: как ты стреляешь в нее или закалываешь ножом. А потом слышишь по радио о человеке с копьем, который наказывает мерзавцев, обидевших детей. Или читаешь о нем в газете. Какой будет твоя реакция, Джейми? Ты будешь плакать и надеяться. Будешь ждать. Потому что ты маленький и слабый и тебе нужен супергерой. Ты думаешь: что будет, если он явится сюда со своим большим ассегаем? И тебе нравится мечтать об этом. Но неделя тянется слишком долго, Джейми. Позже ты начинаешь думать: а если он не придет? Ботма утверждает, что ее сожительница прятала револьвер. Значит, десять против одного, она его искала. Зачем, Джейми? На тот случай, если мужчина с ассегаем не придет. Какой же следующий логический шаг? Ты ищешь мужчину с ассегаем. А где ты начинаешь его искать? Где найти человека, который ненавидит Лоуренс почти так же сильно, как и ты? У Лоуренс тяжелый характер. Она вспыльчивая женщина. Где ты ищешь?

— О'кей, — в который раз повторил Кейтер, лягая кустик травы своей кроссовкой «Найк». — О'кей, дошло. Ты ищешь здесь, на ферме.

— Джейми, ты не безнадежен.

— Среди конюхов и разнорабочих?

— Верно. Кто вычищает конюшни? Кто заготавливает корма? На кого Лоуренс кричит и ругается, когда они опаздывают на работу? Кто согласится оказать небольшую услугу за пятьсот рандов?

— Дошло.

— Джейми, пойди и расспроси их. Следи за жестами, смотри в глаза. Никого не обвиняй. Просто беседуй. Спроси, не видели ли они что-нибудь. Поинтересуйся, хорошей ли хозяйкой была Лоуренс, легко ли было на нее работать. Держись сочувственно. Спроси, слышали ли они об убийце с ассегаем. Дай им возможность выговориться. Иногда они болтают охотно и пробалтываются. Слушай внимательно, Джейми. Вникай и ушами, и глазами, и головой. В начале расследования убийства надо взглянуть на дело с небольшого расстояния — оттуда лучше видно. Потом сделать шаг вперед и оглядеться снова. Еще шаг. Не вламывайся. Крадись.

— Дошло.

— Я еду в отдел. Нам нужны папки с другими делами; я попрошу следователей, которые ведут те дела, рассказать все о Дэвидсе и Преториусе. Позвони, когда закончишь, и приезжай.

— О'кей, Бенни, — с благодарностью произнес Кейтер.

— О'кей, — повторил Гриссел, поворачиваясь к машине и думая: «Я и сам начал говорить как он!»

25

Он еще совещался с двумя следователями, ведшими предыдущие дела, когда позвонил Клуте, пресс-секретарь полицейского управления, и сообщил, что репортеры пронюхали о новом убийстве Артемиды.

— Кого?

— Ну, того убийцы с ассегаем.

— А почему Артемида?

— Бенни, эту ерунду придумал «Аргус». Какая-то греческая богиня, которая якобы колола всех копьем или что-то вроде того. Так это правда?

— Про греческую богиню?

— Нет, приятель, что последняя жертва — Лоуренс, которая до смерти забила маленькую девочку.

Средства массовой информации. Мать твою!

— Пока я могу сообщить лишь то, что сегодня утром Лоуренс найдена мертвой у своего дома. Ведется следствие.

— Они захотят подробности.

— Пока у меня все.

— Позвонишь, если выяснится еще что-то?

— Позвоню, — солгал Гриссел.

Он определенно не собирался делиться сведениями с прессой.

Перед тем как Гриссел уехал в морг, позвонил Фейсал и спросил, можно ли привозить мягкую мебель. Пришлось ехать домой, открывать квартиру, а потом мчаться на Солт-Ривер, где его уже ждал Пейджел.

Войдя, Гриссел услышал музыку и ухмыльнулся. Вот так можно точно сказать, что профессор Фил Пейджел, главный патологоанатом, за работой. Потому что Пейджел слушал только Бетховена и включал свою дорогущую стереосистему за десять тысяч рандов на полную громкость.

— А, Никита! — Пейджел неподдельно обрадовался, увидев на пороге Гриссела. Он сидел за компьютером, ему пришлось встать и прикрутить звук. — Как ты, дружище?

Пейджел уже двадцать лет называл его Никитой. Когда они с Грисселом только познакомились, Пейджел заметил:

— По-моему, именно так выглядел молодой Хрущев.

Тогда Гриссел понятия не имел, кто такой Хрущев.

Он всегда очень уважал высокообразованных и культурных людей — ведь сам он окончил только среднюю школу и полицейский колледж. Однажды он заявил Пейджелу:

— Эх, профессор, хотелось бы мне стать таким же умным, как вы!

Но Пейджел посмотрел на него и ответил:

— По-моему, Никита, из нас двоих умнее ты — к тому же ты гораздо сообразительнее.

Ему это понравилось. Как нравилось и то, что Пейджел, который так часто становился героем светской хроники, состоял в обществе любителей оперы, обществах «Спасем симфонический оркестр» и «Анти-СПИД», относился к нему как к равному. Так было всегда. Пейджел как будто не старился — высокий, худощавый, невероятно красивый. Некоторые уверяли, что он похож на кинозвезду из какого-то телесериала, но Гриссел не смотрел сериалов.

— Спасибо, профессор, хорошо. А вы?

— Отлично, друг мой. Только что закончил с несчастной мисс Лоуренс.

— Профессор, мне дали все материалы по Дэвидсу и Преториусу. Буши и остальные сказали: вы думаете, что в данном случае убийца тоже действовал ассегаем.

— Я не думаю. Я в этом абсолютно уверен. А ты изменился, Никита! Что с тобой? Постригся? Ну-ка, покажись.

Пройдя по коридорчику, он раскрыл распашные двери в лабораторию, ударив по ним ладонями.

Давненько мы не видели ассегая — больше его не выбирают орудием убийства. Двадцать лет назад ассегаем орудовали чаще.

В комнате пахло смертью, формалином и дешевым освежителем воздуха; старенький кондиционер скрипел из последних сил. Пейджел расстегнул черный мешок, в котором находился труп Лоуренс. Между двумя маленькими грудями виднелась небольшая ранка.

— Вот чего не было у Дэвидса, — сказал Пейджел, натягивая резиновые перчатки, — так это выходного отверстия. Входное было широким, около шести сантиметров, а сзади ничего. Я пришел к выводу, что у орудия убийства было широкое лезвие. Второй вариант — убийца нанес два удара одним более узким клинком; впрочем, последнее маловероятно. Но тогда ассегай еще не приходил мне в голову. У Преториуса имелось выходное отверстие, шириной два сантиметра семь миллиметров, а входное — шесть и два. Вот когда у меня в голове щелкнуло.

Он перевернул труп Лоуренс на бок.

— Взгляни, Никита. Выходное отверстие точно сзади, рядом с позвоночником. Кожу пришлось срезать, мы отправили ее на анализ, поэтому сейчас не видно, но оно было еще шире — шесть и семь, шесть и семьдесят пять.

Профессор осторожно перекатил труп обратно на спину и застегнул «молнию» на мешке.

— Итак, Никита, теперь нам известно кое-что интересное. Лезвие длинное; по моим прикидкам, сантиметров шестьдесят. Нам часто приходится сталкиваться с ранами, нанесенными мясницкими ножами — знаешь, такими, которые продаются в супермаркетах, с двадцатипятисантиметровым лезвием. Но при таких ранениях входное отверстие узкое. Иногда имеется выходное отверстие, но оно никогда не бывает шире сантиметра. Здесь у нас две режущие кромки, похожие на штыковые, только шире и тоньше. Значительно шире. Кроме того, штык больше повреждает внутренние органы — он ведь для этого и создан. А в нашем случае лезвие сантиметров шестьдесят длиной, с узким кончиком, который значительно расширяется к середине — там оно чуть менее семи сантиметров. Ты следишь за ходом моей мысли, Никита?

— Да, профессор.

— Кроме классического ассегая, под данное описание ничего не подходит. Даже меч. Раны от меча, естественно, встречаются очень редко; по-моему, я за всю жизнь видел только две. У меча гораздо шире выходное отверстие, а края раны гораздо ровнее. Но отличие не только в этом. Лабораторные анализы принесли несколько сюрпризов. Микроскопические частицы пепла, животных жиров и компоненты, которые мы сначала не идентифицировали, но тем не менее подвергли экспертизе. Оказалось, это «Кобра». Ну, знаешь, лак, которым натирают полы. Животный жир — бычий. Такого на мечах не найдешь. Я начал думать, Никита, искать, потому что у нас давненько не было ассегая и многое забывается. Пошли ко мне в кабинет, там все мои записи. В тебе определенно что-то изменилось. Не говори, я сам догадаюсь…

Пейджел пошел вперед, к себе в кабинет.

Гриссел оглядел свою одежду. Все как обычно, он не видел ничего странного.

— Садись, друг мой, дай я все расскажу по порядку. — Пейджел снял с полки черную пружинную папку и стал листать ее. — Пепел. Им мастера полируют лезвия. Насколько мне известно, есть специалисты, которые делают только ассегаи. Древний метод; в прежние времена так полировали капское серебро; иногда отдельные кусочки еще попадаются в антикварных магазинах — качество изумительное. Следовательно, приходим к выводу, что ассегай изготовлен традиционным способом. Но к этому мы еще вернемся. То же самое касается и бычьего жира, и лака «Кобра». Им натирают не лезвие, а древко. Зулусы часто полируют дерево лаком, чтобы оно стало гладким и блестящим. Так дерево лучше сохраняется и не деформируется.

Отлично, скажешь ты, но как лак «Кобра» поможет нам поймать убийцу? Никита, у меня есть друзья среди антикваров. Я позвонил нескольким знакомым. Они говорят, на рынке сегодня представлены три типа ассегаев. На те, которые продают на блошином рынке на Гринмаркет-сквер, не стоит обращать внимание. Они поступают с севера, а некоторые привозят даже из Малави и Замбии — низкое качество, короткие, узкие лезвия, металлические древки и много резьбы в стиле африканского барокко. В общем, копии ритуальных ассегаев различных африканских племен. Их делают для туристов.

Ассегай второго типа — так называемые старинные или исторические копья — либо короткое колющее орудие, либо длинное метательное копье. У тех и других лезвие подходит к нашим ранам, но есть одна существенная разница: лезвие ассегая «под старину» черное-пречерное от бычьей, овечьей или козлиной крови, поскольку зулусы такими ассегаями закалывали скот. И частицы пепла в таком случае обнаружились бы под микроскопом в гораздо большем количестве. Представляешь, Никита, старые ассегаи продают по пять-шесть тысяч за штуку! Вплоть до десяти тысяч, если можно доказать старинный возраст.

Но ни в одной ране частиц крови животных нет, что означает: твой ассегай либо старинный, но отлично вычищенный, либо относится к третьему типу: точно такой формы и способа производства, как и старинные, но изготовлен недавно. За последнее говорит и ржавчина. Я попросил поискать в ране следы окисления, но их практически не было. Ни ржавчины, ни признаков древности. Твой ассегай изготовили в последние три-четыре года, скорее всего — года полтора назад.

Да, и вот еще что: подозреваю, что после убийства ассегай не слишком тщательно чистили. Мы обнаружили в ране Лоуренс следы крови и частицы ДНК первых двух жертв. Это значит, их убили одним и тем же оружием и, вероятнее всего, их убил один и тот же человек.

Гриссел кивнул. Значит, версия о том, что Ботма причастна к убийству Лоуренс, отпадает.

— Дело в том, Никита, — продолжал Пейджел, — что в наши дни осталось немного мастеров, которые изготавливают ассегаи. Спрос на них мал. Ремесло выживает в сельских районах Восточной Капской провинции, где еще живы древние традиции и где до сих пор режут скот по-старому. Там до сих пор натирают древки бычьим салом и покупают лак «Кобра» для полировки дерева. Судя по входному отверстию, это короткий ассегай, изготовленный мастером откуда-нибудь с равнин Макатини в прошлом году. Естественно, возникает вопрос, как ассегай попал в наши края, как он оказался в руках у мужчины, который нашел в себе смелость наказать мерзавцев, поднявших руку на детей. Довольно странный выбор оружия.

— Профессор, вы сказали «у мужчины»?

— Я так считаю. Все дело в глубине раны. Вонзить ассегай в грудную кость не так тяжело, но пронзить все тело, сломав при этом ребро, и нанести удар такой силы, что лезвие выходит с обратной стороны… На такое требуется недюжинная сила, Никита. Или ярость, адреналин. Но, если убийца женщина, она должна быть настоящей амазонкой.

— Профессор, он действовал очень грамотно. Все происходит тихо. Ассегай бьет без промаха. И потом, его невозможно отследить, как огнестрельное оружие.

— Но даже ассегай — вещь немаленькая, Никита. Метра полтора, а может, и длиннее.

Гриссел кивнул.

— Возникает вопрос: почему именно ассегай? Почему не большой охотничий нож или штык? Если хочешь заколоть врага, есть масса способов…

— Разве что ты хочешь, чтобы о твоем преступлении заговорили.

— Я тоже об этом думаю, но зачем ему огласка? Что он собирается этим сказать? Что он зулус и любит детей?

— А может, он хочет, чтобы полиция решила, будто он зулус, а на самом деле он бур из Бракенфелла.

— В общем, он добивается того, чтобы его поступки получили большую огласку.

— Ты не можешь отрицать, Никита, побуждения у него здравые. Когда я только услышал о нем, то подумал: ну и пусть себе действует в том же духе.

— Нет, я не могу с вами согласиться.

— Перестань. Ведь не станешь же ты отрицать, что он оказывает нам большую услугу.

— Услугу, профессор? В чем?

— Как я ни верю в систему правосудия, даже я вижу ее несовершенство, Никита. А он заполняет одну интересную брешь. Или несколько брешей. Тебе не кажется, что теперь какому-нибудь негодяю придется дважды подумать, прежде чем он поднимет руку на ребенка?

— Профессор, те, кто измывается над детьми, — худшие подонки общества. И всякий раз, как я арестовывал такого, у меня руки чесались распороть мерзавцу брюхо тупым ножом. Но не в этом дело. Дело в том, что… где провести черту? Ты убиваешь всех, кого нельзя исправить? А как же психопаты? Наркоманы, которые крадут мобильные телефоны? Владелец круглосуточного магазина, который хватается за свой «магнум» 44-го калибра, потому что какой-то клептоман крадет с витрины банку сардин? Он тоже оказывает нам услугу? Черт побери, профессор, ведь даже психиатры не сходятся во мнениях, кто из преступников вменяемый, а кто нет; в суде у каждого из них своя точка зрения. А теперь мы приветствуем самосуд? Что будет, если каждый, кто чем-то недоволен, возьмется за ассегай? Да и весь шум насчет смертного приговора… Вдруг все захотели его вернуть. Только между нами: я не против смертного приговора по определению. Я арестовывал сволочей, которые вполне заслуживали смерти. Но с одним я не могу спорить: смертный приговор никогда не являлся для преступников преградой. Раньше, когда их вешали или сажали на электрический стул, они убивали не меньше. Поэтому я не вижу в действиях нашего мстителя никакого достоинства.

— Мощный довод.

— Слушайте, если мы допустим суд Линча, в стране наступит хаос. Самосуд — первый шаг к хаосу.

— Бенни, да ты трезвый!

— Что?

— Понял, что в тебе изменилось. Ты трезвый! Долго держишься?

— Несколько дней, профессор.

— Господи помилуй, Никита, я как будто услышал голос из прошлого.

26

Как только он добрался до машины, позвонил Джейми Кейтер — отрапортовал, что закончил опрос свидетелей. Без всякой задней мысли Гриссел сказал:

— Встретимся в баре «У пожарного».

Он ехал по Альберт-стрит по направлению к центру города и размышлял об ассегаях, убийствах и заслугах неизвестного мстителя.

«Мощный довод», — сказал профессор, но откуда он взялся? В разговоре с Пейджелом Гриссел неожиданно высказал давно тревожившие его мысли. Впервые высказал их вслух, сам того не желая. И какая-то часть его мозга изумленно прислушивалась к собственным доводам и удивлялась: «Ну надо же!»

С каких пор Бенни Гриссел стал великим философом криминалистом?

С тех пор, как бросил пить. Вот с каких.

Как будто кто-то навел его глаза на резкость, и он более отчетливо увидел прошедшие пять-шесть лет. Возможно ли, что он так долго вообще ни о чем не думал? Ничего не анализировал? Неужели он выполнял свою работу механически, по привычке, следуя правилам и букве закона? Место преступления, материалы уголовного дела, наружное наблюдение, сбор информации, передача в суд, свидетельские показания — все, готово. Спиртное затуманивало мир золотой дымкой; оно было буфером, отгораживающим его от мыслей.

Сейчас он стал другим; сейчас он мыслит и действует совсем не так, как в начале службы. В начале он оперировал категориями «мы» и «они». Он твердо знал: есть два враждующих лагеря, две группы людей. Они находятся по разные стороны закона. Он был совершенно уверен в том, что между двумя этими группами проведена разделительная черта. Они разные. Они другие. Словно два разных вида, которые не скрещиваются. Возможно, причина в генетике или психологии, но именно так, по его мнению, обстояло дело; некоторые люди — преступники, а некоторые — нет, и его задача — очистить общество от первой группы. Задача не невозможная, только трудная. И он действовал преимущественно напролом. Найти, арестовать, изолировать.

Сейчас, стряхнув с себя алкогольный дурман, он четко понял, что больше в это не верит.

Теперь инспектор Бенни Гриссел знал, что в каждом человеке заложены задатки как хорошие, так и дурные. Преступные наклонности дремлют до поры до времени, как погруженный в спячку змей, спрятанный в подсознании. В приступе алчности, ревности, ненависти, страха, желания отомстить змей просыпается и наносит удар. Если с вами такого никогда не случалось, считайте, что вам повезло. Вам повезло, если на вашем жизненном пути не встретилась настоящая беда и самое серьезное преступление, какое вы совершили за всю жизнь, — кража скрепок с работы.

Вот почему он сказал Пейджелу, что необходимо сообща выработать некие критерии. Должна быть система. Порядок, a не хаос. Нельзя доверить отдельной личности право вершить правосудие и применять его. Никто не чист, никто не объективен, никто не подвержен заразе.

Альберт-стрит перешла в Нью-Маркет, потом — в Странд. Интересно, подумал Гриссел, когда он начал вот так думать. Когда он миновал некий поворотный пункт? Может, это произошло в процессе расставания с иллюзиями? Он видел, как некоторые его сослуживцы поддавались соблазну; ему приходилось заковывать в наручники людей, считавшихся столпами общества… А может, все дело в его собственном падении? В осознании собственной слабости. В тот раз, когда он впервые понял, что пьян на работе, но решил, что это ничего, сойдет… А потом он поднял руку на Анну…

Не важно.

Как схватить мстителя? Вот что имеет значение.

У убийцы всегда имеется мотив. Какой мотив у мужчины с ассегаем? Почему он убивает?

Да есть ли у него хотя бы самый простой мотив? А может, к нему нужно подходить как к любому серийному убийце — мотив скрыт где-то, замкнут в поврежденных мозговых извилинах? Тогда дело совсем плохо; тогда до сути никак не добраться, тогда нет ниточки, за которую можно ухватиться и тянуть, пока не вытянешь побольше и не начнешь разматывать клубок.

Когда имеешь дело с серийным убийцей, главное — терпение. Нужно тщательно изучить биографию каждой жертвы, внимательнейшим образом осмотреть каждое место преступления. Составить профиль предполагаемого убийцы, собирать самые мельчайшие улики и терпеливо складывать кусочки мозаики, ожидая, пока сложится цельная картина. И надеяться, что картинка сложится и что она будет отражать реальность. И ждать, пока преступник совершит ошибку. Ждать, пока его самомнение не взлетит до небес, он потеряет осторожность и наследит: оставит отпечаток протектора, частицу семени, не сотрет отпечаток пальца. А может, тебе просто повезет и ты случайно подслушаешь болтовню двух медсестричек о любителе клеить дамочек в супермаркете. Ты поставишь на кон все, и в первую же пятницу, когда ты закинешь наживку, на нее клюнет крупная рыба.

В прежние времена много говорили о том, что Бенни везет. Коллеги качали головой: «Господи, Бенни, дружище, ну и везунчик же ты, мать твою!» — и ему это надоело. Ему никогда не «везло» в общепринятом смысле слова — просто у него было чутье. И хватало смелости следовать своему чутью. В те дни ему позволяли так поступать.

— Действуй, Бенни! — говорил, бывало, его первый босс, начальник отдела убийств и ограблений полковник Вилли Тил. — Главное — результат, остальное не считается.

Тощий как скелет, Вилли Тил, о котором покойный толстый сержант О'Трейди говорил: «Анорексия милостью Божией». В те дни Уголовно-процессуальный кодекс считался лишь приблизительным руководством к действию, и им пользовались как кому удобно. Сейчас О'Трейди в могиле, у Вилли Тила рак легких и полицейская пенсия, а если ты не зачитаешь подонку его права перед арестом, судья отпускает его.

Но тогда их методы были частью системы, система создавала порядок, и это было хорошо; если бы только он мог навести порядок и в своей жизни! Вроде бы все должно быть просто, ведь руководство к действию алкоголика — «Двенадцать шагов».

Черт! Почему он не может слепо следовать им? Почему не может слушаться не думая? Почему у него сосет под ложечкой, почему его охватывает отчаяние, когда он читает «Шаг второй», в котором говорится: «Ты должен верить, что Сила более могущественная, чем ты сам, исцелит тебя от алкогольного безумия?»

Он повернул направо, на Бейтенграхт, припарковался. В сумерках ярко светила неоновая вывеска: «У пожарного». Зюйд-ост дул в лицо, словно пытаясь отогнать его, но он уже вошел в дверь, и вот знакомая картина, знакомые ощущения — приятное тепло, запах сигаретного дыма и пива, которое годами по капле расплескивали на ковер. Дух товарищества — широкие плечи, склоненные над кружками, по телевизору в углу показывают лучшие моменты крикетного чемпионата. Гриссел немного постоял на пороге, позволяя здешней атмосфере окутать его.

Как будто домой вернулся! Его охватило острое желание присесть к деревянной стойке, заляпанной разноцветными пятнами. Заказать бренди с кока-колой. Сделать первую глубокую затяжку, почувствовать, как мозг вибрирует от удовольствия и по телу разливается приятное тепло. Всего одну рюмочку, уговаривал мозг. И тут он сбежал — хлопнул дверью и быстро зашагал прочь. Его затрясло; он ведь прекрасно знал, что значит «всего одна рюмочка». Он торопливо подошел к машине. Надо сесть, заблокировать дверцу и уехать. Немедленно!

Зазвонил его телефон. Он схватил трубку уже дрожащей рукой:

— Гриссел.

— Бенни, это Матт.

— О господи! — почти неслышно прошептал он.

— Что?

— Ты вовремя.

— Не понял…

— Я… м-м-м… как раз ехал домой.

— Я в кабинете начальника полиции. Можешь сюда приехать? — Судя по его интонации, он намекал: «Ни о чем не спрашивай, я сейчас не могу разговаривать».

— Каледон-сквер?

— Да.

— Сейчас приеду.

Он позвонил Кейтеру и сказал, что обстоятельства изменились.

— О'кей.

— Поговорим завтра.

— О'кей, Бенни.


В кабинете начальника полиции было четверо. Гриссел знал лишь троих — самого начальника полиции провинции, начальника уголовного розыска Джона Африку и Матта Яуберта.

Четвертый протянул ему руку:

— Здравствуйте, инспектор, меня зовут Ленни Легран, я член парламента.

Гриссел пожал протянутую руку. На Легране был темно-синий костюм и ярко-красный галстук, похожий на термометр. Его пожатие было холодным и крепким.

— Мне очень неприятно, что пришлось побеспокоить вас в такой поздний час; я слышал, у вас выдался нелегкий день. Садитесь, пожалуйста; надолго мы вас не задержим. Как продвигается расследование?

— По плану, — ответил он, бросая на Яуберта умоляющий взгляд: «Выручай!»

— Инспектор Гриссел продолжает знакомиться с материалами дела, — сказал Яуберт, когда они все расселись за круглым столом.

— Естественно. Инспектор, позвольте перейти прямо к делу. Я обладаю сомнительной привилегией, поскольку являюсь председателем парламентского комитета по вопросам правосудия и политического развития. Как вы, наверное, знаете из сообщений СМИ, сейчас мы готовим новый законопроект о сексуальных преступлениях.

Гриссел понятия не имел о сообщениях СМИ, но тем не менее кивнул.

— Отлично! Так вот, одним из пунктов законопроекта предусматривается создание реестра лиц, совершивших преступления на сексуальной почве, куда войдут все, когда-либо осужденные за такие преступления, — насильники, педофилы и так далее. Мы хотим, чтобы этот реестр был доступен широкой публике. Понимаете? Тогда, например, родители, записывая ребенка в школу-интернат, будут уверены, что не отдают его в лапы педофила.

Откровенно говоря, данная часть законопроекта весьма спорна. Наши противники заявляют, что подобные списки нарушают конституционное право граждан на частную жизнь. По данному вопросу разделились мнения различных партий. На настоящем этапе дело выглядит так, будто мы пытаемся протолкнуть законопроект, но мы обладаем незначительным большинством. Уверен, вы уже начали понимать, зачем я здесь.

— Я понимаю, — сказал Гриссел.

Член парламента вынул из кармана пиджака белый лист бумаги.

— Чтобы, так сказать, проиллюстрировать свои слова, позволю себе прочесть отрывок из статьи, опубликованной в «Бургере» две недели назад. Я давал пресс-конференцию, и меня процитировали: «Если насильник знает, что его преступление не останется безнаказанным, например, его линчует мститель или его не примут на работу, то так тому и быть! Насильник теряет право на частную жизнь. Право на частную жизнь не более важно, чем право женщины или ребенка на физическую целостность», — сказал вчера председатель парламентской комиссии но вопросам правосудия и политического развития адвокат Ленни Легран». — Легран многозначительно посмотрел на Гриссела. — Мой длинный язык… В общем, получилось, я как в воду смотрел, инспектор. Я выражал свои убеждения. Я искренне считаю, что наших женщин и детей надо защитить. Когда представители оппозиции возражали мне, я называл их возражения страшилками, уверял, что такого не может быть… Вы понимаете? Я имею в виду самозваного мстителя, линчевателя… Мне казалось, что такого никогда не произойдет. Или, если и произойдет, это будет отдельный случай, полиция быстро найдет преступника и арестует его. Никогда нельзя предвидеть… того, что происходит сейчас. — Легран склонился над столом. — Журналисты ловят меня за язык. Но у меня такая работа. Я обязан идти на риск. Собственная репутация мне безразлична. Но мне небезразлична судьба законопроекта. Вот почему я прошу вас воспрепятствовать суду Линча. Тогда мы сможем защитить наших женщин и детей законодательно.

— Я понимаю, — повторил Гриссел.

— Бенни, что тебе нужно? — спросил комиссар, как будто они были старые приятели.

Гриссел ответил не сразу. Перевел взгляд с политика на начальника полиции Западной Капской провинции и только потом сказал:

— Комиссар, мне нужно то, чего у нас как раз нет. Мне нужно время.

— А кроме времени? — Судя по тону, комиссар ожидал от него не такого ответа.

— Бенни хочет сказать, что дела такого рода очень сложны. Трудность в отсутствии четкого мотива, — сказал Матт Яуберт.

— Верно, — кивнул Гриссел. — Мы не знаем, почему он их убивает.

— Что же тут непонятного? — пожал плечами Легран. — Ясно как день: он убивает преступников, чтобы защитить детей. Все очевидно.

— Мистер Легран, — вмешался Джон Африка, — мотив помогает вычислить убийцу. Если мотив мужчины с ассегаем — просто защитить детей, он — один из примерно десяти миллионов мужчин в нашей стране, которым судьба детей небезразлична. Все хотят защитить детей, но только один ради этого готов пойти на убийство. Что отличает его от остальных? Почему он избрал такой путь? Вот что нам необходимо выяснить.

— Есть и конкретные предложения, — сказал Гриссел.

Все посмотрели на него.

— Нам надо знать, был ли Энвер Дэвидс первым. Насколько нам известно, он — первый убитый в Западной Капской провинции. Но преступления против детей совершаются повсюду. Может быть, наш мститель начал где-то еще.

— И чему это поможет? — спросил Легран.

