Book: Цикл романов 'Нестор Бурма'. Компиляция. Романы 1-13



Цикл романов 'Нестор Бурма'. Компиляция. Романы 1-13
Цикл романов 'Нестор Бурма'. Компиляция. Романы 1-13
Цикл романов 'Нестор Бурма'. Компиляция. Романы 1-13

Лео Мале

Девушка с улицы Роз

I

Нечасто Фред Багет находился в компании только одной симпатичной особы женского пола. Обычно их вьется вокруг него целая туча. Я иногда спрашиваю себя: как он с ними со всеми управляется? Правда, он художник, «очень парижский», как принято говорить, и проживает на острове Сан-Луи, что, конечно, добавляет ему шарма. Мы знаем друг друга достаточно хорошо, и он время от времени приглашает меня к себе пропустить по стаканчику.

Я никогда не отказываюсь. Хорошо вымеренная доза поддерживает тонус, а у Фреда этого добра всегда достаточно.

Так вот, повторяю еще раз, в его ателье, словно в золотой клетке, вечно порхает стайка принаряженных красоток.

Либо они ему позируют этакой грациозной группой, либо прогуливаются по всей квартире в вечерних платьях со смелыми декольте. Фред частенько устраивает у себя вечеринки.

Но в тот февральский день, о котором пойдет речь, у него, как ни странно, была только одна молодая женщина, лежавшая на низеньком диванчике.

Не голая. Но мертвая.

Я склонился над ней.

Брюнетка лет двадцати. Под мужским поношенным плащом — простое, но отменного вкуса платье. На гладком лице с небольшой дозой косметики застыло странно умиротворенное выражение.

Фред Багет тоже был здесь, и я повернулся к нему.

Высокий, стройный, красивый сорокалетний мужчина. Элегантный и неотразимый, когда в нормальном состоянии. Только не сейчас... С физиономией, как у трупа, и весь в губной помаде.

Так как он забыл нас представить, я спросил:

— Кто она?

Фред вытаращил на меня глаза, два раза судорожно сглотнул слюну и наконец прохрипел:

— Дьявол ее знает. Кто-то привел, наверное, с собой и оставил тут.

— Как модель? Однако не помню, когда вы в последний раз писали натюрморты.

— Господи. я вами восхищаюсь, Нес! Вы еще шутите.

Я пожал плечами.

— Хорошая шутка поднимает мораль.

Он нервно огрызнулся.

— Хороший пинок поднял бы ее лучше. Послушайте, я предлагаю перейти в студию. Там еще осталось виски. Чтобы объяснить, мне нужно сначала выпить... Я хотел сказать: попытаться объяснить, потому что сам ничего не понимаю.

И он бросил взгляд, одновременно ненавидящий и испуганный, на мертвую. Мы пересекли большую комнату и по винтовой лестнице поднялись в обширное ателье, из окон которого открывался вид на Нотр-Дам де Пари.

— У меня была маленькая вечеринка,— произнес художник.

С первого взгляда я понял, что творилось вчера на маленькой вечеринке. Славненько погуляли ребята. Рядом с музыкальным центром на канапе валялись кучи раздавленных дисков; окурки самых разных калибров устилали пол вперемешку с осколками разбитых фужеров и пустыми бутылками из-под шампанского. Большой ковер был задвинут в угол наподобие половой тряпки, а картины валялись вдоль стены, одна из них оказалась залитой вином. Красивая женщина, изображенная на ней, получила свою порцию прямо на обнаженную грудь. Нестерпимо воняло табаком и алкоголем.

Фред жестом фокусника извлек из какого-то, видимо, только ему известного тайника, непочатую бутылку «Ройал Скотч» и два фужера девственной чистоты и целости. Он наполнил фужеры, выпил стоя и предложил мне сесть. Подвинув в сторону музыкально-пластиночное месиво, я уселся на канапе. Зависло тяжелое молчание.

— Вечеринка, в общем, маленькая,— повторил художник.— Я плохо помню. А после того, как увидел ее, вообще перестал соображать. Позвонил вам и все время пил. Три часа прошло,— буркнул он обиженно.

Фред позвонил в одиннадцать. Элен, моя секретарша, ответила, что в буду не раньше двух. Он позвонил в два. но так как меня все еще не было, перезвонил через десять минут — на этот раз успешно.

— Было бы очень кстати, если бы вы приехали,— попросил художник.

И вот — «очень кстати» — я нашел его в такой странной компании.

— Я все пил и думал, но никак не мог сообразить: откуда взялся труп? Наконец-то вы здесь, и теперь все будет хорошо.... я надеюсь.

Он залихватски достал из глубин необъятного халата чудом не смятую сигарету и закурил. Я также лихо вытащил свою трубку и, внеся мою скромную лепту в общую дымовую завесу, сказал:

— Послушайте, Фред, не знаю даже, чем смогу быть полезен. Я бы на вашем месте вызвал врача или полицию. А лучше — их вместе. Но, учитывая, что вы до сих пор этого не сделали, а я уже «здесь», как вы сами изволили выразиться, то вывод напрашивается следующий. возможно, вам есть, что рассказать, а мне — что послушать. Не стесняйтесь! Единственная просьба — начните с самого начала.

— Нас было двенадцать человек,— начал Фред.— Я дописал картину раньше, чем предполагал, и решил слегка отметить это событие. Вы, конечно, извините меня за то, что я вас не пригласил.

— Считайте, что вы исправили свою ошибку.

— Ну-да;.. Я знал почти всех гостей, но кто-нибудь обязательно приводит с собой двух-трех новеньких. После полуночи все уже было как в тумане. В четыре утра гости ушли. Но я не уверен. Как же! Все... А эта стерва? Так-так... Сообразить бы... Ага! Я проснулся в десять утра, встал с кровати и решил посмотреть, не осталось ли что-нибудь, чем бы я мог промочить горло. Тогда и наткнулся на него... на труп, значит. Он... Она лежала на полу в маленькой комнате. Боже мой! Я стоял и думал, что еще пять минут назад мысленно издевался над моей служанкой, которая наверняка опять будет ворчать по поводу моего нездорового образа жизни. Но при виде мертвого тела возблагодарил небо за то, что старой ворчуньи нет сейчас поблизости. Представляете, если бы она нашла труп! Понимаете, дружище, я взял за правило сам прибирать в квартире после вечеринок и обычно за день сообщаю служанке, что она может передохнуть. Я сам все чищу и мою. Знаете, иногда это даже приятно и полезно для здоровья. Отвлекает от разных мыслей. Но, Боже мой! Мне никогда не приходилось убирать трупы! Вот я вам и позвонил.

— Вы, наверное, решили, что я знаю средство, как от них избавляться, что-то типа «труповыводителя»?

— Я так не говорил! С чего вы взяли?

— Да так, мысли вслух.

— Прошу вас, не надо. Мое существование сегодня достаточно отравлено.

— Извините, это все проклятая мания. С утра до вечера мерещатся одни насильники да убийцы. Шутка. Хм-хм... Но позвольте!.. Значит, она «лежала на полу»? А потом что — легла на диван?

— Это я перенес ее туда, и, умоляю, не спрашивайте — почему. Я поднял ее и аккуратно уложил на диванчике. Мне показалось, что так будет смотреться приличнее.

— И во время «транспортировки» экспонат лишился туфельки?

Фред покачал головой:

— Я же вам говорил: мы сразу взялись за напитки. Я не помню. чтобы эта сучка попадалась мне на глаза, но, надо полагать, она была среди нас, разумеется, не в одной туфле. Но вы правы — в данный момент на ней только одна. А что касается второй, то я, при всех моих стараниях, не смог ее отыскать. Все, что удалось найти, кроме... кроме трупа, это манто, да eё сумочку, но там оказалась обычная ерунда, немного мелочи — и ни документов, ни записной книжки. В шубе тоже ничего, что помогло бы узнать имя или адрес.

— И зачем она напялила дурацкий плащ, если у нее есть шуба?

— О!

— Да и плащ-то мужской. Вы что, забавлялись игрой в переодевания?

— Нет. Я же вам сказал: нормальная хорошая пьянка. — Фред провел ладонью по лбу и вздохнул.

— А что, собственно, случилось с этой незнакомкой? Напитки оказались для нее слишком крепкими? — спросил я.

Лицо Фреда перекосила нервная гримаса, и он сказал глухим и дрожащим от волнения голосом:

— Собственно... Для этого я вас и позвал...— И, выдержав великолепную паузу, добавил: — Ее убили!

II

— Вот как!

— Да. Ударом ножа, думаю. Когда я поднимал ее, то нащупал дырку в плаще.

— Что ж, давайте осмотрим труп. Так как вы уже достаточно перекладывали его с места на место, то не беда. если его еще маленько потревожат.

Мы спустились вниз и подошли к телу. Сняв плащ, я увидел глубокую рану, нанесенную, видимо, лезвием, и повернулся к художнику:

— Вы нашли нож?

— Нет,— ответил Фред.— Точнее, я не искал.

— В доме нет ничего подходящего?

— Вы имеете в виду, чтобы...

— Ну да.

— В студии есть две навахи, привезенные мной из Испании. Вряд ли они использовались для... да что я говорю! Уверен, что ими никого не убивали. Боже мой! Вы меня все время пугаете! А я просто хочу знать, что здесь происходит! Кто подсунул мне этот проклятый труп?

— Возможно, это проделки Лиги борцов с алкоголизмом. Они подбрасывают трупы всем пьянчужкам. Как средство наставлять заблудших на путь трезвой и здоровой жизни.

Я наклонился над трупом, обыскал карманы плаща и нашел крошки табака и визитную карточку, на которой прочел имя и фамилию: Жак Дитрай.

— Это журналист,— объяснил Фред.— Он живет недалеко отсюда, на набережной Анжу, в отеле.

— Отель «де Иль»?

— Да. Вы знаете?

— Приходилось бывать. Эдакое гнездышко дли типов, зарабатывающих на жизнь своими перышками. Они даже создали там свой клуб.

— Точно! Но Дитрай к ним не принадлежит. Он скорее степной волк, чем гриф-стервятник.

— Так это его плащ?

— Скорее всего... Но вот какая штука. Меня должны скоро представить к Ордену почетного легиона. Я... Вы же понимаете! Так некстати. Я хочу сказать: нелепая смерть у меня в доме. С другой стороны, мелочь, конечно. Я знаком с известными адвокатами, юристами, влиятельными людьми. Но излишне их беспокоить по такому пустяку. Ведь и светские люди не лишены предрассудков. Вот я и подумал о вас. Как частный детектив, вы должны иметь связи с полицией, прокуратурой и знаете, как с ними вести себя. Короче, я очень хотел бы по возможности меньше шума, всей этой газетной трескотни. Не подумайте, что я хоть в какой-то мере пытаюсь уйти от гражданской ответственности. Но если есть шанс избежать публичной огласки, почему бы им не воспользоваться. Эту сучку тут укокошили? Кто? Зачем? Я понятия не имею. Не отрицаю — дом мой. Но это не повод раздувать скандальную историю вокруг моего имени. Я не могу, однако, спорить с представителями власти, но и не желаю вмешивать в эту историю моих друзей. Остаетесь только вы - опытный, знающий человек. Надеюсь, не откажетесь чуть-чуть сгладить шероховатости этого дела?

— Я позвоню комиссару Фару, объясню ему все, но дальше командовать будет он.

— Я не надеялся на большее,— поклонился Багет.

— А в ожидании почетных гостей мне бы хотелось задать еще несколько вопросов. Не мешало бы взглянуть на ваши испанские кинжалы и убедиться, что они на месте.

Фред подошел к столику и вытащил из ящика два клинка с длинными лезвиями из дамасской стали. Подобное оружие вполне соответствовало тому типу раны, что заполучила наша несчастная новоявленная Золушка.

Я отдал их хозяину, и он бережно положил их обратно в ящик стола.

— А теперь можно позвонить комиссару,— сказал я.— Где телефон?

Не успел Фред и рта раскрыть, как раздался звонок.

— Помянешь черта, а он уже тут как тут.

— Дошутились? — нахмурился Фред.— Звонят в дверь. Кого еще принесло? — Он посмотрел на часы, хлопнул себя по лбу и простонал: — Совсем вылетело из головы! Пришла натурщица. Мы договаривались.— Пригладил пятерней волосы, придав им еще более дикий вид, подвязал потуже халат и вышел.

Винтовая лестница, по которой он спускался, представляла собой замечательное акустическое устройство, и я легко услышал, как он спросил «кто там», прежде чем открыть дверь. Донесся приглушенный женский голос, и посетительницу впустили в дом. Я рискнул осторожно подойти к перилам и слегка заглянуть вниз.

— Совершенно забыл о том, что вы должны прийти,— сказал художник.— Прошу извинить, но сегодня мне не до работы.

— Я прекрасно это вижу,— засмеялась она.

— Но я не хочу, чтобы вы обижались,— продолжал Багет.— Мы продолжим наши сеансы в подходящее время, а сегодняшний визит я все равно оплачу.

— Как угодно, мсье. Вы ведь знаете. где меня найти, не так ли?

— О, да. Подождите секундочку.

Молоденькая грешница осталась стоять одна, как послушная скромная девочка. Ни дать ни взять — воспитанная племянница пришла в гости к своей тете. Не сходя с места, она бросила вокруг быстрый взгляд, чуть качнула головой и улыбнулась понимающей улыбкой.

Багет появился на сцене, держа в руках деньги.

— Вот,— протянул он купюры, которые она привычным жестом «инкассировала».

— Спасибо.— Осмотрев художника с ног до головы, девушка добавила томно и лениво: — Мы, кажется, договорились... В любое удобное для вас время. До свидания.

Она повернулась на шпильках и направилась к выходу профессиональной, грациозной походкой. Багет плелся рядом.

— До свидания.

— Всего хорошего, мсье.

Я подошел к телефонному аппарату и набрал номер. Мне повезло, что комиссар Фару находился в этот час в своем бюро. Последовало обычное «привет-привет, как дела, ничего, спасибо, для февраля стоит неплохая погода» и т. д.

— Скажите, Фару, у вас лом работы или, быть может, вы уделите мне полчаса своего драгоценного времени?

— Даже час. А что случилось, Бурма?

— Я бы хотел, чтобы вы заглянули к одному художнику. Его зовут Фредерик Баге — или Фред Багет по-простому. Он живет на острове Сан-Луи. Я сейчас от него и звоню.

— А что мне там делать?

— Это вы решите сами. Но я вам кое-что покажу.

— И что же?

— Красивую девушку. Вы же меня знаете.

— Шутите?

— Нет, в самом деле. Мой совет — приходите один.

— Один? Она такая стыдливая?

— Стыдливая, пожалуй, не то слово. Если хорошенько подумать, то можно сказать, что у нее вообще не осталось стыда. Вы можете сплясать перед ней абсолютно голый. и я удивлюсь, если она хоть чуть-чуть покраснеет.

— Э-э...

— Да.

— Вы хотите сказать...

Я рассмеялся:

— Вы же меня знаете, комиссар.

Он разразился бранью, потом буркнул обычное «Ладно, сейчас буду, ничего не трогать».



III

— Где труп? — спросил нетерпеливо Фару, едва переступив порог и не обращая на нас никакого внимания.

Конечно, он приехал не один, а в компании инспектора Грегуара. Таков регламент. Они везде ходят парой.

Мы подвели их к телу. Комиссар пригладил свои усы и потребовал объяснений.

— Мы готовы дать вам всю имеющуюся информацию.

Сказав так, я незаметно подмигнул комиссару. Он толковый парень. Понял с лету и нашел какое-то дело Грегуару, чтобы нейтрализовать его на пару минут. Инспектор кивнул и вышел. Оставшись одни, мы прошлись по комнате. Фред немного осмелел. Он повторил свою историю уже более твердым голосом и даже вставил между строк пару фамилий известных адвокатов. Впрочем, на Фару трудно произвести впечатление. Он слушал молча. Потом осмотрел сумочку, манто, которые по нашим предположениям принадлежали убитой. Но все также молча, сосредоточенно. Выполнив поручение комиссара, появился Грегуар. Ну комедиант! Как в спектакле — вышел с одной стороны. а вошел с противоположной. Вылез из маленькой «мертвецкой»! Он объяснил, что воспользовался лестницей черного хода. Дверь снаружи была открыта, а ключ торчал снаружи в замке. В руке он держал... что бы вы думали?.. недостающую туфельку.

— Где вы ее откопали? — спросил Фред.

— Консьержка отдала.

— Господи! Консьержка! — простонал художник.

— А в чем, собственно, дело? — удивился Фару.— Ну консьержка, ну и что?

— Я совсем о ней забыл. Она же наплетет обо мне целый роман.

— Где нашла ее консьержка?

— Все на той же служебной лестнице, сегодня утром. Поэтому я и решил по ней подняться — может, есть еще что-нибудь интересное. Но ничего больше не обнаружил. Только ключ, как я уже сказал, торчавший снаружи, внизу.

— Хм...— Фару повернулся к художнику.— У вас такая привычка? Оставлять ключ в дверях? Даже перед сном?

— О! Вы знаете, вчера я был слишком пьян, чтобы думать о таких вещах.

— Значит, вы не в первый раз оставляете ключ в дверях?

— Когда у меня вечеринка, здесь настоящий дурдом.

Фару посмотрел на Грегуара.

— Э-э... Может, моя мысль вам покажется идиотской... Но послушайте. Не могло ли все произойти следующим образом... Я допускаю, что девушку убили где-то в другом месте, а уж потом принесли сюда. Туфелька соскочила, когда тело поднимали по лестнице.

— Не вижу в этом ничего идиотского! Я сам так думал,— вставил Фару.

Фред Багет облегченно вздохнул.

— Да-да! Так оно и было. Чья-то грязная шутка. Но, Боже мой! Я понимаю все меньше и меньше.

— А вам и не надо ломать голову,— назидательно заметил комиссар.— За это мы получаем деньги

Он окинул меня и Фреда заговорщическим взглядом:

— Я правильно выражаюсь, господа?

— Более или менее,— ответил я.

— Черт меня побери, Бурма! — взорвался Фару.— С вами трудно работать. Мои объяснения вас не устраивают?

— Мне кажется, они не совсем верны.

— У вас есть лучшие?

— Помните случай на Монмартре, произошедший всего несколько месяцев назад? Проститутка, вернувшись ночью к себе в отель, взяла ключ в холле, поднялась и закрылась в номере. Через день портье забеспокоился, вспомнив, что давно не видел ее. Дверь выломали и обнаружили женщину мертвой — она была убита ударом ножа.

— Помню прекрасно заголовки в газетах: «Убийство в закрытой комнате! Реальность затмевает фантастику!» Нам пришлось выдвинуть версию, что удар ножом бедняжка получила еще раньше, на улице. На нее напали и смертельно ранили. Она в пылу драки даже не почувствовала боли, вырвалась и убежала. И только когда закрылась у себя в номере, эффект возымел действие, и она мгновенно скончалась. Вы считаете, что здесь произошло нечто подобное?

— Почему бы и нет? Меня наводит на такую мысль ее лицо. Жертва не заметила приближения смерти. Если предположить, что по той или иной причине, — скажем, сильное опьянение,— ей понадобилось выйти подышать немного свежим воздухом? Она берет первый подвернувшийся под руку плащ и прогуливается по набережной, где на нее нападает какой-нибудь бродяга с ножом. Девушка бежит. взбирается по лестнице, теряет туфельку. Но ей наплевать на это. Главное — быстрее очутиться среди друзей. Она возвращается тем же путем что и вышла,— по служебной лестнице, и падает на полу замертво.

— Подождем, что скажет врач. Вы его предупредили, Грегуар?

— Да. И всю бригаду тоже...

— Очень хорошо.

— Боже! Целая толпа! — заканючил Багет.

— Придется потерпеть,— сказал Фару.— Я и так сегодня слишком добрый. Ну ладно, подведем итоги. Взглянем еще раз на плащ.

— Его владелец — мсье Дитрай,— произнес я.— Журналист. Но не думаю, что это нам что-нибудь дает.

— Откуда вы знаете?

— Что? Имя владельца?

— Да.

— В кармане была его визитная карточка.

Я показал визитку. Комиссар взял ее и прочитал вслух

— Дитрай... Звучит, как «дит рай» — «скажи правду». Это не фамилия... Псевдоним.

— Почему? Я знал одного парня с фамилией Биетду. «Биет ду» — нежный билетик. И никакой не псевдоним.

— Но в данном случае мне кажется. что мсье комиссар прав.— вставил Багет.— Хотя и никогда не слышал подлинной фамилии Жана.

— Не важно. Нестор Бурма тоже прав: вряд ли мы продвинулись далеко. Не забывайте: плащ может принадлежать совсем другому человеку.

— А мне кажется, что это его плащ,— заупрямился Фред.

— Так или иначе, главное — ничего не упустить из виду. Если это ваш друг, то вы, наверное, знаете, где он живет?

— Набережная Анжу, отель де Иль.

Фару записал адрес.

— Где он тискает свои статейки?

— В любой газете. Он, как говорят, независимый репортер. Сам выбирает тему, изучает ее, долго работает, а потом продает готовый материал. Недавно опубликовал в «Пари журно» серию статей об Аль Капоне. А также издал книгу.

В этот момент приехала бригада: лаборанты, фотограф и врач. Последний — стройный мужчина в сером костюме - пожал руку комиссару. Кивнув нам слегка головой, он сразу направился к тому месту, где лежало тело, склонился над трупом и притих в уголке.

Фару сообщил ему наши гипотезы: свою и мою. Его мнение?

— Да,— ответил эскулап,— удар ножом обладает замедленным эффектом. Но окончательно покажет только вскрытие. А когда я смогу получить труп? — забеспокоился он.

— Сделаем пару снимков, и она в вашем распоряжении,— ответил Фару.

— Отлично! Буду ждать в морге.— Врач весело сбежал по лестнице, будто спешил на свидание.

Ребята из лаборатории долго не возились: дело привычное. Щелкнули несколько раз фотоаппаратом — слева, справа, сверху. Взяли кое-какие отпечатки и, в свою очередь, испарились.

Вместо них возникли две зловещие фигуры с носилками. И вот уже наша злополучная Золушка исчезла в машине вместе со своим манто, сумочкой и пресловутой туфелькой.

— Вы свободны, Грегуар, — сказал комиссар. — Встретимся в конторе.

Когда инспектор ушел, Фару обратился к художнику:

— Думаю, вы не должны обижаться на нас, мсье. Конечно, соседи могли заметить что-то необычное. Полицейские тоже люди, а не невидимки. А как вынести незаметно труп? Но не волнуйтесь, прошу вас! Дальше этого квартала никто ничего не узнает. И, естественно, мы воздержимся от заявлений в прессу. Вы довольны?

— Более чем! Громадное спасибо! — воскликнул Багет с нотками искренней благодарности в голосе.— Вы очень любезны...

— Хорошо,— бесстрастно прервал его Фару. — А теперь к делу. Нам нужно выяснить имя убитой. Ни вы, ни Нестор Бурма ее не знали. Мне потребуется полный список приглашенных. Человек, который привел ее сюда, несомненно среди них.— Он открыл записную книжку н приготовил карандаш.— Итак, я вас слушаю.

Багет произнес было пару фамилий, но потом ему в голову пришла, очевидно, та же мысль, что и мне, и он, помявшись, сказал:

— А может быть, Нестор Бурма... э...

— Что Бурма?

Я пришел на помощь Фреду.

— Послушайте, Фару, Разумеется, то, что я предложу, не входит в правила игры, но... Если вы отправите своих людей по всем этим адресам, то поднимется трам-тарарам. Чего нам меньше всего хотелось бы. А я очень культурно провернул бы это деликатное дельце. Вы так не считаете, комиссар?

Фару покачал головой.

— Дорогой Нестор! Я могу приходить и уходить на цыпочках, но я не имею права поручать расследование случайному прохожему, даже если он частный детектив и мой хороший знакомый. Все, что могу обещать, это ничего не говорить журналистам и действовать без лишнего шума. Я и так очень добрый с вами, мсье.

Багет развел руками и продолжил перечисление имен, фамилий и адресов. Наконец с этим было покончено. Комиссар убрал записную книжку, задал еще пяток скучных вопросов и удалился, оставив нас одних.

— Минимум шума,— сказал я.

— Минимум — это уже максимум! — взорвался Багет.— Черт! Я...

Его перебил звонок в дверь. На пороге стояла консьержка.

— Простите, мсье, у вас что-нибудь случилось? Я сидела тихо, пока эти господа из полиции тут все смотрели, но теперь они ушли и...

— Они ничего не сказали?

— Только то, что заходили к вам. Но я видела э... в общем, и видела.

— Это одна моя знакомая. Ей стало плохо с сердцем. Пришлось вызвать полицию.

— Конечно, мсье Вы поступили совершенно правильно.

— Если полицейские сильно наследили на лестнице, то я заплачу, чтобы вы не расстраивались.

— Заранее благодарю. Может быть, вам что-нибудь нужно? Я к вашим услугам, мсье.

— Ничего не надо. У меня есть все, что я хочу, и даже то, чего не хочу.

Фред распрощался с ней со всеми возможными любезностями и вернулся в комнату,

— Вот тебе и минимум! — прорычал он.— Черт! Я-то поверил, что можно сказать полиции: «Приезжайте, голубчики, заберите труп из моей квартиры, только, пожалуйста, сделайте это тихо и никому не говорите». Не сомневаюсь, что комиссар выполнит свое обещание, но удивлюсь, если уже завтра весь Париж не будет в курсе. Тем не менее примите мои благодарности, Нес.

— Я сделал все, что в моих силах.

— И раз уж вы начали, я хочу, чтобы вы и продолжали.

— Что именно?

— Эта история не останется без огласки. Необходимо самим заранее предпринять кое-какие меры. Чем быстрее удастся узнать имя убитой, тем лучше. Вы тоже так считаете?

— Безусловно.

— Я хочу, чтобы вы распутали эту загадку. Полиция с одной стороны, а вы с другой — так оно будет вернее. Вы согласны?

— Почему бы не оказать вам такую услугу... а заодно и заработать.

— Вы убедитесь, что меня нельзя назвать неблагодарной скотиной.

Фред резко повернулся на каблуках и исчез за дверью, находящейся прямо под лестницей. Должно быть, там находился банк. Когда Багет вернулся, в руках его была толстая пачка денег, а также два фужера и бутылка виски. Фред поставил свой переносной мини-бар на столик и вручил мне гонорар. «Маленькая вечеринка» обошлась ему недешево.

— Аппетитный кусочек,— сказал я.

— Это вы про что?

— Про кого,— поправил я.— Модель в любое время дня и ночи. Эпизод с передачей денег мне ее напомнил.

— А-а, проститутка...

Он наполнил фужеры и осушил свою дозу, как рекордсмен.

— Просто бутончик. Я видел ее сверху, пока вы разговаривали.

— Да. Неплоха. Она позирует мне для серии картин.

— Я заметил. У нее есть имя?

— Марго.

— Где таких находят, когда сильно прижмет?

— Что, положили на нее глаз? — рассмеялся Багет.

— Назовем это глазом.

— Ориентировочно: угол улиц Николаса Флемеля и Ломбардийской. Но не только. Сами понимаете, в их профессии главное — ноги. Ну и еще кое-что. Хотя обычно она занимает «пост» на улице Сан-Бон.

— Могу я передать от вас привет?

— Конечно! Но не рассчитывайте на то, что получите подешевле. Скорее наоборот.

— Отчаянная несправедливость! А ее сутенер в курсе? Ведь у нее должен быть сутенер?

— Конечно.

— Вы его знаете?

— Нет. — Он подмигнул мне и спросил: — Просто так спрашиваете или что-то на уме?

— Не знаю еще.

Через некоторое время я вышел, оставив Фреда одного с его пьяной рожей, грустными пьяными мыслями и виски — чтоб он в нем утопился!

IV

Перед тем, как уйти совсем, я заглянул в комнату консьержки.

— Может быть, вы помните, минуту назад я был у мсье Фреда.

— Вы из полиции,— уточнила старушка.

— Я хотел бы задать пару вопросов.

— Ужасная история! А что, собственно, произошло?

— Да пустяки! Кто-то там умер. Но это же случается каждый день, не так ли? И даже несколько раз на дню. Не с одним и тем же человеком, конечно.

Беседуя столь мило, мне удалось задать ей пару вопросов и даже получить на них вразумительные ответы. Так я узнал, что консьержка не слышала ничего подозрительного. Ни на улице, ни в коридоре. Разумеется, было много народу. Как всегда во время вечеринок. Она оставила дверь открытой: гости художника приходили не все сразу. а по одному или парами. Кто-то потом выходил и снова возвращался.

— А что, остальные жильцы никогда не жаловались на шум?

— О нет! У него ведь квартира со звукоизоляцией.— Она подтвердила, что нашла туфельку на лестнице.— И вот... Ужасная история!

Я вышел, закурил и медленно побрел вдоль набережной. Затем повернул направо и вскоре очутился рядом со зданием, напоминающим крепость. Золотые буквы светились на темном фоне: «Отель де Иль»

В холле было пусто — ни живой души. Я постучал по стеклу, но никто не выбежал навстречу. Постучал громче. Без результата. С шумом открыл и закрыл дверь. То же самое. Поэтому я удивился, услышав шаркающие шаги и голос из глубины помещения.

— Простите, я был занят.

— Ничего.

— Что вы хотите? — спросил мужчина. — Читать умеете? И он показал на табличку с надписью «Мест нет». Но я только покачал головой.

— Это как раз то, что мне нужно. Мсье Дитрай у себя?

Он взглянул на отделение с ключами.

— Да. Третий этаж. Номер шесть.

Ничего себе отельчик — чистенький, удобненький, с ярко-красными коврами. Неплохо устроились журналисты. Я постучал в шестой номер, и дверь тут же открылась.

— Мсье Дитрай?

— Да.

Что-то было в его голосе: волнение, удивление?..

— Меня зовут Нестор Бурма. Могу я войти?

— Нестор Бурма? — Он почесал небритый подбородок.— Детектив?

— Он самый.

— Наслышан о вас. Входите.

Я изучающе посмотрел на Жака. Среднего роста, средней комплекции, без особых примет. Такой пройдет, прошмыгнет, пролезет всюду. Наверняка неглупый малый и себе на уме, но по лицу не скажешь. Только глаза слегка выдают — живые и подвижные. Из него вышел бы отличный детектив. Возраст трудно было определить. Тридцать лет? Copoк? А может, больше? Серый костюм отличного качества хорошо сидел на крепкой спортивной фигуре.

— Чем обязан визиту? — спросил журналист.

— У нас есть общий знакомый — Фред Багет. И я сейчас прямо от него.

— Как он себя чувствует?

— Уже лучше.

— Ara! Я звонил ему все утро, но никто не брал трубку. Тогда я сам залег и уснул.

— Он отключил телефон.

— Да? А, ну конечно!

— Вы звонили ему по поводу вашего плаща?

— Точно. Не то чтобы большая потеря. просто любопытно, у кого именно я его оставил, но...— Жак резко выпрямился и хлопнул себя по лбу.— Но откуда вы знаете? — Он тут же рассмеялся.— Хотя, вы же детектив.— Затем пожал плечами и, нахмурившись. добавил: — В конце концов я так и не понял, зачем вы явились. Это Фред вас послал? Он переменил позу и уселся поудобней на диване. При этом пачка газет слегка разъехалась, и я увидел, как среди бумаг блеснула никелированная сталь. Неожиданно все в журналисте показалось насквозь фальшивым. Он заметил мой взгляд, и я нарочито небрежно посмотрел в другую сторону. Тогда он протянул руку и взял пистолет.

— Это...— начал он, но не закончил, увидев внушительное дуло моего кольта, направленное прямо ему в грудь. — Э! Что вы делаете?

— Извините,— сказал я.— Знаете, дурацкая профессия. От нее появляются неприятные рефлексы. Такие же автоматические, как ваша маленькая штучка.

— У меня занятие не менее опасное. Поэтому недавно попросил своих друзей устроить так, чтобы всегда можно было иметь при себе надежную пушку. Один из них и подарил мне этот пистолет. Я чистил его перед вашим приходом. Господи! Что вам взбрело в голову? Жак улыбнулся и посмотрел на меня невинными глазами.

Я ответил ему тем же.

— И что будем делать? Постреляем немного?

— Как-то неудобно, вы не находите? Все-таки взрослые люди...

— Да, неприлично, мсье журналист.

— Вполне согласен, мсье детектив.

— Тогда уберем нашу артиллерию. Я вложил кольт в кобуру. Дитрай поднялся, подошел к столу и спрятал свой пистолет в верхний ящик. Я спросил, имея в виду оружие:

— Полицейские его видели?

Жак ответил не сразу. Взял бутылку минеральной воды и отпил глоток.

— Полицейские? — переспросил он, снова усевшись на диван.

— Они еще не приходили?

— Сюда?

— Да.

— А с какой стати?

— Просто предположения.

— Вы ошибаетесь. Непростительно для столь опытного детектива. Сначала приняли меня за киллера, а теперь несете чушь про полицию.

— Вы у них в списке,

— Что еще за список?

— Список всех приглашенных на вчерашнюю вечеринку. И это хорошо, что вы не очень сожалеете о плаще. Вряд ли его уже наденете.



— Почему?

— Багет, проснувшись, обнаружил ваш плащ. А в незнакомую девушку. Довольно красивую. И к тому же совершенно мертвую.

— Мертвую? — Жак даже подпрыгнул.

— Убита кинжалом.

— Уби... Ребекка?

— Вы ее знали?

— Боже мой! Да. Мы пришли вместе. Послушайте, это шутка?

— Шутка? Идите и скажите Фреду.

— Как все произошло?

— Никто не знает. Но, может быть, вы сможете что-то прояснить.

Жак хмыкнул:

— Я? Ах, ну да! Все понятно. Вы подозреваете меня!

— Нет.

— Но пришли-то прежде всего ко мне.

— Из-за плаща. Ну и так, на всякий случай. У меня небольшое задание.

— На кого же вы работаете?

— Мой клиент — наш общий друг. Фред пожелал, чтобы я занялся этим делом. Полиция — с одной стороны, я — с другой. Так будет быстрее... Это его слова.

— У вас есть документы? Вы говорите: «Я - Нестор Бурма». А откуда я знаю...

Я протянул ему мою карточку.

— Ладно.— вздохнул Жак.— Задавайте вопросы.

— Скажите, вы знали эту девушку, Ребекку? Так вы ее назвали?

— Да. Ребекка Флор. Я познакомился с ней месяц назад. в кинотеатре...— Он говорил медленно, будто вспоминая.— Она жила на улице Роз. Мы потом виделись несколько раз. А вчера я пригласил ее к Фреду.

— Вы привели девушку в гости н забыли про нее?

— Да, представьте. Я был пьян. Мы вышли с ребятами и закатились в один бар, потом в другой А дальше ничего не помню.

— Замечательно. Забыть плащ — это я еще понимаю, но девушку?

— Черт! Вы когда-нибудь напивались?

— Бывало.

— Значит, должны знать, как это происходит. Я подумал, что она ушла раньше. И, кроме того, у меня с ней не получилось.

— Что именно?

— А что вы думаете я хотел с ней сделать? Подержать за ручку? Выходит, на ней был мой плащ?

— Да.

— Интересно...

— Может, ее перепутали?

— Как это?

— Из-за плаща.

— Вы хотите сказать, что ее приняли за меня?

— А вы сами считаете это возможным?

— У меня нет врагов настолько смелых. Кроме того... плащ, допустим, мой. Но юбка!

— И длинные волосы.

— Следовательно, ваша идея не годится. Да и кто мог меня «перепутать» у Фреда?

— Полицейские высказали предположение, что убили ее в другом месте.

Жак вытаращил глаза:

— Что за жуткая история!

— Не вы первый так говорите. Ну ладно. Повторяю: я не полицейский. Они займутся этим детально. Но вы уже знаете вкратце сценарий. Если хотите, свяжитесь с комиссаром Фару. Так даже будет лучше.

— Да-да.

— Вы не помните номер дома, где она жила?

— Где-то в середине улицы. Там еще музыкальный салон на первом этаже.

— Кто из гостей Фреда знал Ребекку?

— Никто.

Я поднялся.

— Спасибо. Был рад познакомиться с вами, мсье Дитрай. Кстати, это псевдоним?

— Да. Всего хорошего, мсье Бурма.

— Чао!

Мы пожали друг другу руки, и я вышел.

V

На город опустилась февральская ночь. Туман, сырость и холодный пронизывающий ветер с реки не делали ее уютной. Но у меня не было выбора. Я спустился по лестнице к набережной и притаился за оградой.

Странный тип этот Дитрай. Или полный идиот, или очень хитрая бестия. Чтобы проникнуть в его мысли, нужно быть телепатом. Невозможно понять, когда он говорит правду, а когда врет напропалую, действительно удивляется или делает только вид, что впервые слышит то, что ему сказали. Может быть, я такой тупой? Но нет. Мой нос редко меня подводил.

С импровизированного наблюдательного пункта хорошо были видны весь фасад отеля и освещенное окно в комнате журналиста. Чего я жду? Чтобы он вышел, черт его побери!

Неожиданно свет у журналиста погас. Одно из двух: или он сейчас выйдет, или лег спать.

Он вышел. И не один, а в компании мужчины.

На пороге им повстречалась молодая дама, и Жак приподнял шляпу, поздоровавшись с ней, что позволило мне узнать его наверняка. Но другой был либо хамом, либо его убеждения не позволяли ему снять головной убор — лицо оставалось в тени.

Эти двое пошли вдоль набережной Анжу. Я тихонько следовал за ними и... ругался от досады. Они быстро сели в машину, но я успел в призрачном свете фонаря заметить номер. То ли 2175, то ли 2173 ВВ 76. Если он только мне когда-нибудь пригодится!

Я вошел в первое попавшееся бистро и позвонил комиссару Фару, но его не было на месте, как и инспектора Грегуара. Должно быть, они методично проверяли список. Я вернулся к своей машине. Было без десяти восемь. Можно еще успеть в книжный магазин.

Наклевывалась симпатичная идейка. Багет говорил. что Дитрай выпустил несколько книжек. Мне захотелось взглянуть на одну из них. Не зря говорится, что автор раскрывается в своих произведениях.

Когда я вошел, Андре был занят с покупательницей. Блондинка. Из тех, что в моем вкусе. Шпильки, короткая облегающая юбка, пышная грудь.

— Кого я вижу! — воскликнул Андре.— Нестор Бурма собственной персоной! Вы здесь по делу?

— Вечерний моцион.

Он подал сдачу белокурой красавице. Девушка вышла, скромно улыбнувшись нам.

Андре выбрал среди дюжины трубок, украшавших его стол, одну, самую вычурную, набил ее, раскурил и недоверчиво хмыкнул:

— Действительно, просто гуляете?

— Честно говоря, ищу одну вещицу. Автор — некий Дитрай.

Он выпустил облако дыма и задумался. Я уточнил:

— Жак Дитрай, журналист, издающий свои репортажи отдельными книгами.

Андре взял лесенку и полез копаться на самых верхних полках. Перебирая книги, он спросил:

— А вы не в курсе, что происходит?

— Где?

— В нашем квартале.

— А в самом деле происходит?

— Непонятно. Иногда чувствуешь шкурой. Полицейские ведут себя необычно.

— С каких пор?

— Вот уже несколько дней.

— Может, собираются устроить грандиозную охоту на проституток?

— Боюсь, что это связано с недавним нападением на жандармерию. А вот и ваш Дитрай.

Он спустился и подал мне книгу. Мы поболтали еще немного и любезно распрощались.

Чувство голода загнало меня в уютный ресторанчик, где, удобно расположившись, я раскрыл брошюру. Призраки Аль Капоне. Именно об этой книге упоминал Фред.

Автор гвоздил этих самых призраков, отыскивая их по всему миру — в Чикаго, в Лондоне, в Италии... Все было сработано достойно, профессионально и где-то даже виртуозно. Фраза начиналась, закругляясь, плавно перетекала с одного предмета на другой, в двух или трех местах тонула в совершенно немыслимых оборотах и в конце противоречила тому, о чем говорилось в начале. Но разве это столь важно? Главное — профессионально. Короче, у нашего публициста были все шансы на гонкуровскую премию, если бы он задумал в том же стиле накропать какой-нибудь романчик. На данный момент — единственный вывод. И я спросил себя, стоит ли он пятидесяти франков.

Засунув руки в карманы, с трубкой в зубах, я храбро зашагал в направлении самой темной части улицы Ломбарди. Ночью здесь так же людно, как и днем. Но совсем другая публика. Некоторые девицы прохаживались, другие стояли. Молча. Их тут было множество. На любой вкус или, правильнее сказать, на любой кошелек.

Я долго ходил туда-сюда, заглянул в бистро. Уже, наверное, в пятый раз задел впечатляющие «верхние габариты» одной и той же особы, стоящей на углу улицы рядом с отелем. Когда в очередной раз наткнулся на ее аппетитную грудь, то узнал наконец, несмотря на темноту. Блондинка из книжного магазина! Та, что так скромно улыбнулась нам с Андре всего час назад.

— О! Привет.

— Привет.

— Тут есть одна классная девчонка. Может, вы знаете, где она расположилась?

Достал тысячу из кармана и зашуршал ею в воздухе. Незаметно для глаза, но различимо для уха. Блондинка оказалась смекалистой.

— О ком это вы?

— Ее зовут Марго.

— Марго?

— Да. Марго.

— Толстая или худая?

Я рассмеялся:

— Их, что, полный комплект?

Она нахмурилась:

— А ты всегда такой умный?

— Нет. Только по понедельникам.

— Оно и видно. Толстухи Марго сегодня не будет. Она заболела.

— Если хорошенько поразмыслить, то скорее всего мне нужна другая.

— Другая?

— Да. Другая.

— Твоя Марго, наверное, в отеле. Это здесь, за углом.

Она взяла деньги чуть ли не с презрением. Через несколько шагов я обернулся и увидел, что блондинка смотрит мне вслед. Неожиданно она резко повернулась и вошла в кафе.

На несколько мгновений вся эта сцена показалась мне очень странной. Но, подумав. я понял ее значение. Очевидно, блондиночка, прикинув в уме сумму, только что полученную от меня, разделила ее на человеко-часы и решила сделать в своих трудах эквивалентную паузу.

Я прищелкнул языком. Вот так, Нестор Бурма, король горячих улиц!

«Моя» Марго пользовалась спросом. Пришлось отстоять порядочную очередь, прежде чем я попал в небольшую комнатку, обставленную по-спартански. Восхищение вызывал хорошо налаженный конвейер. Марго работала четко, методично, не отвлекаясь на пустяки и не теряя ни одной минуты, экономно расходуя жесты и слова любви. Я сделал ловкий комплимент по поводу ее «анатомии». Мои слова вывели ее из автоматического режима, и, посмотрев с интересом на меня, Марго спросила:

— Э, парень, ты художник?

— В некотором смысле,— ответил я.

— Не обманывай. Я знаю художников. Одного-то точно. Ты не похож на чудика.

— Но глаза у меня есть! И я прекрасно вижу, что ты можешь стать отличной моделью.

— А кто тебе сказал, что я ею уже не стала?

— Вот видишь, я оказался прав.

Марго, конечно, добрая душа. Но она не собиралась превращать свой будуар в литературно-художественный салон. Для нее тело и дело прежде всего. В таких условиях трудно ходить вокруг да около.

— А твой сутенер в курсе?

Марго нахмурилась:

— А тебе-то какое дело, петушок?

Не знаю, стучались ли они в дверь, но я вскочил, как любовник-неудачник, захваченный врасплох. Марго даже запротестовала:

— Эй! Что такое?

— Все нормально, крошка,— рыкнул один из вошедших.

Их было пятеро: парень со шрамом, блондинка и трое крепких бородачей, от которых несло пивом, морем, русалками, тиной и самим дьяволом.

VI

Ни пистолетов, ни леденящих кровь ножей не было в их руках, однако я не испытал восторга от неожиданного вторжения.

Что за манеры в конце концов! Я потянулся за одеждой н кое-как напялил на себя часть туалета. Но пиджак, в котором лежал мой любимый, автоматический 9,5 мм... Пиджак висел на стуле вне досягаемости.

Один тип ткнул в меня пальцем и спросил у блондинки:

— Он?

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошего? — вмешался я.— Вы случайно не из полиции нравов? Будете утверждать, что я ее изнасиловал?

И, в свою очередь, показал пальцем на Марго, которая молча сидела на кровати, выставив перед нами свои прелести и забыв, очевидно, что здесь некому позировать.

— Нормально! — рассмеялся Длинный Шрам.— Ты всегда такой остряк или только по понедельникам?

— У вас хорошая агентура.

Тут он вспомнил про «агентку» и, повернувшись, сказал:

— Уматывай, быстро!

Блондинка испарилась.

Длинный Шрам прислонился спиной к двери и, достав спичку, поковырялся ею в зубах. Он выглядел моложе «морячков», но, очевидно, был наделен определенными полномочиями.

— Оденься, Гита,— приказал он

— Как скажешь, Деде.

Марго — она же Гита — взяла юбку и в одну секунду стала пай-девочкой. Деде посмотрел на меня, достал из кармана блокнот, полистал и вполне даже вежливо спросил:

— Вас зовут Нестор Бурма?

— Да, я Нестор Бурма.

— Частный детектив? — уточнил Деде.

— К вашим услугам,— рискнул я.

— Остряк, — осклабился тот.

Марго явно забеспокоилась.

— Может, я пойду?

— Сиди. Еще понадобишься.— И снова ко мне: — Агентство «ФиатЛюкс». Бюро на улице Пти-Шами. Домашний адрес...

— Послушайте,— перебил я его,— мне бы такого помощника. Если окажетесь вдруг без работы, загляните обязательно в мою контору.

Деде пожал плечами:

— Зная имя и фамилию, достаточно открыть телефонный справочник.

Он приподнял мой пиджак, вытащил книгу и пистолет. Взвесив оружие на ладони, Деде присвистнул.

— Простите, но это я отдам вам попозже.

И сунул пистолет в карман. Затем осмотрел книгу, постучал пальцами по обложке и сочувственно произнес:

— Вы интересуетесь такой ерундой?

— Почитываю.

— Н-да... Держите ваш пиджак.

Деде протянул мне его вместе с книгой, но, наверное, он раньше работал в цирке. Потому что у него в руках остались мой кошелек и записная книжка. Быстренько проштудировав то и другое, он вернул их мне, заметив:

— Точно. Вы Нестор Бурма. Ну а теперь поговорим. Надеюсь, вас никто не ждет?

— Дураков нет.

— Отлично.

Он прочно уселся на единственный стул, будто намеревался провести здесь остаток ночи. Толстячок из их компании заюлил. Деде повернулся к нему

— Ты чего?

— Не очень-то я доверяю этому парню внизу. Еще прохлопает ушами.

— Ладно, иди посмотри, чтобы все было в порядке.

Толстяк вышел, и Деде с интересом взглянул на Марго.

— Ну давай, Гита, выкладывай.

— Что? — удивилась она.

— Ну-у, чем вы тут занимались?

Она рассмеялась:

— Деде! Ты меня удивляешь!

— Подожди. Он задавал тебе вопросы?

— Да! Но...

— Какие?

— О Боже... Какие там вопросы! Просто болтали о всякой чепухе. Ты же сам знаешь, Деде, что говорят в таких случаях. Этот умник сказал, что из меня вышла бы хорошая модель. А я ответила, что уже позировала, и не раз. Тогда он спросил, не возражаешь ли ты.

— И что?

— Я сказала, что это не его собачье дело.

— Послушайте.— перебил ее я. — Может быть, вы всех клиентов так обрабатываете, но мне это не по вкусу. История звучит следующим образом. Сегодня я зашел к моему другу Фреду и там увидел вашу Марго. Она мне понравилась, и Багет сказал, где я смогу ее найти вечерком.

Деде вопросительно глянул на Марго.

— Минуточку,— произнесла та.— Я вас не видела.

— Но я там был. Могу описать, как вы были одеты Я видел вас сверху, из ателье.

— Это возможно? — спросил Деде.

— Да, — кивнула Марго.

— Понимаете, мсье, а давно дружу с Фредом. Он настоящий художник. Талант. Гений. Его дядя, товарищ моего отца, умолял меня на смертном одре присмотреть за племянником. Когда я узнал, что Фред и Марго... Честно скажу, я испугался, Вы понимаете, всегда есть опасность...

— Никакой опасности,— перебил меня Деде.— Если это вам мешает спать, то будьте спокойны. А я со своей стороны позволяю Гите делать все, что ей заблагорассудится. Этот мазилка рисует ее портрет. Пусть. Ей приятно. Отдыхает девочка. Да и вроде реклама.

— Еще какая!

— Я пошутил, мсье Бурма.

— И напрасно Ведь я же здесь. Значит, действует!

— Это верно.— Деде сделал знак Марго: — Иди, Гита.

Она поднялась. Глаза широко открыты от ужаса.

— Я надеюсь... О Боже! Скажи, Деде... Ты... Я...

— Иди,— повторил он мягче.

Слегка успокоенная, она приблизилась к Деде. Тот рассеянно-дружелюбно похлопал ее по царственной заднице, и Марго вышла, умиротворенно вздохнув.

Я остался сидеть, гадая над своей судьбой. Мой пистолет был у Деле.

Минуту стояла напряженная тишина. Деде сверлил меня взглядом, оценивал, изучал. Наконец, пробормотав что-то непонятное себе под нос, встал со стула и, держа правую руку в кармане, сказал со значением:

— А теперь поговорим серьезно, мсье Бурма. Но только не здесь. Мы и так тут долго торчим, а это рискованно. Так что, если не возражаете, пройдемся вместе.

— Пожалуй, на этот раз у меня нет выбора.— Я показал на его оттопыренный карман.— Хотя я ничего не понимаю.

— Объясним в другом месте.

Мы вышли эдаким бутербродом: я и мои «телохранители». Внизу маленький отряд был доукомплектован толстяком. Дружно двинулись по улице Риволи. Проститутки перед нами понимающе расступались. Смешно, но мне казалось, что я могу легко смыться. Если захочу. Слава Богу, мне этого не хотелось. Надо идти. Сказали же: все объяснят!

На площади ждала машина, в которую мы сели, и я произнес:

— Если это киднеппинг, то вам не удастся найти человека, который согласится дать за меня выкуп.

— Вы начитались детективов, мсье Бурма,— захохотал Деде.

Водитель не задавал лишних вопросов, видимо, хорошо зная, куда нужно ехать. Сжатый по бокам двумя охранниками, я не имел возможности любоваться пейзажем. К тому же мне казалось, что машина бесцельно кружила по одному месту. Так они хотели сбить меня с толку. Очень интересно. Потом замелькали невероятно узкие улочки. Колеса скрипели то по левому тротуару, то по правому. Наконец мы остановились и вышли из машины. Сплошь глухие дворы. Но я неплохо знаю Париж. Мои горе-похитители этого не учли, считая, что запутали меня. Ошиблись, ребята. Если мне не изменяет память. мы очутились позади улицы Прево, в переулке, соединяющем улицы Шарлеман и Сант-Антуан.

Деде постучал в дверь. Нам открыл волосатый верзила и проводил в освещенную комнату. Увидев меня, чудовище зарычало:

— Это еще кто такой?

— Легавый, — ответил Деде.

— Дьявол! Ты рехнулся?

— Не волнуйся. Я знаю, что делаю.

— Надеюсь.

— Где бы с ним побеседовать?

— У меня гость, Кухня вас устроит?

— Вполне.

— Ох, ты и рисковый. Все тебе пока удается. Но если загремишь, то надолго.

— Не каркай,— лениво бросил Деде.

Мы прошли на кухню. Сели вокруг стола, закурили, и Деде «открыл мне свое сердце».

Мы беседовали недолго. Когда я вышел, в голове был полный сумбур. Может, я сумасшедший? Попадались разные клиенты, но чтобы такое? Впрочем, все с чего-то начинается.

VII

На той же машине меня отвезли к набережной Анжу, и здесь Деде вернул мне пистолет.

— Как договорились,— сказал он.— Полицейским ни слова.

— Как договорились, — ответил я.

Он пожал мне руку.

— Я тебе верю. Чао, малыш.

— Чао, Деде.

Я отыскал свою машину. Час ночи. Неплохо бы и поспать. Но нервы мои расшатались. Включил мотор и поехал по ночному Парижу куда глаза глядят. А на глаза мне вновь попался знакомый отель, и я вспомнил про журналиста. Ну и денек! Ночка — и того хлеще. Жак Дитрай... Ребекка Флор... Фред Багет.. Марго... Деде...

А теперь еще и Симон.

Нет, надо остановиться. Лучше пройдись пешком, Нестор Бурма, и хорошо все обдумай. Я припарковал машину, вылез и постоял у реки. Накрапывал мелкий дождик. Как обещание скорой весны. А там мой день рождения не за горами. И подарочек подоспел что надо. Увесистый. Эх, Нестор Бурма, ну и везет же тебе!

Говорил, конечно, Деде. Когда мы сели, он серьезно посмотрел на меня и начал:

— Думаю, мы можем вам довериться, мсье Бурма. Я хочу сделать вам одно предложение. Весьма нескромное, как говорится.

— Вы шутите? Я все-таки не проститутка за два су. Есть некоторый риск...

— Не бойтесь. Я плачу.

И он сунул мне под нос пухлый кошелек.

— Минуточку. Не все так просто.

— Чем мои деньги хуже ваших? Ведь вас интересует только гонорар.

— Не совсем. Обычно мои клиенты чтут уголовный кодекс, Да и моральный тоже. Вас же трудно отнести к какому-то определенному классу общества. Мне плевать на ярлыки. Жулья везде навалом. Но для публики главное — фасад. Я бы не хотел оказаться в ситуации. когда каждый осел может походя лягнуть меня. Соглашаясь работать на гангстеров, я ставлю себя вне закона.

Деде спокойно взвесил мои слова и, казалось, поверил в их искренность.

— Да ведь я ничего незаконного и не прошу.

— Допустим. А последствия?

— Никаких последствий! Клянусь. Ну что, согласны?

— Может быть, перейдем ближе к делу, а там посмотрим? Я ничего пока не обещаю.

— Мы ищем одного человека. К сожалению, он обретается на чужой территории. Наше место — это площадь Пигаль и все, что вокруг. Стоит только сунуть нос подальше, сразу прищемят. Я не люблю ссориться из-за пустяков. Что мое — то мое, на чужое не заримся. Но мне нужен этот человек.

— Чтобы пустить его в расход?

— Нет. Я же говорю — вы начитались романов про убийства и разные ужасы. Устроить разборку и рассчитаться с предателем для нас — раз плюнуть. Но это просто фраер. Он не имеет к нам ни малейшего отношения. Решайтесь, Бурма! Помогите разочек, а?

Я еще поотнекивался для проформы, затем дал свое согласие. Мы ударили по рукам.

— Вы его только разыщите.— повторил Деде.— С ним ничего не случится. Клянусь.

Он отсчитал названную сумму и сунул мне в карман.

— Кого искать-то?

— Не записывайте. Запомните так: Симон Фонтана, около тридцати лет. Ни разу в жизни его не видел. Поспрашивайте на улице Роз. Там есть маленькое ателье, где он вроде бы работал.

— Боюсь, что не смогу выполнить ваше поручение, обладая такими скудными данными.

— Постарайтесь. Буду звонить вам каждый день и узнавать, как продвигается дело.

— Договорились.

— И никому ни слова! Обещаете?

— Разумеется, Деде.

Перебирая в памяти детали этого странного рандеву, я шагал по набережной, окидывая взглядом мрачноватое здание. Все окна были погашены. Кроме одного, на третьем этаже. Мне вдруг страшно захотелось зайти к журналисту «на огонек».

Несмотря на поздний час, дверь отеля гостеприимно распахнулась, когда я нажал на нее. Стараясь не шуметь, поднялся на третий этаж. Из комнаты напротив раздавались приглушенные звуки музыки. Я постучался. Сначала слегка. Потом сильнее. Ничего и никого. Но не зря существуют замочные скважины. Я наклонился и проговорил достаточно громко:

— Эй, Дитрай. Это я, Нестор Бурма. Откройте!

Но он затаился. Замер. Замер? Или... Черт побери, ночка выдалась, лучше не придумаешь. Я стукнул в дверь изо всех сил. Музыка напротив стихла. Прошло пять минут — напряженных, долгих... Вдруг раздался щелчок замка. Дитрай решил открыть дверь.

В комнате было темно. Свет от фонаря на улице слепил глаза, и я увидел только силуэт мужчины. Он схватил меня за горло и ударил так, что я согнулся пополам и замахал руками, словно старая мельница. Очередное попадание пришлось точно в подбородок. Будто разноцветные стеклышки вспыхнули перед глазами. Последнее, что я слышал, был страшный грохот Какой-то тяжелый предмет шмякнулся об пол. Возможно, моя голова. Последняя мысль в ней пронеслась о Дитрае. Положительно, странный парень!

Мир, в который я плавно возвращался, был перенасыщен ароматами духов и косметики. Все вокруг приятно покачивалось. Я попробовал открыть глаза.

Комната, очень миленькая. Как и девушка. что стояла рядом со мной. Распущенные волосы спадают локонами на полуобнаженные плечи. Приятных розовых тонов белье. Все это располагало, успокаивало.

Не очень располагал лишь вид большого черного револьвера, из которого розовая фея целилась в меня.

VIII

Заметив, что я пришел в себя, она с любопытством наклонилась ко мне.

— Вам лучше? — последовал вполне естественный вопрос.

— Я на седьмом небе от счастья, мадемуазель. Только, пожалуйста, уберите его.

Она взглянула на свою пушку и застенчиво пожала плечами.

— О, простите, мсье. Я совсем забыла.

— А зачем вообще вам понадобился револьвер, да еще такого калибра? Вы защищали свою честь? — прохрипел я.

— Хм! Скорее уж вашу,— призналась она честно.

— Вы меня обыскивали?

— Я очень любопытная от природы. Кроме того, это профессиональное.

— А-а?

— Я журналистка.

Без комментариев. Тогда она добавила:

— Спасателю положена хотя бы маленькая награда. Я слышала шум драки, а когда вышла, вы уже «отдыхали» на полу. Пришлось взять вас под мышки и кое-как затащить в комнату.

— Чтобы взять интервью, я полагаю?

— Не думайте, что это было так просто. Вы чертовски тяжелый, и я изрядно попотела.

— И поэтому решили сбросить одежду? Чтобы не так жарко... Понимаю.

— Вообще я всегда хожу голая по квартире. Когда одна, разумеется.

— Как вас зовут?

— Сюзанна Риго.

— Спасибо, Сюзанна. Позволю представиться. Нестор Бурма, частный детектив.

— Я знаю.

— Ах, да, конечно.

Я попытался подняться и застонал от боли. Сюзанна снова наклонилась, чтобы мне помочь. Спасительница! Опершись о ее плечо, я доковылял до дивана и тяжело сел. Голова кружилась. За ухом стреляло, подбородок ныл немилосердно. Я попросил чего-нибудь болеутоляющего. Сюзанна сделала мне холодный компресс и принесла виски.

Почувствовав себя значительно лучше, я стал задавать ей вопросы. О Дитрае, например. Но, оказалось, они друг друга почти не знали. «Здравствуйте-до свидания!» Вот и все. Однажды она попросила подвезти ее до работы. Он же, садясь в свою машину, ответил, что им не по пути.

Я резко встал, и пол качнулся у меня под ногами.

— О Господи! Чем же он мне заехал? Кувалдой?

— Почти.— Сюзанна показала тяжеленную железную пепельницу.— Она лежала в коридоре рядом с вами.

— Да этой штукой быка можно убить!

— Хорошо, что вы не бык.

— Пойду взгляну на его комнату. Дверь должна быть открыта.

— Я ничего там не трогала! — испугалась она.

— Ладно. Идем.

На всякий случай я достал свой пистолет. Вдруг этот малый вернулся как ни в чем не бывало и лег спать. Но нет. Гнездышко опустело. Даже чемодан с наклейками испарился. А так все на местах. На столе пустые ящички из картотеки, конверты с фотографиями. На одной из них я узнал своего приятеля из еженедельника «Криминал». Но ни одной фотографии самого Жака Дитрая. Скорее всего он унес их вместе с пистолетом.

На диване лежал большой конверт с буквой «Б» в углу. «Б»? Багет? А почему не Бурма? Бред какой-то... В конверте только маленькая газетная вырезка. «Квадратный километр страсти. Между двумя враждующими бандами возобновилась война в районе Сохо». Я вытаращил глаза. Потом вспомнил, что уже читал про «квадратный километр страсти» в книге Дитрая «Призраки Аль Капоне». Он называл так французский квартал в Лондоне. Отлично. Лучше что-то, чем ничего.

Вернувшись в номер Сюзанны, я улегся на диван. Человек должен когда-то спать.

Когда проснулся, было совсем светло. Сначала не сразу сообразил, где я и что со мной. Комната Сюзанны... А вот и она сама, в мини-юбке, облегавшем свитере. На голове немыслимая прическа, лицо свежее, а вот глаза и веки усталые, красные — видимо, совсем не спала.

— Привет. — произнес я.

— Доброе утро.

— Я, наверное, храпел?

— Как слон.

— Извините.

— Меня это не смущает.

— Тем лучше. Который час?

— Скоро полдень.

— Пора выметаться. Напоследок еще одна просьба.

— Какая?

— Посмотрите за Дитраем. Если он вернется...

— Похоже, что не вернется. Я узнавала. Он звонил и просил сохранить за ним номер в отеле. Он всегда заметает следы.

— Каждый раз, когда раскроит кому-нибудь голову?

— По крайней мере среды ночи он еще не сбегал. Ах, да! Полиция сюда наведывалась.

— Влипли мы в историю, а?

— Не впервой. Хотите кофе?

— С удовольствием. И все же, если он вернется...

— Хорошо. Я предупрежу вас.

— Спасибо. Вы прелесть.

— Ну наконец-то! — воскликнула Элен, когда я час спустя вошел в свою контору.— В какой мусорке ты ночевал?

Я махнул рукой, глянул на свой костюмчик и объяснил:

— Не успел погладить.

— Вижу. Звонил Фару.

— Что он сказал?

— Ничего нового. А ты? Ты можешь сказать хоть что-нибудь своей секретарше, своей маленькой, дорогой Элен? Где ты был? Что с тобой случилось?

Я поведал о моих ночных приключениях. Мы обсудили их, но не пришлы ни к чему положительному. Факты были таковы: Ребекка убита. Жак Дитрай сбежал, узнав о ее смерти. Не сразу, а встретившись с каким-то типом. На свою беду я оказался в отеле. Подтверждением тому моя несчастная голова. Возможно, некий Симон связан с убийством девушки. А возможно, и нет.

— Деде не все мне сказал. Но одно ясно: этот человек им нужен.

Помывшись и побрившись, я позвонил комиссару,

— Ax, это вы! — закричал он. — Чем это вы там занимаетесь, Бурма?

— Чем вы хотите, чтобы я занимался?

— О! Ничем! Абсолютно ничем. Вы сберегли бы мне здоровье и сто лет жизни, если бы совершенно ничем не занимались.

— Тогда радуйтесь: у меня как раз тайм-аут. А вы? Узнали, кто эта девушка?

— Да. Может, заедете? Поболтаем.

— Как прикажете, комиссар.

Они знают, кто она. Отлично. Это избавит меня от долгих объяснений.

— Привет, Бурма,— сказал Фару.— Садитесь. Что с вашим лицом?

— А что с ним такое?

— По-моему, оно сильно деформировалось за день.

— По-моему, у вас было ко мне какое-то дело.

— Знаете, Бурма, только не говорите, что не работаете на этого художника.

— Какая проницательность! Да, работаю. Он считает, что чем больше умных людей будет распутывать загадочное убийство, тем скорее тайное станет явным, тем легче избежать скандала... Его слова.

— Хм... Вы уже начали расследование?

— Только приступаю, комиссар.

— Вижу. Вот что, Бурма, хочу поговорить с вами. Вчера это было неудобно, рядом крутился ваш клиент. А тема деликатная. Не нравится он мне. Вроде бы обязательный, со связями. Кажется честным малым. А посмотрите-ка на это. — Фару открыл ящик стола и вытащил тяжелый кинжал. Молча и значительно он взвесил клинок в руке и добавил: — Им воспользовались совсем недавно. Догадываетесь, при каких обстоятельствах?

Я догадывался.

— Девушку убили этой штукой.— все же уточнил Фару.— Экспертиза уже установила.

— Экспертиза также установила. что кинжал принадлежит Фреду и что он — убийца.

— Ничего подобного я не говорил,— запротестовал комиссар.— Мы проверяли всех по списку. Один из приглашенных, друг художника, сам отдал нам этот кинжал, как только понял, о чем идет речь. Он подобрал его перед домом Фреда и, заметьте, в ту самую ночь. После «маленькой вечеринки». Так что ваша гипотеза остается в силе. Девушку могли убить на улице, а потом... Ну, вы помните детали.

— Странно, что убийца решил бросить кинжал посреди дороги.

— Чертовски трудное дело.

— А есть и легкие?

— Представьте, да! И это те, в которые вы не суете свой длинный нос.

— Когда-нибудь мне его укоротят. Вы нашли хозяина плаща?

— Журналиста? Мы были у него. Дитрай куда-то уехал. Кажется, за границу. Делает очередной репортаж. Придется подождать, когда он вернется.

Я призадумался. Несмотря на мой совет, Жак не стал дожидаться полицию и не позвонил комиссару.

Фару поднялся, показывая, что аудиенция закончилась. Пришло время задавать главный вопрос.

— Как вам удалось идентифицировать труп? Что-нибудь было в картотеке?

— Нет. Родители заволновались, куда пропала дочь, и обратились в полицию. Им показали тело. Они его опознали.

— Как вы им объяснили случившееся?

— Бандит напал ночью на одинокую девушку. Поверили.

— Чем одинокая девушка занималась, когда была еще жива? И, может быть, ее как-то звали?

— Ребекка Флор. Помогала родителям. У них небольшое ателье на улице Роз.

IX

Вернувшись в бюро, я рассказал Элен последние новости. Мы вместе обсудили ситуацию, но ни к чему не пришли. Позвонил Фреду, сообщил ему, что «все нормально». Голова раскалывалась. Я отправился к себе, принял три таблетки аспирина и лег отдохнуть. Заодно решил пролистать сегодняшние газеты. Фару сдержал слово — ни одной заметки по поводу трагических событий на Сан-Луи. Зато целая статья о том, как некий Карим Кешир убил родного дядю за то, что тот оставил без присмотра его маленькую дочь. В той же газете и прочитал еще одну безумную историю. На этот раз родители довели взрослую дочь до самоубийства; им не понравился парень, с которым она встречалась.

От всей этой белиберды моя и без того сильно пошатнувшаяся нервная система не выдержала. Отбросив газеты в угол, я закрыл глаза и провалился в беспокойный сон.

Телефон надрывался. Часы показывали полночь.

— Алло.

— Я хотел узнать, как дела.

— Великолепно, Деде. У меня небольшая авария. Отделался синяками. А так все хорошо.

— Вы не передумали?

— Нет. Кое-что стало проявляться. Дайте мне еще пару дней.

Он согласился, еще раз предупредил, чтобы «ни гу-гу», и повесил трубку.

Я сел на кровать и закурил, думая о том, что, возможно, кому-то из родственников Ребекки или ее любовнику не понравился пройдоха Дитрай. Этот кто-то, обуреваемый злобой (или ревностью!), крутился ночью возле дома Фреда. Ребекка вышла подышать свежим воздухом. И тут...

Загадочным оставалось поведение Дитрая. Его действия не вписывались ни в какую схему. Шарахнуть хорошего человека по голове! Забрать с собой все фотографии! Прямо Аль Капоне, а не Дитрай...

Я еще раз перебрал в памяти все детали, связанные с убийством Ребекки, и, странное дело, радостное чувство удовлетворения охватило меня.

X

Днем позвонила Элен.

— Как настроение, патрон?

— С удовольствием провалялся бы еще день в постели.

— Советую тем временем изучить дело Джозефа, короля Сохо. Между ним и Деде, промышлявшим долгое время в Англии, должна быть связь. Я сейчас приеду и привезу газеты.

Через полчаса она появилась у меня с большим пакетом под мышкой.

— Вы помните эту историю?

— Конечно,— ответил я.— Две недели назад...

— Вы хотите сказать — два года?

— Я имел в виду не сами события, а отклик на них в нашей прессе.

— Если хотите, можете освежить свою память. Я принесла целую подборку.

— Нет-нет! Я все прекрасно помню. Во-первых, Джозеф, или король Сохо. Загадочная личность. В его руках целая сеть: наркотики, азартные игры, проституция. Дитрай писал о нем в своей книге «Призраки Аль Капоне». В кровавой битве с другими гангстерами Джозеф потерял свой «трон», сбежал и как сквозь землю провалился. Все правильно?

— Да. Но его выдал сообщник. Оказалось, что таинственный Джозеф не кто иной, как Серж-Брюнет...

— Известный Интерполу бандит.

— Именно. Вот здесь его «жизнеописание». Еще до войны он орудовал в Париже. Сомнительный бизнес, темные дела, а может, кое-что и покруче. Началась война, оккупация. Серж остался в Париже. Похоже, при немцах ему жилось даже лучше. Вероятно, он сотрудничал с гестапо.

— Странно, что его не расстреляли.

— Странно то, что, когда немцы ушли, он опять остался в Париже.

— Определенно можно сказать лишь одно: Париж парню нравился.

— Очевидно. Но позже Серж все-таки уехал в Англию. Там он развернулся основательно. Только спустя много лет выяснилось, что Джозеф, король Сохо, и Серж-Брюнет — одно лицо. Его выдал сообщник, Джон Хатчкинс. Они что-то не поделили.

— А дальше?

— Серж-Джозеф исчез. И я подумала: а не объявился ли он снова в Париже? Не его ли разыскивает местная мафия?

— Ты считаешь, что Симон...

— А почему бы и нет?

— Над этим надо хорошенько подумать.

Отдохнув денек, я почувствовал себя значительно лучше. К вечеру жажда действий вынесла меня из дома и привела на улицу Роз в скромное ателье. За пыльными стеклами я различил силуэты людей, занятых работой. Во дворе гавкали собаки. На балконах сушилось белье. Не то белье, что можно видеть на картинках глянцевых журналов, а самое простое и потрепанное. Вид этого дома не говорил о бедности, но и богатством здесь не пахло. Постепенно крепло убеждение, что необходимо придумать нечто экстраординарное: не так-то просто растормошить здешний люд. План созрел мгновенно. Оглянувшись воровато, я переступил порог армянского ресторанчика.

— Мне нужен Симон Фонтана.

Хозяин осмотрел меня с ног до головы, пошептался с женой и посоветовал искать человека с таким именем на Руа-де-Сициль. Я вышел, сохраняя таинственный вид, и заглянул в мясную лавку. Здесь не знали никакого Симона. На Руа-де-Сициль такого тоже не оказалось. Я медленно двинулся в обратном направлении, заходя в каждый магазинчик и шепотом спрашивая, не живет ли поблизости портной по имени Симон. Чтобы дождаться результатов выбранной тактики, я «притормозил» в кабачке на улице Сант-Антуан и пропустил пару стаканчиков.

Уже стемнело, когда я снова подошел к ателье на улице Роз и постучал в дверь. Мне открыла полная женщина с грустным лицом. Очевидно, мать Ребекки.

— Добрый вечер. Могу ли я войти, мадам?

Она пожала плечами и, пропустив меня в комнату, закрыла дверь.

— В чем дело? — спросил усатый мужчина. Кроме него, за столом, заваленным инструментами, сидело еще трое. Две девушки и парень.

— Я ищу одного портного. Его зовут Симон Фонтана.

— Вам сказали, что он здесь работает, в моем ателье?

— Работал.

— Не знаю никакого Симона. В первый раз слышу.

Он отвернулся от меня, а хозяйка, помявшись немного, добавила:

— Что вы ждете, мсье? Вам же ответили.

— Извините.

Я вышел, чувствуя за спиной их злобные взгляды. Прошел пару метров, оглянулся и заметил, что за мной следят.

— Минутку, паренек,— окликнул я метнувшуюся тень.— Не торопись

— Чего надо? — ответил голос.

— Хочу задать тебе один вопрос.

— Какой еще вопрос?

— Симон.

— Это не вопрос.

— Знаю. Это имя.

— И что?

— Все. Я его ищу. Ты не встречал такого?

— Я знаю дюжину Симонов. Как фамилия?

— Фонтана.

— Таких трое.

— А если я дам тебе тысчонку? Или две?

— Идемте,— решился он. — Есть тихое местечко.

Подумать только! «Тихое местечко». Я проверил, на месте ли пистолет, и мы отправились. В тихое местечко, естественно. Им оказался ресторанчик с эстрадой.

— Очень мило,— сказал я.— Где Симон?

— Зачем он вам?

— Не знаю.

— Издеваетесь?

— Нет. Он нужен моим друзьям.

— Полицейским?

— Я не из полиции.

— Может, это связано с убийством девушки?

— Ты ее знал?

Он пожал плечами.

— Это моя кузина.

— А тебя как зовут?

— Мишель.

Мы помолчали. Гитарист выводил замысловатую мелодию, поглядывая в нашу сторону.

— Вы меня подозреваете? — спросил Мишель.

— Послушай, я не легавый. Ищу Симона. Обошел всех портных в округе. Притащился в этот ресторан, думая, что ты мне что-нибудь расскажешь. Но вижу, Мишель, ты большой хитрец. И все-таки, если надумаешь, позвони. Держи. Здесь номер моего телефона.

— Кого спросить?

— Мсье Далора.

Он кивнул. Я поднялся и протянул ему руку.

— Пока.

...Я медленно шел по улице. Нестор Бурма, рыцарь печального образа! Печального в том смысле, что ничего веселого не ждало меня в темной подворотне, куда я направлялся. Громадная тень нависла надо мной, и я храбро вытащил свой пистолет.

— Что, дорогуша, попался?

В ту же минуту сокрушительный удар будто сбросил меня в глубокую темную пропасть.

XI

Сначала я услышал собственный голос:

— Прошлый раз пахло розами, а сегодня я, похоже, проснулся в помойке.

Кто-то прогнусавил в ответ со страшным акцентом доисторической гориллы:

— Помойк? О, та! Помойк. Это есть твой отел? Апатмаи со фсеми удопстфами?

Рядом заржала лошадь. Нет. Это он рассмеялся. Я открыл глаза и слегка пошевелился. Не так плохо, как ожидал. Мой противник умел нейтрализовать жертву, не причиняя ей больших повреждений. Потихоньку поднялся, опираясь о склизкую стену. Ногой задел за железный бак, круглая крышка, дребезжа, упала и покатилась по мостовой. Честное слово, я был как огурчик. Если бы еще не зловоние...

— Ни тарапись, — посоветовал голос.

Я повернулся, и все встало на свои места. Жуткая помойка, старикашка с фонариком и полным отбросами ведром.

Я хихикнул, как идиот:

— Вот, уснул тут.

— Нифифо стфашнофа. Менфе пить ната.

Рассудительный старичок. А что если он подобрал мой пистолет? Хотя вряд ли. Иначе не был бы столь любезен. Оружие должно валяться здесь, среди... Фу! Ну и вонь! Сказав, что потерял одну важную вещь, я попросил у старика фонарик и порылся в мусоре. Ну, Нестор Бурма, где еще ты не рылся? Нифифо. Бред какой-то. Я вернул фонарик, поправил галстук, откланялся и пошел.

Выйдя на свет и все еще задыхаясь от вони, которая будет преследовать меня теперь, наверное, до самой смерти, я решил как следует почистить свой лучший костюм. Тогда и почувствовал тяжелый предмет в кармане пиджака. Это был пистолет. Сначала его выбивают из рук, а потом заботливо кладут в карман. Спасибо, конечно. Очень трогательно. Но все более и более странно.

Я зашел в кафе на улице Риволи, привел себя в порядок и проверил содержимое кошелька. Все на месте, но в бумажник заглядывали. Вывод один. Мое имя и мой адрес кого-то интересуют. Значит, в скором времени нужно ждать визита. Может, дружеского, а может, и не очень.

С наглым видом я снова заявился на улицу Роз. Мне очень хотелось отыскать Мишеля. Я обошел десятка два ресторанчиков и мелких лавчонок. Влекомый неведомой силой, приблизился к ателье, как вдруг на тротуаре возникла она, фея любви, юная и очаровательная. «Приветик». Это она мне. Я был тронут до глубины души. Но, к сожалению, у Нестора Бурмы столько дел сегодня, что заниматься любовью... Тут я ее узнал и ответил запоздалой улыбочкой... Она повернулась и пошла, вполне профессионально виляя задом, Почти так же профессионально, как держала в руках портняжный инструмент, когда сидела за столом в ателье семейства Флор.

Некоторое время мы молча и сосредоточенно шли голова к голове, потом я начал как бы издалека.

— Простите, мы, кажется, знакомы? Вы случайно не работаете в этом ателье?

— Да. Ну и что, мсье... Как вас зовут?

— Делор. А вас?

— Нина...

— Нина Флор?

— Нет. Нина Дижон.

— Нина, я хотел бы спросить...

— Знаю. Но я тоже не знаю.

— Забавная у нас беседа. И все же скоро меня познакомят с загадочным Симоном.

— Кто же?

— Мишель.

Нина пожала плечами, однако я догадался, что она поняла, о ком идет речь.

— И в данный момент я хотел спросить именно о нем. Понятно? Кажется, меня слегка надули. Мишель сказал, что Ребекка его сестра. Это правда?

— Да.

— А вы знаете, что с ней случилось?

— Все знают. Ее убили.

— Может быть, все знают, и кто ее убил?

— Нет. Я по крайней мере не знаю.

— Где живет Мишель?

— Улица Вокзальная, первый блок напротив киоска, третий этаж. Только не давайте ему денег. Он врун и предатель.

Она пошла дальше, а я остановился под фонарем и посмотрел на часы. Если хорошенько подумать, я мог бы успеть сварганить еще одно дельце. Заглянуть к Мишелю, выудить из него информацию, а потом снова найти Нину и добить ее козырями. Мой план мне очень понравился, и я тут же приступил к его реализации.

Эх, вот они, маленькие тайны Парижа. Улица Вокзальная ни к одному из вокзалов отношения не имеет. Правда, если по ней очень долго ехать, а затем свернуть несколько раз налево и направо, то на вокзал все-таки попадешь. Отсюда, видимо. и название. В чем я убедился, проколесив с полчасика на машине по темным кварталам. Наконец я нашел этот дом «напротив киоска».

«Дом» — слишком высокопарное слово для некрашеного, грязного здания с побитыми окнами и выщербленными кирпичами, готовыми при легком ветерке свалиться вам на голову.

У подъезда стояла легковая машина, показавшаяся мне поразительно знакомой. Я наклонился и разглядел номер: 2173 ВВ 75. Машина Жака Дитрая. Подняв голову, я посмотрел на окна. Одно светилось. «Третий этаж». Похоже, Нина меня не обманула. Мишель сидит у себя. В компании бандитов из шайки Сержа-Брюнета. Или с кем-нибудь еще. Осторожность мне не помешает. Я вошел в подъезд и начал тихо подниматься по лестнице.

В этот момент грохнул выстрел.

Несколько секунд я стоял неподвижно, соображая, что к чему, затем кинулся вверх на третий этаж. Дверь оказалась запертой изнутри. Хлипкая, с таким же сопливеньким замком, она вряд ли устояла бы перед хорошим ударом. Такой удар я и приложил. Дерево жалобно заскрипело. Еще р-раз! Петли соскочили, замок вырвало «с мясом». Я вошел в темную комнату и в свете фонарика увидел фигуру лежащего на полу мужчины. Очевидно, мертвого. Окно было открыто. Ставни хлопали и скрипели. Я подбежал к окну и увидел тень, карабкающегося по фасаду вниз. Человек-мартышка! Пальнуть бы. Но я не решился, только крутил головой в поисках какого-нибудь тяжелого предмета. А-а, вот этот железный прут вполне сойдет. Размахнувшись, кинул его в «мартышку». Мимо! Тень подбежала к машине, мотор взревел, и улица опустела.

Я закрыл окно, включил свет и сел в кресло, уставившись на труп. Мне хорошо было видно застывшее лицо и открытые остекленевшие глаза. А между ними — словно третий глаз— зияла дырочка от пули, разворотившей череп и наделавшей кучу кровавых ошметков на полу. Мишель уже никому ничего не расскажет. Вполне возможно, что он болтал слишком много.

Я решил осмотреть комнату и обнаружил в комоде ржавый маузер, пару военных орденов и... пробитую фуражку офицера люфтваффе.

В другом ящике меня ждала еще более странная коллекция: вырезанные из разных журналов фотографии самых пышногрудых красавиц, включая Джейн Рассел и Джину Лоллобриджиду. На фотографиях были и мужчины. Их жадные взгляды тонули, естественно, в глубоких декольте дам. Среди любителей женских прелестей я узнал по крайней мере одного — Жака Дитрая.

Так как больше ничего достойного внимания тут не оставалось, я со спокойной совестью погасил свет и вышел.

XII

— Ты думаешь, что Мишель знал убийцу? — спросила Элен на следующее утро, выслушав мой рассказ.

— Конечно.

— И кто же это? Симон?

— У меня такое впечатление, что Симона вообще не существует в природе. Или у него другое имя.

— Джозеф, король Сохо?

— Может быть. Если это он уложил меня поспать полчасика в мусорную кучу, то, надо признать, удар у него неплохой. Хорошо отработанный. Чувствуется рука спортсмена. Или военного... Да. Но вел он себя вполне по-джентльменски. Сначала отобрал пистолет, а потом заботливо положил его в мой карман. Вот это воспитание! А я, как свинья, стал кидаться разными железками из окна, среди ночи... Эх, Бурма.

— Говоришь, он военный?

— Похоже. Наводит на какие-то мысли?

— Нет. А тебя?

Мы помолчали. Потом Элен снова спросила

— А этот Мишель, он родственник Ребекки?

— Ее двоюродный брат.

— Значит, Мишель, двоюродный брат убитой девушки, следит за тобой, по всей видимости, не желая, чтобы ты нашел некоего Симона — или того, кто скрывается под этим именем,— и сам становятся жертвой хладнокровного убийцы. Вопрос: кто убрал Мишеля? Жак Дитрай? Его машина стояла у подъезда. Если он, то следующий вопрос: почему?

— Существует простая гипотеза: Ребекку убил Мишель.

— Что?!

— Кинжал, который я увидел у Фару, очень вписывается в странную коллекцию Мишеля. Почему убил? Потому что ему не нравились ее встречи с Дитраем. Итого: Мишель убил Ребекку, а Дитрай убил Мишеля, потому что тот убил Ребекку.

— Ты сам веришь в такую «гипотезу»?

— Откровенно говоря, нет. Она не связывает остальные детали головоломки. В стороне остаются Деде, Симон, король Сохо и его славная компания. Но связь должна быть.

— Думай, Нестор.

— Допустим, Мишель убил Ребекку, но по другой причине. Какой — мы не знаем. Допустим снова, что Дитрай убил Мишеля. Но зачем?

— Да,— рассмеялась Элен.— Теперь совершенно ясно, что ничего не ясно.

Я вздохнул:

— Что делать, мысли вслух иногда помогают вспомнить какую-нибудь мелочь. Ну ничего!

Из кармана пиджака я извлек свои трофеи. Среди фотографий были марки, и я захватил несколько штук. Теперь мы рассмотрели их повнимательней.

— Есть штампы! Можно будет даже определить почтовое отделение.

— Ты не терял даром время.

— Еще бы. А взгляни на снимок. Дитрай собственной персоной.

— М-мг... И какая у него соблазнительная грудь.

— Не будь дурой! Дитрай вот тут — справа.

— А женщина? — не унималась Элен.— Кто она такая?

— Понятия не имею.

— Где ты взял фотографию?

— У Мишеля. Еще одна симпатичная коллекция. Стоит посмотреть.

Я взял образец, на котором был запечатлен наш общий знакомый. Дитрай, наверное, знал вкусы Мишеля и время от времени дарил ему журналы... Господи! Ну и осел же я!

— Что случилось?

— Ничего. Просто мне пора в отпуск или на пенсию. Мои мозги сегодня, как жидкий навоз. Не могу сопоставить очевидные вещи. Где телефонный справочник?

Порывшись и найдя нужный номер, я снял трубку.

— Алло! Отель де Иль?

— Да, мсье.

— Мне нужна мадемуазель Сюзанна Риго.

— Подождите секундочку.

Потом я услышал ее голос:

— Алло, кто это?

— Здравствуйте, Сюзанна. Узнаете старого приятеля Нестора Бурму?

— Привет. Как поживаете?

— Великолепно. Дитрай не появлялся?

— Нет. По-прежнему отсутствует.

— Хорошо. Приближается момент, когда вы сможете войти в большую журналистику через парадную дверь. Но для этого вы должны мне помочь.

— Что нужно сделать?

— Прежде всего действовать предельно осторожно, чтобы никого не вспугнуть. Узнайте, так, между прочим, не показался ли телефонисту странным голос Дитрая, когда тот позвонил. Припоминаете?

— Да. Уж не думаете ли вы...

— В моей профессии нужно иногда думать, Сюзанна.

— Я все сделаю, как вы сказали.

— Позвоните мне, когда будут результаты. Не забудьте: излишняя спешка вредна. Спасибо, Сюзанна, и до свидания.

Элен смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она уже давно все поняла и не требовала объяснений. Но я постарался их дать.

— Дитрай не бил меня пепельницей по голове. У него не было на то никаких оснований. А вот у вора они могли быть — такие же веские, как эта чертова пепельница. Понимаешь, кругом одинаковые плащи. У Мишеля был такой же. Дитрай и Мишель вместе вышли из отеля и сели в машину. Потом кто-то проник в комнату журналиста. Думаю, снова Мишель. Он вынес чемодан, пару костюмов и, главное...

— Главное?

— Досье.

— Нестор, ты гений! А что за досье?

— Соображаю я туго, это верно. Но уж если вцеплюсь, то мертвой хваткой. Дитрай имел обыкновение классифицировать дела, которые «раскручивал». Все разложено по конвертам и папкам. Материалы его последнего репортажа, естественно, тоже. Но вот закавыка. Дитрай никуда не ездил. Свои репортажи он «привозил» из библиотеки либо делал их с помощью ножниц и клея. Материалы книги «Призраки Аль Капоне» представляли собой лишь вырезки из журналов. Однако именно из них Дитрай понял, что «король Сохо» скрывается в Париже. Элен, ты была права. Где куча газет, что ты мне приносила?

— Вот они.

— В них говорится что-нибудь о семье Джозефа?

— Нет,— ответила Элен.

— Убежден, что Ребекка ему не чужая. Я положил все газеты на место, кроме одной, где был напечатан портрет Джозефа. Лицо обычное, без особых примет. Только глаза — хитрые и жестокие.

— Невыразительный снимок. К тому же старый. Наш «король» мог отрастить усы и бороду. Но все равно пригодится.

— В полиции наверняка есть получше. А вот и его жертва,— добавила Элен, показывая на фото симпатичной девушки.

— Кажется, я где-то ее уже видел.

— Может, она кого-нибудь тебе напоминает?

— Хочешь сказать, Ребекку? Нет, единственное общее между ними то, что обе мертвы.

Я вырезал портрет экс-короля и положил в бумажник.

— Хорошо. Сейчас снова иду на улицу Роз. Люди там неразговорчивые, но как-нибудь полажу. Нужно увидеть Нину. Она дала адрес Мишеля. Идиот! Если труп обнаружили, то и Нину могли уже расспросить. А она наверняка рассказала обо мне.

— Ты назвал свое имя?

— Псевдоним, но Фару его хорошо знает. Вот что! Я быстренько смываюсь. Ты не имеешь понятия, где меня черти носят.

В этот момент раздался звонок в дверь. Я выругался. Мышеловка, кажется, захлопнулась.

Элен пошла открыть и вернулась с крутой компанией.

— Салют, Бурма,— бросил Деде.

— Салют, ребята.

Деде окинул взглядом знатока фигуру моей секретарши.

— Мои поздравления, приятель,— сказал он.— Если на ней оставить только лифчик, трусики и чулки, она будет отлично смотреться.

— Да, Элен совершила бы маленькую революцию в злачных местах нашего города, если бы решила там немного подработать.

«Ребята» дружно рассмеялись.

— Надеюсь, сейчас я вам не нужна? — сухо произнесла Элен.

— Только не уходи слишком далеко, цыпленочек,— предупредил Деде и уселся в кресло.— Мсье Бурма, телефон, конечно, полезная штука, но приятней иногда побеседовать с глазу на глаз. Насколько мне помнится, вы ведь работаете на нас?

— Работаю, Деде.

— Так я и поверил! Мы приходим сюда и что же видим? Он развалился на диване, как кот, и забавляется с мышкой.

— Я приводил в порядок мысли.

— У вас и мысли есть?

— Невольно появились в связи с розысками Симона. Я расспрашивал о нем всех подряд, и кому-то это очень не понравилось. В конце концов он меня просто оглушил.

— Кто?

— Было темно и я не разглядел. Но клянусь — крепкий малый.

Деде покусал губы, почесал свой длинный нос и хмыкнул:

— Что-то новенькое.

— Новенькое или нет, но Симона никто не знает.

Деде покачал головой:

— Симон в городе. Вы должны его найти. Если вы предоставите дополнительную информацию о нем, то, быть может...— Деде двинул локтем в бок своего дружка.— Уходим!

Они встали быстро и неожиданно. Наверное, опаздывали на поезд.

— Мне надо подумать,— сказал Деде.— До свидания, мсье Бурма.

Я ожидал, что он добавит обычное: «Ни слова полиции»,— но Деде лишь пожал мне руку. Когда они проходили через бюро, приятель Деде отпустил Элен такой комплимент, что она залилась краской до корней волос. Я вернулся в комнату, и Элен с ходу обратилась ко мне с вопросом:

— Что они хотели? Увидеть, чем ты занимаешься?

— Мне кажется, они увидели...

— Эти газеты? — догадалась Элен.

— Да. Деде не осел. Дважды два сложить может. Как бы там ни было, я смываюсь.

В этот момент снова раздался звонок. Может, пришел Фару? Нет. Посетитель — высокий, атлетически сложенный мужчина лет сорока. Полные, красивые губы, примой нос, прямой взгляд, волевой подбородок. Я его узнал. Это он уложил меня в помойку. Теперь понятно, почему лицо убитой девушки показалось мне знакомым.

— Нестор Бурма? — спросил посетитель.

— К вашим услугам,— ответил я и демонстративно сунул правую руку в карман.— Вы снова хотите прорепетировать на мне свои приемчики?

— Нет. Только поговорить. Извините за небольшой... инцидент. Я хотел узнать, кто вы такой.

Он изъяснялся на французском почти без акцента,

— Садитесь, господин Майер.

— Откуда вы знаете мое имя? — вздрогнул от неожиданности мужчина.

— Я только что видел фотографию Сильвии в газете. Она очень на вас похожа.

— Это моя сестра. Значит, дело вас интересует... Хм.. Я так и думал. Зачем вам нужен Симон? — бросился в атаку Майер.

— Его ищут мои клиенты. Я частный детектив.

— Понятно. Но зачем?

— Профессиональная тайна.

— Симона не существует.

— Почему же?

— Есть Джозеф, а не Симон. Вы ищете Джозефа. И я тоже. Он прячется в квартале, прилегающем к улице Роз. Объединим наши усилия, мсье Бурма.

— Каким образом?

— Признайтесь: вам нужен Джозеф?

— Я ищу Симона. Джозеф случайно затесался в игру.

— Он прячется под этим именем. А я хочу восстановить справедливость. Вы меня понимаете?

— Прекрасно понимаю. Джозеф убил вашу сестру. Теперь вам нужна его шкура.

— Плачу вдвойне! — хрипло рассмеялся Майер.

— Вы меня нанимаете?

— Да. Даю вдвое больше той суммы, что вам заплатили горе-мафиози.

— Так не пойдет. Во-первых, я не продаюсь. А во-вторых, существуют определенные правила. Мафиози, говорите?

Майер пожал плечами.

— Вы вчера чуть не каждого спросили о Симоне. Вот уже несколько дней какие-то люди делают то же самое. Вы на них работаете?

Вместо ответа я поднялся и заходил по комнате, раздраженный тем, что лишь теряю драгоценное время: Фару мог нагрянуть с минуты на минуту.

— Извините, господин Майер, но сделать для вас ничего не могу.

Он тоже встал и ответил, нахмурившись:

— Зря только приходил сюда. Думал, что... Тем хуже для вас. Предупреждаю: Джозеф мой и ничей больше. Зарубите себе на носу, мсье Бурма.

Когда oн вышел, Элен воскликнула:

— Ну и дела! Вряд ли Джозеф проживет еще пару дней... На него идет облава.

— Если он еще жив. Ну все, я сбегаю из этого бедлама. Пока.

Звонок телефона прозвучал на редкость иронично. Элен сняла трубку.

— Алло! Добрый день, комиссар. Нет, я не...

— Дай-ка мне,— прервал я, зная, что по телефону ордер на арест не выписывают, и нагло крикнул: — Алло!

— Привет, Бурма. Можете успокоить вашего друга.

— Какого друга?

— Фредерика Беге. Он вне подозрений. Мы нашли убийцу.

— Вот как? Кто же он? Бродяга?

— Родственник жертвы. Ее двоюродный брат Мишель. Отпечатки пальцев на кинжале совпадают.

— Зачем он убил Ребекку?

— Ему трудновато ответить.

— Вы так напугали беднягу? — рассмеялся я.

— Он мертв, старина.

— Скончался при аресте?

— Мы обнаружили его с дыркой в голове.

Вкратце Фару перечислил уже известные мне факты. На всякий случай пришлось издать несколько удивленных «ох!» и «ах!».

— Ну и семейка, комиссар,— подытожил я.— То дочку прирежут, то племянника застрелят. Что говорят оставшиеся в живых?

— Ничего вразумительного.

— Вы были на улице Роз?

— Конечно. Думаю, здесь пахнет не розами, а вендеттой.

— Лишь бы мой друг Багет спал спокойно. Спасибо за информацию, комиссар.

Я повесил трубку и вздохнул:

— Уф! Нина им ничего не сказала. Не мешало бы пообедать, но сначала обрадую Фреда.

Художник был на седьмом небе от счастья и промочил трубку слезами благодарности. Я не стал дослушивать его щебетание. Попрощавшись в который раз с Элен, я направился к двери. Но злой рок повис над проклятым бюро. Телефон затрезвонил снова. Это была Сюзанна.

— Я выполнила ваше поручение.

— Ну и?..

— Служащий признался, что голос был незнакомый. Правда, звонили будто бы издалека.

— Издалека, это точно сказано. Спасибо, Сюзанна! Оревуар!

XIII

Вернувшись из ресторана, я уселся поудобней, закурил трубку и обратился к Элен:

— Давай порассуждаем... Дитрай что-то пронюхал. Ребекка ему была нужна. Не только и не столько для того, чтобы затащить ее в постель, а чтобы выведать у нее кое-какие семейные тайны. Видя, что Ребекка может сболтнуть лишнее, Мишель, преданный Симону-Джозефу душой и телом, решил ее остановить. Вооружившись кинжалом, он отправился к дому художника. Очевидно, Мишель знал о предстоящей вечеринке. Вряд ли он задумал убить девушку или Дитрая...

— Но кинжал захватил,— прервала меня Элен.

— На всякий случай. Да... У Мишеля была артистическая натура. Может, ему хотелось видеть себя эдаким героем супербоевика. Убивать не входило в его планы.

— И все же — убил он.

— Потому что Ребекка вышла одна.

— Одна,— повторила Элен.— И в плаще. Почему в плаще, если у нее была шуба?

— Ее тошнило. Она боялась, что запачкает манто, и нацепила плащ своего приятеля,

— У тебя железная логика алкоголика.

— И такая существует... Значит, Ребекка вышла. Мишель подскочил к ней. Началась перебранка, во время которой парень потерял контроль и ударил сестру кинжалом, не понимая, что нанес ей смертельную рану. Девушка тут же вбежала в дом, поднялась по лестнице и упала замертво.

— Почему кинжал оказался на мостовой?

— Мишель его выронил и заторопился удрать подальше от места преступления

— А ты не думаешь, что это Симон приказал Мишелю убить или напугать Ребекку?

— Возможно. Тогда они провели беспокойную ночь, гадая, жива их жертва или нет. Утром Ребекка не пришла домой. Мишель отправился в отель де Иль искать сестру. До сих пор не могу избавиться от ощущения, что журналиста еще до меня кто-то посетил. Не обнаружив Ребекку в отеле, Мишель снова пошел к дому художника и увидел, как выносят труп, как входят и выходят полицейские.

— И побежал к Симону.

— Да. К этому времени родители обратились в полицию. Идентификация тела. И заключение экспертов: убита уличным грабителем. Симон и Мишель в недоумении: они знают наверняка, что труп не лежал на улице. Пискнула ли хоть словечко Ребекка перед смертью Дитраю или полицейским? Одно им понятно — Дитрай опасен. Он был опасен и раньше, но после убийства девушки — вдвойне. Его необходимо убрать. Тогда Мишель снова вернулся в отель де Иль и выманил Дитрая нз номера. Они поехали вместе. Для Дитрая это была поездка в мир иной, а Мишель вернулся в номер. Дальше ты все знаешь.

— Вроде бы стройная теория... Но как же фотографии?

— Какие?

— У нас нет ни одного снимка Дитрая. Можно предположить, что Жака никто не фотографировал, но в это трудно поверить, учитывая его профессию и образ жизни.

— Один снимок все-таки есть.

— И что же? А где остальные, которые должны находиться в личном досье? Было бы невероятно, если бы он снимался только в компании полуголых девиц.

— У Мишеля была как раз такая коллекция. Но без Дитрая.

— Значит, некоторые фотографии были, слава Богу, «стандартными». Где они?

— Не имею понятия, Элен. Но со временем все прояснится. Надо немного подождать.

— Подождать? А кто убил Мишеля?

— Симон, он же Джозеф. У него уже земля горела под ногами и вокруг стали мерещиться одни предатели. А может, он просто ждал сигнала и от скуки убирал свидетелей.

— Что ты намерен делать?

Я пожал плечами:

— А что тут сделаешь? Повторяю: Симон либо мертв, либо далеко отсюда. Но, памятуя о методах господина Майера, мне кажется, первое более вероятно.

— Умываешь руки?

— Фред может быть спокоен.

— Деде тоже тебе заплатил.

— Да,— вздохнул я,— за Симона. Но как найти призрак? Придется вернуть деньги.

Элен улыбнулась и покачала головой.

— Не думаю, что тебе позволят так легко выйти из игры.

— Ты права, как всегда.

— Попробуй поговорить с Ниной. Эта девушка к тебе неравнодушна. Дала адрес Мишеля, а узнала, что его убили, не выдала тебя полицейским.

— Все это так, но моя физиономия слишком примелькалась на улице Роз. Элен, займись Ниной сама. Уверен, ты отлично справишься.

— Прямо сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше. А я еще немного поразмышляю...

Из задумчивости меня вырвал телефонный звонок.

— У-у,— сказал я в трубку.

— Это снова я, Бурма. Комиссар Фару. Не разбудил?

— Н-нет... наоборот. То есть, я хотел сказать, привет, Фару

— У нас был небольшой «концерт» сегодня ночью. Вы как-то спрашивали о Симоне.

— Да.

— Что за тип? Опишите его.

— Ну... лет двадцати, крепыш, розовощекий такой,— изощрялся я изо всех сил.

— Понятно. Это не мой.

— Не ваш?

— Я же говорю, сегодня ночью на улице Роз повесился мужчина. Его звали Симон...

Комиссар произнес еще несколько фраз, а я долго смотрел невидящим взором в пространство. Потом поднялся и вышел на улицу. Мне не хватало воздуха. Все-таки свершилось. И не без моей помощи закончил свои дни Симон, он же Серж, он же Джозеф.

На бульваре купил газету, развернул и сразу нашел заметку. Полиция успела установить личность погибшего. Симон Вару. Вот так. Жив еще Джозеф. Мне хотелось сообщить последние новости Элен. Из бистро позвонил в бюро, но там никого не было. Моя храбрая Элен шагала, очевидно, по улице Роз в поисках Нины. С дурными предчувствиями я заспешил в том направлении. Не обнаружив Элен, я еще больше забеспокоился. Неожиданно силуэт башни Сан-Жак, возникшей перед глазамн, напомнил о другой достопримечательности этих мест. Вечерело, и Марго, наверное, уже вышла «на работу». А где Марго, там и Деде. Мне надо было кое-что у него узнать.

Я сразу заметил Марго в стройном ряду проституток, но и она увидела меня и, повернувшись на шпильках, быстро зацокала прочь, как норовистая лошадка. Что за дьявол? Я догнал ее у входа в кафе.

— Эй, Марго?

— Вы ищете Деде? — улыбнулась она.

— Догадливая.

— Он вам звонил.

— Зачем?

— Не знаю.

— Выходит, у нас с ним есть, что сказать друг другу. Где он?

— Идите за мной. — Она затащила меня в бистро.— Подождите секундочку.— Марго вошла в телефонную кабинку и набрала номер, а я заказал рюмочку.

— Ну и?

— Он позвонит,— сказала Марго, подходя к стойке.

— Комедианты! Хотите выпить?

— Нет, спасибо. Мне пора.

— Понимаю.

Марго ушла, а через несколько минут раздался звонок.

— Алло! Деде?

— Скажите, Бурма, за что вы получили деньги?

— Именно по этому поводу...

— Вы перестарались, Бурма.

— Я не виноват.

— Не держите меня за идиота. Мы с вами договаривались. Никому ни слова. Теперь, раз вы такой усердный, добывайте нам Джозефа. Хоть из-под земли.

— Послушайте...

— Нет, это вы послушайте,— рассмеялся Деде.— Если бы она вышла на панель, а?

Мои ладони вспотели, и трубка чуть не выпала из рук, когда я услышал голос Элен.

— Они меня поймали, патрон.

— Элен,— только и смог я вымолвить, а Деде снова был на проводе.

— Ну что, приятель?

Смачное ругательство полетело ему в ухо.

— Этим делу не поможешь,— спокойно возразил Деде.— Ты нам Джозефа, мы тебе Элен.

— Я нашел Симона.

— Плевать мне на Симона. Джозеф! Волоки эту сволочь, и мы в расчете. А не то...

В трубке раздался женский стон. Сжав кулаки, я крикнул:

— Деде! Ради Бога!

Ответом мне были лишь обрывистые гудки. Я медленно положил трубку и вышел на улицу.

XIV

На следующий день мы — я и моя пьяная физиономия — отправились на поиски все той же Нины. Человек жив надеждой, а Нестор Бурма умением повторять один вопрос тысячу раз. После часа блужданий на улице Блан-Манто мне указали симпатичный домик с балкончиками и застекленной будкой для консьержки.

— Нина Дижон? Второй этаж. Она должна быть у себя.

Я поднялся по красивой лестнице с резными перилами и остановился перед дверью. Постучал. Потом заметил сбоку звонок и нажал на кнопку.

— Кто там?

— Полиция.

Магическое слово. После него либо распахивают двери, либо задвигают засовы. Смотря по обстоятельствам. Произошло нечто третье. Повернулся ключ и появилась щелочка.

— О! Мсье Далор? Так вы из полиции?

— Частный сектор. Вы не забыли меня, мадемуазель?

— Нет, конечно.

— Могу я войти?

Она откинула цепочку. Я прошел в комнату и достал удостоверение из кармана.

— Вообще-то и не Далор. Меня зовут Нестор Бурма.

— Что вам угодно, мсье Бурма?

— Я пытался найти вас на улице Роз, в ателье, но мне сказали, что вы больны и второй день не выходите на работу. Вы действительно заболели или есть другая причина?

— Какая?

— Например, страх.

— Мне в самом деле очень плохо. Я хочу сказать, что смерть Мишеля...

— Я его не убивал. Когда я появился, он был уже мертв.

Нина пожала плечами, забралась с ногами на диван и устроилась там в грациозной позе. Рядом, на столике. лежали в коробке шоколадные конфеты. Нина взяла одну и отправила в свой аккуратненький ротик.

— Даже если вы его убили, мне-то какое дело? Мишель был некрасивый и неинтересный.

— Почему вы дали мне его адрес?

— Так...

— Вы знаете, что он убил Ребекку?

— Да.

— От кого?

— Полицейские сказали.

— А имя Джозеф вам что-нибудь говорит?

— Джозеф? — Чтобы стимулировать мыслительный процесс, Нина сжевала еще одну конфетку.— Джозеф? — повторила она. — Нет.

— А почему вы назвали Мишеля предателем?

— Предатель и есть.

— Послушайте, Нина. Тогда я искал Симона. Все делали вид, будто такого человека не существует. Но теперь он мертв. И вы можете рассказать мне о нем.

Нина ответила не сразу.

— Я читала газету. Там названа другая фамилия, но моя мама сказала, что это он, Симон Фонтана. Впрочем, Симон жил под разными фамилиями.

— Почему?

В ответ она съела еще одну конфету и облизала пальцы.

— Почему? — не сдавался я.

— Чтобы журналисты не лезли. Они и так ему жизнь поломали.

— Что они от него хотели?

— Рассказов про тайник.

Я чуть не подпрыгнул.

— Taйник?

— Его оборудовали еще во время войны родители Симона. Там прятались от немцев. Потом их все равно нашли и расстреляли. В живых остался один Симон.

Все стало понятным. Я слышал о таких тайниках, в которых люди жили годами, боясь выйти на улицу. Кто-то, видимо, донес в гестапо. Симон чудом выжил и хотел лишь одного: забыть о кошмаре. Но его история не давала покоя журналистам. Вот он от них и прятался, а все в округе делали вид, будто ничего не знают. Впрочем, тех, кто помнил о его истории, оставалось не так уж и много.

— Где же находится тайник?

— Может быть, мама знает? Подождите, я ее позову.

Мать Нины сначала удивилась, но потом подтвердила слова дочери. Конечно, если бы Симон был жив, она не сказала бы ни слова. Но раз он умер...

— Тайник был на улице Тибург. Две комнаты в глубоком подвале. Дом очень старый. Его хотели снести.

— Вы думаете, тайником еще можно пользоваться?

— Навряд ли. Немцы, наверное, его разрушили.

До улицы Тибург было минут десять ходу. Вот наконец и дом, в котором должен находиться тайник. В опускающихся сумерках обветшалое здание выглядело зловеще. Впечатление усиливал противный холодный дождь со снегом. Казалось, что стены с забитыми окнами и висящей лохмотьями штукатуркой вот-вот рухнут.

Я зашел в «явочное» кафе и заказал мартини. Пока пил, появились две проститутки, посмотрели на меня и испарились.

Через некоторое время раздался телефонный звонок.

— Надо же, какой прыткий,— услышал я голос Деде.— А то спишь на ходу. Нашел? Или беспокоишься за свою кралю?

— Надеюсь, с ней все в порядке?

— Мы ее даже не пощупали.

— Хорошо. У меня есть кое-что. Нужны люди. Несколько человек с оружием.

— Не шутишь?

— Пусть захватят лом и топоры.

— Это еще зачем?

— Буду ждать на углу Тибург и Руа-де-Сициль.

— Смотри, парень, без фокусов. Если задумал какую-нибудь пакость, я лично займусь тобой. До скорого!

Они прибыли вчетвером. Даже впятером, считая шофера, который высадил их и тут же уехал.

— Привет,— хриплым шепотом произнес Деде.— Куда идти?

— Видишь дом с заколоченными окнами? Джозеф там. Или был там. Во всяком случае, один я проверить это не могу.

— Джозеф прятался здесь?

— Да. В подвале. Из-за этого вам был нужен Симон? Он знал про тайник. Когда Джозеф сбежал из Лондона и словно в воду канул, вы вспомнили историю о Симоне. Ведь так?

— Быть может...

— Котелок у тебя варит, Деде. Ты правильно все рассчитал. Теперь остается войти и убедиться, что я тоже не лопух.

Умельцы Деде довольно быстро обнаружили вход в первый уровень подвала. Мы двинулись по запутанным переходам, освещая путь фонариками. Повсюду валялись обломки кирпичей, тут и там шныряли здоровенные крысы, кое-где виднелись решетки, за ними чернели таинственные ответвления, ведущие неведомо куда.

Наконец мы очутились перед дверью, которая сдалась лишь под ударами топоров. Дальше лестница круто вела вниз.

— Пожалуйте, господа,— произнес я шепотом.

— Пойдешь первый,— огрызнулся Деде.

Спуск, узкий коридор, а вот и то, что мы искали — комната со всем необходимым для жилья. На столе лежали свечи. Мы зажгли их, и в мерцающем пламени наши тени заметались по стенам и сводчатому потолку. В полу темнела дыра — очевидно, вход в древние катакомбы... Париж стоит на них, как на головке сыра. Говорят, что на нижних уровнях встречаются гроты с готическими соборами. Я был в таком состоянии, что не удивился бы, обнаружив в дыре под нами рыцарский замок. Но, заглянув туда, увидел человека, лежащего в неестественной позе. Без сомнения, труп. Чтобы иметь такой запах, нужно быть мертвым по меньшей мере несколько дней.

— Господи! — вскрикнул Деде. — Это же...

Я подошел к раскладушке, взял с нее одеяло и разорвал на длинные полосы. Из них получилась веревка нужной длины. Кроме меня и Деде, никто не рискнул по ней спуститься в зловонный склеп.

— Господи! — повторил Деде, наклонившись над трупом.— Как можно что-либо определить? У него совсем нет лица!

— Да-а... Что не съело время, съели крысы. У них был праздничный ужин.

— А по-моему, над его портретом поработал профессионал.

Этот профессионал, в свою очередь, брал уроки у самого дьявола. Сколько нечеловеческой злобы!

Деде ахнул ногой чемодан с цветными наклейками, стоявший неподалеку. Тот упал и раскрылся.

— Дурацкий хлам!

— Просто пустой чемодан, — сказал я.

Ругнувшись еще раз, Деде полез наверх. Я тем временем осмотрел одежду на мертвеце. Пусто в карманах, пусто в чемодане. Когда я вышел, Деде уговаривал одного из своих «вассалов» спуститься вниз.

— Давай, Гарольд! — кричал он.— Ты знал Джозефа. Посмотри и скажи нам.

— No! Nol Боюсь. Нельзя ли его поднять сюда?

— Так будет лучше,— раздался чей-то голос.— Я тоже хочу взглянуть.

Мы повернулись. В проеме двери стоял Майер с пистолетом в руке, а двое крепких ребят целились в нас из автоматов.

Еще секунда — раздались бы выстрелы, и наш маленький подземный гарнизон пал бы в неравном бою. Ситуацию мог спасти только Нестор Бурма. И я быстро проговорил:

— Привет, полковник!

— Капитан. Точнее, был когда-то.

— Как вы нас нашли, капитан Майер?

— Очень просто: идя за вами.

— Черт побери! — возмутился Деде.— Хотел бы я знать...

— Объясняю. Капитан тоже ищет Джозефа. Но ему нужна исключительно его шкура. Шкура, и ничего больше. Я вас правильно понял, капитан?

— Абсолютно. Все, что мне нужно — это задушить гадину собственными руками. Кхм... Почти собственными.

— Не улавливаю значения последних слов, но это не столь важно. Главное — вы не претендуете на остальное барахло.

— Барахло?

— Ну да. Камешки, золотишко и прочая ерунда, которую Джозеф прихватил с собой из Лондона. Так по крайней мере считает Деде.

— А куда же он все это дел? — проворчал охотник за бриллиантами.

— «Барахло», если найдете, оставьте себе,— сказал Майер.

— Ну вот.— Я повернулся к Деде.— Славненько договорились.

— Рано радуешься. Он случайно не легавый, твой «капитан»?

— Джозеф убил его сестру. Теперь Майер хочет убить Джозефа. По-моему, предельно ясно! Если ты, Деде, первым обнаружишь Джозефа, твоя задача — обчистить его до нитки я голенького отдать в руки правосудия, то бишь капитана. Если же, наоборот, вы, мсье Майер, натолкнетесь на «короля Сохо», то перед тем, как задушить его, предупредите Деде. Вы оба знаете мой адрес. Моя работа закончена, я пошел! Если хотите. оставьте номера своих телефонов. Нет? Как угодно. Давайте заканчивать! Если там внизу труп Джозефа, еще есть время в этом убедиться. Но как? Половина лица разбита, а половина съедена!

— У Джозефа была татуировка на правой руке,— сказал Майер.

— О, yes, — подтвердил Гарольд.

После чего я предложил всем убрать пистолеты и попытаться вытащить труп. Мы сделали еще одну веревку из одеяла и с ее помощью вытянули тело из колодца. Деде быстро разрезал рукав на мертвеце. На коже не было никаких следов.

Мы выбрались на свежий воздух. Пришло время расставаться, и Майер незаметно сунул мне в руку клочок бумаги:

— Здесь номер телефона. Нападете на след Джозефа — дайте знать.

Люди Деде растворились в темноте, словно тени. Сам он медлил уходить Все порывался что-то спросить и наконец сказал:

— Мы неплохо поработали, Бурма, правда, ничего не нашли, кроме вонючего трупа. Между прочим, есть предложения?

— Никаких.

— Тогда чао.

— Пойдем вместе, Деде.

— Ого! Уж не думаете ли вы, сэр, что я отведу вас прямо к маленькой розовой мышке?

— Тише,— цыкнул я, крепко сжав ему локоть. И когда мы отошли подальше, добавил: — Неужели не понятно? Послушай, Деде. Этот Майер — настоящий убийца. Лучше не трепать языком в его присутствии. Думаю, капитан готов свернуть шею любому, а не только Джозефу. Кстати, я знаю, где искать «короля».

— Чего мы тогда ждем? — вскрикнул Деде.

Действительно, на углу стоял все тот же автомобиль, а из него на нас пялились все те же рожи — «подземный гарнизон» в полном составе. Мы сели, и я небрежно кинул шоферу:

— На улицу Роз. Там есть маленькое ателье.

XV

Нам долго не хотели открывать. Даже слово «Полиция!», произнесенное грозным голосом, не возымело обычного действия. Все же им пришлось открыть. Старики были насмерть перепуганы, когда увидели меня, а при виде Деде и его компании чуть не испустили дух. Я спросил: «Джозеф тут?» В ответ раздались причитания. Суть сводилась к следующему. Джозеф, их дальний родственник, приехал из Лондона и сразу заявился к ним. За молчание пообещал много денег, но так ничего и не дал. После смерти Ребекки они стали его бояться.

Деде волновала лишь судьба сокровищ. Старик подтвердил, что Джозеф приплыл из Англии на корабле с большим грузом. Сам он ни сундуков, ни чемоданов не видел. Где Джозеф их прятал и где сам сейчас прячется — не знает. Деде, однако, радовался, как ребенок, беспрестанно подмигивал мне: «Есть сокровище!» А когда мы уходили, стиснул мою руку:

— Молодец, Бурма. Не зря ездили туда. Теперь надо действовать быстро.

Утром я припомнил события прошедшей ночи. Кровавая маска, чемодан с наклейками. Бедный Дитрай! Не знаю, как его убили, но не ударами по лицу. Неузнаваемым Жака сделали позже, уже после смерти. Надо было сильно ненавидеть человека, чтобы так зверски его обезобразить. Мои невеселые мысли перебил телефон.

— Добрый день, Бурма. Это Сюзанна. Он вернулся.

— Привет, Сью. Вы о ком?

— О Дитрае, конечно.

— Что?.. Как?..

— Я говорю, Дитрай вернулся.

— Боже мой!

— Что случилось, Бурма? Вы больны?

— Подыхаю. Спасибо, милая Сюзанна. Вы сейчас одеты или раздеты? Если, как всегда, голая, то накиньте что-нибудь и следите за Дитраем. Куда он, туда и вы. Я выезжаю. Все. Пока.

Днтрай! Воскрес из мертвых и прямехонько к себе в отель. Ну и ну!

Через полчаса я разговаривал с администратором, который чудесным образом оказался на месте.

— Здравствуйте. Скажите, мсье Дитрай приехал?

— Э-э... Да. Я его видел, и, должен заметить, вовсе не обязательно покидать отель и мчаться куда-то среди ночи лишь для того, чтобы тебе расквасили ха... я хотел сказать, морду.

— Значит, ему кто-то разбил мо... я хотел сказать, харю?

— Нет. Он попал в автокатастрофу.

— Hy надо же! Наверное, забинтован с ног до головы?

— С ногами все в порядке. А вот голова действительно вся в бинтах. Даже лица не видно!

— Жак сейчас в номере?

— Да. Но просил его не беспокоить. Так что если вы к нему...

— Нет-нет. Я хотел бы заглянуть к мадемуазель Риго.

— Можете подняться, мсье. Она у себя. Этаж...

— Спасибо. Я знаю.

Сюзанна открыла сразу, стоило лишь мне слегка поцарапаться в дверь.

— Видели табличку? — Она мотнула головой на номер Дитрая. — «Не беспокоить».

— Кажется, он попал в аварию? — Я прошел вслед за Сюзанной в комнату.

— А вас не переехал грузовик? Вы так странно говорили со мной по телефону... Что-нибудь серьезное?

— Не обращайте внимания на старого кретина. Поговорим лучше о Дитрае. Как он выглядит?

— Не знаю. Слышала от администратора, что Жак вернулся весь разбитый и заперся в номере. Я сразу позвонила вам.

— Умничка. Не спускайте с него глаз. А мне нужно уладить одно дельце. Пока. До скорого.

Я был немного пьян от избытка впечатлений! Вместо того чтобы пожать руку, я крепко обнял Сюзанну и поцеловал ее в губы.

В кафе правила не изменились. Заказываешь спиртное, пьешь. Появляется путана. Быстрый, цепкий взгляд. И через десять минут — звонок.

— Привет, Деде,— сказал я.— Если упустишь его в этот раз, будешь ловить потом сам.

— Где он?

— Дай мне Элен.

— Пожалуйста.

Она взяла трубку, и я постарался коротко обрисовать ситуацию.

— Ты помнишь про фотографии? Джозеф решил присвоить себе чужое имя. Ему нужно было вжиться в «образ». Убив журналиста и взяв его фамилию, он надеялся проскочить у врагов сквозь пальцы.

— Он просчитался?

— Слишком многие знали Жака в лицо. Потерпи еще немного, дорогая. Скоро будешь на свободе. Передай трубку Деде.

— Алло! — закричал тот.— Я...

— Потом. Встречаемся там же.

Как я ни спешил, все равно Дитрай ушел раньше, чем «группа захвата» подлетела к отелю все на том же черном драндулете. Сюзанны тоже не было, но она вскоре появилась, расстроенная и унылая. Дитрай «стряхнул ее с хвоста».

— Ничего! — утешил я всех — У нас еще есть шанс. Последняя надежда. Но мне понадобится на будущее быстрая связь со штабом.

— 33-34,— бросил Деде, упаковываясь обратно в машину. «Боевики» нырнули вслед за ним, и автомобиль, взревев, умчался.

Глядя им вслед, Сюзанна задумчиво проговорила:

— Прямо бандиты какие-то.

— Бандиты и есть.

— Настоящие? — Она округлила глаза.

— Настоящей не бывает.

— А вы знаете, Дитрай стал чем-то похож на них. Мне так кажется. Только не удивляйтесь...

— Не удивляюсь, Сюзанна. Нашего Дитрая подменили.

Штампы на марках! Существовала надежда, что письма приходили «до востребования». И тогда на почте мог залежаться один, последний конверт, а в нем — разгадка шарады, спасение Элен и конец этого сумасшедшего дела.

Мой нюх мена не подвел. Несколько звонков по телефону, немного беготни и объяснений, и наконец заветный конверт у меня в руках. Письмо на английском, начинающееся словами: «Мой дорогой Джозеф...» и в конце — «всегда с тобой». Подпись я тоже смог «перевести». «Шейла». Мишель был «почтовым ящиком» Джозефа. Тут же набрал номер 33-34.

— Алло,— раздался голос Деде.— Не ждал тебя так скоро.

— Есть работа для Гарольда. Нужно перевести письмо какой-то Шейлы, адресованное какому-то Джозефу. Приезжайте в мою контору.

Они примчались молниеносно. Гарольд сразу же нацепил очки. Профессор! Прочитав письмо, он покачал головой.

— Очень интересно! Перевести слово в слово?

— Желательно.

И Гарольд зачитал нам действительно любопытный текст.

Шейла писала, что отправилась из Англии вслед за Джозефом на корабле той же компании. У Сены произошла задержка. Шейла пересела на поезд до Парижа. «Вместе с грузом»,— намекала она. Остановиться думает в отеле на площади Бастилии. Будет ждать его там...

— Сегодня вечером! — выкрикнул Гарольд.

— Ух ты! — выдохнул Деде.— Что нам делать, Бурма?

— Джозеф был женат?

— No, — ответил Гарольд.

— Любовницы?

— Две.

— А Шейла?

— Такой не знаю.

— Хм... что нам делать, говоришь?

Я быстро прикинул, что Шейла была лишь запасным вариантом для такого матерого преступника, как Джозеф. Но она везла ему капитал — в виде денег или золота. Непредвиденная задержка сорвала их планы. А тут еще одна напасть: Деде со своими головорезами и Майер с бульдожьей хваткой. Осатанев, «король» пошел убивать направо и налево. Мишеля зря прихлопнул. Парень получал письма, адресованные на его имя. В самое трудное время Джозеф остался без связи...

— Откуда взялось это письмо? — подозрительно спросил Деде, видимо, начиная кое-что понимать.

Пришлось рассказать о марках, штампах и о том, каких усилий стоило заполучить письмо в руки.

— Но если Джозеф его не читал...

— Думаю, что у них был запасной почтовый ящик.. Так или иначе, встреча должна состояться. Хорошо бы выяснить, кто такая Шейла.

— Подожди.

Деде позвонил кому-то и отдал лаконичный приказ.

— Побыстрее,— добавил он.— Переверните отель, если нужно. Все данные на эту Шейлу. Возраст, внешность. Короче - все. — Положив трубку, Деде поднялся и пошел к выходу. У двери повернулся и буркнул: — Ваша мышка сейчас прибежит.

Элен появилась несколько часов спустя.

— Честный игрок,— сказала она.— Отпустил меня раньше, чем все закончилось. Значит, верит тебе.

— Страшно было?

— Немного,— призналась Элен, отдавая записку.

Я развернул лист и прочитал: «Шейла Андерсон. Высокая. Блондинка. Туфли на низком каблуке. Красное пальто. Комната №58. Позвони». Набрал «33-34». Деде был на проводе.

— Спасибо за Элен,— сказал я.— Насчет блондинки все верно?

— Как в аптеке. Отель — наш профиль.

— Хорошо. Я там буду.

— До встречи.

Подумав, я достал из кармана еще одну записку: клочок бумаги с номером телефона. Где вы, господин капитан?

XVI

С маленьким чемоданчиком она вышла из отеля. До полуночи оставался ровно час. Я сразу узнал ее. Красное пальто. Блондинка. Фланирующим шагом двинулся следом. А за мной ехал черный катафалк. На всякий случай. Если бы Шейла взяла такси, например, я бы прыгнул в машину Деде, и преследование продолжалось бы. Но пока мрачный лимузин катился за моей спиной, стараясь не привлекать внимания.

Шейла шла уверенно. Похоже, хорошо знала Париж. Или долго изучала его по карте. Я знал, что ей недавно позвонили и назначили место встречи.

И вдруг — вспышка, будто зажегся и погас фонарик. Раздался женский крик. Я выхватил пистолет и побежал вперед. Но у Джозефа оказался отличный рефлекс. Отпихнув женщину, он повернулся ко мне. Чемодан — в левой руке, пистолет — в правой.

На этот раз армия Деде действовала быстро и слаженно. Молчаливые тени набросились на противника. Закипела схватка, раздавались выстрелы и стоны. Из свалки высунулась рука с чемоданом и швырнула его в мою сторону. Чемодан Шейлы! Я сделал вид, что ловлю его, а сам незаметно поддал ногой. И — о горе! — вожделенный чемоданчик полетел на самый край набережной, а оттуда — в воду, напоминавшую скорее болотную жижу. Мерзкий чавкающий звук — и чемодан уверенно пошел ко дну.

Тут из мрака появились какие-то люди. Много людей. Ночь вскипела шумом борьбы. Крики, выстрелы. Самое время было сматывать удочки. Я помнил, что лестница, ведущая к метро, где-то рядом. Вот она! Уносимый электричкой, я мечтательно думал о чемоданчике, упавшем почти рядом со шлюзом. А еще думал, что, кажется, узнал фигуру капитана Майера среди отряда атаковавших. Хотя, конечно, трудно что-либо разглядеть в такой темноте.

Мелькали названия станций, я смотрел в окно, а перед глазами проносились имена: Ребекка... Мишель... Симон... Дитрай... Шейла...

Как он сказал? «Своими собственными руками... Или почти».

Лео Мале

За Лувром рождается солнце

Глава первая

Тоска

У той, что прохаживалась у входа в метро, еще сохранялись следы хорошего воспитания.

– Добрый вечер, сударь, – сказала она, когда я проходил мимо.

– Добрый вечер, сударыня, – сказал я, но не остановился. Разыскивал я другую.

Передо мной тянулась улица Лавандьер – Сент-Оппортюн.

Порыв ветра обдал меня брызгами дождя. Похоже, его принесло от Дворца справедливости, который своими торчащими, как уши, башнями смутно виднелся по другую сторону реки. Я едва удержал шляпу и подумал, что лучше всего мне бы отправиться спать.

Для январской ночи было, пожалуй, не холодно. И все же подобные порывы ветра воспринимались куда менее приятно, чем в разгар лета.

Напрасно продолжал я внушать себе, что нахожусь на работе. Ведь мне лишь следовало дождаться, когда папаша Луи Лере, или Счастливчик – милое имечко! – вернется в свою гостиницу на улице Валуа. Конечно, предпочтительнее подобрать его до того, как он пропустит пару рюмок водки, – тогда он скорее внял бы голосу рассудка. Иначе бесполезно восстанавливать маршрут его любовных похождений или обегать бистро, где он может находиться. Но... я и сам любил шататься по улицам, когда тепло, или, по крайней мере, не так холодно для января месяца.

Сжав зубами чубук трубки, я наклонил голову, чтобы выглядеть как бегун, и рванул к защищенной от северного ветра улице Жана Лантье.

Несколько месяцев назад именно на этой улице девица по имени Габи протирала башмаки между двумя гостиничными подъездами. Может быть, она все еще там?

Здесь было чуть светлее, чем в середине туннеля. В густой тени я различил две женские фигуры.

Одна из них набросилась на меня, словно я сам Хан Ага.

– Габи здесь? – спросил я ее.

– Габи – это я, – ответила девица утомленным голосом.

– Блондиночка Габи, – уточнил я.

– Она больше не такая вот уже шесть месяцев, мой бесценный. Я сменила цвет своих кудрей...

– Могу я посмотреть на твою мордашку? Мне надо поговорить с Блондиночкой Габи. Не хотел бы ошибиться.

– Но раз я тебе говорю, что я – Габи, значит это я. И действительно, это была она. В коридоре одной из сомнительных гостиниц я рассмотрел ее довольно милое, но такое же анемичное, ни старое, ни молодое, болезненное личико.

– Ну, доволен? – спросила она. – Это на самом деле я?

– Да...

– Ну так что?..

– Держи, вот тебе тысяча франков[1] за потерянное время.

Без лишних колебаний и возражений она взяла бумажку и сунула за чулок, показав мне ноги, уже подвергшиеся варикозу. В этом не было ничего удивительного. Она была из тех путан, которые проводят больше времени на улице. Хорошая же обувь продавалась только в окрестностях улиц Сен-Дени и Комартен, где собирались шлюхи высокого полета. Это был другой мир для Габи, которая дрожала в прорезных туфлях с ремешками и в своем манто целиком из хлопка.

– Так что же ты хочешь услышать? – спросила она. Я сдвинул шляпу на затылок:

– Ты разве не узнаешь меня, Габи?

Она вздохнула:

– Ох, знаешь, вас столько!

– Меня зовут Нестор.

– Забавная кликуха.

– Вся моя. И я ищу забавного малого. Одного из твоих клиентов. По имени Луи, если он называл тебе свое имя, что, возможно, потому что он болтлив по природе. Довольно пожилой, деревенщина, хотя, если присмотреться, он выглядит не таким уж простым. Фраер из глуши. Лиможский обыватель, хотя по выговору этого и не скажешь. И не перестает болтать о родном городе. Раз в год пускается в загул в этих местах. И у него есть свои привычки... В прошлом году я его сопровождал. Да, в свободное время подрабатываю няней. Похоже, он снова здесь объявился, но мне никак не удается до него добраться. Теперь ты представляешь, о ком я говорю?

Ей не пришлось долго шевелить извилинами:

– Да, да. Представляю. Малый, который всегда выглядит так, словно ему все до лампочки?

– Точно.

– И ты еще спрашиваешь, помню ли я его!

– А что такое?

– Он добр и не привередлив. Таких бы побольше. И напрасно он пижонит и корчит из себя, как ты говоришь, странного типа.

– Сегодня вечером он не заходил к тебе?

– Нет, – вздохнула она. – Ни сегодня, ни вообще в последнее время.

– Ну, тем хуже. Для него, для тебя, для меня. И все же спасибо тебе, Габи.

– Не за что.

Она посмотрела на меня взглядом побитой собаки. Наверно, недоумевала, к чему этот допрос и не обернется ли он, в конце концов, тем, что очередная черепица упадет ей сверху на голову. Таких черепиц у нее ужеполный набор, хватит на крышу нормального размера. Крышу, которая была бы ей очень кстати на этой улице, где клиенты доставляли ей, конечно, меньше неприятностей, чем фараоны и непогода...

Неожиданно я почувствовал к ней жалость.

Наверное, из-за жуткой хандры, которая грызла меня с тех пор, как я шатаюсь по этим местам, где никогда ничего не происходит, где жизнь начинается только ночью. Да и чего ради здесь живут, черт возьми? ВДБ. Вся для брюха. Среди запахов туш и вырванных из земли овощей. И днем здесь не лучше. Лавки для трудового люда, если не сказать, для прислуги. Лишь к площади Пале-Руаяль начинаешь вдыхать менее гнусные ароматы, но там все портит близость министерства финансов.

А на набережных птицы заключены в клетках. Чирикают, тщетно взывая о помощи. Но не больше свободы и у птиц в Тюильри. Хотя оттуда они ни с места. А это всего лишь клетка покрупнее, в великолепном окружении, и только! Голуби нахально испражняются на каменных мужиков в нишах по улице Риволи, и на туристов, выходящих из Лувра с вытаращенными от восторга глазами. И все это вовсе не смешно, а скорее мрачно. Единственные развлечения – кражи из музейных собраний (Джокондаперед войной 14 года, Безразличныйперед войной 39, а в эти дни – перед какой? – портрет кисти Рафаэля), да и то они весьма обманчивы.

Глава вторая

Первый покойник

Как раз в тот момент, когда я намеревался прекратить поиски, я наконец-то обнаружил своего героя. Было два часа ночи. Он в одиночестве обжирался устрицами в "Полной Миске", неподалеку от Фонтана Невинных. В левом углу дальнего зала, подальше от шума и чужих глаз. Интуиция подсказала мне, что он находится именно в таком месте.

В строгом, почти черном пиджаке и брюках в линейку, он своим озабоченным видом напоминал одновременно депутата, ожидающего министерского портфеля, и приказчика универсального магазина. Но почему? Может быть, он с повышенной серьезностью относился к поглощению пищи? В нашу прошлую встречу я вроде бы не замечал у него такой черты. Впрочем, в остальном он был тем же. Приятная физиономия зрелого человека" не перезрелого (во всех смыслах этого слова), с чуть расплывшимися чертами, гладко выбрит, элегантно сед. Одним словом, выглядел прекрасно.

Я остановился перед его столом. Он сразу узнал меня. В его глазах мелькнул смех.

– Смотрите-ка! Нестор Бурма! – воскликнул он.

И добавил, развлекаясь от души: – Царь сыщиков, не так ли?

Я пожал плечами:

– Не совсем. Мне написала ваша жена.

– Как всегда... Похоже, с опозданием?

– Почтовики бастовали.

– Ах так! Ну что же, присаживайтесь, Бурма. Мы с вами теперь уже давние друзья, правда? Ведь мы встречаемся уже в третий раз?

– Совершенно точно.

Повесив на вешалку шляпу и пальто, я сел.

– Что-нибудь выпьете? – спросил он.

– Охотно. Зачем отказываться от добрых обычаев?.. Сохраним хотя бы некоторые из них. Вы понимаете намек, мой дорогой Лере? На этот раз вы мне не позвонили.

Я улыбнулся. Он ответил мне улыбкой.

– Подождите, подождите! Какая разница, если вы все равно меня нашли?

Он протянул мне меню:

– Устрицы, луковый суп или шатобриан?

– Шатобриан.

– Два, – сказал Лере, поворачиваясь к официанту, который в ожидании заказа покачивался на плоских ступнях.

Официант исчез. Лере поерзал на стуле, снова взглянул на меня и сказал:

– Похоже, вы серьезно относитесь к своей работе.

– Приходится, – я сделал паузу: – ...Мне кажется, дружище, вашей супруге начинают надоедать эти загулы.

Он презрительно отмахнулся:

– Пока только начинают...

Появились шатобрианы, и мы на них навалились. Я сказал:

– Это может кончиться бедой.

Не торопясь, он пережевал и проглотил кусочек мяса.

– Да нет же, нет, – запротестовал он. – Я знаю Эмилию... Да я и возвращаюсь теперь уже скоро. Завтра. Самое позднее, послезавтра. Разве что вслед за почтарями забастуют железнодорожники... А может быть, все-таки поговорим о чем-нибудь другом?

И мы заговорили о другом. Во время еды я смотрел на Лере и думал, что он странный мужик, что госпожа Лере, должно быть, странная бабка, что семейство Лере – странное семейство, а Нестор Бурма – странный сыщик, не испытывающий стыда от того, что за его табак, среди многого другого, платят лица подобного уровня, не слишком требовательные к его труду. Как говорила Габи, таких бы побольше. Не доставляющих хлопот. Постоянных. Словно выплачивающих вам ренту. Кормящих вас...

А началось все в 1952 году.

Одним прекрасным майским утром я получил письмо из Лиможа с подписью некоей госпожи Эмилии Лере. Она сообщала, что обнаружила мое имя в газете, а адрес нашла в справочнике "боттен". Госпожа Лере извинялась, что тревожит меня по пустякам, столь далеким от моих повседневных обязанностей, но если бы я был так любезен... Она уверена, что в моих руках дело не затянется. Короче говоря, она сообщала, что ее муж только что ударился в загул. Скорее всего он в Париже. Пусть себе поразвлечется, она ничего не имеет против, ведь жизнь в провинции далеко не всегда весела, а весна действует и на пятидесятилетних, она понимает это. И, тем не менее, ей не хотелось бы, чтобы шутка слишком затянулась. Для нее это вопрос достоинства. Так что если бы я мог разыскать ее мужа и посадить в лиможский поезд... Она добавляла кое-какие подробности. Но, к сожалению, они мало мне помогли. А вот фотография беглеца, которую она прилагала к письму, и приличный денежный перевод, конечно, пригодились.

Комиссар Флоримон Фару, полицейский из бригады по наблюдению за гостиницами, которого я привлек к делу, достаточно быстро обнаружил загулявшего провинциала. И, как только Лере нашли, я предпринял шаги, чтобы с ним познакомиться. С той поры мы более или менее сдружились. Воспользовавшись моментом, когда он в очередной раз размягчел от выпивки, я прочел ему лекцию о нравственности и о родных краях. Ведь он гражданин, которому я мог бы приходиться сыном! Эта трогательная сценка происходила в известном кабаке "Спокойный отец" в районе Центрального рынка. Обстановка вполне соответствовала моменту.

Я не скрыл от него ни своей профессии, ни возложенного на меня поручения, и Лере откровенно ликовал. Сыщик! Решительно, Эмилия слишком начиталась полицейских романов. Забавно. Просто забавно. Впрочем, забавно это было или нет, но он повел себя гораздо разумнее, чем я мог ожидать, и вскоре я получил от госпожи Лере еще одно письмо, на этот раз с изъявлениями благодарности.

Прошел год. Наступил май 1953-го. Я давно забыл о своем незатейливом выпивохе. И вдруг он сам дал о себе знать, позвонив мне. Посмеиваясь, он говорил:

– Бурма? Я снова гуляю, мой дорогой сыщик. Жена еще не сообщила вам об этом?

– Еще нет.

– Чуть потерпите. А пока заезжайте-ка за мной в гостиницу. Я там же, где останавливался в прошлом году. Да, по улице Валуа. Если вы сейчас свободны, повеселимся вместе. И условимся о поезде, которым я вернусь... Ваш приезд упростит дело.

Год назад он показался мне довольно безобидным, но на этот раз я готов был поклясться что он просто издевается надо мной. Вот, значит, как обстоят дела...

– Ну что ж, хорошо смеется тот, кто смеется последним, – сказал я тогда своей секретарше Элен. – Раз он приглашает меня присоединиться к его похождениям, не буду заставлять себя упрашивать.

В тот же вечер я заехал за ним в гостиницу.

Тем временем пришло письмо от госпожи Лере. Выдержанное в том же тоне, что и предыдущее. Правда, немного более обеспокоенное. Она начинала склоняться к мысли, что шутка, как она по-прежнему называла его загулы, должна, чтобы оставаться хорошей, не слишком затягиваться, не повторяться. По почерку я понял, что она была взволнованна: слова были написаны дрожащей рукой. Но, впрочем, указания были твердыми и такими же неизменными: при первой возможности посадить гуляку мужа в поезд.

Что я и сделал через несколько дней, которые провел, сопровождая Лере в его ночных кутежах. В Париже (который он, надо сказать, хорошо знал, прожив здесь некогда много лет) у него уже сложились твердые привычки. Но в своих гулянках он оставался ужасающе провинциален. Расписание каждого дня было расчерчено, как нотная бумага. Ресторан, театр, кино, жертвоприношения Венере – все это делалось в одно и то же время, в одних и тех же местах и даже с одними и теми же партнерами. Всегда, даже будучи сильно пьян, Лере оставался со всеми вежлив. За исключением случая, когда послал подальше бродяжку. Но босяки, будь то мужчины или женщины, бывают слишком настырны в попрошайничестве.

Итак, в 1953 году все произошло, как и в 1952-м. После очередной ночной пьянки я усадил моего Лере в лиможский поезд. А поскольку Бог заботится о пьяницах, он благополучно прибыл домой.

Все были удовлетворены: госпожа Лере, получившая назад своего мужа в добром здравии; муж, уже нормально воспринимавший мою слежку; а также Нестор Бурма, которому платили за то, что тот оберегал семейный очаг супругов Лере. Можно было только пожелать, чтобы каждую весну все повторялось вновь.

Но сейчас был январь. Луи Лере на этот раз приблизил наступление весны. Похоже, теперь ему было наплевать на любые календари, будь то грегорианский, русский или природный. Лере изобрел свой собственный календарь. И если верить письму, традиционному письму г-жи Лере, на этот раз выдававшему очень живые и очень определенные чувства раздражения и тревоги, которое я получил с немалой задержкой (в то время проходила волна забастовок), он уже много дней находился в Париже. Определенных просьб и указаний на этот раз не было, но я чувствовал, что г-жа Лере не замедлит отказаться от моих услуг. Или, может, теперь не так уж я ей и нужен? Эта комедия – разыскивать для жены мужа, сопровождать его по столице и получать за все это приличный гонорар – не могла продолжаться вечно. Чувствуя это, я и бросился со всех ног на поиски Лере, который как всегда остановился в прежней гостинице (нет, он не скрывался), но – этакий хитрец! – не дал о себе знать.

И еще я надеялся – а вдруг? – на хорошее угощение.

Да, да, на хорошее угощение! Побудьте-ка в шкуре сыщика, и вы поймете меня.

Заказав десерт, Луи Лере встал, чтобы пойти в "где тут у вас". Я остался один перед кусочком бри. Я ел его, пробегая глазами вчерашнюю газету, подобранную на соседнем стуле. Второй президент IV республики г-н Рене Коти направил традиционное послание обеим палатам парламента. Эмиль Бюиссон, враг общества номер один, вместе со всей своей бандой представал сегодня перед судом присяжных. Жилищный кризис в Берлине, где представители четырех держав никак не могли договориться о выборе помещения. Попытки разыскать картину Рафаэля, которую свистнули из Лувра, – картину и ее похитителя, – пока что не дали никакого результата. В Лондоне автор полицейских романов, обнаруженный на улице мертвым, с голыми ногами, задал Скотланд-Ярду свою последнюю загадку. В Марокко... Спохватившись, я глянул на часы. Они остановились. Я чуть не вывернул шею, чтобы посмотреть на стенные часы в большом зале. Я отшвырнул газету. Так я и думал. Прошло чертовски много времени после того, как Лере вышел из-за стола. Слишком много, чтобы теперь он вернулся. Шут гороховый! Смылся по-английски. Ну и юмор у этих мужланов! Чтобы рассмеяться, я пощекотал себя – что еще оставалось делать? – но улыбка получилась искусственной.

– Гарсон! Счет!

– А вы не подождете того господина? – сказал тот, плохо выбритым подбородком показывая на пустой стул.

– Не старайтесь быть вторым, кто смеется надо мной за такое короткое время, хорошо?

На мои чаевые он вряд ли смог бы подцепить актрису из Французского театра.

На улице, в довершение всего, моросило. Я пробирался между куч воняющих овощей, но если у меня и было скверно на душе, то не под влиянием местного колорита. Напрасно отрицать, что Луи Лере обвел меня вокруг пальца, словно школьника. Зима была не его временем года. Весной он общительнее. Если я правильно его понял, зимой он предпочитал не посвящать меня в свои проделки.

Пройдя несколько шагов, я успокоился и стал присматриваться к розничным торговцам. Они производили здесь свои закупки и обязательно торговались, чего терпеть не могли, когда работали в своих лавках.

Внезапно ручные тележки, толкаемые бедно одетыми людьми, и пешеходы подались в стороны: на большой скорости мчалась полицейская машина. Красномордый толстяк в куртке, восседающий на переполненном апельсинами ящике, окликнул одного из своих коллег:

– Эй, Малыш-Жюль, из-за чего весь этот балаган? Только что проезжал "рено" из полицейской префектуры. И вот опять... Ведь не облава же все это?..

– Экономический контроль, – ответил я ему.

Тип смерил меня взглядом с высоты всех сожранных им во времена продовольственных ограничений, особенно в немясные дни, бифштексов:

– Не накличьте беды, – сказал он.

И вдруг захохотал. Наверно, научился с того времени поплевывать на экономический контроль. Подошел худой малый в кожаном пальто.

– Это на улице Пьера Леско, – сказал он. Красномордый спросил:

– А что там?

– Не знаю. Полно фараонов. Красномордый выпятил толстую губу.

– Пойду выпью божоле, – сказал он, словно божоле было как-то связано с происходящим.

Я понесся к забитой торгашами улице Пьера Леско. Между фруктовым магазином и складом бананов полицейские в форме сдерживали кучку зевак. Чуть дальше была припаркована машина, а также темно-синий "рено" с открытым верхом. Я подошел.

– Проходите! Проходите! – повторяли зевакам полицейские.

Но они притворялись оглохшими. На пороге дома, с разнообразными эмалированными табличками по сторонам двери, двое явно инспекторского типа обсуждали событие. Вынырнувший из темных недр коридора третий присоединился к ним. Этот был одет в помятый дождевик, шляпу шоколадного цвета, которая шла ему хуже некуда, с парой седеющих висящих усов. Это был мой приятель Флоримон Фару, комиссар уголовной полиции. Я помахал ему рукой. Он ответил мне и приказал полицейскому кордону расступиться.

– Что за делишки у вас в этих местах? – осведомился он после того, как мы обменялись рукопожатием, и он небрежно представил меня своим подручным.

– Большая гульба! – ответил я.

– На самом деле?

– Меня к тому же только что накололи. Могу я подать вам жалобу?

– Мне не до смеха...

Он зевнул.

– ... Я подремывал... Был на дежурстве, но дремал... Что поделать, работа!

– Что случилось?

– Работа для полицейских. Это вы позвонили?

– Куда?

– В участок.

– Нет. Так вам позвонили?

– Да.

– Не я. Что заставляет вас думать...

– Не знаю. Может быть, то, что вы здесь оказались. Имя Этьен Ларпан вам что-нибудь говорит?

– Нет. А что?

– Ничего.

Он погрыз ус, а затем с рывком головы, серьезно нарушившим равновесие шляпы, сказал:

– Пошли. Вы уже бывали в камерах для дозревания бананов?

– Нет, но расскажите. С таким гидом, как вы, это, должно быть, страшно увлекательно.

Я последовал за ним, зажатый, как в тисках, между ним и фараоном, который шелвслед за мной. В глубине коридора, под лестницей, ведущей наверх, низкий проем служил проходом на вторую лестницу, ведущую в погреба. Крутую, с поворотами, с истертыми ступеньками. Чем ниже мы спускались, тем выше становилась температура. Мы вышли на площадку, ярко освещенную падавшим из маленькой комнаты светом. Пол там был засыпан измятой и скрученной бумагой. Перед маленькой конторкой смуглолицый мужчина занимался подсчетами. Двое других с синими от бритья подбородками переносили огромные гроздья бананов.

– Привет! – сказал Фару. – Мой дружок хотел бы посмотреть камеры.

– О'кей, – ответил с испанским акцентом один из присутствующих.

Это было забавно, но никто не смеялся. Пошедший впереди тип выглядел зловеще. Он дал нам знак следовать за ним, провел в узкий коридор, щелкнул выключателем и открыл дверь закутка. Беспрерывно горевшие у стены четыре небольшие газовые горелки поддерживали там тепличную температуру. Подвешенные на карнизах за длинные металлические крюки гроздья бананов медленно, час за часом, меняли цвет от ярко-зеленого к канареечному.

– Очень интересно, – заметил я. – И что дальше?

– Пойдемте, – произнес Фару.

Немые, как рыба, работяги следили за нами взглядом, пока мы не вернулись на лестницу. Флоримон пояснил:

– Это испанцы. Пока что они спокойны. Но обычно не перестают галдеть, и впечатление такое, будто все время поют фламенко. Они ничего не видели, ничего не слышали.

– А что они должны были увидеть или услышать?

– Пойдемте посмотрим.

Мы спустились в нижний подвал, два или три раза поскользнувшись на мокрых ступеньках. Решетчатая дверь с сорванным замком вела в длинный погреб. Одна лампочка на лестничной площадке и вторая под сводом подвала давали скудный и скверный свет, оставлявший во мраке углы, где, наверное, кишели пауки. Грудой были свалены разные коробки, деревянные ящики, упаковки разного рода. Как и выше этажом, как и повсюду, в этом чертовом подвале под ногами валялась измятая и скрученная бумага.