— Первое убийство, как правило, очень знаменательно. Первое убийство преступник совершает по личным мотивам. Личная месть. А потом он понимает, что ему нравится убивать, — возможно. Мы обязаны рассмотреть все возможные версии. Второе, что может нам помочь, — другие случаи убийства или нападения с применением ассегая. Ассегай — оружие уникальное. Главный патологоанатом говорит, что сейчас им почти не попадаются такие дела. Новый ассегай не купишь в супермаркете. Почему наш убийца взял на себя труд и достал ассегай? Далее, возникает вопрос, где он его раздобыл. Профессор Пейджел утверждает, что он купил его в Зулуленде. Может быть, нам помогут коллеги из Дурбана? Знают ли они, кто изготавливает и продает ассегаи? Может, они расспросят мастеров? И последнее. Нам надо составить список всех преступлений против детей, совершенных за последние полтора года. Особое внимание надо обратить на те дела, по которым подозреваемые не были арестованы.

— По-вашему, он мстит? — спросил адвокат Легран.

— Это всего лишь версия, — ответил Гриссел. — Нам нужно рассмотреть их все.

— Таких дел сотни, — сказал комиссар.

— Вот почему Бенни и сказал, что ему в первую очередь нужно время, — заметил Матт Яуберт.

— Черт! — воскликнул Легран.

— Аминь, — подытожил Джон Африка.


Зюйд-ост задувал так сильно, что им пришлось бежать к машинам согнувшись пополам.

— Бенни, ты отлично выступил! — задыхаясь, прокричал Яуберт.

— Ты тоже. — Гриссел хлопнул друга по плечу. — Знаешь, если бы ты больше пил, ты бы сейчас тоже был инспектором.

— А не старшим суперинтендентом, которому приходится иметь дело со всяким политическим дерьмом?

— Вот именно.

Яуберт расхохотался:

— Это как посмотреть!

Они дошли до своих машин.

— Я хочу заехать к Клиффи, — сказал Гриссел.

— Я тоже поеду. Там и увидимся.


Гриссел осторожно толкнул дверь палаты и увидел Клиффи в кругу семьи. Лампочка над кроватью ярко светила желтым светом. Жена Мкетсу держит мужа за руку, дети по обе стороны, не сводят глаз с раненого отца. И Клиффи — лежит, слабо улыбается и что-то рассказывает им.

Гриссел остановился на пороге; ему расхотелось заходить. Он ощутил и другое: сознание собственной утраты, зависть. Но тут Клиффи заметил его, расплылся в улыбке и пригласил:

— Входи, Бенни!


У порога его квартиры стояла стеклянная вазочка с каким-то красным цветком. Пол вазочкой — записка, лист бумаги, сложенный пополам.

Он поднял вазу, развернул записку, и в нем шевельнулась надежда. Анна?

«Добро пожаловать, сосед! Заходите выпить чаю, когда у вас будет время».

Внизу подпись:

«Чармейн. Квартира 106».

Только этого не хватало! Он оглянулся — квартира 106 находилась на противоположной стороне коридора. Там было тихо. Откуда-то доносились звуки телевизора. Он быстро отпер ключом дверь и вошел, потом тихо прикрыл дверь за собой. Поставил вазу на барную стойку. Перечел записку, смял ее и выкинул в новенькое мусорное ведро. Если завтра дети случайно найдут у него такую записку, они не обрадуются.

Теперь у него есть мягкая мебель. Гриссел отступил на шаг и окинул взглядом привезенные диван и кресла. Постарался увидеть их глазами детей. По крайней мере, теперь здесь не так голо, стало уютнее. Он сел в кресло. Неплохо. Встал, подошел к дивану, прилег; его всколыхнуло слабое приятное чувство. Вдруг навалилась усталость — захотелось закрыть глаза.

Какой длинный день! Уже седьмой с тех пор, как он бросил пить.

Семь дней. Осталось всего сто семьдесят три.

Он вспомнил о «Пожарном» и о том, как мозг подзадоривал: всего одну рюмочку! Потом подумал о жене и детях Клиффи. Самое поганое — он вовсе не уверен в том, что его семья когда-нибудь сможет стать такой же. Анна, он, Карла и Фриц. Как вернуть прошлое? Как заново наладить отношения?

Тут он вспомнил о фотографии и, повинуясь безотчетному порыву, вскочил с дивана и зашарил глазами по комнате. Потом вспомнил. Снимок оказался у него в кейсе. Он взял его и снова лег, не выключая света. Рассмотрел снимок. Бенни, Анна, Карла и Фриц.

Наконец он встал, пошел в спальню и поставил фотографию на подоконник в изголовье кровати. Потом принял душ. Телефон зазвонил, когда он намыливался. Оставляя мокрые следы, он прошлепал к кровати и нажал «Прием». Вдруг это Анна?

— Гриссел слушает.

— Бенни, это Клуте. Воскресные приложения сводят меня с ума, — без всякого предисловия заявил пресс-секретарь полицейского управления.

— Ну, пошли их к черту.

— Не могу. Я обязан сотрудничать с ними.

— Чего хотят эти стервятники?

— Хотят знать, не Артемида ли Лоуренс.

— Не она ли Артемида?!

— Ну, ты понимаешь. Не Артемида ли убил или убила Лоуренс.

— Мы не знаем, как зовут преступника.

Клуте заметно разозлился.

— Орудие преступления то же самое, Бенни?

— Да, орудие преступления то же самое.

— И характер раны такой же?

— Да.

— Можно им сказать?

— От этого ничего не изменится.

— От этого многое изменится в моей жизни, — возразил Клуте. — Тогда стервятники, как ты их обозвал, перестанут мне названивать. — Он отключился.

27

Без трех минут десять он, как чужой, позвонил в дверь собственного дома. Открыв, Анна сразу спросила:

— Бенни, ты трезвый?

— Да, — ответил он.

— Точно?

Он посмотрел жене в глаза — пусть знает, что одного «да» достаточно. Она выглядела хорошо. Сделала что-то с волосами. Они стали короче. На лице косметика, губы красные, блестящие.

Она не спешила.

— Сейчас позову детей.

Гриссел собрался было войти, но она захлопнула дверь у него перед носом. Ошеломленный, он стоял за дверью; его окатила волна унижения. Он низко опустил голову — на случай, если выйдут соседи и увидят его в таком положении. Все сразу поймут, что его выставили из дома. Их улица — как деревня.

Дверь открылась, и к нему бросилась Карла, обняла его за шею и сказала:

— Папочка! — как она делала, когда была маленькая. От ее волос пахло клубникой.

— Доченька! — Он прижал ее к себе.

На пороге он увидел Фрица с рюкзаком в руке.

— Здравствуй, папа, — с трудом выговорил мальчик.

— Привет, Фриц.

— Привези их в шесть, — сказала Анна, стоящая за сыном.

— Хорошо, — кивнул он.

Она закрыла дверь.

Для кого она так прихорашивалась? Какие у нее планы на сегодня?

Карла была слишком говорлива, слишком оживленна, а Фриц, который сидел сзади, не произнес за всю дорогу ни единого слова. В зеркало заднего вида Гриссел наблюдал, как мальчик без всякого выражения смотрит в окошко. В профиле Фрица он угадывал черты Анны. Интересно, о чем Фриц сейчас думает. Вспоминает о последней ночи, когда отец был дома и ударил мать? Ну как это поправить? А Карла все болтала о том, что скоро выпускной вечер, об интригах — кто кого пригласил. Как будто она могла обеспечить успех сегодняшнего дня в одиночку.

— Может, пообедаем в «Шпоре»? — предложил он, когда Карла ненадолго замолчала, чтобы отдышаться.

— Идет, — тут же откликнулась дочь.

— Мы ведь уже не дети, — возразил Фриц.

— Дурачок, «Шпора» — семейный ресторан! — крикнула Карла.

— «Шпора» для маленьких, — фыркнул Фриц.

— Ну, — сказал Гриссел, — тогда ты выбирай. Куда скажешь, Фриц, туда и поедем.

— Мне все равно.

Когда они добрались до его квартиры, он подумал, что она покажется детям ужасной. Маленькая, голая: папина тюрьма. Он отпер дверь и отошел в сторону, пропуская их вперед. Карла сразу же побежала вверх по лестнице. Фриц остановился на пороге и стал рассматривать гостиную.

— Круто, — сказал он.

— Правда?

— Холостяцкое гнездышко, — ответил сын. — Пап, а телевизора у тебя нет?

— Нет, я…

— У тебя просто чудесно, папа! — крикнула Карла с верхней площадки.

Потом зазвонил его мобильник; он снял его с пояса и сказал:

— Гриссел.

Он услышал голос Джейми Кейтера:

— Можно мне подъехать с рапортом к вам домой? Где вы живете?

Грисселу так или иначе пришлось бы беседовать с Кейтером, несмотря на то что не хотелось приглашать его к себе. Он сухо продиктовал адрес и отключился.

— Сегодня мне придется немного поработать, — объяснил он детям.

— Что за работа?

— Одно дело. Сейчас сюда заедет мой напарник.

— Что за дело, папа? — спросила Карла.

— Дело парня, который закалывает людей ассегаем.

— Круто, — обрадовался Фриц.

— Артемида?! Ты ведешь дело Артемиды? — взволнованно спросила Карла.

— Да, — ответил он.

Интересно, обсуждала ли она раньше его работу с друзьями. Раньше, когда он был трезвый.

Карла уселась на новый-старый диван, не обращая внимания на пятна, и заявила:

— Но ведь убийца — не парень. По телевизору говорят, это женщина. Артемида. Она мстит всем, кто обижает детей.

— Это мужчина, — сказал Гриссел, садясь в кресло напротив сына.

Фриц закинул ноги на подлокотник, вытащил из рюкзака журнал «Компьютерные игры» и принялся листать страницы.

— А ты уже знаешь, кто это, папа? — Карла казалась разочарованной.

— Нет.

— Тогда с чего ты взял, что он — мужчина?

— Крайне невероятно, чтобы это была женщина. Серийные убийцы обычно мужчины. Женщины почти никогда не пользуются…

— Шарлиз Терон была серийной убийцей, — сказала Карла.

— Кто?

— Она получила «Оскара».

— За что? За убийства?

— Папа не знает, кто такая Шарлиз Терон, — буркнул Фриц, не отрываясь от журнала.

— Нет, знает, — возразила Карла, и оба посмотрели на него, желая, чтобы он разрешил их спор.

Гриссел понял: настало время сказать им то, что он должен сказать. Утром, перед поездкой в Бракенфелл, он долго репетировал предстоящий разговор с детьми.

— Я алкоголик.

— Папа…

— Погоди, Карла. Есть вещи, которые мы с вами должны обсудить. Рано или поздно. Притворяться нет смысла.

— Мы знаем, что ты алкаш, — сказал Фриц. — Знаем.

— Заткнись! — велела брату Карла.

— Чего ради? Мы только и делали, что затыкались, а что толку? Теперь они разводятся, а папа пьет как рыба.

— Кто сказал, что мы разводимся?

— Папа, он сам не знает, что говорит…

— Мама сказала, что мы разводимся?

— Она сказала, что разрешит тебе вернуться, когда ты бросишь пить. А мы знаем, что ты не можешь бросить пить. — Лицо Фрица снова спряталось за страницами журнала, но он улавливал в голосе сына гнев. И беспомощность.

— Я уже бросил.

— Папа не пьет уже восемь дней, — сказала Карла.

Фриц неподвижно сидел, прикрывшись журналом.

— По-твоему, я не смогу бросить?

Фриц с шумом захлопнул журнал.

— Если бы ты хотел завязать, почему не сделал этого уже давно? Почему? — Казалось, мальчик вот-вот расплачется. — Почему ты вытворял все это, папа? Почему ты ударил маму? Ругал нас. Думаешь, приятно видеть своего отца таким?

— Фриц! — Но заставить сына замолчать он не мог.

— Думаешь, приятно каждый вечер, после того как ты вырубишься, раздевать тебя и укладывать тебя спать? Или утром выходить в гостиную и видеть, как ты храпишь в кресле, — от тебя разит перегаром, и ты даже не помнишь, что творил вчера? У нас не было отца. Только какой-то пьяница, который жил с нами. Ты нас не знаешь, папа. Ты вообще ничего не знаешь. Ты не знаешь, как мы прятали спиртное. Не знаешь, как вынимали деньги из твоего бумажника, чтобы ты не смог купить бренди. Не знаешь, как мы стеснялись приглашать домой друзей, потому что стыдились родного отца! Мы не могли оставаться ночевать у друзей, потому что боялись, что ты ударишь маму, если нас не будет рядом. Ты до сих пор думаешь, что нам нравится обедать в «Шпоре», папа. Ты думаешь, что Шарлиз Терон — какая-то преступница. Ты ничего не знаешь, папа, и ты пьешь.

Голос мальчика пресекся; он вскочил и, закрыв лицо руками, бросился вверх по лестнице. Отец и дочь остались в гостиной. Гриссел не мог заставить себя взглянуть дочери в глаза. Он сидел в кресле, сгорая от стыда. Он собственными руками разрушил свою жизнь. И ее уже не вернешь.

— Папа, но ведь ты бросил, бросил!

Он ничего не ответил.

— Я знаю, знаю, что ты бросил!


Рано утром в воскресенье смятение погнало Тобелу на Столовую гору. Он доехал до Кирстенбоша и поднялся на гору сзади, со стороны ущелья Скелета. Наконец он добрался до вершины и огляделся. Но легче ему не стало.

Он пытался проанализировать свои чувства, искал причины смутной тревоги и не находил их.

Дело было не только в женщине.

«О господи!» — сказала она тогда. Он вышел из зарослей, из тени и в темноте схватил за ствол пистолет, который она держала в руке, и резко крутанул. Она выпустила оружие. Собаки вокруг заливались лаем; овчарка хватала его за ноги острыми зубами. Пришлось лягнуть собаку, и Лоуренс вымолвила свое последнее слово:

— Нет!

Он занес ассегай; женщина прикрылась руками. Когда длинное лезвие пронзило ее, на нее снизошел покой. Совсем как на Колина Преториуса. Вот чего все они хотели. Но душа Тобелы восставала против того, что он делал. В душе зрел безмолвный крик: он не может воевать с женщинами!

Он до сих пор слышал тот крик, но, кроме крика, его заполняло и другое. Стало душно. Как будто на него давили стены. Как будто он находится в узком коридоре. Ему надо выбраться на простор. Надо двигаться. Идти дальше.

Он побрел по направлению к Кэмпс-Бэй. Легко перепрыгивал с утеса на утес, и наконец перед ним открылся Атлантический океан — он лежал у его ног.

Почему его гложет такая острая тоска? Ему захотелось взять мотоцикл и уехать, чтобы впереди тянулась длинная, нескончаемая дорога. Ведь он поступает правильно. Больше он не сомневался. В «Шпоре», когда он кормил уличных ребятишек, он нашел ответ, которого и не ждал. Ответ пришел к нему, как если бы его кто-то прислал. Над детьми издеваются, потому что они — самая легкая добыча.

Он снова зашагал по склону к югу. То и дело приходилось огибать холмы и перепрыгивать через расщелины. Сколько, интересно, можно вот так пройти поверху? Может, можно дойти до самого Игольного мыса, самой южной точки Южной Африки?

Он поступает правильно, но ему хочется уйти.

Он чувствует клаустрофобию.

Почему? До сих пор он не совершал ошибок. Тобела это точно знал. Но что-то не так. Ему негде развернуться. Он прикован к месту. Наверное, в нем говорит инстинкт. Инстинкт охотника. Нанести удар и исчезнуть. Вот как все было в прежние времена. Две-три недели подготовки, потом само дело, операция. Потом Тобела садился на самолет и улетал. Никогда он не наносил два удара подряд в одном и том же месте: поступать так значило напрашиваться на неприятности. Это оставляло следы, привлекало внимание. Плохая стратегия. Но сейчас уже поздно, потому что он привлек к себе внимание. Интенсивное внимание.

Вот почему ему необходимо уехать подальше. Сесть в пикап и уехать.

28

Он поставил чайник.

— Папа, давай я заварю кофе, — предложила Карла.

— Я хочу сам, — возразил он. — Только я не знаю, как вы любите его пить.

— Я — с молоком, но без сахара, а Фриц — с молоком и тремя кусочками сахара.

— Тремя?

— Эти мальчишки!

Дочь пожала плечами.

— У тебя есть мальчик?

— Вроде того.

— «Вроде того»?!

— Есть один парень…

— Порошковое молоко сойдет?

Карла кивнула.

— Его зовут Сарел; я знаю, что я ему нравлюсь. Он симпатичный. Но сейчас, когда впереди экзамены и все остальное, мне не хочется слишком уж увлекаться.

Гриссел улыбнулся. Карла очень похожа на Анну — так же рассудительна. И говорит с такими же интонациями.

— Умница, — похвалил он дочь.

— Потому что я хочу учиться и на следующий год, папа.

— Это хорошо.

— Изучать психологию.

— Чтобы лучше разбираться в мозгах своего отца?

— Может быть, если я буду хорошо учиться, мне дадут стипендию, вот почему я пока не хочу влюбляться. Но мама говорит, она отложила достаточно денег нам на учебу.

Он ничего об этом не знал. Налил в кружки воду, насыпал сухое молоко, Фрицу положил сахар.

— Я отнесу ему кофе.

— Не беспокойся за него, папа. Он самый обычный тинейджер.

— Он борется с алкоголизмом отца, — сказал Гриссел, взбираясь по лестнице на второй ярус.

Фриц лежал на кровати Гриссела с фотографией в руках — фотографией, на которой они еще были вместе, были семьей.

— Три кусочка сахара, — сказал Бенни.

Фриц ничего не ответил. Гриссел сел в изножье кровати.

— Извини, — сказал он.

Фриц поставил фотографию на подоконник.

— Не за что. — Он сел и взял кофе.

— Извини за все, что я тебе сделал. А также твоей матери и Карле.

Фриц смотрел на пар, поднимавшийся из кружки.

— Папа, зачем? Зачем ты пьешь?

— Фриц, сейчас я как раз пытаюсь победить самого себя.

— Говорят, у некоторых бывает генетическая предрасположенность к алкоголизму, — заявил сын и осторожно отпил глоток, проверяя, не горячий ли кофе.


На Джейми Кейтере была спортивная рубашка и узкие брюки хаки. Короткие рукава рубашки были узковаты и подчеркивали выпирающие мускулы. Он сидел на барном табурете за стойкой, пил кофе с двумя кусками сахара и молоком и, говоря, периодически косился на Карлу. Это раздражало Гриссела.

— И я пошел к ним в домик, типичная негритянская лачуга, темнота, мрак, только большой телевизор орет и передача — какая-то викторина для ниггеров с призами… Я постучал, но мне не ответил. Я открыл дверь — сидят и пьют, голубчики! Все четверо со стаканами в руках. Ваше здоровье! Но ты бы видел, как они подскочили, когда увидели меня. Так и рассыпались в любезностях: мистер, мистер… В лачуге грязно и пусто. Типичные ниггеры: ничего нет, кроме громадного телевизора в углу. Жильцов там четверо, двое старых и двое молодых. Не представляю, как можно жить в таком свинарнике! И они не хотели говорить; просто сидели и глазели на меня. А когда заговорили, то солгали. Девушка работает в доме, и вот что она твердила: «Мисс Лоуренс была хорошая хозяйка, она хорошо относилась ко всем нам». Они врут, Бенни, уверяю тебя! — Он многозначительно глянул на Карлу, которая лежала на диване.

— Ты спрашивал их о ее вспыльчивости, о приступах ярости?

— Да, но они сказали, что никаких приступов не было, что она была хорошей хозяйкой, но при этом они все время косились на телевизор и на коробку с вином. Если хочешь знать мое мнение, такой пьяни доверять нельзя. — Кейтер снова посмотрел на Карлу.

— И они ничего не видели? — Гриссел заранее знал ответ.

— Ничего не видели, ничего не слышали.

— Патологоанатом сказал, орудие то же самое. Тот же самый ассегай, которым убиты двое предыдущих.

— О'кей, — сказал Кейтер.

— Ты спрашивал их об Элизе Ботме? Что она за человек?

— Нет, не спрашивал. Зачем? Мы уже и так знаем.

Гриссел заскрипел зубами, но промолчал. Не хотелось выговаривать Кейтеру в присутствии детей.

— Чем занимаешься? — спросил Кейтер у Карлы.

— Готовлюсь к выпускному вечеру.

— О'кей, — сказал он, — дошло.

— Что дошло? — спросила Карла.

— Если я дам тебе ранд, позвонишь мне, когда закончишь школу?

— И не мечтай, — отрезала она. — Кстати, что с тобой не так?

— Что значит «не так»?

— Только расисты называют чернокожих ниггерами.

— На моей голове ни одного расистского волоска!

— Ага, так я тебе и поверила!

Гриссел погрузился в собственные мысли и не обратил внимания на их пикировку.

— Джейми, окажи мне одну любезность.

— О'кей, Бенни.

— Найди материалы дела по Черил Ботме, ее дочери. Выясни, кто им занимается.

— Я думал, ты поговорил с ними вчера…

— Я поговорил только с ребятами, которые занимались убийцей с ассегаем. А сейчас я говорю о девочке, после убийства которой арестовали Лоуренс.

— Дошло.

— Очень прошу.

— Нет, я хочу сказать, я понял, о ком идет речь. Но что толку?

— Что-то мне здесь не нравится. Сам не знаю что. Вчера Ботма…

— Но ведь патологоанатом говорит, что убийца тот же самый?

— Я не говорю об убийстве Лоуренс. Я говорю об убийстве ребенка.

— Но ведь это не наше дело.

— Это наша работа.


— Он странный, — заметила Карла после того, как Кейтер наконец ушел.

— Козел, — сказал Фриц сверху, со второго яруса.

— Фриц! — возмутился Гриссел.

— Папа, я мог бы и грубее его обозвать.

— Интересно, откуда у него деньги? — задумчиво спросила Карла.

— Какие деньги?

— Папа, разве ты не заметил, как он одет? Дорогущая рубашка, брюки «Дэниэл Хехтер», «Найк»…

— Кто такой Дэниэл Хехтер?

— Он муж Шарлиз Терон, папа! — закричал сверху Фриц. — Но он не убийца!

Тут Карла впервые рассмеялась, и Гриссел рассмеялся вместе с ней.


В «Океанской корзинке» на Клоф-стрит, в ожидании, пока им принесут еду, Карла расспрашивала его о деле Артемиды. Гриссел подозревал, что таким способом дочь пытается прервать неловкое молчание. И вдруг, совершенно неожиданно, посреди разговора она спросила:

— Папа, почему ты стал полицейским?

Он не сразу нашелся с ответом. Пока раздумывал, увидел, что Фриц оторвался от журнала, и понял, что обязательно должен подобрать нужные слова. Он сказал:

— Потому что я такой и есть.

Сын удивленно поднял брови. Гриссел ссутулился.

— Я просто как-то сразу понял, что я — полицейский. И не спрашивайте почему. У всех складывается о себе какое-то мнение. Я видел себя таким.

— Я себя никаким не вижу, — возразил Фриц.

— Ты еще маленький.

— Мне шестнадцать лет.

— Все придет.

— Я не полицейский. И потом, я не хочу пить. Полицейские пьют.

— Пьют все.

— Полицейские больше всех.

С этими словами Фриц снова уткнулся в журнал и больше не принимал участия в разговоре. До тех пор, пока они не поели и Гриссел не спросил Карлу как бы между прочим, знает ли она песню на африкаансе, где есть такие слова: «'n Bokkie wat vanaand by my kom le, sy kan maar le, ek is 'n loslappie» («Если хочешь, детка, прыгай ко мне в постель — сегодня я свободен и весел»).

Карла ткнула пальцем в брата; тот, не поднимая головы, спросил:

— Какая группа?

— Не знаю; я слышал эту песню по радио позавчера.

— Это микс или отдельная песня?

— Отдельная.

— Курт Даррен, — сказал Фриц.

Гриссел понятия не имел, кто такой Курт Даррен, но не хотел в этом признаваться. Ему не хотелось снова слышать колкости в свой адрес, как было в случае с Шарлиз Терон.

— Курту Даррену не помешает взять в свою группу хорошего бас-гитариста, — сказал Гриссел.

В лице сына что то дрогнуло. Как будто над сумрачной горой вдруг взошло солнце.

— Точно, так и есть, у него вообще проблемы со звуком. Песня-то старая, но он ее аранжировал. Тунс Йордан исполняет ее лучше. Это он сделал ремикс Loslappie, но он точно так же не разбирается в басах. Только у одного исполнителя на африкаансе хороший басист, но он эту песню не поет. А жаль!

— Кто такой?

— Антон Госен.

— Антона Госена я знаю, — с облегчением произнес Гриссел. — Это ведь он пел песню про фургон?

— Какой фургон?

— Да, как бишь она называлась? «По дорожке с ветерком»?

— Пап, твоей песне, наверное, лет сто, — изумленно проговорил Фриц. — Больше Госен такой ерунды не поет. Теперь он рокер. Его группа называется «Бушрок-банд».

— Невероятно!

— И знаешь что, папа? На бас-гитаре в «Бушрок-банд» играет тот же самый парень, который помогал Тунсу Йордану аранжировать Loslappie. Вообще хочу тебе сказать, что Тунс — достаточно средненький исполнитель. Неплохой, но не хочет играть рок. Не хочет выеживаться на сцене. Вот «Нефтяники», эти да…

— «Нефтяники»?

— Да. И…

— Неужели так называется группа?

— Пап, при всем моем уважении, сколько лет ты не просыхал? Сейчас самые известные группы, которые поют на африкаансе, называются «Нефтяники», «Кобус», «Аккедис», «Девятая батарея» и «Бескрааль», и еще «Черные карлики», и все они задают жару! Теперь на африкаансе исполняют любой рок, от хеви-метал до кантри. Но, если ты хочешь услышать басы, тебе стоит послушать живой концерт Антона. Антон — настоящий рокер; он любит басы, он от них заводится. Единственный недостаток на том концерте — публика. Представляешь, они хлопают. Аплодируют.

— Хлопающая публика?

— Ага. В другой раз Антон три раза подумает, прежде чем устроит концерт в Государственном театре! Люди слушают бешеный рок и, вместо того чтобы срываться с места и танцевать, они хлопают! Обалдеть можно. Это же не концерт выпускников консерватории, это рок, а они сидят и вежливенько так аплодируют. Хлопающая Претория!

— Сел на любимого конька, рокер! — сказала Карла, заводя глаза к небу.

Гриссел хотел было возразить, но рассмеялся. Он ничего не мог с собой поделать и понимал почему: он был совершенно согласен с сыном.

Когда он отсмеялся, Фриц вдруг сказал — скорее самому себе, чем отцу:

— Кстати, вот кем я могу себя представить.

— Кем?

— Бас-гитаристом.

— И играть в группе Карен Зойд, наверное, — поддела его сестра.

Фриц показал Карле нос:

— Только невежды считают, будто она исполняет исключительно рок! Начиталась журнала «Ты»! Зойд классно исполняет баллады. Она не рокерша. Но голос у нее обалденный. И драйв…

— И ты втрескался в нее по уши.

— Нет, — с сожалением проговорил Фриц. — Карен занята. — Он повернулся к отцу: — Значит, папа, ты тоже любишь бас?

— Немного, — улыбнулся Гриссел. — Немного.


Клуте позвонил еще раз, когда он отвозил детей домой, на Бракенфелл.

— Бенни, я думал, у тебя на журналистов зуб.

— Что?

— Вчера вечером ты обзывал их «стервятниками» и советовал «послать их к черту», а сегодня утром что я вижу? Ты предпочитаешь беседовать с ними напрямую?

— О чем ты?

— Прочти первую полосу «Раппорта», Бенни! Самую первую: «Источники, близкие к ветерану уголовного розыска инспектору Бенни Грисселу из отдела особо тяжких преступлений (ООТП), утверждают, что полиция рассматривает версию, согласно которой линчеватель непричастен к убийству Лоуренс». Лично я ничего подобного им не говорил, я точно помню!

— Я знаю, мать… — Он осекся, вспомнив, что в машине дети. — Я тоже ничего не говорил.

— Должно быть, с ними побеседовала девушка-привидение из Юниондейла.

— Говорю тебе, это не я…

Гриссел осекся. Он понял, кто связывался с репортерами. Бицепс Кейтер. Вот кто!

— Не важно. Главное, ежедневные газеты требуют продолжения, потому что теперь у всех по данному вопросу имеется свое мнение. Даже у политиков. Одни считают, будто во всем виноват АНК, партия за возвращение смертной казни уверяет, что это — глас народа, а «Санди таймс» проводит опрос общественного мнения, и семьдесят пять процентов опрошенных заявляют, что парень с ассегаем — герой.

— Господи помилуй!

— Теперь репортеры одолевают меня звонками. Вот я и подумал, раз ты выполняешь мою работу, то можешь ответить на вопросы самостоятельно.

— Я же сказал тебе, Клуте, это не я!

Клуте на секунду замолчал, а потом спросил:

— Какие новости?

— Со вчерашнего дня?

— Да.

— Никаких.

— Бенни, ты должен подбрасывать мне хотя бы какие-нибудь крохи. Пресса хочет крови.

— Только одно, Клуте, но тебе придется согласовать это с Яубертом.

Клуте ничего не ответил.

— Слышишь?

— Слышу.

— Вчера вечером мы были у комиссара. Завтра планируется создать объединенную оперативно-следственную группу. Туда войдут и люди с мест.

— Зачем?

— Этого я журналистам не скажу.

— Черт тебя подери, Бенни. Объединенная оперативно-следственная группа. Ну и что?

— Поговори с Яубертом.

— Предпочитаю беседовать с источниками, близкими к ветерану уголовного розыска инспектору Бенни Грисселу, — ответил Клуте, швыряя трубку.

— В чем дело? — спросил Фриц с заднего сиденья.

— Репортеры одолели.

Гриссел вздохнул.

— Стая гиен, — сказал Фриц.

— Стервятники, — ответил Гриссел.

— Точно, — сказал Фриц. — Как увидят обглоданный труп, так и начинают кружить.

Без трех минут шесть он высадил детей у дома.

— Погоди минутку, не уезжай! — крикнул Фриц, выскакивая из машины.

— Папа, мы замечательно провели день, — сказала Карла, обнимая его.

— Да, — согласился он.

— Пока, пап. Увидимся через неделю.

— Пока, дитя мое.

Она вылезла из машины и пошла в дом. Навстречу ей выбежал Фриц с каким-то предметом в руке. Подошел к окошку Гриссела и протянул ему.

Гриссел взял коробку с компакт-диском: «Антон, друзья и «Бушрок-банд».

— Слушай на здоровье, — сказал сын.


В гостиной было непривычно тихо. Внезапно квартира показалась ему пустой. Он сел на диван на то место, где раньше сидела Карла. Перевернул коробку; повертел ее в пальцах. Все равно ему не на чем прослушивать диск.

Ему нужно чем-то заняться. Он не может просто сидеть и слушать тишину. В голове у него слишком много мрачных мыслей.

Где сегодня была Анна? Почему она так вырядилась? Для чего?

Почему Фриц решил, что они разводятся? Может, она что-то ему говорила? Отпускала какие-то замечания? «Ваш отец все равно не бросит пить». Неужели жена и правда так считает?

Конечно, она так считает! Как иначе — с его-то биографией? А если она заранее знает, чем все кончится, кто ей мешает заполнить вакуум? Почему бы не позволить какому-нибудь молодому хлыщу-трезвеннику пригласить ее на ужин? А что еще она ему позволит? Что еще? Насколько она голодна? Анна, которая всегда говорила: «Я люблю, когда ты меня ласкаешь»… Кто ласкает ее сейчас? Только не ветеран уголовного розыска инспектор Бенни Гриссел!

Он встал с дивана; руки беспокойно шевелились, словно что-то ища.

Что за день! Дети. У него чудесные дети, но он их почти не знает. Сын, который, оказывается, унаследовал его любовь к бас-гитаре и который бросает отцу горькие упреки. Карла, которая так отчаянно притворялась, будто все нормально, все получится. Как будто она могла бы исцелить его силой своей воли — достаточно только поверить…

«У нас не было отца. Только какой-то пьяница, который жил с нами».

Черт! Ну и натворил он бед… И ведь сам во всем виноват! Только сейчас он в полной мере представил себе размеры бедствия, увидел множественные осложнения. Совесть грызла его. Подняв голову, он вдруг понял, что ищет бутылку — пальцы совершают непроизвольные привычные движения — как будто отвинчивают невидимый колпачок, наливают из бутылки жидкость в стакан. Его душе нужно лекарство от этой боли. Всего одна рюмка, и ему полегчает, боль перестанет быть такой невыносимой. Гриссел тряхнул головой. Он слабак! Ведь он только что понял, что именно это дерьмо испоганило ему жизнь, именно выпивка душит его, — и тем не менее ему хочется выпить. Он совершенно отчетливо понял: если бы у него в квартире была бутылка, он бы ее открыл. Он уже мысленно прикидывал возможности — куда можно поехать, чтобы купить выпить, какие магазины открыты вечером в воскресенье.

Он издал хриплый гортанный клекот и что есть силы лягнул подержанное кресло. Что в нем неправильного — из-за чего он превратился в абсолютное дерьмо? Что?!

Дрожащими руками он нащупал мобильный телефон. Набрал номер и, услышав голос Баркхейзена, произнес только:

— Господи, док… Господи!

29

На следующее утро в половине седьмого он снова пошел гулять пешком. Он испытал смутно знакомое, но еще не осознанное чувство. Сначала он посмотрел на Столовую гору. И на море. Прислушался к пению птиц и подумал: вот и еще один день он выжил без спиртного. Даже если вчерашний день висел на волоске.

— Так что же такое со мной, док? — спросил он вчера Баркхейзена в отчаянии. Потому что ему нужно было знать причину. Корень зла.

Старик что-то толковал о химическом составе, генах и обстоятельствах. Долго разъяснял что-то в простых, доступных выражениях. Пытался его успокоить. Подавленность и грызущая тревога медленно отступали. В конце разговора доктор сказал: не важно, откуда все пошло. Важно то, как он продолжает жить начиная с сегодняшнего дня, и это правда. Но когда Гриссел лежал в постели, придавленный громадной усталостью, он все еще искал причины, потому что не умел бороться с тем, чего не понимал.

Ему хотелось вернуться к первоисточнику, хотелось вспомнить, как обстояли дела, когда он начал пить. Но так и не вспомнил — забылся сном.

Он проснулся в пять утра, свежий, отдохнувший; его занимало дело с ассегаем. В голове роились мысли и планы. Энергия вытолкнула его из постели; он в одних шортах и футболке побежал в парк и снова ощутил недавно испытанное удовольствие. Утро и прекрасный вид принадлежали только ему.

— Меня зовут Бенни Гриссел; я алкоголик, и сейчас я проживаю девятый день без спиртного, — громко произнес он, адресуясь ко всему утру в целом. Но душевный подъем не был связан с чувством победы над алкоголем. Только однажды по пути на работу он понял, что это такое. Гриссел потряс головой, потому что это было похоже на голос из прошлого, на забытого друга. Сегодня он возобновил гонку. Скоро начнутся поиски. Он ощутил первое покалывание адреналина, последнее затишье перед бурей. Больше всего его удивило то, как он, оказывается, скучал — по себе прежнему.


На утренней летучке Матт Яуберт сообщил подчиненным, что дело об убийствах ассегаем поведет Гриссел. Послышались жидкие аплодисменты; он услышал, как кто-то из шутников сказал:

— Значит, мы вовсе не хотим поймать убийцу.

Яуберт поднял руку:

— Его напарники — Буши Безёйденхаут, Вон Купидон и Джейми Кейтер.

Фантастика, подумал Гриссел. Сейчас у него в команде разгильдяй, хвастун и тупица. Куда, черт подери, девались все крепкие парни? Он непроизвольно принялся подсчитывать. Только он да Матт Яуберт и остались с прежних дней. Но Яуберт хотя бы начальник, старший суперинтендент. Остальные — новички. К тому же они молоды. Он сам — единственный инспектор, перешагнувший сорокалетний рубеж.

— Сегодня утром комиссар подключил к нам четверых сотрудников из отдела домашнего насилия и десять констеблей с Полуострова, которые должны помочь с розыском, — сказал Яуберт. В зале послышался свист. Политическое давление, должно быть, огромное — ведь привлекли массу народу. — Группа собирается в старом лекционном зале в корпусе Б. Некоторые из вас хранят там всякий хлам — пожалуйста, приберите там сразу после собрания. И пожалуйста, оказывайте Бенни и его команде всяческую поддержку. Что скажешь, Бенни?

Гриссел встал.

— Пьян, но стоит на ногах, — прокомментировал кто-то вполголоса.

Он услышал приглушенные смешки. В зале воцарилась атмосфера ожидания, как будто все заранее знали, что он выставит себя идиотом.

Да пошли они все, подумал Гриссел. Он ловил убийц, когда они еще под стол пешком ходили или соображали, как списать контрольную по математике так, чтобы учитель их не поймал.

Сначала он выждал, пока в зале воцарится полная тишина. Потом заговорил:

— Как вы думаете, почему мы обсуждаем дела на утренней летучке? Потому что тридцать голов лучше, чем одна. Я хочу поделиться с вами своими соображениями, как взяться за дело. У вас появится возможность не оставить от моих доводов камня на камне. И внести свои предложения, получше. Буду рад любым свежим мыслям.

Он понял, что привлек к себе их внимание. Интересно, подумал он мимоходом, возможно, они просто ошеломлены тем, что он сумел выговорить подряд пять связных предложений.

— Плохо то, что прослеживается определенное сходство между действиями нашего мстителя с ассегаем и обыкновенными серийными убийствами. По-моему, наш мститель не был знаком со своими жертвами лично. Выбор жертв относительно непредсказуем. Мотив достаточно нетрадиционен и, хотя здесь можно выдвигать различные предположения, до сих пор остается для нас неясным до конца. Не знаю, помнит ли кто-нибудь из вас серию убийств с красной лентой шесть лет назад: тогда за три года были убиты одиннадцать проституток. Почти все они были из Си-Пойнта, орудием убийства служил нож; у всех трупов были отрезаны груди и гениталии, а на шее у них была повязана красная лента. Тогда мы столкнулись с аналогичной проблемой. Подбор жертв был ограничен достаточно специфической категорией, на поведение убийцы оказывали сильное влияние сексуальные мотивы, и, следовательно, он был достаточно предсказуемым, а орудие убийства во всех случаях было одним и тем же. Мы смогли нарисовать профиль преступника, но он оказался недостаточно подробным для того, чтобы по нему найти маньяка.

Что нам известно сейчас? Убийца испытывает ненависть к людям, которые растлевают или убивают детей.

Вот наша категория жертв. Он выбирает их, невзирая ни на цвет кожи, ни на пол. Отсюда можно более или менее вычислить мотив. А орудие убийцы — ассегай, которым он наносит всего одну колотую рану. Психологи скажут, что это признак высокоорганизованного сознания, человека, который верит в свое предназначение. Но давайте сосредоточимся на различиях между типичным серийным убийцей и нашим мстителем с ассегаем. Он не уродует жертв. В его преступлениях нет сексуального подтекста. Наносит лишь одну рану. Один сильнейший удар… Сила удара свидетельствует о гневе, но откуда этот гнев происходит? Единственный разумный вывод, который напрашивается, — в данном случае мы имеем дело с местью. Возможно, в детстве он сам подвергался насилию. По-моему, такая вероятность вполне высока. Все сходится. Если мотив убийцы — действительно месть, нам не повезло. Как выследить такого подозреваемого? Однако есть и другая версия. Возможно, в результате какого-то преступления он потерял ребенка. Возможно, он не добился справедливости официальным путем. Нам надо будет найти родственников ребенка, изнасилованного и убитого Энвером Дэвидсом. Возможно, у ребенка есть отец, который жаждет мести… Необходимо уделить пристальное внимание и родителям детей, совращенных Преториусом. Но может статься, ни одно из известных нам преступлений не задело нашего мужчину с ассегаем лично.

Что касается цвета его кожи, пусть вас не смущает ассегай. Скорее всего, преступник намеренно пытается сбить нас со следа. Тот, кого мы ищем, с одинаковой легкостью отыскал Дэвидса в пригороде, населенном цветными, и ранним вечером проник в дом Преториуса, который жил в белом квартале. Следовательно, здесь нужно раскинуть сети пошире. Но я готов поклясться, что ассегай что-то символизирует. Что-то важное. Вопросы, предложения есть?

Они сидели и слушали его в совершенном молчании.

— К делу можно подойти под разными углами. Первое. Нужно выяснить, не обнаружатся ли потенциальные подозреваемые среди ближайших родственников и знакомых детей, ставших жертвами насилия. Второе. Начать нужно с Западной Капской провинции, потому что тот, кого мы ищем, действует именно здесь. Если мы ничего не обнаружим, придется расширить зону поисков. Знаю, такие поиски — процесс длительный. Нам предстоит искать иголку в стоге сена. Однако сделать это необходимо. Третье. Орудие убийства. Мы знаем, что у убийцы типичный зулусский ассегай. Мы знаем, что ассегай был изготовлен вручную традиционным способом, скорее всего в течение последних полутора-двух лет. Следовательно, придется выяснить, где именно его изготовили. Как и кому его продали. Почему человек выбирает такое странное орудие убийства? Необходимо подробно побеседовать и с патологоанатомом. Вы следите за ходом моей мысли?

Он увидел, что Буши Безёйденхаут и Матт Яуберт кивают. Остальные молча сидели и глазели на него.

— Трудность со всеми тремя подходами в том, что все они — гипотезы. Мы должны проверить их все и надеяться, что у нас будут результаты, но гарантий нам никто не дает. На то, чтобы проверить все версии, потребуется время — единственное, чего у нас нет. Средства массовой информации рвут и мечут, у дела есть и политическая составляющая… Вот почему я хочу попробовать и четвертый подход. А для него мне нужна ваша помощь. Я задаю себе вопрос: как он подбирает жертву? По-моему, варианта два: либо он является сотрудником правоохранительных органов, либо узнает о жертвах по материалам СМИ. Все три жертвы засветились в новостях. Дэвидс — когда его оправдали, Преториус — когда отказался признать себя виновным на суде, Лоуренс — когда ее арестовали. Так что он либо сотрудник правоохранительных органов — полицейский, прокурор, уборщик в суде и так далее… — слушатели впервые с тех пор, как он взял слово, зашевелились, — или же он обычный гражданин, у которого есть время читать газеты и смотреть новости по телевизору. Последнее более вероятно. Но независимо от того, кто он, есть надежда, что мы его вычислим. Прошу докладывать мне обо всех тяжких преступлениях, которые будут совершены против детей на следующей неделе или около того. Нам понадобится такое преступление, из-за которого пресса и телевидение встанут на уши. Такое, которое будет у всех на устах.

Откуда-то издалека, от стены, до него донесся голос Джейми Кейтера:

— Бенни, ты хочешь расставить ему ловушку?

— Совершенно верно. Мы хотим поймать его в капкан.


— Слушайте, — сказал Буши Безёйденхаут, — я хочу вам кое-что сказать. Лучше будет, если я выскажу свое мнение с самого начала.

Гриссел, Кейтер, Безёйденхаут и Купидон сидели в кабинете Яуберта и ждали, пока приберутся в актовом зале.

— Выкладывай, Буши, — сказал Яуберт.

— У меня нет проблем с тем парнем.

— С нашим мстителем?

— Ну да.

— Буши, что-то я тебя не понял…

— Бенни говорит, он похож на серийного убийцу. А по-моему, совсем не похож. Парень делает то, что еще давным-давно должны были сделать мы. А именно — находит поганцев, которые обижают детей, и подвешивает их за одно место. Господи, ведь Дэвидса брал я! Мы с Мтетвой стояли и плакали над трупом малышки. Когда мы надели на Дэвидса наручники, мне пришлось держать Мтетву, потому что он хотел снести мерзавцу башку — так потрясло его то преступление.

— Понимаю, Буши. Мы все чувствуем то же самое. А сейчас я задам тебе главный вопрос: твое отношение помешает тебе выполнять свои обязанности, а именно — искать его?

— Я сделаю все от меня зависящее.

— Что, Бенни?

Гриссел не мог себе позволить лишиться Безёйденхаута.

— Буши, я прошу тебя только об одном: если тебе покажется, что ты чего-то не сможешь сделать, сразу скажи мне.

— Идет.

— Не знаю, в чем твоя проблема, — сказал Кейтер Безёйденхауту.

— Джейми, — начал Гриссел.

— Что? А что я такого сказал?

— Согласен, — вмешался Купидон. — Он убийца, и точка.

— Слушайте, — сказал Безёйденхаут. — У всех вас еще молоко на губах не обсохло, но вы хотите…

— Буши! Перестань! — Гриссел повернулся к Купидону и Кейтеру. — Каждый имеет право чувствовать то, что он чувствует. До тех пор, пока наши чувства не мешают следствию, мы уважаем друг друга. Понимаете? Неприятности мне не нужны.

Все кивнули, но как-то без особого убеждения.

— Кстати, о неприятностях, — вспомнил Яуберт. Все головы повернулись к нему. — Ловушка, Бенни…

— Знаю. Рискованно.

— Бенни, второй «Вулворт» мне не нужен. Я не могу допустить, чтобы мои подчиненные попадали в больницу. Я не хочу подвергать опасности ни в чем не повинных людей. Если будет хотя бы малейшая вероятность фиаско, уходи. Я хочу, чтобы ты дал мне слово.

— Даю.


Кейтер сообщил, что убийство Черил Ботмы расследовал инспектор Тим Нгубане. Гриссел нашел Нгубане в комнате отдыха.

— Тим, мне нужна твоя помощь.

— Бенни, сегодня ты произнес впечатляющую речь.

— Да, я…

— Ничего не упустил.

— Надеюсь.

— Чем я могу тебе помочь?

— Малышка Ботма…

— Да.

— Ты вел то дело.

— Да, вместе с Анваром.

— Все прошло гладко?

— Все было ясно, как на ладони. Когда мы туда приехали, Лоуренс уже ждала нас, сложив руки вместе, чтобы удобнее было надевать на нее наручники. Плакала навзрыд: мол, она не хотела и все такое прочее.

— Она призналась?

— Полное признание. Сказала, что была пьяна, а девочка ее достала — не слушалась, настоящее маленькое чудовище. Грубила матери…

— Элизе Ботме.

— Ну да, своей матери. В общем, Лоуренс вышла из себя. Схватила бильярдный кий. Вообще-то она хотела шлепнуть девочку по попке, но из-за того, что она была пьяна…

— На бильярдном кие есть отпечатки?

— Да.

— Там только ее отпечатки?

— Что ты говоришь, Бенни?

— Я ничего не говорю.

— Бенни, все было яснее ясного. Она же призналась! Чего тебе еще?

— Тим, я не хочу вмешиваться. Мне просто любопытно. Я подумал, что Ботма…

— Ты не просто любопытствуешь. Может, узнал что-то, чего не знаю я?

— Ты брал у нее анализ крови?

— Зачем?

— На алкоголь.

— Да на хрена мне было брать у нее кровь на анализ? Я спиртное нюхом чуял. И потом, мать твою, она ведь призналась! Эксперты сняли с кия отпечатки пальцев — они оказались ее отпечатками. Ну и хватит, мать твою! Куда ты клонишь?

— Тим, никуда я не клоню.

— Вы белые ублюдки, — сказал Нгубане. — Думаете, только вы и умеете расследовать.

— Тим, расовая дискриминация тут ни при чем.

— Да пошел ты, Бенни. Как раз расовая дискриминация тут очень даже при чем. — Нгубане отвернулся и зашагал прочь. — По крайней мере, уж спиртное-то я учуять могу, — сказал он. — Не все из тех, кто работает в этом здании, на такое способны!

Он скрылся за поворотом коридора.


К одиннадцати членам объединенной оперативно-следственной группы еще не привезли компьютеры и не дали отдельных телефонов, но Гриссел больше ждать не мог. Он собрал всех и начал распределять задания. Самой старшей его подчиненной оказалась цветная сотрудница отдела домашнего насилия, капитан Хелена Лау. Он назначил ее ответственной за анализ предыдущих дел, где жертвами оказывались дети. Под начало Безёйденхауту он выделил пять констеблей; они должны были заново открыть материалы дел о двух предыдущих жертвах, убитых ассегаем. Затем Гриссел отвел в сторону Купидона и обстоятельно побеседовал с ним насчет ассегая.

— Вон, даже если тебе придется лететь в Дурбан, слетай. Мне нужно знать, откуда взялся ассегай. Стань величайшим специалистом по ассегаям в истории человечества. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну хорошо. Отправляйся! — Гриссел возвысил голос, чтобы его слышали все. — Я должен быть в курсе всех ваших открытий. Многое я беру на себя. На доске написан номер моего сотового. Звоните мне в любое время дня и ночи.

Он вышел из зала, начал спускаться вниз по лестнице. За спиной услышал шаги и сразу понял, кто догоняет его.

Кейтер догнал его внизу, у выхода.

— Бенни!

Гриссел молчал.

— Бенни, а как же я?

— А что, Джейми?

— Ты не дал мне никакого задания.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты не дал мне никакого задания.

— Но в этом нет необходимости. Ты и так уже стал неофициальным пресс-секретарем, Джа-айми.

— М-м-м… Чего-то я не врубился.

— Нет, ты отлично врубился, маленький паршивец! Ты давал интервью репортерам у меня за спиной. Это значит, Джа-айми, что я не могу тебе доверять. Если ты со мной не можешь работать, иди жалуйся начальству. Объясни, почему я не дал тебе никакого задания.

— Бенни, все дело в одной крошке, девице из «Бургера». Мы знакомы с ней с того самого дела об автоугонщиках. Она непрерывно звонит мне, Бенни! Весь день. Не представляешь, как она меня достала…

— Не говори мне, что я чего-то не представляю. Сколько я работаю в полиции?

— Нет, я вовсе не то…

— Мне плевать, что ты имел в виду, Джа-айми. С меня и одного раза хватит.

Гриссел круто развернулся на каблуках и зашагал к машине. По пути он уговаривал себя держаться. Он не может себе позволить ударить коллегу.

Он проехал через Дурбанвилль и очутился на шоссе, ведущем к аэропорту Фисантекрааль. Он никогда не понимал, почему эта часть провинции так уродлива и почему здесь нет виноградников. Заросли верблюжьей колючки, исполинские фиговые деревья да рекламные щиты, призывающие покупать дома в новых пригородных жилых поселках. Интересно, как Кейптаун вместит столько новичков? Дороги уже перегружены — час пик длится с утра до ночи, постоянные пробки…

Он свернул направо, на шоссе Р-312, миновал железнодорожный переезд и остановился на грунтовой дороге, которая уводила влево. Он увидел небольшую, написанную от руки вывеску: «Школа верховой езды «Хайгроув» — 4 км». Должно быть, убийца с ассегаем увидел вывеску в темноте и стал искать место, где он мог бы оставить машину. Интересно, насколько он был готов к долгой пешей прогулке?

Гриссел ехал медленно, пытаясь представить, что здесь можно разглядеть ночью. Немного. Поблизости не было никаких огней. Зато укрытие отличное; уродливые кусты сильно разрослись. Он остановился, проехав совсем немного, вынул мобильник и позвонил Кейтеру.

— Сержант уголовной полиции Джейми Кейтер, отдел особо тяжких преступлений.

— К чему столько шуму, Джейми?

— Э-э-э… Здравствуй, Бенни, — опасливо ответил Кейтер. — Да так, на всякий случай.

— На какой «всякий случай»?

— Ну… м-м-м… сам знаешь.

Гриссел не знал, но проигнорировал ответ Кейтера.

— Джейми, хочешь помочь?

— Конечно, Бенни!

— Позвони в метеослужбу аэропорта. Спроси, в какой фазе была луна в пятницу вечером. Была ли облачность или нет. Именно в ту ночь, конкретно с двенадцати до четырех.

— Узнать фазу луны?

— Да, Джейми. Ну, понимаешь — было ли полнолуние, убывающая луна и так далее.

— Ладно, ладно. Дошло, Бенни. Как только все выясню, сразу перезвоню тебе.

— Спасибо, Джейми.

Дороги уводили к другим небольшим фермам с нелепыми названиями. «Орлиное гнездо». Ни один орел и близко сюда не подлетит. «Суссекские холмы» — но ферма была расположена на равнине. «Живописный вид» — но вид открывался, прямо скажем, неприглядный. И наконец, «Школа верховой езды «Хайгроув». Будь он на месте преступника, он проехал бы чуть дальше поворота; возможно, прокатился бы по округе, изучил местность. А потом сделал бы разворот.

Именно так Гриссел и поступил. Примерно в километре от «Хайгроува» дорога обрывалась. Он остановился в двадцати метрах перед воротами и вышел из машины. Ветер трепал волосы. За воротами находился старый, заброшенный гравийный карьер — очевидно, им давно уже никто не пользуется. Ворота оказались заперты.

На месте преступника он оставил бы машину здесь. Вряд ли он захотел бы сворачивать на подъездную аллею к «Хайгроуву». Особенно если никогда не бывал здесь раньше. Ведь ты не знаешь, чего ожидать и кто тебя увидит.

Зазвонил телефон.

— Гриссел слушает.

— Бенни, это Джейми. Парень из метеослужбы сказал, луна в ту ночь была в первой четверти. Облачность нулевая.

— Нулевая?

— Совершенно верно.

— Спасибо, Джейми.

— Бенни, что еще я могу сделать? — жадно спросил Кейтер.

— Ничего не предпринимай, Джейми. Главное, ничего не делай.

Ясная ночь, луна в первой четверти. Ее света было вполне достаточно для того, чтобы ехать с выключенными фарами. Наверное, он припарковался здесь. Где-то неподалеку, ведь здесь почти никто не ездит, здесь тупик. Участок дороги до ворот был слишком твердым — отпечатков шин не видно. С другой стороны, увидев тупик, он наверняка развернулся. Гриссел побрел вдоль изгороди со стороны «Хайгроува». Он искал на песчаной обочине следы. Где убийца оставил машину? Скорее всего, вон там, где кусты верблюжьей колючки переросли ограду и склонились на ту сторону. Там, у самой ограды, тянется полоска песка, на котором растут пучки выгоревшей травы.

И тут он увидел следы — едва заметные отпечатки шин. А в одном месте он безошибочно определил, что машина ненадолго останавливалась.

Есть, попался, сволочь!

Гриссел медленно брел вдоль ограды, выстраивая в голове картину того, что здесь было. Убийца с ассегаем доехал до ворот гравийного карьера и там развернулся. После разворота машина должна была стоять капотом к повороту на «Хайгроув». Даже с выключенными фарами он прекрасно видел при лунном свете заросли верблюжьей колючки. Где-то здесь он съехал с дороги и подобрался к самой ограде. Открыл дверцу, поставил ногу на землю. Гриссел стал искать отпечаток ноги.

Ничего. Слишком тут много травы!

Он присел на корточки. Только один сигаретный окурок — вот и все, что ему нужно. Капельки слюны будет достаточно для анализа ДНК. Но он ничего не увидел. Только жирный черный жук деловито бегал в пожухлой траве.

Не вставая, он позвонил Кейтеру.

— У меня для тебя еще одно задание.

30

Гриссел знал по опыту: судмедэксперты подъедут не раньше чем через час, а то и два. А пока ему хотелось понять, по какому маршруту убийца с ассегаем двигался к дому. Перебрался ли он через ограду здесь, не зная, где находится жилой дом? Возможно, хотя маловероятно. Скорее всего, он шел по дороге и высматривал дом. С дороги заметнее свет фар приближающейся машины. Увидев машину или пешехода, убийца вполне успел бы нырнуть в тень.

Гриссел медленно побрел по дороге. Ветер задувал спереди и сбоку. Солнце светило ему в спину, подошвы хрустели по гравию. Он внимательно осматривал землю, ища следы. Хорошо! Здесь только он. Он идет по следу убийцы. Один. Он никогда не любил работать в команде. Лучшие свои расследования он провел в одиночку.

Сейчас его назначили руководителем следственной группы.

Яуберт скрывал алкоголизм Бенни от районного и провинциального начальства. Наверное, Матт не зря его прикрывает. Несмотря на то что в последнее время сменилось почти все руководство, в полиции как в деревне. Все всё обо всех знают.

Но почему? Может, Яуберт жалеет Анну? А может, хранит верность старому коллеге, который прошел вместе с ним огонь и воду? Получается, что они — последние два старых солдата, которые пережили все выходки старого режима и так называемые «позитивные действия» новой эры, направленные на ликвидацию последствий расовой дискриминации? Они выжили, ухитрившись при этом не вляпаться ни в политику, ни в коррупцию.

Нет. Все потому, что, кроме него, больше заступаться было не за кого. Сегодня утром он хорошенько рассмотрел своих сослуживцев. Они неплохие ребята — энергичные, молодые, умные, не боятся работы и не лишены честолюбия. Но у них нет опыта. За их плечами нет двадцати лет службы в полиции. Его назначили руководителем следственной группы потому, что он хоть и пьет, но еще крепко держится на ногах.

Но такое назначение — ни рыба ни мясо. И лучше ему хорошо справиться с заданием, потому что больше у него ничего нет. Последний пост в корале «Хайгроува».

Незаметно для себя Гриссел дошел до самой подъездной аллеи, ведущей к жилому дому. Никаких следов. Повернул на аллею. Теперь ветер дул ему в спину. Он знал, что дом находится в четырехстах метрах к северу. Интересно, сколько прошло времени, прежде чем собаки различили в ночной тиши шаги убийцы с ассегаем? Должно быть, услышав собачий лай, он остановился, сошел с дорожки и спрятался в таком месте, откуда был виден двор.