В свете ацетиленовой лампы, которую держал один из полицейских, в глубине погреба вырисовывались две тени. Они низко наклонились, и их плечи казались сросшимися. При нашем появлении они выпрямились и отодвинулись друг от друга, чтобы оглянуться.

Теперь мы отчетливо могли их рассмотреть.

Мужчина был обут в роскошные башмаки из мягкой кожи и одет в темно-серый костюм. Сразу было видно, что он от первоклассного портного. Жилет мужчины был расстегнут, а рубашка распахнута на груди. Несмотря на неполадки в туалете, он сохранял некоторую элегантность и респектабельность... если бы стоял, а не находился в горизонтальном положении. Одна или несколько пуль, пришедшиеся прямо по его физиономии, снесли половину лица и навсегда сделали для него невозможным положение вертикальное.

Глава третья

История в сольном исполнении

– Шеф! – начал довольно возбужденно один из агентов, выпрямляясь на затекших коротеньких ногах. – У нас появилась мысль его раздеть и...

Заметив меня рядом с Фару, он прервался.

– Позже, позже, – сказал комиссар с коротким взмахом руки, в стиле придворного аббата...

– Вот наша находка, – повернулся он ко мне, показывая на распростертое тело.

Он наблюдал за моей реакцией.

– На Центральном рынке действительно есть все, – заметил я. – Как его зовут, по вашим словам?

– Ларпан. Этьен Ларпан... Его имя и теперь вам ничего не говорит?

– Не больше, чем только что...

И, действительно, это имя мне ничего не говорило. Но профиль его очень походил на левую сторону физиономии Лере. Если бы не было такой разницы в одежде... Не мог же он, оставив меня в заклад в "Полной Миске", быстренько переодеться в это высококачественное шмотье, чтобы затем его обновить в подвале под звуки пистолета?

– Недоумеваю, как вам удалось так быстро установить его имя, – продолжал я.

– Пока я еще ни в чем не уверен, – сказал Фару. – В его кармане были визитные карточки на это имя, но они могут быть и чужими. К тому же, ни гроша. Его бумажник, наверняка с большими деньгами, конечно, увели. Он явно не принадлежит к числу экономически обездоленных. Одевался он не в магазинах готового платья, как вы, наверное, заметили. И вполне возможно, что остановился он в гостинице "Трансосеан" по улице Кастильоне. Среди его карточек оказалась рекламная открытка этого роскошного отеля. Мы туда позвонили. У них действительно есть клиент с такой фамилией. Остается установить личность.

– Так что вы хотите, чтобы я вам сказал, Флоримон? Спасибо за спектакль, хотя я видел и более драматичные. Не понимаю, зачем же все-таки вы меня позвали? Могу ли я уйти? Раз...

В стиле Свободы, озаряющей Мир, я указал перстом на потолок:

– ... Раз испанцы, работающие наверху, не видели меня бродящим вокруг и не встречали на лестнице, я имею такую возможность?

– А, так вы заметили? – хмыкнул ни на грош не смущенный Фару.

– Послушайте, старик. Бананы хороши, но еще не настолько, чтобы соблазнить такого крутого парня, как я. Боже мой! Это здорово! Почему вы всегда так уверены, что я обязательно лезу в дела, которыми вы занимаетесь?

– Не во все дела, – поправил он. – Только в те, которые происходят там, где вы, словно бы случайно... прогуливаетесь. У меня это стало правилом...

– Ну так вот, на этот раз ваше правило дало осечку.

– Возможно. И все же я ничем не должен пренебрегать. Вы же понимаете, пока что мне ничего не известно об этом типе, кроме того, что, вероятно, его зовут Этьеном Ларпаном и он проживает в гостинице "Трансосеан". Но предвижу тот еще кавардак. В своем нынешнем состоянии он мог оставаться там до полудня, и никто бы не заметил его присутствия, Однако, едва он умер, – а смерть произошла не позже, чем час назад по башенным часам, – кто-то звонит нам в контору и сообщает, что на улице Пьера Леско, в подвале дома под таким-то номером, только что укокошили человека... И с таким выражением искренности и серьезности, по словам тех, кто принимал сообщение, что мы без колебаний примчались сюда посмотреть... Я говорил самому себе: наш осведомитель – это парень, который обнаружил труп, но не хочет связываться с полицией. Он выполнил перед властями свой долг свидетеля, но избегает возможных неприятностей. Его можно понять. Заметив же вас там, наверху, среди зевак, я подумал, что этим автором телефонного звонка могли быть и вы...

– Это был не я.

– Стоило в этом удостовериться. Вы могли расследовать какое-то дело, а убитый – быть в нем так или иначе замешанным. Вы не хотели всего нам выкладывать, но и скрывать преступление также...

– Никакого дела сейчас не веду, и звонил не я. Огорчен, что вас разочаровал, Флоримон.

– Ничего. Есть еще одно предположение.

– Какое?

– Позвонил сам убийца. Да. Он убивает. Для этого выбирает место, где может действовать спокойно, и куда никто не сунется еще много часов. Однако у него нет ничего более срочного после совершения убийства, как предупредить мусоров. Скорее глуповатое поведение, но если догадка верна и если позвонивший – не робкий свидетель, который хотел выполнить свой гражданский долг, и не больше, то меня ждут веселые времена. Забавный кавардак, скажу я вам.

– Эти веселые времена целиком оставляю вам, Флоримон, – ухмыльнулся я. – Нет, я не эгоист. Иду спать. Приятных развлечений!

– Спасибо за поддержку, – буркнул он.

Я вынырнул на поверхность. По-прежнему моросило, что, впрочем, не замедляло дорожного движения. Я не собирался идти спать. И мне тоже надо было кое-что проверить. Я пробился через плотную до улицы Кокийер толпу людей, работающих ночами, лавочников, "отбросов общества" и лишь очень немногих гуляк. На улице Булуа было уже не так оживленно. По обе ее стороны, плотно прижавшись друг к другу, стояли машины пригородных торговцев, приехавших на Центральный рынок отовариться. Машины всех марок, всех возрастов и всех моделей. Одна из них, утратившая правую дверцу, уже могла не опасаться грабителей.

На улице Полковника Дриана даже кошки не было видно, а улица Валуа – это уже настоящая пустыня. Здание Французского банка, с укрывшимся часовым, всей своей массой наваливалось на пейзаж. Под горящими фонарями, словно темные зеркала, грустно поблескивали мокрые тротуары. Полный покой, который ничто не должно бы нарушать. Вечный покой... Покой, как...

Но опровергая меня, какая-то машина слишком резко, с визгом повернула на площади Пале-Руаяль, перед самыми магазинами Лувра. А потом звук мотора затерялся вдали.

Гостиница Лере находилась неподалеку от дома, где иллюзионист Робер Уден некогда устроил, как об этом выгравировано на мемориальной доске, свой театр. Два наружных фонаря уже целую вечность как были погашены, но из освещенного холла полоса света тянулась до середины мостовой. Я переступил через порог гостиницы.

За стойкой, положив локти на развернутую перед ним газету о скачках, подремывал клерк. Звонок его разбудил. Он сонно улыбнулся и поздоровался со мной. Мы уже виделись в начале вечера, когда я заглянул сюда, чтобы удостовериться, здесь ли опять остановился Луи Лере. Впрочем, знал он меня и раньше.

– Добрый вечер, сударь, – сказал он. И добавил: – Господин Лере вернулся, сударь.

– А!

Значит, он не был мертв.

– ... Гм... Конечно, сейчас, наверное, не время для... но, если он только что пришел и... гм... если он еще не лег, я...

Улыбкой пытался я сгладить свою неловкость.

– Вряд ли он лег. Он ведь нас покидает. Меня он попросил приготовить его счет, – сказал малый.

Парень приходился каким-то родственником хозяевам и пользовался их полным доверием.

– ... Сейчас выясню, примет ли он вас, – продолжал он равнодушным тоном.

– Очень бы хотелось, – произнес я.

Ко всем чертям и мою репутацию и репутацию Лере.

– Вы припоминаете мое имя?

– Нестор Бурма, да, сударь. Частный детектив.

Я протянул ему пятьсот франков. Раз надо, так надо.

– Не подумайте что-нибудь такое, – сказал я. Он сунул деньги в карман.

– В гостиничном деле никогда ничего такого не думают, – ответил он. – Это занимало бы слишком много времени.

– Поставьте эти полкуска на "Блуждающий огонек". У этой телки есть шансы.

– Спасибо от владельца кобылы.

Он снял трубку внутреннего телефона, обменялся несколькими словами с невидимым собеседником, повесил ее.

– Господин Лере вас ждет, сударь, – сказал он. Объяснив, как пройти, он оставил меня одного, предоставив самому искать путь в лабиринте коридоров, где, похоже, еще продолжало сохраняться затемнение времен противовоздушной обороны.

Папаша Лере был одет так же, как в ресторане "Полная Миска", когда он меня там бросил. Одет с иголочки. Даже сохранил свою шляпу. Открытый на кровати чемоданчик подтверждал, что Лере действительно занимался подготовкой к отъезду. На каминной доске, отражаясь в большом настенном зеркале, бутылка спиртного соседствовала с налитым до половины стаканом и железнодорожным расписанием. В комнате стоял запах сигарного дыма.

– Смываемся? – набросился я. – Возвращаемся домой?

– Да идите, – заглатывая "в", с широким жестом произнес он.

– Эмилия обрадуется.

– Да.

Он запихнул одежду в чемодан.

– Только что вы сыграли со мной забавную шутку. Он тихо хмыкнул.

– Ничего, – великодушно заметил я. – Впишу это в счет для вашей жены.

– Правильно, – пробормотал он.

И снова ухмыльнулся. Зевнув, я оборвал разговор:

– Хорошо, привет, Лере. Мне платят за то, что я вас сажаю в обратный поезд. Так что не буду задерживать вашего отъезда.

– Пока, – произнес он.

Повернувшись ко мне спиной, он, не предложив мне, налил себе спиртного.

Я спустился, крепко сжав зубами трубку, что отнюдь не помогало от моей головной боли, Я не чувствовал утомления, но башка трещала. Выйдя на улицу, я понесся вперед, много раз рискуя разбить себе рожу, потому что мои подошвы скользили по влажному булыжнику. Наконец я добрался до грузовичка, на который машинально обратил внимание, на тот, у которого не было дверцы, на тот, что мог не опасаться угонщиков. Как иной раз заблуждаешься! Согласно регистрационной наклейке, он принадлежал некому Л. Б. Фрукты и овощи, Шатийон-под-Банье, Сена, типу, который, сам того не желая, окажет мне услугу.

Сев за руль, я попытался вытащить машину из ряда. Ее обветшалый вид маскировал прекрасный двигатель, легко отзывавшийся на мои усилия. За моей спиной никто не призывал схватить вора. Обратившись с короткой мольбой к черту, я поехал в сторону улицы Валуа. Не выключая двигатель, остановился на некотором расстоянии от гостиницы, где только что был. Почти тотчас же я увидел выходящего с чемоданом в руке Лере, наклонившего голову, чтобы уберечься от моросящего дождя. И в самый раз. Приехав чуть позже, я бы его упустил. Пришпорил грузовичок. Рывком, от которого застонал его ветхий кузов, он набрал скорость. На шум Лере встревоженно обернулся. У него не было времени укрыться. Я повернул. На сырую и темную стену фары отбросили его гигантскую тень.

– Боже мой! – выругался я про себя, – не убий его.

Едва-едва. Подскакивая на сидении, набитом персиковыми косточками, с истерзанными ягодицами, вцепившись обеими руками в рулевое колесо, я чувствовал, что мокрая мостовая доделает дело. Грузовичок вылетел на тротуар и снес Лере, словно кеглю. Тот рухнул на крыло, метнув на капот чемоданчик, из которого вывалилось содержимое. Я подал назад, словно он меня оттолкнул. Он остался лежать у тротуара, стеная, что есть мочи. Я нажал на газ. Едва не задев при повороте на площади Валуа будто из-под земли выскочившую легковушку, припустил, набирая скорость, подальше от этого нездорового места, как лихач, с рождения занимающийся авторалли.

Я бросил тачку на улице Лувр, перед центральным управлением прямых налогов, и, пожелав, чтобы ни один из этих господ не оказался ею скомпрометирован, нырнул в жирующую толпу и пропустил несколько целебных капель в баре на улице Пируэт. У меня было впечатление, что пируэты я совершил престранные...

Когда ко мне вернулось самообладание, я еще немного подождал, а затем из телефонной кабины бистро позвонил в гостиницу на улице Валуа. На этот раз клерк бодрствовал, словно на него напала тьма блох.

– Снова я вас беспокою, – извинился я. – Нестор Бурма. Я хотел бы поговорить с господином Лере, если он еще не уехал.

– Он в госпитале, – ответил тот. – С подобными постояльцами всегда одни хлопоты.

Я разыграл удивление.

– В гос... Что вы такое говорите?

– Он как раз выходил от нас, когда в него врезалась машина. Наверняка, вел ее какой-нибудь алкаш. Послушайте, сударь... Таков мир. По ночам здесь едва ли одна машина проезжает раз в три часа; а с пьяницей за рулем – разве что две за год. Эти загородные, честное слово! Похоже, они поступают так нарочно.

– И серьезно пострадал?

– Могло быть хуже. Например, машина могла бы разнести витрину. К счастью, этого не случилось. Истинное чудо!

– Я спрашиваю про Лере. Меня он волнует больше, чем витрина.

– Э-э-э... Ах да! Господин Лере... Конечно... Тоже истинное чудо. На первый взгляд, изрядно помят, но не думаю, что смертельно... Во всяком случае, надеюсь...

Я тоже надеялся. И, не насилуя себя, с большей искренностью, чем этот ученик торговца сновидениями.

– Гм... так вы говорите, он в госпитале...

– Я вызвал полицейских с улицы Добрых Детей. Они его увезли...

Он говорил раздраженным до крайности тоном. Ему было по горло достаточно этой истории:

– ... Предполагаю, не в кутузку, – продолжил он.

– С ними никогда ничего неизвестно, – заметил я. – Ну что ж. Спасибо. Спокойной ночи.

Из бистро я отправился в участок на улице Добрых Детей. Еще с тех времен, когда бомба анархиста Эмиля Анри разнесла помещение, отправив с дюжину этих добрых детей принимать посмертные награждения из рук префекта полиции, там были всегда настроены несколько настороженно к посетителям, но я рискнул. Все прошло без сучка и задоринки. Я представился, воспользовавшись вместо удостоверения дружбой с комиссаром Флоримоном Фару, сказал, что был знаком с Луи Лере, о несчастном случае с которым только что узнал и т. д. Добрые дети успокоили меня на его счет. "За более подробными сведениями соблаговолите обратиться в Центральную больницу... " Для проформы я призвал полицейских срочно поймать мне машину и смылся. Я был слишком утомлен, чтобы добираться до своего дома, это далеко. А помещение моего агентства со всегда свободным диваном находилось в двух шагах, на улице Пти-Шан. Туда я и отправился. Позвонил в Центральную больницу. Без слишком больших трудностей получил известия о раненом. Его состояние не внушало беспокойства. Через пару дней он поднимется на ноги. Я поблагодарил, разделся и скользнул под одеяло. Едва сомкнув глаза, заснул.

Глава четвертая

За чужой спиной

Явившись кдевяти часам на работу, моя секретарша Элен разбудила меня взрывами громкого хохота.

– Привет, шеф, – протрубила она. – Решили как следует выспаться?

– Что-то в этом роде, – зевнул я. – Ты меня не поцелуешь?

Она улыбнулась:

– Никогда не целую пьянчужек... Гм... Наверное, не ошибусь, если скажу, что добраться до дома вы были не в состоянии, как явствует из вашего присутствия здесь, не так ли?

Я снова зевнул:

– Что-то в этом роде. Вам бы следовало работать у детектива.

– Иначе говоря, вы нашли своего Лере?

– Что-то в этом роде. Вы не хотите поднять ставни?

Она подчинилась. Плохо отмытый, тусклый день проник в комнату.

– Туман? – спросил я.

– Что-то в этом роде, – ответила она. – Но не холодно...

Закрыв окна, она вернулась ко мне, присматриваясь:

– Ну и вид! Что с вашей головой? Очевидно, гуляли вместе?

– Конечно, голова со мной, знаете ли, не расстается.

– Я говорю о Лере. Он вас снова развращал?

– Что-то в этом роде.

– Надеюсь, вы его усадили в поезд? Или что-то в этом роде?

Я ухмыльнулся:

– А вот и нет. Он в больнице.

Элен широко раскрыла прекрасные удивленные глаза:

– А ведь жена вам платит, чтоб вы его оберегали! Но что случилось? Драка? Его придушил рыночный силач?

– Глупейший несчастный случай. Похоже, его сбил какой-то лихач. Меня при этом не было. Думаю, следует предупредить его жену. Вы пошлете телеграмму. В успокоительном духе. Закажите также телефонный разговор. Я хочу и сам ее успокоить. В телеграмме постарайтесь ее убедить, что ей не следует срываться с места. Здесь, в Париже, в ней пока что не нуждаются.

Элен нахмурила брови:

– Он хотя бы жив?

– Конечно. Ну что вы себе вообразили? Приготовьте-ка нам кофе, пока я одеваюсь.

Она исчезла в крошечной кухоньке. И скоро вернулась, неся на подносе две чашки, полные ароматной черной жидкости. Сделав несколько глотков кофе, она продолжала рассуждать:

– Не воображаю, чтобы вы кого бы то ни было могли пришить, – сказала она. – Но, согласитесь, что вас часто видишь работающим в непосредственной близости от трупов, или что-то в этом роде, как вы выражаетесь. Это крайне любопытно.

– Вам следовало бы отпустить усы, – сказал я, поставив чашку. – Вы уже говорите как Флоримон Фару, Вы поразительно на него похожи... Он мне выдал подобное не позже, чем этой ночью.

– Так я и думала. Шеф, кем был тот покойник? Он был там специально ради вас?

– Какой покойник? Она пожала плечами:

– На Центральном рынке нашли убитого мужчину. Вы разве не знали?

– Да нет.

– Вот видите. Некий... забыла имя...

– Ларпан. Этьен Ларпан. Ну вот, видите. Я все знаю... но не с такой распухшей головой.

– Вроде бы именно он – похититель известной картины Рафаэля из Лувра.

– А! Этого я не знал. Газеты пишут?

– Нет. Это, конечно же, произошло поздней ночью и не успевало попасть в утренние выпуски. Я слышала по радио в сводке новостей.

Я включил радиоприемник. Донесся голос Катрин Соваж, поющей «Остров святого Людовика». Я приглушил звук.

– Что еще они передали?

– Я не прислушивалась, но, кажется, это все.

– Подождем. В полуденном выпуске "Сумерек" Марк Кове что-нибудь состряпает... Будьте добры, передайте по телефону текст телеграммы г-же Лере, хорошо?

Она прошла в кабинет.

Я последовал за ней, чтобы проглядеть почту. В общей груде лежало и письмо от Роже Заваттера, одного из моих агентов, сейчас находившегося на передней линии. Он писал:

Пишу вам на бумаге клиента (вы заметили, каково ее качество?)...

Бумага действительно была роскошной, с водяным знаком в виде силуэта яхты, увенчанной инициалами П. К. В верхнем левом углу тот же корабль повторялся в виде гравюры, окруженной выведенным ярко-красными буквами названием «Красный цветок Таити».

...чтобы вам сообщить, что по-прежнему сообщать не о чем, разве что о том, что клиент спятил. Но ничего серьезного. Во всяком случае, на горизонте врагов не видно, ни по правому, ни по левому борту, а я останусь телохранителем этого типа до конца моих дней. Мы будем в Париже 13 или 14...

Я глянул в календарь. 13 – это сегодня.

...Мы причалим в лодочном порту. В общем в самом Париже. Чмокни Элен. Всего вам хорошего.

Роже.

– Этот Роже своеобразно составляет свои отчеты, – заметил я.

– Что нового? – спросила Элен.

– Ничего или почти ничего. Они прибывают сегодня или завтра. И Заваттер вас обнимает. Вот и все.

Она комично вздохнула:

– Право, у нас на работе мыла не нужно. Всегда найдется кто-нибудь, кто вылижет вам физиономию. Что, у него нет другого занятия на службе, у этого господина Корбиньи?

– Быть телохранителем не требует много времени.

Я сунул письмо в ящик и набил трубку с изображением головы быка.

– Телохранитель! А чего боится этот клиент?

– Заваттер еще этого не разнюхал, а когда мы переписывались, заключая сделку, то не запрашивали у Корбиньи пояснений, и он их нам не предоставил. Вы припоминаете? Нам было достаточно приложенного перевода. Хотите знать мое мнение? Этому богатому и старому чудаку, – Заваттер называет его спятившим, но Заваттер всегда слишком уж категоричен в своих оценках, – так вот, этому чудаку, владельцу двух замков в окрестностях Руана, перемещающемуся чаще всего по воде, просто скучно, как часто бывает скучно людям с деньгами. И вместо того, чтобы нанять компаньона или трубадура, он навоображал себе врагов и нашел себе частного детектива с пушкой. Это придает некую остроту его существованию.

– И скрашивает наше...

И здесь возникла еще одна фигура несторовской троицы, Ребуль-Культяпый.

– Не рассаживайтесь, – сказал я, когда он собрался подтянуть к себе стул. – Отправляйтесь в Центральную больницу. Вы знаете, что мне поручено бдеть над добродетелью некого Лере...

– Клиент с годовой подпиской?

– Да. Его добродетель незапятнанна, ну, более или менее, однако с ногами, думаю, у него не все в порядке. Он стал жертвой наезда, и его отвезли в Центральную больницу. Наладьте наблюдение за ним. Если его будут посещать, выясните, что это за посещения. В общем, действуйте.

– Прекрасно, – сказал Ребуль, больше ни о чем не спрашивая.

Он ушел. Элен посмотрела на меня.

– Забавная историйка, не правда ли?

– Что-то в этом роде, – буркнул я.

В приемной брякнул звонок, и дверь в кабинет распахнулась.

– Привет, ребята, – произнес вошедший. Комиссар уголовной полиции Флоримон Фару собственной персоной.

Я прохрипел:

– Хм... Что, дедушка, еще один труп?

Он усмехнулся:

– Не знаю. Надо бы посмотреть под кроватью... Можно присесть?

– Присядьте. Что вас привело? Ночной визитер? Кажется, я вам уже сообщил, что ни сном, ни духом о нем не ведаю.

Он сел:

– И я вам верю.

– Нет правила без исключений, – бросила Элен.

– Вы, – угрожающе помахав ей пальцем, сказал он, – можете пока бегать на свободе, чтобы я мог вас расцеловать на следующий Новый год.

– Она готова припустить со всех ног, только бы вы ее не целовали, – сказал я. – Ну ладно, хватит любезностей. Мне они действуют на нервы, тем более, что за ними явно что-то скрывается.

– Прекрасно...

Он взглядом обвел кабинет.

– ...Много работы сейчас?

– Не слишком.

– Прекрасно, – повторил он. – Как я сказал, я вам верю. И настолько, что беру на свои плечи ответственность, поручая вам небольшую доверительную работенку, которую предлагаю в качестве завтрака... Гм... Официальная полиция не всем может заниматься. Вы же знаете. Наши движения бывают скованны. Короче говоря, иной раз в полиции очень довольны, что рядом находится частник...

– ... Для деликатной работы?

– Совершенно верно.

– Ваш завтрак – это не рвотное, Флоримон? Да, и еще. Ведь и вы и ваши коллеги используете осведомителей. Почему бы тогда не использовать и частного сыщика, да? Это выглядит очень современно!

Разобиженный, он надулся.

– Вы неплохой парень, Флоримон Фару, но вы в полиции... Что это может мне принести?

– Быть в полиции?

– Нет, та работа.

– Не располагаю кредитами, но вы всегда что-нибудь да урвете. В этом отношении полагаюсь на вас... Но, Бурма, не испортьте мне все дело.

Он извлек из кармана своего затрепанного плаща два глянцевых снимка и сунул их мне под нос. Я сказал:

– Всегда думал, что вы кончите тем, что будете продавать слайды. Вы на верном пути... А это что за красотка?

– Как вы ее находите?

– Она пригодилась бы мне по воскресеньям.

– Господи, только по воскресеньям? Фотографии изображали очень элегантную молодую женщину в платье, декольтированном едва ли не до самых щиколоток. То, что можно было разглядеть, выглядело весьма недурно, а то, что угадывалось, было, пожалуй, еще лучше. Нежный овал лица, тонкий носик, чувственные губы и томные глаза под длинными ресницами. Ушко представляло собой обычную раковину, столь часто описанную создателями подобных портретов, что мне нет смысла на этом задерживаться, раковину с жемчужиной в мочке, но, прошу мне поверить, ничего общего с устрицей не имеющую. Не знаю, каким чудом, но гладко зачесанные назад волосы не делали ее похожей на мечтательную учительницу, а совсем напротив, лишь увеличивали привлекательность целого, при этом создавая впечатление трудно определимой сдержанности.

Я передал Элен эту фотографию, и, хотя женщина была не в ее вкусе, она тоже ею полюбовалась. Глядя на Фару, я спросил:

– У вас есть ее номер телефона?

– Номер телефона, номер комнаты, ее имя и все, что вам угодно, – весело произнес он.

– И что мне предстоит сделать?

– Переспать с ней! – ухмыльнулся он.

– Элен, – подмигнув ей, сказал я. – Наш магнитофон включен? Он записывает изречения нашего друга? Превосходно. Вот до чего в конце концов дошли фараоны. До сводничества! Не хотелось этому верить, но теперь у нас есть все доказательства.

– Хватит дурачиться, – оборвал Фару. – Переспите, если захотите... и если сможете. Это будет вашим жалованием... Вы знаете, кто эта куколка?

– Слушаю вас.

– Ее имя Женевьева Левассер. Друзьязовут ее Жани, или Женни, или как-то похоже, толком мне не удалось выяснить. Она манекенщица у Рольди с Вандомской площади, потому что в этой жизни нужно иметь какое-то занятие, и работает она вовсе не для того, чтоб пожрать. Сначала и прежде всего она была любовницей самого Рольди. Потом – одного ювелира с улицы Мира. А в определенный момент ее существование заполнил бывший председатель совета министров. Побаловалась она и в кино.

Выделяется из массы и имеет связи. Светская женщина или близка к этому. Но есть одна деталь, которую мы не можем до конца использовать как раз из-за ее положения в свете и связей, деталь, реально существующая. Она также была любовницей, и совсем недавно... Ларпана. Этьена Ларпана.

– Того, что этой ночью дозревал на Центральном рынке?

– Да.

– И, если не ошибаюсь, известный под совсем другим именем?

Флоримон Фару насупил свои густые брови:

– Откуда вы это знаете?

– Вы же сами споткнулись на его имени.

– Да, действительно. Этот Ларпан совсем не Ларпан. В архиве на него карточка. В 1925 и 1926 он осуждался за мошенничество. С тех пор о нем не было слышно, но это ничего не доказывает. В то время он жил под именем Мариюс Дома, но мы называли его блуждающим огоньком. Считали, что он в одном месте, а он находился в другом. А когда я говорю, что его фамилия Дома... Он жил под этой фамилией, но в северных департаментах она не встречается.

– Он был с севера?

– Из тех мест. Из дыры, которая особенно жестоко пострадала еще от первой мировой войны... Она была стерта с лица земли... архивы мэрии уничтожены.

– Очень удобно.

– Да.

– Ив своем качестве блуждающего огонька продолжал жить воровством? Радио утверждает, что именно он унес Рафаэля.

Фару сделал небрежный жест:

– Липа. Картина вовсе не Рафаэля.

– Ну и ну, для государственного служащего, я бы сказал, вы придерживаетесь странных взглядов на национальные музеи.

– Я говорю о картине, которую нашли при нем. Мы сразу же подумали, что это разыскиваемая картина, но эксперты нас разубедили. Копия, к тому же довольно топорная, вот что это было такое!

Я припомнил размеры украденного шедевра, которые приводились в печати на другой день после кражи. Пятьдесят на двадцать пять сантиметров. Сняв рамку, ее было нетрудно укрыть, и у меня перед глазами прошла сцена в подвале на улице Пьера Леско, увиденная вчерашней ночью...

– Он таскал ее прямо на теле, и ваши люди это обнаружили, расстегнув ему рубашку как раз в тот момент, когда мы вошли в подвал, правда? – спросил я.

– А вы глазасты, ничего не скажешь.

– Вы же хорошо это знаете. Я не чиновник, ежемесячно получающий жалование. Я частный детектив. Если не буду глазаст, то и жратвы не будет.

– Теперь у вас будет на чем потренировать глаз. Взяв снова одну из фотографий, он пальцем сомнительной чистоты поводил по лицу очаровательной Женевьевы.

– На ней?

– Да. Она не замешана. Спать с мошенником, который свыше двадцати пяти лет не привлекал к себе внимания, еще не преступление, даже если этого типа убили, когда он имел при себе копию украденной картины. И если лже-Ларпан...

– Еще одна подделка.

– ...продолжал заниматься предосудительной деятельностью, не похоже, чтобы Женевьева была в курсе. Ларпан, – сохраним ему это имя, – не жил в Париже. Время от времени он совершал сюда наезды. Как и все толстосумы. Восемь дней назад, приехав из Швейцарии, он остановился в гостинице "Трансосеан" по улице Кастильоне. Так утверждает гостиничная регистрационная карточка. Проверим. Я говорил, что Женевьева Левассер была его любовницей. Это и верно и неверно. Она спала с ним время от времени. В этом году и в прошлом, во время наездов Ларпана в столицу. Она не сопровождала его в поездках. Вот уже двадцать четыре месяца, как она практически не выезжает из гостиницы, где, как и он, проживает, но постоянно. Повторяю, нам не в чем ее упрекнуть, ни в том, что она сама ухлопала этого типа... (любовная драма всегда вероятна, однако ее алиби правдоподобно), ни в том, что пыталась скрыть свою связь с ним. Прошлой ночью, когда мы проводили проверку в отеле, она сама нам в этом призналась. Похоже, эта парочка с такой осторожностью вела свое суденышко, что сомневаюсь, заподозрили бы мы когда-нибудь сами что-то без этих признаний. Заметьте, что она вроде бы одумалась и пожалела о своей откровенности, узнав, что мы не слишком-то уважаем ее трагически погибшего любовника, но было уже поздно. Итак, мы не можем ни в чем ее упрекнуть, и она никак не замешана. Но в наших глазах, глазах полицейских, встречи с таким загадочным субъектом, как Ларпан, создают – как бы сказать? – неблагоприятное предубеждение. Вы понимаете? И я не могу установить за ней официальное наблюдение. Оно было бы слишком заметно. Ничто не оправдывает подобной меры, и она быстро бы ее обнаружила и заартачилась. А со связями, которые она поддерживает...

– Или поддерживают ее.

– ... хорошо бы мы выглядели. Нужна максимальная сдержанность. Она знакома чуть ли не со всем высшим светом. Например, она опознала тело, но ее имя не будет упомянуто. Будет сказано "лицо из его окружения", вот так. В этих кругах нашим полицейским сапожищам делать нечего. В то время...

– ...как элегантный джентльмен моего калибра...

– Совершенно верно. Вы точно себя описываете, Бурма.

– Ну ладно, ближе к делу. Допустим, я представителен. Об этом действительно многие говорят. И в любом случае, похож на кого угодно, только не на фараона. Да и тем лучше. Но я не джентльмен. Если бы был джентльменом, то отверг бы ваше предложение и выставил вас за дверь.

– А будь я фараоном, настоящим фараоном, тем, кого зовут истинным фараоном, я не потерпел бы ваших колкостей и пяти минут.

– Хорошо. Теперь, когда мы оба душу отвели, скажите, какие есть наводки?

– Женевьева Левассер, как вы уже знаете, проживает в отеле "Трансосеан". И это вы знаете. Апартаменты номер 512. Это на самом верху, но ничего похожего на мансарду.

– Постельки удобны?

– Я не направляю вас туда похрапеть.

– Кто говорит вам о храпе? Работает у Рольди, в высокой моде?

– Да, манекенщицей.

– Ясно. Что мне надлежит предпринять?

– Завоевать ее благосклонность.

– Под каким предлогом?

– Я думал, что Нестор Бурма достаточно находчив.

– Не всегда. Но попытаюсь что-нибудь придумать. Сколько ей лет?

– Тридцать, но выглядит на двадцать пять.

– Значит, тридцать пять.

– Нет, тридцать.

– Пусть будет тридцать. Даже если тридцать пять, я не откажусь. Хорошо. Постараюсь завоевать ее благосклонность, как вы выражаетесь.

– Это будет приятная работенка, вы не находите?

– Не то слово.

– В любом случае, держите глаза открытыми и если что заметите...

– Старик, если я что замечу и если в этот момент... Я взял один из снимков и постучал по нему пальцем.

– ...мне придется выбирать между парой ваших усов и этой парой грудей...

– Вы выберете вознаграждение, – оборвал он. Я поднял брови:

– Как говорится, шутки в сторону, не так ли? Каково же это вознаграждение?

– Три миллиона.

– От общества друзей шедевров живописи или чем-то в этом роде?

– Да.

– Прекрасно. Липовое общество и липовое вознаграждение, как и картина, найденная на Ларпане вместо бронежилета.

– Не совсем так.

– Да что там! Разве это не спектакль, который должен посеять сумятицу среди похитителей картины, и побудить одного из них выдать всю шайку? И тот, кто картину сдаст (если сдаст), попадет впросак и ему придется долго чесать у себя в затылке, чтобы получить хотя бы ломаный грош. Разве нет?

– Ну-ну, – произнес он неопределенно. – Я уже вас поправил. Я сказал: не совсем. В противном случае вознаграждение материализуется и попадет в карман честного человека, если именно честный человек сможет вернуть или добиться возвращения картины.

– Значит, у меня есть шансы? Он ухмыльнулся:

– Гм... Скажем, половина на половину.

– От трех миллионов даже пятьдесят процентов – это заманчиво.

– Сколько же, в этом случае, стоит сама картина? – спросила Элен.

– Много сотен.

– Черт возьми!

– Именно так!

– В любом случае, ее стоит поискать, – сказал я, – А Ларпан? Украл он или нет?

– Об этом мы ничего не знаем, – вздохнул комиссар. – Бредем на ощупь... Есть множество предположений... Во-первых...

Он поднял палец с пожелтевшим от табака ногтем:

– Украл он. При нем были подлинник картины и ее копия, и у него свистнули подлинник и деньги. В этом случае виновниками были бы его сообщники. К несчастью, на нынешнем этапе следствия мы не знаем, где искать этих сообщников...

– Если они и существуют, то давно смылись.

– Да. С другой стороны, после приезда в Париж он посещал очень немногих людей, и все они – с безупречной репутацией. Во-вторых...

Он нацелил два пальца на бычьи рога моей трубки, словно вызывая быка на бой:

– ... при нем была только копия, которую он заказал с какими-то нечистыми намерениями. Например, вернуть ее музею под видом подлинника. Похоже, он уже совершал подобные махинации с Джокондой в 1912 году. Или толкнуть ее какому-нибудь коллекционеру под видом подлинника. Короче говоря, владея копией, он стал жертвой вора, которому были нужны только его деньги. Откровенно говоря, мы не очень верим в это последнее предположение. Первое представляется нам предпочтительнее. Но у второго предположения есть вариант. Ларпан мог входить в банду, которая хотела извлечь выгоду из кражи Рафаэля, но по той или иной причине в подвале по улице Пьера Ласко произошла разборка...

– Но почему именно в этом подвале? – вмешалась Элен.

– Подземный Париж почти не меняется, – заметил Фару. – Особенно в окрестностях Центрального рынка. Я вам рассказывал, что Дома, он же Ларпан, некогда совершил мошенничество. Его жертвой был комиссионер этого рынка. Здесь он должен бы знать все ходы и выходы. А недавно он, должно быть, побывал в этих местах с разведкой и затем назначил там свидание своим сообщникам. Скорее всего, именно он хотел их – или его – разыграть, но ему это не сошло с рук.

– И убийцы удалились, бросив картину на теле Ларпана? – спросил я.

– Да, раз мы ее нашли.

– Почему же?

– Может быть, потому что сделка, которую они задумали с картиной, срывалась, или оказавшихся при Ларпане денег было достаточно, чтобы оправдать их расходы (Вроде бы он всегда носил с собой крупные суммы). А, может быть, по другим причинам.

– Потому что их спугнули? Или же было бы неосторожно задерживаться?

Фару покачал головой:

– Их не спугнули, и они могли бы оставаться там, сколько захотели. Они могли бы устроить там целое сражение... а вы знаете, как, бывает, затягиваются такие игры.

– В одну такую игру они и сыграли... Но в короткую. А помимо этого? Следы?

– Ничего. Пока мы плаваем. Но я пытаюсь как-то направлять это плавание. Мы натягиваем сеть вокруг двух художников с Монпарнаса, мастеров по столь же безупречным, как оригиналы, копиям, которых уже тревожили несколько лет назад по причине их виртуозного мастерства. Нам также известны двое или трое беззастенчивых собирателей. За ними установлено наблюдение. Мы незаметненько расследуем тех безупречных граждан, которых временами посещал Ларпан. Но я убежден, что это ничего не даст. В равной степени безупречна и Женевьева Левассер, но я принципиально считаю, что в этом преступном деянии слабое место – женщина. Если что-то и выплывет наружу, – но выплывет ли? – то с той стороны. К несчастью, мы не можем открыто ею заняться, я вам уже объяснил почему. И поэтому я поручаю ее вам...

– Она окажется в хороших руках, – заметила Элен.

– Я постараюсь, – сказал я.

– Надеюсь, – вздохнул Фару. – Эти снимки больше не нужны?

– Мне хватит подлинника.

Он сунул два экземпляра Левассер в грудной карман у сердца.

– ... Но никакого прорыва я вам не обещаю, – добавил я.

– Если он что и прорвет, то только лифчик девицы, – резюмировала Элен.

Глава пятая

Горечи сладкой жизни

Несомненно, украшения в стиле рококо отеля "Трансосеан" устарели. Они никак не вписывались в наше время, но наше время мирилось с ними, как и богатые постояльцы этой гостиницы.

В мягких креслах ее холла находились трое. Видно было, что главная их задача на данный момент – убить время. Один любовался своими башмаками, второй лениво искал в газете интересующую его статью, а третий рассматривал потолочную лепнину в стиле рококо.

За стойкой восседал преисполненный сознания собственной важности, вылощенный и блиставший, как полученная на чай новая монета, бритый, ледяной, надутый консьерж отеля. Когда с одной стороны расположена самая тоскливая, но и одна из самых славных, площадь Парижа, та, на которой возносится Вандомская колонна, а с другой – сад Тюильри, столь уютный, тихий и мирный... если не бушует ветер революции, то настроение человека ясно. Разве что в своем качестве высокооплачиваемого служащего, но все-таки только служащего, он тем не менее задумывался о секции Пик, членом которой, среди других великих предков, был и маркиз де Сад. С этими внушительными на вид и непроницаемыми лакеями никогда ничего неизвестно.

Измерив меня взглядом, он кажется не нашел, в чем упрекнуть мой шелковый шейный платок, молчаливо одобрил мой пестротканый костюм (от классного портного, носимый с легкой небрежностью, чтобы не выглядеть принарядившимся), а также мое твидовое пальто и надменно выглядевшую шляпу "борсалино". Чтобы не бросать вызова чьим-либо убеждениям, я припрятал свою трубку. Я был свежевыбрит, и без торопливых порезов. Экипировавшись таким образом, я выглядел либо процветающим кинодеятелем, либо лицом одной из свободных профессий, но уж никак не детективом, даже частным. Иначе говоря, я внушал доверие.

После посещения Флоримона Фару я разыскал в дальнем уголке моих мозгов предлог для установления контакта с Женевьевой Левассер. И намеревался его испытать. Сообща, консьерж "Трансосеана" и Женевьева избавили меня от этого.

Барышни Левассер нет у себя. Консьерж в синей рясе не может мне сказать, когда она вернется. Но я могу, если пожелаю, оставить записку. Я не оставил записки, а сказал, что зайду снова, и ушел.

Приближалось время, когда г-жа Лере должна была бы откликнуться на мой призыв позвонить. Думаю, она это сделает, не опаздывая. Я повернул к своей конторе. На углу улицы Мира и улицы Даниэль Казанова мне почудилось, что за мной что-то тащится. Я незаметно оглянулся и увидел среди прохожих державшегося слишком независимо, чтобы как раз не быть таковым, человека. Руки в карманах хорошо скроенного плаща, строгая шляпа хорошего тона, изысканно тонкая сигарета в губах. Тонкие усики и бледное лицо. С разделявшего нас расстояния больше я ничего не разглядел.

Авеню Оперы мы перешли по одной и той же дорожке и почти рядом. Теперь я смог налюбоваться им вволю. Я не ошибся относительно усиков и бледности. Кроме того, у него было удлиненное лицо с тяжеловатым подбородком и пара серых глаз, которые вроде бы совершенно не смотрели в мою сторону. Перейдя улицу, он замедлил шаг, но не изменил направления. Наверное, мне следовало бы нанять его в качестве проводника. Мои маршруты, кажется, нравились иностранцам. Когда я приблизился к пассажу Шуазель, он стоял на углу улицы Вантадур. Я углубился в коридор здания, где находятся помещения агентства Фиат Люкс, стремглав пронесся два этажа и, ворвавшись в свой кабинет, распахнул окно, чтобы осмотреть улицу. Никого. Обычные прохожие. Моего малого не было.

– Что происходит? – спросила Элен. – Вино ударило в голову?

– Мной увлекся юный пешеход, – сказал я. – Это все наш район. Парень принял меня за одну из парижских девиц на побегушках с вздернутым носиком и игривым видом, за этакую парижскую штучку... Он проследил за мной до дома, и я бы не удивился, если бы он и по лестнице вслед за мной поднялся. Может быть, он еще объявится...

Но он не объявился. Выглянув в последний раз из окна, я увидел его переходящим улицу и застывшим с задумчивым видом на углу улицы св. Анны. Я захлопнул окно.

– Теперь моя очередь понаблюдать за ним.

В этот момент зазвонил телефон. Элен сняла трубку.

– Лимож, – сказала она. Я взял трубку:

– Алло, Лимож? Говорит Нестор Бурма.

– Добрый день, сударь, – произнесла какая-то особа с характерным выговором погонщицы коров.

– Здравствуйте, госпожа Лере.

– Ох, нет, сударь, я не госпожа Лере. Я Мариетта, горничная. Госпожа Лере не может подойти. Госпожа Лере не встает просто так. Госпожа Лере почти беспомощна.

– Очень хорошо, очень хорошо, – сказал я.

– Какое бессердечие! – произнесла Элен, слушавшая по другому аппарату.

– Гм... – поправился я. – Я хотел сказать... Извините... Ну, я не знал...

– Здесь все об этом знают, сударь.

– Конечно, конечно. Так вот, послушайте, Мариетта, с господином Лере произошел несчастный случай...

Мне пришлось заставить ее разучить почти что наизусть то, что ей следовало передать г-же Лере для того, чтобы та не волновалась. Я высказал требуемые обычаем наилучшие пожелания и повесил трубку. Снова подошел к окну. Моего преследователя больше не было видно.

– Пусть это нам не портит аппетит, – сказал я Элен. – Вы не хотите пойти пообедать? Уже давно пора, а я, кажется, знаю, где найти моего молодца. Если не ошибаюсь, я видел его важно утонувшим в клубном кресле холла "Трансосеана".

За обедом мы ознакомились с первыми выпусками вечерних газет: убийство Ларпана и находка украденной в Лувре работы Рафаэля на его трупе привлекли особое внимание. Статью иллюстрировала репродукция (подлинника или копии) холста. Никакого портрета умершего. Надо признаться, что было бы трудно воспроизвести черты человека, каким я увидел его в подвале. Ничего художественного в нем не было. А среди его вещей, по всей видимости, не нашлось снимка, который был бы воспроизводим. Да и чем могла быть полезной публикация такой фотографии? Несмотря на размеры газетных шапок, заголовков и длину статей, следствием проявлялась сугубая сдержанность. Никаких намеков на прошлое Ларпана. Сообщалось только, что он прибыл из Швейцарии и проведенные в столице несколько дней жил в отеле. Название гостиницы не упоминалось. Тоже и о мадемуазель Левассер. Личность убитого, как и предрекал Фару, была установлена "рядом особ из окружения покойного".

Вернувшись из ресторана, я позвонил в гостиницу, столь враждебно относящуюся к рекламе дурного тона. И напрасно. Женевьева Левассер еще не вернулась.

Чуть позже зазвонил телефон. На конце провода был пресноводный матрос Роже Заваттер:

– Привет, хозяин. Вот мы и у причала.

– Откуда вы звоните?

– Из бистро на набережной.

– Я считал, что вам платят за то, что вы ни на шаг не отходите от Корбиньи.

– Он псих, этот Корбиньи! – взорвался Роже. – Стоит мне подумать, что именно такие всегда лопаются от денег! А, несчастье! Послушать его, так чуть ли не все стараются наступить ему на пальцы. Он дошел до ручки. Нервы! У меня впечатление, что он намерен отказаться от наших услуг. Не слишком долго продолжалась сладкая жизнь. Вам бы надо прийти и напугать его, придумать какие-нибудь опасности, ну, не знаю, что-нибудь этакое...

– Вам хотелось бы подольше побыть у него телохранителем, не так ли?

– Ну что ж, – ухмыльнулся он. – Жратва добрая и никаких опасностей... Не жизнь, а конфетка... Хорошо бы продлить удовольствие.

– Корбиньи – наш клиент. Надо, чтобы я хотя бы раз с ним встретился. Я приду. Где вы находитесь?

– В порту у Лувра.

– На "Красном цветке Таити"?

– Упомянутый цветок завял. Авария двигателя. Но этот Корбиньи купается в золоте. У него есть еще одна яхта. «Подсолнечник». Мы сейчас находимся на ее борту.

– «Красный цветок»... «Подсолнечник»... Наверное, они усыпаны цветами, да?

– Во всяком случае, он – не цветок, – подвел черту Заваттер. – И потерять его было бы жалко.

Изящная прогулочная яхта тихо покачивалась на желтоватой воде Сены, между мостом Карузель и мостками Искусств. С убранными парусами и опущенной мачтой она походила на большой баркас чуть почище других. На палубе стоял матрос из экипажа, выглядевший морским волком с почтовой открытки в штанах из плотной холстины, в грубошерстном свитере и нантской фуражке. Он смотрел, как по фарватеру реки скользит целый караван шаланд. Услышав шум моих шагов по качающемуся трапу, перекинутому с "Подсолнечника" на набережную, он обернулся и направился мне навстречу. В лучших традициях его шапчонка была украшена красным якорем. Не хватало лишь тумана, чтобы картина приобрела целиком законченный вид. Но полуденное солнце рассеяло легкую дымку, нависавшую над Парижем ранним утром, и вроде бы безвозвратно, во всяком случае сегодня.

– Привет, адмирал, – сказал я. – Мое имя – Нестор Бурма. Ваш хозяин обо мне слышал. Или его надо звать капитаном?

– Сойдет и хозяин, – возразил штурман круизов по большому каналу в Со. (Он выглядел скорее как ловец трески на отмелях Севастопольского бульвара, чем Ньюфаундленда.) Он не капитан, и я не адмирал.

– Не злитесь. Я просто пошутил.

– Ладно, – сказал он. – Что вам...

Из кабины возник Роже Заваттер и его прервал:

– Эй, Гюс! Дай ему пройти. Он мой шеф.

Я примкнул к своему подручному и вслед за ним проник в роскошную кабину, обставленную удобно и с изысканным вкусом. В кресле чистенький седовласый старичок с чуть шафрановой кожей, остроносый и столь же острозубый, мрачно курил сигару.

– Господин Корбиньи, представляю вам господина Нестора Бурма, – произнес телохранитель.

Старый чудак легко вскочил, изобразил приветливую улыбку и пожал мне руку. Его рука была нервной, с пергаментной кожей.

– Как вы поживаете, господин Корбиньи? – обратился я к нему, сделав знак Заваттеру, чтобы он поднялся на палубу и проверил, все ли шаланды проплыли мимо.

– ... Вы являетесь клиентом агентства Фиат Люкс, – продолжал я. – До сих пор мы вели наши дела по переписке, но представился случай мне лично познакомиться с вами, и я не колебался. Мне важно знать моих клиентов не только по бумагам. Надеюсь, я вам не помешал?

– Ничто не может мне помешать! – пробормотал он... – О, простите, я немного взволнован.

– Все мы более или менее в таком состоянии, – поддакнул я. – Современная жизнь... Но на воде должно бы быть поспокойнее.

– И на воде то же самое. Сейчас у всех лодок есть моторы...

Казалось, он сожалеет о героических временах парусного судоходства.

– Гм... Не хотите ли чего-нибудь выпить, сударь? Сам я выдерживаю сухой режим, но... садитесь же, прошу вас.

Под моими ногами пол ходил ходуном. Натощак я не слишком люблю алкоголь. В одно и то же время слышался плеск воды о борт яхты и каменную набережную, городской шум, гудки автомобилей.

Если учесть то, как я устал прошлой ночью, то понятно, почему я двигался как в странном полусне.

Но Пьер Корбиньи не утратил чувства реальности. Во всяком случае, в данный момент. Он привел в движение раздвижную панель перегородки, открыв под заваленной книгами полкой все, что нужно самому требовательному выпивохе. Из богатого набора он выбрал коньячок многолетней выдержки и сам налил мне в рюмку.

– Превосходно, – продегустировав, заметил я. – А как мой агент, не хуже?

Мой хозяин скосил глаза поверх очков с золотыми браншами:

– Нравится ли он мне?

– Да, да. Полностью ли вы им удовлетворены?

– Он веселый малый...

– И в случае необходимости поведет себя мужественно, поверьте мне. У вас еще не было случая его испытать, не так ли?

– Пока что нет.

– Не знаю... гм... стоит ли этого желать... Зонд ничего не вытащил.

– Да и я не знаю. Еще коньяка?

– Охотно.

Он налил мне. Посмотрев затем на бутылку, которую держал в руке, отправился за рюмкой для своего личного пользования.

– В вашу честь, – сказал он, – нарушу свой режим. Капля этого дегтя не должна бы быть опасна. Если я все же погибну, по этикетке вы узнаете имя убийцы.

Проглотив глоток, он закашлялся. Вторая рюмка пошла уже легче.

– Исчерпана ли его миссия?

– Вы говорите о Заваттере?

– Отнюдь нет. Я дорожу его услугами. Что-то заставило вас подумать иначе, господин Бурма?

– Ничего подобного. Просто, мне хотелось узнать, устраивает ли он вас и должны ли мы и впредь заниматься вами.

– Ну, конечно.

– И прекрасно.

В этот момент в кабине возник парень в нантской фуражке с красным якорем, прибывший неизвестно за какими приказаниями.

Когда он, играя плечами, вышел, Корбиньи пожал плечами и позволил себе дружески усмехнуться:

– Господин Бурма, вы никогда не задавались вопросом об искусственности некоторых существований?

Не дожидаясь (к счастью) ответа, он продолжал:

– Вы видели?

– Что именно?

Его глаза потемнели:

– Этого недоумка, мнящего себя первым после Бога! Шут гороховый! Мне, право, не до смеха, но временами трудно удержаться. Не знаю, что со мной происходит сегодня, но я вижу явственнее, чем обычно, смешную сторону поведения некоторых людей. Этот бедный Густав мнит себя капитаном дальнего плавания. На самом деле ему достаточно увидеть ампулу с физиологическим раствором, чтобы испытать приступ морской болезни...

Я улыбнулся.

– Мне уже приходили в голову на его счет сходные мысли, – сказал я.

– Вот видите!.. Правда, не мне насмехаться над... Кто я сам-то?

Он оживился:

– ... старый пустомеля, видящий сны наяву... Я мечтал бы быть пиратом в Карибском море или обогнуть мыс Горн... Слишком поздно появился я на свет... Как и старик Круль из «Песни экипажа»... Припоминаете?

– Расплывчато.

– Какой вздор! – буквально выплюнул он. – Я довольствуюсь тем, что огибаю мыс ресторана «Повеса», а что касается флибустьерства, обманываю казну в меру, допускаемую основывающимся на порядочности воспитанием. Уверяю вас, все лживо. Царство халтуры и эрзаца. Послушайте, вроде бы даже там...

Он показал своим выступающим подбородком на иллюминатор. По другую сторону его толстого стекла возвышался Лувр.

– В этом музее, если верить газетам... Номер "Сумерек" валялся на столе.

– ... восторженным толпам глупцов показывают подделки. Вам это не кажется комичным?

– Нет, – со смехом ответил я. – Потому что ваша история о подделке сама лжива, если вам ясно, что я хочу сказать. Газеты пишут о копии Рафаэля... Ведь вы на это намекаете, не так ли?

– Да.

– Но они не утверждают, что эта копия входила в состав собрания музея, замещая подлинник.

– Почти что. Я знаю, что говорю. У меня есть на этот счет свое мнение...

Я навострил уши, но, услышав продолжение, успокоился.

– И оно сложилось у меня не вчера, а еще в 1912 году...

Пахнуло нафталином.

– Да, сударь. После похищения Джоконды и ее возвращения на прежнее место нет уверенности, что это не подделка. Конечно, теперь это история. Кража Джоконды и та Джоконда, которую Марсель Дюшан при зарождении Движения дада[2] непочтительно наградил усами, – вы были еще слишком молоды, когда все это происходило, но, вы, конечно, об этом слышали...

– Как и все.

– Великий поэт, поэт-предвестник, был в то время потревожен по этому поводу. Такова участь поэтов. Или они тревожат, или их тревожат. Тревога не отстает от них. Он звался Гийом, или Вильгельм, Аполлинер[3]. Читали?

– Я слушаю радио.

– Гм...

Он даже не пытался скрыть своего презрения и попробовал меня образовать:

– ... Странный человек, этот поэт. Раненный на войне, он скончался 11 ноября 1918 года, когда под его окнами толпы ревели "Смерть Вильгельму! Смерть Вильгельму!" на мелодию "Карманьолы"... Очевидно, эти вопли адресовались императору Вильгельму Гогенцоллерну, и все же...

– Это был, пожалуй, кладбищенский юмор, – согласился я.

– Но он мог и понравиться поэту...

Покидая чуть позже г-на Корбиньи, я думал, что если он частенько позволял себе такие речи, не было ничего удивительного в том, что Заваттер счел его психом.

С поэтами Заваттер не общался.

Однажды, когда при нем было произнесено имя Стефана Малларме[4], а в этой фамилии слышится такой смысл – плохо вооруженный, он вообразил, что речь идет о кличке налетчика, прозванного так из-за того, что ему никак не удавалось подобрать себе безупречно отлаженный ствол.

По возвращении на твердую землю я завернул в бистро и позвонил в больницу, чтобы узнать новости о Луи Лере. Они были удовлетворительными, и я направился к себе в контору.

По пути я сделал крюк, чтобы заскочить в гостиницу на улице Валуа. Паренек по имени Альбер, – не помню, упоминал ли я уже его имя, – только что заступил на работу. У него был свежий цвет лица, как у человека, проведшего весь день на воздухе. На его маленьком столике две газеты, посвященные вопросам улучшения лошадиной породы, и карандаш ждали лишь сигнала, чтобы взять старт.

Малый не выглядел осчастливленным моим появлением. Как и многие другие, он, должно быть, думал, что мое присутствие предвещает хлопоты... и связывал его с Лере, которого сбила машина прямо перед заведением, едва не разнеся витрину. Но, неблагодарный, он все-таки не должен бы забывать о том, что я накануне сунул ему пятьсот франков.

– Здравствуйте, сударь, – все же произнес он скорее по привычке, чем из симпатии.

– Проходил мимо, – сказал я. – Хочу сообщить вам новости о вашем постояльце.

– Ах, да, о господине Лере?

– Да.

– И что?

Он не пытался скрыть, что ему в высшей степени наплевать на Лере, на состояние его здоровья и на все остальное.

– Он не умрет.

– Тем лучше, – произнес он, как и прежде с лишь напускным интересом.

Он подобрал свои листки для лошадников. Я кивнул на них:

– Грунт хорош сегодня?

– Лучше, чем ставки! – пробормотал он.

– Да! Скажите-ка! – произнес я, словно только что припомнил: – А что с его вещами?

– Чьими? Лере?

– Да.

– С его багажом? Вы хотите сказать, с его чемоданом? У него был с собой только маленький чемоданчик.

– Что с ним стало?

– Разве он не у него?

– Непохоже.

Малый бросил на меня косой взгляд и после короткого размышления над тем, как лучше поступить, пожал плечами:

– Ну, за этим надо обращаться к мусорам. Они все подобрали, и раненого и вещи... От удара все рассыпалось... понимаете, сударь, чемодан раскрылся. Он не был дорогим, надежным... Халтура.

– Сплошхалтура! Он нахмурился:

– Как вы сказали?

– Так могла бы называться кобылка, но это другое. Сплошхалтура. Царство эрзаца, если угодно.

– Да.

Он снова пожал плечами:

– ... Короче, я весь хлам уложил, слишком торопливо, признаюсь, и фараоны все забрали... Наверное, держат чемодан в участке или на складе, не знаю.

– Да, конечно. Ладно. Спасибо и большей удачи завтра.

Он не ответил.

Выходя, я заметил его отражение в зеркале.

Провожая меня настороженным взглядом, он почесывал себе подбородок. Наверное, несколько часов сна ему бы не повредили, а щетина, обветренная свежим воздухом ипподромов, похоже, крайне ему досаждала.

Глава шестая

Заговаривание зубов по-гречески

В кабинете меня ожидал славный сюрприз. Кого же я вижу усевшимся в кресло для клиентов, кто, бросив в шляпу пару перчаток из пекари и положив шляпу себе на колени, уставился серыми глазами на столь приятный для созерцания профиль Элен Шатлен, упоенно печатавшей на машинке?

Мой утренний преследователь.

При моем появлении он встал и церемонно поклонился.

– Здравствуйте, господин Нестор Бурма, – сказал он. Его голос не был неприятен. Даже, я бы сказал, чуточку певуч, и неуловимый акцент временами едва заметно, как след бабочки, ощущался в некоторых словах.

Я ответил на его приветствие и сразу же перешел в наступление:

– Думаю, мы уже виделись, сударь... э-э... ваше имя, сударь?

Элен прекратила терзать машинку и, бросив взгляд на лежавший перед ней листок бумаги, сказала прежде, чем посетитель успел открыть рот:

– Кирикос.

– Би, барышня, – поправил тот, вежливо улыбаясь. – Бирикос. Никола Бирикос.

– Какая разница! – воскликнула Элен. Очевидно, моей секретарше не пришелся по душе курча-воволосый, с тяжелым подбородком и тонкими усиками над узкими губами г-н Бибикокорикос.

– Если вам угодно, – смирился грек.

Ему, наверное, разъяснили, что спорить с молоденькими парижанками не галантно.

– Итак, господин Бирикос, как я говорил, мы уже с вами встречались.

– Очень возможно.

– Сегодня утром вы считали мух в холле гостиницы "Трансосеан".

– Действительно, я остановился в этой гостинице. Но в это время года в Париже нет мух.

– Это всего лишь образное выражение.

– Так вот оно что! – воскликнула Элен, сообразив, что мы имеем дело с моим преследователем.

Она этого не высказала, но взгляд ее говорил достаточно ясно: "А он тертый калач, этот браток!", явно забыв, что греки предпочитают лепешки.

– ... И насмотревшись мух, – добавил я, – вы стали таким же назойливым, как и они.

Он улыбнулся. Чистый мед. И поклонился. Похоже, у него гибкая поясница.

– Второй ваш образ мне понятен. Иными словами, вы утверждаете, что я следил за вами.

– Совершенно верно.

– Не скажу, что пришел специально затем, чтобы извиниться, сударь, но почти что...

– К делу, – сказал я. – Что вам от меня нужно?

Он заколебался, потом произнес:

– Ничего. Я просто зашел извиниться за свое неприличное поведение этим утром. Да, в конце концов, ничто вас не обязывает удовлетворять мое глупое любопытство. Мне лучше извиниться и уйти. И так с моей стороны крайне невежливо досаждать вам таким образом.

Я задержал его.

– Останьтесь, – сказал я. – Помимо всех других соображений мне бы очень хотелось узнать, почему вы за мной наблюдали.

Он огляделся:

– В ногах правды нет. Не могли бы мы где-нибудь присесть, чтобы поговорить спокойно?

– Пойдемте, – сказал я.

Я провел его в свой личный кабинет и указал на стул.

Он уселся, спросил разрешения угостить меня турецкой сигаретой, даровал одну себе и предложил прикурить от зажигалки, как мне показалось, из литого золота.

Когда со всеми этими светскими штучками было покончено, он заявил:

– Сударь, Париж – удивительный город...

Это звучало, как речь, адресованная председателю муниципального совета. Я не был председателем муниципального совета, но поддакнул. Это никого не компрометировало, включая сам Париж.

– ...В нем происходят события...

Он подыскивал слово.

– ...удивительные, – подсказал я.

– Именно. Мне не хотелось бы повторяться. Сегодня утром, как почти все эти дни, я скучал в холле гостиницы "Трансосеан". Однако накануне мы развлекались и, казалось бы, что-то должно было остаться в настроении...

Правда, развлечение могло быть не по вкусу дирекции отеля, но мне-то какое дело?.. Короче говоря, мы узнали, что один из постояльцев гостиницы... человек, с которым я, кстати сказать, был слегка знаком, ибо мы здоровались при случайных встречах в коридоре или лифте... господин Этьен Ларпан...

– ...был убит?

– Да. Уже само по себе довольно необычайное происшествие, не так ли?

Я сделал гримасу:

– Знаете ли... Мне оно кажется весьма заурядным.

– Вам – может быть. Вы детектив. Не я... Потом мы узнаём, что этот господин Ларпан был... как вам это сказать?

– В сложных отношениях с законом?

– Да. Все это страшно увлекательно.

– И что дальше?

– Гм...

Он выглядел растерявшимся:

– Я вам докучаю, сударь?

– Совсем нет, продолжайте.

Он пробежался пальцами по полям своей шляпы. Его пальцы были полноваты, что не вязалось с его худощавым лицом.

– Да, да, – произнес он. – Я чувствую, что вам докучаю. Ну... буду покороче...

И он закатил целую речь:

– Я почувствовал интерес к господину Ларпану. Вы ведь можете понять, что мне было скучно? Очень скучно. И я докучал другим. Но... буду короче. Я был в холле, когда услышал, – о, совершенно невольно! – как вы спрашивали, у себя ли Женевьева Левассер. А я знаю, что Левассер...

Он ухмыльнулся. Ухмылкой сплетника. И продолжил:

– ... была любовницей Ларпана. И я сказал себе: смотри в оба: этот человек имеет касательство к Ларпану. Я имею в виду ваше посещение. Что и говорить, меня это заинтриговало и я принялся за вами следить, господин Бурма, Сам не знаю, зачем. Наверно, ради игры. Когда же я убедился, что вы частный сыщик, я чуть не запрыгал от радости. Это превзошло все мои ожидания. Мне не могла не нравиться эта таинственная атмосфера, если вы представляете, что я хочу сказать. Но позже я призадумался и понял, что мое поведение было неправильным, нетактичным в конце концов, и моим долгом, как светского человека, было извиниться перед вами. Я чувствовал, что вы заметили мои уловки и наверняка подумали обо мне Бог весть что. При вашей профессии это естественно... Извольте же, очень вас прошу, господин Нестор Бурма, принять мои глубочайшие извинения.

Он сделал вид, что встает.

– Минуточку, – произнес я.

– Да?

– Вы говорили о глупом любопытстве, которое я мог бы успокоить.

– Мне бы не хотелось злоупотреблять...

– Не стесняйтесь.

– Ну так вот. Глупость – подходящее слово. Я глупо счел, что вы, зная господина Ларпана...

– Я не знал господина Ларпана, – сказал я.

– Вы меня удивляете.

– И тем не менее это так. Он покачал головой:

– Не верю. Ничего не могу утверждать твердо, но мне кажется, что однажды Ларпан...

– Однажды?

– ...назвал ваше имя. Оно довольно характерно, необычно... Конечно, я не могу утверждать твердо... Тем более, что вы утверждаете прямо противоположное...

Я промолчал. Он продолжал:

– ...Итак, я говорил, что глупо подумал: раз вы знакомы с господином Ларпаном... Но если вы его не знали, это совершенно меняет дело.

– Действуйте, как если бы я его знал.

– Ну...

Его глаза загорелись:

– Я подумал, что вы сможете предоставить мне об этом любопытном субъекте подробности, сведения, которые было бы напрасно искать в газетах.

– И с какой целью вы собираете эти сведения?

– Только ради развлечения. О, я понимаю. Сознаю свою глупость...

– Я не в состоянии предоставить вам эти сведения.

– Сознаю свою глупость, – повторил он. – Я слишком порывист, идиотски порывист. Сначала я слежу за вами. Затем обращаюсь к вам с просьбой выдать профессиональную тайну...

– Речь не идет о профессиональной тайне. Я не могу предоставить вам сведений о Ларпане потому, что ими не обладаю. И ими не обладаю потому, что не был с ним знаком... И предполагаю, если из нас двоих кто-то и знал его, так это вы.

Он заколебался. Затем сказал:

– Хорошо... Я был с ним знаком... мало. Признаюсь.

– Вы сообщили об этом в полицию?

– Нет. Вряд ли это помогло бы их следствию, а я не стремлюсь...

Он подчёркивал каждое слово:

– ... к тому, чтобы стало известно, что я мог посещать даже случайно, из соображений добрососедства, человека, которого есть все основания отнести к разряду гангстеров... Я добропорядочен, сударь. Глупо романтичен, но добропорядочен. Меня зовут...

– Кокорикос.

– Бирикос. Никола Бирикос. Вот моя карточка. Может, у нас еще будет случай встретиться.

Несколько возбужденный, он порылся в бумажнике и извлек оттуда картон, который протянул мне. Сложив бумажник, неожиданно заметил:

– ...В Афинах у меня процветающее дело. Почти все время я провожу во Франции, но в Афинах у меня бизнес. Успех в делах может пострадать от скандала, даже если тот разразится за сотни километров от Афин. Я не сообщил полиции, что немного знаком с Ларпаном, и не скажу ей этого. Если вы сочтете своим долгом донести на меня, я все буду отрицать. И вы ничего не докажете. Но, надеюсь, не донесете.

– Я ничего ей не сообщу, – сказал я, – Не вижу к тому причин. Однако, раз уж вы ищете развлечений...

– Есть развлечения и развлечения.

Я вертел между пальцев его визитную карточку:

– Вы любите романтику и вы сейчас ее получите, – сказал я.

Он с интересом наблюдал за моими движениями. Я снял трубку и набрал номер отеля "Траксосеан":

– Алло, господина Никола Бирикоса, пожалуйста.

– Сударь, его у себя нет.

Я задал два-три ловких вопроса, чтобы удостовериться, является ли Бирикос из гостиницы "Трансосеан" тем же, что находится передо мной.

– Извините за эту проверку, – сказал я, опуская трубку.

– Не стоит об этом говорить, – ответил грек.

– В любом случае, вы не прячетесь, – заметил я.

Он поднял брови:

– Почему бы я стал прятаться?

– Не знаю.

Он принял выражение непонятного человека:

– Я увлекаюсь романтикой. Глупый и безобидный поклонник романтичного. По отношению к вам я допустил неловкость. И снова прошу прощения, но...

Он встал:

– Вы знаете мое имя и мой адрес. Если вдруг...

– Не слишком на это рассчитывайте, – сказал я. И поднялся в свою очередь: – Кстати, вы случайно не коллекционер?

– Коллекционер? Нет. Вам знакомы коллекционеры? Разве я похож на коллекционера?

– Не знаю. Может быть, еще встретимся, господин Бирикос.

– Очень хотел бы – сказал он.

Я проводил его до двери кабинета, а Элен, приняв его из моих рук, выпроводила на лестничную площадку. Я вернулся в кабинет. Под креслом лежал, видимо, выпавший из бумажника странного иностранца клочок бумаги. Я его подобрал. В этот момент забренчал дверной колокольчик. Я быстро сунул бумажку в карман и обернулся, чуть не налетев на г-на Бирикоса, который неожиданно вернулся:

– Извините меня, – произнес он. – Я не забыл у вас перчатки?

Он обвел комнату взглядом, острым взглядом. Я также. Перчаток видно не было. Он воскликнул:

– О, наверное, причиной моей рассеянности – моя неудача у вас! Я же... я их сунул в карман!

Помахав перчатками, он натянул их на руки. Так он их больше не потеряет. С обычной церемонностью он попрощался с нами. И на этот раз исчез окончательно.

Я подошел к окну, распахнул и выглянул наружу.

Г-н Никола Бирикос замер на тротуаре и, не обращая внимания на толкавших его торопыг-прохожих, сняв перчатки (снова) с озабоченным, весьма озабоченным видом обшаривал себя. Из недр плаща извлек бумажник, внимательно изучил его содержание, уложил на место и снова обшарил себя. Но наконец, недовольный и мрачный, прекратил поиски.

– Что с ним? – спросила Элен. – Опять потерял перчатки?

– Нет, скорее, этот клочок.

Я вынул из кармана найденную под креслом, где сидел грек, бумажку. Ничего особенного, качество самое заурядное. Разорванная бумажка. На ней набросано слово: «Межисри».

– Что это такое? – спросила Элен.

– Обрывок адреса. Несомненно, набережная Межисри. Как ни хорошо знают Париж эти иностранцы, им все равно иной раз требуются такие узелки на память. Похоже, он дорожил им, правда?

– Пожалуй...

Элен скорчила рожицу:

– Он не похож на завсегдатая литературного салона госпожи Софи Стамба.

Ныне покойная, г-жа Софи Стамба была хозяйкой одного из последних парижских литературных салонов в своей квартире по набережной Межисри. В течение многих лет именно у нее происходило присуждение Народнической премии.

Моей секретарше хорошо знаком светский Париж.

– Кто знает? Разве я выгляжу вором?

– То есть...

– Да. Одолжи мне тысчонку, и я готов на нее поспорить: этот Бикини-роз принимает меня за сообщника Ларпана...

– В вашей репутации только этого не хватало.

– Теперь хватает... Говоря о пари, есть азартный посетитель бегов, за которым следует проследить... Вы этим займетесь. Он служащий в «Провинциальном отеле» по улице Валуа. Его зовут Альбер. Он там живет, кормится, обстирывается. И никуда не выходит, за исключением ипподрома. Нарядитесь недотрогой, обоснуйтесь там и не отставайте ни на шаг от этой ипподромной клячи. Что-то в его поведении нечисто. Попытайтесь разведать, чем он дышит.

– Улица Валуа? Не там ли останавливался Луи Лере при ежегодных наездах в Париж?

– Именно там.

Элен ничего не сказала. Раскрыв шкаф, она извлекла оттуда чемодан самого расхожего вида, достойного спутника в поездках добропорядочной девушки.

– А еще говорили, что это был спокойный клиент, – понимающе заметила она.

– Спокойный! – словно эхо, хмыкнул я, уставившись в потолок.

Наступила ночь, а вместе с ней – холод. Погода по сезону. Ничего не скажешь. На улице Пти-Шан было тихо, как на кладбище.

– Спокойный! – в полный голос повторил я в тиши моего кабинета.

Я остался один в комнате, и неожиданно она показалась мне огромной. Включенный электрический обогреватель обдавал мои ноги теплом. Модель была старой. Его покрасневшие проволочки в этом мраке словно насторожились. На камине часы меланхолично обрубали время. Из-под большого абажура лампа отбрасывала круг света на непорочно чистый бювар, на котором мои руки играли с визитной карточкой и клочком разорванной бумажки. С трубкой в зубах я размышлял. Двумя этажами ниже прошел разносчик газет, криками стараясь привлечь внимание к своему товару: "Сумерки", последнее... Вечерний выпуск "Сумерек"! Он или прошел дальше, или заскочил подкрепиться в бар на углу. И снова тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да бульканьем моей трубки. Надо бы ее прочистить. Внезапно у перекрестка едва не сцепились две машины. Визг тормозов ударил по нервам страшнее зубной боли. Через закрытые ставни окна до меня донеслись взрывы раздраженной перебранки.

И снова на улице Пти-Шан установилась тишь, как на кладбище.

Зазвонил телефон.

Я снял трубку:

– Да?

– Это Элен.

– Все нормально?

– Да.

Я положил трубку... Повезло, что у них, на улице Валуа, оказалась свободная комната. Вспомнил об Альбере. Забавный малый... Прерывая мои размышления, снова зазвонил телефон.

– Алло!

– Говорит Ребуль.

– Бурма у телефона. Что нового?

– Ничего. Никаких посещений. Состояние удовлетворительное. Через несколько дней, наверное, сможет выписаться.

– Значит, ничего серьезного?

– Больше испуга, чем царапин.

– Тем лучше.

– Отправил письмо жене, чтобы ее успокоить.

– Он всегда был хорошим мужем.

– Но писал не сам, а попросил соседа по палате написать за него.

– Болит рука?

– Да.

– Очень хорошо.

– Нужно мне здесь проводить ночь? Или нет? У меня теперь есть в больнице свои входы и выходы, я устроил.

– Это еще может нам пригодиться, когда подцепим пулю.