Конюшни впереди, слева. Там возился с вилами цветной работник. Он не заметил Гриссела. Гриссел пошел вперед и скоро увидел сам дом — он был теперь метрах в двухстах впереди. Он увидел место, где упала Лоуренс.

Залаяли собаки.

Он остановился. Работник поднял голову.

— День добрый, — настороженно поздоровался он.

— Добрый день.

— Чем я могу вам помочь, сэр?

— Я из полиции, — сказал Гриссел.

— Ах вот оно что!

— Просто хочу осмотреться.

— Хорошо, сэр.

Здесь начинался сад — живая изгородь и разросшийся кустарник; кусты давно не окапывали. Когда ночью залаяли собаки, убийца вполне мог спрятаться за живой изгородью. Крадясь за ней, он и подобрался ближе к дому. Отличный камуфляж! Гриссел прошелся по воображаемому маршруту, каким следовал преступник, ища следы. Прикинул на глаз расстояние до дома и набросал схему движения. Прячась за кустами, можно обойти весь двор кругом. Из-за кустов отлично видно женщину, которая вышла из дому в ночной рубашке, с пистолетом в руке. Можно видеть собак, которые надрывно лают в темноте. Теперь ты близко от дома, близко от нее. Ты не обращаешь внимания на ее крики: «Кто здесь?» Или, может быть, она пыталась угрожать: «Выходи, или я стреляю!» Ты ждешь, когда она повернется к тебе спиной, и тогда выпрыгиваешь из-за кустов. Хватаешь ее пистолет. Заносишь ассегай. Собака прокусывает тебе штанину. Ты лягаешь ее ногой.

Примерно так все и было.

Гриссел склонился над цветочной клумбой, ища следы ног. Ничего.

Насколько его картина соответствует действительности? А может, у подонка хватило хладнокровия и спокойствия и он уничтожил следы?

Работник пристально следил за ним.

— Как вас зовут?

— Биллем, сэр.

Гриссел подошел к работнику и протянул ему руку.

— Я Бенни Гриссел.

— Очень приятно, сэр.

— Грязное дело, Биллем.

— Очень грязное, сэр.

— Сначала девочка, и вот теперь мисс Лоуренс.

— Да, сэр. А с нами-то теперь что будет?

— Что вы имеете в виду, Биллем?

— Ферма-то была мисс Лоуренс. Теперь ее продадут.

— Может, новые владельцы окажутся хорошими.

— Может быть, и так, сэр.

— Ведь мисс Лоуренс, как я слыхал, была довольно вспыльчивой?

— Сэр, никакой она не была вспыльчивой. С нами она обращалась хорошо.

— Неужели?

— Все соседи дают работникам минимальную ставку, а у мисс Лоуренс мы получали по тысяче чистыми, и к тому же нам не нужно было платить за жилье.

— Биллем, я слышал, она пила?

— Да что вы, сэр! Это неправда.

— И у нее был ужасный характер…

— Нет, сэр…

— Как так — нет?

— Она просто была строгой.

— Никогда не злилась?

Биллем покачал головой и покосился в сторону дома. Там, на пороге, стояла Элизе Ботма в домашнем платье.


Гриссел вернулся на работу, в здание отдела особо тяжких преступлений, когда уже вечерело. Он зашел к Матту Яуберту в кабинет — перед тем на столе высилась груда папок с делами.

— Босс, у тебя найдется десять минут?

— Для тебя — всегда пожалуйста.

— Мы нашли отпечаток протектора. Возможно, его оставила машина нашего парня.

— На ферме?

— Рядом с ней, у ограды. Эксперты изготовили гипсовый слепок. Как только будут результаты, они нас известят. Если сумеешь ускорить события, я буду рад.

— Я позвоню Феррейре.

— Матт, девочка Ботма…

— Я уже слышал — тебе что-то не нравится.

— Слышал?

— Сразу после обеда ко мне заходил Тим. Он был расстроен. Обозвал тебя расистом.

— Вот гад!

— Успокойся, Бенни. Я с ним поговорил. Так в чем дело?

— Шеф, девочку убила не Лоуренс.

— Почему ты так считаешь?

— Когда мы в субботу допрашивали Ботму… Я сразу заподозрил, что она врет. Сначала я решил, что она врет насчет смерти Лоуренс. Но потом я задумался. Кейтер допрашивал конюхов и работников. Сегодня утром я съездил туда сам. В общем, по-моему, девочку убила не Лоуренс.

— По-твоему, ее убила Ботма?

— Да.

— А Лоуренс взяла вину на себя, чтобы выгородить ее? Черт, Бенни…

— Знаю. Но такое случается.

— У тебя есть доказательства?

— Я знаю, что из них двоих вспыльчивостью отличалась как раз Ботма, а вовсе не Лоуренс.

— И все?

— Матт, я понимаю, для суда это никакое не доказательство…

— Бенни, Лоуренс призналась. Признала себя виновной. На бильярдном кие ее отпечатки. И она мертва. У нас нет ни единого шанса.

— Позволь мне часок побеседовать с Ботмой…

Яуберт снова сел в кресло и постучал кончиком авторучки по лежащей перед ним папке.

— Нет, Бенни. То дело ведет Тим. Самое большое, что я могу сделать, — попрошу его заново изучить все обстоятельства. А ты занимайся убийцей с ассегаем.

— Два дела связаны между собой. Если Лоуренс невиновна, значит, мститель наказал не того человека. Это все меняет.

— Как так?

Гриссел взмахнул рукой:

— Все, все наше общество, чтоб ему провалиться, на его стороне. Парень лично восстановил смертную казнь! Он благородный рыцарь, который выполняет работу вместо полиции. Даже Буши говорит, что нам следует оставить его в покое; пусть себе продолжает… Скажем, где-то найдется свидетель. Человек, который его видел. Или что-то знает. У него может быть жена или подружка, в общем, люди, которые его поддерживают, потому что считают, что он делает правое дело.

Яуберт снова постучал ручкой по папке:

— Дошло.

— Ненавижу это выражение.

— Бенни, я поговорю с Тимом. Вот самое большее, что я могу для тебя сделать. Но в суде от нас мокрого места не оставят.

— Нам не нужен никакой суд. Во всяком случае, сейчас. Я хочу только одного: чтобы средства массовой информации раструбили о том, что мы подозреваем Ботму. И что Лоуренс, возможно, была невиновна.

— Я поговорю с Тимом.

— Спасибо, Матт.

Он повернул к выходу.

— Мы с Маргарет хотим пригласить тебя на ужин, — сказал Яуберт, когда Гриссел уже стоял на пороге.

Он остановился:

— Сегодня?

— Да. Или завтра, если завтра тебя устраивает. Она в любом случае что-нибудь приготовит.

Гриссел вдруг понял: с самого утра он перекусил только бутербродом.

— Спасибо… — Но потом он представил, как будет сидеть за столом в доме Яубертов, окруженный женой и детьми Матта. А он один… — Я… я не смогу, Матт.

— Знаю, здесь от работы просто с ума сходишь.

— Дело не в работе. — Гриссел сел на стул напротив кресла старшего суперинтендента. — Просто… Я скучаю по своим.

— Понимаю.

Вдруг Гриссел понял, что ему очень нужно выговориться.

— Дети… Вчера они приезжали ко мне.

Гриссел почувствовал, что заводится. Сейчас только этого не хватало! Он прикрыл глаза рукой и опустил голову. Ему не хотелось, чтобы Яуберт видел его таким.

— Бенни… — смущенно начал Яуберт. Ему было неловко.

— Нет, Матт, просто… черт, оказывается, я всю жизнь просрал!

— Понимаю, Бенни. — Яуберт встал и обошел стол.

— Нет, господи, не то… Матт, я ведь их совсем не знаю.

Что было ответить Яуберту? Он просто положил руку Грисселу на плечо.

— Как будто меня вообще не было десять лет. Десять лет, мать твою! Господи, Матт, а ведь они у меня хорошие. Славные. — Он вытер под носом рукавом и всхлипнул. Яуберт ритмично похлопывал его по плечу. — Извини, я не собирался реветь тут у тебя.

— Ничего, Бенни, все нормально.

— Это ломка. Нервы ни к черту.

— Я тобой горжусь. Сколько ты уже держишься — неделю?

— Девять дней. Ни капли. Но что такое девять дней по сравнению с десятью годами?

— Бенни, все наладится.

— Нет, Матт. Не знаю, наладится ли все хоть когда-нибудь.


Он вошел в актовый зал, выделенный для работы объединенной оперативно-следственной группы. Все уже собрались и ждали его. У него возникло ощущение, будто слезы, которые он пролил в кабинете Матта, осушили его. Капитан Хелена Лау жестом подозвала его поближе. Он подошел к ней:

— Как дела, капитан?

— Помаленьку, инспектор. У нас…

— Меня зовут Бенни.

Она кивнула и показала на стоящий перед ней компьютер.

— Мы завели базу данных всех нераскрытых дел, жертвами в которых были дети. Таких дел много… — Она говорила медленно и спокойно — умиротворяюще. — Мы обращаем особое внимание на самые тяжкие преступления. Убийства. Изнасилования. Сексуальные домогательства. Всего таких дел сто шестьдесят.

Гриссел негромко присвистнул.

— Да, инспектор, новости не радуют. И так дела обстоят только на Полуострове, а на всю страну их еще бог знает сколько. Мы включаем в базу данных имена детей, ближайших родственников и подозреваемых. Классифицируем преступление и место, где оно было совершено. Если ребенок стал жертвой в результате бандитских разборок, мы помечаем такие дела буквой «Б», потому что они несколько отличаются от нашего случая. Если убийство или ранение совершено с применением оружия, мы вписываем орудие преступления. И дату. Вот и все. Потом мы сможем сопоставлять наши данные. Когда поступят новые сведения, мы сможем сравнить их с тем, что у нас уже имеется в базе.

— Звучит неплохо.

— Но поможет ли это?

— Никогда не знаешь, что поможет, а что нет. Но мы не можем себе позволить бездействовать.

Гриссел не знал, удалось ли ему убедить ее.

— Капитан, нам понадобится еще два раздела.

— Называйте меня Хеленой.

— Мне нужен еще один раздел в базе данных: средства передвижения. Мы нашли отпечаток протектора. Может, из него удастся что-то выжать.

— Хорошо.

— Не уверен, что средство передвижения нам чем-то поможет. Сейчас меня волнует другой вопрос. Интересно, как наш убийца выбирает жертв. Как он решает, кто станет следующей жертвой?

Хелена Лау кивнула:

— Версий две. Первая: он работает в системе юстиции или в правоохранительных органах — ну, скажем, он полицейский, секретарь суда, кто угодно. Но, раз вы говорите, что таких дел сто шестьдесят… и велик разброс в составе преступлений и местонахождении преступников. По-моему, он все-таки узнаёт о преступлениях из средств массовой информации. Слушает радио или читает газеты. Или смотрит телевизор. Со мной трудность в том, что я газет не читаю и почти не слушаю радио. Но я хочу знать, когда жертвы убийцы с ассегаем становились героями новостей. Выясните, когда появлялись репортажи о жертвах мстителя. Много ли времени проходит от появления, скажем, статьи в газете до убийства? Я ясно выражаюсь?

— Да. Ничего, если мы будем чертить схему на этой доске? — Она показала на противоположную стену старого лекционного зала.

— Да, — кивнул Гриссел. — Спасибо.

Он встал. Джейми Кейтер сидел в углу и, что называется, ел его глазами. Купидон и Безёйденхаут сидели друг за другом — каждый за своим столом. Он выдвинул стул и сел напротив них.

— С ассегаем все ясно, — начал Купидон. Перегнулся назад и извлек пакет — длинный и тонкий. Развернул коричневую бумагу, и на столешницу упал ассегай. Сверкающее лезвие тускло блеснуло при дневном освещении. — Валла! — заявил он.

— Вуаля, — поправил его Безёйденхаут. — Деревня, это же по-французски. Означает: «Вот, смотри!»

— С каких это пор ты у нас стал специалистом по иностранным языкам?

— Я просто помогаю тебе не свалять дурака.

Гриссел вздохнул:

— Так что там у нас с ассегаем?

— Я взял его взаймы в галерее африканского искусства Пирсона на Лонг-стрит. Шестьсот рандов с НДС. Его привезли из «Зулусского рассвета», магазина в Пайнтауне. Я беседовал с господином Виджаем Кумаром, заведующим отделом сбыта «Зулусского рассвета». Он говорит, у них есть агенты, которые ездят по всей стране и скупают ассегай. В провинции Квазулу-Натал есть мест тридцать, где их производят.

— Ассегай — не искусство, — заметил Безёйденхаут.

— Буши… — начал было Гриссел.

— Да я только так говорю. Сегодня все обзывают «искусством». Да я за такую штуковину и пятидесяти рандов не отдал бы.

— Но ты ведь не турист из Германии, у которого полно евро, — возразил Купидон. — Самое главное, наш подозреваемый мог купить свой ассегай на любом углу. В галерее Пирсона говорят, что только в Кейптауне ассегаями торгуют пятеро или шестеро парней. Да еще пара местечек есть в районе Ватерфронта, два в Стелленбоше и одно в южном пригороде. Белые из Европы просто обожают ассегаи и африканские маски. И еще страусиные яйца. Представляете, им толкают страусиные яйца по двести рандов за штуку! Причем пустые внутри…

— Вон, мне бы хотелось, чтобы на твой ассегай взглянули эксперты.

— Есть, шеф! Они уже изучают такой же. Я взял взаймы две штуки; просто хотел показать тебе один, Бенни, чтобы ты на него взглянул. Эксперты соскребут с него пепел и жир и сравнят с тем, что было обнаружено в ранах всех трех жертв.

— Спасибо, Вон. Молодец!

— Как скажешь. Только не смотри на меня так, будто мне еще предстоит смотаться в Дурбан.

— Будь на связи. Передай мне заключение экспертов, как только оно будет готово.

— Конечно. Завтра же. А сегодня я съезжу во все места, где продают ассегаи. Может, у них сохранились сведения о покупателях, и мы сможем вычислить его. Ну, слипы от кредиток, налоговые счета-фактуры — в общем, что угодно. Посмотрим, что мне удастся отыскать.

— Пожалуйста, включи имена покупателей в нашу базу данных. Пусть капитан Лау сравнит их со своим списком.

— Будет сделано, шеф!

Гриссел повернулся к Безёйденхауту:

— Что у тебя, Буши?

Безёйденхаут подтянул к себе груду папок с таким видом, словно они наконец-то приступили к чему-то важному.

— Еще не знаю. — Он по одной снимал папки сверху. — Дело Энвера Дэвидса, — начал он. — Пока это у нас самое серьезное дело. Родители ребенка живут в неофициальном поселении на углу Вангард и Риджвей. Тамошние жители называют свой поселок Байко-Сити, а местные власти никак не называют. Отец безработный; один из тех, кто стоит по утрам на Дурбан-роуд и тянет руки, когда строительные фирмы являются туда за дешевой рабсилой. Мать работает в Стикленде, на заводе по переработке бумаги. Туда свозят старые картонные коробки и делают из них туалетную бумагу. Мягкую, как пух. Понятия не имею, почему бумагу сравнивают с пухом, — он липнет. Ну ладно, я всего лишь полицейский. В общем, они уверяют: в ту ночь, когда убили Дэвидса, они вместе сидели в своей лачуге. Но отец сказал про смерть Дэвидса, цитирую: «Слава богу». Говорит, если бы он знал, где найти эту сволочь, он сам бы его прикончил. Но уверяет, что убил Дэвидса не он и ассегая у него нет. Соседи говорят, что про ту ночь они ничего не знают. Ничего не видели, ничего не слышали.

Гриссел хмыкнул.

Безёйденхаут вытащил из груды еще одну папку:

— Вот список всех детей, совращенных Преториусом. Их одиннадцать. Представляешь? Одиннадцать тех, о ком нам известно. Я начал обзванивать родителей. Почти все живут в Бельвиле. Поеду туда завтра. День будет долгий и трудный. Их имена я тоже включу в базу данных.

— Буши, возьми с собой парочку констеблей.

— Бенни, не хочу показаться смешным, но предпочитаю беседовать с родителями лично. Констебли еще зеленые.

— Пусть опросят соседей или что то в этом роде. Нам надо их как-то использовать.

— А как же Джейми?

— А что Джейми?

— Он ни хрена не делает.

— Хочешь взять его с собой?

— Мы с ним на пару опросили бы больше народу.

— Буши… — Неожиданно Гриссел передумал. Он повернулся в сторону Кейтера и позвал: — Джейми!

— Что, Бенни? — тут же отозвался Кейтер. Вскочил так резво, что едва не перевернул стул.

— Завтра поедешь с Буши.

Кейтер подошел к ним:

— О'кей.

— Проведи первые опросы вместе с ним. Это понятно?

— О'кей.

— Джейми, я хочу, чтобы ты учился. Потом Буши скажет тебе, когда ты сможешь проводить опросы самостоятельно.

— Дошло.

— И еще, Джейми…

— Да, Бенни?

— Не говори так.

— Как?

— «Дошло». Это словечко меня дико раздражает.

— О'кей, Бенни.

— Это америкаанс, — пояснил Безёйденхаут.

— Америкаанс? — удивился Купидон.

— Ну да. Знаешь, так в Америке говорят.

— Американизм, — устало поправил Гриссел.

— Я так и сказал.

Гриссел ничего не ответил.

— А ты, болван, сказал «америкаанс»! Никакой ты не спец по иностранным языкам, — заметил Вон Купидон, вставая.


Он хотел домой. Не в пустую квартиру, а к себе домой. К жене и детям. Голова раскалывалась; мышление притупилось, как будто из него выпустили топливо. Тем не менее он поехал в центр города. Интересно, что сейчас делают дети. И Анна.

Потом он вспомнил. Он хотел позвонить ей. Кое-что тревожит его со вчерашнего дня. Не останавливаясь он вынул из кармана мобильный телефон и нашел ее номер в списке контактов. Нажал кнопку и стал слушать гудки.

— Привет, Бенни.

— Привет, Анна.

— Дети говорят, ты еще держишься.

— Анна… я хочу знать. Наш уговор…

— Какой уговор?

— Ты сказала, если я полгода не буду пить…

— Ну да.

— Ты примешь меня назад?

Она промолчала.

— Анна…

— Бенни, прошла всего одна неделя.

— Нет, мать твою, уже девять дней!

— Ты знаешь, я не люблю, когда ты ругаешься.

— Меня просто интересует, серьезно ли ты настроена насчет уговора?

На другом конце линии было тихо. Он собирался что-то сказать, но тут она ответила:

— Продержись полгода, Бенни. Тогда поговорим.

— Анна…

Но она уже отключилась.

Ему не хватило сил для того, чтобы вспылить. Ну почему, почему он позволяет так с собой обращаться? Почему пытается бросить пить? Ради обещания, которое уже перестало быть обещанием?

У нее появился другой. Он знал это. Он ведь детектив, сыщик, черт побери; он умеет сопоставлять и сравнивать.

Таким способом она пытается от него избавиться. Нет, он не согласен мучиться, а потом узнать, что она его бросила. Он не будет проходить этот ад ради пшика. Нет, черт побери — особенно при том, как он сейчас себя чувствует. Один бокал, и головная боль пройдет. Всего один! Рот заполнился слюной; он уже чувствовал вкус спиртного. Два бокала для подъема настроения — залить топливо в бак, чтобы можно было успешно руководить следственной группой. Три — и она может заводить себе сколько угодно любовничков!

Гриссел знал, что выпивка ему поможет. После нее все станет лучше. И никому не надо ни о чем сообщать. Только он и эта вкуснятина в его квартире — а потом хорошенько выспаться. Чтобы справиться с тем, что он понял про Анну. И с делом. И с одиночеством. Он посмотрел на часы. Сейчас винные магазины еще наверняка открыты.

Когда он подошел к своей квартире, неся в целлофановом пакете бренди «Клипдрифт» и кока-колу, он увидел у порога пакет, обернутый в алюминиевую фольгу. Прежде чем поднять его, он отпер дверь и поставил бутылки на пол. К пакету была прилеплена записка. Он отлепил клейкую ленту.

«Для работящего полицейского. Приятного аппетита! От Чармейн — кв. 106».

Чармейн? Чего она от него хочет? Гриссел развернул фольгу. В ней оказалась кастрюлька из огнеупорного стекла с крышкой. Он снял крышку. В ноздри ударил пряный аромат карри. Господи, как вкусно пахнет! В животе заурчало от голода. Голова закружилась; он сел прямо на стойку. Сунул в рот полную ложку карри с ягненком! Мясо оказалось нежным — буквально таяло во рту; от удовольствия он зажмурился. Чармейн, Чармейн, кем бы ты ни была, готовить ты умеешь, это точно. Он зачерпнул еще одну ложку, вынул из риса лавровый листик, облизал и отложил в сторону. Снова набил рот едой. Потрясающе вкусно! Карри было горячим; на лбу у него выступили мелкие капельки пота. Он ритмично погружал ложку в еду и подносил ко рту. Черт, оказывается, он здорово проголодался! Надо бы как-то наладить питание. Может, брать с собой бутерброды на работу.

Он посмотрел на бутылку «Клипдрифта». Бренди стояло рядом на барной стойке. Уже скоро! Он расслабится в кресле, на полный желудок, и будет пить как положено: медленно, смакуя каждый глоток.

Он доел все до последней крошки — методично, как автомат, подобрал со дна волокна мяса, доел остатки соуса.

Черт! Вкуснотища. Он отставил кастрюльку в сторону.

Теперь надо вернуть ее Чармейн в квартиру 106. Перед его мысленным взором предстала молодая толстушка. Почему толстушка? Наверное, потому, что она вкусно готовит? Наверное, одинокая. Он встал, включил воду, вымыл кастрюльку, потом крышку и ложку. Вытер посуду полотенцем, нашел фольгу, аккуратно свернул и положил в кастрюльку. Взял ключи, запер квартиру и спустился на один пролет.

Она знает, что он полицейский. Наверное, консьерж насплетничал. Придется объяснить, что он женат. Но тогда придется объяснить и то, почему он живет здесь один… Гриссел остановился. Зачем ему лишние заморочки? Ведь можно просто поставить кастрюльку ей под дверь.

Нет. Надо ее поблагодарить.

Хорошо бы Чармейн не оказалось дома. А может, она спит или занята. Он постучался как можно тише; ему показалось, что за дверью работает телевизор. Потом дверь открылась.

Она была маленького роста, и она была старая. По его прикидкам, ей уже перевалило за семьдесят пять.

— Должно быть, вы — полицейский, — сказала она, улыбаясь и демонстрируя белоснежные вставные зубы. — Меня зовут Чармейн Уотсон-Смит. Входите, пожалуйста. — Она говорила с явственным английским акцентом; глаза за толстыми линзами казались огромными.

— Я Бенни Гриссел, — произнес он по-английски, и ему показалось, что у него ужасный акцент.

— Рада познакомиться, Бенни. — Старушка взяла у него кастрюльку. — Вам понравилось?

— Очень!

Внутри ее квартира была точно такой же, как у него, только она была не пустой. Вся заставлена мебелью; на стенах множество портретов, в шкафчиках, на книжных полках и кофейных столиках всякие безделушки: фарфоровые статуэтки, куклы, фотографии в рамках. Вышивки, книги. Огромный телевизор, по которому шел какой-то сериал.

— Пожалуйста, садитесь, Бенни, — пригласила хозяйка, выключая звук у телевизора.

— Не хочу вам мешать. Просто зашел поблагодарить вас. Очень мило с вашей стороны. — Он присел на краешек стула. Задерживаться ему не хотелось. Его ждала бутылка. — Карри просто изумительное.

— Что вы, что вы. У вас нет жены…

— Мм… вообще-то есть. Но мы с ней… — он старался подобрать нужное слово, — разъехались.

— Прискорбно слышать. Я и сама догадалась, ведь вчера я видела ваших детей…

Наблюдательная старушка!

— Да, — сказал он.

Чармейн села напротив. Казалось, она готовится к долгому разговору. Ему не хотелось…

— Скажите, а в каком отделе вы работаете?

— В отделе особо тяжких преступлений. Я инспектор уголовной полиции.

— Ах, как я рада! Вы — именно то, что мне нужно.

— Простите… Для чего я вам нужен?

Она подалась вперед и с заговорщическим видом прошептала театральным шепотом:

— В нашем доме есть вор!

— Правда?

— Видите ли, каждое утро я получаю «Кейп таймс», — продолжала старушка все тем же театральным шепотом.

— Да?

Все начало проясняться. Бесплатного карри не бывает!

— Почтальон кладет газету в мой почтовый ящик в холле, внизу. И кто-то ее крадет. Не каждое утро, заметьте! Но часто. Я перепробовала все. Даже наблюдала за входной дверью из садика. Кажется, вы, детективы, называете это наружным наблюдением?

— Совершенно верно.

— Но вор очень изворотлив. Мне так и не удалось ничего заметить.

— Боже мой! — воскликнул Гриссел. Он понятия не имел, что тут еще можно сказать.

— Но теперь у нас в доме есть собственный полицейский. — Старушка с видом глубокого удовлетворения откинулась на спинку стула.

В кармане рубашки у Гриссела зазвонил мобильник.

— Извините, — сказал он. — Мне нужно ответить.

— Конечно, конечно, дорогой мой!

Он вытащил телефон.

— Гриссел.

— Бенни, это Анвар, — раздался голос инспектора Анвара Мохаммеда. — Мы ее взяли.

— Кого?

— Твою женщину с ассегаем. Артемиду.

— Женщину с ассегаем?!

— Ну да. Она во всем призналась.

— Где вы находитесь?

— В Бишоп-Лэвис, на Петунья-стрит.

Он встал:

— Извините, пожалуйста. Я позвоню, когда буду дома.

— Ладно, Бенни.

Он отключился.

— Мне действительно очень жаль, но мне надо идти.

— Конечно. Кажется, служба прежде всего.

— Да, я как раз веду это дело.

— Что ж, Бенни, мне приятно было с вами познакомиться.

— Мне с вами тоже, — сказал он, полуобернувшись с порога.

— Вам понравилось мясо?

— О да, но вы не должны так утруждать себя.

— Мне совсем нетрудно. — Она снова широко улыбнулась. — Особенно теперь, когда вы взялись за расследование по моей просьбе.


На Петунья-стрит царило небывалое оживление. Под фонарями столпилось человек двести; Гриссел снизил скорость и нажал на клаксон, чтобы зеваки расступились и дали ему проехать. Перед домом номер 23 стояли три полицейских микроавтобуса и карета скорой помощи. Чуть дальше стояли машина судмедэкспертов и две «тойоты», принадлежащие двум различным печатным изданиям. Перед дверью соседнего дома припарковались два микроавтобуса с эмблемами каналов SABC и e.tv.

Гриссел вылез из машины. Ему пришлось локтями прокладывать себе дорогу в толпе зевак. На лужайке перед домом его остановил цветной констебль в форме.

Гриссел помахал перед его носом своим удостоверением и велел вызвать подкрепление, чтобы сдерживать толпу.

— Больше у них людей нет, здесь и так собрался весь участок, — был ответ.

Дверь дома была распахнута настежь. В гостиной сидели двое констеблей и смотрели телевизор.

— Нет, черт вас подери, — сказал им Гриссел. — Сейчас сюда вломится целая толпа, а вы сидите и в ящик пялитесь?

— Не волнуйтесь, — ответил один из полицейских. — Это же Бишоп-Лэвис. Здесь люди любопытные, но порядочные.

Услышав его голос, из соседней комнаты вышел Анвар Мохаммед.

— Анвар, убери отсюда этих телезрителей! Здесь место преступления, а не кинотеатр!

— Эй, слышали, что сказал инспектор?

Констебли нехотя встали.

— Но ведь сейчас идет «Фрейзер», — оправдывался один, показывая на экран.

— Мне плевать, что там идет. Идите работайте! — рявкнул Мохаммед. Потом он повернулся к Грисселу: — Бенни, жертва там. — Он повел его на кухню.

Сначала Гриссел увидел кровь — толстая красная струя отчетливо выделялась на дверце кухонного шкафчика и тянулась до самого верха, до потолка. Справа, у холодильника и плиты, крови было еще больше; судя по ее количеству, у жертвы была перерезана артерия. В углу в позе зародыша лежал мужчина. Двое операторов устанавливали свет, готовясь заснять сцену преступления. При ярком свете блестела красновато-коричневая кровь на рубашке жертвы. В нескольких местах материя была порвана. Рядом с трупом на полу валялся ассегай. Деревянное древко было примерно с метр длиной, окровавленное лезвие — сантиметров тридцать длиной и три-четыре сантиметра шириной.

— Это не наш мститель, — сказал Гриссел.

— Откуда ты знаешь?

— Анвар, мститель орудует совершенно по-другому. И потом, у твоего ассегая лезвие слишком маленькое.

— Ты все-таки пойди побеседуй с девчонкой.

— С девчонкой?!

— Ей девятнадцать. Хорошенькая. — Мохаммед мотнул головой в сторону двери и шагнул вперед.

Она сидела в столовой, положив голову на окровавленные руки. Гриссел обошёл стол, придвинул себе стул и сел рядом с ней. Мохаммед стоял за его спиной.

— Мисс Рейвенс, — негромко позвал Мохаммед.

Девушка подняла голову и посмотрела на Гриссела.

Она действительно была прехорошенькая — нежное личико с глубокими, темными, почти черными глазами.

— Добрый вечер, — сказал он.

Она лишь кивнула в ответ.

— Меня зовут Бенни Гриссел.

Никакой реакции.

— Мисс Рейвенс, этот инспектор ведет дело мстителя с ассегаем. Расскажите ему об остальных эпизодах, — попросил Мохаммед.

— Их всех убила я, — сказала девушка.

Гриссел видел, что ее глаза расфокусированы. Руки слегка дрожали.

— Кто этот человек? — спросил он.

— Мой отец.

— Вы убили его?

Она кивнула:

— Я.

— Почему?

Она медленно моргнула большими глазами.

— Что он сделал?

Девушка смотрела на Гриссела, но инспектор сомневался в том, что она его видит. Когда она заговорила, он удивился тому, какой у нее оказался сильный голос — как если бы он принадлежал другому человеку.

— Он приходил и спал со мной. Целых двенадцать лет. И запрещал об этом рассказывать.

Ее голос пресекался от гнева.

— А потом вы прочитали в газете о мужчине с ассегаем?

— Не мужчине. Женщине. Это я.

— Я ведь тебе говорил, — вступил Мохаммед.

— Где вы раздобыли ассегай?

— На вокзале.

— На каком вокзале?

— На кейптаунском.

— На привокзальном блошином рынке?

Девушка кивнула.

— Когда вы его купили?

— Вчера.

— Вчера?! — изумился Мохаммед.

— Вернулись домой и стали ждать его?

— Он все не унимался. Я просила его прекратить. По-хорошему просила!

— Вы с ним жили здесь только вдвоем?

— Моя мать умерла двенадцать лет назад.

— Мисс Рейвенс, раз вы купили ассегай только вчера, как вы могли убить тех, других?

Черные глаза с огромными зрачками обшарили лицо Гриссела. Потом она отвернулась.

— Я увидела репортаж по телевизору. Тогда и поняла, что это я.

Гриссел протянул руку и положил ее девушке на плечо. Она тут же отпрянула, и он увидел, как в ее глазах на долю секунды мелькнул страх. Или ненависть — он так и не понял. Он убрал руку.

— Я уже позвонил в социальную службу, — тихо сказал Мохаммед у него за спиной.

— Хорошо, Анвар, — кивнул он.

Сотрудникам социальной службы лучше удастся справиться с ней.

Он встал, взял Мохаммеда под локоть и вывел его из гостиной. На кухне, рядом с трупом, он сказал:

— Следи за ней. Не оставляй ее одну.

Мохаммед еще не успел ничего ответить, как с порога послышался голос Пейджела:

— Добрый вечер, Никита! Добрый вечер, Анвар!

— Добрый вечер, профессор.

На патологоанатоме был вечерний костюм, в руках — чемоданчик. Он прошел мимо операторов и присел на корточки над мужчиной на полу.

— Никита, это не наш ассегай, — заявил он, открывая чемоданчик.

— Знаю, профессор.

— Бенни! — позвал его голос из гостиной.

— Я здесь, — откликнулся он.

На кухню вышел Клуте — пресс-секретарь полицейского управления.

— Черт, ну и давка здесь! — Он посмотрел на жертву. — Попался!

— А, значит, ты теперь тоже патологоанатом? — спросил его один из операторов.

— Будьте осторожнее, профессор, Клуте метит на ваше место, — поддержал его второй.

— Все потому, что Бенни сейчас трезвый. Для Клуте одной надеждой меньше.

— Но выглядит Бенни не лучше.

— Что-то вы сегодня разошлись, прямо комики, — сказал Гриссел и повернулся к Клуте: — Пошли, поговорим там. — Он увидел, что Мохаммед идет за ними. — Анвар, ты тоже приходи, но сначала распорядись, чтобы кто-нибудь присмотрел за девушкой.

— Она что, попытается сбежать? — поинтересовался Клуте.

— Я боюсь не этого, — возразил Гриссел, садясь на стул в гостиной. По телевизору шел какой-то комедийный сериал с закадровым смехом. Гриссел наклонился и выключил телевизор.

— Видел, сколько телевизионщиков там, на улице?

Гриссел кивнул, но ответить ничего не успел, потому что у него в кармане рубашки зазвонил мобильник.

— Извини, — сказал он Клуте и нажал кнопку «Прием вызова». — Гриссел слушает.

— Это Тим Нгубане. Яуберт говорил, тебе нужна наживка. Для дела с ассегаем…

— Да.

Его слегка удивил дружелюбный тон Нгубане.

— Колумбийский наркобарон, который любит маленьких девочек, подойдет?

— Неплохо, Тим!

— Неплохо?! Да это отлично! Я придержал его для тебя.

— Ты где?

— В Кэмпс-Бэй, рае для богатых и знаменитых.

— Приеду, как только смогу.

Он еще не отключился, а Клуте подался вперед и ткнул пальцем в сторону окна:

— Кто-то уже насвистел им про Артемиду. Здесь и газетчики рыщут. Мне приходится узнавать новости от них! — упрекнул он.

— Я сам только что сюда приехал.

— Я не сказал, что насвистел именно ты, но кто знает…

— Клуте, извини за вчерашнее. Оказывается, с прессой беседовал один из моих подчиненных. Больше такого не повторится.

— Бенни, чего ты хочешь?

— О чем ты?

— Когда ты извиняешься, значит, тебе что-то нужно. Что здесь вообще происходит?

— Грязная история. Девятнадцатилетняя девушка заколола отца ассегаем, потому что он систематически насиловал ее. Но остальные убийства — не ее рук дело.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен.

— И как ты хочешь, чтобы я это изложил?

— Клуте, в дело мстителя с ассегаем замешалась политика. Только между нами, девушку отчасти вдохновил наш убийца, если ты понимаешь, о чем я. Но если ты так скажешь журналистам, комиссара хватит удар, потому что на него и так сильно давят сверху.

— Министр?

— И еще парламентская комиссия.

— Ну и дела!

— Побеседуй с Анваром; важно, чтобы мы все говорили одно и то же. По-моему, нам следует упомянуть только о бытовой ссоре и остром предмете. Пока что не рассказывай никому, каким орудием убили жертву.

— Неужели тебе нужна от меня только такая малость, Бенни?

— Ты прав. Мне нужна еще одна услуга.

Клуте недоверчиво покачал головой:

— Я всего лишь шлюха. Полицейская проститутка, вот кто я такой!

32

Городок был слишком мал.

Невозможно произвести рекогносцировку. Он всего раз проехал по главной улице, но все местные жители провожали его взглядами. На него глазели цветные, стоящие у немногочисленных кафе, чернокожие работники автозаправки, которая состояла из пары бензоколонок и прицепа-развалюхи. На него глазели немногие белые жители Юниондейла, которые поливали пересохшие садики из шлангов.

Тобела понимал: у него всего один шанс для того, чтобы найти нужный дом. У него не будет возможности оглядеться как следует, несколько раз проехать взад-вперед. Потому что скандал, связанный с Шольцами, всколыхнул весь городок, где все друг друга знают; местные жители обязательно запомнят неизвестного чернокожего мужчину в пикапе.

Значит, придется удовольствоваться указателем на главной улице. Этого достаточно. Он выехал из городка по шоссе 339, которое вело на восток, к горе. Там, где дорога делала петлю, была рощица перечных деревьев, а в скалах много расщелин. Отлично! В рощице можно будет некоторое время передохнуть, а в какой-нибудь расщелине ночью он спрячет машину. Он поехал дальше, через перевал, вдоль реки Каманнаси. Через двенадцать километров он заправился бензином у кооператива в Авонтуре.

— Куда направляетесь? — спросил его коса, который работал на автозаправке.

— В Порт-Элизабет.

— Так почему же вы едете по этой дороге?

— Потому что она спокойная.

— Счастливого пути, брат мой.

Работник автозаправки его обязательно запомнит. Тобела вынужден был вернуться на главную дорогу и свернуть направо. Он поехал в сторону Лангклофа, подозревая, что заправщик смотрит ему вслед. Если он отклонится от этого маршрута, заправщик удивится и запомнит его еще лучше.

Во всяком случае, надо как-то потянуть время до темноты. Он объехал городок по большой кривой. Пикап катил по проселочным дорогам, мимо ферм с домиками, похожими на игрушечные. Наконец он развернулся и снова въехал на перевал. Наверху он остановился. Светила луна. Внизу лежал Юниондейл; мерцали огоньки. Чтобы добраться до места, придется идти пешком. Спуститься с горы и осторожно прокрасться между домами. Сторониться собак. Он должен найти нужный дом. Потом он войдет и исполнит свой долг. А потом вернется сюда и уедет.

Трудное дело. У него слишком мало информации об окружающей местности и о планировке дома. Он даже не знает, у себя ли Шольцы.

Уехать. Сейчас же. Слишком велик риск. Уж больно мал городок.

Тобела вынул ассегай из-за сиденья. Встал на камень и посмотрел на городок. Пальцы гладили гладкое деревянное древко.

Впереди у него вся ночь.


За время пути от Бишоп Лэвис до Кэмпс-Бэй его сотовый телефон звонил дважды.

Сначала Грейлинг из отдела судебно-медицинской экспертизы:

— Бенни, тот, кого ты ищешь, водит пикап.

— Правда?

— Если мы не ошибаемся, это пикап четыре на два с блокировкой межосевого дифференциала. Возможно, длиннобазовый. Вообще, судя по отпечатку, это, скорее всего, «рэнглер». Шины фирмы «Гудийар», двести пятнадцать на четырнадцать.

— С чего вы взяли, что у него именно «Рэнглер»?

— Вообще мы только предполагаем, вариантов много. Это может оказаться и «форд», и «мазда», и «исудзу», и «тойота», да мало ли еще.

— Откуда вы знаете, что это не обычный пикап?

— На обычные ставятся покрышки CV-2000 от «Гудийар», сто девяносто пять на четырнадцать. На фирме их называют G 22. Если бы у него были такие покрышки, было бы труднее, потому что такие ставятся почти на все маршрутные такси. На полноприводные пикапы ставят покрышки двести пятнадцать на пятнадцать. А у нас отпечаток двести пятнадцать на четырнадцать, такие протекторы ставят на пикапы четыре на два. А восемьдесят процентов пикапов четыре на два выпускаются с длинной базой и прочими наворотами. Как правило, они двухдверные, так называемые клубные. Кстати, это означает, что наш подозреваемый — человек не бедный, потому что длиннобазовый пикап стоит в наши дни примерно как небольшая ферма.

— Если только он не угнал машину.

— Ну да, если не угнал.

— Спасибо, Арри.

— На здоровье. Бенни.

Времени на обдумывание новой информации у него не было — телефон зазвонил снова.

— Привет, пап.

Фриц.

— Привет, Фриц.

— Что ты делаешь?

Неужели его сын хочет поболтать?

— Работаю. Сегодня трудный день. Столько всего случилось…

— Мститель? Он еще кого-то замочил?

— Нет, не он. Другой человек, который вообразил себя убийцей с ассегаем.

— Круто!

Гриссел рассмеялся:

— По-твоему, это круто?

— Конечно. Но вообще я хотел узнать, слушал ли ты мой диск.

Черт! Он совершенно забыл о диске.

— Я только вчера вечером понял, что у меня нет проигрывателя для компакт-дисков. А времени купить его сегодня не было. Тут настоящая психушка…

— Да ладно, ничего страшного. — В голосе сына тем не менее угадывалось разочарование. — Если хочешь, у меня есть портативный CD-плеер. Там, правда, не очень хорошие басы…

— Спасибо, Фриц, но я все равно планировал купить что-то такое для себя. Обещаю, завтра же поеду и куплю.

— Здорово. Только потом скажи, понравилось тебе или нет.

— Как только прослушаю.

— Пап, не перерабатывай там. Карла передает тебе привет и говорит, что вчера было круто.

— Спасибо, Фриц. Ты тоже передай ей привет.

— Хорошо, папа. Пока!

— Спокойной ночи!


Он сидел за рулем и всматривался в темноту. Его переполняла нежность. Может быть, Анне он больше не нужен, зато он нужен детям. Несмотря на все то зло, какое он им причинил.

Отличие Кэмпс Бэй от предыдущего места преступления — Бишоп-Лэвис — сразу бросалось в глаза. Здесь, в богатом квартале, зевак на улице практически не было, зато перед домом стояло раза в два больше полицейских машин. Патрульные в форме сгрудились на тротуаре, словно в ожидании мятежа.

Ему пришлось проехать чуть дальше — у дома уже не было места для парковки. Зато обратно возвращался под горку. Все особняки здесь были не ниже трех этажей, все выходили на невидимый ночью Атлантический океан. Все дома были выстроены в одном стиле — стекло и бетон. Современные дворцы, которые почти весь год пустуют, пока их владельцы гребут евро лопатой — в Лондоне, Цюрихе или Мюнхене.

На крыльце ему преградил дорогу констебль.

— Извините, инспектор Нгубане велел пускать внутрь только руководство, — заявил он.

Гриссел помахал перед его носом своим удостоверением.

— Почему здесь так много народу?

— Из-за наркотиков, инспектор. Когда там закончат, нам надо будет помочь перевезти их.

Он поднялся к парадной двери и заглянул внутрь. Огромное пространство размером с целый театр. Две или три зоны отдыха на разных уровнях, столовая зона, а справа, ближе к балкону, закрытый плавательный бассейн с искристой голубой водой. Две группы криминалистов деловито искали с помощью ультрафиолета пятна крови. На самом верхнем уровне, на длинном кожаном диване, рядком сидели четверо мужчин в наручниках. Головы у них были опущены, как если бы они уже испытывали раскаяние. За ними стояли полицейские в форме; они держали задержанных на прицеле. Гриссел поднялся к ним.

— Где инспектор Нгубане? — спросил он одного из охранников.

— На верхнем этаже.

Полицейский ткнул пальцем наверх.

— Кто из этих ублюдков обидел девочку?

— Они только шестерки, — ответил полицейский. — Инспектор сейчас допрашивает их главаря. И потом, мы не знаем, что случилось с девочкой.

— Вот как?

— Девочка исчезла…

— Как туда подняться?

— Лестница вон там, — показал полицейский стволом.

В коридоре первого этажа Тимоти Нгубане спорил с крупным белым детективом. Гриссел узнал его по выцветшей сине-белой матерчатой шляпе, на которой красовался красный цветок и слова «Всемирная лига регби»: старший суперинтендент Вильгельм Бёкес по кличке Бык, который раньше работал в отделе убийств и ограблений, потом в отделе по борьбе с наркотиками, а теперь стал крупным специалистом по организованной преступности.

— Почему бы и нет? Девочки здесь нет.

— Слушай, здесь могут быть улики, а я не могу рисковать… — Нгубане заметил Гриссела. — Бенни, — с облегчением выдохнул он.

— Привет, Тим. Бык, как делишки?

— Спасибо, дерьмово. Обнаружена крупнейшая партия наркотиков за десять лет, а меня отодвигают в сторону!

— Самое главное — найти ребенка, — возразил Нгубане.

— Ее здесь нет! Ты уже это знаешь.

— Но здесь могут остаться улики. Я прошу тебя об одном: подожди.

— Тогда шевели булками, да побыстрее, — проворчал Бёкес, разворачиваясь.

Нгубане глубоко вздохнул.

— Изумительная выдалась ночка, — признался он Грисселу. — Совершенно изумительная. Там настоящая пещера Али Бабы…

— Где «там»?

— В подвале под домом больше наркотиков, чем ты видел за всю свою жизнь. Сейчас сюда сбежались все — отдел по борьбе с экономическими преступлениями, отдел по борьбе с оргпреступпостью, криминалисты, у всех свои операторы, фотографы, а я не могу впустить их, потому что здесь могут остаться улики, которые подскажут нам, где девочка.

— А подозреваемый?

— Он здесь. — Нгубане ткнул пальцем в дверь у себя за спиной. — Только молчит.

— Можно войти?

Нгубане распахнул дверь. Гриссел заглянул внутрь. Комната была небольшая. Грязная. На картонной коробке сидел мужчина. Густые черные волосы, обвислые черные усы, расстегнутая белая рубашка; нагрудный карман надорван. На щеке длинная царапина.

— Его зовут Карлос, — сказал Нгубане — нарочно на африкаансе, чтобы Сангренегра их не понял. Потом он вытащил из кармана блокнотик. — Карлос Сан-гре-негра. — Он отчетливо выговорил фамилию по слогам.

— Пошел ты, — злобно отозвался Сангренегра.

— Его что, били? — спросил Гриссел на африкаансе.

— Мать. Мать девочки. Он колумбиец. Его виза… давно просрочена.

— Тим, что случилось?

— Входи. Не хочу оставлять этого сучару одного.

— Ты здорово ругаешься на африкаансе.

Нгубане вошел в комнату впереди Гриссела и, впустив его, закрыл дверь.

— У меня были хорошие наставники.

Гриссел огляделся. Похоже, здесь собирались устроить кабинет. У стены стеллаж, темное полированное дерево, но полки пустые. На полу коробки.

— Что в коробках? — спросил Гриссел.

— Смотри, — ответил Нгубане и сел на единственный стул, дорогой офисный стул с высокой спинкой из коричневой кожи.

Гриссел открыл коробку. В ней были книги. Он вытащил одну. На корешке золотыми буквами было напечатано: «Повесть о двух городах».

— А ты, Карлос, значит, не очень любишь читать? — спросил он.

— Пошел ты!

— Часов в восемь в участок на Каледон-сквер позвонила женщина, — продолжал Нгубане на африкаансе. — Она плакала. Сказала, что ее дочь похитили и она знает, кто это сделал. В ее квартиру на Бель-Омбр-стрит выслали бригаду. Хозяйка оказалась не в себе; на голове у нее была рана. Она сказала, что мужчина напал на нее и похитил дочь. Она тогда была…

Нгубане подыскивал нужное слово на африкаансе.

— Без сознания.

Нгубане кивнул.

— Потом она назвала имя похитителя и дала его адрес и еще добавила, что он и ее изнасиловал. Она сказала, что хорошо знакома с ним и что он любит детей… понимаешь? А еще сообщила, что он наркобарон.

Гриссел кивнул и, повернувшись к Сангренегре, принялся разглядывать его. Карие глаза колумбийца горели злостью. Сангренегра был худощавого телосложения; на предплечьях проступили синие прожилки. На нем были джинсы и кроссовки. Руки были скованы наручниками за спиной.

— Дежурный известил начальника участка, а тот позвонил нам. Я как раз дежурил, принял вызов, потолковал с Яубертом и попросил опергруппу. Потом мы все приехали сюда, а опергруппа прибыла на вертолете. Здесь мы нашли пятерых мужчин, Карлоса и тех четверых, что внизу. Обнаружили наркотики в подвале, а в одной из комнат — одежду девочки. Потом нашли кровь в салоне его БМВ и на игрушечной собаке — мягкой игрушке. Но ребенка нигде не оказалось, а этот говнюк не желает говорить. Уверяет, что ничего не знает.

— Ребенок… Девочка?

— Ей три года. Всего три года, представляешь?!

Гриссела замутило.

— Где она? — спросил он у Карлоса.

— Пошел ты!

Он подскочил к Сангренегре и схватил его за волосы, запрокинул голову назад и принялся выдирать черные пряди. Потом наклонился почти вплотную к Сангренегре:

— Где она, сволочь?

— Не знаю!

Гриссел снова дернул его за волосы. Сангренегра поморщился.

— Она врет. Та шлюха, она врет. Я ничего не знаю!

— Тогда как одежда девочки оказалась в твоей комнате, говнюк? — Гриссел снова изо всех сил дернул Карлоса за волосы.

— Она сама принесла. Она была моя шлюха!

— Господи. — Гриссела передернуло; он последний раз дернул Сангренегру за волосы и отпустил. Брезгливо осмотрел засаленную ладонь и вытер ее о рубашку Сангренегры.

— Ты врешь, подонок!

— Я уже это проходил, — раздался за его спиной спокойный голос Нгубане, как если бы ничего не случилось.

— Спросите моих людей, — сказал Сангренегра.

Гриссел невесело рассмеялся.

— Откуда у тебя это?

Он ткнул пальцем в царапину на щеке колумбийца.

Тот плюнул в него. Гриссел занес руку, собираясь влепить ему пощечину.

— Он сказал, что сегодня навещал истицу, — вмешался Нгубане. — Уверяет, что она проститутка. Она, мол, сама пригласила его к себе домой. Девочки там не было. Потом она вдруг, без всякого повода, ударила его. А он дал ей сдачи.

— Так он говорит?

— Так он говорит.

— А мать?

— С ней сейчас сотрудники социальной службы. Она… травмирована.

— Что думаешь, Тим?

Гриссел понял, что задыхается. Он присел на коробку.

— Бенни, девочка была в его машине. Там кровь. И собачка. Она была, была там! Он куда-то с ней уехал. С момента нападения на истицу прошло два часа. Прошло два часа, прежде чем мы сюда приехали! Он куда-то увез ребенка. Решил, раз ее мать девушка по вызову, он может делать что хочет. Но в машине что-то случилось. Может, девочка испугалась, может, еще что… И он ее порезал. Об этом свидетельствует характер кровотечения. Пятно на подлокотнике заднего сиденья. Похоже на… — он снова задумался, вспоминая правильное выражение на африкаансе, — артериальное кровотечение. Потом он понял, что вляпался. Должно быть, он каким-то образом избавился от ребенка.

— Господи!

— Да, — кивнул Нгубане.

Гриссел посмотрел на Сангренегру. Карлос в ответ смерил его презрительным взглядом.

— По-моему, не стоит обольщаться насчет девочки. Будь она жива, этот говнюк захотел бы поторговаться.

— Можно мне кое-что попробовать? — спросил Гриссел.

— Пожалуйста. — Нгубане пожал плечами.

— Карлос, — сказал Гриссел, — ты слыхал об Артемиде?

— Пошел ты!

— Сейчас, Карлос, я кое-что тебе расскажу. Представь себе, неподалеку рыщет один здоровенный тип. У него есть большой ассегай. Знаешь, что такое ассегай, Карлос? Это такое копье. Зулусское оружие. С длинным и очень острым лезвием. Ну так вот, парень с ассегаем доставляет нам массу неприятностей, потому что он убивает людей. А знаешь, кого он убивает, Карлос? Он убивает мерзавцев, которые мучают детей. Ты уверен, что не слыхал о нем?

— Пошел ты!

— Мы пытаемся поймать того типа. Потому что он нарушает закон. Но ради тебя мы сделаем исключение. Сейчас я расскажу тебе, как я поступлю. Я намерен рассказать газетчикам и телевизионщикам, что ты похитил хорошенькую маленькую девочку, Карлос. Я дам им твой адрес. А еще мы опубликуем твою фотографию. И уж я позабочусь о том, чтобы ты не сорвался с крючка. Твоих дружков я посажу за решетку, а тебя одного — понимаешь, совершенно одного! — оставлю дома. Мы будем караулить снаружи, чтобы ты не сбежал и не вернулся к себе в Колумбию. И подождем, пока тебя найдет парень с копьем.

— Пошел ты!

— Нет, Карлос. Это не я пошел, а ты уже пришел, причем именно туда, куда меня посылаешь. Подумай хорошенько. Может статься, когда явится мститель с ассегаем, мы, как на грех, будем смотреть в другую сторону.

Сангренегра молча смотрел на Гриссела.

— Тот парень с ассегаем уже убил троих. Один удар — прямо в сердце. Таким длинным лезвием…

Никакой реакции.

— Скажи, где девочка. И возможно, я передумаю.

Карлос молча смотрел на него.

— Ты хочешь умереть, Карлос? Скажи, где девочка!

Некоторое время Сангренегра колебался. Потом вдруг визгливо закричал:

— Карлос не знает! Карлос ничего не знает, мать вашу!

33

После того как Сангренегру затолкали в кузов полицейского фургона и захлопнули за ним дверцу, Нгубане сказал:

— Бенни, я должен извиниться перед тобой.

— За что?

— За сегодняшнее утро.

Гриссел вдруг понял, что уже забыл об утреннем происшествии; день выдался длинным.

— Наверное, — продолжал Нгубане, — мы все страдаем паранойей — в легкой форме. Ты ведь знаешь, многие белые полицейские… считают нас, чернокожих, дерьмом.

Гриссел предпочел промолчать.

— Я навещал в больнице Клиффи Мкетсу. Он сказал, что ты не такой.

Грисселу захотелось подтвердить: да, он не такой. Его проблема в другом: лично он считает дерьмом всех, а не только чернокожих.

— Как дела у Клиффи?

— Неплохо. Еще он сказал, что у тебя больше опыта, чем у всех нас, вместе взятых. Поэтому вот что я хочу у тебя спросить. Что еще мне можно здесь сделать? Как мне найти ребенка?

Гриссел оглядел Нгубане с ног до головы. Настоящий щеголь — аккуратный костюм, белая рубашка и красный галстук; в таком наряде он, видимо, чувствовал себя удобно. В голове у него забрезжил лучик света.

— Тим, у него есть другие дома или квартиры? У этих наркодельцов всегда имеются запасные аэродромы. Они предусматривают все возможные обстоятельства.

— Правильно.

— Потолкуй с Бёкесом. Им должно быть что-то известно о Сангренегре. Если у него имеется другая недвижимость, они в курсе.

— Верно.

— Эксперты осмотрели квартиру матери?

Нгубане кивнул:

— Там есть его отпечатки. И еще они взяли у матери анализ крови на ДНК, чтобы сравнить ее с кровью, обнаруженной в машине. Они говорят: так они смогут определить, принадлежит ли кровь из машины ее ребенку.

— Тим, по-моему, вряд ли девочка жива.

— Знаю.

Некоторое время оба помолчали.

— Можно мне повидать мать?

— Конечно. Так ты будешь использовать парня в качестве наживки?

— Он идеально подходит. Но мне нужно побеседовать с матерью. А потом, раз уж проводить операцию будет наш отдел, нам придется переговорить с руководством. Заранее могу сказать, начальству наш план не понравится.

— Да пошли они!

Гриссел усмехнулся:

— Я и сам так подумал.


Когда он ехал по городу, направляясь к Тамбурс-Клофу, мысли его разрывались между Быком Бёкесом, Тимоти Нгубане и детьми, которых он видел на Лонг-стрит. Несмотря на поздний вечер — было половина двенадцатого, — дети были всюду, куда ни посмотри. Завтра вторник, учебный день, но подростки толпятся у клубов, ресторанов и кафе. Они стояли на тротуарах с бокалами и сигаретами в руках, кучковались возле припаркованных машин. Интересно, подумал Гриссел, где их родители? Известно ли им, где сейчас их дети? Он понял, что сам не знает, где сейчас находятся его собственные дети. Но Анна-то, конечно, в курсе. Если только она дома.

Бёкес. Он работал вместе с ним в прежние времена. Был его собутыльником. Тогда его дети были маленькими, а сам он еще не распался на куски. Что же случилось, черт побери? Как он превратился из веселого, компанейского парня, который иногда выпивает с приятелями, в настоящего алкоголика?

Он начал пить еще в те дни, когда отдел убийств и ограблений располагался в Южном Бельвиле. Тогда их излюбленным местом водопоя был бар в Пэроу, который они прозвали «Командир» — не потому, что бар был местом встреч начальства, но потому, что в любое время дня и ночи, когда бы ты туда ни заглянул, там можно было найти полицейского, подпирающего длинную стойку красного дерева. А еще они ходили в другую забегаловку в Стикленде, где готовили замечательную пиццу. Как он назывался — «Глокенберг»? Господи, как давно это было! «Глокенбург»! Теперь в том доме семейный ресторан сети «Шпора», но прежде там был потрясающий кабак. Однажды ночью, когда он здорово напился, он влез на сцену и велел оркестру прекратить лабать всякую дрянь. Пусть сыграют настоящий рок-н-ролл и дадут ему бас-гитару. Вы знаете «Черные замшевые туфли»? Его сослуживцы, сидевшие за большим столом, вопили, топали ногами, хлопали. Оркестрик состоял из четырех человек — молодых африканеров с бородками и длинными волосами; обычно они исполняли репертуар группы «Смоуки». Музыканты боязливо сказали: да, они знают эту композицию. Гриссел повесил на шею бас-гитару, вышел к микрофону, спел первую строчку, и музыканты расслабились — поняли, что он не безнадежен. Публика была в восторге. Они наяривали вовсю; исполняли одну песню за другой. В зал выходили повара из кухни, набились люди с улицы. А Бенни Гриссел знай терзал бас-гитару; пальцы его без устали бегали по струнам. Когда они доиграли, все стали требовать: «Еще, еще, еще!» Ну он и оторвался! Пародировал Элвиса, прыгал, скакал, играл и пел, пел, пел. И Анна тогда пришла на него посмотреть. Он заметил ее у входа. Сначала она злилась; стояла скрестив руки на груди. Мол, где это мой муженек — в такой-то час! Но музыка смягчила и ее; она расслабилась, начала раскачиваться, хлопать и кричать вместе со всеми: «Давай, Бенни, давай!» — потому что на сцене стоял ее Бенни, ее муж.