– Точно. Об этом я не подумал. Хорошо. Так что мне делать?

– Как обычно, старайся.

Я положил трубку. Но через несколько секунд снова поднял ее и набрал номер.

– Гостиница "Трансосеан", – произнес надтреснутый голос человека в накрахмаленном воротничке или же прокрахмаленный голос типа в мятом воротничке (разницы не было).

– Мадемуазель Левассер, будьте добры.

– Сударь, она не у себя. Вы хотите что-либо ей передать?

– Нет. А господин Бирикос? Господин Никола Бирикос? Нет, я не буду с ним говорить. Мне надо только узнать, на месте ли он.

– Нет, сударь. Господин Бирикос отсутствует.

Я положил трубку. Подсунув визитку и бумажный обрывок под кожаный угол бювара, я поднялся. Набив прочищенную трубку, накинул на плечи свой плащ и вышел осмотреться в холодную и темную ночь, нет ли там чего для Нестора.

Нашлось.

Удар резиновой палкой.

Глава седьмая

Парижская жизнь

Неровный булыжник врезался мне в тело.

Мои израненные пальцы ощупывали камни, непонятно, с какой целью, пытаясь за них ухватиться. Для чего мне были нужны эти булыжники? Я не собирался выстроить баррикаду. Баррикады сооружают летом. Приходите посмотреть, как умирают за двадцать пять франков в день. За какую сумму умру я? Три миллиона – заманчивая сумма... если я ее положу в карман. Но если и положу, деньги уйдут на лечение. Булыжники были липки от сырости, и я скользил на них. Много бы я отдал, только не три миллиона, чтобы подняться. Ничего!

Я полз.

Меня здорово стукнули по башке. Пожалуй, дважды. А может, и трижды. Столько же, сколько миллионов. Первый...

Я полз.

Камни были острыми, мокрыми и холодными. Неподалеку текла вода. Тихо. Коварно. Вокруг все было погружено во мрак. Там, у черта на рогах, венчая темную, более темную, чем ночь, массу, которая мне показалась мостом, мигали огоньки, но вокруг меня царила абсолютная чернота.

Я полз.

Вода текла быстрее и ближе, или же слух начал подводить меня. Что-то гнусное, мерзко пахнущее, какой-то отвратительный комок находился почти у самой моей щеки.

– Дальше не надо, приятель, – прокартавил испитой голос.

Мои окоченевшие пальцы сжались вокруг комка. Это была ступня. Выше – нога, еще выше – туловище, а надо всем этим – голос.

– Ты хочешь нырнуть в Сену, малыш?

– Не знаю, – с трудом выговорил я.

– Сердечные страдания?

– Не знаю.

– Пойду отнесу тебя, где укрыться. Я тебе спас жизнь, разве нет? Ты не забудешь меня? Без меня ты бы нырнул в это болото. Это говорю тебе я, Бебер.

– Бебер? Игрок?..

– Давние дела... Скачки для меня за красным светом. Только не говори об этом с Дюсешь.

Он наклонился надо мной, обдав столь густым перегаром, что мне едва не вывернуло желудок. Подхватив подмышки, он затащил меня под мост.

– К тебе посетитель, Дюсешь. Светский человек. Тип из высшего общества. Выпал из тачки или выброшен на ходу...

– Ударили дубинкой, – с трудом выговорил я.

– Может быть, и то и другое, – произнес босяк. – Возможно, ты и схлопотал удар дубинкой, но я своими глазами видел тачку и видел, как тебя оттуда вышвыривали.

– Ночное нападение, – произнес хриплый, надломленный в тысяче мест голос, лишившийся возраста и почти лишенный пола. – Из-за него у нас будет куча неприятностей.

– Нет, нет, – взмолился я. – Со мной не будет хлопот. Не будет неприятностей.

Неприятности были исключительным призванием Нестора Бурма. Я ревниво их оберегал. И не собирался ни с кем ими делиться.

– Он мой кореш, – произнес босяк. – Я ему спас жизнь. Он этого не забудет. Даст мне вознаграждение.

Я почувствовал, как он принялся меня обшаривать. Пускай. Сегодня ночью он не будет первым. Пожалуй, третьим, если в моем разбитом котелке еще осталось место для воспоминаний.

Началось у торговца птицами. В тот момент я, впрочем, не знал, что дело происходило у торговца птицами. Богатая мысль меня осенила пойти проветриться на набережную Межисри. Там я схлопотал первый удар дубинкой. Я бы лучше сделал, если в зашел в кафе. Прохожие на набережных были редки и все-таки на одного их оказалось слишком много: на того, кто меня оглушил у улицы Бертена Пуаре (я припоминал место; хоть что-то!). Когда чуть (или много) позднее я пришел в себя, то еще недоумевал, как же влип в подобную историю... Конечно, других забот у меня тогда не было... Тем временем, несмотря на мое полуобморочное состояние, мне показалось, что кто-то обшаривает мои карманы...

– Что ты там вытворяешь? – спросила босячка.

– Может, у него есть адрес, кого предупредить при несчастном случае? – ответил мужской голос.

– Не дури, Бебер. Ты же не умеешь читать. Смотри, ничего не свистни у парня...

Я потянулся. Как приятно было вытянуться. Даже если и побаливало местами и не слишком гостеприимным было место под мостом, который защищал от дождя, но не от сквозняков. Придя в себя первый раз, я обнаружил, что у меня связаны руки и ноги, а избавиться от веревок было бы столь же трудно, как получить отсрочку у моего сборщика налогов. Да я и не пытался (со сборщиком налогов я пробовал). Находился я в странном месте. Темном, живущем непонятной жизнью, полном странных движений. Там было не жарко и приятно пахло отрубями, кукурузой и тому подобными злаками. Не знаю, почему, мне захотелось свистнуть, и тогда я обнаружил, что и рот мне заткнули. И, похоже, глаза мои тоже были завязаны. Я повернулся на другой бок, что-то толкнув и вызвав оглушительное (или показавшееся мне оглушительным) хлопанье крыльев. Затем тишину нарушила своей сердитой руладой канарейка, проворковал вяхирь. Я был у торговца птицами и сам стал птичкой, глупым пижоном, заключенным, как и все здесь, в клетку.

– Дай ему красненького и отправь, – посоветовала босячка.

– Он мой кореш, – возразил бродяга. Он чиркнул спичкой.

Никто не явился на шум, вызванный потревоженными во сне птицами. Лишь много позднее возник тип, которого из-за повязки на глазах я не видел, но почувствовал – тип нервный, взвинченный. И он запустил руки в мои карманы, поднял меня и... А затем, больше ничего... Это был второй удар дубинкой за вечер. Выброшенный, по словам босяка, из машины, я оказался на берегу, развязанный, и полз к реке с риском в нее нырнуть. Словно мне все приснилось. Это ни с чем не вязалось. На меня напали, ударили дубинкой, связали, оставили одного среди птиц, потом снова выпустили. Меня не допрашивали, нет. Должно быть, все-таки, приснилось. И, наверное, сон еще продолжался. Это ни с чем не вязалось. Разве что у меня свистнули бумажник. Но, Боже мой, столько хлопот из-за бумажника! И мой бумажник...

Пронизывающий ветер загасил первую спичку. Чиркнули второй. Желтый язычок огонька не гас. Наверное, зажгли свечу. Сквозь туман я увидел, что босяк размахивает моим бумажником, протягивая его своей приятельнице, такой же оборванной, как и он:

– Держи, Дюсешь, раз уж ты умеешь читать...

– Он сыщик, – сказала бродяжка после короткого молчания. – Говорила я тебе, что будут у нас неприятности...

– Сыщик или нет, он мой кореш. Я его спас. Он этого не забудет. А если и сыщик? Он нам поможет...

– Это не настоящий сыщик. Это частный детектив. Ты знаешь, Бебер, что это такое?

– Нет. Он сыщик или не сыщик?

– Он сыщик, но не сыщик.

– О, дерьмо! Верни-ка мне его кошелек. Положу в его карман.

– Я знаю этого парня, – сказала Дюсешь изменившимся голосом. – И его и его подружку...

Босяк возвышался надо мной. Он нагнулся с бумажником в руке:

– Мы ничего не забрали, приятель. Мы не воры. Но ты не забудешь об услуге, да?

Он засунул бумажник мне в карман. Свет погас. Я услышал позвякивание бутылок, затем бульканье и выразительное прищелкивание языком.

– Эй, Дюсешь, – запротестовал бродяга. – Такой поздний час, а ты как в бочку вливаешь!

Она выругалась:

– Согревает.

– Я хочу дать ему глотнуть.

– Ему я сама дам, – пробормотала женщина. Я почувствовал ее приближение: – Посвети мне, Альбер. Хочу увидеть физию нашего гостя.

Он чиркнул спичкой.

– Отхлебните, – сказала она. – Дерьмо, но на другое нет денег. Когда-то у меня были полные погреба...

Я слабо оттолкнул бутылку. Я отнюдь не брезгую красным вином, но сейчас, право, не чувствовал себя в состоянии его перенести.

Словно угадав мои мысли, она сказала:

– Это не бормотуха.

– Не бормотуха? – икнул босяк. От удивления он уронил спичку. – А что же это такое?

– Ром.

– Ах! У сударыни есть скромные запасы?

– Да, сударь.

– Дай взглянуть на этикетку.

– Этикетки нет и не балуйся со свечой. Нас еще заметят... Выпей, любовь моя – добавила она.

Последнее предложение адресовалось мне. Я сделал глоток рома. Мне полегчало.

– Лучше стало?

– Да.

– Сто монет.

– Хорошо.

– Ты заплатишь, когда выкрутишься.

– Хорошо. Босяк пробурчал:

– И с меня сто монет?

– Держи бутылку, – сказала старуха.

– Хорош ром! – кашлянув, произнес он.

– Дрянь, – произнес второй голос.

Какая-то тряпка была наброшена мне на ноги. Я по-прежнему лежал вытянувшись. Или под этим мостом было не так холодно, как мне показалось вначале, или ром начинал действовать. Постепенно ко мне возвращались силы. Как только почувствую себя лучше, рвану в агентство, вытяну ноги на чистой постели и поухаживаю за своей физиономией. Двое босяков, прижавшиеся друг к другу рядом со мной, тихо переговаривались, время от времени прикладываясь к бутылке.

– Я знаю этого мужика, – шептала бродяжка. – Или он очень на того смахивает. На того, кого знала, еще будучи богатой...

– Когда ты была Дюсешь, – проскрипел ее спутник.

– Когда была Орельенной д'Арнеталь...

– Ты нам лапшу не вешай. Какая ты д'Арнеталь, ты из Трущобвиля.

– Остолоп. Эмильена тогда царила в Алансоне. До меня. Я воцарилась только в 1925...

– Воцарилась!

– Да, господин огрызок! Именно так и говорят. И я никак не могла быть уроженкой Трущобвиля...

– Там были бы недовольны.

– Я звалась д'Арнеталь... Их было двое, и они хотели переспать со мной. Вдвоем, ну, почти... С ума можно было сойти...

– Всего двое? Я считал, что ты покоряла их всех, этих толстосумов.

– Остолоп, – повторила она. – Тебе не понять. Никогда не слышал об Орельенне д'Арнеталь?

– Бог ты мой, конечно, слышал. С тех пор, как я тебя знаю, Дюсешь, ты мне все уши прожужжала этой историей.

– А раньше?

– Ох! Слышал и раньше. Была такая кокотка. Царица Парижа.

– Да, мой дурачок. У меня были авто, лакеи, особняк на авеню Булонского леса и загородный дом... И не так уж давно, в 1925 году!

Он хмыкнул:

– Загородный дом...

– Почему бы нет? Передай бутылку.

– Она пустая.

– Грязная свинья.

Они начали было переругиваться, но потом затихли. Моя голова болела меньше. Головокружение ослабло. Теперь, когда мне стало легче, ждать здесь воспаления легких было бессмысленно. Я поднялся на ноги. Да, терпеть можно.

– Куда ты, дружок? – спросил босяк.

– Смываюсь, – сказал я. – Где-то у меня есть постель.

– Тебе повезло, – заметила женщина.

– Поверх головы, – сказал я.

– И у меня была кровать, с периной!

– И кучей мужиков, – произнес босяк. Она только усмехнулась.

Я вынул бумажник и испытал еще один сюрприз. Моих деньжат не тронули. Я на ощупь чувствовал особую казначейскую бумагу. Решительно, чем больше я думал об этом налете, тем более бессмысленным он мне представлялся. Я отобрал несколько бумажек и сунул в первую подвернувшуюся мне руку.

А затем, ковыляя, ушел.

Доковылял я до улицы Пти-Шан, и длинным показалось мне это расстояние. Встретилось несколько полуночников, но ни одного полицейского. Может, к лучшему. Я утратил всякое представление о времени. Мои часы остановились, была ночь, и это все, что я знал, да большего и не хотел знать.

Мне потребовалось добрые четверть часа, чтобы преодолеть два этажа. На каждой новой ступеньке перед моими закрытыми от усталости глазами вспыхивало белое: свежее постельное белье, ряды чистеньких подушек, матрасы, мягкая, нежная, теплая великолепная постель – все прыгало у меня перед глазами. Постель... За этой дверью с табличкой, на которой можно было прочесть Агентство Фиат Люкс. Г-н Нестор Бурма, директор, меня ожидала одна такая. Эта дверь образовывала последнее препятствие, но препятствие самое тяжелое. Нужно ведь еще найти ключи. Наконец я их ухватил. Они были не в том кармане, куда обычно я их кладу.

Открыл. Вошел в приемную. Затем в комнату Элен...

Никогда не стройте планов. Из соседней комнаты диван простирал ко мне свои объятия, но что-то мне подсказывало, что я не сразу смогу им воспользоваться... В кабинете Элен царил страшный бардак. В плохо задвинутых ящиках виднелись следы обыска. Снятые с полок папки не были возвращены на место. И потихоньку, как детектив среднего уровня, я начал понимать причины нападения на меня. Я направился к собственному кабинету. Открыв дверь, зажег свет, и люстра всеми своими лампочками осветила комнату. Я оставался на пороге, чтобы полюбоваться зрелищем, если таковое было мне уготовлено. И получил свое. Тот же беспорядок, те же перевернутые вещи, те же следы посещения взломщиков. Пока мне было трудно сказать, унесли ли они что-нибудь. Но бросалось в глаза то, что они оставили.

Башмак из великолепной желтой кожи выглядел не так, как полагается нормальному башмаку, если он пуст. Но он не был пуст. В нем помещалась ступня. Начало, если идти снизу, нормально сложенного человеческого тела, в довольно хорошей сохранности. Человек лежал вытянувшись, с лицом в складках сбившегося ковра. Осторожно и преодолевая собственную слабость, я приподнял за волосы его голову. Чуть больше или чуть меньше сорока. Старше он теперь уже не станет. Серые глаза, тонкие усики, узкие губы, тяжелый подбородок, курчавые волосы. Г-н Бирикос. Ник Бирикос. Грек. Царство тебе небесное!

Я перешел в другую комнату, ту, что с диваном, но не обращал внимания на его соблазны. Проглотив укрепляющее с добавкой аспирина, прислонился к стене и попытался прийти в себя. Почувствовав, что силы возвращаются, вернулся к трупу.

Я его обыскал. Той ночью много обыскивали. Кроме тошноты, это ничего мне не принесло. Паспорта не было. Различные документы и среди них – водительское удостоверение, все на имя Никола Бирикоса, афинца, которому здорово досталось. Деньги. Самая малость. Немного. Достаточно, впрочем, чтобы оплатить чистку ковра и даже его замену на новый. Деньги я забрал. И больше ничего для Нестора. Ничего, что давало бы след. Ничего, что позволяло бы понять, кто же обшаривал мою контору. И нашел там смерть, которой, конечно же, не ожидал.

Его сразила пуля, попавшая прямо в сердце. И состояние помещения, и некоторые другие признаки, которые я кое-где обнаружил, в частности следы на запястьях, подтверждали, что не обошлось без борьбы.

Как ни мучительно болела моя черепушка, она начинала снова работать.

Их было по-меньшей мере двое – господин Бирикос и господин Икс. Они что-то искали в моих папках. Это понятно. Но что? Им повезло, что они это знали, я же... Чтобы от меня отделаться, устроили ловушку (признаюсь, я попался, словно новичок). Забрали мои ключи и приняли меры, чтобы я не нарушил ход операции.

Во время домашнего визита искомый предмет (какой?) был обнаружен (но что это было, Боже мой?) и вспыхнула ссора – потому, что оба сотоварища в тот момент предпочли бы действовать в одиночку. Выхвативший ствол самонадеянный Ник Бирикос пал жертвой нарушения закона, запрещавшего ношение оружия.

Икс, нервный и взвинченный (убийство человека, должно быть, не входило в программу), скрылся. Он поторопился вернуть мне связку ключей, но для того, чтобы я не пришел в себя у торговца птицами (было желательно, чтобы я точно не знал, куда меня поместили), вышвырнул меня на набережной, словно сверток грязного белья, в надежде, что холод завершит так успешно начатое дело, которое, однако, он не хотел заканчивать лично. Похоже, что Икс не был убийцей; иначе со мной давно бы разделались. А Бирикос погиб случайно.

Я прошел в комнату проглотить что-нибудь укрепляющее и снова вернулся в кабинет. Мертвый не исчезал, и я не знал, как от него отделаться. Лучше всего оставить на месте проветриваться, а самому устроиться так, чтобы поменьше было хлопот. Я рылся там и здесь, пытаясь понять, что же могло потребовать взлом помещения, вызвать ссору и трагическую схватку. Ничего.

Очевидно, предмета (если таковой существовал) больше здесь не было, и напрасно я осматривался, напрасно пытался вспомнить, вроде бы ничто не исчезло. Ничего, за исключением потерянного Бирикосом клочка бумаги и его же визитной карточки, которых больше не было под кожаным углом бювара, куда я их засунул несколько часов назад. Но ведь не из-за этого же подвергли такому разгрому мою контору? И уже собирался бросить, как заметил в отвороте брюк покойного застрявшее там желтое перо канарейки. Я завладел этим перышком, считая ненужным оставлять слишком много улик для полиции, которая скоро вторгнется в мое помещение. Торговцем птицами займусь сам. Затем я порылся в глубине шкафа и нашел то, что искал. Отмычку, забытую однажды слесарем, сопровождавшим судебного исполнителя и комиссара полиции, которую я сохранил в качестве трофея. С отмычкой в руке я вышел на лестничную площадку. В доме все спали. Спокойный дом в спокойном районе, заселенный спокойными гражданами. И чуть глуховатыми. Я привел отмычку в действие и взломал свою дверь, чтобы это было списано на счет моих посетителей. Вытерев инструмент, я бросил его в угол, И драпанул.

Чуть позже, на площади Мадлен, я поймал ночное такси. Вскоре тачка высадила меня недалеко от моего дома.

Оказывается, и там тоже побывали, но трупа за собой не оставили.

Наведя относительный порядок, я вызвал врача из числа своих друзей, жившего на другом конце улицы. Он поворчал, но пришел. Я попросил его дать мне сильнодействующее лекарство, чтобы после нескольких часов отдыха не слишком страдать от последствий бурно проведенной ночи. Не задавая вопросов, он выполнил мою просьбу и отбыл продолжить свой сон.

В свою очередь заснул и я, и, как ни странно, без помощи колыбельной.

Глава восьмая

Клиентка к Нестору

Меня разбудил перезвон.

Я спустился с кровати и поднялся. Голова больше не кружилась. Я даже чувствовал себя в приличной форме.

Конечно, где-то в районе затылка у меня имелась пара шишек, но волосы их прикрывали. Натянув халат, я посмотрел на будильник. Он показывал десять часов. Звонил не он. Это не был и телефон. Звонили с лестничной площадки. Наверное, кто-то заклинил кнопку звонка своим пальцем или гвоздем, вырванным из собственного грубого башмака. Чтобы выдержать приличия, я сначала поставил свою носогрейку на стойку для трубок, раздвинул занавески, чтобы дневной свет проник в комнату, и только тогда пошел открыть дверь. Не потрудившись вытереть подошвы о дверной коврик, вошел выглядевший усталым Флоримон Фару.

– Мне поручено вести следствие, – произнес он без малейшего вступления.

– За это вам платят. Какое следствие?

– Обратите внимание, что я пришел к вам один. Не хочу действовать с вами исподтишка.

– И это вы называете действовать не исподтишка? Врываетесь, когда мне снится Мартина Кароль!

– Оставьте Мартину Кароль в покое.

– Придется. Проходите сюда, – вздохнул я.

– Ну и вонища! – воскликнул он.

– Лекарство. Мне было довольно скверно. Вот почему я еще был в постели. Начало простуды.

– Да... Скажите-ка, а ваше агентство тоже больно?

– А в чем дело?

– Ваши служащие не приходят утром на работу.

– У них есть дела в других местах.

– Ах-ах! Наверное, они отправились подальше в поисках трупов, столь необходимых для нормального функционирования агентства Фиат Люкс. Какой нюх! Ну ладно. Все это только для того, чтобы сказать вам: соседи обратили внимание.

– На что?

Его сигарета погасла. Он снова ее прикурил.

– К вам вломились.

– Вломи?.. Не смешите!

– Одевайтесь. Поболтаем... Разговор может затянуться, поэтому я пока присяду... (как он говорил, так и сделал...) Затем вы поедете со мной. Надо составить протокол.

– Что, это так серьезно?

– Серьезнее, чем вы думаете. Гм... Фамилия Бирикос вам знакома?

– Фамилия Ларпан вам знакома? Бирикос вам знакома? Мне кажется, ваши вопросы, словно отмычки на все случаи жизни.

– Не валяйте дурака, а отвечайте.

– Да, это имя мне знакомо. Бирикос – это грек, который вчера заходил ко мне.

– Куда?

– В агентство.

– В котором часу?

– После обеда.

– Должно быть, ему у вас понравилось. Ночью он вернулся и у вас обосновался...

Постепенно он выложил мне все, проиллюстрировав рассказ фотографиями, сделанными на месте экспертами из службы установления личности. Он говорил лениво, монотонным голосом, а я в нужных местах расставлял знаки препинания своими ахами и охами.

Он не сообщил мне, разумеется, ничего такого, чего бы я уже не знал. За одним исключением, его выводы и выводы судебного врача полностью совпадали с моими в том, что касалось жестокого конца Бирикоса.

Грек был убит из собственной пушки – почти что сам себя застрелил – во время схватки. Соседи ничего не слыхали, стены моей конторы звуков не пропускают.

– Что все это значит? – спросил, заканчивая, Фару.

Я с сомнением пожал плечами.

– А теперь, Бурма, переход подачи.

– Что я могу вам рассказать?

– Все, что вы знаете об этом Бирикосе.

– Немного. Он слонялся по холлу в "Трансосеане", когда я пошел туда, чтобы заняться Женевьевой Левассер...

– Минуточку! Вы с ней установили контакт?

– Я сделал все, что мог, чтобы с ней связаться, но ее весь день не было. Может, сегодня мне повезет больше... если вы меня оставите в покое. Надеюсь также, что она не явилась сама с повинной?

– Не злитесь. Она находится под наблюдением, очень осторожным. Пока я не могу серьезно ей заняться. Если бы и начал, то не смог бы довести следствие до конца. И испортил бы все дело, особенно, если ее совесть не чиста. Вот почему я предпочитаю, чтобы вы вели лодку. Вы смените инспекторов, которые находятся там. И вы продвинетесь дальше, чем они. И хотелось бы, чтобы дело шло побыстрее и закончилось до того, как она спохватится. Я считал, что вы меня поняли.

– Я прекрасно вас понял.

– Ну хорошо. А Бирикос?

– Ник Бирикос следил за мной до моей конторы. Это происходило еще утром. Я его заметил и хотел понаблюдать за ним в свою очередь, но не получилось. Беды, впрочем, никакой, потому что он по собственной охоте пришел повидать меня после обеда.

– Зачем?

– Он просто заговаривал мне зубы... И я рассказал, как было дело.

– Потом он ушел. И больше я его не видел.

– Скоро вы его повидаете.

– Он все еще у меня?

– Сейчас он должен быть в морге. Вы составили себе о нем представление?

– Совершенно нелепое... если он не сообщник Ларпана. Он знал Ларпана, пожалуй, лучше, чем утверждал. Да и жил в том же отеле.

– По нашим данным, у Бирикоса нет уголовного прошлого. Но это ничего не значит. В этом заключалось ваше представление?

– Нет.

– Ну, говорите.

– На мой взгляд, он был одним из тех бессовестных коллекционеров, которых не так мало, как думают. Он принял меня за сообщника Ларпана.

– Поясните.

– Допустим, что он выжидает в "Трансосеане", где остановился... Давно он там?

– Пару недель.

– Ладно. Допустим, он выжидает, что ему передадут украденную картину. Он не знает ни вора, ни особу, которой поручены переговоры. А если и знает Ларпана, то едва-едва, как человека, столующегося там же, где и он. Но его обязанности, если можно так выразиться, ему неизвестны. Узнав о смерти Ларпана и о том, что тот имел какое-то отношение к желанному шедевру, поскольку таскал при себе его копию, он все свое внимание сосредоточивает на покойном. Нося траур. Не но покойному, а по картине. Ему известно, что Левассер была любовницей Ларпана. Он слышит, как я о ней спрашиваю. Он сразу же понимает, что я не полицейский. И следит за мной, подчиняясь голосу инстинкта. Обнаружив мою профессию...

– Он сказал себе, – ухмыляясь, завершил Фару, – что частный сыщик может быть только сообщником вора картины...

– Да, что-то в этом роде. Частные сыщики запускают руку в разные дела. Знаю одного, испорченность которого дошла до такой степени, что он выполняет за полицию ее грязные операции.

– Хорошо, хорошо. Лучше поговорим о Бирикосе.

– К нему возвращается надежда. Он приходит ко мне в расчете выудить у меня нужные ему сведения. Я не оправдываю его ожиданий. Но он все равно убежден, что картина у меня. Раз я не захотел понять его намеков, он прибегнет к крутым мерам. И ночью возвращается, чтобы обшарить мои помещения...

– Согласен, – говорит Фару. – И находит картину. Бурма, дело приобретает для вас скверный оборот.

– Черта лысого он находит! Если бы картина находилась у меня – интересно, каким это чудом? – я бы еще вчера ее вам передал, чтобы получить трехмиллионное вознаграждение.

– Чушь. Картина стоит сотни миллионов. Можно найти сдуревшего собирателя, который купит ее... за полцены. Половина от многих миллионов составит все равно... много миллионов.

– Повторяю, ни черта он не нашел.

– Хорошо, он ничего не находит, – усмехнулся Флоримон Фару. И продолжал с тяжеловесной иронией: – И тогда от ярости, гнева или отчаяния он кончает с собой. Или, точнее, пытается. Сопровождавшая его особа хочет ему помешать. Не будем забывать о схватке. В ходе этой драки Бирикосу все-таки удается осуществить свои саморазрушительные замыслы. Он пускает себе пулю в лоб.

– Не сходите с ума. Он строго нахмурился.

– Если они не обнаружили картины, то из-за чего драка с таким трагическим завершением?

– У меня нет объяснений, как не было и картины... Разве что...

– Да?

– Черт возьми! Этот Бирикос совсем не походил на бандита.

– Смахивал на антильца, как многие греки, но не более того. Во всяком случае, повторяю вам, никакого уголовного прошлого. По крайней мере у нас. Через несколько дней получим сведения из Афин.

– Он бы не сумел сам взломать дверь. Ему пришлось обратиться к услугам бандита. Настоящего. И этот бандит... Ох, дальше ехать некуда! У меня в доме все переворачивают вверх дном, в залог мне оставляют труп, полицейские меня допрашивают и, к тому же, меня накрывают на пятьдесят кусков.

– Пятьдесят кусков?

– Вы ведь тоже обыскивали?

– Да.

– Вы знаете комнату Элен, да? Лежали в верхнем ящике деньги?

– Как обычно, ни гроша.

– Не зная, помолчите. А у Бирикоса?

– Тоже ни гроша.

– Вот причина ссоры. Бирикос искал картину, а его случайный сообщник хотел свистнуть мои денежки. По своему Бирикос был честен. Он хотел, чтобы тот ничего не трогал, и стал угрожать ему револьвером, который из предосторожности захватил с собой, учитывая социальный характер подручного. Драка и – смерть Бирикоса. Бандит забирает мои деньги, деньги Бирикоса и прихватывает ствол.

Фару помолчал, затем произнес:

– В конце концов, очень вероятно. Гм... Вы сказали, пятьдесят кусков?

– Да.

– У агентства Фиат Люкс никогда не было таких денег. Это стало бы известным.

– Ладно. Скажем, тридцать... Хотел смошенничать. Ведь страховку быстро не получишь...

– Хитрый Нестор хотел воспользоваться случаем, чтобы нагреть страховую компанию на двадцать кусков, да?

Я принял виноватый и раскаивающийся вид.

В любом случае, если мне вручат тридцать кусков, это будет на много больше того, что когда бы то ни было лежало в том ящике, который надувался от гордости так, что с трудом скользил по пазам, стоило туда положить хотя бы триста пятьдесят франков.

Я вернулся к теме и сказал:

– Таково единственное возможное объяснение. Помимо связанного с картиной... Я вас сразу же предупреждаю, Фару. Если вы продолжаете считать, что я запутан в эту историю с картиной, то как вы ни пыжьтесь, я не стану ради вас шпионить за красоткой Женевьевой Левассер.

– Ну, хорошо, – произнес он. – Не думаю, что картина была у вас. Что до Левассер, то вот что я подумал. После того, что вы мне только что сообщили... Мне кажется, она слишком замешана в этом деле, чтобы я продолжал с ней церемониться. Тем хуже. Поступайте, как должно, и пусть случится то, что неминуемо. Вы же убеждены, что Бирикос последовал за вами только потому, что услышал, как вы о ней справляетесь? Значит, в его глазах мадемуазель Левассер и Ларпан были единым целым.

– Необязательно, но пусть, как вам будет угодно...

Я проводил Фару до агентства, где силы закона оставили на страже полицейского в форме. Видно было, что тот с трудом сдерживается от смеха. Причиной такого веселья было то, что обворовали частного детектива. Я констатировал причиненный ущерб, настоял на внесении в протокол не существовавших тридцати тысяч и пустился в путь к моргу. Флоримон по-прежнему сопровождал меня. Я сразу признал Никола Бирикоса, как если бы он был моим ребенком, и освободился. К двум часам я вернулся в контору. Обеденный перерыв кончился. Я позвал соседнего слесаря, чтобы он починил замок, и в ожидании принялся разыскивать то, что, за исключением картины, которой, как я хорошо знал, никогда не было в моем владении, могло привлечь взломщиков. Неоспоримо, что-то они все-таки обнаружили. И нечто важное. Но то, что обнаружили они, не обнаружил я. Тогда я бросил бесплодные поиски, оставил и контору и слесаря заботам привратницы и отправился порыться в пыльных собраниях Национальной библиотеки. Еще вчера я замыслил нанести визит в это почтенное учреждение. Но вчера времени не хватило. Сегодня у меня оно было. И я потерял его. Без толку перелистал я кучу газет 1925 года в поисках отголосков мошенничества, совершенного в ту эпоху Ларпаном-Дома. У Фару я не уточнил даты, искал на авось и ничего не нашел. Бросив пустое занятие, я вернулся к своему рабочему столу. Телефон поприветствовал меня своим веселым перезвоном, едва я открыл дверь. В темноте я снял трубку:

– Алло!

– Пожалуйста, господина Нестора Бурма. Женский голос. Драгоценный голос. Если ваше щебетанье...

– Сударыня, Нестор Бурма у телефона.

– Барышня, – поправила она, – Мадемуазель Женевьева Левассер.

Мои пальцы плотно сжали трубку, и у меня перехватило дыхание.

– Алло! Алло! – нетерпеливо повторяла моя прекрасная собеседница.

– Да, я слушаю, – произнес я.

– Вы слышали мое имя, господин Бурма?

Вам знакомо имя Ларпана? А имя Бирикос вам известно? Имя Женевьевы Левассер вы слышали? В конце концов я что-нибудь брякну. Фразу, которая войдет в историю.

– Э-э-э... то есть...

– Это вполне возможно. Мое имя часто упоминают в прессе. Я работаю манекенщицей у Рольди...

– Да, мадемуазель.

– Говорю об этом, чтобы вы знали.

– Да, барышня. И чем я могу быть вам полезен?

– Я впервые обращаюсь к частному сыщику. Если вы и не видели мое имя в газетах, то ваше я видела. И часто. Мне хотелось вас спросить... Предположим, кому-то досаждают неприятные особы. Сумеете ли вы его от них избавить? Незаметно и решительно?

Я рассмеялся:

– Боже мой, барышня. Надеюсь, вы не хотите сказать, что их следует разогнать револьверными выстрелами?

Она в свою очередь рассмеялась. Ее смех был чист, свеж, очень приятен для слуха:

– Нет, нет. Я не имела в виду столь решительных средств.

– Вы меня успокаиваете.

– Вы могли бы взяться за такую работу?

– Несомненно.

– Вы не согласились бы ко мне заехать? Я живу в гостинице "Трансосеан", на улице Кастильоне. Вы не могли бы приехать прямо сейчас?

– Еду.

– До скорой встречи, сударь, – повторила она.

Я положил трубку, включил свет, снова снял трубку, набрал номер префектуры полиции в Островерхой башне и спросил Флоримона Фару.

– Что случилось? – спросил он.

– Мною сделан большой шаг в сторону постели малышки Женевьевы, – сказал я.

– Оставьте это дело, говорю я вам. Мы берем его в свои руки.

– Невозможно, она моя клиентка. Она заметила установленную за ней слежку. Она хочет, чтобы я избавил ее от назойливых особ. Речь может идти только о ваших людях... Забавно, не правда ли?

Я пересказал ему свой сиюминутный разговор с манекенщицей.

– Гм... – прохрипел Фару. – С какой-то стороны нас это устраивает. – После короткой паузы я услышал. – Хорошо... Ладно, Бурма, я вам развязываю руки.

Глава девятая

Курочка и лисы

В жизни она была даже лучше, чем на фотографиях. (Чаще бывает наоборот.) Декольте ее вечернего платья было менее глубоко, чем я надеялся. С острым вырезом, слегка задрапированное на плечах, оно тем не менее оставляло некоторую надежду взгляду порядочного человека. Особенно, думаю, если бы она нагнулась. Но не мог же я разбрасывать монетки по ковру и заставлять ее их подбирать. Ее руки были обнажены, и это были очень красивые руки. Да и ноги оказались недурны. И еще масса вещей, волнующее движение которых было приятно наблюдать. Ее светлые волосы были зачесаны назад, как на показанной Фару фотографии. Искусно удлиненные макияжем к вискам глаза были почти зелеными. За исключением указательного на правой руке ее тонкие пальцы заканчивались огромными, покрытыми лаком ногтями. Тот тоже был наманикюрен, но обрезан коротко. Наверное, недавно сломался, может быть, во время занятий царапанием. Эта девушка, должно быть, умела царапаться. Как, должно быть, умела и ласкать.

Она приняла меня в небольшой уютной гостиной, рядом со спальней, освещенной с тонким искусством, призванным выявить достоинства и окружения и окружаемого. Подвергнув меня быстрому осмотру, она заметила своим мелодичным голосом:

– Вы не похожи на полицейского, господин Нестор Бурма.

– Я частный детектив, мадемуазель.

– Конечно. Не хотите ли присесть?

Она устроилась на кушетке. Я положил шляпу и сел.

– Сигарету? – спросила она.

Она протянула мне плоский портсигар, из которого только что извлекла русскую или псевдорусскую папиросу, кажущуюся бесконечной и состоящую больше из картона, чем табака. Я встал, взял папиросу, зажег спичку для нас обоих, покосился на корсаж и вернулся к своему стулу.

– Мне даже больше нравится, что вы похожи на джентльмена, а не на тех ужасных личностей, – сказала она. – Очень боюсь, что напрасно вас обеспокоила. Я слишком порывиста, да к тому же... за последние несколько часов мои нервы измотались...

Я улыбнулся. Профессиональной улыбкой торговца щетками, который умеет снизойти до уровня своего покупателя. И – выжидал.

– Меня зовут Женевьева Левассер, – сказала она.

– Да, барышня.

– Кажется, вам незнакомо мое имя...

– Извините меня, но я не запойный читатель журнала мод "Вог".

– Но газеты вы читаете?

– Почти все.

– Вам попадалось там имя Этьена Ларпана?

– Ларпан? Это тот, кого нашли убитым с копией украденной из Лувра картины Рафаэля? Копией... или подлинником. Знаете ли, я не всегда принимаю за чистую монету все то, что печатают газеты.

– Да.

Из-за длинных ресниц она глянула на меня:

– Он был моим любовником.

Я ничего не сказал. И соболезнования, и поздравления были бы неуместны.

– И убила его не я, – прибавила она, гневно швырнув папиросу в пепельницу и промазав.

Поднявшись, я подобрал окурок, положил, куда надлежало, и снова сел:

– Вас обвиняют?

– Да.

– Полиция?

– Полиция меня допросила. Я предоставила ей... как вы это называете?

– Алиби.

– Да, алиби. В ту ночь мы не выходили вместе. Этьен и я. Похоже, у него были дела. Не знаю, что за дела... Вернее, тогда не знала, потому что теперь... В общем я отправилась с друзьями, которые это засвидетельствовали, и полиция никогда не ставила под сомнение это... алиби. Но тот человек утверждает, что нет такого алиби, которое нельзя было бы разрушить, и что...

Она остановилась на полуслове и подобрала под себя ногу, позволив восхититься другой ногой, открытой много выше, значительно выше колена.

– Что за человек? – спросил я.

– Мое алиби не было состряпано, господин Нестор Бурма. Мне не хотелось бы, чтобы вы в этом усомнились.

– Я и не сомневаюсь. Но что за человек?

– Шантажист. Мерзкий шантажист. Но теперь-то я вижу, как все это смешно.

– И все же расскажите. Я ничего не предприму без вашего приказания.

– Эту особу я как-то встретила на вечеринке. Я его немного знаю, но никогда не поощряла. А он не отставал, если вам ясно, что я хочу сказать... Некий Морис Шасар...

– И вы хотите, чтобы я вас избавил от этого невежи?

– Уже нет. Я сама от него отделаюсь. Я вам звонила совершенно взвинченная. Все это просто смешно.

– Как вам будет угодно, – сказал я.

В эту минуту зазвонил телефон. Вставая, чтобы ответить, она резким движением обнажила часть бедра, что пробудило во мне людоедские инстинкты. Стоя с прижатой к розовому ушку трубкой, левой рукой поглаживая бедро, она приняла картинную позу, позу манекенщицы. Брови нахмурились, лицо стало жестким:

– Нет, – сказала она. – Меня нет. Нет. Я... впрочем, обождите секундочку.

Она закрыла рукой микрофон:

– Может быть, господин Бурма, вы все-таки не напрасно приехали. Звонит Морис... Морис Шасар. Мне очень хочется раз и навсегда с ним покончить. Ваше присутствие будет для меня поддержкой, а его, возможно, припугнет...

– Превосходная мысль, – одобрил я.

Она бросила на меня косой взгляд:

– Секундочку, – снова произнесла она в телефонную трубку.

Опять прикрыв микрофон ладонью, она прямо повернулась ко мне и жестко сказала:

– Господин Бурма, мне не нравится ваш тон.

– Право, барышня, я не понимаю...

– Если и вы тоже считаете... считаете, что... что я убила Этьена... то можете убираться...

Она задрожала:

– Убирайтесь!

– Ничего подобного я не считаю, – тихо сказал я. Она угасла столь же стремительно, как и вспыхнула.

– Простите меня, – вздохнула она. – Это все нервы... Пусть он поднимется, – почти крикнула она в телефонную трубку.

Она снова уселась, но на этот раз стараясь ничего лишнего не выставлять. По просьбе молодой женщины я пошел открыть дверь типу, который звонко выкрикнул мне:

– Добрый вечер, моя милая куколка!

– Я не та, за кого вы меня принимаете, – возразил я.

– Ох, извините, – отступая, пробормотал он.

От него разило вином, а лицо сохраняло оттенок, характерный для встающих поздно и не ложащихся рано людей. Одет он был неплохо, с чуть сомнительной элегантностью, но без крайностей. Молод. Глаза каштановые, с такими же кругами. Прямой, длинный нос, украшенный на конце тонкой сетью синеватых вен. Папенькин сынок в постоянном подпитии или незлой светский хлыщ. Несмотря на нос пьяницы (или страдающего печенью), довольно симпатичный и даже, если все принять во внимание, красивый малый. Под одеждой угадывались крепкие мускулы. Да почему бы и нет? Тип журналиста новой школы, из тех, что кладут ноги на стол и носят шляпу на манер громил, насмотревшись американских фильмов.

– Заходите, – сказал я. – Мы устроим игру на троих.

– Что...

Со своей кушетки Женевьева Левассер приказала:

– Входите же.

Он вошел. Встал посреди комнаты. Сначала взглянул на девушку, потом на меня.

– Представляю вам господина Нестора Бурма, – сказала хозяйка дома.

– Нестор Бурма?

Он почесал кончик носа.

– Частный детектив, – уточнила она.

– Ясно, – произнес он. – Знаю по имени.

Он усмехнулся:

– Так, значит, ему предстоит разыскать картину?

– Какую картину?

– Не стройте из себя дурочки! – рявкнул он. – Ваш любовник был вором. Он украл из Лувра картину. Он мертв и...

Голос его пресекся. Взглядом он поискал стул и упал на него, вытирая лицо. Из-за жары, царившей в комнате, или из-за выпитого вина он почувствовал себя очень плохо. Малютка Женевьева вихрем сорвалась с кушетки. Она стояла трепещущая, с вздымающейся гневно грудью, со сверкающими глазами.

– Вы его слышите, господин Бурма? – прорычала она. – Вы слышите? Он клевещет на меня! Этот грязный тип клевещет на меня. Он...

– Не будем выходить из себя, – сказал я. – Он на вас не клевещет. Он утверждает, что ваш любовник – вор. Очень много шансов, что так и есть. Он утверждает, что тот мертв. И это верно.

Она пыталась уничтожить меня взглядом:

– Так, значит, и вы против меня? Я пожал плечами:

– Помолчите. Разве, если хорошо подумать, – если вы сейчас в состоянии думать, – вы не наняли меня для того, чтобы я выставил эту особу за дверь?

– Да! – взвизгнула она. – Выкиньте его за дверь. Выбросьте в окно. Так будет еще лучше. Мы на шестом.

– Для меня это невысоко. Но я зашел к вам не для того, чтобы отправиться спать в тюрьму Санте. Впрочем, сейчас мы легко во всем разберемся.

Я подошел к Шасару и, схватив за отворот плаща, приподнял. В его глазах застыл ужас.

– Не бойтесь, я вас не съем, – сказал я.

И резко отпустил. Он встряхнулся, отступил на шаг.

– Ухожу, – сказал он.

– Останьтесь! Он замер.

– Послушайте, месье Шасар, – сказал я. – Чем вы живете?

Он смутился, потом произнес:

– Устраиваюсь.

– По крайней мере вы откровенны.

– Почему бы мне не быть откровенным?

– Ну, а раз уж вы откровенны, вываливайте.

– Мне нечего вываливать.

– Вы оба с приветом.

– Оба?

– И вы и она.

Женевьева Левассер, вернувшаяся на кушетку, строго призвала меня к порядку:

– Господин Бурма!

– Помолчите!

Я вернулся к Шасару-охотнику:

– ... Устраиваемся, да? Спим со зрелыми женщинами, даже с очень-очень зрелыми, а потом, когда хочется молоденького, не брезгуем и небольшим шантажом, не так ли? Чтобы подкрепить свое обаяние!

– Какая мерзость! – воскликнула Женевьева.

Я нетерпеливо обернулся:

– А теперь послушайте вы, барышня. Если же опасаетесь за свои миленькие ушки, идите в спальню.

Она стукнула ножкой:

– Нет! Я остаюсь! В конце концов, я здесь у себя.

– Как вам будет угодно. Только не прерывайте меня все время!

Я сел рядом с ней, чтобы попридержать в случае нужды:

– Так я продолжаю, мой дорогой Шасар. Вы обвинили барышню в убийстве своего любовника?

– Да.

– Смешно, – произнесла девушка.

Ее пальцы начали искать мою руку, схватили ее и сжали. Она вздрогнула, и я почувствовал ее грудь, трепещущую у моей правой руки. Шасар с ужасом и ненавистью смотрел на нас.

– И зачем ей понадобилось бы его убивать?

– Чтобы... чтобы захватить картину.

– Вы глупец, Шасар, и я уже слишком много потерял с вами времени...

Женевьева убрала свою руку из-под моей.

– ...и советую отказаться от вашей политики запугивания. Она проваливается. Мадемуазель Левассер могла и полюбить человека, который оказался вором. И она его не убивала. Не буду занимать время подробностями, ни произносить речь. Скажу вам лишь одно: я на службе у мадемуазель Левассер и, когда вы наступаете ей на пальцы, болят мои мозоли. Не просчитайтесь. Вам это может дорого обойтись. Ясно?

Он пожал плечами.

– Ладно, – сказал он облегченно.

Наверное, он ожидал пинка под зад, и был счастлив, когда обнаружилось, что это произойдет не сразу. По трезвому размышлению, этот парень все же не был так уж симпатичен.

– Теперь вы можете удалиться, – сказал я. Он пробормотал:

– Каким же я был идиотом!

– Я вам это уже говорил. До свидания, Шасар. Он смылся, поджав хвост. Я захлопнул за ним дверь.

– Ну вот, – сказал я, возвращаясь к Женевьеве. – Вы довольны?

Ей не хотелось метать бисер перед Шасаром, но теперь, когда тот очистил помещение, она приняла на кушетке более интимную позу:

– Спасибо, господин Бурма, – проворковала она. – Знаете, я... я все-таки не убивала Этьена.

– Не будем больше говорить об этом.

– Вы правы. Я... гм... деликатный вопрос... я хотела сказать... о вашем гонораре...

– Заплатите потом. Когда с делом будет полностью покончено.

– Но я думала...

– С этой публикой никогда ничего не известно. Будет лучше, если несколько дней он будет видеть, что я кручусь вокруг вас... Конечно, если вы позволите.

Она углубилась в созерцание собственного башмачка, решая какие-то личные проблемы. Наверное, она думала, что один прилипала вышибил другого. Наконец она сказала:

– Ну конечно, господин Бурма. Я улыбнулся:

– Постараюсь быть максимально незаметен. Она отплатила мне улыбкой:

– Тогда Шасару не будет страшно.

– Я не это хотел сказать.

– Я поняла. Спасибо, господин Бурма. И всего наилучшего.

С вызывающим изяществом она протянула мне руку. Я ее поцеловал. У меня нет привычки к подобным церемониям, но я постарался. Вроде бы получилось неплохо. Забирая шляпу с круглого столика, я смахнул на пол лежавший там желтый листок плотной бумаги. Поднимая его, я полумашинально бросил на него взгляд. Это было приглашение, причем на сегодняшнюю ночь, принять участие воткрытии нового кабаре, на улице Оперы. Кабаре называлось "Сверчок".

– Извините меня, – сказал я.

– Пожалуйста.

В лифте запах ее духов все еще щекотал мне ноздри.

Когда я выходил из лифта, сидевший неподалеку на скамейке тип встал и направился ко мне. Это был назойливый по природе Шасар. К нему вернулся более фатоватый вид.

– Не сержусь на вас, – сказал он.

– Я тоже.

– Значит, все в порядке.

– Вы остановились здесь?

– Что вы! Нет средств. Я снимаю в маленькой гостинице по улице святого Рока.

– Подробности меня не интересуют.

– Но я их вам сообщаю. Вы ведь детектив, правда? Хотел предложить вам стаканчик. Можно?

– Можно. Мышьяк у вас с собой?

– Неподалеку есть аптека.

– Превосходно.

Мы вышли из "Трансосеана" только что не в обнимку. Для того чтобы пропустить за воротник, мы направились в тихий маленький бар на улице Камбон.

– Вы должны принимать меня за последнюю скотину, – сказал Шасар.

– Теперь нет.

– О, черт подери! Вы же видите, что у этой Жани за фигурка! Что вы хотите, меня это гложет. Я уже давненько ее домогаюсь, но всегда получаю от ворот поворот... Поэтому, когда я узнал, что ее дружок оказался вором...

– Как вы об этом узнали? В газетах ничего об этом нет.

– Плевать я хотел на газеты! В моем кругу прознали. Так вот, говорю вам, когда я услышал, что ее хахаль вор и его ухлопали, я решил попытать счастья.

– Больше его не испытывайте.

– Ладно, Хотя... я это сказал, не подумав, но... в конце концов очень может быть, что именно она-то его и ухлопала. Вы так не считаете, господин Бурма?

– Если верить газетам, полицейские ее не заподозрили.

– Плевать мне на газеты! А вы, разве вы верите этим сплетницам?

– Нет.

– А значит?

– Она – моя клиентка.

– Точнее – еще остается или уже нет?

– Остается. А вы понимаете, что это значит. Так что не пробуйте до нее добраться запугиванием.

– Ну ладно, ладно. Попытаюсь на улице Комартен подцепить такую, чтобы была на нее похожа. Если бы были деньги... Хорошо. Она ваша клиентка, и я не хочу на нее наскакивать, но, право... есть что-то грязное в этой истории с картиной.

– Вы знакомы с Ларпаном?

– Нет. Видел. Издали. И все. Боже мой, свистнуть музейную ценность!.. Разве их можно продать, такие холсты?

– Конечно.

– Кому же?

– Коллекционерам.

– Дорого?

– За много миллионов.

– А вы хорошо осведомлены.

– Читаю газеты.

– Плевать мне на газеты... Эй, официант!

Он повторил заказ. Свою рюмку выпил залпом.

– Плевать мне на газеты, – повторил он. – Но мне не наплевать на эту шлюху.

Он окинул меня косым взглядом. Он крепко выпил еще до того, как поднялся к Женевьеве Левассер. Парень себя просто гробил.

– Придется обойтись без нее, – сказал я. – Или, в любом случае, сменить свои методы совращения.

Он сморщился. Похоже, сейчас расплачется.

– А вы с ней переспите, – сказал он. – Вы старше меня, но вы с ней переспите.

Решительно все добивались, чтобы я до нее добрался. Придется, наверное, уступить. Я же в принципе не против.

– ... Я моложе вас, – продолжал он, – но от меня отдает старостью, ветхостью. Да, вы попали в точку. Этим я кормлюсь. Старухами. Старыми шкурами, отвратительными, сморщившимися старыми шкурами, с которыми нельзя обращаться слишком резко, ибо они лезут повсюду и нуждаются в булавках, клее, мазях, кремах. О, какое это дерьмо! Кремы для поддержания красоты! Или уродства! Меня знали здесь. Еще недавно. Немало я трахнул этих уродин, герцогинь, маркиз. Эти старые телки одевали и обували меня, но не давали ни гроша. Или давали, но так мало! И попробуй только заняться молоденькой! Но те меня чувствуют издалека. Я отдаю тухлятиной. С деньгами бы еще сошло. Но без денег... Не знаю, что бы я сделал, чтобы раздобыть бабки.

Я не собирался советовать ему искать работу. Только сказал:

– Устройте налет.

– Кишка тонка, – ответил он с наивной искренностью. – И именно из-за того, что я всегда робел, меня и зацепили эти старые воблы...

– Старики тоже?

– Угу.

Он с ненавистью на меня посмотрел.

– Ладно. Я мелю вздор.

– Похоже.

– Послушайте, вы должны бы взять меня к себе на работу. Это меня бы очистило.

– Невозможно. Вы трус. Сами сказали.

– Ну и что? Какое это может иметь значение? Чтобы опрашивать дворников и следить за мужиками, не нужно быть д'Артаньяном. В чем заключается, черт подери, профессия детектива? Разводы, осведомительство, посредничество... Все это не слишком опасно. Не будете же вы утверждать, что следует таскать с собой пугач...

– Иногда.

– Как телохранители Аль Капоне?

– Почему же нет?

– Вы много поставляете телохранителей?

– Время от времени.

– Значит, мне ничего не светит?

– На первый взгляд, так.

– Жаль. Но я не отчаиваюсь. Если в один прекрасный день окажется... На этом удаляюсь. Мне надо подышать свежим воздухом. Оставьте это.

Вопрос стиля, а может быть, намек. Но я не сделал и малейшей попытки заплатить по счету. Он вынул немного денег из бумажника, где я среди прочих бумажек заметил желтый листок картона, приглашение на открытие нового кабаре.

– Не ходите туда, – сказал я.

– Куда?

– На это открытие. Может быть, там будет Женевьева.

– Ну и что? Мне что, теперь запрещено показываться всюду, где она вертит задом?

– Пока что так.

– Какая наглость! А впрочем, к черту! Держите! Вот приглашение! Теперь уж точно я послушаюсь папочку.

Я взял приглашение. Он заплатил, и мы вышли. Я видел, как он вошел в другое бистро. Сам же поспешил в агентство. Элен меня ожидала.

– Наконец-то! Вот и вы! – воскликнула она. – Где же вы пропадали?

– В обществе барышни Левассер.

– Ах, ах! Дайте-ка посмотреть...

– Что именно?

– Ваши губы. Она их оглядела:

– ... Ярко-красная?

– Мы еще не на этой стадии.

– Но на верном пути?

– Вероятно.

Она сделала гримаску:

– Что поделаешь... Вы совершеннолетний. Но хватит шутить. Что пишут газеты? Не обошлось без драки?

– Об этом сообщается в газетах?

– И немало. А с тех пор, как я здесь, телефон не замолкает. Марк Кове на нем буквально повесился.

– Пусть висит. У вас есть какой-нибудь листок? Она вручила мне "Сумерки". Дело Бирикоса заняло первую страницу:

НАЛЕТ У ЧАСТНОГО СЫЩИКА

ОДИН ИЗ НАЛЕТЧИКОВ ГИБНЕТ

НА МЕСТЕ СВОИХ ПОДВИГОВ

Шапка и подзаголовки были набраны крупно, но текст жидковат. Ясно, что Марку Кове желательно заполучить более подробную информацию. Элен сгорала от такого же желания. Я рассказал ей кое-что из истории Бирикоса. Во время этого рассказа Марк Кове снова позвонил.

– Нестора Бурма еще нет, – ответила Элен в соответствии с моими указаниями.

– Буду перезванивать каждые четверть часа, – прорычал журналист. – В конце концов он мне попадется.

– Как вам угодно.

– А вам ничего неизвестно?

– Совершенно ничего.

И правда, она многого не знала. Я ввел ее в курс дела.

– Хватит шутить, – повторила она, и эти слова явились любопытным прощальным словом над могилой грека. – Приступаю к отчету. Отчет – самое подходящее слово... Значит, я вас бросаю и поступаю работать в гостиницу? Несколько иное занятие, чем секретарствовать у детектива-ударника. Этот Альбер набит деньгами. Сегодня я следила за ним до ипподрома. Сколько же он проиграл! Этого хватило бы, чтобы погасить все ваши долги.

– Так много? Интересно.

– Особенно интересным мне показалось то, что, как мне представляется, деньги появились у него недавно... Не знаю, почему вы мне поручили последить за этим типом, но это я отметила... Он ставил почти что на всех кляч и нахватал столько проигрышей, что будь наоборот, мог бы не опасаться наступления холодов. Повстречал старых приятелей, которые не скрывали изумления, что он при деньгах. Я видела, как, одному или двоим он отдавал деньги. Вероятно, старые долги.

– Превосходно. Займусь этим плотнее. Возвращайтесь в гостиницу.

– Надолго?

– Не думаю.

– Ах да. Чуть не забыла... Просадила пятьсот франков. У лошадки была кличка Нестор... как имею честь вам доложить. Не удержалась. Как, впрочем, и кляча. Пришла последней.

– На это, моя маленькая Элен, мне наплевать. Вы ведь могли следить за парнем на скачках, а сами не играть.

– Вы так считаете?

– Такова общая установка.

– Так вот... она выиграла.

– Несторы всегда выигрывают... Но это меняет дело! Пятьдесят процентов положены агентству.

Она показала мне нос и со смехом выскочила.

– Хватит шутить, – в свою очередь произнес я. Подтянув телефон, я позвонил Фару:

– Я завоевал благосклонность мадемуазель, Фару.

– Да? И что дальше?

– Ей досаждали не ваши мухи, а один жиголо, которому поднадоело мясо с душком, а захотелось попробовать свеженького. Его обаяние не оказалось достаточно сильным, и он угрожал нашей куколке, что всем расскажет, будто она убила Ларпана.

– И что дальше?

– Да ничего. Я выставил малого за дверь и теперь в наилучших отношениях с девицей. У меня сохранились добрые отношения и с малым. Он не злопамятен.

– Может, там есть чем заняться?

– Чем именно?

– Снова проверим ее алиби.

– Если у вас нет другой работы... Но если бы она была виновата, то не позвала бы на помощь. Ей было бы легче уступить вымогателю.

– Столько спятивших...

– Как вам будет угодно.

С усмешкой я бросил трубку. Что за свора кретинов, вообразивших, что Женевьева Левассер ухлопала своего возлюбленного! Но, Боже мой, что с ними стало бы, со всеми этими ребятами, если бы не малыш Нестор, что бы с ними только стало?

Когда я объявился в гостинице на улице Валуа, Альбер стоял за стойкой, спокойный, как Иоанн Креститель, и карандашом отмечал в своей скаковой газетенке вероятных участников завтрашних забегов и пятиногих телок, готовых сжевать его бабки. Как всегда, он был один. Это был спокойный, провинциальный отель, без суматохи, способной поднять пыль, от которой зеленые растения в горшках стали бы серыми. Увидев меня, парень нахмурился.

– Привет, – произнес я.

– Добрый вечер, сударь. У вас... у вас есть новости о господине Лере?

– Да.

– Хорошие?

– Да.

– Тем лучше, сударь.

– Да. Мне хотелось бы с вами поговорить.

– Давайте.

– В укромном уголке.

– А чем плохо это место?

– Нас могут здесь потревожить. Я хотел бы поговорить с вами, не беспокоясь, что нам помешают.

– Что происходит? Объясните...

– Ничего. А что, что-то должно происходить?

– Не знаю. Вы как-то странно выглядите.

– Проигрался на бегах.

– Не вы один.

– Да, но я не могу себетакого позволить.

– Так каждый. И все-таки себе позволяет.

– Оставьте при себе свою горе-философию. Так мы идем в укромное местечко?

Он поднялся, исподлобья глянул на меня, пожал плечами, вышел из-за конторки и провел в маленькую гостиную, которая в последний раз проветривалась во время приезда испанского короля Альфонса XIII.

– Начинайте. У меня мало времени.

– Я не надолго. Малыш, ты обворовал Лере, не так ли?

Он вяло отбивался:

– Что вы такое говорите...

– Я спешу.

Я схватил его за шиворот и встряхнул:

– Пойдем-ка со мной в участок... Он недалеко. Сразу за гостиницей.

– Вы так поступите, сударь?

– Постесняюсь!

– Послушайте, сударь. Дерьмо! Так меня тряхнуть! Я только что поел.

Я его отпустил:

– Выкладывай. Он сбавил тон:

– Ну, вот, я взял деньги, я взял деньги... На моем месте вы поступили бы также... Он был набит бабками... Этот мужлан, жмот, каких мало, с его жалкими чаевыми... Стыдно было видеть, что он набит монетами до такой степени... Но, Боже мой, в своей дыре он, наверное, в тузах... Чем он занимается в жизни? Он зарегистрировался как рантье...

– Меньше думай, чем он занимается, и рассказывай. Да поподробнее.

– Ах, и вы еще! А вы продувной!

– Говорю, не твое дело.

– Хорошо. Когда его сбило машиной, чемоданчик раскрылся. Среди всего хлама лежал и бумажник.

– Бумажник?

– Ну, конечно, бумажник. Он не держал деньги в кармане. Слишком их было много. Они бы не поместились. Так вот, кроме бумажника, который он носил при себе, в чемодане был еще один. Открыв его, этот бумажник... О, горе мое... В моем положении я, наверное, все могу вам сказать, да? Я немного перебрал в этой кассе. Из-за бегов. И вот залез в бумажник. И, должен сказать, очень ловко. Я им занялся, укладывая вещи, рубашки, носки, кальсоны, все барахло!

– И это все?

– Дерьмо! Что ж вам еще-то надо? А теперь звоните в кутузку. Звоните...

– Ладно, – оборвал его я.

Я заглянул на самое дно его глаз. И увидел там страх, и ничего кроме страха. Страх перед мусорами из-за того, что забрался в бумажник Лере.

– Э-э... вы еще недовольны?

Чтобы укрыть свой провал, он пытался иронизировать.

– Я не знал, что вы такой моралист. Черт подери! Ничего себе – частный сыщик! У которого находят трупы! Ну... об этом было в газетах.

Я направился к выходу из маленькой гостиной:

– Плевать я хотел на газеты и на мораль.

Он ошеломленно поглядел на меня, потом нервно захихикал. Не мог поверить, что так дешево отделался.

Изменив голос, я из телефонной кабинки бистро, расположенного на углу, напротив магазинов Лувр, связался с Элен.

– Алло, – произнесла Элен.

– Говорит Убу, – вспомнил я героя комедии Жарри. – Можете отдохнуть.

– Добились, чего хотели?

– Нет. Но все равно, оставьте слежку. Я ошибался. Возвращайтесь в свою постельку. А с завтрашнего дня – к трудовым будням агентства.

– Мой дорогой. Я заплатила за неделю вперед. И хочу ее использовать. Это в центре, и мне не надо разбирать постель.

– Как вам угодно.

Выйдя из кабины, я купил последние выпуски вечерних газет и за едой принялся их читать. Мне совсем не так уж наплевать на газеты, как я говорю. Из них я узнал, что принадлежавшая Бирикосу тачка найдена брошенной в окрестностях площади Трокадеро. Надеялись собрать урожай отпечатков пальцев. И это было все. О'кей.

Я вернулся к себе домой, чтобы принарядиться к открытию "Сверчка". И сформулировал пожелание, чтобы траур не помешал "вдове" (то есть левой руке) Ларпана почтить своим присутствием это артистическое сборище.

Я брился, когда обнаружился еще один сверчок: телефон. Пусть звонит. Наверное, жаждущий информации Марк Кове. Пока журналист мне не был нужен. Да мне и нечего было ему сообщить.

Памятуяо бумажниках Лере, я навел порядок в своем, чем обычно занимаюсь раз в два года, когда уже больше невозможно откладывать дальше эту работу по расчистке и оздоровлению. Сохранил лишь самое необходимое: документы и немного денег. Элегантный, сверхплоский бумажник. Но я себя знал: очень скоро он снова заполнится всяким хламом: проспектами, газетными вырезками, исписанными мной газетными полями и т. д. Лишние бумаги – вызовы налогового инспектора, политические и рекламные листовки, талончики уличных фотографов – я сунул в ящик. А также пару фотографий. Собственную и Элен. Шедевры, снятые на лоне природы.

В небольшом пакетике из прозрачной бумаги, где раньше должна бы находиться фотография, осталась одна пыль. Я уже собирался его выбросить, как вдруг у меня мелькнула мысль поискать бывший там ранее снимок.

Я вспомнил. Правда, вспомнил лишь после того, как на углу пакета заметил написанные карандашом и полустертые инициалы "Л. Л. " В нем ведь должна находиться фотография Луи Лере, присланная его супругой, чтобы я смог отыскать загулявшего провинциала! Что я мог сделать с этой фотографией? Назад ее не отсылал, в этом я был уверен. И в бумажнике ее не было.

У меня оставалось время, и, переодевшись к вечеринке, я решил заскочить в агентство. К тому же это было по дороге к месту гуляний. Телефон названивал и там. Я не ответил. Наверняка, все тот же Марк Кове. Вскоре моему настырному другу надоело терзать собственные уши. Тем временем я просмотрел папку Лере.

Интересовавшая меня фотография не была туда вложена или, если ее туда положили, исчезла. Неужели проникшие ко мне взломщики перессорились из-за снимка Лере? Мало вероятно. Насколько я помню, находившаяся на верхней полке папка не была потревожена. Но они могли свистнуть его из бумажника, где, вероятно, он находился со времени первого письма от госпожи Лере.

– Еще одна загадка, – сказал я телефону, который опять оживился.

Но было слишком поздно для ее выяснения. Уложив все барахло на прежнее место, я удрал, оставив телефон названивать. С ним в доме не так пусто.

Глава десятая

Сверчок и цикада

"Сверчок" открывался неподалеку от кабаре Жиля и на один вечер составил ему изрядную конкуренцию. Приглашенным нового заведения принадлежали почти все автомобили, припаркованные вдоль авеню Оперы и на прилегающих улицах. Притопав на своих двоих, под моросящим дождем, я выглядел настоящей шпаной. Единственным моим оправданием было то, что я зашел по-соседски. Какая-то личность грустно курила под убогим укрытием навеса ближней лавки, с опущенной решеткой. Когда я проходил мимо, личность оторвалась от стены и что-то буркнула. Я узнал Шасара.

– Сожалеете? – сказал я.

– О чем?

– О приглашении.

– Плевать мне на приглашение. Следил за толпой. Это меня развлекает.

– Что, много старух?

– Идите вы к черту!

– Приятель, сначала дайте мне адрес.

Он побледнел. Его лицо исказилось от гнева. Но он овладел собой, и злая улыбка искривила его рот. Он пожал плечами, поднял воротник своего плаща и ушел, пытаясь засвистать.

Войдя в кабаре и сдав вещи в гардероб, я спустился в зрительный зал, утопающий в атмосфере шелков и роскоши. Пахло хорошим табаком, изысканными винами и дорогими духами. И, пожалуй, чуточку кожей. В глубине возвышалась крошечная сцена, а публика сгрудилась вокруг крошечной танцплощадки. Только стаканы, из которых выпивали, не были крошечными. Превосходно. Мне удалось устроиться в углу, и я слушал, как подражательница Дамии пела "Осенние листья" и "Плач Джека Потрошителя" на музыку Кристианы Верже.

О, девочки, нет лучшего момента

Оставить ваше ремесло.

Коль мимо пронесло

Того бредущего по улице последнего клиента.

Да, вот мимо проходит призрак.

И на наши сердца опускается туман.

Да, это мимо проходит призрак

Потрошителя Джека. И уходит в туман.

Певица склонилась под грузом оваций и, казалось, что из-за тяжести тянувшей ее к полу слишком изобильной груди она не сможет выпрямиться. Но наконец все устроилось. Малый в смокинге занял место жертвы лондонского садиста и объявил, что теперь, дамы и господа, немножко потанцуем благодаря оркестру Паскаля Паскаля, дирижера с удвоенным именем, из двух слов и шести слогов. Музыканты захватили эстраду и принялись шуметь.

Это чередование номеров стало поводом для хитроумной игры с освещением, во время которой я взглядом разыскивал Женевьеву. Сквозь табачный дым я ее разглядел за весьма удаленным от моего столиком в компании друзей. Ее друзей. Не похоже, чтобы она бешено веселилась. Положение вдовы обязывает, по законам жанра, выставлять напоказ (смейся паяц!) все свои сокровища. Мне удалось к ней пробиться. Я встал перед ее столиком. Она подняла на меня глаза. Свои чуть зеленоватые, миндалевидные глаза. В них вспыхнули искорки, но меня она одарила грустной улыбкой:

– Ах, вы здесь? Какими судьбами?

Я ответил ей тоже улыбкой:

– Послушайте, я же парижская знаменитость.

– О! вы правы...

Извинившись перед соседями, она подошла ко мне.

– Боже мой, какой вы ужасный мужчина, – жеманно выговорила она.

Ее вечернее платье изумительно ей шло. Иначе было бы странно. Манекенщица. Она обнажила большую часть своего тела, чем несколькими часами раньше, и под черным прямым платьем вроде бы сохранила лишь немного белья. Платья без бретелек очень милы, но обманчивы. Хотя плечи, руки и весьма ощутимая часть спины обнажены, но минимальный корсаж на китовом усе, не знаю, как называется эта скрывающая грудь деталь туалета, – это чистой воды обман, для простаков. Он плотно прилегает к телу, просто прилипает к нему, и носящая такое платье женщина может наклоняться или дрыгать ногами, не опасаясь продемонстрировать больше того, что положено. Если вы спрашиваете мое мнение, – истинное мошенничество!

– Ужасный? – спросил я. – Почему?

– Просто так. Вы не пригласите меня потанцевать?

Она положила пальцы на мою руку. Ее духи оттеснили все другие запахи и щекотали мне нос.

– Извините меня, – пролепетал я. – Не умею.

– Честно?

– Честно.

– Нужно научиться.

– Это мысль. Когда будет время...

– Да...

Ее взгляд затуманился, и она вздрогнула:

– ... когда эти трупы оставят вам хоть небольшой досуг.

– А, так вы слышали? Это правда, что пишут в газетах. Так вот почему вы меня назвали ужасным? Знаете, я здесь совершенно ни при чем, в этой истории.

– Раз уж вы не танцуете, угостите меня в баре шампанским, – неожиданно произнесла она.

Бар был устроен в соседней комнате, откуда через арку дверного проема оставались видны зал и сцена. Мы заняли место с самого края.

– А я-то обратилась к вам, чтобы вы мне обеспечили спокойствие! – вздохнула Женевьева. – И считала вас спокойным человеком. А у вас в кабинете трупы находят...

– Спокойствия не существует. Например, ваша гостиница. Почтенная и известная, не так ли? И что же...

Она меня остановила:

– Да, знаю... Там жил Этьен и этот... как его... Бирикос...

– Управляющий, должно быть, в бешенстве?

– Он своих чувств не проявляет, но наверно...

– Послушайте, Женевьева... Могу я вас звать Женевьевой? Если это вам неприятно, не мстите, называя меня Нестором, во всяком случае, громко... Так можно?

Улыбкой она даровала мне свое согласие.

– Так вот, Женевьева... вините только себя одну; вы сами завели разговор на эту тему... Мне хотелось бы побеседовать с вами об этом Бирикосе.

– Не здесь, если угодно.

– Скажите мне только, вы его знали?

Вмешался посторонний и не дал ей ответить. Настырный малый, хлопнувший меня по плечу и произнесший голосом по меньшей мере 45-градусной крепости:

– Счастливчик Нестор!

Обернувшись, я увидел перед собой веселое лицо и водянистые глаза Марка Кове из "Сумерек".

– Теперь мы скрываемся от друзей, – с упреком сказал он. – На телефонные звонки не отвечаем. Мечемся там и здесь, а друзья пусть пропадают?

– Пропадают? Странный глагол в твоих устах!

– Очень остроумно.

– Извините, – сказала Женевьева. – Сейчас вернусь.

Журналист с интересом посмотрел ей вслед.

– Хороша цыпочка, – произнес он, когда она отошла.

– Вы ее спугнули.

– Она обещала вернуться. Хорошо. Очень доволен, что до вас добрался. Что это за история с Бирикосом?

– Вы что, не читаете газет?

– Я сам их выпускаю, а это не всегда легко. Скорее даже очень трудно. Ведь я чувствую, что вы не хотите ничего мне рассказать. Да?

– У вас великолепное чутье.

Он нахмурился и улыбнулся разом.

– Ладно. Я помолчу.

– Лучше вы ничего не придумаете. А то жужжите под ухом.

Пока мы болтали, я взглядом обшаривал бар и, хотя многие его уголки пропадали во мраке, разглядел в дальнем его конце Женевьеву, беседующую с пожилым и важным красавцем. Точнее, застал самый конец их разговора, потому что они уже расставались. Женевьева двинулась в сторону туалетов, а пожилого красавца я потерял из виду.

– Удаляюсь, – сказал Кове. – Попробую получить сведения в другом месте.

Появилась Женевьева. Я видел, как журналист подошел к ней, обменялся несколькими словами. Потом затерялся в толпе.

Взбираясь на соседний табурет, Женевьева спросила:

– Я не слишком долго отсутствовала?

Она выглядела уставшей, расстроенной. Если на нее так подействовала встреча с журналистом из "Сумерек"... Я отвесил ей банальный комплимент, а затем:

– ...Тот тип пытался что-то у вас разнюхать?

– Какой тип?

– Этот грубиян репортер. Мой приятель.

– Э-э... пожалуй... в любом случае я мало что ему сказала.

Она опустошила свой бокал:

– Вы остаетесь, господин Бурма?

– Не знаю.

– Я ухожу. С меня хватит этого шума. Проводите меня. Ведь можно сказать, вы мой телохранитель"

– Вы мне напомнили, что Шасар шляется неподалеку.

– Вот видите. Вы мне нужны... Она пожала плечами:

– Этот бедняга Шасар! Его, пожалуй, следует скорее пожалеть, чем осуждать.

– Вы сами хотели, чтобы я выкинул его через окно ваших апартаментов.

– Да, скверная идея!

В свою очередь пожал плечами я.

– Подождите меня наверху, – сказала она. – Я попрощаюсь с друзьями.

Я рассчитался, забрал в гардеробе свои тряпки и стал ее ждать. Вскоре она подошла, чтобы получить меховую накидку, и мы покинули "Сверчок".

Ее машина стояла на улице Пирамид, в двух шагах от кабаре. Это был небольшой элегантный кабриолет.

– Вы поведете, хорошо, господин Бурма?

Я сел за руль:

– Куда едем?

– Но... Куда вы хотели бы?

– Не знаю.

– Может к вам, мой хитрец?

– Нет, там слишком пыльно.