Господи, как давно это было! Как будто в другой жизни. Тогда он еще не был алкашом, просто умеренно пьющим. Как и все остальные. Как Матт Яуберт и Бык Бёкес, как толстяк сержант Тони О'Трейди, как вся их компашка. Они пили крепко, потому что, черт побери, тогда, еще в восьмидесятых, они и работали день и ночь! Вкалывали, как рабы, а добропорядочные граждане относились к ним хуже, чем к собакам. Каждый день им приходилось расследовать убийства девушек, которых душили их собственными цепочками, убийства стариков, убийства среди гомосексуалистов. А еще иметь дело с бандитами, грабителями, хулиганами. Череда преступлений не прекращалась. Но, если в компании сказать, что ты полицейский, все тут же замолкали и пялились на тебя, как будто ты хуже дерьма собачьего, а уж хуже собачьего дерьма, как говорится, ничего и быть не может.

Тогда он был таким, какой сейчас Тим Нгубане. Ему было удобно с самим собой. Господи, а как он тогда мог работать! Да, усердно. Но он был умным. Ловил убийц, грабителей и похитителей. Он не знал жалости, был полон воодушевления. Он был легок на ногу. Вот в чем дело — он танцевал там, где другие неуклюже топали. Он отличался от остальных. И ему казалось, что так будет всегда. Но мерзости жизни имеют обыкновение завладевать тобой целиком.

Может быть, именно в том и проблема. Может быть, выпивка так действует только на танцоров; достаточно взглянуть на Бёкеса и Яуберта. Они звезд с неба не хватают — не танцуют, а топают, зато топают вперед. И не стали алкашами… А он? Все просрал, что только можно. И все равно подсознательно в нем шевелился червячок, говорящий ему, что он лучше их всех, что он самый лучший сыскарь в стране. Лучший, и точка!

Гриссел рассмеялся, проезжая мимо купален в конце Лонг-стрит. Он — урод, неисправимый пьяница, час назад он купил бутылку «Клипдрифта», продержавшись всего девять дней. А полчаса назад он не смог сдержаться, допрашивая колумбийца. Все потому же — в нем накопилось слишком много дерьма. И тем не менее он по-прежнему считает себя выше всех и лучше всех.

Так что же случилось? Между Быком Бёкесом, «Глокенбургом» и сегодняшним днем? Что случилось, черт возьми? Он доехал до Бель-Омбр-стрит, но там негде было яблоку упасть, поэтому пришлось поставить машину далеко от дома и возвращаться к нужному месту пешком.

Стоя на пороге, он вспомнил о сегодняшнем трупе в Бишоп-Лэвис. Странно, но при виде убитого у него в голове не зазвучали предсмертные крики. Никаких жутких голосов.

Почему? Куда делись голоса? Может, они возникали из-за пьянства?

Он потоптался на пороге и распахнул дверь, потому что на звонок никто не открыл. В доме было десять или двенадцать этажей; он поднялся на лифте. У двери в квартиру дежурили двое вооруженных чернокожих полицейских в штатском. Гриссел спросил, откуда они. Один сказал, что они из отдела по борьбе с организованной преступностью и их прислал Бык Бёкес, потому что дружки арестованного наркобарона могут охотиться за женщиной.

— Вы слышали о Сангренегре до того, как он похитил ребенка?

— Вам лучше поговорить с Бёкесом.

Он кивнул и открыл дверь. В гостиной навстречу ему с дивана вскочила молодая женщина.

— Вы нашли ее? — вскричала она, и он различил в ее голосе истерические нотки. Рядом с ней на диване сидели двое полицейских поделикатнее, более низкорослые и худощавые — мужчина и женщина; оба сидели, смирно сложив руки на коленях. Социальная служба. Они приезжают на место преступления после того, как уберут грязь и кровь.

— Еще нет, — ответил он.

Она глубоко вздохнула. Гриссел увидел, что лицо у нее распухло и на нем была ссадина, аккуратно заклеенная пластырем. Глаза у нее покраснели от слез. Она стиснула кулаки и ссутулилась. Цветная женщина, сотрудница социальной службы, встала, подошла к ней и похлопала ее по плечу:

— Садитесь, вам лучше присесть.

— Меня зовут Бенни Гриссел, — сказал он, протягивая руку.

Она пожала ее и представилась:

— Кристина ван Роин.

Сначала Гриссел подумал: она не похожа на обычную проститутку. Но потом он ощутил исходящий от нее запах — смесь духов и пота; от всех проституток пахнет именно так, сколько бы они ни мылись.

Но по внешнему виду она отличалась от всех, кого он знал. Интересно, почему? Высокая, почти одного роста с ним. Не тощая, крепкого сложения. Кожа гладкая. Но дело не в этом.

Он сказал, что работает вместе с Нгубане и знает, что сейчас она переживает трудное время. Но может быть, что-то из того, что ей известно, поможет им найти девочку. Она ответила: пожалуйста, спрашивайте о чем хотите. Потом она раздвинула двери, выходящие на балкон, вышла и села на один из стоящих там белых пластмассовых стульев. Гриссел понял: ей хочется отойти подальше от сотрудников социальной службы. Выйдя следом за хозяйкой на балкон, он сел на другой стул и спросил, насколько хорошо она знакома с Сангренегрой.

— Он был моим клиентом.

Он подметил необычную форму ее глаз. Глаза были большие, миндалевидные.

— Постоянным клиентом?

На балконе было темно; в луче света из гостиной была видна только ее правая рука. Она лежала на подлокотнике стула; пальцы вжаты в ладонь, ногти впились в кожу.

— Сначала он был таким же, как и все, — ответила она. — Ничего особенного. Потом он рассказал мне о наркотиках. А когда узнал, что у меня есть ребенок…

— Знаете, что мы нашли в его доме?

Она кивнула:

— Мне звонил тот чернокожий детектив.

— Карлос когда-нибудь возил вас в другие места? В другие дома?

— Нет.

— У вас есть предположения, куда он мог увезти… вашу дочь?

— Соню, — сказала она. — Мою дочку зовут Соня.

Пальцы сильнее впились в ладонь. Ему захотелось дотронуться до нее.

— Куда он мог увезти Соню?

Она покачала головой. Она не знала. Потом сказала:

— Я ее больше не увижу!

В ее голосе слышалось спокойствие, которое порождается лишь абсолютным отчаянием.


Рано утром от Бель-Омбр до его квартиры можно было доехать всего за несколько минут. Первым делом, включив свет, он увидел бутылку бренди. Она стояла на барной стойке, как часовой, охраняющий комнату.

Он запер за собой дверь, взял бутылку и повертел ее и руках. Осмотрел часы на этикетке, взболтал золотисто-коричневую жидкость. Представил, как спиртное потечет по горлу, как у него закружится голова, и ощутил приятное волнение.

Он осторожно поставил бутылку на место, как будто она была священной реликвией.

Надо отвинтить колпачок и вылить бренди в раковину.

Но тогда он учует запах и не сможет больше противиться.

Сначала взять себя в руки. Он положил руки на стойку и глубоко задышал.

Господи, как близко это было — ближе чем вечером!

Вчера вечером только голод помешал ему напиться.

Он сделал еще один глубокий вдох.

Фриц собирается позвонить ему и узнать, слушал ли он диск. Если он будет пьян, сын сразу догадается. Только этого не хватало! Грисселу показалось, что он слышит голос сына. Мальчиком двигало не только любопытство; его интересовало не только мнение отца о музыке. Там было и другое. Жажда общения. Тоска. Желание наладить отношения с отцом. Установить связь. «У нас никогда не было отца». Теперь его сын хочет отца. Очень страстно. А он… он едва не упустил и эту последнюю возможность. Едва не упустил!

Он сделал еще один глубокий вдох и открыл кухонный шкафчик. Внутри было пусто. Он торопливо взял бутылку, сунул ее на полку и захлопнул дверцу. Поднялся наверх. Больше он не чувствовал усталости. Пришло второе дыхание, когда мозг так напряженно работает, что заставляет тебя продолжать действовать, когда мысли постоянно перескакивают с одного предмета на другой.

Он принял душ, лег в постель и закрыл глаза. Перед его мысленным взором предстала та проститутка; неожиданно его плоть среагировала на воспоминания о ней. Ну надо же! Потом он испытал чувство вины, ведь она только что потеряла ребенка, а он, оказывается, реагирует на нее, как все мужики. Странно, почему так вышло? Обычно проститутки совершенно не возбуждали его. Он перевидал их достаточно. Их ремесло буквально притягивает неприятности; они трудятся в мире, который находится всего в одном крошечном шажке от серьезных преступлений. И все они более или менее одинаковы — независимо от того, дорогие они или дешевые.

В Кристине ван Роин было нечто отличающее ее от других знакомых ему ночных бабочек. Но что? И лишь когда он мысленно сравнил ее с остальными, до него дошло. У всех проституток, и уличных с Си-Пойнта, и элитных, которые обслуживали туристов за большие деньги в «Рэдиссоне», были две общие черты. Особый горьковато-сладкий запах. И подавленность. Тоскливое выражение в глазах. Общая атмосфера упадка. Как дом, заброшенный дом, где еще живут, но по его состоянию можно догадаться, что на самом деле хозяева не заботятся о своем жилище.

Кристина ван Роин не такая. По крайней мере, в меньшей степени. В ней еще теплится огонек.

Но не это вызвало у него эрекцию. Что-то еще. Ее тело? Глаза?

Черт, он ведь ни разу в жизни не изменял Анне! Только с бутылкой. Может быть, Анна примерно так и рассуждала: он изменяет ей, потому что любит спиртное со всеохватывающей страстью. Поэтому она и может сходить налево. Разум говорил Грисселу: она права. А в глубине души уже поднимало голову чудовище, от которого он беспокойно заворочался в кровати. Он готов был раздавить гадину, мерзавца, который спит с его женой! Если застукает его. Если бы он вернулся домой, зашел в спальню и увидел их… Он четко представил себе эту картину. Перевернулся на другой бок; подтянул простыню, накрыл голову подушкой. Ему не хотелось видеть. Какой-то молодой подонок трахает его жену, а он видит лицо Анны, ее экстаз, ту интимную улыбку, которая говорила ему, что она находится в собственном мирке и получает удовольствие… И еще он явственно слышал голос жены. Он помнил ее голос, ее шепот. «Да, Бенни, да, Бенни, да, Бенни!» Только в его воображении она произносила не его, а чье-то чужое имя. Он вскочил, встал рядом с кроватью и понял: он пристрелит негодяя. Ему непременно надо позвонить ей. Немедленно! Ему надо выпить. Он должен достать бутылку из кухонного шкафчика. Он шагнул к платяному шкафу. Стиснул кулаки и остановил себя.

— Возьми себя в руки, — произнес он вслух.

Потом он опустил голову. Эрекция ушла.

Ничего удивительного, мать вашу!


Дом был старый, каменный, с ржавой стальной крышей. Он перелез через просевшую проволочную изгородь; ему пришлось уклониться от остова старого пикапа, стоявшего на кирпичах, чтобы прочесть номер, прикрепленный к столбу на веранде. Семерка покосилась.

В доме было темно. Тобела направился к черному ходу. Повернул ручку. Открыто! Он вошел, тихо прикрыв за собой дверь, сжимая в левой руке ассегай. Он оказался на кухне. В доме чем-то воняло. Похоже на тухлую рыбу. Он выждал, пока глаза привыкнут к темноте. Потом услышал из соседней комнаты храп.


Как только двое сотрудников социальной службы уехали, она отнесла двум здоровякам, охранявшим дверь, большую фляжку с кофе и две кружки. Потом заперла дверь и вышла на балкон.

Перед ней лежал город, существо с тысячью блестящих глаз, которое сейчас, среди ночи, дышало медленнее и глубже. Она крепко схватилась за белые перила; руки ощутили холод металла. Она подумала о дочке. Сонины глаза умоляюще смотрели на нее.

Это она виновата. Она в ответе за страх малышки.


Из гостиной слышалось сильное сопение, как будто там был кабан.

Тобела заглянул в комнату и увидел на диване под одеялом мужчину.

Где женщина?

Супруги Шольц. Их двухлетний сынишка две недели назад умер в больнице в Аудтсорне от кровоизлияния в мозг.

Хирург обнаружил повреждения в крошечных внутренних органах, диагностировал переломы хрупких ребер и локтевой кости, скуловых костей и черепа. Судя по характеру повреждений, нетрудно было восстановить всю картину издевательств. Воскресная газета процитировала показания врача в суде: «Худшее из всего, что я видел за пятнадцать лет».

Он подошел по голому полу ближе к Шольцу. В темноте он разглядел блеснувшие у того в ухе серебряные полумесяцы. На мощном предплечье была какая-то татуировка — без света не поймешь, что там изображено. Рот был открыт; при каждом вдохе мужчина и издавал тот самый утробный звук.

Где же женщина? Тобела провел подушечкой большого пальца по деревянному древку ассегая и прошел дальше, в глубь дома. Две спальни. Первая была пуста, на стене — детские рисунки, сейчас, в темноте, они были черно-белыми.

Он почувствовал отвращение. Что творится в голове у таких извергов? Как они могли повесить рисунки сынишки на стенку его спальни, а через несколько секунд ударить его головой о ту же самую стенку? Или колотить его до тех пор, пока не сломаются ребра…

Звери!

Он нашел женщину во второй спальне; она лежала на двуспальной кровати; под простыней он различил очертания ее фигуры. Она перевернулась. Что-то неслышно прошептала.

Он стоял тихо. Перед ним была дилемма. Даже две дилеммы.


Кристина отпустила перила и вернулась в гостиную. Закрыла раздвижные двери. В верхнем шкафчике на кухне нашла нож для чистки овощей. У него было длинное, узкое лезвие, слегка изогнутое, с острым маленьким кончиком. Именно это она сейчас и хотела.


Он не хотел казнить женщину. Это была первая проблема.

Война против женщин — не война. Во всяком случае, не его война, не Борьба, в которой он хотел принимать участие. Сейчас, после Лоуренс, он это понял окончательно. Пусть за женщин отвечают суды, как они ни несовершенны.

Но, если он ее пощадит, как быть с мужчиной? Вот вторая проблема. Нужно его разбудить. Тобела собирался дать ему оружие и сказать: «Борись за свое право разбить череп двухлетнему малышу, и посмотрим, на чьей стороне справедливость». Но тогда проснется женщина. Она увидит его. Она включит свет. Будет ему мешать.


Запершись, Кристина села на край ванны. Отвинтила колпачок с флакона антисептика для рук «Деттол» и окунула острие ножика в коричневую жидкость. Потом закинула левую ступню на правое колено, выбрала место — между пяткой и основанием стопы. Осторожно прижала острие к мягкой белой коже.

Увидела Сонины глаза.


Он ходил за дверью спальни, где лежала женщина. Как она близко! Потом он увидел ключ в замке и понял, что делать.

Он вынул ключ из замка. Ключ заскрипел; он услышал, что дыхание женщины стало неглубоким, поверхностным. Он быстро закрыл дверь. Она скрипнула. Он вставил ключ в замок с внешней стороны. От спешки ему не сразу удалось нащупать замочную скважину.

Он услышал, как она что-то говорит — произносит неотчетливое, непонятное слово.

Наконец ключ вошел в замок, и он повернул его.

— Чаппи! — позвала женщина.

Мужчина на диване перестал храпеть. Тобела повернулся к нему.

— Чаппи! — позвала она громче. — Что ты делаешь?

Мужчина сел и отшвырнул одеяло в сторону.

— Я пришел из-за ребенка, — сказал Тобела.

Он отметил, что у Шольца широкие плечи. Сильный мужчина. Это хорошо.

— В доме ниггер! — закричал Шольц жене.


Она всадила лезвие в ногу — как можно сильнее. С губ сорвался крик — она не сдержалась.

Но боль была острая. Она сожгла вред; покрыла собой все, как она и надеялась.

34

Ему снились прерывистые короткие сны. Он дважды просыпался и вскакивал. Уснул он только в три часа ночи. Во сне он разговаривал с Анной; их разговор был бессмысленным, бесцельным. Разбудил его звонок мобильного телефона. Он схватил трубку, впопыхах выронил ее. Трубка упала с подоконника куда-то на кровать. Он нашел телефон по свечению монитора.

— Да?

Он не мог скрыть замешательство.

— Инспектор Гриссел?

— Да.

— Извините, что разбудил. Это Тшабалала из участка в Аудтсорне. Насчет вашего убийцы с ассегаем.

— Да?

Он потянулся за часами на подоконнике.

— Кажется, вчера ночью он побывал в Юниондейле.

— В Юниондейле?

Гриссел нашел часы и взглянул на них. Двадцать одна минута пятого.

— Там жил человек, который до смерти забил собственного ребенка, Фредерик Йоханнес Шольц. Отпущен под залог вместе с женой. Вчера ночью его закололи.

— Юниондейл, — повторил Гриссел. — Где это находится?

— Километрах в ста двадцати к востоку от нашего участка.

Невозможно!

— Слишком далеко от Кейптауна. С чего вы взяли, что это мой убийца с ассегаем?

— Вдова покойного… Убийца запер ее в спальне. Но она слышала все, что творилось за дверью.

— Она его видела?

— Нет, он запер дверь, пока она спала. Она слышала, как Шольц кричит. И он сказал, что у парня ассегай.

— Погодите, погодите, — сказал Гриссел. — Он запер ее в спальне? Как же тогда он вытащил оттуда мужчину?

— Женщина заявила, что они с мужем больше не спят вместе — после смерти ребенка. Муж спал в гостиной, на диване. Она проснулась, услышав крики Шольца. Она слышала, как он сказал: «У него ассегай». Но есть и кое-что другое…

— Да?

— По словам женщины, ее муж кричал, что на него напал чернокожий.

— Чернокожий?

— По ее словам, муж кричал: «В доме ниггер!»

Что-то не сходилось. Чернокожий? Не так он представлял себе убийцу с ассегаем!

— Не знаю, можно ли доверять таким показаниям. Кажется, они дрались в темноте.

— Как выглядит рана?

— Смертельное ранение в грудь; судя по всему, убитый пытался закрыться руками. На предплечьях порезы. Мебель перевернута и сломана. Очевидно, они какое-то время боролись.

— Ранение в грудь… На спине есть выходное отверстие?

— Да, похоже на то. Окружной врач еще не закончил осматривать труп.

— Слушайте, — сказал Гриссел. — Я попрошу нашего патологоанатома позвонить ему. Они должны сличить характерные признаки. Это очень важно…

— Расслабьтесь, — сказал Тшабалала. — У нас все под контролем!


Он принял душ и оделся, а потом позвонил Пейджелу. Тот не рассердился из-за раннего звонка. Гриссел продиктовал Пейджелу телефоны, по которым нужно позвонить. Потом поехал в круглосуточный магазин на Аннандейл-роуд. Купил упаковку готовых сандвичей, взял большой стакан кофе и поехал на работу. На улицах было тихо, на работе еще тише.

Он сел за стол и попытался сосредоточиться, сжав в руке ручку.

Юниондейл, надо же! Он развернул сандвич. Бекон и яичница. Отвинтил крышку со стакана кофе. Вверх лениво пополз парок. Он вдохнул аромат и отпил небольшой глоток.

Пройдет день-другой, прежде чем окончательно установят, тот ли это самый ассегай, независимо от того, как сильно давит на них комиссар. Он откусил кусок сандвича. Как ни странно, все свежее.

Чернокожий! Шольц борется с нападавшим в темноте, испуганный; он видит длинное лезвие ассегая. Он разглядел нападавшего или только предположил, что тот — чернокожий? Видел ли он его на самом деле — ведь было темно…

Чернокожий с пикапом. В Юниондейле. Сюрпризы, сюрпризы! Да еще какие. Внезапный рывок в глухомань в пятистах километрах от Кейптауна.

Только подражателя им и не хватало! А ведь у убийцы с ассегаем, скорее всего, объявится множество подражателей. Многим захочется мстить за детей.

Он начал набрасывать свои соображения в папке с делом, лежащей перед ним на столе.


— Нет, черт побери! — Матт Яуберт энергично покачал головой.

В семь утра Гриссел и Нгубане находились в кабинете старшего суперинтендента. Все трое были так возбуждены, что не могли усидеть на месте.

— Я… — начал было Нгубане.

— Матт, всего на несколько дней! На два-три дня, — упрашивал Гриссел.

— Господи, Бенни, неужели ты не понимаешь, что будет, если он сбежит? Если он покинет страну? У этих поганцев полно фальшивых паспортов. Нет, ни за что…

— Я… — повторил Нгубане.

— Матт, нам ведь придали людей из участков. Можем перекрыть весь квартал. Он не двинется с места!

Яуберт снова покачал головой.

— Как по-твоему, что сделает Бык Бёкес? Он захватил крупнейшую партию наркотиков за все время своей службы, а ты хочешь использовать его главного фигуранта? Да он завопит, как свинья, с которой содрали шкуру!

— Матт, вчера я… — снова начал Нгубане.

— Пошел он, этот Бёкес. Пусть себе вопит. Такой наживки у нас больше не будет.

— Нет, черт побери!

— Да послушайте меня! — раздраженно крикнул Нгубане, и они посмотрели на него. — Вчера ночью я побеседовал с психологом из Главного управления. Она здесь, в Кейптауне. Помогает Анвару найти серийного насильника в Кайелитше. Она говорит, если ему предоставить такую возможность, Сангренегра пойдет к ребенку. Независимо от того, жива девочка или нет. Она говорит: вполне вероятно, он приведет нас к ней.

Яуберт тяжело опустился на стул.

— Это очень веский аргумент в нашу пользу, — заметил Гриссел.

— Подумайте о ребенке, — вторил ему Нгубане.

— Матт, пусть комиссар решает. Пожалуйста!

Яуберт поднял на них глаза. Они стояли напротив, плечом к плечу.

— Нас ждут крупные неприятности, — проворчал он. — Я их издалека чую.


Незадолго до восьми позвонил Пейджел; он сообщил: судя по поступившим сведениям, ассегай из Юниондейла тот же самый, но придется подождать результатов биопсии, которые везут на машине из Аудтсорна. Гриссел поблагодарил профессора и собрал всю объединенную оперативно-следственную группу в общем зале.

— В деле произошло несколько интересных сдвигов, — начал он.

— Юниондейл? — На лице Бона Купидона появилась понимающая ухмылка.

— Про то дело рассказывали в новостях на волне Kfm, — сказал Буши Безёйденхаут, просто для того, чтобы навредить Купидону.

— Что именно?

— Твердят только об Артемиде, — сказал Купидон. — Ну почему журналисты всегда дают им имена?

— С именами газетные репортажи лучше раскупаются, — сказал Безёйденхаут.

— Про Юниондейл сообщили не в газете, а по радио.

— Что они сказали? — переспросил Гриссел громче.

— Сказали, есть подозрение, что это Артемида, но подтверждения они не получили, — уважительным тоном произнес Кейтер.

— Наш убийца с ассегаем — чернокожий, — сказал Гриссел.

Все сразу замолчали. Он пересказал то, что они узнали о драке в гостиной.

— Далее, есть новости и о найденном вчера отпечатке протектора. Эксперты уверяют, что он водит пикап, возможно два на четыре. Это еще не прорыв, но определенный прогресс есть. Теперь мы можем сосредоточиться на… — Он увидел, что Хелена Лау качает головой. — Капитан, вы со мной не согласны?

— Не знаю, инспектор.

Она встала и подошла к доске, висящей на стене. К ней были аккуратными рядами пришпилены газетные вырезки, разделенные на колонки разноцветными шерстяными нитями.

— Мы проанализировали материалы о каждой из жертв мстителя с ассегаем, — начала она, показывая на доску. — Статьи о первых трех были во всех газетах; возможно, о них говорили и по местному радио. Но сегодня, услышав о Юниондейле, мы стали искать. — Она постучала пальцем по единственной вырезке в колонке, отделенной красной нитью. — Статья появилась только в «Раппорте».

— Куда ты клонишь, сестренка? — спросил Купидон.

— Он африканер, гений, — сказал Буши Безёйденхаут. — «Раппорт» издается на африкаансе. Черные не читают эту газету.

— Дошло, — сказал Джейми Кейтер, но тут же опомнился: — Извини, Бенни.

— Цветной, — сказал Гриссел. — Может быть, он цветной.

— Мы, цветные парни, умеем обращаться с холодным оружием, — горделиво заметил Купидон.

— А может, просто в доме было очень темно, — ответил Гриссел.

На пороге с мрачным видом показался Яуберт; он поманил Гриссела к себе.

— Извините, — сказал Гриссел.

Выходя, он закрыл за собой дверь.

— Бенни, у тебя четыре дня, — предупредил старший суперинтендент.

— Комиссар?

Яуберт кивнул:

— Политическое давление. Он предвидит те же опасности, что и я. Даем тебе срок до пятницы.

— Хорошо.

— Господи, Бенни, как же мне не нравится твоя ловля на живца! Уж слишком большой риск. Если все пойдет не так… Если хочешь поймать убийцу с ассегаем, придется задействовать СМИ. ОБОП рвет и мечет. Девочку так и не нашли. Все складывается одно к одному…

— Матт, у меня все получится.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— У меня все получится!


Он взял с собой десять приданных следственной группе полицейских из участков, а также Безёйденхаута, Купидона и Кейтера. Рассевшись по четырем машинам, они поехали в Кэмпс-Бэй, чтобы осмотреться на местности.

Он сразу понял: трудность представляет тыльная сторона дома, больше похожего на старинный замок. Дом стоял на склоне горы; сзади его окружала оштукатуренная стена, но ее высота составляла меньше двух метров — а окружала стена огромный участок.

— Если он явится сюда и засечет нас, он исчезнет — в зарослях мы его не найдем. Поэтому тех, кто лежит в засаде, не должно быть видно, зато сами они должны видеть все. Если увидите его, ничего не предпринимайте — подождите, пока он перелезет через стену. Все поняли?

Все закивали.

— На его месте я бы проник на участок сзади, со стороны горы. Там есть прикрытие. Входить с улицы рискованно, там слишком открыто. В общем, у него есть только два места, откуда он может пройти, а с той стороны попасть в дом практически невозможно. Поэтому мы развернем большинство людей на горе. — Он сверился с картой. — Клоф-Нек поднимается наверх, в сторону Клифтона. Если он не оставит машину здесь, то ему придется проехать по улице по крайней мере несколько раз. Кто из вас умеет обращаться с камерой?

Кейтер с видом школьника-отличника поднял руку.

— Только Джейми?

— Я могу попробовать, — вызвался молодой и шустрый чернокожий констебль.

— Как вас зовут?

— Джонсон Мадака, инспектор.

— Джонсон, вы с Джейми должны выбрать место, откуда удобно наблюдать за дорогой. Мне нужны снимки всех проезжающих пикапов. Джейми, попроси у фотографов камеры. Если будут проблемы, звони мне.

— О'кей, Бенни, — сказал Кейтер, довольный тем, что ему дали задание.

Он разделил подчиненных на две группы — одна должна дежурить днем, другая ночью. Определил все точки на улице и на склоне холма, где должны разместиться засады. Попросил Безёйденхаута выяснить, не пустует ли какой дом на улице и можно ли там устроить засаду.

— Я дам указания Клуте. К вечеру все СМИ должны гудеть. А теперь езжайте по домам и отдыхайте, но к шести ночная смена должна быть на месте.


Он вошел в кабинет Яуберта, где застал Клуте и старшего суперинтендента с похоронными физиономиями. Клуте сказал:

— Бенни, уверяю тебя, я тут ни при чем.

— В чем дело? — спросил он, и Клуте протянул ему «Аргус».

«Полицейские передрались из-за Артемиды».

Первая полоса.

— У них нет новостей, вот в чем проблема, мать их, — продолжал Клуте.

Гриссел прочел статью.

«Полицейское начальство недовольно тем, что руководство объединенной оперативно-следственной группой, расследующей убийства Артемиды, поручено известному алкоголику. Источник, близкий к старшим чинам полиции ЮАР, назвал назначение «большой ошибкой» и «предвестием катастрофы».