– Так я и думала. Шофер, отель "Трансосеан". И побыстрее. Хочу пить.

– Можно заскочить в бистро или вернуться в "Сверчок".

– Хочу дома.

– Хорошо, барышня...

– А как поступаем с машиной? – спросил я, когда остановился у входа в палаццо.

– Там есть люди, которые выполнят любую работу, – сказала она, выходя из машины. – Но, может быть... Вы далеко живете?

Я еще оставался за рулем:

– Довольно-таки.

– Хотите ее взять?

– То есть...

– Вас ждут дома?

– Несомненно.

– Вы не уверены?

– Да нет, уверен. Ждут.

– Кто же?

– Счета.

Она нервно рассмеялась.

– Вы бесценны.

– Увы!

Я вышел из машины и хлопнул дверцей. Кабриолет был очень симпатичен.

– Вам бы не следовало заставлять меня разговаривать. Теперь и меня мучит жажда. Я... я могу вас проводить?

Не отвечая, она глянула на меня, а потом повернулась и пошла, я же пустился по следу ее духов. Проходя мимо консьержа, она приказала, чтобы метрдотель принес в ее апартаменты все необходимое для утоления жажды. Войдя к себе, она сбросила свою меховую накидку на стул и упала на кушетку.

– Я без ног, – сказала она. – Простите меня, господин Бурма, но я попрошу вас не задерживаться слишком долго... Но снимите же плащ... здесь душно.

Я положил плащ и шляпу на меховую накидку.

– Сигарету?

Взяв сигареты с картонным мундштуком, я раскурил их для нас обоих.

– Вы были знакомы с этим Бирикосом? – спросил я.

Не везло мне с этим вопросом. Едва я его задал, как в дверь постучали. Полусонный лакей доставил выпивку. Когда он отправился обратно в постель, я сказал:

– Вы были знакомы с этим Бирикосом?

Она посмотрела на меня поверх бокала:

– Вы настоящий детектив, правда? Работаете без передышки. Сразу же вопросы. Наверное, у вас увлекательнейшее ремесло, раз вы им занимаетесь стаким напором? Надо, чтобы как-нибудь вы мне рассказали о ваших расследованиях.

– Не удовлетворяю порочных наклонностей.

– Это не порочные наклонности.

– Нет, порочные. Что за интерес к чужим драмам? Вам недостаточно драмы, в которой вы сами одно из действующих лиц?

– Благодарю вас, – с обидой заметила она. – Я заслужила этот урок.

– Вы на меня сердитесь?

– Нет. Просто, я дура.

– Вы очаровательны. И я вам расскажу истории про разбойников, но в другой раз. Сегодня это займет слишком много времени, и его не хватит, чтобы вы ответили мне на вопрос, знали ли вы Бирикоса?

– Вы чудовищный человек.

– Чудовищный и ужасный.

– Смейтесь-смейтесь надо мной. Нет, я не была с ним знакома. Я знала, что он проживает здесь. И это все. Наверное, я сталкивалась с ним в коридоре и он здоровался со мной, как и все... Она вздохнула. – Вот и все. А теперь, господин Бурма, – добавила она неожиданно насмешливым тоном, – не позволите ли и мне задать вам один вопрос? Вы спрашивали меня, не знала ли я Бирикоса, потому что он остановился в том же отеле, что и я. Немного похоже, как если бы вы спрашивали у жителя Рамбуйе, не знаком ли он с президентом Республики, чья загородная резиденция там находится? Разве не так?

– Это и есть ваш вопрос?

– Нет. Вопрос мой таков: знали ли вы Бирикоса и что он делал у вас в конторе? Ведь, в конце-то концов, не в моей спальне обнаружили его... э-э... мертвым?

– Я не был знаком с Бирикосом и не представляю, почему он взломал двери моего агентства. Не знаю и того, почему он умер. Но у меня есть все основания считать, что он знал вашего любовника.

– В этом случае ничем не могу быть вам полезна! – сухо возразила она. – Никогда не занималась делами Этьена и не представляла себе их характера. Полиция в курсе.

– Что вы за человек! – запротестовал я. – Мы так уютно устроились. А вы – о полиции! Это же неуместно.

– Вы правы. Поговорим о другом. Я взглянул на часы:

– Уже поздно.

– Вам ведь некуда торопиться. Возьмете мою машину. Тем временем допейте вашу рюмку...

Я допил, и она налила мне снова.

Она встала, подошла к проигрывателю и поставила долгоиграющую пластинку. По комнате разнеслась томная и воздушная, как алиби, танцевальная мелодия.

С рюмкой в руке она свернулась калачиком на кушетке, ножкой отбивая такт.

– Не могу себе представить, чтобы такой мужчина, как вы, не умел танцевать, – заметила она. – Это выше моего понимания.

Схватив рюмку, я выпил ее до дна:

– Учатся танцевать в шестнадцать-семнадцать лет. А в том возрасте у меня были иные заботы.

Сняв левый ботинок, она принялась поглаживать ступню, потом щиколотку:

– То есть?

– Допустим, я воровал с лотков, чтобы поесть.

– Боже мой! Нестор Бурма, защитник законности, воровал с лотков!

Она откинула назад голову и звонко рассмеялась.

– Я не защитник законности, – сказал я. – И вообще законы плохо скроены. Я выкручиваюсь, и только.

Она поднялась и, ковыляя из-за скинутого ботинка, подошла ко мне:

– Вы становитесь желчны. Выпейте. Это вас смягчит. Когда я брал рюмку, которую она мне протянула, наши пальцы соприкоснулись. Музыка разносилась по-прежнему.

– А сейчас я вас научу танцевать! – воскликнула она, развеселившись, словно маленькая девочка, и надев туфельку на высоком каблуке. – Нельзя пренебречь такой красивой мелодией.

– Обуйте лучше сапоги, – пошутил я. – Иначе я вам все пальцы отдавлю.

– Рискну.

Она меня обняла, и мы сделали несколько неловких шагов. Не слишком удачно. Голова моя кружилась. Ее духи в дополнение к тому, что я выпил, окончательно меня опьянили. Я чувствовал, как в груди беспорядочно стучит сердце. Я остановил ее, обнял за обнаженные плечи и сжал так, что она едва не задохнулась.

– Господин Бурма, – с упреком прошептала она.

– Перестань называть меня господином, – произнес я хриплым голосом.

– Лучше перестань мучить женщину. Мне больно.

Я не ответил.

Еще сильнее прижал ее к себе, еще плотнее придавил к себе, губами впившись в отдающие малиной губы. Она не ответила на мой поцелуй. Я почувствовал, как она напряглась, словно от отвращения.

И я ее отпустил.

– Извините меня, – сказал я. – Вы сами виноваты. Она проковыляла к кушетке и, рыдая с закрытым ладонями лицом, рухнула на нее. Молча глядел я на нее, а затем забрал плащ, надел его и взял шляпу:

– Спокойной ночи, – сказал я. – Спокойной ночи... Женевьева.

Она подняла ко мне залитое слезами лицо, вытерла кончик носа неизвестно где выловленным платочком и бросила на меня испуганный взгляд.

Догнала она меня у самой двери. На этот раз она обхватила меня своими надушенными руками и если только что не ответила на мой поцелуй, то сейчас наградила им сама, причем стоившим многих. Нежная, навязчивая, подсказывающая музыка продолжала разноситься по комнате. Мне казалось, что я прижимаю к своему дрожащему телу целую подшивку журнала "Вог".

Проснулся я с легкой головной болью. Я лежал в незнакомой мне постели. Свою-то я знаю. Там и здесь горбы. У этой их не было совершенно. Через щели в плохо задвинутых гардинах в надушенную чужую комнату едва проникал свет тусклого дня. Рядом с собой я почувствовал вытянувшееся горячее тело. Я повернулся... Женевьева... Она что-то тихо пробормотала и, не просыпаясь, слегка пошевельнулась. Ну что же, свершилось. Они выиграли, все эти прорицатели! Фару, Шасар и другие. Фару! В одном он все-таки ошибался, этот Флоримон. Тридцать лет, уверял он. Может быть. Но среди них были и такие, которые сошли бы за два. Она оставалась прекрасной, но без помощи притираний или искусного освещения лицо показывало... ее истинное лицо. Да и грудь многое утратила из своей горделивости. Я обругал себя. Откуда этот критический взгляд в подобных обстоятельствах? Ах да. Г-н Нестор Бурма, сыщик. Какая все же он будет скотина, если не собьется с этого пути.

Я вылез из постели, одел костюм и прошел в маленькую гостиную. Зажег свет и в зеркале увидел собственное отражение. Г-н Нестор Бурма, сыщик. Да. Бесшумно, методично и осторожно я принялся всюду шарить. Я осмотрел все – гостиную, комнату, ванную, шкаф, одежду. Я не знал точно, что ищу, да, к тому же, и не нашел ничего, но свою грязную работу довел до конца. И если это могло меня утешить, не был первым. По некоторым, едва заметным, да и то заметным только наметанному глазу признакам я обнаружил, что здесь уже недавно прошлись. Может быть, кто-то из сыска. А может быть, другие особы. Я был в гостиной, когда услышал, что меня подзывает Женевьева. Я подошел к ней.

– Не желает ли мадемуазель, чтобы я раздвинул занавеси и приблизил к ней сад Тюильри?

– Боже мой, – проворковала она. – Сколько поэзии... для детектива. Нет, мой любимый. Не прикасайся к занавесям. Утром я так ужасно выгляжу!

Она это сказала не для того, чтобы показаться интересной. Похоже, ее это действительно мучило.

Я прошел в гостиную. Раздвинув гардины, открыл окна и рискнул выйти на балкон. Воздух был ледяным. Желтоватый туман застилал Париж. Но он скоро рассеется. За Лувром рождалось солнце.

Глава одиннадцатая

Птички

В десять утра я толкнул дверь своего кабинета. Элен сидела за машинкой и просматривала газеты. Она принюхалась:

– Шеф, откуда вы?

– Из постели. Почти что.

– Я сочла, что вы упали в чан с "шанелью".

– А!

– Придется дезинфицировать ваш костюм.

– Да, пожалуй...

Я показал на газеты:

– Что там новенького, моя любовь?

– Опомнитесь. Вы находитесь в агентстве Фиат Люкс. Не в постели вашей любою!

– И все же что нового?

– Ничего особенного. Звонил Ребуль.

– Что еще?

– Совершенно ничего.

– А Заваттер?

– От Заваттера никаких известий.

– Сегодня пополудни мы нанесем ему визит. Это нас развлечет.

– Вам бы лучше отдохнуть.

– Кове?

– Ничего. Вчера он, наверное, разгромил коммутатор в своем листке.

– А Фару?

– Ничего.

Набив трубку, я спокойно ее раскурил, а потом позвонил комиссару:

– Сообщить нечего, – сказал я.

Это был день коротких, отрицательных и вялых сообщений.

– Вы поддерживаете контакт?

– Контакт – самое подходящее слово, – ухмыльнулся я.

Он чуть не подавился:

– Как? Что? Нет? Так вот как! Так вот как! Я-то сказал лишь ради смеха.

– Над такими вещами нельзя смеяться.

– Да уж, верно. Значит, ничего?

– Пока да. А у вас?

– Наши монпарнасские художники исчезли.

– А дело Бирикоса?

– Почти не движется. От полиции Афин мы пока ничего не получили. Нашли брошенной его машину...

– Это я читал в газетах.

– Тщательно ее прочесываем. Отпечатки и все остальное. Среди его вещей, забранных нами в гостинице, обнаружили записную книжку с адресами. Проверяем один за другим. Мало что дает. Одни исчезли, другие умерли. Среди живых многих уже исключили. В частности, почтенного торговца с набережной Межисри по имени Пелтье. Он не из числа ваших взломщиков, а следовательно, и не из убийц Бирикоса. Роковую ночь провел с друзьями. Ужин в честь дня рождения, на котором присутствовал один из наших инспекторов. Тем не менее мы проверили. Пелтье знал Бирикоса в период оккупации, и тот оказал ему большую услугу – денежную, конечно, – несколько лет назад. Пелтье сам рассказал нам об этом. Естественно, мы сочли: услуга за услугу...

– Облагодетельствованный в конце концов убивает благодетеля?

– Совершенно точно. Но мы заблуждались. Уже давно Пелтье не поддерживал постоянных отношений с Бирикосом и мало что смог нам о нем рассказать. На его взгляд, Бирикос был богатым афинским чудаком, который время от времени покупал у него птиц. Хотя в последний раз уже давно. Вот почему я вспоминаю об этих показаниях. Если мы вскоре от греческой полиции узнаем, что Бирикос был коллекционером, как вы и предполагали, меня это не удивит сверх меры. Собиратель. Чудак. Вам пришло бы в голову покупать птичек?

– Нет.

– Не доверяю поэтам.

– И правы. Кстати о Бирикосе. Левассер его не знала.

– А мы ничего не обнаружили такого, что заставляло бы думать, что он был знаком с Ларпаном.

Мы обменялись еще массой ничего не значащих фраз, и Фару повесил трубку. Я закурил.

– Пелтье, – прошептал я. – Набережная Межисри... Элен, скоро полдень. Не холодно. Временами просто прекрасно. Пойдемте. Пошатаемся по набережным.

– Как двое влюбленных.

– Во всяком случае, я развлеку вас как никогда.

Местами туман сохранялся. Солнце не до конца выполнило свои утренние обещания. Но время от времени оно отбрасывало робкий и тусклый лучик, и его хватало, чтобы все сразу же веселело. Набережные выглядели как обычно. Мирные граждане рылись в ларях с книгами. Торговцы семенами, сельскохозяйственными орудиями и птицами захламляли тротуары своими пестрыми и шумными лотками. Я легко нашел лавку Пелтье. Сделать это было тем проще, что его фамилия была выведена над входом крупными зелеными буквами. Я вручил Элен пакетик купленных по дороге конфет.

– Сегодня четверг, – сказал я. – Собери всю мелюзгу двух полов, какую только найдешь вблизи. Бедных, богатых, разряженных и оборванцев. Собери их здесь, напротив лавки нашего типа.

– Что вы хотите устроить, шеф?

– Вы мне не советовали отдохнуть? Так вот, я намерен развлечься. Частный сыщик не может все время жонглировать одними трупами. Иногда ему бывает нужна и поэтическая разрядка.

Элен отправилась ловить ребятню, я же подошел к лавке. Внутри продавец в не очень белой блузе ухаживал за клиентом. Вскоре на другой стороне тротуара послышался шум, доказывавший, что Элен уже удалось собрать немало сорванцов. Набив рты конфетами, они громко болтали. Их было человек пятнадцать. Сделав незаметный жест Элен, я вошел в лавку. Торговец птицами провожал клиента. Бросив любопытный взгляд на детское сборище, он подошел ко мне:

– Что вам угодно, сударь?

– Вы Пелтье? – спросил я.

– Да, сударь.

– Меня зовут Бурма. Нестор Бурма. Именно у меня Бирикос умер. Вы ведь знали Бирикоса, не правда ли?

– Да, сударь, но...

– Он оказал вам услугу?

– Не понимаю...

– Вы отплатили ему такой же услугой?

– Послушайте, сударь...

– Лучше вы послушайте меня, Пелтье. Бирикосу было необходимо порыться у меня в мое отсутствие. Он не мог ни убить меня, ни скрыть в своей гостинице, а поэтому решил, что самое подходящее место насильно удерживать меня – у вас. Конечно, он не известил вас о своих намерениях, но для меня результат тот же самый. Он попросил одолжить ему лавку или ее заднюю комнату, не знаю точно, для того, чтобы там меня поместить. И сами понимаете, дорогой мой, мне это не понравилось.

Он помертвел. Больше не оставалось разницы между цветом его лица и сомнительной блузы. Тот же самый грязновато-серый.

– Послушайте, – взмолился он. – Да, ему понадобилась комната за лавкой. Я не мог ему отказать. Я же не знал... Я не спрашивал у него, зачем. Отдал ему ключи. А потом нашел их в двери. Меня могли обворовать. Но я не знал, я ничего не ведал, господин Бурма. Клянусь вам.

– И все же мне это не нравится, – сказал я. – Бирикос был сволочью. Во всяком случае, со мной он обошелся по-сволочному. Может, и ты такой же. Кто знает? Возможно, фараоны были бы рады узнать, что ты одолжил Бирикосу свое помещение для незаконного задержания частного сыщика. Его связали, кляпом заткнули рот. Что ты об этом думаешь, птицеторговец? Тебя это не колышет?

– Вы... вы... вызовите... по... полицию?.. – заикался он.

– Тебе не очень улыбается самому оказаться в клетке? А твои птички, ты спрашивал их мнение? Успокойся, папаша, я не позову фараонов. Это не мой стиль. Ты не сопровождал Бирикоса во время его обыска у меня и не ты убил грека. Ты просто камера хранения. Полицейским тут нечего делать. Все останется между нами, старый дрозд. Если мусора объявятся, значит, ты их позвал, не я. Но если ты их позовешь, я не буду держать язык за зубами... Я показал на большую вольеру:

– Что там за зверушки?

– Щеглы, сударь. Но...

И вдруг он понял. Хотел было наброситься на меня. Я его оттолкнул:

– Зови полицию, Пелтье... если хватит духа.

Одну за другой я открыл все клетки. Лавка наполнилась трепетом крыльев. Птицы всех размеров метались из стороны в сторону, наталкиваясь друг на друга, щебетали, – несомненно, скорее напуганные, чем радостные, но ведь им еще только предстояло научиться свободе! Вперед же! Больше нет решеток, узеньких жердочек, больше не будет глупцов, которые приходят поддразнить вас грязным пальцем или подуть в клюв. Я распахнул дверь лавки и помахал рукой. Сюда! Сюда! Как к фотографу! Птички, словно длинный пестрый шарф, вылетали на улицу, а по другую сторону мостовой собравшаяся вокруг Элен детвора трепетала от восторга, добавляя свои радостные вопли и крики "браво!" к птичьему пению, приветствовавшему свежий, здоровый и безбрежный воздух. Пелтье стенал, рвал на себе волосы, но и на секунду у него не возникала мысль обратиться в полицию. Птицы разлетелись по небу Парижа, которое сверкающей стрелой рассек луч солнца. Пелтье стенал. В пустых клетках еще потихоньку раскачивались жердочки и словно опасливо посматривали на холодную воду в мисочках, где плавала шелуха.

Я присоединился к Элен.

В ее дивных серых глазах стояли слезы радости.

Но не следовало заблуждаться. Миленькая интермедия подошла к концу, и неясное предчувствие предостерегало меня, что мерзость не замедлит вернуться в свои права.

Глава двенадцатая

Сорока

Мы пообедали поблизости, а потом прошлись вдоль набережных. Мне хотелось, чтобы Элен побывала на яхте Корбиньи, но события этому помешали. Зрелище бродяг, сооружающих из ящиков под Новым мостом что-то вроде шалаша, напомнило мне о тех, кто подобрал меня изнемогающим и почти без сознания после пребывания у птице – торговца. И в памяти всплыли обрывки монолога бродяжки и ее спора с Бебером. "Я знаю этого человека", – говорила и повторяла она. Это относилось не ко мне. Если мне не померещилось, изображение этого человека было на фотографии, которую извлек из моего бумажника Бебер (право, Бебер и Альбер любили заглядывать в чужие бумажники). Фотография Луи Лере, которая, следовательно, не была похищена Бирикосом и компанией, но сохранена из сентиментальных побуждений нищенкой. Бродяжка и была – я в этом не сомневался – той побирушкой, которую в прошлом году отогнал от себя Лере, когда мы шатались по Центральному рынку. Что еще сказала Орельенна д'Арнеталь, ведь во времена ее славы она была известна под этим псевдонимом в парижском полусвете?.. Что же еще она сказала?..

– Имя Орельенна д'Арнеталь вам что-нибудь напоминает? – спросил я у Элен, опираясь о парапет сооруженного при Генрихе IV моста и глядя на текущую серую воду.

О Боже! И я заговорил штампами Фару!

– Нет. Это что-то из животного, растительного или минерального мира?

– Животного? Пожалуй... Она была его великолепным представителем, породистым! Минерального? Определенно, у нее было на распродажу поверх головы алмазов. И она их распродала. Растительного? Сейчас она влачит поистине растительное существование. Бездомна. Во время второй Прекрасной эпохи, в двадцатые годы, она сменила Лиану де Пужи, Эмильену д'Алансон и других красавиц...

– Вы что-то слишком уж осведомлены об этих дамах.

– Да. Довольно-таки. Эта Орельенна д'Арнеталь заслуживает, пожалуй, такой же известности, как и Национальная библиотека.

– Ах так?

– Вчера на улице Ришелье я тщетно разыскивал сведения, которые эта бедняжка в своем полупьяном бреду невольно мне предоставила. Впрочем, я забыл ее слова, которые слушал вполуха.

– А это важно?

– Они не очень мне пригодились, но подтвердили одну мою догадку и рассеяли мрак вокруг одной проблемы. Теперь я понимаю, почему Бирикос и компания были так уверены в том, что я замешан в деле с картиной Рафаэля. Пошли. Я постараюсь познакомить вас с Орельенной д'Арнеталь.

Мы прошлись вдоль берега, но я так и не заметил павшую царицу победоносного Парижа.

Поднявшись снова на верхнюю набережную, я купил у разносчика первый выпуск – помеченный шестым или седьмым – "Сумерек". И вздрогнул.

Во всю первую полосу, вытесняя на другие страницы сведения о внутренней и внешней политике государства, красовался портрет Женевьевы Левассер. Женевьева была полностью обнаженной. И даже с газетных страниц она излучала обаяние всеми формами своего прекрасного тела.

Марк Кове принял меня в своем рабочем кабинете в редакции "Сумерек", не заставив ждать. Лукавая улыбка играла на его губах.

– Что это такое? – спросил я, показывая ему экземпляр его листка.

Едва увидев на набережной газету, я сразу же распрощался с Элен, а одновременно и с надеждой повидать Корбиньи, еще одного спокойного клиента, которому мне нечего было бы сказать, и, подозвав такси, попросил отвезти меня в газету моего пьяницы друга, потому как ему-то мне было, что сказать. Посвященная Женевьеве статья помещалась под жирным заголовком: Приключенческий роман Жени, манекенщицы Парижа, более прекрасной, чем картины Лувра...

Заголовок плохо сработанный, косноязычный, но броский. Подписанный Марком Кове текст занимал с половину газетной полосы. Марк Кове писал обо всем – о первых шагах Женевьевы, о ее попытках в кино, о ее любовниках, упоминая одни имена и замалчивая другие, рассказывал забавные историйки, может быть, и не всегда достоверные. Среди любовников звездой был Этьен Ларпан. В связи с ним Марк Кове не менее шести раз упоминал об Арсене Люпене. Он вспоминал о его трагическом конце и возможной причастности к краже Рафаэля. Здесь он резко притормаживал и возвращался к Женевьеве, словно существовала какая-то взаимосвязь. В общем работа по американской модели создания сенсаций. Нанизанные, будто жемчужины, фразы. И жемчужин много.

– Что это такое?

– "Сумерки", – ответил Марк Кове, – самая крупная газета.

– Что это за статья?

– Это портрет. И я, пожалуй, им доволен.

– Я нет.

– Почему же, Бурма? А, я понимаю... Он заржал:

– Так вы, как и все. Вы не знали, что это очаровательное создание было любовницей похитителя картин Ларпана. Кому-то другому может быть и можно игнорировать эту несущественную подробность, но только не вам. Вам, знакомому с этой женщиной. Друг мой, если бы вы были пооткровеннее со мной в ту ночь, когда я у вас спрашивал сведения о Бирикосе, я бы вас просветил.

– Ладно. Вы рискуете нарваться на неприятности с этим, как вы его называете, портретом.

Он отмахнулся.

– Какие неприятности! Кроме нескольких историй, заимствованных у Мориса Леблана, подвигов Арсена Лишена, приписанных Этьену Ларпану, все достоверно. Я не опасаюсь...

Внезапно он замолчал и вдруг выругался:

– Черт возьми, Бурма! Вы же, наверное, знаете ее лучше меня. Определенно. Это сволочь?

– Нет.

– Вздыхаю с облегчением. Ведь есть такие, что рассказывают вам кучу историй, убеждают их напечатать, а потом вас же вызывают в суд.

– Если я правильно вас понимаю, вы сочинили эту статью...

– ...с разрешения заинтересованной особы, да.

– Она сама предложила вам эту сделку?

– Я с ней встречался. Но переговоры вел с малым, который, как мне показалось, хотел за ее спиной подработать. Но это же естественно.

– Малый... – Я описал Мориса Шасара.

– Именно он, – подтвердил Кове.

Я назвал имя.

– Но вы знакомы со всем семейством, – ухмыльнулся он.

– Он не прячется, – громко заметил я, обращаясь, впрочем, только к самому себе.

– А зачем ему прятаться?

– Да, действительно... Бесполезно расспрашивать о подробностях?

– Бесполезно, – улыбнулся он. – В кои-то веки вы в моих руках.

– Кстати, плевать я хотел на ваши сведения...

– Ладно, тем лучше.

– Могу я позвонить от вас? Все-таки хоть не зря к вам зашел.

– Звоните. Плачу не я.

Я снял трубку и попросил соединить с гостиницей "Трансосеан". Женевьевы у себя не было. Тогда я поискал в телефонной книге номер Рольди, на Вандомской площади, и вызвал его. Вскоре на конце провода зазвучал голос молодой женщины.

– Говорит Нестор Бурма.

– Здравствуй, мой бесценный.

– Я хотел бы тебя повидать...

– Ну, конечно... мой дорогой... (Она заворковала.) ...Я как раз собиралась поехать к себе... Я так устала... (Она томно рассмеялась.) ...так устала...

– Я тоже устал. Мчусь к тебе.

– До скорого, любимый. Поцелуй меня.

– Обнимаю, дорогая. Я повесил трубку. Марк Кове залепетал:

– Как же так?

– Да, сударь, – сказал я.

Его водянистые глаза едва не выскочили из орбит.

– Ну, я в дерьме!

– Именно так я и думал.

Она была одета в воздушный халатик, от которого я было потерял голову. Она обвила меня своими надушенными руками и протянула ко мне алые губы:

– Мой любимый, – пролепетала она. – Тебе так не терпится вернуться ко мне?

– Очень не терпится, – сказал я, высвобождаясь. – Спрашивайте "Сумерки"... спрашивайте "Сумерки", последний... сенсационный...

Я кинул ей газету:

– Что это такое?

– Тебе бы следовало жениться, – сказала она. – У тебя уже все манеры женатого мужика!

– Что это такое?

– Реклама, – произнесла она, внезапно посерьезнев.

– Глупость это!

– Не груби.

– К чему все эти сплетни? Я знаю, что ты сама их одобрила. Ни одна из газет не впутывала тебя в этот скандал, даже полицейские вроде бы хотели не вмешивать тебя в это дело...

– Конечно, они не стали бы меня вмешивать. Только этого не хватало! Никакого отношения я к нему и не имею. Виноват Этьен. Виноват в чем? Даже об этом ничего не известно. Но в конце концов он убит, а правда в том, что я была его любовницей. Так что...

– Что же?

– Скандал молодит.

– Что?

– Так ты не понимаешь? Я чувствую себя, как... Под умелым макияжем ее черты осунулись:

– ... старею. Я чувствую себя заброшенной, забытой... Мой успех уже не таков, как в прошлом. В недавнем прошлом. Так вот, верно, я рассчитывала извлечь выгоду из этой истории, из скандала вокруг имени Этьена. Первой моей реакцией было держаться подальше от огня, но подумав... Слишком давно обо мне не писали в прессе. А о такой возможности нельзя было и мечтать...

– Когда я думаю о том, что некоторые готовы платить, только бы о них не шумели...

– Но мне же нечего бояться! Я невиновна. Скандал... Это даже не скандал: это забава... А для меня здесь чистая выгода.

Я пожал плечами.

– Ну что же, мне это безразлично. Ни жарко, ни холодно.

– Что ты хочешь сказать, любимый?

– Ничего.

Она робко взглянула на меня:

– Может быть, я была не права... О, теперь, – совздохом добавила она, – что сделано, то сделано, не так ли?

– Чья это была мысль, твоя или Шасара? Не притворяйся удивленной. Я знаю, что именно Шасар связался с журналистом, автором этого шедевра.

– Я и не притворяюсь удивленной. Мысль принадлежала мне, а Шасар взялся за все остальное.

– Как удачно, что я не вышвырнул его через окно, как ты настаивала!

– Послушай, моя любовь. Морис не так уж плох. Я испугалась на мгновение его попытки шантажа, но ты прекрасно помнишь то, что я тебе вчера сказала, когда ты явился на мой зов... Я больше не видела причин для беспокойства...

– Ты сама не знаешь, чего хочешь, да? Истинно птичий умишко? Ты хотя бы знаешь, что спала со мной этой ночью?

Она сжалась и бросила яростный и огорченный взгляд:

– И ты меня будешь за это упрекать?

– Я считал, что ты уже все позабыла. Никаких намеков на нашу брачную ночь в статейке Кове.

– Ее сочинили раньше. Я...

Ее прервал телефон. Она пошла снять трубку:

– Это тебя, – сказала она, протягивая трубку. – Женщина.

– Алло! – сказал я.

– Здравствуйте, шеф, – произнес голос Элен.

– Ты настоящий сыщик, – усмехнулся я.

– Делаем, что можем. Я позвонила Марку Кове, а он подсказал мне номер мадемуазель Левассер в гостинице "Трансосеан". Я вытащила вас из кровати?

– У меня нет настроения шутить.

– У Фару тоже. Нужно, чтобы вы сразу же отправились к нему. Или сейчас же позвонили. Похоже, он на пределе.

– Хорошо. Позвоню ему из агентства. Скоро буду.

– Не торопитесь. Лучше проследите, чтобы не было неполадок в костюме.

Я бросил трубку.

– Нельзя, чтобы из-за семейных сцен я забрасывал свои дела, – сказал я Женевьеве. – Лечу в агентство. Ждет работа.

Она поцеловала меня.

– До свидания, любимый. Ты сердишься?

– Нет.

– Может быть... до вечера?

– Определенно.

Мы условились о времени и месте свидания, и я умчался.

На Вандомской площади я заметил Шасара. Он пересекал площадь перед запаркованными автомашинами, а я находился на тротуаре. Готов был уже позвать его, но передумал. Он направлялся к "Трансосеану". Устроившись под аркадами, он принялся наблюдать за подъездом дворца. Я посмеялся. Не слишком ли рано он прибыл? С мерзким вкусом во рту я заторопился в агентство. Глупый старый Нестор! Не надо требовать невозможного. Ведь халатик, который она носила, такой роскошный, такой дорогой и прочая... должен же он был пригодиться для чего-нибудь?

Я застал Элен разговаривавшей по телефону.

– А, вот и он, – сказала она в трубку. И протянула ее мне: – Фару...

– Алло, – произнес я.

– Сотрите помаду с губ, – сказала Элен.

– У меня нет помады.

– Плевать я хотел на вашу губную помаду! – загрохотал комиссар.

– Извините меня, Флоримон. Я не к вам обращался.

– Ладно. Вы видели "Сумерки"?

– Да.

– Что все это значит?

– Что у этой Женевьевы Левассер крыша поехала...

И я объяснил, почему она допустила опубликование очерка о себе.

– Хорошо, – сказал Фару. – А то уж я подумал... вот девица, которую щадят, а тут ба-бах! Общественность будет недоумевать, почему мы ничего о ней не сообщали.

– Общественность не верит ни единому слову, напечатанному в газетах.

– Это верно. Но статья, подписанная Кове... Я уж было решил, что вы затеяли свою личную игру.

– Послушайте, это же не в моем духе.

– Вот почему я и разволновался, – тяжеловесно пошутил он. – Я сказал самому себе: не в духе Нестора Бурма вести личную игру. Нестор Бурма не стал бы затевать собственной игры. Но все же стоит ему напомнить, что не в его духе затевать личную игру. Ясно?

– У нее мозги набекрень. Ничего не могу с этим поделать.

– Только ее не исправляйте. Вы должны образовать прекрасную парочку, если действительно она такая свихнувшаяся. Только, ради Бога, не заводите детей. Ну... оставляю вас. Совет на прощание: без глупостей, Бурма!

– Сегодня это слово в большом ходу.

– Может, из-за того, что этот товар повсюду валяется? Он положил трубку. Я позвонил в "Сумерки" славному журналисту Марку Кове:

– Снова я.

– По вопросу о деле Бирикоса? – позубоскалил журналист.

– По вопросу о деле Женевьевы Левассер.

– Обратитесь к нашему практически специальному выпуску.

– Заткнитесь. У вас давно был готов тот текст?

– Может быть.

– Прошлой ночью, в "Сверчке", вы говорили о нем с Женевьевой?

– Право...

– Иди ко всем чертям!

– О, негодник! Я кинул трубку.

– Любовные невзгоды? – иронически осведомилась Элен.

– Все свихнулись! – сказал я.

– Кстати, пришло письмо от Роже Заваттера...

Она протянула его мне, и я его прочел. По-прежнему на роскошной бумаге с водным знаком владельца и на бланке "Красного цветка Таити" Заваттер писал:

Отчет за номером... (честное слово, хозяин, забыл). Ну, каким бы не был номер, отчет неизменен. Ничего, и на западе без перемен. Но все-таки нужно, чтобы я составил отчет, это ведь часть работы. По-прежнему на горизонте врагов не видно. Клиент, как и прежде психованный, на пределе при нашем прибытии в Париж, вроде бы чуть успа... успокоилси. Может быть, из-за медали или ордена, который он купил сегодня после обеда. Оберег или амулет, точно не знаю. Он оставил меня ждать его перед лавкой. Вот как происходили события: чуть пополудни клиент мне говорит: «Пойдемте со мной». Выглядело так, словно он тащит меня с собой кого-то пришить. Идем в Пале-Руаяль, и там он заходит в лавку антиквара – торговца медалями и наградами. "Подождите меня снаружи, – говорит онмне, – и наблюдайте через витрину". Тип обычного ненормального. Мне не пришлось никого убивать, никто не убил меня и никто никого не убил. Клиент вышел оттуда веселеньким. Ладно. А теперь страница кончается. Мне кажется, этого достаточно для отчета ни о чем.

Ваш Роже.

– Глупости, – сказал я. – Элен, суньте это в папку Корбиньи.

– Хорошо, шеф. Все эти письма и отчеты не имеют значения, но я люблю порядок. А другое письмо у вас?

– Какое другое.

– Другое письмо от Заваттера, полученное несколько дней назад.

– Я бросил его в этот ящик.

– Там его нет.

– Не может быть. Посмотрите как следует. Это же не сокровища бегумы. Никто и не подумал бы его у нас красть, этот хлам... Бог ты мой!

Я сам принялся рыться в ящике. В ящике, который был выдвинут в ту ночь, когда я обнаружил труп Ника Бирикоса. Письма Заваттера там не было. С помощью Элен я все обыскал. Ненаходимо...

– Ненаходимо, – повторила Элен.

– Ненаходимо, потому что его забрал один из воров. Из-за того клочка бумаги они перессорились, а Бирикос и погиб из-за этого вроде бы не представляющего интереса письма. Впрочем, не столь уж не представляющего интереса. Оно давало наводку. Элен, поймите это своей крошечной миленькой головкой: Бирикос и Икс вообразили, что я замешан в истории с картиной. Затем Бирикос и Икс обрели уверенность, что я замешан в деле. Они явились сюда в поисках улик. Икс обнаруживает письмо, и оно наводит его на след. Он определенно хочет сохранить находку для себя, но Бирикос замечает, как тот что-то сует к себе в карман. Он вынимает ствол и требует, чтобы Икс вернул улику. Драка и смерть Ника Бирикоса.

– Но это бессмысленно!

– Не более, чем быть толстосумом с философскими претензиями и находить удовольствие в обществе поэтов.

Вслед за тем я захватил свою шляпу и вышел. Такси на скорости доставило меня к набережной, где у причала стояла чистенькая и хорошенькая яхта "Подсолнечник", покачиваясь на словно нарисованной зыби.

Тот же пресноводный матрос в мешковатом свитере с носогрейкой в зубах и в нантской фуражке набекрень стоял на палубе, со взглядом, устремленным примерно в сторону Подветренных островов. Я взобрался на борт, оттолкнул этого ярмарочного морячка в сторону и открыл дверь кабины. Она была занята старым Корбиньи, как мне показалось, слегка навеселе, и Заваттером, который вскочил на ноги и потянулся рукой к подмышке, несомненно приняв меня за врагов, упомянутых в контракте о его найме. На столе вокруг бутылки и стаканов были разбросаны газеты.

– Господин Нестор Бурма! – воскликнул Корбиньи. – Какая приятная неожиданность! Добро пожаловать! Каким попутным ветром вас занесло в наши воды?

– Мне захотелось продемонстрировать вам нашу ловкость, – сказал я. – Каждый раз, когда у вас возникнет болезненная проблема, вы можете без опасений обращаться ко мне.

– Очень хорошо, очень хорошо. Господин Заваттер, будьте так любезны, налейте нам всем вина.

– Так вот, – сказал я. – Вы богаты, даже очень богаты. Вы владеете двумя яхтами. Одна называется "Красный цветок Таити", вторая – "Подсолнечник"...

Время от времени Корбиньи кивком головы подтверждал мои слова.

– ...Первая, – продолжал я, – воздает честь Гогену, который, среди других картин, также написал "Груди в красных цветах". Вторая – дань Ван Гогу. Не буду говорить вам, почему. Вы прекрасно осведомлены о творчестве этого художника и лучше меня знаете, какое место занимало солнце в его творчестве. Вы человек богатый, с утонченными вкусами, чуть циничный и, вероятно, коллекционер. Один из тех собирателей, которых художественные увлечения заставили забыть о совести. Вы покинули свои нормандские замки и прибыли в Париж, чтобы получить кое-что. Нечто очень дорогое, к тому же требовавшее оплаты только наличными. Причем платить следовало в равной мере беззастенчивым по самой своей природе и куда более опасным, чем коллекционер-маньяк, людям. Вот почему вам потребовался телохранитель, который оберегал бы таскаемый вами при себе миленький пакетик миллионов наличными, да и вас самого в момент, когда вы выпускаете эти миллионы из рук в обмен на украденную из Лувра картину Рафаэля. Верно?

Глава тринадцатая

Район Пале-Руаяля прекрасен

Роже Заваттер длинно и звонко выругался, но г-н Пьер Корбиньи не смутился. Он спокойно проглотил глоток вина, а потом воскликнул:

– Изумительно! Как вы это раскопали?

– По ошибке. По ошибке, допущенной другими. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

– Ну, это абракадабра. Только что вы были значительно яснее.

Я отпил в свою очередь:

– Некто Бирикос и неизвестный, – сказал я, – вероятно, один из сообщников Ларпана, кончина которого должна была вас расстроить, дорогой государь...

– Признаюсь в этом, – сказал Корбиньи. – Я не был знаком с этой личностью, но понял, что его смерть усложнит операцию.

– Так вот, названный Бирикос, исходя из того, что я частный детектив (а эту профессию считают специфической), принял меня за посредника между вором и покупателем. Он попытался обо всем у меня разнюхать. Безуспешно. И понятно почему. Тогда он ночью заявляется ко мне вместе с приятелем для обыска. Приятель обнаруживает в моих архивах отчет моего агента Заваттера, на вашей почтовой бумаге со столь изящным силуэтом вашей яхты в левом верхнем углу. Этот человек ничего не знал о возможном покупателе картины – ни имени, ни его облика, ни профессии, за исключением, может быть, одной-двух подробностей: что тот владел несколькими яхтами и не был парижанином. Отчет был составлен телохранителем. И Бирикос сопоставляет факты: богатей прибывает в Париж как раз в тот момент, когда ждут покупателя; он прибывает по воде, значит, владеет яхтой (как покупатель); его сопровождает телохранитель, несомненно потому, что он перевозит очень крупную сумму денег (опять-таки как покупатель).

Корбиньи сунул в рот сигару:

– Почему же, в таком случае, этот человек еще не повидал меня?

Похоже, он сожалел об этом.

– Потому что вы живете на борту "Подсолнечника", а на почтовой бумаге гриф "Красного цветка". По всей видимости, наш человек не обладает достаточной художественной культурой, чтобы сориентироваться в этих фактах. Он ведь бандит, простой бандит.

– Но он мог обойти яхты, спрашивая о господине Корбиньи.

– Нет. Заваттер писал о клиенте, не упоминая имени. Обычная предосторожность. Строго говоря, он не должен был использовать и вашу почтовую бумагу...

Заваттер почесал подбородок.

– ... Но при нынешних обстоятельствах я не стану его упрекать за допущенный промах.

– А я, я кляну его за то, что он не написал моего имени крупными буквами! – взвизгнул Корбиньи. – Моего имени, моего возраста, моего размера и моих приемных дней. Тот человек был бы уже здесь.

– Крайне нежелательно, – сказал я.

Он бросил в мою сторону острый взгляд.

– Послушайте, Бурма. Если у меня есть намерение купить ту картину, то не вы мне помешаете. Вы не настоящий сыщик. Если картина у того человека...

– Картина не у него. Я знаю, что говорю. Ларпан имел сообщников, но заправлял всем один. Они не знают ни покупателя, ни посредника. Уцелевший сообщник не имеет картины, но у вас, господин Корбиньи, немалое количество миллионов наличными. Это возбуждает его аппетит, а поскольку ему безразлично, будет ли трупом меньше, трупом больше, он пришьет вас с тем большей легкостью, чем тяжелее будет пакет с деньгами.

Корбиньи выглядел смущенным:

– Не считаете же вы, что...

– Да.

– К счастью, господин Заваттер здесь.

– Господин Заваттер не обязан больше обеспечивать вашу защиту. Послушайте, сударь, распрощайтесь с картиной. Поймите меня. В опасности ваша жизнь. Тот тип вас ищет и в конце концов найдет...

– Посредник так же сбит с толку, как и я, – сказал Корбиньи. – Во всяком случае, недавно был...

– Вы с ним встречались?

– Да.

– Когда?

– Вчера.

– В Пале-Руаяле?

Он не ответил.

– Его имя?

– Вас это не касается, Бурма.

– Прекрасно. Заваттер знает лавку. Он мне ее покажет. Потому что я забираю своего агента с собой. И вам потребуется очень хорошее зрение, чтобы снова его увидеть. Пошли, Заваттер, мы убираемся отсюда.

– Эй, послушайте! – воскликнул Корбиньи. – Не уходите так. Если тот малый сюда заявится...

– Мне казалось, вы хотели его встретить?

Его глаза зло блеснули.

– Теперь я все вижу в ином свете, но, с другой стороны, мне неприятно напустить вас на моего посредника, потому что у него надежда еще теплится.

– Со вчерашнего дня?

– Да.

– Что за надежда?

– Кажется, следует потерпеть, но сделка совершится. На этот счет посредник получил все необходимые заверения. Похоже, что, хотя смерть Ларпана и огорчительна, она ничему не помешает.

– Меня это не удивляет.

– Не представляю, что вообще могло бы вас удивить, – вздохнул он.

– Ваш отказ сообщить мне имя этого посредника. Побежденный, он пожал плечами:

– Мире. Октав Мире. Он антиквар, торгующий медалями и наградными знаками. Как вы уже знаете, в Пале-Руаяле. Галерея Монпансье. Номер...

Безропотно он сообщил его мне. Оставив Заваттера оберегать кур, я поспешил на встречу с торгашом.

По обыкновению Пале-Руаяль выглядел тоскливым, погруженным в застывший покой провинциальным кладбищем. Сад был закрыт, и сумерки уже опускались на галереи, по плитам которых постукивали мои каблуки. Большие фонари из кованого железа распространяли тусклый желтоватый свет. Только редкие лавки еще были освещены. Холодный ветер прорывался через щели узких проездов. Не могу понять, что люди находят здесь привлекательного. Когда я думаю о том, что Колетт и Кокто, писатели и люди образованные, живут там и этим гордятся... Ну, на вкус, на цвет... Но о себе я знаю, что покончил бы самоубийством, если бы жил там. Такая тоска! И даже воспоминания, которые те места навевают, невеселы, – прежде всего потому, что это всего лишь воспоминания, а кроме того, слишком уж странные. Об игроках. О проститутках. О г-не Ласенере[5], выходящем из притона, где племянник Бенжамена Констана уличил его в шулерстве, с выкидным ножом под видом распятия в кармане своего редингота и заточкой из трехгранного напильника; первым он убьет молодого человека, а вторым проколет в притоне «Красной Лошади» продажное тело тетушки Мадлен. Подумав, иду на попятный. Пожалуй, все-таки самое лучшее в Пале-Руаяле – это связанные с ним кровавые, грязные и чувственные воспоминания.

Хорошо. При всем при том я никак не мог найти лавку Октава Мире. Наконец ее вижу. Она была не освещена, вот почему я едва не прошел мимо. В витрине тесными рядами участвовали в параде медали, наградные знаки, цацки, ленточки и т. д. Тут легко растеряться. Их хватило бы для награждения всех генералов. Был ли нужный мне человек у себя или придется заходить снова? На двери имелась пружинная защелка. Отодвинув ее, я вошел, о чем оповестило дребезжание колокольчика. Вспыхнул ослепивший меня свет, и передо мной предстал вынырнувший из задней комнаты мужчина. Вход туда был завешен, а на страже перед ним стоял панцирь. Вышедший был довольно большого роста, с тяжелыми чертами лица, обильно напудренный, с манерой держаться молодящегося старика. В этом доме вообще почти не попадалось ничего юного, начиная с картины Рафаэля.

– Г-н Мире? – спросил я. – Саша Гитри это лучше произносит.

– Что?

– Ничего. Меня зовут Нестор Бурма.

– Очень рад.

– Возможно, но это не столь уж важно. Вы одни?

– Да.

– Ждете клиентов?

– Сударь! Что все это значит?

– Если вы их ждете, то и они вас подождут. Мне нужно спокойно поговорить с вами. Пять минут. Не больше.

Подойдя к двери, я ее запер, затем опустил на стекло витрины занавеску из плотной ткани. Теперь снаружи никто не мог нас увидеть любезно разговаривающими между собой, скажем, с... револьвером в руке.

– Сударь, вы влипли, – сказал я. – Вам придется спешно сбывать все эти бляшки и смываться. Разве что вы не прислушаетесь к голосу разума. Но, к делу, приносит что-нибудь торговля этими символами славы?

– Вам какое дело?

– Гроши. Ваш главный источник дохода – перепродажа краденого, например картин и других игрушек такого же сорта. Вы – достопочтенный антиквар в сговоре с достопочтенными коллекционерами и достопочтенными ворами.

– Думаю, я вызову полицию, – произнес он холодным тоном.

– Это действительно мысль. Как она мне самому не пришла в голову? Да, прекрасная мысль. Вызовите полицию, а я сообщу ей, что Ларпан поручил вам... Ларпан. Это имя ничего не вызывает у вас в памяти?.. или лучше нет, надо будет приступить к делу иначе...

– Вы не перестанете фантазировать? – усмехнулся Мире.

– Точно. Так вы не вызовите полицию? Вызывайте. Пока она приедет, я подготовлю много красивых фраз. Такого рода: маньяк по имени Пьер Корбиньи, сейчас находящийся на борту яхты "Подсолнечник", пришвартованной в порту Лувра... опять Лувр!.. как-то говорит здесь присутствующему Мире, который в прошлом, наверное, уже продавал тому мошеннически полученные произведения искусства: "Существует Рафаэль, который бы украсил мое собрание". Торгующий самым разнообразным товаром Мире приветствует такое пожелание. Операция на несколько сотен миллионов. Какое-то их количество перепадет и ему в его качестве посредника. Ибо вышеназванный Мире всего лишь посредник. Он передает заказы и вручает товар. Он обращается к Ларпану, который и готовит операцию. Не думаю, что Ларпан лично уволок холстинку. Это сделал кто-то другой, специалист. Но это деталь.

– Вы много знаете, господин Бурма, – скрипнул зубами Мире.

– Не так уж, – со скромным видом произнес я. – Не так уж.

– Что же вам еще надо?

– Картину.

– Как так?

– Мне нужна картина.

– Так вы не знаете, где она?

– Пока нет. Узнаю через несколько дней, но я нетерпелив. Я мог бы узнать немедленно, но тогда бы мне пришлось сообщить фараонам то, что я от них скрывал. А это мне не нравится. Мне не хотелось бы оказаться осведомителем. Я предпочел бы сам все разведать и преподнести этим господам на блюдечке. Это предпочтительнее. Ради вознаграждения. Ибо назначено вознаграждение. Вы понимаете. Само собой разумеется, здесь замешаны и тщеславие и реализм. Так вот, я подумал, а вдруг вы сможете мне помочь...

– Послушайте, милостивый государь, – выговорил он. – Мы оба теряем время. Согласен, я тот, каким вы меня обрисовали. Не буду с вами сутяжничать. Но поверьте мне, я и сам не знаю, где эта проклятая картина... о чем сожалею не меньше вашего.

– Правда? Я...

Я остановился. И подскочил. В задней комнате мне послышался подозрительный шум. Я задел рыцаря средних веков, который рухнул, как в старые добрые времена турниров, рванул в сторону занавеску на карнизе и оказался на настоящей свалке. Комната не была освещена, правда, в проникавшем из лавки свете было достаточно хорошо видно. И я заметил мужчину, который порывался улизнуть по ведущей, не знаю куда, лестнице. Я навалился на него. Не знаю, был ли он трусоват или нездоров, но я легко с ним справился. Однако он вырвался, отталкивая меня руками и ногами. Я опустился на древний стул, но тот не выдержал веса мужчины XX века. Я был уверен, что малый воспользуется преимуществом, чтобы окончательно скрыться. Ничего подобного. Застыв у лестницы, он повернулся ко мне.

– Господа, господа, – слезливо взывал Мире. – Прошу вас, не здесь. Можно договориться, можно все уладить.

Он включил свет. Застигнутый мною тип удерживал меня на почтительном расстоянии крупнокалиберным стволом.

– Подними-ка руки! – сказал он.

– Боже мой! – воскликнул я. – Это же наш альфонс Шасар!

– Заткнись и подними руки! – рявкнул тот.

Я подчинился. К тому времени я выбрался из обломков стильного стула.

– Хорошо-хорошо, моя сахарная курочка. Не хочу, чтобы тебя мучил зуд. Чем скорее ты уберешь эту пушку, тем будет лучше. Ты ее держишь, словно веник. Я не удивлюсь, если ты сам себя поранишь.

– Заткни пасть, – повторил он.

– Господа! Господа! – икал Мире.

Его хорошо выбритое розовое личико молодящегося старика посерело. Он оставался в прежнем бизнесе, – старых картинах, – этот мошенник.

– Заткни пасть, – бросил Шасар в его сторону.

– Решай быстрее, приятель, – сказал я. – Ты хочешь меня ухлопать?

Прижимаясь к стене, насколько позволял хлам, я незаметным образом продвигался к закоулку, где мне было бы легче найти предмет, которым я мог бы запустить в его физиономию. Этот простофиля даже не замечал моих маневров. Он весь был под впечатлением пушки, которую держал в руке. Она его сковывала, не нахожу другого слова.

– А почему бы мне тебя не ухлопать? – произнес он свистящим голосом. – Ты не был бы первым.

– Вранье. Дай мне номер участка, где находится та могила. Или их могилы. Иначе я тебе не поверю.

Я продвинулся еще на несколько сантиметров. И замер.

– Парень, которого я пришил, еще не похоронен. Он в морге. Сукин сын Ники Бирикос.

– О, какое дерьмо!

– Нет! Нет! – завизжал Октав Мире.

Нет, господин Мире? А почему – нет? Напротив – да, да. У меня кто-то стоит за спиной, не так ли? Кто-то, чье присутствие я ощутил, но слишком поздно. Не надо так кричать, так пугаться. А то у Шасара разболится сердце. Поймите это раз и навсегда: если за спиной Нестора Бурма кто-то есть, его башке достается миленький удар дубинкой, рукоятью лопаты, утюгом или другим тупым инструментом. Вам это подтвердят все, кто интересуется детективными романами. Ну что же, пусть. Мне не впервой получать по мозгам. А сегодня еще и этот запах. Дополнительная премия. До свидания, Шасар. До свидания, Мире. До свидания, до свидания...

Глава четырнадцатая

Хинная настойка для Рафаэля

Черным-черно. Ставка, впрочем, была сделана на красное, и сделана надежно. Но я блуждал в черноте. Волны боли спускались от шеи, скатывались по позвоночнику к пояснице и расходились по моим конечностям. Боже мой, как черно. Открой же глаза, сказал я себе. Это мысль. Хорошая мысль. Мысль Нестора Бурма. Из мыслей, которые в любую голову не приходят. И я открыл глаза. С трудом. На черноту. Но не сплошную. В не сплошь черной черноте был светлячок. Должно быть, и я был черен. И продан со всей обстановкой. Мне было не жарко. Голова моя горела, но не ноги. Посмотрев на светлячка, я попробовал его поймать. На мне была навалена куча мусора, и при моем движении она с шумом рассыпалась. Неожиданно светлячок оказался под самым моим носом. Мои часы. Семь часов. Утра или вечера? Скорее вечера. Поднявшись на колени, я отшвырнул еще несколько консервных банок. Может, это были и не консервные банки. Мне удалось подняться на ноги. И закружились каруселью деревянные лошадки, деревянные морды, сделанные из того же дерева, что и деревянные гробы. Пожалуйста, немного света. Название агентства "Фиат Люкс" обязывает. Я поискал выключатель, нашел и, вновь споткнувшись о жестянки, включил. Быстренько подобрав валявшуюся неподалеку шляпу, я прикрыл ею глаза. Потом глянул на ноги. Они были в полном порядке. Может, они и помогут мне убраться отсюда? По паркету были рассыпаны медали, ордена и прочие безделушки подобного рода. Военные кресты, кресты Почетного легиона, кресты того, кресты сего. Все это разлетелось во время бешеной драки. Деревянные кресты. Нет деревянных крестов? Жалко. А нужно бы два деревянных креста, два.

Я переступил через Мире, потом через Шасара и отправился посмотреть, нет ли в этой богоспасаемой квартире кухни или чего-то похожего. Кухни не нашел, но в одном закутке обнаружил выпивку. Я отхлебнул, и стало полегче.

Допил до конца, и все наладилось. Почти. Я вернулся в заднюю комнату лавки, потом прошел в лавку. Затем снова в заднюю комнату. Октав Мире больше не будет мошенничать. Чтобы нажраться, Шасару Морису больше не потребуется ни блеять о своей неискренней любви к шкурам, которые даже Элизебет Арден не смогла бы починить, ни уступать капризам сальных греков. Две пули на каждого, и куча проблем решена. Из кармана Мире высовывалось письмо. Я забрал его. Обычный конверт. Обычная бумага. Обычный текст:

Сударь,

Мы просим извинить за задержку с поставкой нашего товара, вызванную некоторыми независящими от нашей воли обстоятельствами. Несмотря на события, мы заверяем, что товар будет поставлен. Соблаговолите принять и т.д.

Подпись: неразборчива. Форма обычна, скорее необычно содержание. По всей вероятности, именно это письмо было призвано заставить Мире потерпеть, а следовательно, успокоить и Корбиньи. Отпечатано на машинке. Левой ногой. Тьма опечаток. Я положил письмо в карман. И остался стоять, глядя на двух своих корешей, Мире и Шасара, словно зрелище было для избранных. Ну что, кореша? Всегда наказывают, коль ума не хватает. Не убивают только честных парней. Например, Нестора Бурма. Что касается Нестора, то его...

Внезапно мне стало страшно. Бог ты мой! Что я здесь делаю? Если меня пощадили, то не для того, чтобы преподнести цветы. Вполне возможно, что позвонили в полицию. Так что смывайся, Нестор. И как можно быстрее. В зеркале я увидел собственное отражение, красивым оно не было. Кровь на воротнике рубашки, на отвороте плаща, размазана по лицу. Наверное, я машинально запачкался, когда приходил в себя. Времени привести себя в порядок у меня не было никакого. Смываться. И быстро. В гардеробе я обнаружил просторный плащ с капюшоном, который надел поверх своих тряпок. Надвинув капюшон на глаза, погасил повсюду свет и вышел из лавки через галерею Монпансье. Пале-Руаяль застыл в прежнем мучительном покое.

Далеко я не ушел. На площади Французского Театра силы мне изменили. Я прислонился к столбу под барельефом поэта Муне-Сюлли. В нескольких метрах – напряженное автомобильное движение. Гудки автомобилей отзывались во мне волнами боли. Шум шагов барабанными ударами отдавался в голове. Он захлестывал меня целиком. В ушах звенело. Глаза затягивало пеленой. Мне досталось так же сильно, как и Мюссе[6], на другом конце перистиля[7]; как и он, я был подавлен и сломлен. Но он-то был из камня, и с ним находилась, поддерживая его, муза, его муза, застывшая в позе хорошо известной по рекламе аспирина медсестры. Его муза... аспирин... Элен...

Боже мой! Главное – не потерять сознание. Только не теперь. И не здесь. Мне не хотелось идти в агентство. Там, в агентстве, мог быть Фару. Не хотелось и брать такси. Не хотелось... Боже мой! А все эти прохожие! В конце концов они заметят мою дурноту и – добрые души! – вызовут полицейских. Я напрягся. Нестор, всего сто метров. Сто метров, не марафонская дистанция. Прошагай еще сто метров. И я пустился в путь, чтобы в замедленном темпе пройти эти мои сто метров!

Улица Валуа. Гостиница Альбера, гостиница Лере, счастливого Счастливчика. Ах, несчастный! Только со второго захода удалось мне обнаружить входную дверь и, ударившись о косяк, войти. Я ухватился за стойку, из-за которой ротозейничал Альбер. Глаза мне застилала красная пелена.

Я прохрипел:

– Элен Шатлен.

– Подумать только! Вы снова здесь, господин Бурма? Его голос доносился издалека, с трудом пробиваясь сквозь пятнадцатикилометровый слой ваты.

– Заткнись. Элен Шатлен!..

– Ох! Что происходит?

– Ради Бога, Элен Шатлен! Комнату Элен Шатлен. Где-то вдали зародилось хихиканье, покатилось и взорвалось в моих ушах, увеча барабанную перепонку.

– Что с вами приключилось? Кто-то вас, похоже, обработал как следует. Не всегда подворачиваются слабаки, вроде меня? Иной раз налетаешь и на настоящего мужика, не так ли? Где вас так приложили, господин крутой?

Собрав воедино все свои силы, я ударил его кулаком.

Этого он не ожидал, и удар пришелся прямо по рубильнику. Пошла кровь.

– Дерьмо! – выругался он.

– Заткнись, ублюдок.

Чудовищно изысканный стиль, но с одним преимуществом: не требовались длинные фразы.

– Вызови полицейских или Элен Шатлен.

– Ее нет.

– Ее ключ.

– Вот он.

Он протянул ключ, но не мне. Только что вошедшему. В чьи руки я потихоньку опускался.

– Элен, – сказал я.

– Да, я здесь, шеф.

– В вашу комнату.

– Хорошо.

Я закрыл глаза. Слышал, как она говорила Альберу: "Помогите его перенести, вы, остолоп!"

Изысканный стиль. Усваивается легче других. И в драматических ситуациях обнаруживается сразу.

– Теперь лучше? – спросила склонившаяся надо мной Элен.

– Да. Элен, вы мировая женщина.

– Я довольно неплохая медсестра. На этот раз вас здорово оглушили.

– Обычный тариф. Не больше. Но я еще не пришел в себя после предыдущего упражнения.

– Конечно, конечно. Как это произошло?

– Потом расскажу.

– Да. Отдыхайте.

Она подошла к стулу и села, взяв в руки книгу. Я рассматривал потолок, потом стены, укрепленную там глупую цветную картинку и зеркало над камином.

– Еще удачно, что вам удалось оставить за собой эту комнату, – произнес я через какое-то время.

Она улыбнулась:

– Наверное, интуиция сыщика.

– Она хорошая. Ну, неплохая. Для гостиничного номера. Здесь ощущаешь ваше присутствие.

– Отдыхайте же.

– Странно. Мне кажется, я ее уже видел.

– Все номера гостиниц одинаковы.

– Все равно, я...

– Шеф, умоляю вас. Вашей голове требуется покой! Не утруждайте ее.

– Я не назвал бы это словом "утруждать".

– Я тоже. Я употребила бы словцо погрубее, но не буду.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Я знаю эту комнату.

– Приводили сюда одну из ваших курочек?

– Для моих загулов выбираю гостиницы высшего уровня.

– "Трансосеан", например.

– Элен! Моя малышка Элен!

– Простите меня, – прошептала она.

Я рассмеялся:

– Как же я глуп! Совершенно забыл, что уже бывал в гостинице по улице Валуа, в гостинице, где останавливался Лере. И, конечно, мне знакома эта комната, потому что именно ее занимал Лере. После его отъезда она оставалась единственно свободной и досталась вам. Вот и вся сложность! Напрасно я мучился.

– Что касается Лере... – начала Элен.

– Да?

– Звонил Ребуль.

– И что дальше?

– Был как всегда.

– Очень хорошо, очень хорошо. Чертов Лере... Закрыв глаза, я принялся убаюкивать себя своими собственными словами:

– У него с собой было много денег. Много денег. Вы можете справиться у Альбера, этого балбеса с первого этажа. Он запускал руку в деньги Лере. У Лере было два бумажника. Один при себе. Один в чемодане. Чемодан раскрылся. Бумажник, белье...

– Отдохните. Вы бредите.

Я было притих, а потом снова вполголоса забормотал:

– Чемодан раскрылся. Содержимое рассыпалось. Бумажник, штаны, рубашки, носки, носовые платки... Фараоны взяли чемодан. Они должны были в свою очередь его открыть. Ищейки любят разнюхивать. Деньги, много денег, штаны, носки... Элен!

– Да.

– Плохо!

– С головой?

– С ходом моих мыслей. Концы с концами не сходятся. А я чувствую, что должны бы сходиться. Это упорный малый. Парень с...

– Отдыхайте. Я дам вам таблетку.

– Не надо таблеток. Он выпивал, а мне не предложил... Я ему досаждал... Он стоял там, перед зеркалом...

Я посмотрел на зеркало.

Лере вынырнул из глубин зеркала и принялся укладывать лежавший открытым на постели чемодан. Он был в строгом темном пиджаке и брюках в полоску, как у приказчика. Шляпа защищала его глаза от, впрочем, слабого света свисавшей с потолка лампочки. По комнате разносился запах гаванской сигары. Во рту был погасший окурок. "Ну так что? – спросил я. – Смываемся? Возвращаемся домой? " – «Да идите», – произнес, заглатывая "в", с широким жестом Лере. – «Эмилия будет довольна» – «Да». Он затолкнул одежду в чемодан... рубашки... носки... «Вы только что сыграли со мной злую шутку», – сказал я. Он тихо посмеивался. «Но это ничего», – великодушно продолжил я. – «Внесу в счет, который представлю вашей жене». – «Конечно», – пробормотал он. И снова заухмылялся. Конец сигары танцевал у него во рту. Я зевнул, обрывая разговор: «Ну, пока, Лере. Мне платят за то, что я вас сажаю в обратный поезд. Не буду задерживать ваш отъезд». – «Пока», – сказал он. Он повернулся ко мне спиной и налил спиртного себе в стакан, не предложив мне. Затем ушел в зеркало, направляясь к своему несчастному случаю. Чемодан, содержащий носки, рубашки, хорошо набитый бумажник, в который Альбер запускал руку, еще какое-то время оставался на кровати, но потом в свою очередь расплылся и исчез.

Из-за лихорадки и пьянства мои ноги механически задергались.

– Это должно бросаться в глаза, – громко произнес я.

– Опять? Снова начинаете? – сказала Элен. – Пяти минут не можете побыть спокойно? Так не может продолжаться. Придется, наверно, позвать врача... из ваших друзей...

– Не надо врача, – сказал я. – Элен, дайте капельку спиртного.

– Я вам дам таблетку. Нет у меня спиртного. Есть спирт 90-градусный, но вам я дам таблетку.

Она начала готовить свою сатанинскую микстуру.

– Элен, что это за картина?

– Какая картина?

– Да этот идиотский цветной рисунок даже без рамки.

– Как вы и сказали, просто идиотский рисунок. Не более того.

– Случайно, он не подписан Рафаэлем?

– Оставьте Рафаэля в покое.

– Хотел бы, да он настаивает.

– Выпейте-ка это.

Элен поднесла успокоительное к моим губам. Я ее отстранил:

– Только после того, как вы посмотритесь в зеркало. Элен, поглядите-ка в зеркало.

– Никогда не надо перечить больным. Ну вот, я смотрюсь в зеркало.

– Вы выглядите настоящей красавицей. Но будете еще прекраснее, если... На чем держится это зеркало?

– На тесемке, привязанной к крюку, там, вверху. Решительно, не такая уж милая комната. Нищенский способ вешать картины.

– Нищенский? Ну уж этослишком! Поднимитесь на стул и рассмотрите получше этот нищенский способ.

– А вы тем временем будете глазеть на мои ноги?

– Они стоят того, мадемуазель Шатлен.

– Вы решительно чувствуете себя лучше?

– Решительно.

Она взобралась на стул.

– Пыль?

– Много. Решительно...

– Не повторяйте все время "решительно". И перестаньте клеветать на эту комнату. Это комнатка принцессы. Более или менее. Тесемка новая?

– Нет. Но концы очень длинные.

– Потому что недавно зеркало на стене поправляли.

– Возможно.

– Спасибо. А теперь спускайтесь с вашего стула, чуточку подобрав юбку, чтобы мне кое-что досталось за свои деньги.

Само собой разумеется, она соскочила самым целомудренным образом. Есть такие девушки, которые никогда ничего не поймут. Я приподнялся. Несмотря на ее протесты, я в свою очередь влез на стул. В болтающейся рубашке и трусах я выглядел шикарно. Развязав узел на тесемке, я отодвинул зеркало от стены и запустил за него руку. Оттуда я извлек нечто похожее на грубую холстину. С одной стороны, она была шероховатой. С другой, более или менее тоже, но приятна для глаза и очень пестра. Мило и не громоздко. Пятьдесят сантиметров на двадцать пять.

– Боже мой! – произнесла Элен.

– Давайте-ка сюда 90-градусный спирт. Хлопну пол-литра.

Она машинально протянула мне бутылку. Я поднес ее к губам.

– За твое здоровье, Рафаэль, – сказал я, дрожа как осиновый лист.

Глава пятнадцатая

Первый покойник и... Продолжение

– Каков Лере! – хмыкнул я.

Я вернулся в свое прежнее лежачее положение на постели. Элен стояла у моего изголовья в пальто, в шляпке, готовая выйти на улицу, с пакетом под мышкой.

– Боже мой! – в сотый раз повторяла она. – Так это был Лере, безобидный Лере...

– Позже я вам все расскажу. Но пока упомяну о двух вещах. На этой улице вы видите перед собой помещение секретариата по делам изящных искусств, а дальше дом, в котором Робер Уден устроил свой театр. Изящные искусства и иллюзионизм. Все вместе. Я нахожу это забавным. Скажите, разве то, что я извлек из-за зеркала, не лучше кролика? Три миллиона, Элен, если Флоримон Фару сдержит слово. Если подведет, я загоню вещицу Корбиньи...

Неожиданно я вздрогнул. Я чуточку замечтался. Совершенно забыл, что, в то время пока обо мне заботились...

– Корбиньи, если он еще жив. Вечером не было сообщений от Заваттера?

– Нет.

– Проклятье! Мне следует подсуетиться.

– Сегодня вы сполна получили свое. Примите это успокоительное.

– Чуть погодя. Так вы хорошо все поняли?

– Да. Я отправляюсь к матери и там спрячу это в шкаф, который она открывает 36-го каждого месяца.

– Превосходно. Завтра увидимся.

– Относительно Лере...

– Позднее. Все объясню позднее.

– Я должна вам кое-что сообщить. Раньше мне не хотелось ставить вас в известность, вы выглядели таким больным! Только что Ребуль позвонил в агентство. Но не для того, чтобы сообщить, что все идет нормально. А для того, чтобы дать вам знать, что сегодня пополудни Лере сбежал из больницы.

Через десять минут после ухода Элен я, в свою очередь, вышел, закутавшись в позаимствованный у Октава Мире короткий плащ с капюшоном, из полного сюрпризов отеля. Хотя отплясывать я еще не мог, мне уже было нетрудно шагать по прямой, а моя голова почти не болела. Когда я смотрел на свои башмаки, то больше не испытывал ощущения, что тротуар сейчас ударит меня по физиономии. С молоком пантеры в желудке и пушкой под мышкой я еще был способен пошуметь. Сначала я заглянул в агентство. На улице нет полицейского. Перед подъездом нет подозрительной личности. На лестнице нет сомнительного типа. В кабинете нет вышибалы. Я переменил рубашку, вооружился своей пушкой, сохранил плащ с капюшоном и вышел в холодную и тихую ночь, направляясь в сторону "Трансосеана".

Я миновал стойку, покровительственно кивнув служащему, и проскользнул к лифтам. Когда цербер наконец-то опомнился, я уже был на пятом этаже. Выйдя из лифта, пешком поднялся на следующий этаж. Освещенные ночниками под абажурами коридоры были погружены в сон. Проходя мимо одного номера, я услышал храп постояльца. Наконец, добрался до двери Женевьевы. Наклонившись, прижал ухо к замочной скважине. До меня донесся шум приглушенных голосов. Я извлек из кармана небольшое орудие, которое служит мне для прочистки трубки и еще для кое-чего. Тонкие никелированные стерженьки, помощники рассеянных людей, часто теряющих свои ключи. Замок скоро поддался подобно слишком уступчивой женщине, но со значительно меньшим шумом. Перед гостиной устроили крошечную прихожую величиной в ладонь, скорее тамбур для звукоизоляции. Обычно дверь прихожей закрыта или заперта. Но это был мой удачный день: она была распахнута, и находившаяся в гостиной чета увидела, как я вхожу.

Одетая в платье, которое я раньше у нее не видел, декольтированное, облегающее и все прочее, скорее ее раздевающее, чем наоборот, Женевьева развалилась на своей кушетке. Обаяния – хоть собирай лопатой! Но выглядела Женевьева плохо. Волосы не убраны, не накрашена, с покрасневшими от слез глазами.

Гость же сначала сидел в кресле, но, как воспитанный человек, поднялся мне навстречу. Это был зрелый мужчина лет пятидесяти с жесткими и несколько оплывшими чертами лица, рассеченного пышными черными усами, с плохо выбритым подбородком. Довольно пышная шевелюра была чуть тронута серебром. Он носил темный, почти черный, строгий пиджак, такой же жилет и брюки в полоску, словно приказчик. Этот костюм выглядел на нем чужим. Правда, так мне, возможно, казалось из-за того, что я знал: костюм не его. Ему явно досаждала одна нога. Он не владел ею полностью. В левой руке он держал тяжелую трость. В правой – крупный револьвер из потемневшей стали, из которой освещение иногда исторгало поэтические голубоватые блики.

Поистине день моего везения. Мне бы следовало извлечь свой ствол до того, как я занялся замком. Теперь же было слишком поздно. Так сыграем в шута. Ставка та же. Я вошел в гостиную.

– Привет, Ларпан! – сказал я.

– Не подходи слишком близко, Бурма, – посоветовал он мне. – Забейся-ка в тот угол и не шевелись. А руки, если тебе все равно, за затылок...

Мне было не все равно. Мне это причиняло боль. Но ничего не сказав, я отвел руки за затылок.

– Я еще не в форме, – продолжал мужчина. – Совсем даже не в форме...

Медленно отступая назад из-за больной ноги, он прислонился к стене, что позволяло ему облегчить боль и держать под прицелом нас обоих, Женевьеву и меня. Наедине с женщиной он мог позволить себе и сидеть. Мое появление изменило картину. Он хотел быть готовым к любой неожиданности.

– ...Совсем не в форме. Если бы я только знал подонка, который сбил меня своей тачкой...

– Это забавно, – сказал я.

– Что такое?

– Дай настоящую цену, и я тебе найду этого лихача. Я же сыщик.

– Не надолго.

Пожав плечами, я улыбнулся Женевьеве:

– Добрый вечер, любимая.

Женевьева поглядела на меня испуганным взглядом. Закрыв лицо ладонями, она разразилась рыданиями. Ее трясло, словно у нее начиналась истерика. Сверху ее чулок был украшен кружевами и прикреплен к подвязкетонкой пряжкой из бижутерии. Ларпан изрыгнул мерзкое, грязное ругательство.

– Заткнись, – сказал я.

– Бедная дурочка, – произнес он.

Постепенно Женевьева успокаивалась. Из-за ладоней выглянуло заплаканное, исстрадавшееся лицо. Мучительно повернув голову, я кивнул в сторону валявшегося на столе номера "Сумерек", открытого на славном очерке Марка Кове.

– Я же тебе говорил, дорогая. Это была страшная глупость. Она-то и заманила сюда этого ревнивца. Прочтя в больнице эту статью, он задумался, к чему бы она. Может, в его голову полезли и ложные мысли, но ему захотелось снять тяжесть с души. И хотя все еще был не в форме, решил убежать. Прежде всего он раздобыл себе пугач и пару усов, чтобы его не узнали служащие гостиницы, встреться они ему по дороге. А из пущей осторожности он проскользнул сюда через черный ход. Так, Ларпан?

– Не твое дело.

Неожиданно Женевьева встала. Мужчина направил на нее голубоватый ствол своего револьвера.

– Я хочу уйти, – простонала она. – Дайте мне уйти. Я хочу уйти.

– Сядь! – рявкнул Ларпан.

– Скажи же, Робер Уден, – бросил я. – Чего ты от нас ждешь? Долго нас будешь здесь держать?

– Я?

Он презрительно пожал плечами.

– ...Скоро исчезну. Застрелив вас. Вас обоих. Из-за моих ран я не могу повернуться к вам спиной. Все устрою в лучшем виде. Трагические возлюбленные. Двойное самоубийство. Повторяю, в самом лучшем виде.

– Хорошо. Ты нас ухлопаешь и исчезнешь. Но что дальше?

– Не беспокойся о том, что я сделаю потом.

– Потом ты отправишься забрать свою картину, продашь ее и уедешь в другие места.

– Именно так.

– Нет, сударь.

– Что такое?

– Говорю – "нет". Слово "сударь" я добавил по ошибке. За зеркалом нет картины, Ларпан.

Я думал, что он не выдержит и обдаст меня пороховым дымом. Крупный револьвер трясся в его руке, а судорожно сжимавшие его пальцы заставляли предполагать худшее.

– Черт возьми, Бурма! Повтори!

– За зеркалом картины больше нет.

Он сдержал себя ценой сверхчеловеческого усилия:

– И где же она?

– Старик, если хочешь это знать, дай нам обоим, Женевьеве и мне, спокойно уйти. Но предупреждаю, за последние дни картина заметно упала в цене. Такое у меня сложилось впечатление. Вокруг нее столько трупов, что трудно будет найти любителя. Когда их больше четырех, ситуация приобретает скабрезный характер. Но в обмен за наши жизни, Женевьевы и мою, я тебе этого Рафаэля уступлю. Мне наплевать на Рафаэля. Я приятель Фредерика Деланглада и Оскара Домингеса. Что мне Рафаэль!

– Ты несешь чепуху!

– А ты крут, Ларпан. Хитрец. Тебя не проведешь, правда? И ты прав. Все это чушь. Я сказал: картины за зеркалом больше нет, как я бы сказал: храм...

– Оставь храм в покое.

– Охотно. Я безбожник. Так, значит, чушь! И не меньшая чушь тот факт, что существовали два брата близнеца, может, и не поразительно схожих, но вполне достаточно, чтобы обводить вокруг пальца тех, кто часто с ними не встречался и не видел их вместе. Тебе нужна еще чушь такого же рода?

Он будто клоун приподнял одну бровь:

– А я-то принял тебя за простофилю!

– За простофилю или трепача?

– Выкладывай все, что знаешь, Бурма. Я же посмотрю, блефуешь ты или твоей истории с зеркалом можно верить.

– Ты можешь уже сейчас отнестись к ней с доверием. Ты же сам знаешь.

– И все же выкладывай.

– Охотно. Люблю покрасоваться. Особенно перед дамами.

Я нежно и грустно улыбнулся Женевьеве:

– Так вот, два братца, о которых речь, вместе занимались мошенничеством. Оба происходили из стертого с лица земли первой мировой войной местечка, поэтому никаких актов гражданского состояния, ничего! Значит, раз плюнуть! Когда полицейские думали, что мошенник Дома был в одном месте, он появлялся в другом. Блуждающий огонек. Уже тогда ты был половчее своего брата, ибо схватили его, не тебя. Но, может быть, у твоего брата было поболе сердечности? Вы оба ухаживали за некоей Орельенной. И если кто-то из вас и переспал с ней, то не ты. Возможно, я сочиняю. Но мне нужно где-то обнаружить соперничество между вами, чтобы объяснить твой поступок в последние дни. Потому что, позволь тебе самым дружеским образом сказать, ты был бы последним из негодяев, если бы пришил своего брата зазря, даже без такого ничтожного оправдания, как ненависть, пусть крошечная и полузабытая. Итак, однажды братья расстаются. Ты продолжаешь, предполагаю, жить кражами высокого класса, с немалым успехом, а твой близнец под фамилией Лере удаляется в провинцию. Тайна окутывает его жизнь, но это не существенно. Однажды он ударяется в загул. Приезжает в Париж. Его беспомощная жена поручает мне вернуть его заказным письмом. Я его нахожу, и мы становимся приятелями. Его часто забавляют встречи со мной, и он любит надо мной потешиться. Понятно, бывший заключенный (может быть, не бросивший преступной деятельности) под охраной детектива. Он находит это забавным. Настолько забавным, что в прошлом году, во время нового загула, первым дает мне о себе знать. Мы кутим вдвоем. И вот 1954 год. Необычный загул в январе, ведь его время года – весна. И на этот раз он мне не звонит, чтобы оповестить о своем бегстве из дома. Почему? Предполагаю...

Ларпан вздохнул:

– Ты много предполагаешь.

– Старик, таково мое ремесло. Итак, я предполагаю, что ты установил с ним контакт, если допустить... Как видишь, я также и допускаю... Я предполагаю и я допускаю... Так вот, если допустить, что вы их когда-нибудь прекращали... и ты предложил ему участие в одном деле. В третий раз пущенный по его следу супругой, я раскапываю моего Лере в "Полной Миске". Он не выглядит слишком обрадованным нашей встречей и от меня ускользает. У него свидание с тобой в том же конце Центрального рынка, для обсуждения твоего славного дельца. Совершенно безопасное дельце, но оно затягивается. Вы спускаетесь в подвал, который ты, наверное, знал раньше, и – гоп! – нет больше Лере. Его убили и частично изуродовали одной или несколькими пулями. Тебе требовалось безлюдное место, чтобы спокойно обменяться с ним одеждой. Но как только операция доведена до успешного конца, ты бросаешься к телефону – господ из Островерхой башни, пожалуйста. Зачем? Потому что остро необходимо, чтобы тело было быстро обнаружено. А с ним, словно фланелевый жилет, подделка Рафаэля, призванная ввести в заблуждение и все запутать. Требовалось, и очень быстро, чтобы стало известно о том, что некий Ларпан мертв и тем хуже или, скорее, тем лучше, если его заподозрят в причастности к краже Рафаэля. Кого ты хотел при этом надуть? Твоих сообщников, которых ты уже давно задумал бросить, может быть, потому что и раньше ты не был порядочен с ними, как я предполагаю...

– По-прежнему одни предположения.

– О, будь снисходителен. Нет, не одни предположения. Нельзя найти лучшего способа исчезнуть, чем выдать себя за умершего. И это не предположение. Не предположение и мысль, что ты сохранил у себя подлинник картины: ты намеревался его укрыть до появления клиента, разведанного Октавом Мире, и, прикарманив сто и больше миллионов, скрыться. Ибо речь идет о ста лимонах, не меньше. Если ты не знал цифры, то сообщаю.

Ларпан ухмыльнулся:

– Не беспокойся, папаша! Сколько бы ни было лимонов, я их не растеряю, не тревожься.

– Действительно, с такими деньгами в тюрьме ты сможешь воспользоваться заказами. Я продолжаю. После убийства ты мчишься в гостиницу Лере на улице Валуа. Позволь предположить, что ты достаточно порасспросил своего братца, чтобы быть в курсе наших отношений. И что бедный тупица, за несколько мгновений до смерти, поделился с тобой о нашей встрече в "Полной Миске". Поэтому, когда я тебя застаю в номере Лере укладывающим чемодан, ты делаешь вид, что мы уже давно знакомы, но без лишних слов ты быстренько от меня избавляешься. Однако мое посещение тебя гложет. Ты инстинктивно решаешь не рисковать и не брать с собой картины, выходя из гостиницы. Ты укрываешь ее за зеркалом, которое плотнее придвигаешь к стене. Никто не будет ее искать там, кроме тебя, в подходящий момент. А на улице, если случится – кто знает? – неприятная встреча, то у тебя – ничего в карманах, ничего в чемодане. Даже от пугача, из которого пришит Лере, ты осторожно избавляешься. У тебя не произошло ненужных встреч, но взбесившаяся машина сбивает тебя, будто кеглю... Старик, если бы фараоны обнаружили картину в чемодане, ты был бы по-прежнему хорош не для лазарета, а для зала с охраной... Ты и в беде оказался везучим.

Ларпан скрипнул зубами:

– Не важно, что все мои планы были сорваны... Если бы я знал имя сукиного сына...

– Конечно, конечно. Послушай, дай мне тысячу монет, и я тебя наведу на след. Не хочешь? Жмот. Практически у тебя больше ста миллионов в кармане, а... Ну что же... Так вот, дамы и господа, сегодня, в виде исключения, из соображений рекламы и ради известности, слушайте же, господин Ларпан, и вы, мадемуазель Женевьева...

Она побледнела.

– ... Не за 1000 монет открою я вам имя лихача, и даже не за 500, не за 300, не за 100 и не за 50, а бесплатно. За милые глаза, просто так, за тьфу, за пшик... Шоферюгой был я, Нестор Бурма, известный как Парень из Благородного Предместья.

– Смейся, смейся, Бурма, – пробормотал Ларпан дрожащим (5т сдерживаемой ненависти голосом. – Смейся, отродье.

– Старик, – пояснил я. – Я видел, что ты хочешь скрыться. Я чувствовал, хотя и не был до конца уверен, что ты не Лере. В подвале бананового хранилища я видел труп. Мне хотелось, не делясь своими подозрениями с полицейскими, чтобы ты оставался поблизости. За всей этой путаницей мне мерещилась тайна, к тому же денежная.

Буквально все уличало тебя в убийстве. Из-за легкого потрясения тебе не удалось бы податься слишком далеко, а я не слишком портил такое бесценное сокровище, как ты.

– Смейся, я уже тебе сказал.

– Пока ты томишься в лазарете, твои сообщники действуют. Они искренне считают тебя погибшим, но кто же мог тебя убить? Прежде всего они думают о твоей любовнице. Но мы еще вернемся к этому пункту. Идеальная чета, Бирикос и Шасар, сначала воображает, что мне принадлежит роль посредника. В поисках следов они проводят у меня обыск. Они находят письмо, из-за которого вспыхивает спор, и, чуть не забыл... снимок Лере, который они принимают за твой. Итак, я знаком с Ларпаном. Я в сговоре с Ларпаном... Найденное письмо не ведет далеко, но за обладание им они схватываются не на жизнь, а на смерть. Это конец господина Ника Бирикоса, грека, который никогда не наставил бы тебе, Ларпан, рогов. Не то что Шасар. Тот верит или притворяется, что верит, в то, что тебя убила Женевьева, чтобы завладеть подлинником картины. На этом строит он свою игру. Он сыт по горло старушками и старичками. Действует он столь энергично, что Женевьева призывает меня на помощь.

По-прежнему стоя, по-прежнему напрягшийся на раненой ноге, по-прежнему с нацеленным на нас крупнокалиберным револьвером, Ларпан воскликнул:

– Забавно!

– Самое забавное: я сплю с ней.

– Все забавнее и забавнее.

Мне не понравился его сальный, двусмысленный, фальшивый смех.

– Заткнись, Ларпан, – сказал я. Он остановился:

– Ладно. Продолжай.

– Да это почти и все. Женевьева и я сделали ошибку, не избавившись окончательно от этого лукавою Шасара. Прежде всего она, решившая, что, в конце концов, Шасар не слишком плох. И вот результат: под предлогом рекламы, чтобы позолотить свой герб или пилюлю, не знаю, он вымогает у этой очаровательной глупышки...

Я повернулся к Женевьеве и ей улыбнулся:

– ...Извини меня, любимая... у этой чаровницы разрешение поместить в печати сенсационную и скандальную статью. Почему Шасар так поступает? Он говорит себе: пресса не пискнула ни слова о сердечных узах, соединяющих Ларпана и Женевьеву. Если такое разоблачение попадет на глаза покупателю, который должен сейчас быть в растерянности, тот обратится к Женевьеве. Я же извернусь таким образом, чтобы, ничего ему не давая взамен, утащить его бабки. Покупатель так и не обнаружился, а тебе ударило в голову, и ты бросился сюда, чтобы сказать обманщице пару слов. Представляю, каким забавным было ее выражение лица, когда ты заявился.

– Стоило посмотреть, – ухмыльнулся он.

– Естественно, покойник.

– Да, покойник. Все, Бурма?

– Да.

– А ты пробивной детектив, Бурма...

– К твоим услугам, Робер Уден, зловещий фокусник.

– Но ты даже половины дела себе не представляешь.

– Тем хуже. Я сказал о нем предостаточно. Устал и хочу пить. Женевьева, у тебя ничего нет горло промочить?

Она медленно и размеренно покачала головой. С нежностью мне улыбнулась. Ее прикованные ко мне глаза наполнялись слезами.

– Мой любимый, – прошептала она.

– Пошли, Ларпан, – резко сказал я. – Пошли за картиной.

– Не двигайтесь! – рявкнул он.

Стоя на больной ноге, он весь дрожал. Его револьвер трясся в руке.

– Подонки! – сказал он. Началась буря.

Он выстрелил в Женевьеву и промахнулся. На две секунды он отвел от меня глаза. Я выхватил свою пушку и в свою очередь пальнул по его другой, здоровой ноге. Это был мой счастливый день. Я промазал. Он нацелил свой ствол на мой живот и открыл огонь, содрогаясь от отдачи оружия и морщась от пронзительной боли, вызываемой очередью выстрелов в пострадавшей ноге. С пронзительным криком, со страшным криком, с криком агонии, множества агоний – ведь столь многое в ней сразу умирало! – Женевьева низринулась в ад. Она рухнула у моих ног, сжавшись, будто протягивая свои груди в жертву любви, груди, за медленным, но неотвратимым старением которых она с таким ужасом наблюдала. При рывке платье разорвалось во всю длину. Прикрепленная к кружеву чулка пряжка в блестках бижутерии будто впивалась в ее бедро и сверкала в огне выстрелов.

На ее громкий жалобный крик я ответил поистине воплем страдания. А потом, сжав зубы, сполна выдал Ларпану. Его пистолет уже замолк, а мой ствол все еще извергал свинец. Наконец стих и он.

Опьянев от горя и ярости, я приблизился к Ларпану. Он еще жил. Пусть Фару и его фараоны получат его живым и пусть он подохнет в дороге. Пусть подохнет!

Пятьдесят миллионов, сто миллионов, столько миллионов, сколько угодно! Эти мерзостные деньги вселяют в вас отвращение к вещам!

Я нагнулся над Женевьевой. Я взял ее на руки и отнес в ее постель. Немного ее крови пролилось мне на ладони. Только вчера я спал с ней. Она медленно подняла свою трепещущую руку с тонкими длинными пальцами к своей окровавленной груди. Сломанный ноготь на указательном пальце еще не отрос. Она слабо пошевелила губами: – Мой любимый...

Глава шестнадцатая

Тоска

Я глянул на себя в разбитое пулей зеркало гостиной. Ведь даже собаке дозволено смотреть на епископа. Нестор Бурма, сыщик-боец. Лицо свинцового цвета, волосы растрепаны, в растерзанной одежде. Почти один. Наконец мы одни, как говорится. Все они убрались. Прислуга и администрация гостиницы, Флоримон Фару и его подручные. Отложив до более поздних времен подробный рассказ, я лишь в самом общем виде дал комиссару кое-какие разъяснения. Закон забрал и бандита, страдающего свинцовыми коликами. Он был также нетранспортабелен, как и Женевьева, но его не избавили от этого путешествия. Он был всего лишь бандит. Напротив, Женевьеву не в чем было упрекнуть. Бережно, в собственной комнате, ее окружили срочными заботами. Три особы в белых халатах. Врач, две сестры. Хорошие люди, которым бы лучше отправиться похрапеть. Ставка сделана на красное. Нестор Бурма, детектив-боец. Стоящий перед зеркалом гостиной. Растерзанный, со скверным вкусом во рту.

Телефонный звонок отвлек меня от мрачных мыслей. Фару. Он сказал:

– Этот Ларпан был крепким парнем.

– Был?

– Он мертв. Как и предусматривалось. Боже мой! Вы были круты. Никому не посоветуешь прикасаться к вашей женщине, брр! Что касается Ларпана, то еще нет ясности в его причастности к убийству Бирикоса, потому что наш Ларпан был в больнице в ночь, когда Бирикос умер. Но не важно... Знаете, мы нашли пушку, которая не использовалась сегодня ночью, в его кармане. Так вот, старик, именно из этой пушки уложили Бирикоса и еще двух типов этим вечером в Пале-Руаяле. Не знаю, вы в курсе...

– Нет.

– Вот тех двоих ухлопал именно Ларпан. Во время совершения этого двойного преступления его уже не было в госпитале. Речь об антикваре, Мире, и молодом человеке без определенных занятий, Шасаре. Этот Ларпан был настоящей машиной смерти.

– Похоже. Послушайте-ка, не хочу входить в слишком долгие объяснения: я выжат до предела, – но этот Шасар был типом, который досаждал Женевьеве, и он же, из личных побуждений, уговорил ее поместить в "Сумерках" нашумевшую статью.

– Не слишком чистоплотная особа, верно? Относительно мадемуазель Левассер, я думаю, мы с самого начала полностью и совершенно заблуждались... Гм... Несмотря на ее мужественное поведение, сегодня вечером она ведь только маленькая глупышка, разве нет?

– Да. Маленькая глупышка.

– Как ее дела?

– Какими они могут быть, когда напичкан железом?

– Да. Ну ладно. Привет, Бурма.

– Привет, Фару. Я положил трубку. Маленькая глупышка!

Я прошел в соседнюю комнату. Ночник у изголовья постели оставлял в тени лицо Женевьевы. Одна из сестер молча подошла ко мне.

– Сударь, вы хотели бы с ней поговорить?

– Это можно?

– Все можно.

Я приблизился к кровати. Она почувствовала мою близость. Открыла огромные, запавшие глаза на обескровленном прекрасном лице. Словно загнанное животное. По ее губам скользнула жалкая улыбка. Я взял ее ладонь.

– Мне только что позвонил комиссар Фару. Это Ларпан убил Мире и Шасара.

– Я этого не заслужила, – выдохнула она. Ничего не говоря, я сжал ей пальцы.

– Все потому, что я так боялась постареть, – еще сказала она.

– Да, Женевьева.

Я вернулся в гостиную, закрыв за собой дверь. Погасил свет и распахнул окна. Свежий воздух приободрил меня. День не торопился наступать. Я набил трубку и остался, не зажигая ее, у окна.

Маленькая глупышка! Невинная маленькая глупышка!

Когда под именем Лере Ларпан выходил из гостиницы на улице Валуа, кто ждал его в машине, которую я чуть было не задел, чтобы подсадить и отвезти хотя и во временное, но надежное убежище? Женевьева. Женевьева, которая без колебаний выдала тайну их связи только для того, чтобы получить возможность спокойно признать за убитого Ларпана переодетого тем Лере. И сделать это с тем большей легкостью, что сама участвовала в махинации. Она была сообщницей. Она собиралась бежать вместе с Ларпаном и добычей. Возможно, что Ларпан не сдержал бы своего слова, как и доказывало то, что сейчас произошло, но первоначальное согласие существовало.

Женевьева чувствовала, что стареет. Она мечтала заполучить огромные деньги и побыстрее, как если бы деньги могли отогнать старость. Полный бред в каждом из двух случаев. Будучи свидетельницей наезда, она без труда узнала, в какую больницу поместили Ларпана, и сумела на другой день пораньше его посетить. Вероятно, ее очарование подействовало на работников больничной администрации. Заняв свой пост позже, Ребуль ничего не узнал. Можно предполагать, что во время встречи Ларпан посоветовал молодой женщине отправить письмо посреднику Мире, чтобы заставить того потерпеть. Она сама, с множеством опечаток и сломав ноготь на указательном пальце, напечатала это письмо на какой-то машинке. Не доверяя мне, Ларпан также посоветовал ей разнюхать мои планы, используя любые средства, причем древнейшее оставалось самым испытанным и действенным. Ей никогда не было известно, где находится картина, ибо Ларпан ревниво оберегал свои тайны, но сообщников она знала. Те же, со своей стороны, ничего не ведали о посреднике, в то время как Женевьева была осведомлена о роли Мире. У нее не было предлога, чтобы обратиться ко мне, но Шасар, сам того не ведая, дал ей его в руки. Он вообразил, что таким посредником был я. Она знала, что это не так, но ей было выгодно подыгрывать Шасару, потому что у нее появлялась возможность обратиться ко мне, не вызывая ничьих подозрений. И тогда в мою честь был разыгран спектакль с "надоедой" в главной роли.

С того момента в веревке с петлей возникает слабина. Не вытеснив бессмысленной жажды омолаживающих миллионов, Женевьеву охватывает новое, бурное, властное чувство, чувство, которое и я испытал и разделил с той же яростной стремительностью. Сначала завлекая меня в любовную засаду, чтобы выведать мои намерения, она потом от этого легко отказалась. Мы оба попали в ловушку ее бедер. Тогда-то и была задействована запасная комбинация, разработанная Шасаром на случай провала этой операции.

Сенсационная публикация в прессе! С того момента ее выбор был сделан. Окончательно отбросив мысли о Ларпане, она теперь стремилась только к тому, чтобы завладеть состоянием, которое принесет ожидаемый и неизвестный покупатель. Может быть, статья в "Сумерках" привлечет этого человека. Обращались не к Мире. Шасар просто не знал о его существования, а Женевьева в тот момент еще не осознавала полезности такого шага. Если бы статья Марка Кове не принесла результата, оставалось бы еще время на то, чтобы привлечь к сделке Мире. Во всяком случае, на то, чтобы его выпотрошить. И именно в этот момент Мире ощутил безотлагательную потребность связаться с Женевьевой в ее качестве бывшей любовницы покойного, могущей обладать какими-то сведениями. (Только Женевьева была в курсе подмены трупа.)

Встретив ее случайно (?) в "Сверчке" и договорившись о встрече на следующий день, Мире, несомненно, хотел поговорить с ней о визите Корбиньи. Она отправилась к нему в сопровождении Шасара, который ревниво следил, чтобы его не обошли. И там-то именно я в ходе своего разговора с антикваром невольно дал им фамилию и адрес покупателя. Она оглушила меня, – я вдыхал ее духи, – но сохранила жизнь. В этом отношении я был счастливее Мире и Шасара, убитых, потому что те стали опасными свидетелями... или по каким-то другим мотивам, которых я никогда не узнаю. Сохранена жизнь... Нет, она не могла меня убить. Как и я не мог бы убить ее... Я спрашивал себя, не отправилась ли она, теперь хорошо осведомленная о Корбиньи, на борт "Подсолнечника". Если и так, то бесполезно. И это, вероятно, ночью, которая сейчас медленно приближалась к концу. Расплевавшийся с больницей Ларпан явился в этот роскошный отель разнюхать, в каком состоянии дела, движимый не ревностью, – в тот момент он еще не возревновал, – но потому что своим чутьем двуногого волка почувствовал, читая статью в "Сумерках", что она пытается его обойти или намеревается... И убедившись в том, что она вооружена, ради предосторожности отобрал у нее револьвер, из которого в Пале-Руаяле она убила, револьвер Ларпана, которого уличали в убийстве...

Небо Парижа медленно бледнело.

Она умирала в соседней комнате. Никто никогда ничего не узнает о ее деяниях. Речей не будет. Бурма за Женевьеву. Память Ларпана выдержит и груз ее преступлений. Память же элегантной манекенщицы с Вандомской площади будет пощажена. Будет оплакано великолепное существо с восхитительным телом, которое в вызолоченом обрамлении роскошной гостиничной комнаты изрешетил пулями международный преступник. Но никто не скажет того, что было известно мне, того, что этим восхитительным, надушенным, жарким и нежным телом она прикрыла нуждающегося, вечно безденежного и смердящего трубкой детектива. Но, может быть, и я был похож на нее. Я задумался, Я чувствовал себя усталым, разбитым. Она умирала в соседней комнате...

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся к сестре. Ничего не говоря. Молчала и женщина в белом. У нее были глаза. Этого достаточно. Отвернувшись, я вышел на балкон и смотрел, как в небе Парижа занимается заря.

Лео Мале

Километры саванов

Пролог

Все началось под знаком семьи и в том же духе продолжалось. Милая компашка злодеев! В ту пору по поручению одной почтенной провинциальной семьи я разыскивал сбежавшую из дома несовершеннолетнюю девицу. Флоримон Фару из Островерхой башни посоветовал мне обратиться за содействием к некоему Ритону де Мартигу, наполовину осведомителю, наполовину сутенеру. Он бывал в окрестностях ворот Сен-Дени, и поэтому в течение недели я только там и околачивался. Образцовый обыватель Ритон вроде бы особенно любил этот исторический памятник – ворота Сен-Дени. Некогда именно через эти ворота государи совершали триумфальный въезд в наш славный город, и там же их выносили ногами вперед по дороге к королевской усыпальнице. Для владык преступного мира история отчасти повторялась. В этих местах некоторые возносились очень высоко, пока не низвергались вниз, под дружеским обстрелом, как мне вскоре предстояло убедиться на одном примере. В конце концов я раскопал своего Ритона, но он оказался совершенно бесполезен.

Расставшись с ним в тот вечер, я заскочил пропустить стаканчик в маленькое бистро на углу улицы Блондель. Был час вечернего аперитива, а за то время, что я провел в этом квартале, у меня появились кое-какие привычки. Я даже начал пробуждать любопытство у шлюх, которые недоумевали, не робкий ли я клиент, не назначенный ли недавно фараон, не начинающий ли сутенер. В бистро собрался обычный круг посетителей мужского и женского пола: настороженные стиляги с бегающим взглядом и девки в столь плотно облегающих платьях, что даже будучи голыми, они не выглядели бы столь обнаженными. Входя и выходя, девицы звонко постукивали по полу высокими острыми каблучками, а стиляги, когда мягкой походкой шли от бара к электрическому биллиарду, двигались словно на фетровых подошвах. В толпе затерялись и то ли приходившие в себя, то ли набиравшиеся духу потребители плотского товара. Ссутулившиеся под грузом своего тоскливого и жалкого одиночества, они выглядели сумеречно спокойными.

Если забыть об этих типах, уголок выглядел оживленным, а вскоре стал еще оживленнее. Выезжавшие из улиц Абукир и Александрии авто в узком проходе сталкивались с машинами, выскакивающими со стороны улицы Сен-Дени, и сообща создавали веселый клаксонный гам. Среди тачек проскальзывали велосипеды и мотороллеры. В кафе не переставая звенели электрические биллиарды, кости стучали по металлической стойке бара, а музыкальная машина, сверкающая всеми хромовыми деталями, заливала шум разговоров приторной звуковой патокой.

Находясь у края стойки, я сидел у самой двери. Мне было интересно наблюдать за уличным движением, а иной раз – за задком вышагивающей из конца в конец тротуара девицы. Внезапно, будто выскочив из-под земли, передо мной возник парень. Из-под серой шляпы над бледным вытянутым лицом выбивались черные космы. Черными были и его глаза, а 1761л поразительно узки. Поверх моего плеча антрацитовые глаза нырнули взглядом в глубь бистро, а потом уставились на меня. Парень улыбнулся, стараясь, но без особого успеха, чтобы улыбка на его узких, как лезвия, губах, выглядела любезной. Взгляд лихорадочно застыл. В то же время я заметил, что он двинул левой рукой. Правая была погружена в карман пиджака. Глядя на меня, он улыбался, а левой рукой делал мне знак отодвинуться. Девица исчезла. Данте Паолици, – его имя я узнал позднее, – был слишком вежлив и слишком щепетилен для злодея. И стал жертвой хорошего воспитания и похвальных чувств. Наконец, поняв его намерения, – есть дни, когда я особенно туп, – я стремительно прижался к стене, чтобы избежать явно не предназначавшихся мне сюрпризов, но для него самого было уже слишком поздно. Мое присутствие заставило его заколебаться, а этих нескольких секунд нерешительности оказалось достаточно, чтобы вспугнуть того или тех, на кого он собирался неожиданно напасть. Оглушающий грохот перестрелки наполнил бистро. Данте Паолици принял свою дозу свинца величественно, словно монарх при исполнении служебных обязанностей, и рухнул в канаву, все еще сжимая пушку в кармане. Предсмертная судорога привела в действие опасный механизм, и над самой мостовой, на бреющем полете, полетели куски металла. Исполнить свою безнадежную серенаду корсиканец прибыл не один. Эстафету принял худой черноволосый малый с бледной физиономией, начавший из подворотни поливать свинцом маленькое спокойное кафе. Тем временем я воспользовался мгновением относительного спокойствия, чтобы смыться. Нет нужды говорить, какой переполох царил на улице. Пытающиеся умчаться с места битвы машины сбились в кучу, так что теперь без динамита их невозможно было бы развести. Не знаю, с кем меня спутал второй гангстер, но он выстрелил в мою сторону, когда увидел, что я удираю. Я укрылся за стоявшим автомобилем и на всякий случай извлек собственный пистолет, преисполненный решимости отправить к праотцам первого же парня, который сочтет меня мишенью. За этой машиной я оказался не один. Там уже укрылась проститутка, и там же почти одновременно со мной приземлился элегантный мужчина в темном костюме. У стремительно присевшей проститутки лопнуло во всю длину слишком тесное платье, но то, что она демонстрировала, явно не растрогало господина, явившегося сюда ни за чем иным, как за краткосрочным сеансом любви. Прикрепленный к его уху слуховой аппарат был совершенно лишним. Даже самый глухой услышал бы шум уличной корриды. Во всяком случае, если он и был глуховат, то слеп не был. Когда он увидел, как я извлекаю свой пистолет, то подскочил и едва не потерял сознание. Девица выглядела не лучше.

Наконец все успокоилось. Вероятно, для ровного счета стороны обменялись еще двумя или тремя выстрелами, и установилась мертвая тишина. Ее нарушил характерный звук полицейской сирены. Закон приближался.

Я убрал свой арсенал и, оставив проститутку и господина оправляться от пережитого потрясения и заняться делом, если потребуется, вернулся в бистро, где подают столь изысканные аперитивы с концертом. Не менее дюжины мусоров в мундирах разгоняли внезапно набежавших зевак, в то время как инспектора пытались собрать сведения о происшествии.

Изрядно помятый, я все же умудрился заглянуть внутрь кафе. Досталось зеркалам и многочисленным бутылкам. Из-за стойки опасливо высовывали головы ничуть не пострадавшие половой и хозяин. Кроме них в заведении никого не оставалось. За исключением покойников в количестве двух. Один валялся у подножия стойки, а второй – поперек электрического биллиарда. За его спиной развороченный пулей механизм проигрывателя снова и снова пережевывал музыкальную фразу из модного шлягера. Данте Паолици оставался в своей канаве, свободно и непринужденно раскинувшись, словно мягким весенним вечером в Аяччо. Его приятель в воротах смахивал на кучу старого белья. Должно быть, четыре легкие души сообща двигались в ад, предвкушение которого только что испытали.

Фараоны в мундирах, эти – вполне живые, продолжали всех осаживать, пытаясь рассеять сборище возгласами "Проходите!", произносимыми самым различным тоном, но чаще всего нервным. Надвигался этап применения тупых орудий. Я уже намеревался им подчиниться, как сами же они мне помешали. Так всегда с ними. Их трудно удовлетворить. Неожиданно меня схватил здоровенный мужлан в темно-синем, а второй запустил руку под пиджак, и я услышал, как третий персонаж говорит:

– Осторожно. Похоже, он вооружен.

Возможно, меня подставил оправившийся от испуга шикарный господин. Тем временем удерживавший меня в объятиях легавый извлек мой ствол. Он продолжал ощупывать меня и издал ликующий вопль, когда нашарил трубку, которую принял за вторую находку. Я посмеялся над его ошибкой. Отплачивая за свою неловкость, он наградил меня внушительным ударом кулака, и в компании столь же невинных, как вместе взятые Жанна д'Арк и я, бедолаг нас затолкали в машину префектуры, которая направилась в сторону главного комиссариата полиции по Банковской улице. В ожидании лучшего. В результате я приближался к своей конторе, но не усмотрел в этом проявления любезности. В участке, предупреждая малейшее наступательное движение со стороны местных кадров, я предъявил свои бумаги. Хозяин участка, комисар Гранжан, немного меня знал. Мое агентство располагалось в трехстах метрах отсюда, по улице Пти-Шан, в том же округе, и я находился под его юрисдикцией. Это кое-что упростило, и все же он не решился сразу же меня отпустить. Тогда я попросил разрешения позвонить своему давнему другу комиссару уголовной полиции Флоримону Фару. Гранжан сказал мне, что в этом нет необходимости. Фару вскоре появится сам, потому что некоторые подробности происшедшей разборки заставляли предполагать, что она связана с делом, которым уже занимались на Набережной ювелиров. Причем непосредственно мой друг. Я подождал. Вскоре Фару вызволил меня. Бурча по обыкновению, что мне нет равных в умении занимать место в первом ряду там, где горячо. Намылив мне шею и разобравшись в причинах, из-за которых я оказался на поле брани (он их знал, поскольку сам навел меня на Ритона), он подтвердил мои гражданские достоинства перед лицом своих коллег, а после того, как все представители правопорядка, от господина Гранжана до последнего уборщика, в избытке профессионального рвения принюхались к дулу моего пистолета, будто к чашечке редкого цветка, пытаясь убедиться, что я не воспользовался им недавно, мне вернули и мое оружие. Во время покаянной церемонии два крепыша в форме мрачно поглядывали на меня. Им не понравилось, что я от них ускользаю. Уладив со мной, Фару попросил, чтобы я все же рассказал об инциденте. Ничего не было проще. Описав все, что произошло у меня на глазах, я также объяснил, зачем достал пистолет. Фару никак не отреагировал. Повернувшись к коллеге, он спросил:

– Не замешан ли Анри Перонне в этой разборке?

– Вот наши данные, – ответил господин Гранжан, протягивая листок бумаги Флоримону. – Такого имени там нет.

– Ничего не значит. Префектура заинтересовалась делом, узнав, что среди жертв фигурирует Данте Паолици.

– Действительно, среди погибших есть Данте Паолици.

Флоримон Фару прочел похоронный список, а затем протянул его мне, будто меня это интересовало. Я не преминул, впрочем, тоже прочесть.

Данте Паолици;

Наполеон Ренуччи, по прозвищу Сезар, он же Биби;

Морис Жакель, по прозвищу Морис Алжирец;

Андре Берто, по прозвищу Бебер Толстячок, он же Сварщик.

Каждое имя сопровождалось какой-нибудь кличкой. Так я узнал, как звали слишком вежливого убийцу, который неожиданно возник передо мной. Сезаром Биби оказался корсиканец из подворотни. Двое последних были покойниками, столь мило украсившими бистро. На все это мне в общем-то наплевать. Однако, читая, я заметил, что Флоримон Фару следит за мной уголком глаза.

– Прекрасно, произнес я, стуча по листку. – А теперь чего вы от меня дожидаетесь? Что я стану оплакивать эти скорбные утраты?

Фару пожал плечами, вырвал листок у меня из рук и швырнул его на стол.

– Война банд, – заметил он, покусывая усы, – все равно, что просто война. Лишь немногие генералы теряют там свое оперение.

Господин Гранжан воззрился на своего коллегу округлившимися глазами. Если уж столпы Островерхой башни начинают произносить анархиствующие речи!

– Берто и Жакель, – продолжал мой друг, – люди Перонне... Анри Перонне... При случае он также зовет себя Стивиль или Ламуре...

– Ясно, – произнес господин Гранжан.

– А вам, Бурма?

– Что еще?

– А вам не ясно? Не знаете этого Перонне?

– Что за черт! – взорвался я, возмущенный этими гнусными подозрениями. – Только его я и знаю. Не уверен, что знаю, кто он такой – мошенник международного класса, осквернитель могил, магазинный вор, злостный неплательщик налогов или же просто замаскировавшаяся берцовая кость, но мы с ним не разлей вода. Если встречают одного, значит поблизости и второй. И я вам признаюсь. Именно с ним у меня намечалась встреча в том бистро. Но я не люблю томиться в ожидании и, чтобы скрасить досуг, ухлопал четырех бандитов из вашего списка. И разве примерно в то же время не изнасиловали привратницу в том же районе? Если вам угодно, я и это могу взять на себя. Это составит мне рекламу у моей женской клиентуры.

– Будем благоразумны, – сказал Фару.

Он понимающе улыбнулся господину Гранжану, чтобы тот не принялся слишком всерьез размышлять о специальном медучастке комиссариата.

– У Нестора Бурма репутация шутника, которую ему надо поддерживать, – пояснил он.

– Знаю, знаю, – не слишком убежденно согласился тот.

Он не очень-то высоко ценил мой юмор, конечно если это можно было назвать юмором.

– Возьмем себя в руки, – сказал Фару. – Перонне – прохвост высокого полета, и вы могли о нем слышать...

– Не имел такой чести, – сказал я.

– Господин Гранжан знает, что это за особа.

– Да, теперь, после того, как вы мне напомнили, – произнес тот. – Тип из Шампиньи.

– Из Шампиньи и Мезон-Лафитта. Два особняка, где мы проводили обыски, и каждый раз напрасно. Узнавая о наших планах, этот Перонне, которого мы уличили в многочисленных налетах и нападениях, в различных мошенничествах, не говоря уж о его более или менее доказанной причастности к гестапо во время оккупации и вероятном участии в деле с фальшивой валютой, исчезал у нас из-под носа. Задержанный однажды, он умудрился бежать из здания уголовной полиции. Благодаря некой заблудшей овечке. У него должно быть хорошие малины, потому что схватить его невозможно. О, это не заурядный гангстер. Начинал он еще в 30-е годы в окружении такого афериста, как Стависки.

– Теперь представляю, о ком речь, – сказал я. – Но не более того.

– Очень жаль, – сказал Фару.

– Так, значит, – осенило Гранжана, – эти Берто и Жакель из шайки? Ну что же, за этими двумя уже не надо будет гоняться. А если я правильно понял ваше замечание о генералах, комиссар, вы считаете, что Перонне в том кафе был вместе со своими ребятами, и за ним-то и охотился прежде всего Данте... конечно, если бы он успел?

– Именно... – Фару повернулся ко мне... – Сорок лет. Седые, почти совсем белые волосы. Рост метр семьдесят. Полное, чуть оплывшее лицо. Близорук и постоянно носит очки. Даже спит в очках, чтобы всегда быть начеку.

– Гангстер-очкарик?

– Это ему не мешает – он и так опасен. Его родители, должно быть, не отличались здоровьем. Одна мочка, правая, приросла к щеке. Вы никого не заметили за стойкой, соответствующего этим приметам?

– Двадцать пять лет, – сказал я, нахмурив брови словно для того, чтобы напрячь память. – Рыжеватые волосы, зелененькие глазки, похожа на кошечку, парочка...

– Я серьезно с вами разговариваю.

– Я тоже. В этом районе мужчин не разглядываю. Огорчен, Фару, но не припоминаю, чтобы встречал вашего типа или кого-то похожего. Серьезно.

Он пожал плечами и повернулся на стуле лицом к своему коллеге, который неодобрительно косился на меня.

– У Данте был брат, – пояснил Фару, – Эмилио, по кличке Фотограф. Для прикрытия он частенько работал уличным фотографом. Если Данте всегда действовал один, то его брат художник был сообщником Перонне. Некоторое время назад он погиб. Его подобрали на пустыре, изрядно помятым, этого Эмилио. По мнению доктора Поля, он скончался после зубодробительной драки. У нас есть основания предполагать, что эти неприятности на него обрушились после какого-то спора с Перонне. Нет сомнений, что сегодня вечером братец Эмилио вместе со своим земляком хотел отомстить, но замешкался.

– Эти корсиканцы – настоящая язва, – вздохнул Гранжан, судя по выговору уроженец восточных окраин. – Припоминаю дело Стефани...

Вспомнил его и я. Я сказал:

– В 36-м они сколотили целую шайку могильщиков. Занятых только уборкой трупов.

Во избежание беды Фару выругался.

Чуть погодя мы вместе вышли из комиссариата, и он проводил меня к улице Пти-Шан до решетки Национальной библиотеки, где мы расстались. Я вернулся в агентство и составил обтекаемый отчет для родителей моей беглянки. Сочиняя его, я подумал о Ритоне. От Ритона перешел к Перонне, бандиту весьма натренированному, которого я не знал. Похоже, по мнению Флоримона Фару, считавшего, что, как частный сыщик, я обязан быть в курсе подобных дел, это было серьезным пробелом в моем образовании. Я рассмеялся, еще не зная тогда, что очень скоро этот пробел будет заполнен.

Одновременно с многочисленными могилами.

Глава первая

Призраки из прошлого

Было десять часов утра. С трубкой в зубах я заканчивал чтение газет. Мне больше не надо было ломать голову на предмет моей малолетки. Известия о ней мне принес один из специализирующихся на любовных историях подобного рода еженедельников. На целую страницу, под заголовками столь же крупными, как и недомолвки, с портретами голубков и всего прочего, описывалась идиллия века. Малышка оказалась истинной чемпионкой! Ей потребовалось всего несколько недель, чтобы подцепить юного миллиардера, соблазнить и заставить жениться на себе с большой помпой. Никого не хочу обидеть, но она оказалась чуть поизворотливее Нестора Бурма. И отныне встревоженные родители могли ею гордиться: она не стала шлюхой, как они опасались. Во всяком случае, не того сорта.

Я отложил газеты и раскурил трубку. Ни слова о перестрелке, в которую я попал, и о Перонне. Вот уже пара добрых месяцев, как газеты молчат о том деле. Не прошло и трех дней после драмы, как о ней перестали вспоминать. Облавы ничего не дали, Перонне оставался неуловим, а следствие застыло на мертвой точке. Я же не собирался, просто из праздного любопытства, справляться о нем у Фару. Он мог черт знает что вообразить. К тому же судьба этих гангстеров меня не интересовала.

Через открытое окно до меня доносился шум уличного движения двумя этажами ниже. Если очень принюхаться, можно было почувствовать духи красавиц с улицы Мира или направляющихся в ту сторону. Улица Пти-Шан относится к числу тех, где попадаются самые красивые женщины Парижа, особенно в хорошую погоду. Некогда у меня было достаточно времени, чтобы в этом убедиться...

Мне не следовало вспоминать о прошлом.

Прервав мои размышления, Элен Шатлен распахнула смежную дверь и тщательно закрыла ее за собой, не выпуская белой фаянсовой ручки.

– Эстер Левиберг, – объявила моя секретарша. – Она говорит, что вы с ней знакомы.

Я скорчил гримасу:

– Левиберг? В телефонной книге их, наверное, целые столбцы. Как Дюпонов. На самом деле, вероятно, поэтому так много Леви, с "берг" или без, превращается в Дюпонов. Это, собственно, почти одно и то же. Ладно. Выглядит очень по-левибергски?

– Да, как настоящая еврейка.

– Ужасно, как на антисемитских карикатурах?

– Она ужасна только с одной стороны.

– Если смотреть со спины?

– Шеф, не шутите. Она носит вуаль, которая скрывает половину ее лица. Вуаль отошла и... – Элен сделала страшное лицо – ...У нее жутко обожжена одна сторона лица. Другая же сторона очень мила.

– Пусть войдет, – сказал я. – Если уж на то пошло, то оставлю себе другую половину.

Пожав плечами, Элен широко открыла дверь и сказала:

– Пожалуйста, заходите, сударыня, – отойдя, чтобы пропустить посетительницу. Со своей стороны, я встал, чтобы ее встретить.

Ей было чуть больше сорока, но выглядела она старше своих лет. Как многие женщины ее племени, она была полна в бедрах, да и ее бюстгальтер, по правде говоря, не казался пустой формальностью. Глубокие морщины избороздили ей лоб и оттягивали вниз мясистые губы, но ее орлиные черты – те, что можно было разглядеть, – сохраняли былую чистоту линий. У нее были глаза слегка испуганной козочки. Она носила дорогой темный костюм прекрасного покроя, но с наплевательской небрежностью. Тип, который изготовил ей шляпу с вуалью, закрывавшей изуродованную часть лица, честно отработал свой заказ, по крайней мере он избежал безвкусицы.

– Прошу вас, садитесь в это кресло, – сказал я.

Элен пододвинула кресло, но не села. Через заваленный бумагами стол она взяла мои руки в свои и сжала их.

– Нестор Бурма, – улыбаясь, сказала она.

У нее были красивые зубы, и улыбка ей шла. Она, казалось, удивилась, что я не подпрыгнул до потолка при виде ее. Отпустив мои руки, она подошла к креслу.

– Вы меня не узнаете, – покачав головой, сказала она. – Ох, конечно, я изменилась. Больше, чем вы. Вы остались почти что таким же, мой друг. Поздравляю.

Я поклонился и сел.

– Но вы могли бы припомнить мое имя, – продолжала гостья чуть надтреснутым голосом. – Эстер Левиберг, – добавила она, подчеркивая каждый слог.

Я вглядывался в нее, на этот раз уделив больше внимания, чем раньше, этому имени, и где-то далеко, очень далеко, чертовски далеко, ближе к 1929 – 30 годам, прорезалось очень смутное воспоминание.

– Эстер Левиберг? – пробормотал я.

– Да. У вас короткая Память! – рассмеялась она. – Впрочем...

Она взмахнула рукой.

– ...конечно, мне следовало навестить вас значительно раньше, но мы расстались при таких обстоятельствах, что... ну...

Она на мгновение запнулась.

– ...Да я и не нуждалась в вас. Откровенно, правда? Я всегда очень откровенна. Я само воплощение откровенности...

И снова засмеялась:

– ...Нестор Бурма! Кто бы мог подумать, что вы станете детективом? Но раз так все складывается, я хочу вас использовать, потому что... потому что...

Она остановилась.

– ...Морено вернулся, – чуть ли не с трагическим надрывом сообщила она.

Воспоминание прорезалось отчетливее, развернулось, выплыло из тумана давно прошедших лет и ожило в моей памяти, словно блоха в шерсти ангорской кошки.

– Алиса! – воскликнул я.

Вскочив, я обогнул стол, взял ее руки в свои и горячо пожал.

– Наконец-то, – сказала она. – Но вам-таки потребовалось время. Интересно, такой ли уж вы классный сыщик, как уверяют?

– Моя дорогая Алиса! – сказал я.

– Эстер, – сухо поправила она. – Алиса – это мое иноверческое имя. А Эстер – еврейское, солидное. Я ужасная и отвратительная еврейка. Если бы я не была еврейкой, не случилось бы ничего из того, что случилось со мной.

Я ничего не сказал, боясь подобных разговоров. Но невольно подумал о нацистских преследованиях. Машинально мой взгляд перенесся на вуаль, закрывавшую раны, о которых рассказывала моя секретарша.

Угадав мои мысли, Эстер сказала:

– Не на это я намекаю, – она приподняла угол темной ткани, и мне открылось ужасное зрелище истерзанной, залатанной, ядовитого цвета щеки – ...Не слишком веселое зрелище, не так ли, дорогой друг? Конечно, если бы тогда были необходимые инструменты и лекарства, раны удалось бы залечить лучше...

Я хранил молчание. Она опустила свою вуаль.

– Это произошло в лагере. Да, вместе со всей семьей я была выслана. На нас донесли...

Она странно улыбнулась.

– Вернулись только мой брат да я. Это произошло со мной в лагере, во время случайного пожара, но... но я не испытываю ненависти к немцам.

– А могли бы, – признал я. – Ненависть в ответ на ненависть не приводит ни к чему хорошему, но... в конце концов... никто не упрекнул бы вас, если бы вы их ненавидели.

– Я не питаю к ним ненависти, – настаивала она. Но лихорадочный блеск в ее бархатных глазах опровергал эти слова.

– Тем лучше, – сказал я.

И вернулся на свое место. Пока оставалось неясным, чем мне грозит эта давняя история, разве что она решила изучить степень антисемитизма и германофильства среди боевых детективов, вроде меня, через десять лет после высадки союзников.

– Если бы я не была еврейкой, – она вновь оседлала своего конька, – мой отец и мой брат не восстали бы против моей связи с Морено, и у меня было бы право на счастье...

В этом я усомнился, но оставил свои сомнения при себе.

– И вы утверждаете, что он вернулся? – произнес я. В этом я тоже сомневался, но пусть уж она поделится своими соображениями.

– Да, – ответила она. – Я это чувствую. Я вам объясню. Конечно, он захочет отомстить. Мои родители были жестоки с ним. Я хотела бы... как точнее сказать? – ограничить возможный ущерб. И я подумала... в конце-то концов, вы были ему другом...

– Да. Но уже очень давно я его не встречал.

– Так же давно, как и я?

– Вы его видели уже после меня.

– Я хотела сказать: вы его не видели с того дня, как провожали нас на Лионский вокзал... когда мы уезжали?

– Да, именно так.

Не спрашивая позволения, я взял свою трубку, набил ее и раскурил, начав укутываться дымом. Как паровоз поезда в 1930 году.

– И с тех пор вы никогда о нас не слышали? Ни о нем, ни обо мне?

– Нет.

– Вы даже не хотели, чтобы вам писали.

– Возможно.

– Жорж утверждал, что вы были в меня влюблены. Однажды, когда он в очередной раз исчез, мы часто выходили вместе, вы и я... Припоминаете?

– Да.

– Жорж говорил, что вы вспыхиваете, соприкасаясь со мной.

– Жорж Морено был мошенником поэтического склада. У него бывали видения. Он любил вас так страстно, что не мог представить, как кто-то приблизится к вам и не испытает потрясения.

– Он действительно любил меня, правда?

– Как вы можете об этом спрашивать! Он любил вас до безумия. Другого слова просто нет. Послушайте, когда ваши родители, чтобы уберечь вас от его ухаживаний, неожиданно отправили вас в провинцию...

– И что же?

– Через несколько дней он разыскал вас, разве нет?

– Да.

– Но у него чего-то не хватало?

– На правой руке у него не было мизинца.

– А он рассказал вам, при каких обстоятельствах его лишился?

– Он упоминал о каком-то несчастном случае.

– Да, несчастный случай...

Утонув поглубже в кресле, я наблюдал, как тянется к потолку дым моей трубки.

– ...Узнав о вашем вынужденном отъезде, он хотел сразу же последовать за вами. Он знал, где вы находитесь, но у него не было ни гроша. Ему требовалась сотня, но было уже слишком поздно, чтобы взломать какую-нибудь кассу. Продовольственные магазины были закрыты. Он, кстати, очень увлекся театром. Так вот, он принялся разыскивать какого-нибудь любителя редких ощущений. Продается мизинец. Мизинец за сто франков. Уникальный случай. Мы напали на такого же придурка, который, сам в это не веря, поймал Морено на слове. К сожалению, этот остолоп не успел отменить заказа. Морено уже лишился пальца. Если бы вы только видели все это. Все попадали в обморок, а Морено, хотя и получил свои сто франков, не смог сесть в ночной поезд. Его пришлось срочно отправить в больницу, где он чуть не помер...

Я откашлялся, пытаясь избавиться от комка, который, я чувствовал, образовывался у меня в желудке.

– Забавный упрямец!

Эстер Левиберг устало провела рукой по лицу и глухим голосом сказала:

– Если он не колеблясь изувечил себя ради ста франков, что же он предпримет ради мести?

Я ничего не сказал.

– ...Я опасаюсь не только за своего брата. Я опасаюсь и за себя. Ведь я проявила слабость. Через несколько месяцев, когда мои родители напали на наш след, я поддалась на их уговоры. Я рассталась с Жоржем. А его они вынудили бежать, не знаю, куда. Что-то они раскопали в его прошлом.

– Это был жулик, – сказал я. – Его и звали не Жорж Морено.

– Да, знаю. И все же мне нельзя было его бросать. Я раскаялась в этом, но он-то не догадывается. Я ждала от него ребенка. Они заставили меня сделать аборт.

Лихорадочный блеск, который я уже замечал раньше, вновь вспыхнул в ее темных глазах. Я пожал плечами и сказал:

– Оставим прошлое и поговорим о сегодняшнем дне. Чего вы ждете от меня?

– Чтобы вы защитили меня от Морено.

– Вы утверждаете, что он вернулся?

– Да.

– Как он обнаружился? Она провела рукой по лицу:

– Я вам объясню. Но не сегодня, ладно? Мне просто хотелось возобновить наши отношения, посмотреть, тот ли вы Бурма, которого я знала в свое время, друг Морено. Узнать, согласитесь ли вы мне помочь. Вы мне поможете?

– Сделаю все, что смогу.

– Спасибо. Она встала:

– ...Устала. Сегодня больше ни слова об этом. Приходите завтра ко мне домой. Я предоставлю вам все необходимые для вашего расследования факты. К одиннадцати часам. Улица Постящихся. "Ткани Берглеви", включая семейные апартаменты, конторы, склады, магазины, занимают шесть этажей. Вы не сможете ошибиться. Видно за километр.

– Буду, – сказал я.

Она направилась к смежной двери, медленно передвигая располневшие ноги. Я проводил ее до лестничной площадки.

– До завтра, – сказала она. – Очень рада была вас снова повидать. И простите мне, что я больше не Алиса.

Ничего не говоря, я сжал ей руку и закрыл за нею дверь. Я посмотрел на Элен, печатавшую на машинке и всем своим видом создающую впечатление, будто агентство "Фиат Люкс" завалено работой. Солнечный луч играл в ее шатеновых волосах. Не всегда он будет так играть. Во всяком случае, не все время в тех же самых волосах. Стареть скверно. Самое скверное из скверных занятий. Я спустился в табачный киоск, чтобы поднять настроение в ущерб собственному здоровью.

После обеда я немного приободрился и отправился в Национальную библиотеку полистать подшивку газеты "Либертер" за июнь 1937 года. Мне не пришлось искать долго. Это была статья, которую я так хорошо помнил, словно впервые прочел ее только накануне, потому что в ней говорилось о двух людях, которых я знал. Но память могла меня и подвести, и я хотел ее освежить. В статье описывалось, при каких обстоятельствах были расстреляны франкистами попавшие в плен на фронте Икс... трое товарищей-бойцов из Колонны Дурути. Речь шла о Луи Бареле, Пьере Лагоге и Дени Северене, ответственном за группу подрывников.

...Дени Северен был хорошо известен нашим товарищам из Группы социальных исследований в Монпелье, а также нашим друзьям в Лионе, где он одно время вел философский листок, идеи которого были весьма близки к нашим идеям...

Настоящее имя Жоржа Морено не было Дени Северен, но относилось к числу тех, которые он любил коллекционировать. Если двадцать лет спустя после похищения наследницы богатой семьи торговцев текстилем он вернулся, чтобы свести счеты с девушкой и с ее семьей, то Дом Левибергов мог легко от него избавиться, выделив ему новенький саван по себестоимости. Оставалось выяснить, не были ли призраки, возникшие в больном воображении вроде бы много страдавшей женщины, более опасны, чем живые существа.

Глава вторая

Горящая тряпка

Здание не было видно за километр, потому что с улицы Постящихся нет такого широкого обзора, как с площади Согласия, но, оказавшись перед ним, его нельзя было не заметить и не признать, что в данном случае не может быть и речи о торгующем из-под зонта отрезами уличном разносчике. Шесть этажей. Фасад шириной в устье реки изрезан высокими и многочисленными окнами. И на каждом этаже – длинное панно из черного мрамора или какого-то похожего материала, на котором золотыми буквами начертано: ТКАНИ БЕРГЛЕВИ. Сукна, шерстяные ткани, ситцы, шелка. Опт. Полу-опт. Левиберг сын. Фамилия Левиберг повторялась несколько раз. Очевидно, что этот малый гордился своей фамилией и никогда не обменялся бы ею с Дюпонами. Рядом с подворотней стоял крупный черно-желтый грузовик с надписью ПЕРЕВОЗКИ ТБРЛ по бортам. Еще одно предприятие, принадлежащее Рене Левибергу, имя которого соседствовало с названием фирмы. Должно быть, и на скроенных из собственных тканей пижамах, используемых господином Левибергом, с лицевой стороны, крупными буквами, написано его имя, как на халатах у боксеров или на куртках служащих бензоколонок. Или же у меня сложилось весьма неточное представление о персонаже.

Я вступил под свежеокрашенный свод, и сильнейший запах грунтовки ударил мне в нос. Во дворе складские грузчики переносили тюки. Перед застекленной кабинкой довольно пожилой мужчина в фуражке грустно выслушивал то, что ему кричал в ухо сидевший там страж.

– Сколько раз тебе надо повторять? – орал цербер. – Ты же вчера приходил. Ничего не изменилось. Ни-ко-го не на-ни-ма-ют. Папаша, ты родного языка не понимаешь?

Человек в фуражке не настаивал. Ссутулившись, он потащился попытать счастья в другом месте. Стареть скверно. Ищешь работу и не находишь, и любой малый с гарантированной миской супа может на вас наорать. Паршивая сторожевая собака вышла из своей конуры как раз в тот момент, когда я проходил мимо. У занятых в этом ремесле обычно мерзкие морды, но этот тип побивал все рекорды. К тому же он брюзжал, что его отнюдь не украшало. При моем появлении он счел бесполезным остановиться и продолжал что-то ворчать, измеряя меня взглядом.

– Что такое? – наконец изрыгнул он.

От него несло перегаром. Если такой цапнет, может заболеть голова, как после перепоя.

– К мадемуазель Левиберг, – сказал я. – К мадемуазель Эстер Левиберг.

– А зачем?

– По личному вопросу! – сухо ответил я. – У меня назначена встреча с мадемуазель Левиберг. Сообщите ей обо мне или подскажите, где ее найти, но сделайте либо то, либо другое. Меня зовут Бурма.

– Простите, сударь, – произнес он, явно смягчившись. – Все эти безработные... Они меня донимают и заводят...

– Прощаю, прощаю... Годы берут свое.

– Что? Ах да! Наверное, так... гм... Мамзель Левиберг – это не мое дело. Мое дело – отсылать подальше тех, кто воображает, что здесь, как на заводах Рено, не перестают набирать. Мое дело...

Он решительно передернул плечами.

– ...Простите, сударь, – повторил он. – Работа такая. Так как вас?

– Бурма. Нестор Бурма.

Он закрылся в своей конуре, поиграл с внутренним телефоном и сказал, что мадемуазель Левиберг меня ожидает. И добавил, где. На пятый этаж мне пришлось подняться пешком, потому что, хотя и существовали грузовые подъемники, установить лифты забыли. Во всяком случае противный привратник не смог указать мне ни одного подобного механизма. Мне было наплевать. Я взлетел по лестнице, перескакивая через две ступеньки, чтобы доказать себе, что все эти истории со старением, хотя и заставили меня немного расхандриться накануне, и только, по-настоящему Нестора Бурма не задевают.

Эстер Левиберг приняла меня в гостиной, которая вполне сошла бы за выставочный зал антиквариата. Она была загромождена картинами и массивной мебелью разных стилей, причем того уровня, когда каждая ножка стоит целое состояние, хотя меня лично такая обстановка никогда не вдохновляла. Да и холсты не принадлежали к числу тех, которые вызывают мой восторг, но их мне было трудно разглядеть, потому что комната была погружена в полумрак из эстетических соображений, которые легко понять. Но это не делало ее приветливее. Эстер Левиберг причесалась под кинозвезду Веронику Лейк. Тяжелая масса эбеновых волос скрывала обожженную часть лица. Как и накануне, она была в темном платье, которое больше напоминало мешок, чем изделие знаменитого модельера. Меня охватила огромная жалость, и я почувствовал себя не в своей тарелке. Преисполненный решимости говорить мало, но по делу, я приступил к нему тотчас же, как только было покончено с общепринятыми взаимными приветствиями. Есть ли у нее доказательства, что Морено вернулся? Она начала юлить, что меня не удивило. Она пригласила меня сесть на что-то вроде скамьи резного дерева, которая стоила несомненно дороже, чем плетеные кресла кафе "Флора", но была много жестче. Затем позвонила и велела явившейся служанке принести напитки, любезно позволив мне закурить трубку (что я сразу же и сделал) и узнав, каковы мои ставки. Я ей сказал.

– Давайте сразу же утрясем этот вопрос, – предложила она тоном делового человека, идущего прямо к цели.

Из-под подушки кушетки, на которой она устроилась, она извлекла пачку банкнот и передала мне. Увидев мою нерешительность, она прошептала:

– Ведь вы же брали деньги у Алисы.

Молча я принял пачку. Покинуть Алису, чтобы встретить Эстер, нырнуть в прошлое, превращавшее в муку сегодняшний день, – подобный ущерб требовал денежного возмещения. И оно не разорило бы "Ткани Берглеви". К тому же я чувствовал себя спокойно. Ведь в любом случае они повысят цены на носовые платки, к которым прибегают те, кто еще не выплакал все свои слезы. Я повторил свой вопрос:

– Какие у вас есть доказательства, что Морено вернулся?

– У меня нет веских доказательств... интуиция... Ах да! Недавно получила письмо. Анонимку.

Она выпотрошила добрую дюжину ящиков, так и не выловив упомянутое письмо.

– Посмотрим, посмотрим, – бормотала она, возвращаясь в свой темный угол. – Посмотрим, ведь не напрасно же я так разволновалась... мне решительно показалось...

Нервно ломая пальцы, она снова заговорила об интуиции, которая ее не обманывает, но ничего не уточнила. Я собирался ее успокоить и уже был готов вернуть ей деньги и сказать, что она может не опасаться Морено, который умер вечность назад, когда некто неожиданно положил конец моим поползновениям к честности и откровенности. Я почувствовал, как за спиной колышется гардина. Из-за нее вынырнул персонаж, излучавший сердечное тепло, которое обеспечило успех стольким тюремным воротам. Он был в элегантном, хорошо скроенном сером костюме делового человека после заседания административного совета. Коренастый, лысый, хорошо выглядевший для своих пятидесяти лет. Он был ярко выраженного семитского типа, и у него были глаза Эстер, но мигающего образца. Он не внушал симпатии. Лично мне он никогда не нравился.

– Извините меня, – произнес новоявленный.

У кого какой стиль. Он смотрел на меня без малейшего дружелюбия. Я встал.

– Здравствуйте, сударь, – приветствовал я его, чтобы не уступить ему в лицемерии.

Он прикусил губу, оглядел поднос с напитками, а потом направил свой взгляд ночной птицы на хозяйку дома:

– Ты меня звала? Эстер засмеялась:

– Нет, мой дорогой братец. Но это ничего не значит... Не уходи, – пискнула она, когда тот сделал вид, что хочет удалиться.

Она приподнялась на своих располневших ногах:

– В любом случае, мне хотелось бы представить этого господина. Старый друг, которого недавно встретила. Мой давний друг... господин Нестор Бурма... Господин Рене Левиберг...

Я поклонился. Он не шелохнулся, не протянул руку.

– ...Ты, конечно, припоминаешь его, Рене...

Последние слова она произнесла свистящим голосом.

И продолжала:

– Сейчас он частный детектив, а в то время он был... он был... всего лишь – она замолкла, а потом закончила с изрядной долей коварства – ...другом Жоржа Морено.

Торговец текстилем вздрогнул. От ярости его лицо побелело. Его орлиные черты застыли. Тяжелые веки замигали быстрее.

– Тебе бы следовало знать, что вспоминать об этом Морено мне так же приятно, как о Гитлере! – выкрикнул он глухим голосом.

– А вы злопамятны, сударь, – заметил я. – Я имею в виду Морено.

Он испепелил меня взглядом и ответил:

– Да, сударь. И тем хуже, если вам это не по душе.

– Злопамятство! – засмеялась Эстер. – Это семейная добродетель, которую мы тщательно взращиваем.

– Я не злопамятен, – сказал я не очень убежденно.

– Да вот пример. Некогда, в те времена, о которых вспоминает ваша сестра, вы, не сумев разыскать для своего кулака лицо моего друга Морено, решили облагодетельствовать меня, излив свой гнев на мою физиономию...

– Возможно.

– Точно. Так вот, видите ли, сударь, я забыл о том столкновении. Припоминаю его только сейчас, в вашем присутствии. Успокойтесь. Все забыто.

– Вы исповедуете прощение обид? – насмешливо спросил он.

– Называйте это так, как вам будет угодно.

– Вы добрый, замечательный христианин, мой дорогой Бурма, – усмехнулась Эстер.

Я улыбнулся:

– Кюре моего прихода не разделяет ваше мнение... И обернулся к Левибергу:

– ...А Морено не разделял всех моих убеждений. Это мстительный упрямец и, если он вернулся...

– Что?

Его словно током пронзило, и несмотря на скверное освещение, я заметил в его мигающих глазках вспышку страха. Он рявкнул:

– Это еще что за история?

– Он вернулся, – вмешалась Эстер. – Я тебе ничего не говорила, потому что не видела его, но знаю, что он вернулся. И обратилась к господину Бурма, чтобы он нас защитил.

Он взял себя в руки:

– Это что-то новенькое. Теперь ты нас берешь под свое крыло? Я не нуждаюсь в защите, – сухо добавил он. – И сумею защитить себя сам. Один раз я его сломил. Сломлю и сейчас.

– Он упорен, – повторил я. – Человек, который без колебаний пожертвовал своим мизинцем, чтобы раздобыть сто франков, которые дали бы ему возможность воссоединиться с любимой женщиной, способен на все.

– Что вы хотите сказать?

– Расскажите ему тот случай, господин Бурма, – попросила меня Эстер нежным голосом, с предательской нежностью мыльного пузыря.

Я подчинился. Мне отнюдь не было неприятно, совсем даже наоборот, слегка припугнуть господина Рене Левиберга. Он выслушал мой рассказ, ничем не выдав своего волнения. Когда я закончил, он долго и молча, словно завороженный, вглядывался в свою правую руку. Он раскрыл ладонь, раздвинул пальцы, снова их сжал. Может быть, вся эта гимнастика имела для него какой-то смысл. Для меня же, если можно так сказать, это был текст на иврите. Наконец он засунул руку в карман, как если бы она ему мешала.

– И чего же мы ждем от этой беседы? – хмуро спросил он.

– Да, боюсь, ничего, – вздохнул я. – Но язык ведь служит для того, чтобы им пользоваться, не так ли?

Он пожал плечами.

– Мое время дорого, – буркнул он.

И произнеся эти решительные слова, извлеченные из сборника истин для мудро управляемых предприятий, он круто повернулся на своих каблуках и исчез за гардиной, без лишних церемоний*

– Ну и вот, – сказала Эстер.

Больше она не усмехалась. Ее голос изменился. Побледневшая, усталая, она обхватила руками голову и зашептала:

– Одни неприятные сцены... одни...

По ее телу пробежала дрожь, и она тихо заплакала. Подойдя, я похлопывал ее по плечу и нашептывал всякие утешения, но весьма безуспешно, Наконец она затихла, нашла платок, вытерла слезы и в паузе между всхлипом и тяжелым вздохом пожаловалась мне, что все эти неприятности ее издергали, что ее нервы на пределе.

И все такое прочее. Я плеснул в ее стакан немного воды, заставил выпить, а себя вознаградил аперитивом, чтобы смягчить удар. Немного переждав, я сказал:

– Послушайте, Алиса. Отныне вы моя клиентка. Что мне надлежит предпринять? Имей я чуть больше сведений, это бы очень помогло в направлении... Но, может быть, всем тяжело продолжать этот разговор?

Она ответила не сразу. Наконец сказала:

– Да. У меня нет сил. Но приходите снова. Приходите, когда захотите. Мне бы хотелось, чтобы вы посещали меня почаще. Из сострадания к той, кем стала Алиса...

– Это письмо...

– Я поищу его... Не может быть, чтобы я его затеряла... Я его обязательно найду...

– Конечно, – живо поддержал ее я.

Она снова начинала заламывать себе пальцы. Мне было бы трудно еще раз выдержать это зрелище.

– И я охотно зайду еще раз, но мне кажется, что ваш брат... гм...

Она горько улыбнулась:

– Сейчас на дворе не 1930 год.

Она пригладила свои волосы там, где их плотное черное руно укрывало раны от ожогов.

– И с годами я оплатила право самой выбирать себе друзей. Уж не боитесь ли вы?

– Вашего брата?

– Да.

– Послушайте...

– Так вы загляните снова? Точно?

– Точно.

– И не задерживайтесь. У меня такое ощущение, что дни мои сочтены. У меня больное сердце, – добавила она томным голосом. – Подождите. Вы слышите, как оно бьется... так сильно... так сильно...

Она схватила мою руку и прижала к левой груди. Классический прием. В замешательстве я ее отдернул, хотя от нее, по-видимому, ждали упражнений по исследованию сердцебиения.

Эстер проводила меня до лестницы. Мы проходили мимо библиотеки, в открытых дверях которой я заметил человека, который рассматривал стоящие на полках книги. Шум наших шагов заставил его обернуться.

– Здравствуйте, мадемуазель, – вежливо произнес он.

– Добрый день, господин Бонфис, – ответила она. – Не знала, что вы в доме.

– Меня вызвал господин Левиберг.

– Мой дорогой Нестор Бурма, представляю вам господина Жерара Бонфиса, – сказала Эстер. – Он друг моего брата, с которым познакомился в одном из лагерей. И мой хороший друг.

Тот мягко заметил:

– Вокруг вас – только друзья, барышня.

Брюнет во цвете лет, хорошо сложенный, элегантно одетый во все темное. На обветренном лице поблескивали светлые глаза. К уху прикреплен перламутровый слуховой аппарат, проводок от которого исчезал за шелковым платком в нагрудном кармане.

– Господин Нестор Бурма? – воскликнул он, протягивая мне руку. – Кажется, я уже слышал ваше имя.

– А меня, – улыбнулся я, – мучает вопрос, где я мог видеть вас раньше.

В его зрачках мелькнула тень досады. Когда он заговорил, в его голосе звучало раздражение:

– Меня бы это удивило. Мы вращаемся в довольно разных кругах.

– Ведь здесь же мы встретились.

Смеясь, он согласился:

– Это верно.

Затем мы обменялись еще несколькими фразами, банальность которых надежно проверена, и расстались. Эстер опустилась со мной до нижнего этажа и лишь там отпустила. По пути мы встретили служащего, который окинул нас игривым взглядом.

На улице Постящихся я влился в толпу трудового люда, вызволенного из своих контор и мастерских наступлением полуденного обеденного часа. На углу улицы Монмартр я оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд на шесть этажей "Тканей Берглеви". Тоскливый дом, воняющий грунтовкой, новым сукном и пылью. Дом, куда, наверное, я никогда не приду снова, как бы горячо того не желала Эстер. Так вот что такое зов плоти, да? Почему, отвлекаясь от этой особой стороны вопроса, она так настойчиво добивалась, чтобы я заглянул к ней снова? Вероятно, потому что мое посещение определенно вызвало бы недовольство ее брата, а она хотела ему всячески досадить. Может, что-то здесь было для Нестора Бурма, но при нынешнем раскладе мне сложно было в этом разобраться.

Мои размышления были прерваны. Я увидел Бонфиса, который приближался с намерением поговорить. Со смущенным видом он обратился ко мне:

– Мне кажется, мы действительно уже встречались, господин Бурма, и я... гм...

– На улице Сен-Дени, в день фейерверка, за автомашиной.

– Не думал, что я так хорошо запоминаюсь. Должно быть, из-за этого аппарата...

Он подергал проводок своего слухового устройства:

– ...Конечно, я вас узнал сразу же... хотя в руке у вас сейчас не было пистолета. Поймите меня правильно, вы разбудили во мне любопытство.

– В тот день вы сыграли со мной злую шутку. Какого черта вы настучали на меня фараонам? Они меня взяли.

– Это был не я, – запротестовал он. – Доносы – не мой стиль. Наверное, не я один заметил ваш маневр...

– Не будем больше об этом говорить. Все обошлось.

– Тем лучше. Надеюсь, что и для меня все останется без последствий. Беда – это, пожалуй, слишком сказано, но все же... Дело вот в чем. Могу я быть с вами откровенен? Я дорожу дружбой Левиберга. Она полезна. Она скреплена концлагерем, где мы познакомились, но он напичкан предрассудками. Поглощен делами и ненавидит скандалы. Если бы он узнал, что я бываю в местах с дурной репутацией... Боже мой, этот человек – из дерева. А я – нет. И я – не его сестра.

– А при чем здесь его сестра?

– Э-э-э... Нет, ничего. Ничего.

Я настаивал, и в конце концов он признался, правда с оговорками и экивоками, что она нимфоманка и мифоманка. Впрочем, для меня это не было новостью.

– Иначе говоря, у нее есть все чувства, кроме одного – чувства правды.

– Точно, – хмыкнул он. – Забавно, что вы это сказали. Не забуду этого выражения. Ладно. Заметьте, она порядочная баба, но... Для почтенной репутации дома Ливебергов ее заскоки более опасны, чем мои, но она – его сестра. С ней он не может быть слишком строг, во избежание скандала, тогда как со мной... Так вот, я бы предпочел, чтобы он не слышал, что я...

– У меня нет ни малейшего повода сообщать ему о ваших проказах. Ни ему, ни... его сестре.

Я подчеркнул последнюю часть фразы. Может, он с ней спал? Он не моргнул и глазом.

– Тем лучше, – произнес он. – Спасибо.

Он протянул мне руку, и мы распрощались. Я продолжал идти своей дорогой. Направление – бар на открытом воздухе газеты "Франс-Суар". На улице Реомюра я задержался, чтобы поглядеть на фотографии, выставленные в витринах газеты "Паризьен либере". Я любовался рожей привратника, который только что получил приз почетной метлы, титул самого любезного дворника столицы, когда за моей спиной, вслед за скрежетом тормозов, какой-то тип выкрикнул одно из тех словечек, которые не принято произносить в почтенном обществе. Красный от ярости пешеход стандартного образца разъяснял водителю, что он думает о его манере вождения. Водитель находился за рулем "плимута" и чуть было не раздавил пешехода. Он выглядел взвинченным, но не отвечал на выпады. Господин Рене Левиберг, немногословный по природе, видимо, истратил на меня запас крепких выражений. Но в конце концов обе стороны дали задний ход, да и автомобильные гудки со всех сторон набирали силу, так что пешеход плюнул, и Рене Левиберг покатил дальше.