Критикуемый начальник объединенной оперативно-следственной группы не кто иной, как ветеран отдела особо тяжких преступлений (ООТП) инспектор Бенни Гриссел, который, по неподтвержденным данным, две недели назад попал в больницу «Тейгерберг» с приступом белой горячки. Пресс-секретарь больницы подтвердил, что Гриссел проходил у них курс лечения, но отказался сообщить, с каким диагнозом он поступил».

Гриссел выругался. В голове крутилась только одна мысль: что скажут дети, если статейка попадется им на глаза?!

— Бенни… — начал Яуберт.

Гриссел понял, что сейчас будет, и сказал:

— Ты собираешься отстранить меня?

— Бенни…

— Даже не думай, Матт. Ни хрена ты меня не снимешь.

— Да дай ты мне сказать…

— Кто эти суки? — спросил он у Клуте. — Кто им растрепал?

— Бенни, клянусь, я не знаю!

— Бенни, — сказал Яуберт. — Это не мое решение. Ты знаешь, я ни за что не отстранил бы тебя, будь на то моя воля.

— Тогда я иду прямо к комиссару.

— Нет. У тебя и без того дел хватает. Тебе придется разбираться с журналистами. Иди. Я сам поговорю с комиссаром.

— Матт, не отстраняй меня! Прошу…

— Сделаю все, что смогу.

Но Гриссел умел читать и жесты.

Беседуя с Клуте, он держался из последних сил. Обязательно надо выяснить, какая сволочь продала его репортерам. Взгляд его пробежал по строчкам статьи в «Аргусе», лежащей на столе Клуте.

Джейми Кейтер, известный информатор? Убить его мало, дрянь такую! Но вина Кейтера не доказана; и потом, для него такая игра слишком сложна. Он не разбирается в политике. Его подставили из-за соперничества между различными подразделениями. Должно быть, отдел по борьбе с оргпреступностью что-то разнюхал. Именно это он и подозревал. Кстати, отдел по борьбе с домашним насилием, бог знает почему, переподчинили ОБОПу. Может быть, утечка произошла через капитана Хелену Лау? Нет, вряд ли. Один из оставшейся троицы?

Закончив совещаться с Клуте, он поехал в город. Купил газету и припарковался у въезда в торговый центр на Каледон-стрит. Отдел по борьбе с организованной преступностью размещался в старом офисном здании за углом от Каледон-сквер. Поднимаясь на третий этаж на лифте, он подавлял клокочущую в нем ярость и понимал, что должен держать себя в руках, иначе он запорет все дело. Но какое это имеет значение — его так или иначе снимут!

Войдя, он спросил у чернокожей женщины в приемной, где найти Быка Бёкеса.

— Он вас ожидает? — кисло поинтересовалась та.

— Конечно. — Гриссел многозначительно помахал сложенной газетой.

— Сейчас узнаю, сможет ли он вас принять. — Она потянулась к телефону, а он подумал: вот еще новости — полицейские отгораживаются секретаршами, словно управляющие банком. Он помахал у нее перед носом удостоверением и сказал:

— Покажите мне, где его кабинет.

Та захлопала глазами; на ее лице явственно читалось неодобрение.

— Вторая дверь налево.

Он зашагал по коридору. Дверь была открыта. За ней сидел Бёкес в своей дурацкой шляпке регбиста. Кроме него, в комнате находился еще один детектив; он сидел в костюме и — надо же — при галстуке. Гриссел швырнул газету на стол и спросил:

— Твои люди насвистели, Бык?

Бёкес поднял голову, посмотрел на Гриссела и перевел взгляд на газету. Гриссел стоял опершись о столешницу. Бёкес стал читать. Детектив в костюме молча глазел на Гриссела.

— Ух ты, — сказал Бёкес, прочитав второй абзац. Он как будто не был особенно удивлен.

— Заткнись, Бык! Мне важно знать.

Бёкес спокойно вернул ему газету и сказал:

— Бенни, может, присядешь?

— Я не хочу садиться.

— Я когда-нибудь всаживал кому-нибудь нож в спину?

— Бык, ты только скажи — к этому причастны твои парни или нет?

— Бенни, ты меня оскорбляешь. С прежних времен нас осталось всего-то человек десять-двенадцать. С какой стати мне тебя топить? Поищи предателей в своем отделе. Я слышал, после того, как стали проводить политику позитивных действий, направленную на устранение последствий расовой дискриминации, вы там живете как одна большая семья.

— Бык, ты злишься на меня из-за Сангренегры. У тебя есть мотив.

Гриссел покосился на незнакомого детектива — тому явно было неловко.

— Мотив? — удивился Бык. — Неужели ты думаешь, будто нам есть какое-то дело до того, что ты продержишь Сангренегру несколько дней? Ты думаешь, нам не все равно?

— Бык, посмотри мне в глаза. Посмотри в глаза и скажи, что это не ты!

— Я понимаю, ты огорчен. Я бы на твоем месте тоже расстроился. Но ты все-таки успокойся и подумай. Я когда-нибудь предавал своих?

Гриссел пристально посмотрел на Быка. Его лицо покрывали глубокие морщины. Они появились от долгих лет работы в полиции. У него самого такие же. Они вместе работали в мрачные восьмидесятые. Возились с одними и теми же подонками. А предателем Бёкес никогда не был.


Гриссел сидел в задних рядах в зале суда и ждал, когда прокурор скажет: «Ваша честь, обвинение не против освобождения под залог по существу». Он наблюдал за Сангренегрой и видел, что тот поражен; колумбиец буквально окаменел от изумления рядом со своим адвокатом.

— Однако мы настаиваем на самой большой сумме залога — по меньшей мере два миллиона рандов. И требуем, чтобы у ответчика отобрали паспорт. Мы также просим суд обязать ответчика ежедневно отмечаться в полицейском участке района Кэмис-Бэй до двенадцати дня. Это все, ваша честь.

Судья зашелестел бумагами, сделал какие-то пометки и объявил, что ответчик освобождается под залог два миллиона рандов. Адвокат перешептывался с клиентом; Гриссел дорого бы дал за то, чтобы знать, о чем они сейчас говорят. Выходя из зала, Сангренегра внимательно осматривал места для публики. Гриссел подождал, пока колумбиец его заметит. И тогда ухмыльнулся.

Сангренегра опустил плечи, ссутулился, как будто на него опустилась тяжкая ноша.


Он ехал в магазин Фейсала, когда позвонил Тим Нгубане.

— Кровь в машине Сангренегры принадлежит девочке. ДНК совпадает, — сообщил он.

— Мать твою! — сказал Гриссел.

— Бенни, ты должен следить за ним во все глаза.

— Последим, — ответил он и едва не добавил: «Если меня к вечеру вообще не отстранят от дела». Но не сказал, передумал. — Тим, у меня подозрение, что ОБОП знает о Сангренегре больше, чем они нам говорят. Я ничего не знаю наверняка. Это только подозрение, чувство. Я только что от Бёкеса. Он что-то знает. Он что-то скрывает.

— Что ты говоришь, Бенни?

— Мне все больше и больше кажется: они следили за Сангренегрой задолго до того, как он похитил девочку.

Нгубане ответил не сразу.

— Хочешь сказать, им что-то известно… о ребенке?

— Я ничего не говорю. Только гадаю. Может, у тебя получится что-то выяснить. Побеседуй с капитаном Лау. Она из отдела по борьбе с домашним насилием, но сейчас работает в составе моей следственной группы. Может, она что-то и расскажет ради ребенка. Может, она сумеет что-нибудь выяснить.

— Бенни, если они что-то знают… Просто невероятно!

— Знаю. У меня с этим тоже проблема. Но давай посмотрим на дело с их точки зрения. Они возятся с нигерийскими наркосиндикатами, которые распространяют крэк в Си-Пойнте, и вдруг набредают на улов в тысячу раз больше. После такого успеха они почувствуют себя настоящими полицейскими. Колумбия! Святой Грааль! Там, в подвале у Сангренегры, чертова прорва наркоты. Будь я на их месте, я бы побежал к начальнику полиции и развонялся насчет разграничения полномочий. А они сидят на заднице и молчат. Почему? Они что-то знают. Они что-то затевают. И по-моему, затевают уже довольно давно.

— Господи, — прошептал Нгубане.

— Но нам придется все проверить.

— Сейчас пойду поговорю с капитаном.

— Тим, та женщина-мозгоправ… у тебя есть ее телефонный номер? — спросил Гриссел.

— Той дамы из Претории? Которая составляет профиль преступников?

— Да.

— Сейчас скину тебе эсэмэску.

35

Фейсал сказал, что бас-гитару сняли с продаж; хозяин, рэпер из Блэкхита, заплатил залог и унес ее. Гриссел не слишком расстроился. Он сообщил: сейчас он ищет CD-плеер. Ничего особенного, просто чтобы слушать музыку дома.

— В машину, портативный или суперский?

Гриссел задумался и сказал: портативный, но с хорошими басами.

— С колонками или с наушниками?

В квартире лучше наушники. Фейсал вытащил из-под прилавка коробку:

— «Сони Уокмен». На этой модели можно слушать и MP-3-диски, шестьдесят четыре программируемых трека. Но самое главное, в нем есть эквалайзер и усилитель басов. Качество звука потрясное, сержант. Отличные наушники. Кстати, он водонепроницаемый — на тот случай, если тебе захочется послушать музыку сидя в ванне и ты нечаянно уронишь его в воду.

— Сколько?

— Четыре сотни.

— Настоящий грабеж! Даже не думай.

— Сержант, он новенький, небольшой внешний дефект. Прямо из магазина. Триста пятьдесят.

Гриссел вытащил бумажник и протянул Фейсалу два банкнота по сто рандов.

— Сержант, подумайте о моих детях! — взмолился ростовщик. — Они тоже должны есть!


Он стоял на улице рядом с машиной, с новеньким CD-плеером в руке. Ему очень хотелось поехать домой, запереть дверь на ключ и послушать диск, который дал ему сын.

Его все-таки отстранят от дела! Он так и знал. Уж слишком большая шумиха окружает убийцу с ассегаем, чтобы ловить его доверили алкашу. Слишком много давления. Положительный образ полиции. Несмотря на то что он, как и Матт Яуберт, по прежнему говорил «полиция», как раньше, теперь надо было говорить «полицейская служба». Политкорректная, с усовершенствованным уголовным кодексом, кастрированная и обессиленная Служба, где алкоголик не может быть начальником объединенной оперативно-следственной группы. И это еще не говоря о поганой конституционной защите прав преступников. Так что пусть его отстраняют, пусть передают всю компанию другому, одному из младотурок, а он посмотрит, какую кашу придется расхлебывать его преемнику.

Он отпер машину и сел. Вынул плеер из коробки, снял крышку батарейного отсека и вставил батарейки. Откинулся на спинку кресла и вытащил диск из бардачка. Пробежал названия песен, напечатанные на обложке. Разные исполнители поют песни Антона Госена. Почти все названия незнакомые. Хотя нет. «Кувшинки»… Господи, как будто время повернулось вспять! Сколько прошло лет — двадцать? Нет, тридцать! Тридцать лет назад Соня Херхолдт пела «Кувшинки», и ей подпевала вся страна. Тогда она ему жутко нравилась. Смутные подростковые желания… «Я буду холить тебя и лелеять и всегда тебе служить»… Она была такая… чистая. И невинная. Ее все обожали, почти как принцессу Диану, только она была раньше Дианы. С огромными глазищами, сладким голоском и светлыми волосами, которые были… он не знал, как называется стрижка, но в семидесятых она была очень популярной, «крутой», если тогда это выражение уже было в ходу.

Тогда ему было шестнадцать — разгар полового созревания. Мальчишка из Пэроу. В шестнадцать он не мог думать ни о чем, кроме секса. Не всегда о самом акте, больше о том, как затащить кого-нибудь в постель. В семидесятых годах девушки в Пэроу были довольно неприступны. Старобурские семьи среднего класса, железная хватка Голландской реформатской церкви плюс строгие родители. Девушкам не хотелось повторять ошибки своих матерей. Поэтому самое большое, что доставалось в те дни парню, — возможность вдоволь потискать подружку в заднем ряду кинозала. Если повезет, конечно. Если сумеешь понравиться одной из них. Для того чтобы нравиться девушкам, Бенни и научился играть на бас-гитаре, потому что он не был выдающимся спортсменом, да и в учебе не блистал. Он был просто одним из многих, маленький паршивец с россыпью прыщей и длинными патлами, из-за которых приходилось вести нескончаемую битву со школьными правилами.

В девятом классе средней школы он как-то попал на одну гаражную вечеринку. Там играла группа из четырех человек, парни его возраста из Рондебоша. Англичашки, ничего особенного, барабанщик почти не тянул, а гитарист вообще знал только шесть аккордов. Но девочкам было все равно. Бенни видел, какими глазами они смотрели на музыкантов. И хотел, чтобы на него тоже так смотрели. Поэтому в перерыве он переговорил с лидером группы. Сказал, что немного играет на акустической гитаре и немного — на пианино, по слуху. Тот парень сказал ему: купи бас-гитару, приятель, потому что на шестиструнке и барабанах играют все кому не лень, а вот бас-гитариста найти трудно.

Он начал искать и скоро купил бас-гитару за бешеные деньги у одного солдатика в Гудвуде — солдатику нужны были новые шины для его «форда». Он учился играть у себя в комнате, по самоучителю, купленному в магазине Ботнерса на Фортреккер-роуд. Он мечтал и слушал и наконец узнал, что одна группа в Бельвиле ищет бас-гитариста. Квинтет: солист, ритмическая группа, барабаны, электроорган и бас-гитара. Он не успел оглянуться, как уже стоял на сцене какой-то средней школы в английском пригороде и исполнял песню Stealin «Юрай Хип» и пел — он, патлатый Бенни Гриссел собственной персоной, стоял перед девчонками в облегающих футболках и пел: «Увези меня за речку — мне надо где-то осесть. Я уделал у фермера дочку и задел папашину честь». А девчонки смотрели на него именно такими глазами.

Но в школе у него был лишь один сексуальный опыт. Он не догадывался о том, что, пока группа выступает на сцене, преимущество у тех парней, которые танцуют. К тому времени, как вечеринка переходила в разгар, девочкам пора было домой. Зато в жизни Бенни появилась музыка. Звуки, которые он извлекал и слышал в усилителе, эхом отдавались во всем его теле. Он понимал: бас — основа всякой песни, фундамент, отправная точка, откуда может плясать ведущий гитарист или клавишник. Он радовался, хотя понимал, что профессионалом ему никогда не стать.

Не так было со службой в полиции. Он с самого начала знал, что нашел свое призвание. Здесь все шарики крутились как надо, так уж был устроен его мозг.

А сейчас его собираются отстранить от дела убийцы с ассегаем. Он отложил диск и взял мобильный телефон, потому что хотел побеседовать с психологом до того, как его снимут. Он хотел проверить несколько своих предположений до того, как его уберут.


Психолог предложила встретиться с ним в «Ньюпорт Дели» на Грин-Пойнте, потому что ей, по ее словам, «ужасно нравилось то место». Они сидела снаружи, на тротуаре, за высоким круглым столиком.

«Капитан Илзе Броди, подотдел следственной психологии, отдел особо тяжких преступлений, Главное управление», — прочел он на карточке, которую она протянула ему через столик. Илзе Броди оказалась черноволосой стриженой дамой тридцати с небольшим лет. На пальце у нее было обручальное кольцо. Она была страстной курильщицей.

— Вам повезло, — сказала она, — сегодня я улетаю домой. — Она держалась спокойно и уверенно. Она привыкла к миру мужчин, в котором работала.

Гриссел помнил капитана Илзе Броди. Два или три года назад он присутствовал на семинаре, который вела она. Он не упомянул об этом, потому что не помнил, трезв был тогда или нет.

Они заказали кофе. Она, кроме того, попросила принести ей плоский бисквит с шоколадной глазурью и орехами; у десерта было сложное итальянское название, которое Гриссел не расслышал.

— Вам известно об убийце с ассегаем? — спросил он.

— Здесь все только о нем и говорят, но я не знаю подробностей. Я слышала, журналисты вначале считали, что убийца — женщина.

— Не может быть. За то, что он не женщина, говорит все: способ убийства, орудие преступления — в общем, все.

— Есть и еще одна причина.

— Какая?

— Я к ней перейду. Но сначала расскажите мне о нем по порядку.

Он рассказал. Ему понравилось, как внимательно она его слушала. Начал он с Дэвидса, закончил убийством в Юниондейле. Гриссел понимал, что психологу понадобится подробное описание мест преступления. Он сообщил ей все, что знал. Умолчал только о двух подробностях: о том, что он водит пикап, и о том, что подозреваемый, возможно, чернокожий.

— М-м-м, — сказала она, снова и снова вертя зажигалку в пальцах. У нее были очень маленькие руки. Как у старушки, подумал Гриссел. На висках мелькала седина. — Интересно то, что он нападает на них в их собственном доме. Первый вывод, который можно сделать, — он умен. Интеллект выше среднего уровня. И решителен. Собран, организован. И еще он мужественный человек.

Гриссел кивнул. Насчет мужества он был согласен, но высокий интеллект подозреваемого его удивил.

— Род занятий определить непросто. Он не занимается тяжелым физическим трудом — для этого он слишком умен. Что-то такое, что позволяет ему быть одному, чтобы не приходилось объяснять, как и где он проводит время. Он может доехать до Юниондейла, и никто не задает лишних вопросов. Менеджер по продажам? Собственное дело? Он, должно быть, в хорошей физической форме. Достаточно силен.

Она вынула сигарету из белой пачки с красным кругом и сунула ее в рот. Грисселу понравилось очертание ее губ. Интересно, какое влияние оказывает работа на ее характер. Она использует ужас смерти для того, чтобы нарисовать мысленный портрет подозреваемого, не видя его, — определяет и род его занятий, и все остальное.

— Он белый. Три белые жертвы в белых кварталах. Ему пришлось бы трудно, не будь он белым. — Илзе Броди закурила.

Вот именно, подумал Гриссел.

— Я бы сказала, ему за тридцать. — Она затянулась и выпустила длинную струю белого дыма. Здесь было безветренно — гора заслоняла мыс от зюйд-оста. — Но вы наверняка хотите знать другое: почему он убивает именно ассегаем. И почему убивает вообще.

Интересно, почему его так задевают ее губы. Гриссел переместил взгляд в центр ее лба, чтобы иметь возможность сосредоточиться.

— По-моему, ассегай выбран по одной из двух причин. Либо он пытается убедить вас в том, что он — не белый, чтобы сбить вас со следа. Либо он жаждет сенсации, огласки. Пока не было никаких признаков того, что он связывался с журналистами?

Гриссел покачал головой.

— Тогда я бы склонилась к первому варианту. Но учтите, это только догадка.

— Почему он не расстреливает их? Вот что меня смущает.

— По-моему, способ убийства связан с мотивом. — Она снова глубоко затянулась. Курила она по-мужски — возможно, потому, что ей часто приходилось курить в мужской компании. — Определенно не потому, что его самого развращали или избивали. В таком случае и выбор жертв, и способ совершения преступления совершенно иные. Вот еще один довод в пользу того, что он — мужчина. Если мужчина когда-либо стал жертвой преступлений, если его насиловали или били, он стремится поступать со своими жертвами точно так же. Женщины ведут себя по-другому. Если их мучили в юном возрасте, они не вымещают обиду на других. Они вымещают ее на себе. Следовательно, тот, кого мы ищем, — не женщина. Если бы наш подозреваемый сам стал жертвой насилия в детстве, он сейчас тоже выбирал бы своими жертвами детей. А этот охотится на людей, которые причиняют вред. У него сильная психика. Скорее всего, жертвой преступления оказался его собственный ребенок. Или близкий родственник. Может быть, младший брат, младшая сестра. Личная вендетта. Линчеватель в чистом виде.

— А как же ассегай?

— Должна признаться, ассегай меня беспокоит. Давайте сравним колотые и стреляные раны. Холодное оружие гораздо контактнее. Индивидуальнее, направленнее. Сюда вполне вписывается гипотеза о личной утрате. Нанося жертве удар ассегаем, он чувствует, что так он сам добивается возмездия. Между ним и жертвой нет дистанции, он не действует от лица какой-то группы, он представляет только самого себя. Но он мог бы сделать то же самое и ножом. Однако он умен и знает, что с ножом гораздо больше возни. Кроме того, нож — не такое действенное орудие. Он хочет покончить с делом быстро. У него нет патологии, нет стремления задерживаться на месте преступления. Он не оставляет нам никаких посланий. Но может быть, с помощью ассегая он хочет их устрашить; может быть, ассегай — орудие, которое позволяет ему сразу же взять верх — сразу покончить с делом и уйти. Сейчас я просто размышляю, потому что ни в чем не могу быть уверена.

Илзе Броди затушила окурок в маленькой стеклянной пепельнице.

Гриссел признался, что тоже считает подозреваемого белым. Он до сих пор так думает, хотя есть свидетельства противного. Он рассказал ей о Юниондейле и о том, что статья об издевательствах над ребенком появилась только в «Раппорте». Илзе Броди пальцем собрала с тарелки крошки бисквита и слизала их. Повторила. Интересно, отдает ли она себе отчет в том, что ее действия его заводят? Вскользь удивившись тому, что он вообще способен думать о сексе, Гриссел произнес:

— Если он чернокожий, нам придется гораздо сложнее.

В третий раз ее палец прошелся по тарелке и взлетел к губам. Ее жест вынудил его снова взглянуть на ее рот. Верхний клык у нее был чуть скошен вовнутрь.

— Кроме того, я бы уделила больше внимания его уму и мотивации. Тогда ассегай предстает в другом свете. Невольно возникают мысли о символизме, о традиционных ценностях и традиционных понятиях справедливости, правосудия. Он умудрен жизненным опытом, он чувствует себя уверенно в городской среде, в большом городе. Он не деревенщина — довольно сложно казнить трех белых в белых кварталах, причем так, чтобы тебя не заметили. Он читает газеты на африкаансе. Он в курсе того, что полиция завела на него дело. Возможно, именно поэтому он и поехал в Юниондейл. Чтобы отвлечь внимание. Его не следует недооценивать.

— Если он черный.

Илзе Броди кивнула:

— Немыслимо, но не неправдоподобно. — Она глянула на часы. — Мне пора. — Она открыла сумочку.

Гриссел поспешно рассказал ей о Сангренегре и спросил, сработает ли, по ее мнению, его метод. Она сжимала в руках сумочку.

— Было бы лучше, если бы вы смогли раскинуть сети за пределами Кейптауна. Здесь он ощущает давление.

— Я угощаю, — предупредил Гриссел. — А он придет?

Илзе Броди вынула из кошелька банкнот в десять рандов.

— Платим пополам, — сказала она, засовывая банкнот под блюдечко. — Он придет. Если вы нужным образом разыграете карту с прессой, он придет.


Он поехал вдоль берега, потому что хотел вернуться в Кэмпс-Бэй. Около Грин-Пойнта он увидел стройплощадку. Многоэтажные недостроенные дома; рекламные плакаты в романтических красках расписывали конечный продукт. «От 4 млн. рандов». Интересно, оживит ли новый квартал этот городской район. Что будут делать застройщики с местными бомжами, которые живут тут коммунами? И со старыми, обветшалыми строениями, которые портят вид — настоящие трущобы, облупившаяся краска сходит со стен длинными лохмотьями. Почти на всех старых домах объявления: «Сдается комната. Оплата почасовая».

Дешевые притоны напомнили ему о Кристине ван Роин. Он должен рассказать ей, какие у них планы, но надо осторожно подбирать выражения.

Дальше его путь лежал через Си-Пойнт. Очень красивый вид, если смотреть со стороны моря. Но такая красота — сплошная фальшь: стоит чуть свернуть, и натыкаешься на упадок и разрушение, темные углы и грязные проезды. Он остановился на светофоре и увидел, что фасад здания, выходящего на море, обнесен лесами. Интересно, кто выиграет? Здесь столкнулись Европа и Африка — богатые британцы и немцы против нигерийских и сомалийских наркосиндикатов. Южноафриканцы оттеснены на второй план; им доступна лишь роль зрителей. Все зависит от количества вложенных денег. Если победят большие деньги, преступность переместится отсюда в другое место, скорее всего в южные пригороды Кейптауна. Или в район Кейп-Флэтс.

Вероятно, все же победит богатство, потому что вид отсюда уж больно хорош. Вот что сделали деньги. Как всегда, самое красивое достается богачам. А полицию оттеснили в Бракенфелл.

На перекрестке с круговым движением он повернул налево, в Квинс, потом направо, на Виктория-стрит, продолжая двигаться вдоль моря, через Бэнтри-Бэй. Перед многоквартирным жилым домом впритык, бампер к бамперу, стояли «мазерати», «порше» и БМВ-Х5. Здесь, в богатых кварталах, он никогда не чувствовал себя уютно. Как будто оказывался в чужой стране.

Клифтон. Дорогу переходит женщина с двумя маленькими детьми. Она несла большую пляжную сумку и сложенный зонтик. На ней бикини; вокруг бедер кусок материи, который то и дело раздувается от ветра. Высокая, красивая, длинные каштановые волосы до талии. Она рассеянно смотрела на дорогу — мимо него. Он, в своей средненькой полицейской машине, был для нее невидимкой.

Он подъехал к тому месту, где Нижняя Клоф-стрит изгибалась налево, а потом сделал разворот к Круглому дому. Три раза проехал вверх и вниз по улице, пытаясь сообразить, откуда появится убийца с ассегаем. Здесь он припарковаться не может — слишком открытое место. Придется долго идти пешком — возможно, от самой Сигнальной горы. Тогда, покончив с Сангренегрой, он побежит под гору, а не в гору.

А может, он не захочет продираться через заросли? Может, попытается войти по улице?

Илзе Броди сказала: «Он мужественный человек». И еще: «Интеллект выше среднего».

Гриссел позвонил Буши Безёйденхауту и спросил, где тот находится. Безёйденхаут ответил: они нашли дом, расположенный на другой стороне улицы, наискосок от дома Сангренегры. Он принадлежит одному итальянцу, который постоянно живет в Европе. Ключи от дома им дал агент по недвижимости. Им не разрешили курить в доме. Гриссел ответил, что едет.

Почти тут же зазвонил его мобильник.

— Гриссел.

— Бенни, это Джон Африка.

Комиссар!

36

Тобеле хотелось принять душ, поесть и поспать.

Он ехал по Йорк-стрит в Джордже и увидел вывеску: «Клуб и гостиница «Протей». Название мало что ему говорило. Он остановился перед зданием и уже положил руку на сумку, когда диктор по радио заговорил о колумбийце и похищенной девочке.

Он слушал, по-прежнему держа рукой ремень сумки, другой рукой держась за дверцу и глядя на фасад отеля.

Он просидел так минуты три-четыре и выслушал все до конца. Потом отпустил сумку, завел мотор и переключился на заднюю передачу. Развернулся и покатил по Йорк-стрит, свернул направо, на улицу Лангенховена. Его путь лежал к перевалу Утениква.


Полицейских, которые должны были охранять дверь квартиры Кристины ван Роин, на месте не оказалось. Гриссел постучал; он решил, что они внутри.

— Кто там? — послышался приглушенный голос из-за двери.

Он назвался. Охранников не оказалось и внутри, иначе она не стала бы подходить к двери сама. Когда открылась дверь, он сразу увидел ее лицо. Кристина ван Роин выглядела неважно. Бледная, глаза распухли.

— Входите.

На ней была шерстяная кофта, хотя на улице совсем не было холодно. Она ссутулила плечи. Гриссел подозревал: она знает, что больше никогда не увидит своего ребенка. Она присела на диван. Он увидел, что по телевизору идет мыльная опера — звук приглушен. Может быть, так она просто проводит время?

— Вы знаете, что его отпустили под залог?

Она кивнула.

— Вы знаете, что устроили это мы?

— Мне рассказали.

Голос ровный, как если бы ей было все равно.

— Мы считаем, он приведет нас к Соне.

Кристина молча смотрела в телевизор — там мужчина и женщина о чем-то разговаривали, стоя лицом к лицу. Они ссорились.

Гриссел сказал:

— Мы просто предполагаем… Нам помогают психологи из отдела судебно-медицинской экспертизы. Они говорят, существует большая вероятность того, что он приведет нас к ней.

Она снова повернулась к нему. Она знает, подумал Гриссел. Она уже знает.

— Хотите кофе? — спросила Кристина ван Роин.

Он задумался. Он хотел есть. Он не ел с утра.

— Можно я выйду и что-нибудь куплю? В ресторане, где торгуют навынос?

— Я не голодна.

— Когда вы ели в последний раз?

Она не ответила.

— Вам надо поесть. Что вам принести? Хотя бы немножко.

— Что хотите.

Он встал.

— Пиццу?

— Погодите.

Она встала и ушла в кухню. К дверце большого двухдверного холодильника была прикреплена рекламная листовка ресторанчика.