Немного не доходя здания, которое по заказу Леона Байби было построено для газеты "Энтрансижан" на месте старого Двора Чудес, и где сегодня, помимо других изданий и типографий, нашли приют также "Франс-Суар", "Франтирер" и "Сумерки", я вновь увидел тачку моего миллионера, припаркованную у небольшого сквера. Я как раз входил в холл Национального общества парижских издательств (НОПИ), когда Левиберг вышел из помещения, отведенного для приема частных объявлений. Мы почти следовали друг за другом. Не обратив на меня ни малейшего внимания, он вышел на улицу. Со своей стороны, я поднялся в редакцию "Сумерек" в надежде, что мой кореш, известный журналист Марк Кове, пригласит меня с ним пообедать, но Кове – из тех людей, которые подобные намерения чуют за версту. К тому же, он готовил репортаж в отдаленном пригороде. Я вошел в лифт, направляясь к бару на восьмом этаже, и устроился с аперитивом на залитой солнцем площадке, откуда виден весь Париж. После 1944 года немало мелкотравчатых Растиньяков приходило сюда помечтать. Замечтался и я. Стоило это недорого.

Морено погиб в Испании. Самого тела я не видел, но то, что его казнили франкисты, мне сообщил надежный товарищ вскоре после появления статьи-некролога в "Либертере". Похоже, Левиберг этого не знал, как не знала и Эстер. А может, она и знала? Но, так или иначе, положение оставалось прежним. Морено не мог вернуться. Это противоречило бы всяческим материалистическим убеждениям. Анонимка же, если она существовала, могла быть делом рук скверного шутника, знающего об ошибке молодости еврейки. Если ее не существовало, значит, Эстер использовала Морено в качестве предлога, чтобы восстановить со мной отношения и приобщить к своему дому, к своей семье. Так передо мной возникло несколько вполне нешуточных вопросительных знаков. Я их перемешал, и число их принялось умножаться. Я остановился, потому что в конце концов это стоило бы мне головной боли.

Но беда в том, что у меня был недостаток, всегда вынуждавший заниматься тем, до чего мне не было дела, и я не мог удержаться от мысли, что, может быть, следовало бы поближе присмотреться к дому Левибергов, причем за спиной самой Эстер, с тем, чтобы отплатить откровенностью за откровенность, одновременно оправдав ее расходы. Жаль, что у Левибергов не набирали рабочих. Я бы постарался внедрить к ним кого-нибудь. Но найма не было и... Забавно... Никого не нанимали, однако Левиберг помещал объявления, даже более того, утруждал себя и сам привозил их текст. И это тоже очень забавно.

Я осушил свою рюмку и вновь спустился в редакцию "Сумерек". Меня там знали и, поскольку не было Марка Кове, я обратился к его приятелю. Не знает ли он в отделе объявлений парня, который согласился бы выдать некоторые профессиональные тайны? Приятель Кове, видавший и не такое, не ломался, но откровенно сказал, что не сможет мне посодействовать. Не увенчались успехом и другие мои попытки, Единственное, что мне удалось узнать, пока меня не вытурили вон, так это час выхода в свет объявлений, сданных около полудня. Попадаются же слишком зазнавшиеся сыщики, которые удовлетворяются малым.

Отобедав в одиночестве, я вернулся в агентство и до четырех проболтал с Элен. В четыре моя секретарша спустилась купить "Франс-Сyap", "Пари-Пресс" и "Сумерки". Я погрузился в чтение. На рекламных страницах – ни слова о товарах Левиберга. Впрочем, для помещения такой рекламы не обращаются в отдел объявлений, но я ее все же проглядел. А вот и рубрика мелких объявлений. Четыре страницы в одной газете, три в другой, еще три в последнем листке. Рынок труда – спрос и предложения, выгодные сделки, сдача в наем, разное. И ни слова о Ливеберге. Даже просто о Леви. Или Берглеви. Помимо дома тканей, насколько я знал, он владел и транспортным предприятием. Еще он мог иметь фабрику по производству лифчиков и чего-нибудь другого. Но я был бы удивлен, если бы его имя не фигурировало тем или иным образом в названии предприятия. Он так им упивался. Конечно, речь могла идти о чем-то сверхтайном. Значит, тем хуже для Нестора. Иной раз я мастер отгадывать, но нужна кое-какая помощь. Снова я взялся за газеты, портя свое зрение. Снова ничего. Я уже было стало себя убеждать, что пал жертвой бредовых домыслов, что нервозность Рене Левиберга за рулем решительно ничего не значила, и что если я его и встретил в помещении НОПИ, то лишь потому, что он ухаживал за служащей отдела объявлений, когда у меня возникла мысль основательнее полистать рубрики разное и поиски. Они не заняли много времени, в "Сумерках" я наткнулся на такое объявление:

Леа, Есташ, Вивиана и Иветта. Благие вести от Марсо.

Если в тексте и не было Левиберга, то один Леви, во всяком случае, присутствовал. Леа. Есташ. Вивиана. Иветта. Л. Е. В. И. Может быть, это фантасмагория. А может, реальный след. Требовалось разобраться.

Схватив телефонный справочник, я поискал номер Левибергов и позвонил из телефона-автомата. На микрофон накинул платок.

– Алло! – Ответил типичный голос телефонистки на коммутаторе.

– Пожалуйста, господина Левиберга, – произнес я с южным акцентом.

– Кто говорит?

– Марсо.

– Кто именно?

– Марсо Марсо. Имя и фамилия.

– Если это шутка...

Сухим тоном я сказал:

– Пожалуйста, господина Левиберга.

В трубке зашумело, а потом в моих ушах зазвенел голос Рене Левиберга:

– Алло?

– Говорит Марсо.

– Да.

Удивления не было заметно, но в голосе звучало беспокойство.

– Хотелось бы повидаться.

– Да.

Мне это ничего не говорило, кроме одного: что касается объявления, моя монетка упала орлом вверх. Но говорить больше приходилось мне, хотя лучше было бы наоборот.

– Хотелось бы повидаться, – повторил я.

– У вас есть...

Он умолк. Несомненно, ждал продолжения. Но я был не в состоянии закончить его фразу, впрочем, как и лихо сплясать.

– Да, – ответил я.

– Где?

Где же мне назначить встречу?

Я быстренько перебрал в уме свои бистрократические воспоминания:

– Сегодня вечером. В девять. Кафе на углу улиц Борегар и Торель. Есть?

Как покорен Рене Левиберг! Хотя и с легким вздохом, он отвечает:

– Договорились...

Вдруг я почувствовал, как он весь напрягся, словно учуял ловушку:

– ...Сегодня вечером? Не слишком ли вы торопитесь? У меня нет...

Фраза повисла в воздухе. Я не уступил.

– Сегодня вечером, – повторил я тоном привыкшего диктовать человека.

– Но я вас никогда не видел и... Какая удача!

– Очки, – сказал я. – В руке журнал "Мистер-Магазин". На столе кока-кола.

– "Мистер-Магазин"! – воскликнул он с надтреснутой ухмылкой старого колокола.

Я не ответил, выжидая. Он бросил трубку. Я тоже. Что-то удалось нащупать.

Глава третья

Хорошие адреса и благие вести

На моих часах было десять двадцать. Покуривая трубку, я сидел в полном одиночестве в своей конторе.

Вот уже девяносто минут, как мой однорукий, но отнюдь не беспомощный агент Ребуль и Элен разыгрывали роль парочки влюбленных голубков с почтовой открытки в укромном уголке бистро по улице Борегар. Дав им подробнейшее описание Рене Левиберга, я дал им три инструкции: не читать "Мистер-Магазин", не заказывать кока-колу и, если уж им захочется поразвлечься, использовать фальшивые усы или накладные груди, но не надевать очков. Я подсказал им и как держаться с Левибергом, если тот вдруг объявится. Если уж мне предстояло влипнуть в историю, лучше это сделать с отрытым забралом.

На моем письменном столе зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Говорит Ребуль, – сказал Ребуль.

– Левиберг?

– Левиберга нет. Но был типичный фараон, живо интересовавшийся тем, что пили и читали посетители. Он только что отчалил.

– Фараон?

– Или очень хорошая копия. Я сразу же его заметил, как только он вошел. Непромокаемый плащ, мягкая шляпа и окидывающий всех, якобы небрежный взгляд... Что там, фирменная штучка.

– Из наших знакомых?

– Не из моих, во всяком случае. В части не известен.

– В некотором смысле, оно и лучше. Дальше?

– Усевшись, он принялся исподтишка всех рассматривать. Особенно после девяти часов, внимательно приглядываясь ко всем вновь заходящим, особенно к очкастым. Их было двое. К счастью, ни один не читал "Мистер-Магазин". С пять минут назад он решил, что напрасно теряет время. В кассе обменял телефонный жетон и спустился позвонить. Я проследовал за ним. Устроился рядом с кабиной. Меня не было видно, но слышал я все. Похоже, он вызывал номер...

Он сообщил мне две группы цифр. Я их записал.

– ...Они что-нибудь вам говорят?

– Нет.

– Ну ладно. Позвонив, он, не называя себя, сказал: "Никого. Что мне делать?" Он послушал собеседника и заметил: "Ничего похожего". Еще послушав, произнес: "Хорошо. Еду", и это все. Поднялся. Из осторожности я чуточку переждал. Когда же вернулся в зал, он уже слинял. Гм... идеальным, наверное, было за ним проследить, но, что поделаешь! Есть хотя бы номера телефонов, не так ли? Все же лучше, чем ничего, разве нет?

– Действительно, лучше, чем ничего. А кого напоминает ваш персонал?

– В общем, фараона, может быть, достаточно пожилого. И подрабатывающего налево. Ведь работающие инспектора обычно ходят парами, не так ли? Как выглядит? Довольно высокий, слегка сутулый, со складками и морщинами на лице, как у сильно похудевшего человека. Но похоже, он всегда был худощав. У него усы, словно посеревшая зубочистка, и такие же глаза. Кроме того, обычный лоб, обычный нос, обычный подбородок. Ничего примечательного, ничего особенного. К тому же все – серого тона.

В глубинах памяти я поискал, не соответствует ли кто-нибудь из давних знакомых этому описанию. Никто.

– Не знаю такого, – сказал я.

– А теперь, – закончил Ребуль, – я спрошу, как и тот тип: что мне делать?

– И Элен, и вы можете отправляться спать. Но не вместе.

Я положил трубку.

Еще повезло, что это не номер Левибергов. А то круг замкнулся бы.

Я доверял способностям моего агента. Не в первый раз я с успехом пользовался его услугами. Помимо руки он чуть было не потерял на фронте зрение, а восемь месяцев в полном мраке удивительно обострили его слух.

Я позвонил Лефевру, высокопоставленному почтовому чиновнику, которому некогда оказал услугу.

– У меня есть номера телефонов. Мне бы хотелось узнать соответствующие им адреса, – сказал я.

– Срочно?

– Как и все, о чем просят детективы.

– Попробую для вас это разведать. Перезвонить?

– Пожалуйста. Я не двинусь из своего кабинета.

– Допоздна работаете?

– Да.

Он перезвонил, еле сдерживая смех.

– Апрельские шутки, да? – осведомился он.

– С чего вы взяли?

– Да так... Вот ваши телефоны. Первый номер. Госпожа Шарбонель, рантье, бульвар Благовещения. Но не думаю, что она вас заинтересует. Во всяком случае, второй адрес значительно более интригующ. Вышло так, что... гм... Короче, улица Луны. Книжный магазин. Просто книжный магазин, торгующий полицейскими романами, путешествиями и политическими мемуарами. До войны он назывался "Радостные часы", правда, имел специфический уклон. Там заправляла мамзель Люсетта. Возможно, что и сегодня она все еще там. На втором этаже у них очень удобные постели.

– Притон?

– Да, старина, вас это шокирует?

– Похоже, вы неплохо его знаете?

– И это вас шокирует?

– Да нет. Вы холостяк и прилично зарабатываете. Он заржал:

– Да, жалованье у меня хорошее. Хотя то, что я холостяк, не при чем...

– Пожалуй. От чьего имени можно представиться?

– От Робера. Три коротких звонка в левую дверь лавки. Это на антресолях.

– Спасибо.

– Не за что. Веселых развлечений!

Было весьма желательно, чтобы девицы в этом заведении не выглядели так устрашающе, как открывший мне дверь малый. У него были вялая походка и мутный взгляд, которые я всегда замечал у амбалов в притонах.

– Робер, – сказал я.

Сплюнув, он оглядел меня и произнес бабьим голосом:

– Робер говорили в прошлом месяце.

– Пароль у меня от одного старикана, – улыбнулся я. – Если он выбирается сюда раза три за год, это для него великая удача.

– Проходите, – сказал малый. Наверное, следовало соблюдать ритуал.

Вихляя бедрами, он проводил меня в гостиную, где меня встретила помощница хозяйки, грудастая бабища с манерами под актрису Марту Ришар. В строгом темном платье, не обнажавшем ни вершка ее тела, она с видом дамы-патронессы любезно приветствовали меня, осведомилась, что мне угодно, – ведь мне могло быть угодно самое разное, – и, наконец, нажала на невидимую кнопку, вслед за этим в комнату впорхнули пять надушенных куколок, Полный набор. Блондинка, брюнетка, рыжеватая, платиновая и традиционная негритянка, призванная польстить империалистическим замашкам клиентуры. Оставляя в стороне извращения, я честно предпочел бы, чтобы меня представили тому фараону, который в этом неожиданном месте отчитывался в своем поручении. Предпочтение я отдал рыжеволосой. Ее звали Марион. Она была в платье сиреневого шелка, открытом со спины заметно ниже пояса и рассеченном по бокам, с разрезом спереди до пупка. Ее ножки на высоких острых каблуках в нейлоновых чулочках сулили нежнейшее гостеприимство. Юная, смазливая, она явно не хватала звезд с неба0 Мое счастье с нею выглядело почти гарантированные.

Мы уединились в так называемой японской комнате в обществе бутылки, содержащей, вроде бы, шампанское, что, впрочем, еще следовало доказать.

Через какое-то время я притворился простофилей, который внезапно вспомнил, что надо позвонить, и спросил у Марион, есть ли в заведении телефон.

– В лавке, – разъяснила она мне. – Но им пользуется только хозяйка. Мы не имеем права звонить. Как и клиенты.

– Даже такие, как я? Она засмеялась:

– Сюда приходят не за тем, чтобы звонить. Здесь ведь не почтовое отделение.

– Ты права, – решительно согласился я. – Я тебе верю, что здесь не почта. Скорее, контора по сбору налогов. Ты мне нравишься, Марион. Очень нравишься. Не будь здесь так дорого, я бы заходил к тебе почаще. Но цена – как удар дубинкой. Лишаешься половины своих средств... Наверное, у вас полно денежных клиентов, правда? Здесь ведь торговый район. Похоже, что и евреи любят...

Об этом всегда можно спрашивать. Это не выдает безудержного любопытства.

– И евреи и не евреи, – ответила Марион. – Люди, которые тратят деньги не глядя, и люди, которые их расходуют с оглядкой.

– Я принадлежу, пожалуй, ко вторым, – хмыкнул я. – Скажи, а мы вдвоем не могли бы сговориться? Мне противно думать, что из тех монет, что я выложу, тебе достанется всего ничего. Ты живешь здесь?

– Нет. А что такое?

– Ну, я думал... Ты могла бы поработать и дома, правда? Чистая выгода.

Она размышляла над моим предложением, напрягая свой крошечный умишко, и принялась поглаживать один сосок, чтобы облегчить мыслительный процесс. Чтобы его ускорить, я поглаживал второй.

– Знаешь ли, не рассчитывай на дармовщину, дорогуша.

– Марион, я не прошу у тебя скидки. Но противно, что жиреют эксплуататоры. И пить их пойло неохота.

– Ладно. У тебя есть карандаш?

Я передал ей карандаш и клочок бумаги. Она написала номер телефона:

– Это бистро на улице Канавы. Звони мне к двум часам дня, если что. Что-нибудь предпримем. Тебя как зовут?

– Мартен... Спасибо, милашка, – сказал я, забирая карандаш и листок бумаги. – Теперь мы будем, можно сказать, словно муж и жена.

Она рассмеялась. Я тоже. Лучше у нее дома или у кого-то еще, лишь бы подальше от невидимых, но настырных соглядатаев, от надсмотрщицы и штаба, вершащего делами притона. Так мне будет бесконечно проще все у нее выведать... Если, конечно, есть что выведывать. В любом случае рискнуть следует. Если же ничего нет, то свое время я потеряю самым приятным образом. В моем ремесле так бывает не часто.

– А теперь мне пора, – сказал я.

Марион позвонила, тихо распахнулась дверь, и в комнату вошел малый с рыбьим лицом.

– Пожалуйста, сударь, обождите минутку, – попросил он. – Придется пройти через гостиную, а там сейчас посетители, не желающие, чтобы их видели. Это ненадолго.

Действительно, из соседней комнаты доносился приглушенный шум оживленного разговора.

– Разгулялись, верно?

– Тузы. Они приходят ради комнаты пыток, – вздохнул малый, словно сожалея, что его не пригласили на роль выпоротого.

– Вы что, сейчас участвовали в их играх? – спросил я, показывая на рукав его белой рубашки с коричневым пятном размером двадцатифранковую монету.

Он взглянул на него и, нахмурив брови, погрузился в созерцание. Пятно особого коричневого оттенка. Обычно такой цвет дает кровь. Тип сплюнул, а потом с натужным смехом объяснил:

– Готовил им томатный сок и запачкался. Уж не думаете ли вы, что их действительно стегают до крови? Сойдет и искусственная кровь...

Он напряг слух. Где-то вдали звякнул звонок.

– Вот и все. Можно идти, сударь. Спокойной ночи, сударь.

И снова я оказался на пустынной улице Луны, без единого прохожего, где не было видно даже кошки, даже лунного луча. Шум бульваров долетал сюда, затихая на ее покатой мостовой. В двух шагах от весьма специфического книжного магазина черной массой на темном фоне ночи возвышалась церковь Благовещения. Привкус святотатства смешался на моих губах с остатками духов Марион. Я прошел до точки известной торговки булочками, ныне отсутствующей, а потом вернулся назад и укрылся в подворотне, напротив притона. Я не знал, чего или кого жду. Через некоторое время из притона вышел мужчина и, насвистывая, удалился. Удовлетворенный клиент. Немного погодя дверь как по волшебству распахнулась перед другим. Этот держал в руках сумку. Любитель переодеваний, захвативший с собой эротический костюм. Прошло время. Часы на церковной колокольне пробили половину первого ночи. Я начал чувствовать себя стариком. По склону поднялась автомашина и остановилась перед книжной лавкой. У машины имелись фары, но они были погашены, и номер не был освещен. Из нее никто не вышел, но трое типов вынырнули из притона и нырнули в тачку, которая рывком бесшумно тронулась с места с погашенными фарами. Мне показалось, что у одного из троих ноги подгибались. Эти дамы в высоких кожаных сапогах, наверное, слишком сильно налегали на хлыст в комнате пыток. Это бывает. Я зевнул. Во всем этом решительно ничего нет для Нестора. По крайней мере на первый взгляд. Лучше уж отправиться похрапеть, И пешочком, посасывая свою трубку, я двинулся к агентству.

Растянувшись на диване, размышлял перед сном.

Определенно Левиберга шантажировали. Сомнений не оставалось. Эстер, сама мне в том не признаваясь, несомненно, хотела бы, чтобы я обнаружил повод шантажировать ее брата, как средство давления на него. Очень сплоченная семья. Как сложенный кулак, которым намерены смазать по зубам другого. Леа. Есташ. Вивиана. Иветта. Благие вести от Марсо. Невинная и классическая фраза, оповещающая о капитуляции. Л. Е. В. И... Леви…

Я погрузился в сон, но мысль продолжала работать. Во всяком случае, я так предполагаю, потому что несколькими часами позже я внезапно проснулся, словно под действием откровения.

Если анаграмма Л. Е. В. И. что-то означала, то, наверное, и Благие вести оказались там не случайно. Речь не шла ни о церкви, ни о бульваре, хотя, конечно, лишь путем подсознательных ассоциаций моя мысль подобралась к Леменье. Этот Леменье был презабавной сволочью, знаменитым шантажистом, почти абсолютно неграмотным, едва умеющим написать и прочесть по буквам свою фамилию и с помощью набранных среди безденежных журналистов и чахлых поэтов "негров" издающим "конфиденциальный" листок. Не будучи лишен юмора, он назвал его "Благовещение". Если уж мне вздумалось узнать, чем намеревались шантажировать богача Рене Левиберга, следовало стучать в дверь кабинета толстяка Леменье. Несомненно, его дверь окажется благовестной.

Глава четвертая

Фальшивая нота

Он жил на расстоянии мушкетного выстрела от Биржи, по улице Фейдо, в доме, уже обреченном на снос, но пока что основательно укрепленном подпорками из брусьев. Из окон шестого этажа, где у Леменье находились музыкальный салон, редакция его листка и личные апартаменты, он мог созерцать финансовый Храм с Колоннами, где обычно подвизался. На северо-западе вид театра "Опера-Комик" обязан был в должном направлении вдохновлять его клиентов. Я знал и место и персонаж. Однажды я уже заходил сюда, чтобы его припугнуть. Вполне успешно. Я надеялся, что сегодня мне снова улыбнется удача. Только что пробило восемь. У подножия своей постели он будет податливее. В этот относительно ранний час, на мирной и тихой улице, здание выглядело заброшенным. До редакции "Благовещения" тянулись одни лишь конторы сомнительных торговых фирм, и на широкой лестнице со скрипучими и истертыми ступеньками мне никто не встретился, за исключением двух уборщиц. На шестом царила абсолютная тишина. Сюда не доносился шум улиц Ришелье и святого Марка, которые никак не назвать пустынными. Миновав дверь с дощечкой, на которой можно было прочесть "Благовещение, периодическое издание финансовых вестей", я позвонил в ту, что находилась на противоположном конце лестничной площадки, вела в личные покои издателя-висельника, и на которой не было никаких дощечек. Я позвонил и ждал. На лестнице одна из уборщиц затеяла шумную суматоху с металлическим ведром. Позвонил снова. По-прежнему ничего. Я почувствовал, что о мою ногу тихо трутся. Опустив взгляд, увидел уличного кота, полосатого обладателя единственного глаза, из тех котов, что ведут собачью жизнь. Он посмотрел на меня своим единственным глазом и ласково мяукнул. Я показал ему на дверь, перед которой топтался:

– Он что, ушел в город разучивать гаммы?

Хищник не знал. Он снова мяукнул и стал кружиться по лестничной площадке. Похоже, он пересек рабочее пространство уборщицы. Его лапки оставляли мелкие влажные следы. Я видел, как он приблизился к другой двери и толкнул ее мордочкой. Она бесшумно повернулась на своих петлях, и зверек проскочил в щель. Я проследовал за ним в темный вестибюль, куда выходила еще одна дверь. Фыркнув, кот отпрыгнул, с вздыбившейся шерстью, с прямым, похожим на оживший ерш хвостом. Налетев мне на ноги, он вприпрыжку умчался.

Я проник в помещение. Благодаря пробивающемуся через щели в ставнях дневному свету вполне можно было оглядеться вокруг. Захлопнувшаяся за мной дверь была массивна и хорошо обита, и обивка хотя и поистрепалась, была звуконепроницаемой. Звуковая изоляция кабинета была выполнена из подручных средств, но вполне эффективна. Здесь можно было скрежетать зубами, рыдать и петь, ничто не вырывалось наружу. Как же приходилось там попотеть жертвам Леменье! А теперь, хотя при нынешних обстоятельствах вряд ли следовало желать наступления большой жары, даже она не заставила бы попотеть самого ожиревшего шантажиста. Его скрипка была разбита, и песенка спета до конца.

Я нажал выключатель. Под потолком загорелась лампа.

Для вампира он не так уж сильно кровоточил. А свинца не экономили. Похоже, что разрядили три пули. Одна угнездилась в груди, другая в шее и третья в левом глазу. Он походил на только что подвернувшегося мне кота – так же одноглаз и так же взъерошен. Одет по-домашнему, и из-под распахнутой пижамы виднелась волосатая грудь. На одной ноге туфля, другая не обута и, наподобие самого персонажа, грязна. Застыв, как сама Справедливость, силу которой он наконец-то испытал на себе, Леменье раскинул сто килограммов своего пованивающего тела на истертом линолеуме. Он и при жизни не походил на Адониса, сейчас же выглядел просто отталкивающе. Величие смерти, какой вздор! В правой руке он сжимал винтовку 22-го калибра, с которой оборонялся. Но безуспешно.

Вокруг него царила страшная неразбериха отнюдь не артистического характера. Вывороченные ящики, раскиданные бумаги. Такая же картина и в других комнатах, куда я решился заглянуть на цыпочках. Тот, кто отвесил Леменье причитавшуюся ему дозу, по всей видимости охрип и, не в силах дальше петь, передал слово товарищу Браунингу. После этой очистительной операции он поспешил разыскать свое личное досье и прихватить его с собой. В свою очередь и я осторожненько порылся. Но я ничего не извлек, только пришел к убеждению, что существовала куча людей, которых исчезновение Леменье озадачит. Теперь полицейские займутся картотекой, которую поддерживал в порядке шантажист. Мне же оставались лишь философские размышления. А поскольку я мог предаться им в более подходящем месте, то решил сменить обстановку. Мимоходом подцепил на полке две переплетенные подшивки "Благовещения". Подобный тип изданий представляет собой сокровищницу иной раз оказывающихся полезными сведений.

Открыл обитую дверь. До моих ушей донеслись звуки модной песенки "Сволочной Пари ж", насвистываемой веселым подмастерьем. "Сволочной Париж"! Очень кстати. Хоть и не удивительно! Свистун поднимался по лестнице и направился к Леменье!

Отскочив одним прыжком от двери, я укрылся в прилегающей к кабинету комнате. Свист прекратился. Молодой и жизнерадостный голос протрубил:

– Что же это такое? Транжирим электроэнергию и не запираемся? Что...

Внезапно пропала молодость, пропала жизнерадостность. Фраза завершилась чем-то вроде отвратительного брюшного урчания, мерзким звуком ломающегося механизма.

– Дерьмо! – произнес голос.

Голос певчего дрозда изменился до неузнаваемости.

– Дерьмо! – с дюжину раз повторил он.

Даже Леменье заслуживал более достойных прощальных слов, но дрозд был слишком ошеломлен, чтобы об этом подумать. Через приоткрытую дверь я мог его разглядеть. Развязный юный хлыщ, но сейчас, наткнувшись на труп, он позеленел от страха. Угловатые черты лица, чуть скошенный нос. Серая шляпа на белокурых кудрях, на манер мелкого громилы. Клетчатый пиджак, серые фланелевые брюки. Его пальцы судорожно сжимали кожаную папку. Там, внутри, небольшая статейка. Статейка, которую он принес сдать. Статейка, которая никогда не будет оплачена. В последний раз, чтобы приободрить себя, он повторил полюбившееся ему слово и медленно, уставившись на прах Леменье круглыми, словно блюдца, глазами, спиной приблизился к двери и удрал.

Выйдя из своего укрытия, я слинял вслед за ним. На лестнице я никого не встретил и выскочил без помех на улицу Фейдо. В надежде, что этот малый решил принять лекарство, которого его душа требовала, я решил обойти окрестные забегаловки. Молодого человека нигде не оказалось. Я вернулся в помещение агентства "Фиат Люкс".

Элен уже была на своем посту. После традиционного обмена любезностями я положил на край стола два переплетенных тома, которые сжимал под мышкой.

– Что это? – осведомилась моя секретарша.

– Почти полная подшивка "Благовещения". Она представляет большую ценность, потому что содержит номера, которые так и не были выпущены в свет, так как лица, которых они задевали, тормознули тираж, оплатив расходы. Словом, пригодится.

Она сморщила свой миленький носик:

– "Благовещение"? Шантажистская газетенка?

– Да.

– Подвернулась по случаю?

– Наследство...

Усевшись, я набил трубку, сообщил, зачем мне был нужен Леменье, как я его обнаружил мертвым, и все остальное.

– И все это еще до девяти утра! – воскликнула она.

– В таких делах я никогда не ленюсь.

– Кто же преступник?

Я рассмеялся:

– Польщен вашим доверием, милая куколка. Но даже сам Нестор Бурма не в состоянии ответить на этот вопрос.

Своим карминным ноготком постучала по переплету "Благовещения":

– И это все, что вы принесли?

– Все.

Легкая понимающая улыбка скользнула по ее лицу:

– Значит... гм... досье на Левиберга не оказалось?

– Досье на Левиберга не было. Улыбка превратилась в звонкий смех:

– Какие чудаки детективы!

– Не торопитесь с выводами, – возразил я. – Отсутствие досье на Левиберга у Леменье еще не доказывает, что виновен Левиберг.

Мои мысли так спутались, что мне трудно было сообразить, радовало ли меня это или огорчало.

– Однако вы ведь сами установили несомненную связь между объявлением и названием листка, издаваемого Леменье?

– Несомненная связь – это, пожалуй, слишком сильно сказано. Эта мысль осенила меня во сне. В видениях...

– А то, что Леменье будет убит этой ночью... ведь это произошло этой ночью, не так ли?

– По некоторым признакам, да.

– ...И это было сновидением?

– Возможно, это чистое совпадение. Вы же верите в судьбу. Мне хотелось кое о чем переговорить с Леменье, а вы же знаете, что вот уже пять или шесть недель, как я не наталкивался на покойника. Так не могло больше продолжаться. Теперь все вернулось в свое русло...

Я тряхнул головой, а одновременно моим быком на головке трубки, чтобы вытряхнуть пепел.

– Левиберг не мог бы одновременно убить Леменье, согласиться на свидание со мной и направить фараона или его двойника на это свидание. А раз он согласился прийти на встречу, значит ему не было известно, что объявление адресуется Леменье. Кстати, я полностью доверяю наблюдательности Ребуля, но две головы всегда лучше одной. Вы тоже видели того типа. Он действительно смахивал на шпика?

– Несомненно.

Сняв трубку, я набрал номер уголовной полиции. Вскоре меня соединили с Флоримоном Фару.

– Привет, дедушка. Скажите-ка, вам это не слишком недоело? – произнес я сердитым голосом разъяренного человека.

– Что такое? – ответил комиссар. – В чем дело?

– Может, что-то не так, раз вы посылаете фараона наступать мне на пятки?

– Не понимаю.

– Объясню. Вчера вечером я с приятелями был у стойки бистро на бульварах и вдруг... Ко мне пристал один полицейский... Он не назвал своего имени и не показал значка, но если этот парень не из вашей конторы, то пусть меня повесят. Довольно высокий, чуть сутулый...

Я повторил описание, данное мне Ребулем. На конце провода Фару закашлялся.

– Гм... Опишите мне еще раз эту личность.

– Вы, может быть, считаете, что я развлекаюсь?

– Не исключено!

– Ладно...

Я повторил описание, упомянув посеревшее лицо, сутуловатость и остальной набор примет парня, которого никогда не видел.

– Любопытно, – заметил Фару, – И где это было?

– В бистро напротив кинотеатра "Рекс".

– Бурма, а вы сами ничего не сделали, чтобы этот тип к вам пристал?

– Ничего.

– Спасибо за сигнал. Если речь о человеке, о котором я думаю, то мне бы хотелось перемолвиться с ним парой слов.

– Если речь о том, о ком я думаю, – хмыкнул я, – это будет не трудно. Он должен быть у вас под рукой.

– Ошибаетесь, Бурма. Эта личность – не полицейский. Точнее, больше не полицейский. Мы его вышвырнули после побега, это было уже слишком. Побега гангстера, которого он охранял и кому явно посодействовал. Ведь я вам уже говорил об этом гангстере. Перроне. Припоминаете?

– Да.

– Не могу понять, почему Доливе приставал к вам?

– Доливе?

– Так зовут моего бывшего коллегу.

– Ах, так. Собственно говоря, он не искал ссоры. Просто он наступал нам на пятки. Если бы не его манеры, выдающие в нем стража порядка, я не придал бы этому никакого значения. К тому же он выглядел, словно был в легком подпитии. Как и мы, впрочем! Что ж, я рад, раз это не была ваша очередная шуточка!

Я положил трубку. Нужные сведения получил, но, может быть, сморозил глупость. С полицейскими следует быть полегче на поворотах. Теперь Фару будет настороже. К счастью, я мог рассчитывать на хозяина бистро, где якобы произошло воображаемое столкновение. Я попросил Элен поручить Ребулю – который вскоре должен был объявиться – на всякий случай устроить мне алиби, способное выдержать проверку Флоримона Фару. И снова ухватившись за телефон, позвонил Эстер Левиберг:

– Добрый день. Говорит Нестор Бурма. Можно к вам зайти?

– В любое время дня и ночи, вы же хорошо знаете, мой друг, – ответила она мне своим прекрасным умирающим голосом.

Глава пятая

Сколько веревочке не виться...

В фирме Берглеви, ткани любого рода, все еще не принимали на работу. Пожалуй, даже увольняли. Во всяком случае, противного цербера, с которым я столкнулся накануне, заменил молоденький торопыга в серой блузе, который ограничился тем, что показал уже знакомую мне дорогу. Я застал Эстер в той же загроможденной дорогостоящим старьем гостиной, погруженной в тот же полумрак. Она усадила меня рядом.

– Что нового? – осведомилась она.

Темные круги затеняли черные глаза, а нижняя губа назойливо подчеркивала избыток красной помады.

– Об этом вас следует спросить, – ответил я. – Вы обнаружили анонимку?

– Нет. Он... Я ее прервал:

– Ладно. Давайте поговорим откровенно, хорошо? Существует ли вообще это письмо?

Она напряглась:

– Оно существует. Что заставляет вас думать, что... И снова я ее оборвал:

– Что в нем говорилось?

– Что Жорж будет мстить.

– Почерк был его?

Она нетерпеливо дернулась:

– Откуда мне знать? Нет. Это был не тот почерк, который знала... Но со временем он мог и измениться.

– Почерк Жоржа Морено измениться не может. Морено мертв.

– Мертв?

Ее удивление выглядело искренним.

– Погиб в 1937 году. В Испании. Он воевал в рядах республиканцев. Его расстреляли франкисты.

Я дал ей время переварить это известие. После недолгого тяжелого молчания она выговорила:

– Этого я не знала. Вы уверены в том, что говорите? Я пожал плечами:

– Никогда ни в чем не можешь быть уверен. Многие бойцы жили там под чужими именами. С другой стороны, у меня обычай наталкиваться на трупы, а этот явился исключением из правила. Я его не видел своими глазами. Но если он не погиб в Испании в годы гражданской войны, то я, вероятно, получил бы о нем какие-нибудь известия. Тем или иным путем.

Она рассмеялась:

– Он писал вам с 1930 по 1937?

– Нет.

– Ну, видите. Теперь рассмеялся я:

– Вам очень важно, чтобы он был жив, так? Чтобы припугнуть своего дражайшего братца, даже если в случае серьезной передряги вам и самой придется пострадать. Вы своего брата очень любите, правда?

Она не ответила. Я продолжал:

– ...Вы его любите, как любят бифштекс или цыпленка. С кровью или хорошо прожаренным. Вы не отказались бы нырнуть вместе с ним в Сену, причем вы играли бы роль ядра, даже если бы вам пришлось захлебнуться самой.

Это сошло мне с рук с той же легкостью, с какой упомянутых мной утопленников унесло бы вниз по течению. И в том же ключе я продолжал:

– Не следовало бы вам дурить мне голову. Вы должны бы вести честную игру. Вы мне заплатили. В принципе, чтобы я уберег вас от Морено. Морено мертв. Имеется анонимное письмо Может быть, его и нет. Думаю, вы хотели, чтобы я запугал вашего брата одним своим присутствием. Наверное, вы приняли меня за гангстера или огородное пугало. Произошло недоразумение. Но кое-что о вашем братце я все-таки раскопал. Вы мне заплатили, и я вам скажу, что именно"

С вспыхнувшим интересом она наклонилась.

– Расскажите.

– Но прежде хочу у вас узнать: у него есть враги? Я не имею в виду Морено. Нам больше не следует говорить о Морено. Он не в счет.

– Враги? – воскликнула она. – У кого их нет? И у него, больше чем у любого другого...

Ее глаза заполыхали.

– Я говорю и о вас, – сказал я.

Она прикусила нижнюю губу. Помада слегка окрасила ей зубы.

– А так же и о том господине... Как вы его зовете? Глухой.

– Жерар Бонфис.

– Да. Кто он такой на самом деле?

– Я вам уже рассказывала. Они познакомились в том лагере. Бонфис спас Рене жизнь. Есть такие люди.

– Какие такие? Профессиональные спасители?

– Спасители и спасающие.

– Значит, он не враг? Друг... который сделал неплохое капиталовложение в тот день, когда спас жизнь вашему брату.

– Может быть.

– Вернемся, однако, к его врагам. Только они меня и интересуют.

– Он всегда был страшно крут. В делах и в личной жизни. Постоянно занят борьбой против кого-нибудь и невыносимый для всех. Он разошелся со своей женой, хотя они созданы друг для друга. Но собственная мания величия оказалась сильнее. Ему недостаточно нашей из поколения в поколение передающейся торговли тканями. По его мнению, это слишком отдает... гм... базаром. Он организовал транспортное предприятие и открыл прядильную фабрику...

– Вертикальный трест?

– Кажется, на их языке это так и называется. Сейчас у него новый конек. Он вынашивает политические замыслы. Он ведет переговоры о приобретении испытывающей трудности газеты "Меридьен". Эта газета каждое утро доносила бы суждения господина Рене Левиберга по тому или иному вопросу международной или внутренней политики до миллиона читателей. Меньшее количество его бы не интересовало. В конечном счете он страдает комплексом неполноценности и пытается разными способами с ним бороться. Предполагаю, что это у него после концлагеря...

Странная улыбка заиграла на ее полных губах. Она словно бы погрузилась в мрачные мечты.

– ...С покупкой газеты все обстоит не так-то просто. Конкурирующая группировка во главе с Роше из "Фосфатов" пытается вытянуть у него ковер из-под ног и обскакать. Это все, что я знаю. Вам теперь стало виднее, что делать?

– Не думаю. Может быть, это совпадает с тем, что я узнал. А может, и нет.

– Что же вы узнали?

– Что вашего брата шантажируют или пытаются шантажировать.

Она ухватилась за мои слова, как собака за кость.

– Великолепно! – воскликнула она дрожащим голосом.

– Да. Разве не потому вы ломали передо мной комедию, что подозревали подобную историю и хотели разузнать о ней побольше?

Она сухо отрезала:

– Никакой комедии я перед вами не ломала. И не занимайтесь догадками, что я подозревала или не подозревала. Выкладывайте. Я за это вам заплатила.

Ее тон мне не понравился.

– Выкладывать нечего. Я еще слишком мало знаю. И больше уж ничего не узнаю... Бросаю это дело.

– Бросаете?

На половине ее лица, не закрытой тяжелой массой вороных волос, отразились недоверие и удивление.

– Бросаю это дело, – повторил я.

– Но почему? – выкрикнула она. – Ведь я же вам заплатила...

– Не в деньгах дело. Да я и готов их вернуть. Она успокоилась и шаловливо, своим волнующим, с легким налетом распутства голосом спросила:

– Послушайте, вы же не будете таким злюкой со своей маленькой Алисой?

– Алисой? Ах да...

Ну, конечно, Алиса! Да, некогда существовала нежная крошка Алиса. Страстная возлюбленная моего кореша Морено. Морено умер, Алиса тоже. Трудно было различить, кто из двоих мертвее: тот, кого скосили франкистские пули, или та, что теперь звалась Эстер.

– Не валяйте дурака, Нестор Бурма. Если хотите, бросайте, но деньги оставьте себе. Вы их заслужили уже тем, что сообщили мне. Но мне жаль, что вы не хотите продолжить расследование. Я хотела бы знать подробности. Ну, да что поделаешь...

– Несомненно, чтобы помочь брату пережить потрясение? – поиронизировал я.

Она поднялась и с удивительной для своего расплывшегося тела ловкостью пересекла комнату среди коллекционной обстановки.

– Глупец!.. Чтобы не спеша, в свое удовольствие, насладиться его переживаниями, – цинично заявила она.

Нежная Алиса давно умерла. "Алисы нет", предупредила она меня. "Есть Эстер". Оставалась только Эстер. Фурия. Угадывавшиеся под тяжелой прической шрамы лишь усиливали это впечатление.

И я не удержался:

– Черт возьми! Он не очень симпатичен, но все-таки... Неужели вы до такой степени его ненавидите?

Она застыла и, не отвечая, окинула меня взглядом. Улыбнулась. Двусмысленной улыбкой, только что мелькнувшей на ее лице при упоминании о концлагере. И словно сорвала какой-то замок (да, вот подходящее слово):

– Там тысячи отдали Богу душу. Какое разочарование, что он вернулся цел и невредим! Как вы говорите: есть спасители, люди такого рода. Вы же... Боже мой!

Тут меня кольнула одна мысль. Мысль чудовищная. Но вот уже пятнадцать лет, как чудовищное стало частью нашей повседневности. Я не смог совладать с собой и прямо спросил:

– В Сену, привязанная к нему как ядро... Вы случайно не посодействовали аресту вашей семьи?

Она повернулась ко мне лицом и с вызовом, дрожащим голосом, похорошев от возбуждения, зло выкрикнула:

– Ну и что, если так? Они разрушили мою любовь. Они изощрялись, чтобы разлучить меня с человеком, которого я любила. Они убили ребенка, которого я от него носила. Они прокляли меня. Только справедливо, что в свою очередь и они будут прокляты... Вас удовлетворит такой ответ?

– Вполне. Ваш брат в курсе?

– Нет. Иной раз, правда, я еле удерживалась. Но сама не знаю, почему, я никогда... Не подумайте, что из-за угрызений совести.

– Ничего не думаю, – устало произнес я, – кроме одного: именно это ему и хотят продать.

– Что именно?

– Доказательства вашего доноса. Должны существовать документы...

Она пожала плечами:

– Зачем продавать ему, а не мне? Логично рассуждая, если такие документы существуют, то должны бы шантажировать меня.

– У шантажистов, несомненно, есть свои причины поступать таким образом. В любом случае, когда ваш брат окажется в курсе дела, ваша жизнь станет невеселой.

– Она никогда такой и не была.

Я встал:

– Мне надо его повидать.

– Кого? Рене?

– Да.

– Зачем?

– Не для того, чтобы все ему выложить, успокойтесь. Напротив. Чтобы ограничить ущерб. Хочу, чтобы он поручил мне это дело. Не знаю, понимаете ли вы меня?

– Может быть. Так вы не бросаете расследования?

– Нет.

– Ну что же, идите к нему. В любом случае ваш визит будет ему неприятен. Хотя бы это!

– Вам бы надо купить револьвер.

– Зачем?

– Чтобы его убить. Вы так его ненавидите! Все бы разрешилось одним махом. Вы всех бы выручили.

Она усмехнулась:

– Поэтому-то я его и не убью. Мертвые не страдают. Но когда я представляю его в этом лагере, думаю о том, что он там пережил, я пьянею! А затем эти повседневные унижения... Ах, так Морено был недостоин Левибергов! Он был человеком не нашего круга, не нашей крови!.. Знаете ли вы, как меня зовут в семье! Истер. Мадемуазель Истер. Лишь грузовики его транспортного предприятия еще не переехали через меня. Как вам это нравится, а? Я... Ее голос надломился, Она сдержала рыдания, глаза ее наполнились слезами.

– Мне жаль вас, – сказал я.

Страшным усилием она справилась со своим волнением:

– Приберегите для себя свою жалость. Я ее не признаю. И сама не испытываю жалости к нему. Вот почему я его не убью.

– Значит, он убьет вас.

– Нет. Я спокойна. Пострадали бы его дела, его расчеты, его планы...

– Может наступить день, когда эти дела, расчеты и планы ничего не будут значить. Одна капля способна переполнить чашу.

Я видел, как образуется эта капля воды величиной со здоровенную катаракту. Но был преисполнен решимости ее нейтрализовать.

– Нет, – повторила Эстер, тряся головой, – Он меня не убьет.

– Не могу понять, с какой стати я вас принимаю, – пробурчал Рене Левиберг, глядя на меня сквозь беспрерывно моргающие веки.

Он сидел за письменным столом строгих очертаний, ничем не загроможденным, с одним бюваром с золотыми углами в центре. На зеленом бюваре лежала толстая авторучка, готовая подписывать чеки, но явно не на мое имя. На выдвижной доске размещались телефон, пепельница и интерфон. Через открытое окно доносился перестук где-то энергично работающей в этом трудолюбивом улье пишущей машинки.

Высокопоставленный приказчик не двинулся со своего кресла, не протянул мне руки, не предложил сесть. И все же я сел. Разговор грозил затянуться.

– Может быть, потому, – ответил я, – что ваш возраст позволяет припомнить газету "Слухи". Распространители этой газеты снабжались удостоверением, в котором можно было прочесть: "Не заставляйте отвечать, что вас нет у себя, когда у вас просят встречи от имени "Слухов", глашатая всех слухов". Часть парижской истории...

Он подморгнул, но это ничего не означало... Он моргал беспрерывно.

– Мне наплевать на парижскую историю, – оборвал он. – Прошу вас, ближе к делу.

– Хочу предложить вам свои услуги, сударь.

– Зря теряете время. Наймом не занимаюсь. Я вполне способен сам справиться с Морено. В любом случае, я не настолько глуп, чтобы нанять для борьбы с ним того, кто является его другом или... сообщником. У меня нет привычки транжирить собственные деньги.

– Речь не о Морено, и свои услуги я предлагаю вам бесплатно.

– Это же неслыханно!

– Со мной случается.

Он схватил авторучку и принялся ей поигрывать:

– Не доверяю бесплатным услугам. Они могут оказаться весьма дорогостоящими.

– Конечно, платить вам придется. Но не мне.

– Кому же в таком случае?

– Не знаю.

– Послушайте, дорогой мой сударь...

Он говорил с наигранной самоуверенностью, повышая голос, чтобы обмануть самого себя:

– ...если ваша загадочная мина – всего лишь уловка, чтобы закрепиться в нашем доме и вытянуть из меня деньги, то эта уловка не сработает.

Он едва не сломал авторучку, резко стукнув ею по столу.

Я пустил пробный шар:

– Мне казалось, вам нужен детектив. По его лбу пробежали складки:

– Вы слышали об этом от Эстер?

– С мадемуазель Эстер мы говорили только о прошлом.

– Именно... вы олицетворяете прошлое, которое я не хотел бы воскрешать... Нет, сударь, детектив мне ни к чему... А если бы он мне и понадобился, то к вам бы я не обратился.

– Жаль. Со мной не сравнятся все Жоливе вместе взятые.

– Жоливе?

Очевидно, это имя ему ничего не говорило.

Голос его не мог обмануть мое натренированное ухо. Что бы Левиберг ни утверждал, а он пустил частного сыщика по следу. Но отозванный полицейский работал в команде и ничего удивительного, что он его не знал.

– Жоливе или Доливе, – сказал я. Он бледно улыбнулся:

– Так вы и сами не знаете? Видимо, очередная уловка.

Не произнося ни слова, я смотрел на него. А приглядевшись, я опять не произнес ни слова. Моя молодость прошла. Пора бы это знать. Ты не силен, Нестор. Я же был приятелем Морено. Даже погибая от тревоги, он бы меня не нанял, что бы я ему ни раскрыл. К тому же он уже нанял моего коллегу. При таких обстоятельствах нечего мне откровенничать.

В память об Алисе я вынашивал замысел стать посредником между Эстер и парнями, которые хотели сбыть ее братцу доказательства проступка сестры при оккупации. Теперь же мне следовало если и не отказаться целиком от своей надежды, то во всяком случае не рассчитывать на то, что Рене Левиберг прольет мне хотя бы слабый свет на всю историю. Мне придется выпутываться совершенно одному и действовать быстро, весьма скудными шансами на успех.

Я встал.

– Извините меня, – сказал я.

Чтобы дать ему возможность, в случае чего, передумать, я медленно тянул слова и едва волочил ноги.

Он не передумал. Не сделал и жеста, чтобы меня остановить. Даже не потрудился проводить меня до двери своего кабинета, на которую указал совершенно излишним движением подбородка, уподобляясь Муссолини с его наигранной картонной мужественностью. Он предоставил мне самому выбираться на улицу.

На углу я натолкнулся на Ребуля.

– Что случилось? – спросил я удивленно.

– Сам хотел бы знать. Отчасти поэтому я и здесь, – ответил однорукий. – Элен поручила мне вас подстеречь. Фару повис на телефоне. Он хотел бы вас повидать и сейчас, наверное, в агентстве.

Я нахмурил брови:

– Гм... Не следовало мне говорить ему о вашем вчерашнем фараоне. Этот пройдоха всегда хочет знать больше всех. Все же странно, что он прореагировал так стремительно. Вы ничего не знаете?

Он покачал головой:

– Ничего.

Мы вышли на угол улицы Полумесяца, к кафе, где в 1914 году был убит Жорес.

– Давай зайдем. Выпьем по стаканчику, и ты мне расскажешь, обо всем ли договорился в кафе "У Рекса" относительно нашего фараона.

– Идет.

Пока мы сидели за стойкой с двумя поллитрами, он объяснил мне все. Я старался все получше запомнить, чтобы не сбиться, излагая Фару.

– Значит, – заметил Ребуль, – я не ошибся? Это был сыщик?

– Уволенный, – уточнил я. – По имени Доливе. Странный малый. Он помог побегу опасного бандита. Сейчас подрабатывает в частном секторе у одного коллеги. Чтобы вершить своими делами из притона... Видишь ли, старик, схваченный тобой на лету номер телефона принадлежит притону на улице Луны.

– На самом деле? – присвистнул калека. – Везет же некоторым из нашего цеха...

Снова посерьезнев, он добавил:

– ...В таких условиях будет нетрудно установить, кто хозяин. Не так уж много детективов, у которых предрассудков меньше, чем у сотрудников агентства "Фиат Люкс".

– Да, не так уж трудно, – вздохнул я.

Я разглядывал сохранившиеся под стеклом в честь социалистического трибуна пожелтевшие снимки Жореса и номер "Юманите" с сообщением о зверском деянии Виллена.

– Да, не так уж трудно, – повторился я. – Но что нам это даст?

– Не знаю, – сказал Ребуль. – Я даже не знаю, что вы ищите.

– Иголку в стоге сена. Он улыбнулся:

– Не ново.

– И все же меня не покидает впечатление, что на этот раз я сшибу себе лоб.

– Послушайте. Дело о шантаже – это для вас раз плюнуть. Ведь речь идет о шантаже, так?

– Не совсем. Левиберг думает, что именно так, и как все те, чье имя на слуху, боится скандала, даже если ему не в чем себя упрекнуть, предпочитает не поднимать волны. Вот почему в ответ на обычные предупреждения он опубликовал объявление и согласился на встречу, которую я назначил, хотя речь идет о другом.

– О чем же?

– Ему хотят сбыть бумаги, доказывающие участие его сестры в исключительно мерзкой истории. Именно эти документы мне и хотелось бы заполучить прежде, чем до них доберутся другие. Будет очень нелегко. Ребуль вытаращил глаза.

– Тем более, – сказал он, – вся затея мне представляется глупой. Послушайте, я не понимаю, почему не шантажируют саму сестру?

– Я уже думал об этом. Навалились именно на Левиберга, потому что с помощью этих бумаг его хотят довести до каления и, думаю, расчет точен. Вот что мне пришло в голову. Вы свяжетесь с Заваттером и соберете все, что можно, о Левиберге. Сведения, которые я смог получить у сестры, вряд ли объективны. Вроде бы он ведет переговоры о покупке газеты "Меридьен", а конкурирующая группа хотела бы обставить его. Если это верно, то, может, стоит покопаться с той стороны. Видите ли, пока что все следы ведут к некоему покупателю. Я имею в виду не газету, а документы. Но меня интересует продавец этих документов. Когда я думаю о том, что единственным человеком, который мог бы, вероятно, повторяю, вероятно, меня просветить, был Леменье... Но Леменье...

Мой агент ухмыльнулся:

– Элен мне рассказала. Вы его получили на завтрак?

– Да, как холодную закуску.

– Вы думаете, объявление было адресовано ему?

– Ничего не знаю.

– Но ведь это можно предположить?

– А что дальше? Ведь теперь он онемел. Ребуль пожал плечами:

– В конце концов, нам на это наплевать. Разве нет?

– На что наплевать?

– Что он умер. Недоумеваю, как он умудрился дожить до таких лет. И кто бы его ни прикончил, Левиберг или кто-то другой...

– Ребуль, даже если бы нам и не было на это наплевать, что бы изменилось? Ухлопал его не Левиберг. Левиберга я только что видел. Он проявляет вполне объяснимую тревогу, как любой, кого шантажируют, но не более того. Нет, убийца не он. Леменье пал жертвой условий своего труда. Скверно, что произошло это в момент, когда он мог бы наконец пригодиться...

– А если именно у него находились нужные бумаги?

– Они по-прежнему у него, хотя я их не видел. Но надо признать, что я слишком торопился, и мой обыск не был методичным. Если удастся, попробую подойти к делу через Фару. Кстати, наш бедный комиссар, наверное, томится в агентстве. Не самое подходящее время его сердить, раз уж мы намерены просить его об услуге.

На улицу Полумесяца выскочила стайка орущих газетных продавцов. По всем концам столицы они разносили первые выпуски вечерних газет. У паренька, забежавшего в кафе, я купил "Сумерки".

Крупным шрифтом на всю первую полосу сообщали о господине Леменье, "своего рода журналисте", как стыдливо утверждала газета. Не удалось выяснить мотив преступления – ограбление, месть или соперничество. Вблизи дома, где обитал "журналист", подозрительных особ замечено не было. Для меня это совсем неплохо.

Дав последние указания Ребулю, я его оставил и вернулся в агентство.

Глава шестая

Грязное белье

– Мы вас заждались! – воскликнул Флоримон Фару, увидев меня.

Сидя в двух шагах от Элен, с большим желтым конвертом на коленях, он покусывал от нетерпения ус. Не обращая на него внимания, я обратился к секретарше:

– Дорогая, он с тобой поздоровался?

Я подмигнул ей в знак того, что однорукий мне все рассказал.

– Конечно, мэтр, – улыбнулась она.

– Он, видимо, не очень-то щедр на приветствия.

– Не валяйте дурака, – проворчал Фару. – Здравствуйте, раз уж вам так этого хочется.

– Привет, старина. Вы меня ждали?

– Выходит так.

– Боже милостивый! Так вам нечем заняться в Островерхой башне?

– О нет, совсем напротив. Скажите-ка мне, Бурма, относительно Доливе...

– Доливе?

– Моего бывшего коллеги, о котором вы мне говорили по телефону...

– Ах да. Не будем больше о нем, старик.

Я сел и взял трубку.

– Почему?

– Да просто так. Я считал, что он один из ваших людей. Оказалось, что он не из ваших людей, Я предполагал, что вы хотели подшутить надо мной. Так что вопрос закрыт.

Я зевнул. Он чуть было не последовал моему примеру, но удержался.

– Расскажите мне снова всю вашу историю, – тихо предложил он.

Я подкатился к нему с другой стороны:

– Что-нибудь случилось?

– Выкладывайте, выкладывайте. Пришлось подчиниться.

– Хорошо, – произнес он. – В котором часу это было?

– Видите ли... Было уже темно.

– И вы были пьяны?

– Да, изрядно.

– А тот малый?

– Да, конечно. Он вздохнул:

– Может, он был и не из моей конюшни.

– Черт побери, – возмутился я тоном налогоплательщика, чьи гроши транжирят.

Он пожал плечами, порылся в конверте, который держал как святую реликвию, и извлек оттуда фотографию, которую передал мне. Это вполне мог быть сыщик, описанный мне Ребулем, разве что помоложе.

– Вот он, Доливе, – сказал Фару. Я продолжал молчать.

– Ну так что?

Я спросил:

– У вас нет более свежего снимка?

Он хмыкнул:

– Да он совсем недавний. Его сделали всего несколько часов назад.

Из своего бесценного пакета он вытащил еще две совсем новые, ярко-блестящие крупноформатные фотографии, которые все время пытались свернуться. На одной Доливе предстал по пояс. На второй было видно только его лицо. То, что в альбомах художественных репродукций называют деталью. Как произведение искусства она бы не забылась. Малый выглядел поистине устрашающе.

Поднявшаяся со стула, чтобы полюбоваться картиной, Элен слегка вскрикнула.

– Дерьмо! – выругался я.

– Да, – вкрадчиво произнес Фару. – Наверное, и он так выразился. С воспитанием у него было неважно.

Он был похож на баранье рагу, только баранье рагу горячее.

Комиссар собрал свои картинки.

– Он это или не он? – спросил Фару.

Я обменялся быстрым взглядом с Элен:

– Он. Да, точно. А вы еще хотели ему сказать пару слов! Что с ним случилось?

– Две пули из винтовки 22-го калибра.

Мои скулы сжались. Но молодец я, вывернулся. Я засмеялся. Извлек из кармана пушку и протянул Фару:

– Его убил не я. Он отмахнулся:

– Уберите свой ствол. Прежде всего, это ничего не доказывает, а потом вас никто не обвиняет... Мы нашли убийцу.

– Осторожнее на поворотах, – заметила Элен.

– Он дожидался нас у себя.

– Вот как? – произнес я.

– Леменье, шантажист. Я выложил "Сумерки":

– Но он тоже мертв!

– Можно подумать, они убили друг друга.

– Гм... и... а какова же моя роль?

– Никакая. Во всяком случае, я так надеюсь. Но мне показалось забавным, что у вас произошла стычка с Доливе в ночь его смерти...

– Стычка – это громко сказано.

– Но ведь он вам наступал на мозоли?

– Куда деваться? Он же бывший полицейский.

– И был очень пьян?

– Во всяком случае, так выглядел.

– По мнению врача, он не пил... Был один?

Я зевнул, будто после тяжелого перепоя.

– В моих глазах он двоился.

– Вы не припоминаете никаких важных подробностей?

– Нет... Скажите-ка...

Я постучал по номеру "Сумерек":

– ...Относительно Леменье. О нем пресса сообщает, но о вашем Доливе...

Фару вздохнул:

– Он был мерзавцем из мерзавцев, но работал у нас. Поэтому мы и не шумим. Его тело было обнаружено раньше, чем Леменье, и когда вы звонили, я еще об этом не знал, но коллеги пронюхали и смолчали...

– Так, значит, они убили друг друга? Я имею в виду не ваших коллег, а Доливе и Леменье.

– Похоже. В теле у Доливе обнаружены пули, соответствующие оружию Леменье, а в том – три пули из ствола, найденного при Доливе.

– Чего же вам еще желать? Как говорится в таких случаях, следствие прекращено.

– Все это пустые слова. По всей видимости, события разворачивались следующим образом. Доливе и Леменье знали друг друга. На улице Фейдо никаких следов взлома. Леменье использовал самых разных людей, а Доливе был старый шпик, он немало знал. Вчера они разругались. Может, Доливе потребовал денег, а Леменье имел славу скупердяя. Короче, они обменялись выстрелами. Леменье остался на месте, Доливе же отправился тихонько подыхать на стройплощадку ремонтируемого дома у сквера Лувуа, где утром его обнаружили каменщики. Как видите, далеко он не ушел. Может быть, патруль на велосипедах заставил его там укрыться, а выбраться оттуда он уже не смог. Помимо удостоверения личности и револьвера у него в карманах было сто тысяч франков наличными, наверняка украденных у Леменье.

– Мне это кажется убедительным.

– Ясно и убедительно. Однако...

Он хлопнул кулаком по левой ладони:

– ...не исключено, что я брежу. Доливе был дружком Перонне. И вот... Боже мой! Обычно я веду следствие, не впадая в бредовое состояние, но стоит силуэту Перонне замаячить на горизонте, как я схожу с рельс...

Я улыбнулся:

– Перонне и Нестор Бурма.

– Что?

– Ну, я не знаю, но... Доливе искал ссоры со мной в кафе. Он умер в двух шагах от агентства. И, может, работал в частной конторе...

Фару покраснел:

– Вы приписываете мне весьма странные намерения, Бурма.

– Ничего другого приписать вам не могу. Послушайте, он занимался частным сыском?

– Ничего об этом не знаю. Конечно, мои люди это проверяют. Ничего нельзя упускать из виду.

– Даже возможность что-то пронюхать у бедного Нестора? В любом случае, могу вас заверить, Фару, в одном: на меня он не вкалывал.

– Повторяю, вы приписываете мне намерения, которых у меня нет.

– Тогда выскажите мне свои намерения и мы будем в расчете.

– Охотно... Этот Перонне сводит меня с ума. Мне никак не удается его сцапать, и надо мной уже начинают посмеиваться. Вы понимаете, Доливе способствовал его побегу. Доливе был одним из его корешей, И не в привычках Перонне отказываться от друзей. Если бы Доливе нуждался в деньгах, Перонне их бы ему дал. Доливе было ни к чему обкрадывать Леменье.

– А вот тут, Флоримон, позвольте вам сказать, что вы не перестаете молоть вздор. Дружба не вечна. В особенности этого сорта. Кто знает, может, уже целая вечность, как между Перонне и Доливе кошка пробежала.

– Возможно...

Он встал, держа под мышкой свой конверт с сюрпризами:

– ...А что касается происшествия в бистро, вы...

– Я вам все сказал. Прочел, подтверждаю и подписываю.

Он пожал плечами:

– Ну, хорошо. И все же я не жалею, что зашел. Ничто так не возвращает к здравому смыслу, как встреча с психом.

– Может, сам того не желая, я вам что-то сообщил?

– Нет, ничего. Кроме того, что я зря забиваю себе голову этим Перонне.

Когда он наконец вышел, я отер лицо и, улыбаясь, посмотрел на Элен:

– Ну что же, для любителя помоев...

– Вы свое получили, не так ли?

– Выше крыши. Пойдемте пообедаем. За десертом поговорим...

Жуя вишни, я рассуждал:

– Ребуль прав. Это поистине идиотская история. Посмотрите. Левиберга шантажируют. Будем называть вещи своими именами. "Марсо", которому он адресовал свое объявление, моим измененным голосом назначает ему свидание в бистро на улице Борегар. Левиберг перепоручает дело частному детективу, к которому, что бы он сейчас ни утверждал, обратился за помощью. Нам любой ценой надо вычислить этого типа. Сначала я считал такой шаг ненужным, но теперь передумал. Ребуль разыскивает данные на Левиберга. Как только закончит, его следует перебросить на это дело...

Записывать мои указания – часть работы моей секретарши. Она их записала.

– Продолжаю. Частный детектив направляет кого-то из своих помощников на встречу. Это Доливе. Тот возвращается с носом и идет с отчетом в бордель...

– Неужели нельзя найти другого слова? – запротестовала Элен.

– Послушайте, малышка, у меня в голове и так все перепуталось. Если, к тому же, мне придется переводить... Ладно, скажем, в забегаловку. Итак, он отправился с отчетом в забегаловку.

Выдохнувшись, я остановился.

– Ну а дальше? – спросила Элен.

– Дальше?.. Он... отправляется ухлопать Леменье. Разве не блистательно? – с горечью усмехнулся я. – Так вот, в этой истории ясно лишь одно: Левибергу не везет. С ним происходит то, что обычно случается раз в три столетия, но в тот день все совпало. Для защиты от шантажистов или для переговоров с ними он обратился к самим шантажистам. Если бы его звали иначе, я сказал бы, что в ситуации проявился истинно галльский юмор. Но эта версия не очень убедительна.

– Придумайте что-нибудь получше, – сказала Элен.

– Попытаюсь. Я... Святый Боже!

От волнения я проглотил вишню, которую сосал во рту для стимулирования своего интеллекта:

– Боже мой! Допустим, как это ни притянуто за уши, что Леменье, Доливе и его хозяин в деле Левиберга действуют в сговоре. Мой телефонный звонок от имени так называемого Марсо оказался пресловутым камнем, брошенным в болото. Они не могли не призадуматься, кто же это вмешивается в их дела. Уволенный полицейский отправляется на улицу Борегар присмотреться. И… прокол. Его хозяин, заседающий на улице Луны, заподозрил приватные интриги Леменье. Глубокой ночью ему нанесли визит. Бурная ссора, во время которой шантажиста убивают, а Долине получает тяжелое ранение. Его привозят в притон. В притоне тот отдает концы. Вероятно, они вернулись из похода как раз в то время, когда я собирался покинуть дом, а слуге пришлось переносить умирающего в его комнату. У него на рубашке было пятно крови. А затем, держа его в вертикальном положении, они сунули его в тачку, чтобы выбросить на стройплощадку сквера Лувуа с деньгами и замазанным стволом и так пустить полицию по ложному следу. И я присутствовал при операции. В роли слепой чурки.

– Ну теперь-то вам все ясно?

– Наконец-то, картина понемногу проясняется. Элен, надо узнать, на кого из собратьев работал Доливе. Материалы на Левиберга уже не у Леменье и не у уволенного со службы полицейского. Они у частника, бывшего хозяина Доливе.

– А если хозяином Доливе был Перонне?

– Умоляю вас, не заражайтесь манией у Фару. Это совершенно не идет вашей очаровательной мордашке... Может, что-то знает Марион. Пойду с ней поболтать.

– Марион?

– Рыжая красотка.

– Вроде Риты Хейворт?

– Нет, в стиле ворот Сен-Дени.

Сразу по возвращении в агентство я позвонил в бистро на улице Канавы, телефон которого мне сообщила проститутка. Малому с грассирующим выговором я сказал, что хочу поговорить с Марион. Звонит Мартен. Малый попросил меня подождать, я подождал. Приглушенные звуки отплясывали на моей барабанной перепонке. Наконец кто-то произнес:

– Алло!

– Говорит Мартен, – сказал я. – Твой ночной посетитель.

С нарочито шокированным видом Элен скорчила рожицу и ладонями закрыла свои невинные ушки.

– Ах, ну конечно, – заворковала Марион. – День добрый, лапочка.

– Добрый... лапочка. Мы можем встретиться?

– Когда?

– Сегодня.

Она глупо хихикнула:

– Я тебе так нравлюсь?

– Я же тебе сказал. Ты мне симпатична.

– И сказал и, конечно, доказал, – вмешалась Элен.

– Я надеялся, что вы не подслушиваете, – усмехнулся я.

– Что ты там бормочешь? – спросила Марион на другом конце провода.

– Ничего. Это я про себя. От волнения. Так подойдет сегодня?

– Ладно... в пять тебя устроит?

– Час семейных измен. Годится. В пять часов, где?

– На улице Монторгей...

Она дала мне номер. Я ничего не записывал. Лишь все повторял. Этого было достаточно.

– ...Под самой крышей у меня чудесное гнездышко, – пояснила она. – На клочке бумаги напишу имя и пришпилю к двери. Так что не запутаешься. Но, моя нежная капустка, не будь робким зайчиком и не подведи меня! Смешно, а?

Очень смешно! Зайчик, капустка, горлица в маленьком гнездышке, которую я намеревался ощипать, если бы у нее оказались перья. Бедная дурочка! Но что поделаешь, надо!

– Да, это смешно. Нет, моя капустка. Не подведу. До скорой, моя бесценная.

Элен взорвалась:

– Моя капустка! И раз – капустка! И два – капустка!

– Капустка квашеная, капустка рубленая! – рассмеялся я.

– Это не смешно! Это глупо!

– Как же обойтись без капусты? Ведь все происходит на улице, где ею торгуют.

Она пожала плечами, пододвинула "ундервуд" и принялась стучать, словно бешеная. Я знал, что она печатает. Ругает Нестора. Отводит душу.

Закрывшись в своем святилище, я попытался поразмышлять. Ноль. Я подождал, не обнаружатся ли Ребуль и Заваттер, но тщетно. В четыре часа по-прежнему никого, пусто. Это напомнило мне о бумажнике. Я начинил его банкнотами для нейлоновой копилки Марион. Не так много. Но достаточно, чтобы достойно вознаградить девицу, если она сообщит мне что-нибудь новенькое. Конечно, кроме оригинальной позиции. Надев шляпу, я отправился удовлетворить все свои желания – и плотские, и сыщицкие.

– Элен, до свидания, – сказал я, проходя мимо секретарши.

За нее ответила по-прежнему яростно стучащая пишущая машинка. Даже она не была приветлива со мной.

Глава седьмая

Хорошенькая переделка

Только жилищный кризис мог объяснить, почему особа с заработком Марион соглашалась жить в столь обветшавшем и пролетарском доме. Но, впрочем, мне-то какое дело? Ведь я пришел не любоваться обстановкой. Тех, кто поднимался к ней, мебель ничуть не волновала.

Сидевшую в расположенной в глубине внутреннего двора комнатке привратницу ничто не интересовало, кроме сочащейся из радиоприемника музыкальной патоки.

Я поднялся по крутой и чистой лестнице, не встретив даже кота. А впрочем, на третьем этаже на ступеньке лежал толстый котина, даже не шелохнувшийся при моем приближении. Настоящий разбойник. Мне пришлось через него переступить, и я зло на него покосился. Уже с утра я не доверял особам с когтями. Этажом выше внимательно осмотрел всю площадку. Трупа не было. Похоже, при таком коте трупы не водились. А может, еще не время. На следующем этаже, последнем, в длинном коридоре звучала музыка. Не по радио. С пластинки. Не похоронный марш. Вальс, доносившийся из-за двери, к которой был прикреплен лист бумаги. Написанное губной помадой имя Марион полыхало в его центре.

Музыка замолкла. Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом требующей смазки дверной петли. В глубине коридора зияла раскрытая дверь, качающаяся от беспрерывных сквозняков. За ней виднелась кладовка или что-то вроде чулана, освещенного через форточку с разбитой рамой и требовавшего капитального ремонта, чтобы там можно было жить. Под слоем мирной пыли в дальнем углу валялись мешки с песком, оставшиеся от времен противовоздушной обороны, в ожидании грядущих войн. Ничего подозрительного. Вернувшись к двери своей новоявленной возлюбленной, я несколько раз коротко постучал. Как бдительный сообщник. В дверном проеме в ответ возник освещенный со спины силуэт Марион в прозрачном, весьма откровенном дезабилье.

Свои приветствия она пересыпала бесконечными "дорогуша", которые так раздражали Элен. Вслед за ней я прошел внутрь воспетого рекламой маленького гнездышка. Уютное, оно располагало к кокетству. Две клетушки для прислуги со снесенной перегородкой образовали одну комнату, ограниченную по объемам, но вполне пригодную для обитания. Наполнявший ее аромат духов лишь весьма отдаленно напоминал запах честных крестьянок, которые некогда здесь храпели. Правда, с тех пор и они должны были приспособиться к новой жизни. Половина пола была застелена дешевым, но подобранным не без вкуса ковром. На стене глаз могли порадовать приколотые кнопками боксеры и пара звезд экрана. Обстановка была самой элементарной. Три стула, кресло и маленький низкий столик. Патефон стоял прямо на полу, рядом с кроватью, которая, понятно, была огромной.

Веселившиеся в соседней канаве воробышки чирикали напропалую. Иногда стремительный полет одного из них прорезал небо Парижа, на которое смотрели окна мансард.

Марион снова запустила патефон, а я вынул из шелковой бумаги бутылку аперитива, которую захватил, чтобы отметить событие. Пока я скидывал пиджак, Марион, вся шуршащая, а болтовней соперничавшая с воробьями, откупорила бутылку и пошла на кухоньку сполоснуть два больших стакана. Она уселась рядом со мной, и мы занялись делом.

– Хорошо, – через какое-то время произнес я. Вежливый, как отесанный мужлан, я старательно играл свою роль добросовестного клиента, выложив деньги, ну и все остальное. Теперь подошло время перейти к серьезным вещам.

– ...Разве так не лучше, чем откармливать всю эту шпану, сутенеров и притонодержательниц?

– Конечно, дорогуша, – согласилась Марион.

– А что это за ребята?

– Какие ребята?

– Ну, рыцари Луны. Содержатели публичного дома, если хочешь.

– Мадам Жозеф. Ты никогда не слышал о мадам Жозеф!

Встав, она наполнила наши стаканы бодрящим напитком и один протянула мне. Я выпил.

– Мадам Жозеф? Нет. Это кто, вор в нейлоновых трусиках?

– Нет, в бумазейных, – нервно хихикнула Марион. Я сидел у нижнего края кровати, прислонившись к ее спинке, с трубкой в зубах и стаканом в руке. Марион стояла передо мной. Я поставил стакан на ковер и вытянул руку. Моя рука уткнулась в ногу Марион. Едва задела ее, Марион со смехом отскочила. Чертова куколка! За свои деньги клиенты получали даже больше, чем хотели! Игрива, как котенок! Но, Бог ты мой, сейчас не время. Я встал.

Где-то далеко, у моих ног, перевернулся и разбился стакан. Комната показалась мне съежившейся. Через окно поступал лишь разреженный воздух. Воробьи шумели просто оглушительно.

– Что происходит? – пробормотал я.