— Они торгуют навынос, — сказала она, вручая листовку Грисселу и снова садясь. — Я не хочу, чтобы вы сейчас уходили.

— Где двое полицейских, которые стояли у двери?

— Не знаю.

Он пролистал брошюрку.

— Что хотите?

— Все равно. Только без лука и чеснока. — Она потрясла головой. — Мне все равно. Все, что угодно.

Он вынул из кармана мобильный телефон, позвонил и сделал заказ. Когда его попросили назвать адрес, он замялся, и хозяйка подсказала ему. Он сказал, что ему нужно позвонить по работе, и спросил разрешения выйти на балкон. Задувал ветер. Он закрыл за собой дверь и набрал номер Нгубане.

— Тим, ты в курсе? ОБОП больше не охраняет квартиру матери девочки.

— Нет, я сегодня там не был. Я звонил, но она ничего мне не сказала.

— Какие же они идиоты!

— Может, решили, что она уже вне опасности.

— А может, решили, что это не их проблема.

— Что мы можем сделать?

— У меня нет лишних людей. Вся оперативно-следственная группа сейчас в Кэмпс-Бэй.

— Я поговорю с начальством.

— Спасибо, Тим!

Он окинул взглядом раскинувшийся внизу город. Последние лучи солнца отражались в окнах отелей в районе Странда. Грозит ли ей опасность? Члены его следственной группы следят за Сангренегрой. Четверо его приспешников до сих пор находятся за решеткой.

Бык Бёкес наверняка что-то знает. Ему известно, насколько велика армия Сангренегры. Сколько у него подручных, которые не живут в особняке в Кэмпс-Бэй. Наверное, у него много подручных. Местные прихлебатели, помощники, случайные люди: невозможно ворочать крупными партиями наркотиков с помощью всего пяти человек. Он позвонил своим и спросил, на месте ли еще капитан Хелена Лау. Его тут же соединили с капитаном, и он попросил дать ему номер мобильного телефона Быка Бёкеса.

— Минуточку, — сказала она.

Гриссел довольно долго ждал. Наконец Хелена Лау продиктовала ему номер.

— Спасибо, капитан!

Можно ли ей доверять? Особенно после того, как отдел по борьбе с домашним насилием переподчинили отделу по борьбе с оргпреступностью? Кому она хранит верность?

Он позвонил Бёкесу.

— Бык, говорит Бенни. Я хочу знать, почему ты отозвал охрану Кристины ван Роин.

— Теперь ее охрана — твое дело.

— Господи боже, Бык, а тебе не кажется, что об этом можно было бы предупредить нас заранее?

— А ты нам что-нибудь заранее сообщал? Например, когда решил освободить Карлоса под залог и использовать как наживку. Тебе хватило порядочности посоветоваться с нами?

— Значит, тебе плевать на ее безопасность?

— И потом, у меня тоже не хватает людей.

По голосу Быка Гриссел угадал: тот что-то скрывает. И еще он лжет.

— Черт, — сказал Гриссел. Он нажал отбой и стоял с телефоном в руке, думая: вот в чем беда современной Службы. Зависть, конкуренция, личные комплексные планы — а в результате все постоянно путаются друг у друга под ногами. Теперь начали наносить друг другу удары в спину.

Когда он ехал к Кристине ван Роин, ему позвонил комиссар Джон Африка. Он спросил: «Бенни, ты трезвый?» — «Да, комиссар», — ответил Гриссел. Тогда Джон Африка спросил: «Ты и дальше намерен оставаться трезвым?» И он ответил: «Да, комиссар». Африка сказал: «Бенни, уж я разберусь с теми, кто стучит газетчикам. Матт Яуберт говорит, ты — лучший из всех, кто у него есть. Говорит, ты в норме, и меня это вполне устраивает. Слышишь, Бенни? Я буду на твоей стороне, так и скажу газетчикам. Но, Бенни, мать твою, если ты меня подведешь…»

Если он подведет комиссара, личный комплексный план комиссара полетит ко всем чертям.

Тем не менее он испытывал к Африке благодарность за то, что тот его поддерживает. Комиссар цветной — сейчас почти все начальство цветное. Он вынужден полагаться на милость цветного, которому в прежние времена пришлось немало пострадать из-за белых. Сколько тогда милосердия приходилось на долю Джона Африки?

В разговоре он пообещал:

— Комиссар, я вас не подведу.

— Значит, мы с тобой поняли друг друга, Бенни. — Комиссар помолчал, а потом вздохнул и сказал: — Удар в спину меня очень огорчает. Я пока не выяснил, кто тебя подставил.

Гриссел еще раз припомнил свой разговор с Бёкесом. Отдел по борьбе с оргпреступностью определенно что-то замышляет. Он это знал. Вот почему они связались с прессой. Вот почему умолчали о том, что снимают охрану.

Но в чем дело?

Он раздвинул створки дверей; нельзя же вечно торчать на балконе.

Входя и убирая телефон, он попытался представить себя на месте Быка Бёкеса. Вдруг он все понял и оцепенел. Кристина ван Роин — наживка для отдела по борьбе с оргпреступностью! Они ее используют в качестве наживки! Но для кого? Для Сангренегры?

Он вспомнил свой визит в кабинет Бёкеса. Там был второй детектив — тот, в костюме, при галстуке. Больше так никто не одевается. Кто же он был, черт побери? Может, он из «Скорпионов», особого отдела при прокуратуре?

Нет, ни за что. Бёкес и компания скорее вскроют себе вены в туалете, чем станут сотрудничать со «Скорпионами».

Вдруг он заметил, что Кристина встала, подошла к нему вплотную и пристально смотрит на него.

— С вами все в порядке?

— Да, — кивнул он.

Но будет ли все в порядке с ней?


Душным, знойным днем — лето в Хайвельде жаркое — у магазинчика при автозаправке на Нью-роуд, что между старой Претория-роуд и Шестнадцатой авеню в Мидрапде, остановился угнанный BMB-320D. Оттуда вылезли Джон Коса и Эндрю Рампеле. Они зашли в магазин и вразвалку направились в продуктовую секцию, расположенную сзади.

Пока Рампеле заказывал два чикенбургера, Коса осмотрел четыре прилавка просторного зала. Всего одна камера видеонаблюдения. Она расположена на восточной стене, напротив кассы.

Он что-то шепнул Рампеле; тот кивнул.


Телефон Гриссела зазвонил, когда они ждали пиццу.

— Бенни, босс говорит, мы можем включить ее в программу защиты свидетелей, но на это уйдет некоторое время, — сказал Нгубане.

— Сколько времени нужно?

— Возможно, все формальности удастся утрясти только завтра. И это еще в лучшем случае.

— Ладно, Тим. Пока!

— А сегодня что будем делать?

— Я что-нибудь придумаю.


Коса выждал, пока расплатится и уйдет последний из четырех покупателей. Потом подошел к женщине, стоящей за кассой, сунул руку за пояс и вытащил пистолет. Прижал ствол к лицу кассирши и велел:

— Открывай кассу, сестренка, и высыпай наличку. Никто не пострадает.


— Сегодня мне придется переночевать у вас на диване, — сказал Гриссел.

Кристина подняла на него взгляд и кивнула.

— Начиная с завтрашнего дня над вами возьмет опеку отдел защиты свидетелей. Сейчас они согласовывают все формальности, но такие дела делаются не сразу.

— Почему? — спросила она.

— Это зависит от многих факторов.

В дверь постучали. Гриссел встал и вынул свой табельный пистолет Z-88.

— Должно быть, прибыла наша пицца, — сказал он.


Микроавтобус «тойота» опергруппы Южно-Африканской полицейской службы заехал на заправку. Девять полицейских устали после девяти часов сидения в машине и хотели пить. Весь день им не удавалось даже распрямиться и вытянуть ноги. Все высыпали из микроавтобуса. Молодой чернокожий констебль, снайпер опергруппы, обреченно вздохнул: поскольку он самый младший, ему и заказывать напитки.

— Что вы будете пить? — спросил он у товарищей.

Именно тут из магазинчика при автозаправке вышли двое; у каждого в одной руке был пистолет, а в другой — зелено-малиново-красный пакет.

— Эй! — крикнул снайпер, нащупывая набедренную кобуру, где лежало его табельное оружие.

Остальные восемь оперов инстинктивно посмотрели в ту же сторону. В первый миг они не поверили собственным глазам. Но только в первый миг.


— Совсем недавно вы сказали, что не хотите, чтобы я уходил. Почему? — спросил Гриссел, но рот у нее был набит пиццей. Чтобы ответить, ей пришлось сначала прожевать.

— Вы — первый человек, которого я увидела сегодня, — сказала она, не поясняя, что имеет в виду. Гриссел видел, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать.

Он понял ее. Мысленно представил, как прошел у нее день. Девочку так и не нашли, возможно, она мертва. Она сама не своя от тревоги и сомнений. Наверное, ей страшно еще и потому, что сняли охрану. Она одна в четырех стенах.

— Извините.

— Вам не за что извиняться. Я сама виновата. Во всем.

— Зачем вы так?

Кристина ван Роин закрыла глаза.

— Если бы я не была шлюхой, я бы никогда не встретила его.

Первым его побуждением было спросить ее, почему она стала шлюхой.

— Нет, никакой связи тут нет, — сказал он.

Кристина покачала головой, не открывая глаз. Ему захотелось подойти к ней и положить руку на плечи. Он не двинулся с места.

— Это вопрос психологии, — продолжал он. — Мы часто наблюдаем такое. Жертвы или их родственники во всем случившемся обвиняют самих себя. Вы не можете отвечать за поведение другого человека.

Она не ответила. Гриссел посмотрел на остатки пиццы в коробке, отодвинул тарелку и вытер руки бумажной салфеткой. Потом покосился на хозяйку квартиры. Она была в джинсах. Сидела на стуле, поджав под себя босые ступни. Длинные светлые волосы наполовину закрывали лицо. Что он может ей сказать? Что мог бы сказать кто-то ему, если бы похитили его ребенка?

— На самом деле я приехал к вам для того, чтобы рассказать вам кое о чем другом.

Она открыла глаза.

— Не хочу слушать дурные новости.

— Не думаю, что новость плохая. Просто я считаю, что вы имеете право ее знать. Вам известно о мстителе, которого газетчики прозвали Артемидой?

Она резко мотнула головой, отбросив волосы со лба, и сказала:

— Да. Мне бы хотелось, чтобы он пришел и убил Карлоса.

Она произнесла эту фразу со вполне понятной ненавистью.

— Дело Артемиды веду я. И я хочу использовать Карлоса для того, чтобы поймать его.

— Как?

— Нам известно, что он подбирает жертв после того, как о них напишет пресса. Об их преступлениях. Сегодня мы сообщили газетчикам массу информации о Карлосе. О том, как он… похитил Соню. О том, что он крупный наркобарон. Мы считаем, сведения привлекут убийцу с ассегаем.

— А потом?

— Вот почему еще мы так пристально следим за Карлосом.

Она ответила не сразу. Он видел по ее лицу, по прищуренным глазам, по сжавшимся губам, что она напряженно думает.

— Значит, дело не в Соне, — сказала она.

— Нет, в Соне. Есть все основания полагать, что он приведет нас к ней.

Грисселу очень хотелось говорить убедительнее, но он испытывал чувство вины. Он ведь сообщил Сангренегре, что они намерены делать. Сегодня утром в суде он посмотрел Карлосу в глаза и подкрепил свое сообщение: ты наживка. Карлос никуда не денется, потому что знает, что за ним следит полиция. Вероятность того, что колумбиец укажет местонахождение девочки, равна нулю.

— Я вам не верю.

Угадала ли она по его тону, что он лжет?

— Сегодня утром мой чернокожий напарник беседовал с психологом. Психолог сказала: такие люди, как Карлос, всегда возвращаются к… похищенным. Даю вам слово. Это правда! У нас есть шанс. Это возможно. Не могу поклясться, что так и будет, но такое вполне возможно.

Выражение ее лица изменилось; ненависть ушла. Он понял, что она сейчас расплачется.

— Это возможно, — повторил он, но его усилия оказались тщетными.

Она закрыла лицо руками и сказала:

— Оставьте его. Пусть убьет Карлоса!

Плечи ее дрогнули.

Больше он не мог этого выносить. Вина и жалость толкнули его к ней. Он положил руку ей на плечо.

— Я понимаю, — произнес он.

Она покачала головой.

— У меня тоже есть дети, — сказал он и вдохнул ее запах — духи и слабый запах пота.

Он присел на ручку кресла. Положил руку ей на плечо. Легко похлопывал ее пальцами по затылку. Он чувствовал себя по-дурацки, потому что она не отстранилась.

— Я понимаю, — повторил он.

Она шевельнулась; он почувствовал, что она обмякла. Потом она ткнулась в него головой и, обхватив за пояс, зарыдала.

37

Он много о чем передумал, пока она сидела прильнув к нему и съежившись. Впервые с тех пор, как Анна вышвырнула его из дома, он немного успокоился. Ощутил своего рода умиротворение.

Он осмотрел квартиру. Гостиная и кухня представляли собой общее пространство, разделенное белой меламиновой стойкой. Справа был коридорчик. Куда он вел? В спальни? От его взгляда не ускользнули ни огромный холодильник, ни плазменный телевизор. Все новенькое. К холодильнику магнитами были прикреплены детские рисунки — разноцветные зверюшки. Крокодил, носорог и лев. Кроме того, Гриссел заметил дорогую кофемашину, новенькую, блестящую, с многочисленными ручками и кнопками. Но стулья у стойки были старые; одно кресло в гостиной — вытертое, просевшее. Два мира в одном.

Слева от него у стены стояла большая картина: сельский пейзаж, в отдалении синяя гора и зеленая долина, вельд, поросшая высокой зеленой травой. В траве — крошечная фигурка, почти незаметная. Девочка с развевающимися за спиной длинными светлыми волосами. В четырех-пяти шагах впереди от девочки — красный воздушный шарик на веревочке. Веревочка тонкая, едва заметная на фоне горы. Девочка протягивает к ней руку. Трава клонилась вперед. Должно быть, ее приминает ветер, решил Гриссел. Ветер уносит шарик от девочки. Интересно, успеет ли она догнать его.

Неожиданно он снова возбудился.

Хорошо, что Кристина ничего не замечает — она ведь прильнула к его плечу. Ее дыхание стало спокойнее, ровнее, но он не мог видеть ее лица.

Он скрестил ноги, чтобы скрыть от нее свое состояние. Он ничего не мог с собой поделать; здесь на него оказывает влияние слишком много различных факторов. Он понимает, что секс — ее ремесло. Она красивая. И хрупкая. Сейчас ей больно и плохо. Его мужское естество откликнулось на все эти факторы. Частица мозга встрепенулась и послала телу примитивный приказ: воспользуйся случаем, время пришло. Он понимал, что именно так работает его мозг. Он — типичный представитель мужского пола. Так же примитивно все устроено и у душевнобольных, например у серийных убийц и маньяков, для которых возможность одержать сексуальную победу очень важна. Они мучают самых слабых и беззащитных. Часто проституток. Не всегда заранее планируют свои действия, не всегда заранее намечают жертву. Это инстинкт. Когда-то, в доалкогольный период, когда он еще кое-что соображал, Гриссел придумал для себя такую теорию. Он был хорошим полицейским, потому что способен был понять других с помощью самопознания. Он умел воспользоваться собственными слабостями, страхами и инстинктами, потому что он их знал. Если было нужно, он искусственно раздувал, увеличивал их, как будто увеличивал громкость; как будто он крутил ручку настройки, пока не доходил до того уровня, который заставлял других убивать, насиловать, лгать и красть. И в то же время именно из-за такой своей способности он и начал пить. Постепенно он понял, что и он — такой же, как они, что и он не лучше. Как понял он вчера ночью — или чуть раньше, когда увидел Анну и ее воображаемого молодого любовника, и в нем вспыхнула ревность, и ему захотелось стрелять. Если бы он застал их в таком положении и если бы у него был пистолет, он бы совершенно точно выстрелил любовнику между глаз.

Но это было не главной причиной его пьянства. Нет. Его уникальная способность была не единственной причиной. Были и другие. Большие и малые. Он начал осознавать это только сейчас. Он — крепкий орешек, он многогранен; ему не повезло лишь в том, что его личность так отлично вписалась в темную нишу алкоголизма.

У любой медали две стороны. Его мозг устроен особенным образом. Благодаря такому устройству он замечает больше других, видит, чувствует. Когда он осматривает место преступления, он видит то, чего не видят его сослуживцы; в нем пробуждается охотничий инстинкт. Ему приятно бежать по следу; он испытывает от этого страстное удовольствие, как от наркотика. Но то же самое устройство мозга заставляет его пить. Тем, кто любит охотиться и идти по следу, приходится часто смотреть смерти в лицо. Но как быть, если ты боишься смерти? Тогда ты начинаешь пить, потому что страх въедается в твои плоть и кровь. А если ты пьешь достаточно долго, алкоголь начинает изменять твою личность, изменять твой мозг, мысли, так сказать, сбивать настройки. И толстые линзы, через которые ты видишь себя и весь мир.

Что тут можно поделать? Что можно сделать с последствиями, с оборотной стороной медали, если она испортила тебе жизнь? Уйти из полиции, устроиться в какую-нибудь частную охранную фирму, объезжать по ночам улицы Бракенфелла на белой «тойоте-джаз», подбрасывать соседям записки в почтовые ящики… «Вы оставили окно открытым. У вас испортилась сигнализация». Или сидеть в аппаратной какого-нибудь торгового центра и целыми днями наблюдать за разодетыми дамочками, которые тратят мужнины деньги?

Тогда тебе больше не придется охотиться; постепенно внутри у тебя все отомрет.

Его сдавила тоска. Ему показалось, будто он блуждает в каком-то лабиринте. Надо срочно отвлечься — например, подумать о женщине, которая прижалась к нему и тем самым некоторым образом удовлетворила его потребность в ласке. Ему очень нужно было, чтобы кто-то к нему прижимался. Прикасался. С тех пор как его выгнали из дома, он все острее ощущал такую потребность.

Он задумался о ней.

Почему она выбрала для себя такой путь? Почему стала шлюхой? Она — девушка из бурской семьи! Конечно, она не так красива, как фотомодель. Но достаточно привлекательна, сексапильна.

Неужели все женщины в глубине души способны на такое? Может, это такой инстинкт. Он спит, пока того не требуют обстоятельства. А может, как и у него, вся ее личность, ее структура, форма, грани также вписываются в определенную нишу?

Он ведь вовсе не обязан был приходить сюда сегодня вечером. Но весь день он подсознательно думал о Кристине ван Роин: ему хотелось заглянуть к ней.

Случайно ли по пути сюда ему так явственно вспомнились свои первые сексуальные опыты? Гриссел не мог не поражаться: до чего сильно алкоголь влияет на память. В голове нарисовалась четкая картинка: мозговые извилины, погруженные в бренди, как соломинки; пока он трезв, уровень жидкости все время понижается, и на поверхности показываются ржавые остовы.

Не все воспоминания были приятными, но он сосредоточился на одном: девушка с золотой цепочкой на шее и кулоном в виде ее имени: «Иветта». Она носила джинсы, футболку в бело-синюю горизонтальную полоску и злоупотребляла духами. Но пахло от нее божественно.

Странные вещи приходят ему в голову сегодня! Как-то раз их группу пригласили выступить на шестнадцатилетии сына какого-то богача в Вельгемуде на Тейгерберге. Расположились у бассейна, выложенного импортным кафелем. Богатенький папаша все время ошивался поблизости и спрашивал: «Вы привезли резину для ударной установки?» Когда он отошел подальше, барабанщик сказал: «У меня есть резинка для твоей дочки!» — и все расхохотались. Богатый идиот, один из тех, кто одевается, как будто ему тоже еще шестнадцать, обернулся и спросил: «Что ты сказал?» Барабанщик ответил: «Я сказал, резина у меня есть», и при этом гаденько ухмыльнулся. Богач понимал, что над ним издеваются, но ничего не мог поделать.

Когда они играли, та девушка слушала. Она держалась сбоку от большой группы гостей, ее лица почти не было видно со сцены. Вроде она не была гостьей или просто не хотела смешиваться с остальными. Иногда она танцевала в одиночку. Она посмотрела на Бенни, и он вначале заметил, какие у нее глаза — большие, карие; ему показалось, что девушке грустно. У нее были длинные прямые каштановые волосы. Потом он заметил ее маленькие грудки и крепкий задик; узрел в ней потенциальную возможность и начал заигрывать с ней.

Он понимал, что шансов у него практически нет. Боялся, что его надежды не оправдаются. Он выждал допоздна — до самого последнего перерыва. Подошел к ней, сказал: «Привет!» — и она ответила: «Привет!» — и посмотрела на него такой потерянной улыбкой, которая как будто говорила: «Я знаю, о чем ты думаешь». Потом произошла страннейшая вещь. Девушка взяла его за руку и повела за угол дома. Там было нечто вроде чулана. Она закрыла дверь, и стало темным-темно. Бенни ни черта не видел. И вдруг она обняла его за шею и принялась целовать. От нее пахло спиртным, мятной жвачкой и духами. Они жадно целовались, одновременно раздеваясь, ощупывая друг друга руками. Его руки знакомились с ее телом — лицом, шеей, грудью, бедрами. В темноте они постоянно натыкались на какие-то садовые инструменты; каким-то образом им удалось лечь на мешки, накрытые брезентом, — было не очень мягко, но и не так жестко, как на полу. Бенни надолго запомнил запах брезента и старой краски. Но все перебивал запах ее духов. Было тихо; слышалось только их учащенное дыхание. Она расстегнула его брюки и взяла его член в рот. Господи, этого он никогда не забудет! На секунду она куда-то пропала, а потом взяла его хозяйство в руки, и вдруг он ощутил что-то теплое и влажное; его словно ударили по голове тяжелым молотом. Сбылись его ночные мечты, когда он мастурбировал под одеялом! Ему хотелось смотреть, ему хотелось видеть, как все происходит, сохранить сладчайшие минуты в памяти. Но он ничего не видел, потому что света не было — абсолютно никакого. Он застонал — и от огорчения, и от удовольствия, и принялся шарить рукой, пока не нащупал ее лобок, не сунул туда палец и не ощутил, какая она горячая — как раскаленный уголь.

Потом она приоткрыла дверь, чтобы стало светлее; они искали свою одежду и торопливо одевались. Он наблюдал за ее слабо очерченным в полумраке силуэтом. Тогда он видел ее в последний раз. Он вернулся к своим смущенный, боясь, что по его лицу видно, чем они сейчас занимались в чулане. А еще он боялся, что в темноте не застегнулся как следует. Оказалось, его тревоги были напрасными. Никто его не хватился. Он постоянно озирался, ища Иветту, но она ушла.

Иветта. Вот и все, что он о ней знал. В ту ночь он засыпал, чувствуя странную грусть и часто поднося к носу пальцы, от которых пахло ею. Он весь тоже пропах ею. Но на следующее утро запах исчез бесследно. Как и сама Иветта.


Пока Кристина принимала душ, Гриссел сбегал вниз, к машине, и взял оттуда диск и плеер.

Она вымыла голову; ее волосы были влажными. Она постелила ему на диване. Дала ему большое синее полотенце и сказала: если он хочет, может воспользоваться ванной. Гриссел поблагодарил: да, он с удовольствием принял бы душ. Атмосфера в квартире изменилась — стало как-то неловко. Или, может быть, ему так только казалось?

Сегодня он будет спать в одной квартире со шлюхой. Он не мог смотреть ей в глаза; лишь выдавил вежливую улыбку.

— Ну тогда спокойной ночи.

— Спите сладко, — сказал он.

— Вы тоже.

Кристина скрылась в коридорчике и закрыла за собой дверь спальни.

Гриссел пошел в ванную. Там было еще парно после того, как она принимала душ, и пахло ее мылом, шампунем, лосьоном. Здесь пахло по-другому, чем после Анны. Запахи были более пряными. Более сильными.

Он разделся, аккуратно сложил одежду и положил на крышку унитаза, поверх служебного пистолета. Оглядел себя сверху вниз. Стоит голый в ванной у шлюхи! Волосы на груди уже начали седеть; живот слегка обрюзг. Сейчас он не испытывал никакого плотского желания, но все же что-то теплилось — так сказать, полувыкуренная сигара. Не совсем похож на греческого бога. Видимо, в глазах Кристины ван Роин он интереса не представляет. Гриссел криво ухмыльнулся своему отражению в запотевшем зеркале.

Намылился он полупрозрачным мылом цвета красного вина, а голову вымыл шампунем из белого флакона. Смыл воду, вытерся. Надел только брюки, а остальную одежду и пистолет понес в комнату в руках. Сложил аккуратной кучкой у дивана и сел. Осмотрел свое ложе. Большой, широкий диван. Достаточно длинный. Он вытащил футляр с диском Антона Госена и еще раз осмотрел его. Вытащил один диск — в коробке их оказалось два — и открыл крышку плеера. Надел наушники. Выключил торшер у дивана, задрал ноги, а плеер положил на живот. Нажал кнопку «Воспроизведение».


Мидрандский следователь получил возможность снять отпечатки пальцев у двух задержанных, только когда девять членов опергруппы вдоволь отсмеялись, отшутились и уехали. Произведя все необходимые действия, следователь вернул задержанных в камеру.

Он сел за стол и начал изучать вещдоки. В одном из прозрачных целлофановых пакетов он увидел удостоверения личности, обнаруженные операми в БМВ. Он вынул их и взглянул на имена.

Посмотрим, подумал он, снимая телефонную трубку. Он набрал номер центра уголовного учета ЮАПС в Претории.


Смолкли аплодисменты после последней песни; Гриссел лежал с закрытыми глазами. На сердце было легко. Интересно, что еще он упустил в последние несколько лет. Этакий пьющий собрат Рип ван Винкля — огромный провал в биографии, черная дыра, в которую провалился целый кусок жизни. Все изменилось. Дети выросли, музыка стала другой… Что толку гадать, как все было бы, если бы… Гриссел снял наушники.

Из-за окна доносился приглушенный шум. Звуки большого города. Глаза его уже привыкли к темноте. Сквозь прозрачные тюлевые занавески в комнату проникал свет уличных фонарей. Очертания предметов мебели, темная громада картины у стены. Холодильник и телевизор — там горят крошечные красные огоньки.

Ему захотелось поговорить с Фрицем. Потянувшись, он нашарил в темноте свой сотовый и нашел в меню раздел «Текстовые сообщения». Неуклюже потыкался в клавиши.

Диск супер басы божественные. Спасибо. Папа.

Он послал эсэмэску и положил плеер и диск на груду одежды. Надо поспать. Думать не хотелось — сегодня он и так слишком много думал. Гриссел заворочался, устраиваясь поудобнее. Лучше всего оказалось лежать прислонившись спиной к спинке дивана. Под одеялом жарко. Спать!

Он представил себе Кристину — как она сейчас лежит одна в спальне. Потом приказал себе не думать о ней. В голову полезли мысли об Анне. Поскольку они не успокаивали, Гриссел стал думать о музыке и сделал то, что делал, когда ему было семнадцать: представил себя на сцене. В Государственном театре. С Антоном и его друзьями. Он играет на бас-гитаре. Играет легко, без всяких усилий, полностью отдаваясь музыке. Пальцы бегают по струнам сами, как будто живут отдельной от него жизнью. Скрипнула дверь спальни. По ковру прошелестели шаги. Должно быть, она идет в туалет. И вдруг она оказалась рядом. Прилегла к нему на диван. Прижалась к нему спиной. Прильнула всем телом. Гриссел едва смел дышать. Он должен притвориться спящим! Дышать ровно и спокойно. Он чувствовал ее запах; ее плечо находилось под самым его носом.

Ей хочется утешения. Ей просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Она не хочет оставаться одна, она скучает по девочке, она измучена, ей больно. Гриссел все понимал.

Он издал звук, который, как он надеялся, был похож на храп, и положил руку ей на бедро. Утешительный жест. Под тонкой сорочкой — ее мягкая плоть.

Он почувствовал жар ее тела, и его снова охватило желание. Только этого сейчас не хватало! Ему надо срочно подумать о чем-то постороннем. Гриссел снова всхрапнул и отодвинулся от нее. Господи, она не должна понять! Надо было ему лечь в трусах, тогда ему было бы легче сдерживаться. Может быть, она еще не совсем проснулась. Он попытался прислушаться к ее дыханию, но снова ощутил идущие от нее тепло и тот особый запах, от которого его бросило в жар.

Она снова придвинулась к нему. Тесно прижалась бедрами.

Что тут можно сделать? Извиниться? Гриссел страшно перепугался. Оттого, что она полусонная, все еще хуже. Он лежал очень тихо. Заставлял себя думать о музыке. Играл на бас-гитаре:

«Gee die harlekyn nogwyn,