Ковыляя, я сделал пару шагов. Мои глаза затянула пелена, но что-то я еще видел. Словно сквозь мутную воду аквариума заметил Марион. Она прижалась, будто распятая, к стене в дальнем конце комнаты. Я сделал еще два шага. Потом снова два. От страха ее глаза расширились. Еще два шага с вытянутыми вперед руками, как лунатик. Больше я ничего не видел. Слепо рванулся вперед, прижал, схватил ее за плечи. И рухнул на нее. Мои пальцы скользнули по голой коже, и я упал вперед, лицом между ее грудей, между двух надушенных, горячих и трепещущих полушарий. Ее сердце билось с шумом паровоза. Аромат духов исчез. Остался лишь терпкий запах пота.

Но не от этого запаха я грохнулся в обморок. В наш семейный аперитив подмешали какую-то гадость. Я понял это слишком поздно, но все-таки понял. Это лучше, чем вообще ничего не понимать.

Мне снилось, что тысячи котов плотно окружили меня. Для того, чтобы подластиться, я принялся декламировать им стихотворение Бодлера. Но в моей памяти хранились лишь его жалкие обрывки. Наверное, чтобы заставить меня замолчать, один из котов прыгнул и поцарапал мне руку. От боли я перенесся в незнакомый мне город... Коты преследовали меня. Я бежал сломя голову. Но не бесцельно, куда глаза глядят. Я разыскивал некоего Бодлера.

Так я попал на мрачную, узкую и скверно пахнущую улицу, где должен был проживать разыскиваемый мною поэт. И очутившись перед неким домом, понял, что именно там он и живет. Висевшая на железном треугольнике вывеска, которую раскачивал ветер, скрипела словно флюгер... Я подпрыгнул, оторвался от котов и двумя руками ухватился за стонущую вывеску...

Коты исчезли. Оставались только птицы. Даже в брюхе у котов они продолжали распевать. Я открыл глаза.

Я лежал на животе с вытянутыми вдоль тела руками, уткнувшись лицом в ковер. Я повернул голову и первое, что увидел совсем рядом, были осколки разбитого стакана, расколотая пластинка и цельный шприц "праваза". Чуть дальше рядом с опрокинутым патефоном, валялась моя одежда. По всей видимости, я был совершенно наг. Не двигая затекшими руками, я пошевелил пальцами. В моей левой руке находилась грудь Марион. Правая сжимала кусок кожи. Марион тоже лежала почти совершенно голой, правда менее обнаженной, чем в последний раз, когда я ее видел. Выше пояса для подвязок ее талию охватывал широкий ремень из желтой кожи, утыканный острыми стальными шипами. Помимо ошейника, на запястьях и щиколотках у нее были путы из кованого металла, соединенные между собой цепями. Мне было знакомо это снаряжение для партнера-мазохиста. В каталоге магазинчика, еще перед войной специализировавшегося на поставках эротического белья и других предметов разврата, оно фигурировало под названием "тантал". Наряженная таким образом, Марион раскинулась на спине в непристойной позе, лицо ее закрывали распущенные волосы. Но какое это имело теперь значение? Больше она уже никого не сможет воспламенить. Несмотря на их особое ремесло, служащие морга не некрофилы. Как и раньше, я прижимал левой рукой ее холодную грудь. Я подтянул руку к себе, металл забряцал. Мое запястье было охвачено железным кольцом, нас с Марион спутали цепями. Моя другая рука оказалась свободна, но мне пришлось сделать невероятное усилие для того, чтобы выпустить из окоченевших пальцев кусок кожи, который они обхватили. Этот кусок кожи представлял собой рукоять и эфес заточенного лезвия, которое было... целиком погружено в сердце несчастной.

В соседней канаве по-прежнему резвились воробьи. Парижские петрушки, живые, подвижные, привычные, прилетающие выпрашивать крошки хлеба в мансарды к молоденьким швеям.

Я приподнялся на колени и так оставался довольно долго, нервно потирая руки, словно пытаясь снять с правой ладони воспоминание об импровизированном, но столь эффективном кинжале. При каждом моем движении цепи бренчали с тем мерзким звуком, который заставляет скрипеть зубами. В молитвенной позе, на коленях у остывшего тела девушки в костюме "тантал". Я не силен в молитвах, но, пожалуй, помолиться – это лучшее, что я мог бы предпринять...

Нет, Еще лучше было бы смыться.

Я встал, ноги у меня подгибались, и я так и не смог выпрямиться во весь рост. Мешала соединявшая меня с трупом слишком короткая цепь. Снова упав на колени, я попытался избавиться от своего браслета. Не тут-то было. Меня слишком трясло, и я чувствовал себя хуже некуда, От корней волос до ступней меня заливал холодный пот. Мне нужно было как угодно, несмотря ни на что покинуть эту комнату. Таща за собой тело Марион, я приблизился к своей одежде и проверил ее. У меня ничего не украли: ни денег, ни револьвера, ничего. Кое-как оделся и обулся, натянул на голову шляпу, а все остальное свернул и сунул под мышку. Оглядевшись вокруг, я пытался припомнить предметы, к которым мог прикасаться, и место, где могли остаться отпечатки моих пальцев. Затем прошелся по комнате, волоча за собой усеянное острыми шипами тело Марион, и платком протер всюду, где могли оставаться мои отпечатки. И наконец направился к выходу, захватив по дороге со стула оставленные там трубку и кисет с табаком. Добравшись до двери, я остановился, чтобы отдышаться, и напряг слух. Безмолвие. Ничего подозрительного. Может быть, мне удалось бы укрыться в пыльной кладовке, которую я заметил вначале. Все-таки выиграл бы время. Моя рука потянулась к замочной скважине...

Я вздрогнул.

И снова взмок, пот стекал вдоль моего позвоночника липкими и щекочущими крупными каплями. Дверь была заперта на ключ, а ключа не было ни в замочной скважине, ни поблизости.

Моя голова закружилась. Если так будет продолжаться, я снова грохну в обморок. Скрючившись, с болтающейся левой рукой, машинально подергивая цепь, приковавшую меня к Марион, я привалился к двери и бросил вокруг растерянный взгляд. Сумочка покойной! Где-то там, черт-те где. Я увлек Марион в новый поход.

Внезапно она отказалась двигаться дальше и, как своевольная собака, натянула цепь. От неожиданности я потерял равновесие и растянулся на полу. Один из проклятых шипов в ее поясе зацепился за спинку кровати, и мне пришлось его высвободить. Наконец я добрался до сумочки. Среди других пустячков там находился и ключ. Кто бы ты ни был, Бог или Демон, ниспосылающий людям неприятности или счастье, сделай так, чтобы он подошел! Может, все очень скверно. Наличие этого ключа в сумочке может доказывать, что, сам того не ведая, я убийца, но это мне позволит отсюда убраться. Я вернулся назад... мы вернулись назад, я и моя ноша – безжизненный прах. Я чуть не завизжал от восторга, словно кошмарный сон кончился. Ключ подходил!

После этого я слегка воспрянул духом. Уже более твердой рукой я открыл дверь. Дом был спокоен. С нижних этажей поднимались мирные звуки домашней жизни. В коридоре никого. Но, думаю, даже если бы там было полно народу, я бы бросился вперед, так не терпелось мне вырваться из усеянной ловушками комнаты. Машинально закрыл я за собой дверь, повернул в замке ключ и сунул в карман брюк и ключ, и приколотый к двери листок бумаги. Как смог, обхватил труп Марион и, хотя мешали угрожавшие моей груди стрелы, спотыкаясь и кряхтя, я все-таки наполовину донес, наполовину доволок его до кладовой с мешками песка без каких-либо приключений. Мне показалось, потребовалось целое столетие, чтобы пройти эту часть коридора. Наконец-то я смог опуститься в пыль, рядом с моим похоронным грузом. И меня охватило великое и скорбное отвращение. Безграничный и непреодолимый позыв к рвоте и к слезам.

С бранью преодолел я этот приступ отчаяния. В этом оставленном пауками загоне я чувствовал себя почти что в безопасности. Но безопасность была обманчивой. Нельзя было терять ни минуты. Приближался обеденный час, когда в дом нахлынут люди. Снова я попытался освободиться от своего браслета. Мои усилия были столь же бесплодны, как и раньше. К тому же мне неожиданно пришлось прервать свой изнурительный труд. Осторожно, стараясь не шуметь, но все-таки постукивая каблуками, по коридору шла женщина.

Подружка Марион?

Насторожившись, затаив дыхание, замерев, я слышал, как она двигалась, словно наугад, без цели, сама толком не зная, что ищет. И именно тогда-то плохо подогнанная из-за сломанного замка дверь моего укрытия под порывом сквозняка медленно повернулась на петлях. И заржавевшие петли исполнили свою мелодию, Заинтригованная женщина замерла на лестничной площадке.

Моим первым порывом было схватиться за пушку, Дурацкий жест. И без того я находился в незавидном положении. Зачем же усугублять его. Бросив эту затею, я покорно ждал, На этот раз Нестор влип. Надо примириться с неизбежным.

Дверь снова хмыкнула своим заржавевшим металлом. За ней я отчетливо ощутил человеческое присутствие, а мои дрожащие ноздри, ноздри загнанного зверя, улавливали нежный аромат духов. Знакомых мне духов! Иногда надежда возвращается к вам просто так, Надежда и миражи; измученный мозг проецирует фантазмы. Я поднял голову. Чтобы увидеть, как дальше открывается дверь и в дверном проеме возникает смутный женский силуэт. Разглядев оригинальную картинку, которую изображали Марион и я, женщина живо поднесла руку ко рту, чтобы подавить крик. Всхлипнув, она закачалась.

– Ради Бога! – взмолился, чуть не рыдая, я. – Только не падайте в обморок. Малышка, сейчас не время.

– Господи! – пробормотала Элен, приближаясь.

У нее хватило духу подойти к кладовой, где, как она заподозрила, что-то творилось, но сейчас ее трясло как осиновый лист. Наступила реакция. Ее ошеломленный взгляд не мог оторваться от странно разодетой проститутки:

– ...Господи, это даже хуже, чем я думала.

– Вы ожидали увидеть что-то вроде этого?

– Ох! Нет... я... она... Марион?

– Да.

– Мертва?

– Более чем...

Длинное заточенное лезвие оставалось в ране. Оно вонзилось так глубоко, что я никак не мог извлечь его.

– ...Да, она мертва. Но ее убил не я. Меня заперли вместе с ней. Хотя ключ и оставался в комнате, убил ее не я.

– А эти... шипы?

– Костюм для садомазохистских игрищ. Если мы выберемся отсюда живы и невредимы, с меня причитается.

– Спасибо, мэтр. Пошли. Пора сматываться.

– Да, согласен с вами. Подумайте, Элен. Нестор выдохся. Посмотрите... вы еще не все видели...

Я показал ей, что прикован к трупу:

– ...Шоферы такси и без того не слишком любят багаж. А уж такой... Как я только ни пытался от него избавиться! Без толку. Попытайте счастья, моя малышка. У вас обе руки свободны. Пулей можно разъять цепь, но этот способ шумноват. Я...

– Помолчите.

Она присела, сметая сборками юбки пыль, и, достав из сумки пилочку для ногтей, занялась моими кандалами. Она морщилась и действовала едва ли не вслепую, так как всячески старалась не смотреть на слишком назойливый труп. Приспособленная для более цивилизованных действий пилочка для ногтей не замедлила переломиться. Я поискал револьвер.

– Рискнем, – сказал я, – Будет шумно, но что поделать. Думаю, что...

– Помолчите, – повторила Элен.

Покусывая губы, она подвергла кладовую внимательному осмотру. Встала и отправилась к углу, где были навалены мешки с песком. Я слышал, как она вскрикнула от радости. Она вернулась ко мне с парой искореженных и разболтанных старых клещей. Но еще пригодных. А эти цепи и браслеты для сексуальных развратников отливаются не из самой прочной стали.

– Эх, и остолоп же я, – усмехнулся я. – Прихожу на любовное свидание по профсоюзным тарифам, не задумываясь, что мое пребывание в притоне могло быть замечено, и расставленные силки сработают. Меня ловко обводят вокруг пальца. Я – часть упряжки с трупом вместо кареты, Я перебираю все варианты, но не подумал о таком орудии как эти клещи. Клещи – для меня слишком просто, Такие идеи недостойны гениального Нестора Бурма.

– Помолчите, прошу вас, – снова потребовала Элен. – Мне не нравится ваш голос. Словно вы бредите.

– Возможно, так оно и есть. Меня травили наркотиками по меньшей мере двумя способами. К счастью, Нестор крепок. Наверное, меня спасли выпивка и табак. Два этих яда предохраняют от остальных.

Она кинула на меня умоляющий взгляд, и я заткнулся.

В тонких и нежных ручках моей секретарши клещи творили чудеса. Хотя я потерял немного кожи, в конце концов браслет поддался.

– А теперь поспешим, – сказала Элен.

Я смотрел на жалкие останки Марион.

– Ее надо бы приодеть.

– Вы бредите.

– Мои отпечатки на этих шипах и коже... они, должно быть, повсюду.

– Боже мой, – простонала она. – Неужели мы никогда не выберемся отсюда?

Пока я наспех одевался, Элен, преодолевая отвращение, принялась протирать своим носовым платком все поверхности, где могли бы оставаться следы моих пальцев. Можно сказать, она все шипы пропустила через свои руки. Когда, наконец, она завершила свой жуткий труд, я склонился над Марион и закрыл ей глаза. И живой и мертвой она повидала немало мерзостей.

Глава восьмая

Щебетанье

Я проснулся в незнакомой постели и незнакомой комнате. Уголок этот вроде бы мне знаком, но явно не мой. В этом я был убежден несмотря на царивший вокруг относительный мрак, затруднявший серьезный осмотр. Слишком надушен, женственен. Разве что я добровольно поменял пол, как это стало модно с некоторых пор. И чего только я не творил со своим телом!.. Вместе с Марион, к примеру! Бог ты мой! Марион! Невозможно! После страшного перепоя я стал жертвой кошмара, вызванного этой сменой постелей. Об этом красноречиво свидетельствовали и страшная боль в башке и мое лихорадочное состояние. Тут я спохватился, что причиной моего пробуждения было чье-то появление в комнате. Я заворчал. Этот кто-то, оказавшийся особой женского пола, подошел к кровати и взял меня за руку.

– Вам лучше, мэтр? – осведомилась нежным голосом Элен.

– Сойдет... ну, почти... потому что... гм... Значит, мне не приснилось?

– Увы, нет.

Я припомнил, как, словно в тумане, спускался по лестнице страшного дома, опираясь о перила и поддерживаемый своей секретаршей. Ноги подкашивались, голова кружилась, тошнило. Вроде бы мы никого не встретили. За каждой дверью слышалось одно и то же: стук ложек о тарелки с вечерним супом. На улице Монторгей мы смешались со все еще плотной толпой запоздавших хозяек, осаждавших лотки крикливых торговцев. Перед зданием НОПИ мы, должно быть, схватили такси, но об этом я уже ничего не помнил...

– ...И если не ошибаюсь, я у вас?

– А вы неплохо соображаете!

Я усмехнулся:

– Пожалуй! Особенно в последние дни... Если вода поднимается до уровня первой площадки Эйфелевой башни, я не исключаю вероятность того, что на Сене наводнение. По-моему, я вполне трезво мыслю, а? Но, Боже мой, что подумает ваша надзирательница?

– Она обычно не думает.

– Ну что ж, хотелось бы мне оказаться на ее месте. Мне пока это не удается. Который час?

– Скоро час. Пополудни. Вы проспали пятнадцать часов.

Она подошла к окну и раздвинула занавески. Дневной свет больно резанул по моим усталым глазам.

– Значит, вот как, я в миленькой колыбельке маленькой умненькой девочки? Право, я...

– Не вздумайте воображать! Я вас приютила, чтобы уберечь от навязчивых приставаний Флоримона Фару. К тому же мне все это обошлось лишь в пару чистых простыней. Фару не давал о себе знать. Во всяком случае в агентстве...

– Ох! Я ничего не воображаю, слишком я для этого разбит. Но, думаю, вы не разочаруетесь. Элен, я не убивал ту бедняжку. Вы мне верите?

– Да. Но лучше проявить осторожность.

– Совершенно верно. Кстати, у вас есть газеты? Они что-нибудь пишут об этом деле?

– И газеты и отчеты Ребуля и Заваттера о торговой и финансовой деятельности Рене Левиберга.

– Дайте мне газеты.

В 11-часовом выпуске "Сумерки" поместили шапку: ПРИ ДРАМАТИЧЕСКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ПРОСТИТУТКА ЗВЕРСКИ УБИТА У СЕБЯ ДОМА...

Я прочитал:

Вчера, в конце дня, таинственный осведомитель, несколько раз звонивший в полицию, сообщил, что в доме номер... по улице Монторгей произошло убийство. Поскольку звонки следовали один за другим, комиссар участка, сначала посчитавший их розыгрышем, решил направить на место полицейский патруль. При допросе привратница и несколько обитателей дома заявили, что ничего не видели. Они утверждали, что ничего подозрительного не наблюдали. Тем временем полицейские, для очистки совести решившие осмотреть дом, обнаружили в пустующей кладовой, рядом с комнатой для прислуги, занятой мадемуазель Мари-Ивонн Бланден, известной в полиции нравов под именем Марион, труп последней. Проститутку зарезали, причем орудие убийства находилось в теле. Жертва была в особом костюме, который иной раз используют маньяки. Эта подробность вместе с тем фактом, что в комнате Мари-Ивонн Бланден был найден шприц с "правазом", а также осколки ампул с наркотиком и проведенный судебным врачом осмотр позволили заключить, что несчастная была наркоманкой. Можно с уверенностью утверждать, что садистское преступление совершено одним из клиентов проститутки. Следователи придерживаются мнения, что тревогу поднял сам убийца, идущий по следам Джека Потрошителя и более недавнего – Дюссельдорфского вампира. Полиция допросила разных товарок Марион и энергично разыскивает ее покровителя. Не исключено, что этот человек сможет дать полезные сведения о посетителях жертвы.

Я отбросил газету.

– Они, конечно, найдут этого сутенера. В конце концов найдут... Вопрос лишь в том, в каком состоянии.

Элен вздрогнула:

– Не хотите ли вы сказать...

– Ничего не хочу сказать. Несомненно, я еще не совсем пришел в себя после пережитых волнений. Но во рту у меня остается скверный привкус. Чувствую, как вокруг бродит смерть. Может, у меня навязчивые идеи, но ведь те парни, не колеблясь, пришили бедную куколку Марион лишь для того, чтобы навлечь на меня неприятности...

– Вы пришли к такому заключению?

– Да. Кстати, когда вы меня обнаружили в столь милой связке с трупом, вы только что прибыли или уже...

– Какое-то время я крутилась вокруг дома...

– Ничего необычного не заметили?

– В дом вошли двое парней с отталкивающей внешностью.

– В котором часу?

– Скажем, в шесть.

– Я, должно быть, потерял сознание чуть раньше. Они вышли?

– Да.

– Долго они там были?

– Примерно полчаса. Я не обратила на это особого внимания.

– Как они выглядели?

– Настоящие уголовники.

– Вы не могли бы их описать?

– Вряд ли, Я же приехала не затем, чтобы за ними следить.

– Да. Вы там были не для слежки. Не могу понять, почему вы вообще там оказались?

Она сидела у моего изголовья. Смущенно заерзала на стуле.

– Просто так. Я рассмеялся:

– Сотрудники агентства "Фиат Люкс" сделаны из одного теста. Они всегда оказываются в самых неожиданных местах просто так. Послушайте, Элен...

– Да?

– Э-э-з...

Я передумал. Не буду же я упрекать ее в ревности, вызванной, если не ошибаюсь, неприязненным отношением к слову "дорогуша"! Тем более, что в виде исключения ревность принесла полезные плоды... Но все-таки что за мир! Боже мой, ведь мы не женаты! Мы даже никогда не спали вместе, как бывает между коллегами. Черт возьми! Может, и следует попробовать как-нибудь? Люди уже давно бог знает что себе воображают. Так пора доставить им удовольствие. Я не эгоист.

– Э... э... ничего...

Но я заглянул в ее глаза, и она покраснела, чувствуя, что разоблачена.

– Хорошо. Так вернемся к нашим баранам... Несомненно, они разыграли реалистический спектакль, призванный нанести удар по общественному положению Нестора. Изложу вам свою теорию. В притоне меня узнали. В покоях там всегда есть немало щелей для подглядывания. Еще одно обстоятельство, о котором я подумал с опозданием. Я сказал, чтобы меня звали Мартеном, но кто-то из тех, кто меня знает, мой сообразительный противник, признал во мне Нестора Бурма. А когда я предложил Марион встретиться в другом месте, а не на улице Луны, сообразительный тип понял, что моя цель – выудить у нее побольше... Кстати, я чувствую себя, как если бы проголодался.

– Добрый признак, – поддакнула Элен.

– У вас найдется что-нибудь поесть?

– Да.

Она встала и прошла на кухню. Там, натянув штаны, я к ней присоединился. Хоть я был весьма помят, но все-таки взял себя в руки. Пока она грохотала кастрюлями, я продолжал:

– От Марион потребовали, чтобы она предупредила кого следует, как только я назначу ей свидание. Ее вынудили усыпить меня, подмешав в выпивку микстуру. Она согласилась, потому что у нее просто не было другого выхода, да к тому же, ей не все сказали. Она, например, не знала, что и сама костей не соберет. А как только Нестор выведен из боя, весельчаки творят с ним, что хотят. Наверное, я был хорош, и они здорово поразвлекались. Они убивают Марион, наряжают, чтобы преступление сочли выходкой сексуального маньяка – в костюм, извлеченный со складов притона – и подстраивают все так, чтобы моя вина казалась очевидной. Они в приступе садизма, иначе не скажешь, одурманивают наркотиками девушку, а мне делают еще и укол, а шприц оставляют на самом видном месте. Если и после этого моя репутация извращенца не была бы доказана...

Я закатал рукав рубашки выше локтя. Маленькая красная точка. След от иглы.

– ...Они вели себя не слишком умно. Все это могло обернуться и против них. Газеты об этом не пишут, газеты никогда всего не пишут, ведь полицейские никогда не сообщают им всего, но судебный врач должен был обнаружить, что наркотик был введен Марион после ее смерти. Конечно, не исключено, что нашим дружкам было на это наплевать. Они просто хотели бы быть уверены, что на какое-то время вывели меня из строя. Короче, сделав все, чтобы отправить ударника-детектива в тюрягу, они смываются, оставив ключ, отсутствие которого сразу же нарушило бы весь их замысел, и закрывают за собой дверь вторым ключом. И предупреждают фараонов. К счастью, те не горят желанием двинуться с места в ответ на обычный телефонный звонок спешащего рядового обывателя. Однако наши друзья настойчивы... Но загвоздка в том, что к этому времени я выхожу из коматозного состояния... Они плохо рассчитали дозу наркотика. Элен, среди тех парней нет наркоманов. Наркоман взялся бы за дело с большим знанием. Они не наркоманы, они крепыши, парни с отличным здоровьем... А выйдя из коматозного состояния, я к счастью натолкнулся на свою преданную секретаршу, блуждавшую в окрестностях без всякой цели, просто так... Элен покраснела.

– Садитесь, – сказала она, расставляя посуду. Я сел.

– ...И их комбинация провались.

– Ну и ну! – заметила Элен, приступая к ветчине. – Каков этот Левиберг!

– Какой Левиберг?

– Разве вы не интересовались неким Рене Левибергом?

– Оставьте Левиберга в покое. Не взваливайте на него все грехи Израиля. Пусть полемисты из числа антисемитов устанавливают связь между ним и происшедшими вчера вечером событиями. Конечно, отчасти из-за него я отправился на улицу Луны на разведку, но там, сам того не желая и не подозревая, раскопал (или только начал) нечто такое, к чему он не имеет отношения, И чтобы я не мог копнуть поглубже, меня и решили убрать... Для них это было важно.

– Гм...

– Я вас не убедил?

– Право, не знаю.

– Послушайте, дорогуша... ох! простите! Допустим, что все разыгрывается по сценарию убийц Марион. Меня хватают фараоны. Но разве я с этим смирюсь? Как только меня схватят, конец игре в прятки. Я все выкладываю на стол. Я рассказываю, что разоблачил попытку шантажировать торговца тканями и все остальное. И как тогда поступят полицейские?

– Они рванут к Левибергу.

– Точно. Кем бы он ни был в их глазах, преступником или свидетелем. Если он намеревался избавиться от меня, я заодно укрыться от гнева закона, то поступил как глупый скворец. А я не принимаю его за скворца. Нет, малышка Элен, Левиберг слишком осторожен, чтобы действовать опрометчиво. И, к тому же, у него нет причины... Он пытался избежать скандала. Подумайте о его положении в обществе. Пусть между нами и пробежала кошка! Но у нас просто несовместимость характеров. Если бы он действительно был зол на меня, если бы я ему мешал, он в худшем случае, может, и убил бы меня или поручил меня убрать, но никогда не стал бы устраивать столь зрелищной комедии.

– Действительно, к чему была вся эта комедия? Почему вас просто не убили?

– Вы сожалеете?

– Не говорите чепухи.

– А вы ее не повторяйте. Частный сыщик – это все-таки сыщик и, в глазах многих людей, полицейский. Отнюдь этим не горжусь, но это так. А за убийство фараона приходится платить.

– В то время, как убийство Марион...

– Это разные вещи. Не заблуждайтесь на этот счет. Для меня шкура шлюхи стоит не меньше, если не больше, шкуры полицейского. Но судьи думают иначе.

– Убийц наградят, если схватят?

– Боюсь, что до этого не дойдет... Гм... Да, что-то в этой истории не сходятся концы с концами. Но я словно заново родился. Не следует от меня многого требовать. В любом случае, я придерживаюсь своего мнения относительно Левиберга.

– Потому что, после ваших признаний, полиция бросилась бы к нему?

– Да. И потому, что влипнуть в подобную затею, повторяю, навредило бы его интересам. Нетрудно это понять.

– Но улица Луны...

– Что улица Луны?

– В своих признаниях вы бы упомянули и улицу Луны?

– Очевидно.

– А разве такое упоминание не навредило бы их интересам? Даже простой обыск?

– Обыск в любом случае состоится. Полиция нравов скоро узнает, что Марион там работала. Этот вариант был предусмотрен, и вы можете туда отправиться, в этот притон, и спрашивать мадам Жозеф, если эта упомянутая беднягой Марион достойная матрона вообще существует.

Все пристойно и выглядит невинно... гм... да, скажем невинно, потому что следы заметены, так что я не испытываю ни малейшей потребности вести там розыск. Да и нельзя терять времени. Нет, Элен. Улица Луны и улица Постящихся просто несопоставимы. Первое место менее уязвимо, чем Дом Берглеви, опт, полуопт, различные ткани, пряжа и перевозки. То, что со стороны Левиберга выглядело бы глупостью, вполне могли себе позволить рыцари Луны.

– Может, вы и правы.

– Ну, конечно! Я, думаю, прав, предполагая, что люди, тайну которых я раскрыл или чуть было не раскрыл, не слишком беспокоясь о негативных последствиях, меня пытались временно устранить, одновременно пользуясь случаем, чтобы избавиться от девушки, которая слишком много знала. При аресте я бы на несколько дней застрял в тюряге, пока моя невиновность не была бы доказана. У них хватило бы времени исполнить намеченное. В ближайшие дни им понадобится полная свобода действий.

– Полиция может и ограничить эту свободу.

– Отнюдь нет. В ином случае они и действовали бы иначе. Опасаются они меня, а не полицейских. Они меня переоценивают. Черт меня побери. У меня ни малейшего представления о том, куда я влип. Да я и не жажду это узнать. Дело выглядит слишком опасным, чтобы я испытывал желание совать в него свой нос. Да мне и не платят за это.

– Желательно, чтобы ваше мнение не изменилось.

– Нет причины. Но если эту шутку сыграл со мной мой незнакомый собрат, шеф покойного Доливе, то он еще обо мне услышит.

– Кстати, я поручила Заваттеру и Ребулю, когда они передали мне свой отчет о Левиберге, заняться этим вопросом.

– Очень хорошо. Передайте мне отчет.

За исключением названий торговых или финансовых компаний и нескольких адресов, в частности резиденции Левиберга в шикарном пригороде и поместья в деревне, мои агенты не раздобыли ничего нового о Левиберге. Они лишь подтвердили информацию Эстер и то, что я уже знал. В обществе торговец тканями занимал солидное положение но из-за дурного характера не пользовался особой любовью людей своего круга. Тем не менее он вынашивал замыслы активного участия в общественной жизни. С этой целью он стремился приобрести газету "Меридьен", но вокруг нее завязалась активная борьба с другой группой (следовали подробности об этой группе), которая также имела виды на газету. По поводу его частной жизни сообщалось, что он живет отдельно от жены (на всякий случай следовали ее имя и адрес). Никто не знал, есть ли у него сейчас любовница. Была ли она вообще? Или он ее не имел? (Если необходимо, Ребуль этим займется.) Итак, ничего нового, разве что еще одно доказательство, что Левиберг все меньше и меньше походил на человека, способного замыслить покушение на меня. Подтверждалось, что он потерял бы больше, чем мог приобрести.

Я сунул отчет в карман. При этом обнаружил, что по-прежнему таскаю при себе ключ от квартиры бедняжки Марион и клочок бумаги, на котором она написала свое имя. Избавившись от двух компрометирующих предметов, я позволил Элен одной поехать в агентство. Ей было пора. Сам же я еще слишком плох, чтобы последовать за ней. Уж лучше остаться здесь и набраться сил.

И это все. В этот день больше ничего не произошло. Флоримон Фару не обнаружился. В семь часов вернулась Элен. Мы вместе поужинали, а потом она отправила меня домой.

Эта девушка сама не знала, чего хочет.

Глава девятая

На всех парусах

На следующий день, прекрасным солнечным утром, я проснулся в великолепной форме. На улицу Пти-Шан прибыл чуть раньше Элен. А в десять сгреб телефон, позвонил Эстер и попросил о встрече.

– Вы больше не сердитесь? – спросила она.

– Никогда не сердился.

– А я – немного. Эта ваша манера грубить клиенткам!

– Согласитесь, что вы не совсем обычная клиентка.

– Никогда не соглашусь. И уж если я необычная клиентка, то вы странный детектив. Я недовольна вами.

– Постараюсь вернуть ваше доверие.

– Приходите.

Через четверть часа она принимала меня в уже знакомой темной гостиной с рухлядью.

– Хочу поручить работу, которая доставит вам удовольствие, – сказал я. – Вам надо порыться в бумагах брата. Недавно он обращался к частному детективу и мне надо знать, к кому. А, может, вы уже в курсе? В конце-то концов, может, и со мной вы возобновили отношения лишь потому, что ваш брат обратился к одному из моих коллег?

Она нахмурилась:

– Ничего не знаю, а вам прекрасно известно, почему я...

Я грубо ее прервал:

– Ну, хватит этой лжи о Морено!

– Я не лгу.

– Вы лжете, как дышите. Сами того не замечая.

– В таком случае, – усмехнулась она, – не понимаю, чем вы можете быть мне полезны. Все то, что я смогу вам сказать...

– Вы мне ничего не скажете. Поройтесь в его бумагах и найдите письмо, имеющее отношение к детективу, или письмо с угрозами. Может, вы и не найдете ничего... Но если что-нибудь найдете, сообщите мне.

Она пожала плечами:

– Он все держит под замком. Ну ладно, попытаюсь... Но вы любопытная ищейка. Заставлять работать на себя своих клиентов! Впрочем...

– И еще одно, – сказал я. – Жерар Бонфис.

Она вздрогнула:

– Ну и что?

– Мне надо его повидать. Он здесь?

– Не знаю. Могу проверить. Он бывает не постоянно. Иногда уезжает в деревню. Зачем он вам?

– Чтобы попросить его о той же услуге, что и вас.

– Вы с ума сошли? Это же его близкий друг.

– Именно. Ему может быть многое известно.

– Ну, как вам угодно... В конце концов, свое ремесло вы знаете лучше меня.

Она вышла, оставив меня на какое-то время одного. Вернулась в сопровождении изысканного, но корыстолюбивого охотника за юбками. Протягивая руку, вежливый господин Бонфис посмотрел на меня с враждебным любопытством. Он все еще не мог простить меня после нашей встречи на улице Сен-Дени. Как ни горько, но следовало ему о ней напомнить.

– Здравствуйте, господин Бурма, – сказал он. – Вы, кажется, хотели поговорить со мной?

– Хочу попросить вас об услуге.

– Слушаю вас.

Взглядом он поискал стул, не обнаружил ничего подходящего и уселся на резную скамью справа от меня, повернув в мою сторону ухо, которое, может, еще на что-то годилось. Я посмотрел на Эстер. Она пожала плечами:

– Я вас оставляю.

Ей не надо было уходить далеко, но приличия были соблюдены.

– Мой дорогой господин Бонфис, дорожите ли вы своим местом?

– Каким местом?

– Тем, которое вы занимаете здесь. Местом друга господина Рене Левиберга.

– Ну, конечно. Я вам как-то искренне признался, что оно весьма доходно.

– Я помогу вам его сохранить.

– А что, мне что-то угрожает?

– Может оказаться. Господин Левиберг меня ни в грош не ставит, но если ему сообщить о ваших забавах...

Мне казались смешными опасения господина Бонфиса, но раз уж они существовали, следовало этим воспользоваться, Я впутался в историю с шантажом. И потихоньку начинал действовать в том же духе. Он вздохнул:

– Но вам-то зачем так поступать?

– Успокойтесь. Я этого не сделаю... если вы согласитесь мне помочь. У меня есть все основания думать, что господин Левиберг пользуется услугами частного сыщика...

– Сыщика?

Это открытие погрузило его в пучину мрачных размышлений. Он наклонил голову, а затем, чтобы подумать спокойно, в полной тишине, извлек из уха слуховой аппарат и принялся разглядывать, словно желая с ним посоветоваться.

– Само собой разумеется, частного детектива. Не кого-нибудь из Островерхой башни.

– А зачем ему вдруг понадобился частный детектив? – произнес он, снова надевая ловушку для звуков. – Может быть, вы хотите, чтобы я вам это разузнал?

– Нет. Просто хочу знать имя этого детектива. Вы могли бы разузнать это для меня?

– Мне трудно прямо спросить его об этом.

– Придумайте что-нибудь. Возможно, я это выясню прежде вас и по другим каналам, но хочу, чтобы в моей руке были все козыри.

– Что за игру вы ведете?

– Профессиональная тайна. Пожав плечами, он ухмыльнулся:

– Вы мне кажетесь ловким пройдохой. Хорошо. Я снова вас увижу?

– Сообщите мне по телефону результаты ваших поисков. Мой номер есть в телефонной книге. До свидания, господин Бонфис.

В коридоре я столкнулся с Эстер, которая, по всей вероятности, не будучи глухой, подслушивала под дверью. Бросив ей короткое "прощай", я поспешил убраться, прежде чем Рене Левиберг обнаружит мое присутствие в своем доме.

В агентстве склонившиеся над подшивкой "Благовещения" Ребуль и Элен были явно чем-то взбудоражены.

– Ну и что? – спросил я. – Нашли след Доливе?

– Нигде, – ответил, распрямляясь, однорукий. – Возможно, что Заваттер... Во всяком случае, я повсюду вытягивал пустой номер. Может быть, и не совсем пустой, потому что ненароком наскочил на любопытное обстоятельство... Посмотрите, раз вы интересуетесь Левибергом.

И он убедил меня внимательно рассмотреть страницу листка покойного Леменье.

Плотный текст перебивался двумя фотографиями особ, которых никак нельзя было бы отнести к категории малоимущих. Один из них тот, что с моноклем, звался Юбер Роше (рядом – парижский адрес и загородная резиденция); второй – Эжен Мэро (площадь Гайон в Париже, Озерная улица в Эвиане).

– Вот к этому стоит съездить, – сказал Ребуль, обвиняюще тыча в него пальцем.

Действительно, к этому стоило съездить. На первый взгляд, ему было под шестьдесят. Похож на нотариуса. Легкое косоглазие не могли скрыть даже толстые стекла очков. Точнее, на нечистоплотного нотариуса, на тех министерских служащих, что одним глазом заглядываются на денежки клиентов, а вторым оценивают расстояние, отделяющее их от ближайшего пограничного столба.

Статью я прочитал.

В основном в ней перечислялись концерны и консорциумы, в которых господа Эжен Мэро и Юбер Роше (Фосфаты) (Эстер уточнила его имя и его положение) имеют общие интересы. Упоминалось и о возможном и неотвратимом соперничестве между ними и "Тканями Берглеви". "Во т уже некоторое врем я, – писал один из "негров" Леменье, – как Рене Левиберг плетет свою паутину и пытается натянуть одеяло на себя..."

– Ну и что? – сказал я. – Что нам это дало? Оба эти имени – Роше и Мэро, как и ряд других, содержатся в вашем отчете о Левиберге в разделе "Группа, противодействующая покупке "Меридьена".

– Но там нет имени Жерома Барта.

– Жерома Барта?

– Этот тип при случае зовется еще и Жеромом Бартом.

– При каком случае?

– Например, когда он инкогнито обращается к частному детективу.

– Расскажите мне об этом.

– Накануне я развлекался, проглядывая недавно приобретенную подшивку. И обратил внимание, в частности, на эту физиономию. Довольно характерна, не так ли?

– Очень выразительна.

– Когда мы прощупывали Левиберга, мне довелось не раз слышать об этой особе и видеть его физиономию в конфиденциальных листках. А сегодня… Я как раз был у нашего собрата Антуана Ришара, пытаясь что-нибудь выудить у его блондиночки, когда этот Мэро... – вы еще спрашиваете, узнал ли я его! – вышел в сопровождении Ришара из его кабинета, говоря: "Когда будете мне звонить, не забудьте. Жером Барт, хорошо? Жером. Мой компаньон – брат, Эдуард, но это дело сугубо личного характера". "До свидания, господин Барт", – сказал Ришар. Я подумал, что, может быть, вы захотите поближе присмотреться к этой личности. Эдуард Барт, я заглянул в телефонный справочник, юридический советник на улице 4 Сентября.

Постукивая по рогам моей трубки в форме бычьей головы, я сказал:

– Гм... Это еще ничего не значит. Может, этот Мэро просто рогоносец. Подождем возвращения Заваттера и вместе отправимся к Антуану Ришару узнать, в чем дело. Тем более, что пока у нас и нет другого занятия.

Когда пришел мой второй сотрудник, Роже Заваттер, тоже ничего не узнавший о Доливе, мы всем хоровым коллективом двинулись к Ришару, Собрат проживал в двух шагах, по улице Шуазеля, с видом на окна банка "Лионский кредит". Его не было. Не слушая болтовни белокурой машинистки, мы решили дождаться. Наконец он объявился.

– Смотрите-ка! Привет, Нестор Бурма, – воскликнул он с искусно симулированным выражением приветливости. – Что ты у меня комбинируешь? Привет, ребята! Вы – делегацией?

– Ищем приключений.

– Что за чушь!

– Я серьезно. Пройдем в твой кабинет. Мы устроились там вполне уютно.

– Этот малый, – произнес Антуан Ришар, показывая на Ребуля, – уже заглядывал сегодня утром и приставал к Ортанс. Насколько понимаю, теперь агентство "Фиат Люкс" действует именно так.

– Да. Жером Барт.

Его плоское лицо потрепанного боксера потемнело:

– Жером Барт, и что дальше?

– Один из твоих клиентов. Богатенький господин, поручивший тебе расследование. Что за расследование?

– Тебе-то какое до этого дело?

– Ришар, эта работа не для тебя. Я сам хочу ею заняться.

– Посмотрите-ка! Прямо кусок хлеба готовы вырвать изо рта у товарища.

– Ошибаешься, недотепа. Я не твой товарищ. И не хочу лишить тебя овса. Клиент ведь заплатил тебе?

– Если он поручил мне дело, то должен был заплатить.

– Деньги ты оставишь себе, а я займусь работой. С минуту он взвешивал мое предложение.

– Хорошо, – наконец произнес он. – На таких условиях... Нестор, все это отдает аферой.

– Еще одна причина все передать мне.

– Ох! Ну, ладно! Раз деньги тебя не волнуют...

– Так чего добивается этот Жером Барт?

– Найти молодого журналиста, который неожиданно куда-то слинял...

Он подмигнул. Игриво и двусмысленно, но очень красноречиво. Я ничего не сказал, но это не значит, что ничего не подумал. Может, он и был прав, а я лишь зря теряю время. Но теперь я уже слишком увяз, чтобы отступать, а этот Барт-Мэро, не следовало забывать, числился среди соперников Левиберга...

– Позвони твоему клиенту и скажи, что я принимаю эстафету.

Он схватил телефон и набрал номер:

– Алло! Кабинет юридического советника Барта? Господина Жерома Барта, пожалуйста... А!.. Да.

Антуан Ришар сообщил свой телефонный номер и положил трубку.

– Его нет у себя. Он перезвонит.

Мы подождали. Наконец аппарат зазвонил. Ришар снял трубку. Я слушал с параллельного аппарата.

– Уже есть результаты? Поздравляю! – произнес на другом конце провода нетерпеливый голос пожилого человека.

– Нет, господин Барт, – смиренно ответил коллега. – Хотел вам сказать... гм... вот что...

Он пытался более или менее убедительно объяснить свой отказ от расследования в мою пользу:

– Мой друг Нестор Бурма... очень известен, очень опытен, ... вы ничего не потеряете...

– Не слишком мне это нравится, – заметил в трубку лже-Барт. – Потеряем время. Ну что же. Наверное, мне надо связаться с этим господином?

– Да. Вы сами ему объясните, в чем дело. Прислать его к вам?

– Нет, нет, бесполезно. Дайте мне его адрес.

– Сейчас он в моем кабинете.

– Тем лучше, еду. Ришар положил трубку.

– Исчезайте, – сказал я Ребулю и Заваттеру. – Совсем ни к чему, чтобы он застал вас здесь. Его это может испугать.

Они улизнули. Я остался наедине с Ришаром. Вскоре к нам примкнул Мэро-Барт. Именно его фотография и была помещена в специальном номере "Благовещения". Он был одет с изысканностью и достоинством, продиктованными его положением и возрастом, его накладные волосы были уложены искусным парикмахером, а тонкие, ухоженные и белые руки перебирали, с одной стороны, перчатки из кожи пекари, а с другой – шапку из крота от хорошего мастера. Из-за своих иллюминаторов он с симпатией посмотрел на меня, и я понял, что моя физиономия ему понравилась больше, чем Ришара. После обмена обычными любезностями он сказал:

– Несомненно, господин Ришар вас уже ввел в курс дела?

– Более или менее. Но я хотел бы, чтобы вы сами изложили мне суть.

– Хорошо. Так вот. Виктор Марселлен, журналист, гостиница "Масе", улица Клюшки. Он работал в еженедельнике "Сегодня". Мы хотели бы, чтобы вы его нашли. Необходимо его присутствие, чтобы один из моих клиентов смог получить довольно крупное наследство.

– Он исчез?

– Что-то в этом роде.

– Давно?

– Позавчера.

– Подозреваете ли вы... гм... трагическое исчезновение? Извините, но в нашем ремесле...

Он с сомнением скривил губы:

– Ох! Причин нет никаких. Лично я этого не думаю. Нет, просто эти молодые люди столь безрассудны, не так ли, и...

– Да. Блондиночка или брюнеточка...

Это предположение ему очень понравилось.

– Вероятно...

А может, он отправился по заданию своего листка? Это случается даже с репортерами. Но вслух я этого не произнес.

– Помимо имени и адреса этого молодого человека, не могли бы вы сообщить еще какие-нибудь сведения?

– Ну что же, – сказал он. – Нам известно, что он покинул гостиницу позавчера, не сказав, куда направляется, и забрав одну дорожную сумку. Он не попрощался. За номер он платит помесячно и занимает его в этом заведении уже давно. Его он оставил за собой. Мы также справились в редакции газеты "Сегодня"...

– В его газете?

– Да. Вот уже полтора месяца, как он уволен.

– Это все?

– Все, что нам известно.

– У вас, случайно, нет его фотографии?

– Виктора Марселлена?

– Да.

– Нет. Мне жаль...

– Не имеет значения. Я раздобуду снимок в его бывшей газете или в другом месте. А пока не могли бы вы его описать?

– Я встречался с ним только раз и набросать его портрет, даже в самых общих чертах, мне было бы трудно. Я уже объяснялся по этому поводу с господином Ришаром. Понимаете, ему около двадцати пяти лет, А в наше время, не знаю, обратили ли вы на это внимание – все молодые люди похожи друг на друга!

– Влияние молодежных изданий, – вздохнул я. – Они пытаются походить на изображения с цветных обложек. Воображают, что это их украшает.

– Ну, не он! – улыбнулся господин Барт – Ему бы понадобилось для этого пластическая операция. Теперь припоминаю. У него нос слегка кривоват.

– Превосходно, – сказал я, вставая. – Пожалуй, возьмусь за дело сразу же.

Он поднялся в свою очередь:

– Весьма удовлетворен, господин Нестор Бурма...

Я дал ему свой настоящий адрес, он вручил мне свой фальшивый, настаивая на том, чтобы я всегда уточнял имя – Жером – если буду ему звонить, и ушел. Я подождал, чтобы дать ему возможность отойти подальше, а затем вышел в свою очередь. Антуан Ришар просил меня заходить снова, если мне опять понадобятся столь выгодные для него сделки.

Редакция газеты "Сегодня" находилась в том же здании по улице Реомюра, что и газета "Сумерки", и я решил сначала побывать у Марка Кове. Журналиста-выпивоху я обнаружил на верхнем этаже, там, где по пузырькам разлиты отнюдь не чернила.

– Значит, из бара не вылезаем? – сказал я.

– Отсюда открывается такая панорама Парижа, – сказал он в оправдание.

Решительно повернувшись спиной к пейзажу, он устроился в углу крошечного зала так, чтобы не упустить из виду великолепных линий корпуса стоящей за стойкой бара женщины. Несомненно, жестокосердной, ибо мой друг выглядел мрачным. Присев рядом, я и сам уставился на блондиночку. Между двумя букетами цветов – настоящих и искусственных – она выглядела такой же нерешительной, как буриданов осел, чьи уши немного походили на нее.

– Вы знакомы с коллегой по имени Виктор Марселлен? – спросил я.

– Немного. Что он натворил?

– Он из предприимчивых?

– Хотел бы быть из их числа. Но смотрит на всех так свысока, что в конце концов лишь наступает на мозоли приятелям. Если его послушать, он нас всех вскоре просто заткнет за пояс. Недоумеваю, как. Он работал в "Сегодня". Но всем досадил и его выгнали. Прошло уже с месяц, и с тех пор я его не видел.

– Я его разыскиваю. Дело о наследстве.

– Наследство? Значит, он не трепался, говоря, что нас ошеломит? И крупное?

– Довольно значительное. Вы не могли бы мне что-нибудь о нем сообщить?

– Вряд ли, мы не были близки. Я даже не знаю, где он обитает.

– Адрес-то мне известен, но в гостинице его уже нет.

– Вышвырнули?

– Исчез.

– Одним выскочкой меньше!

Не похоже, чтобы Марка Кове чрезмерно волновала судьба Виктора Марселлена. Его явно поглощали иные заботы. Личные, сердечные или другие... В этот момент явился Гус, рисовальщик с добродушной физиономией курчавого юмориста. Он пожал нам руку и, прежде чем отправиться на обследование террасы, спросил у моего соседа с лукавой улыбочкой:

– Ну как бомба?

– Не беспокойся о бомбе, – сказал Кове. Гус отошел.

– Да здравствует анархия! – воскликнул я. – Вы изготовили бомбу?

– Э-э-э... да... ох! скромную вечеринку... Если так будет продолжаться, много людей не соберу. Не знаю, что произошло с Виктором Марселленом, но его преемственность обеспечена.

Я пододвинул к нему свой пустой стакан, чтобы он не забыл за него заплатить, когда будет расплачиваться за собственную выпивку:

– Пойду порасспрошаю собратьев из "Сегодня".

– Сейчас не время. Они все в суматохе у талера, готовят недельный номер.

– Мне всего-то нужен снимок, один снимок. А у вас его нет?

– Что бы я стал делать с фото Марселлена? Не такой он красавчик, чтобы таскать его снимок с собой.

– А на кого он похож?

– На юнца двадцати пяти лет, вообразившего, что чего-то добился. Манеры журналиста из кинофильмов. Белокур и худощав, угловат, с чуть кривым носом. Раз уж он так любит кино, как я предполагаю, то, когда доберется до упомянутого наследства, сможет исправить свой рубильник у доктора Клауе. Для него это будет не лишним.

Я поднялся:

– И все-таки мне бы хотелось получить его фотографию.

– Тогда обратитесь к Руди. Это заместитель главного редактора "Сегодня". Сошлитесь на меня.

В газете швейцар (они их расставили повсюду), у которого я спросил, где найти Руди, направил меня, как я и ожидал, к талеру, Я не сделал и трех шагов по просторному цеху, пахнущему металлом и краской, с энергично постукивающими клавишами линотипов, как раздались пронзительные свистки, умело модулированные опытными губами. Это были предвестники настоящего концерта, который превратился в бушующую бурю. Я сохранил на голове свою шапку, совершенно забыв, что в этом месте строго соблюдаемый обряд требует, чтобы голову обнажали. Симпатичные революционеры из профсоюза печатников с этикетом не шутят. Стоило взять шляпу в руки, и свист прекратился. Руди я нашел над верстками и корректурами, беседующим с метранпажем. Представился и изложил цель посещения. Он скорчил клоунскую гримасу страшного огорчения:

– Значит, этот придурок смылся? Прикажете плакать?

– Подождите, когда будете резать лук. Он развеселился:

– Очень забавно. Хорошо. Но что касается фото... у меня его нет, господин Бурма. Знаете, в нашей справочной предпочитают кинозвезду Мартину Кароль. У каждого свой вкус, а?

– Пока что не знаю, что бы я делал со снимком Мартины Кароль. Предпочел бы оригинал. У каждого свой вкус, а?

И я удалился.

Проходя по оживленной и многолюдной улице Монторгей, я почувствовал легкий укол в сердце. В только что купленной газете я поискал сообщения об убийстве Марион. Сто строк пустопорожней болтовни, заканчивающихся обычным "следствие продолжается".

Свернув на улицу Клери, я пошел по улице Клюшки. Гостиница "Масе". На углу улицы Вид-Гуссе, на площади Малых Отцов, прямо напротив лавки с рисунками духовного содержания. Чистенькая, скромная, тихая, темная, как близлежащая церковь. Только что не пахнущая ладаном.

– Я хотел бы поговорить с хозяином, – обратился я к типу, которого заметил в углу у стойки, худощавому белокурому ангелу с мечтательным взглядом.

– Это я.

У него был выговор уроженца пригорода Обервилье. Я протянул ему свою визитную карточку.

– Нестор Бурма, – произнес он, протягивая широкую и сердечную лапу. – Знаю, знаю. Меня зовут Габриэль. Чем могу быть вам полезен? Предупреждаю, свободных мест пока нет.

– Один из ваших жильцов, однако, испарился. Виктор Марселлен.

– А! Вы в курсе? Испарился – не то слово. Он оставил за собой комнату. Он может вернуться в любой момент.

– Дайте мне знать, когда это произойдет. Я его разыскиваю.

Господин Габриэль, из гостиницы "Масе", шлепнул кулаком по столу и покачал головой.

– Потрясающе! – воскликнул он. – Вот парень, которым целые месяцы решительно никто не интересуется, не стоит ему отправиться в деревню, чтобы развеяться, как он всем становится нужен. Прежде всего шикарный старикашка в очках...

– С глазами, которые буравят насквозь?

– Точно. Ваш знакомый?

– Работаю на него.

– А чего добиваются от господина Марселлена?

– Он нужен на предмет наследства.

– А! Вот это интересно. Заметьте, он мне ни гроша не должен, но всегда приятно слышать, что твои постояльцы платежеспособны. Тем более, что у него бывало с деньгами туговато.

– Кто еще заходил помимо очкарика?

– Конечно, его подружка.

– Его подружка?

– Ну да. У вас, что, нет подружки?

– У меня их много.

– Так вот, откровенность за откровенность, – усмехнулся господин Габриэль. – Думаю, у него тоже. Знаете, этим молодым людям, при их специальности, подворачиваются выгодные покупки. Не говоря уже о распродажах.

– Прекрасно вас понял.

– И если бы он исчез отчасти потому, что брюнетка ему надоела или из-за того, что нашел на стороне нечто получше, меня бы это не удивило. Но как говорится: счастлив в любви... Надо же было этому случиться как раз в тот момент, когда ему достается наследство...

– Ладно. Расскажите-ка мне, каким образом он скрылся?

– Не так уж много способов есть смываться. Кроме как втихую... Вчера утром я встретил его, он спускался по лестнице с маленьким чемоданчиком, словно после тяжелого перепоя. "Уезжаю на пару дней", говорит он мне, "Не трудитесь пересылать мне письма". Тем более, что и писем почти никогда не бывает. Но, повторяю, он выглядел, как после пьянки. "Я вам напишу". И быстро смылся. Ну, а мне-то какое дело? Ведь комната оплачена на месяц вперед.

– Могу я побывать в его комнате?

– Если угодно.

Она была чиста и сверкала как новая монетка. И аккуратна. Очень аккуратна.

На полке углового дивана стояли книги, главным образом детективы. В углу грудой были свалены другие. В шкафу находился довольно обширный гардероб. Но нигде не болталось ни бумажки, ни записной книжки, ни фотографии. Очень-очень аккуратная комната.

Мы спустились. В вестибюле гостиницы стояла слегка растерянная девушка. Господин Габриэль подтолкнул меня локтем.

– Брюнетка, – сказал он. – Здравствуйте, барышня, – громче добавил он специально для нее.

– Здравствуйте, сударь, – произнесла она. – Я зашла...

У нее был тихий покорный голос, влажные миленькие глазки, миленькие зубки, милое грустное личико. Одета аккуратно и не без элегантности, но скромно. Кончики ее грубоватых пальцев были топорно окрашены. Рабочая. Простая парижская рабочая женщина. Из тех, о которых охотно вспоминают в песенках...

– Господин Марселлен еще не вернулся, – сказал хозяин гостиницы с подходящим к случаю выражением голоса. – Но его найдут, не тревожьтесь. Этот господин... – он показал на меня – ...специалист, детектив...

– Детектив? – воскликнула она. – Что же он такого натворил?

– Ничего, – успокоил ее я. – Его ищут из-за наследства.

– Ах! Так, значит, это правда?

– Он ждал наследства?

– Видите ли, он уже давно говорил мне, что мы разбогатеем... Но получив это наследство, он, очевидно, меня бросит.

– Но он его еще не получил, – возразил господин Габриэль. – Потому его и ищут.

– Да? Хотелось бы верить... Я уже ничего не понимаю.

– Я вам объясню, – сказал я. – Объяснять – моя работа. Меня зовут Нестор Бурма. А вас?

– Клотильда Филиппон. Зовите меня Кло.

– Так вот, Кло, вы наверняка сможете дать мне сведения о вашем бродяге, которые помогут мне в работе. Пойдемте обсудим все в кафе, а? Я угощу вас аперитивом.

– Если вам угодно, сударь.

– Отправляйтесь в "Старый Сомюр", – посоветовал господин Габриэль из гостиницы "Масе".

– Хорошо. И вам оставлю стаканчик.

– Вы схватываете на лету, – усмехнулся он.

В "Старом Сомюре", между двумя рюмками, я не узнал ничего нового. Все, что рассказала мне Кло, было равно нулю. У нее с собой, в сумочке, облегченной с досады от всех личных бумаг, даже не имелось фотографии возлюбленного. Но свое детское и преходящее иконоборчество она не довела до крайности и призналась, что сохранила дома несколько случайных снимков и увеличенных фотографий. Вероятно, у изголовья кровати. Пожалуй, фотография больше и не была мне необходима, но все-таки мне бы хотелось глянуть хотя бы на одну. Я внушил девушке достаточно доверия, чтобы она мне не отказала, когда я предложил проводить ее до дома.

Она проживала по улице Сент-Фуа, в другом конце округа, в районе, шумном от нервной одышки двигателей крупных грузовиков, неподалеку от места своей работы – мастерской искусственных цветов. В квартире одной из старых и беспомощных теток ей принадлежала более или менее отдельная комната. Этим объяснялось, почему она не сожительствовала с Виктором Марселленом. Я пожелал, чтобы в конечном счете с такой же легкостью разъяснилось и множество других обстоятельств.

– Вот, – сказала мне Кло, когда наконец мы оказались у нее, раскладывая передо мной целый ряд оттисков различного формата. – Вы заберете с собой одну из них?

– Возьму ту, что вам нравится меньше других. Шмыгая носом, она протянула мне один снимок со слащавым, но вполне четким изображением.

– Думаю, здесь он выглядит крутым парнем. Крутым? Вот еще!

Я положил фотографию в бумажник.

– Посмотрите эту, – с жалкой улыбкой сказала она. – Мы не слишком-то здесь хороши, а? Но я ее сохраняю. На ней мы вместе.

С фотографией, наверное, было связано и какое-то счастливое воспоминание, потому что, извините! Такого рода документы следовало бы сжигать без остатка. Трудно сказать, кто из двух голубков выглядел глупее на этом снимке. Они словно соревновались между собой.

– Снимок сделан исподтишка...

– Заметно.

– ...одним из бродячих фотографов на бульварах. Кем-то из его приятелей.

Я не смог удержаться:

– Странный приятель! Он не мог предупредить, что будет снимать.

– Да вроде это был не друг, а так, просто знакомый.

Она тщательно уложила все фотографии в альбом.

Больше я ничего нового не узнал бы от брюнетки, но мы еще чуточку поболтали. Вновь вспомнила она о надеждах на процветание, высказанных журналистом, и высказала убеждение, что теперь тот ее бросит. Короче говоря, обычные и вполне объяснимые причитания! Сколько я их слышал на своем веку!

– Стоит мне только вспомнить, как он бывал мил со мной! Но уехать, не попрощавшись, просто так... Послушайте, сударь, как-то в пору безденежья я и домой приносила работу. Так он взялся за изготовление искусственных цветов. И они были не хуже других...

На каминной доске она показала мне два лиловых цветка, которые соперничали друг с другом в узкой стеклянной вазочке.

– Это его работа.

– Что это такое?

– Билл.

– Как?

– Билл.

– Но это же не название цветка?

– Английское имя. Это ирисы, и шутки ради он их как-то раз скрестил Биллом. Не знаю, почему. У журналистов, знаете ли, мелькают странные мысли...

Я фыркнул:

– Из Альманаха Вермо. Билл. Ирис. Билирис. Песни Билирис. Он любит каламбуры, да?

– О да!

Он, конечно, чтобы соблазнить малышку, постарался, и теперь она в своем слепом поклонении захочет пересказать мне все его шуточки. Лучше быстрее смыться. Что я и сделал.

Заглянул в агентство. Элен уже уехала, оставив записку с рекомендациями не переутомляться. Я положил было руку на телефонную трубку, но передумал. Бесполезно звонить Эстер и расспрашивать о новостях. Из листка Леменье я выписал адрес господина Мэро, он же господин Барт, на площади Район и отправился в ресторан по улице Мельниц доедать то, что там еще оставалось. После еды, вместо рюмки, я снова взял в руки снимок господина Виктора Марселлена. Кло была права. На снимке вид, пожалуй, решительный. Энергичное лицо, вид закоперщика, хитреца. Парня, который знает, как действовать. Потише, мой мальчик. Здесь тебе не фотографирование на улице. Ты был не так лих, когда, явившись к своему преподавателю сольфеджо и классному шантажисту, чтобы отрапортовать о выполненном задании, обнаружил его помятым. И ты так быстро сообразил, что дело запахло табаком, что бросил все: хату, женщину, шантаж и на всех парусах растворился в пространстве.

Глава десятая

Уборка

Ночь уже опустилась, когда я выходил из ресторана. Я направлялся к дому господина Эжена Мэро, этого изысканного любителя таинственности, являющегося позором одного из правящих Францией двухсот семейств. На площади Гайон его дом находился совсем рядом с рестораном Друана, где в декабре кого-то осчастливливают Гонкуровской премией. А некоторые, кто также рассчитывал на лавры, удостаивались лишь погребальных венков. Накрахмаленный лакей сообщил мне, что господина Мэро нет дома. Господин Мэро находился в своем клубе на улице Людовика Великого.

В этом труднодоступном месте я все же сумел добиться, чтобы мою визитку передали господину Мэро. Вероятно, ему не слишком понравится мой способ режиссировать его игру. Не слишком долго заставив себя ждать, он присоединился ко мне под люстрой вызолоченного салона, который я окуривал, размышляя о "плимуте", припаркованном перед роскошным игорным домом. "Плимуте" господина Рене Левиберга, Господин Мэро мял в ухоженных пальцах мою визитку и косил все больше и больше. Без вступления он произнес официальным тоном:

– Констатирую, что вы не теряли времени даром и являетесь толковым детективом. На мой вкус, даже слишком толковым. Я вам не поручал раскрывать мое истинное лицо.

– В моем ремесле одно неизбежно следует за другим, – объяснил я.

Я показал ему фото журналиста.

– Тот самый молодой человек. Вы его нашли?

– Еще нет. Я только обнаружил, что он не брезгует шантажом. Но это вы знали.

– Не понимаю.

– Не надо лукавить. Это скверно выглядит. Давайте откроем карты. Вы соперничаете с Левибергом, из текстильной фирмы, за обладание "Меридьеном". Небольшой скандальчик, способный скомпрометировать еврея, пришелся бы весьма кстати. У Виктора Марселлена есть что-то на Левиберга. Вы об этом знаете, и не понаслышке, а потому что юный мошенник предложил вам продать это оружие. По тем или иным причинам вы не смогли договориться, а теперь, передумав, пытаетесь восстановить контакт. Верно?

За толстыми стеклами глаза стали еще крупнее, сверкая перекрестными огнями:

– Решительно не знаю, что вам сказать, сударь.

– Может, крепкое словцо? – с улыбкой предложил я.

Он с улыбкой посмотрел на меня:

– Это в не моем духе, да я и достаточно честный игрок, чтобы признать ваши достоинства, господин Бурма. Если я не знаю, что вам сказать, это просто означает, что мне нечего добавить к сказанному вами. Разве что повторить ваши слова.

– Спасибо. Могу я вас спросить, что за товар предлагал Виктор Марселлен? Но, может, вам все-таки хочется вставить крепкое словцо?

Он рассмеялся.

– Вы настойчивы! Но я не вступлю за вами на эту скользкую дорожку. Я никогда не знал характер предлагаемого молодым человеком товара, как вы его называете, да и существует ли он вообще.

– Ясно. Он хотел сначала получить деньги, и это вам не понравилось.

Господин Мэро вздохнул:

– Вокруг столько жулья!

– Не раскрывая своих карт, не намекнул ли он хотя бы, чем обладает?

– Нет.

Я сделал резкий выпад:

– А о гестапо случайно не упоминал?

– О гестапо? Ни словом, – откровенно удивленный произнес он.

– Хорошо...

Я включил свои полушария на полную катушку.

– Давайте резюмируем, – предложил я, – Когда этот молодой авантюрист установил с вами контакт, его естественная скрытность побудила вас отнестись к нему с недоверием и, в свою очередь проявив осторожность, вы его сплавили. Но недавно вы убедились, что якобы имеющееся в его распоряжении оружие против Левиберга на самом деле существует. Каким образом? Потому что накануне Левибергу, уже после закрытия банков, понадобилась крупная сумма денег наличными, не так ли?

Он ничего не ответил, но в его взгляде читалось изумление.

– Ему пришлось потребовать ее в своем банке, не занимать же в клубе. Услышав об этом, вы сообразили, что Марселлен занят продажей известного вам оружия Левибергу. Вы решаете возобновить прерванные переговоры. Если шантажист, вполне вероятно, сохраняет копии проданных документов (между нами, Левиберг еще ничего не купил), он не откажется их вам переуступить. Весь вопрос в цене. Но Марселлен исчез, и, не имея возможности добраться до него своими собственными средствами, вы обращаетесь к частному детективу под не вызывающим неуместных подозрений заимствованным именем вашего юридического советника.

– Забавно! – воскликнул он. – Потрясающе. Вы схватываете все на лету...

Он сделал отчаянную попытку посмотреть мне прямо в лицо:

– ...И теперь знаете не меньше меня. Так что не понимаю, что вы здесь делаете.

– Я зашел, чтобы убедиться, что я на верном пути.

Я вернулся вздремнуть в агентство.

Из поистине свинцового сна меня вырвал телефонный звонок. Прежде чем снять трубку, я глянул на часы. Два часа двадцать минут. Спокойная и ясная ночь. Зажег свет и, позевывая и спотыкаясь, подошел к аппарату. Не меньше пятнадцати секунд я подносил трубку к уху.

– Алло! – сказал я, вторично зевая.

– Это вы, мой дорогой Нестор Бурма? Наконец-то! Говорит Эстер.

Ее голос трепетал от волнения.

– Ах вы? Добрый день. Как поживаете? Я еще не проснулся.

– Хотела бы вам кое-что показать. Сейчас же. Можете приехать?

– К вам?

Она рассыпалась своим обычным странным смехом:

– На Каирскую площадь. Звоню вам из шоферского кафе, открытого всю ночь. Мне вас подождать?

– Да, – машинально сказал я.

Она застала меня врасплох. Я хотел потребовать объяснений, но лишь зевал, когда же наконец смог издать какой-то иной звук помимо урчания, моя собеседница уже оборвала разговор. Черт ее возьми! И все-таки не могу ее бросить. Проклятье! Кто бы мог мне такое сказать в 1930 году... Вяло и медленно я оделся. Прежде чем надеть шляпу, я подумал, что станет легче, если ополоснуть лицо. После водной процедуры я решился походкой лунатика выйти на пустынные улицы.

И улицы и я стали понемногу оживать, начиная с перекрестка Монмартр-Лувр. Грузовые мастодонты с горящими фарами и забитые до предела мчались к Центральному рынку, пересекаясь с машинами, на которых развозились газеты. На относительно чистом ночном воздухе я постепенно приходил в себя.

На Каирской площади одинокий пьяница осыпал бранью сияющий шар над расположенной в ее центре общественной уборной. Я вошел в бистро, где Эстер обещала меня ждать. У стойки, облокотившись, сидели двое водителей, двое крепышей с опухшими от сна глазами, с серьезными лицами. Эстер не было. Ничего не заказав официанту, я попросил в баре кофе. Справляться о женщине, которая вас обманула? С мерзким вкусом цикория во рту я снова оказался на площади. Совершенно один. Сонные грузовики запрудили улицу Нила. Где-то тихо шелестела типография. Вдали хриплый голос затянул патриотическую песню: пьяница возвращался домой проспаться. Украшавшие фасад здания, в котором находится Каирский пассаж, лепные головы египтян или сфинксы, будто узнав меня, выглядели так, словно собирались загадать мне загадку.

Не знаю, почему я свернул в пассаж. Может быть, потому, что решетка была распахнута, хотя ей следовало быть закрытой. На своих абсолютно бесшумных каучуковых подошвах я прошел перед враждебными лавками, в затемненных витринах которых, демонстрировавших полную гамму дамского белья и других менее поэтических аксессуаров, отражался мой силуэт. Внезапно у меня возникло впечатление, что из чрева одного магазина за мной наблюдают какие-то человеческие фигуры. В течение трех секунд я направлял луч своего фонарика на восковых манекенов с восхитительными лицами, с хорошенькими крепкими розовыми грудками. И тут же споткнулся о предмет, напоминающий сваленную в углу галереи груду тряпья. Но это не были тряпки. Нечто вроде манекена. Не розовое. И столь же неживое.

Из телефонной будки бистро на улице Поля Лелона, где шумела крикливая толпа грузчиков из Национальной службы перевозок парижской печати, я позвонил по определенному номеру.

– Комиссариат, – ответил мне заспанный и хриплый голос.

– Каирский пассаж, – сказал я.

– Ну и что?

– Задушенная женщина.

– Почему не изрубленная на куски? Подожди-ка, кореш, на проводе. Раз ты так любишь шутки, сейчас приедем с тобой поразвлечься.

– А на улице Монторгей тоже была шутка?

– О! Дерьмо!

Фараон отодвинул трубку от лица, чтобы крикнуть своим сидящим за картами товарищам:

– ...Садист вернулся.

Не знаю, попытался ли он затем узнать у меня дополнительные подробности. Меня там больше не было.

Вероятно, в тот вечер господин Эжен Мэро выиграл приличную сумму в своем клубе. Скорее удачлив, этот малый. Репутация Левиберга будет весьма подмочена скандалом, который вскоре разразится.

Глава одиннадцатая

Фабричная марка

Мне удалось заснуть лишь незадолго перед тем, как пришедшая на работу Элен меня разбудила. Я рассказал ей о своей встрече с Мэро, но скрыл от нее звонок Эстер и все остальное. А затем принялся ждать в скорее мрачном настроении. К десяти часам пришли два типа. Мягкие шляпы, незаметный костюм, неприступный вид.

– С вами хотел бы побеседовать комиссар Фару, – сказал один из шпиков, продемонстрировав, что было совершенно излишним, свою медаль.

– А!

– Да.

– Фару – мой настоящий друг, но не думает же он, что я у него на привязи?

– Он хотел бы вас видеть, – повторил другой.

– У них что, нет телефона в тридцать шестом участке?

– Много работы. Ну так как? Вы идете или нет?

– Кто мне докажет, что вы настоящие полицейские?

– Ох! Жюль, ты слышишь?..

Он повернулся к своему немому товарищу:

– ...Не настоящие полицейские? У него есть нюх, у этого детектива!

– Ладно, – сказал я. – Иду за вами. Но что за нравы! Фару мне за это заплатит!

– Ну, на это нам наплевать. У нас приказ.

– Должен ли я взять чемодан? С вами никогда ничего не известно.

– О чемодане никаких инструкций не имеем, но ваша бабушка всегда успеет его собрать. Как вы сказали, никогда ничего не известно.

– Послушайте, вы! – возмутилась Элен.

– Заткнись, – сказал полицейский. Ошибки быть не могло. Настоящие фараоны!

На улице Святой Анны нас ждала полицейская машина. Мы забрались в нее. Она поехала, но не в сторону Набережной ювелиров, а остановилась чуть дальше улицы Постящихся. Я ничего не сказал. Служащие фирмы "Ткани Берглеви", с которыми мы сталкивались в помещении, сохраняли соответствующее обстоятельствам выражение лиц. Лицемерно грустное и искренне любопытствующее. В хорошо известной гостиной со стильной мебелью Фару совещался с парой коллег.

– А! Вот и вы! – произнес он. – Вам знаком этот дом, не так ли?

– Более или менее.

– А господин Рене Левиберг?

– Тоже более или менее.

– Мадемуазель Эстер Левиберг?

– Чуть лучше.

– Хорошо. Не мне поручено вести следствие, но узнав, что вы замешаны в этом деле, я решил в нем поучаствовать.

– В каком деле?

– Сегодня ночью Эстер Левиберг была убита.

Я разыграл удивление. С изрядным талантом. Я уже репетировал реакцию ошеломленности. Флоримон Фару сообщил:

– Около трех часов ночи ее нашли в Каирском пассаже полицейские из местного участка, которых оповестил тип, жаждавший сойти за садиста с улицы Монторгей. Сначала она была оглушена тупым предметом, а потом удушена руками...

– Ив чем...

– Потерпите. Она вела дневник. Записи на французском и на идиш, половина на половину. И там среди прочих имен и довольно пустого вздора – говорю только о французском тексте, другой еще надлежит перевести – упоминаетесь и вы.

– Спасибо за внимание.

– Это список ее любовников. Похоже, она была охоча до мужиков и не слишком разборчива. На грани болезни! Ее устраивал любой кобель. Случалось, что она на улице приставала к незнакомцам. Не исключено, что – случайный встречный.

– Я не был ее любовником. Серьезно увлекся ею в 1930 году, но ведь это было в 1930.

– Потом мне расскажете.

– Надеюсь. Что она писала обо мне в своем дневнике?

– Вот что...

Он полистал плотную тетрадь в черном кожаном переплете.

– ...Нестор Бурма... Ваше имя повторено четыре раза подряд. Вы, наверное, произвели неизгладимое впечатление... Если бы Морено вернулся. Нестор Бурма подошел бы великолепно. Прекрасная мысль. Нестор Бурма не откажется мне помочь... Затем еще две страницы, ни складу, ни ладу.

– Никаких выпадов против брата?

– Ничего такого. А что за выпады?

Значит, Эстер полностью не доверялась бумаге. А следовательно, и всему остальному можно было верить лишь с большими оговорками... Разве что в тексте на идиш... Этот язык более подходящ для брани. Я сказал:

– Если вы хотите знать, она не любила своего брата. Он разлучил ее с первым любовником.

– Я в курсе. Господин Рене Левиберг рассказал нам об этом Морено. Он также обратил наше внимание на то обстоятельство, что Морено принадлежал к числу ваших друзей. Если послушать его, забавный персонаж.

– Он не лжет.

– И этот Морено якобы вернулся?

– Эстер себе это вообразила. Вот почему она возобновила отношения со мной.

– Чтобы ограничить возможный ущерб?

– Да.

– Что же вы предприняли?

– Ничего. Что я мог предпринять? Все это – чистый бред. Морено умер.

– И он тоже... Прямо чума какая-то! В вашем окружении повышенная смертность.

– Он умер не в моем окружении. И не сейчас. Он умер в 37. В Испании. Расстрелян фалангистами.

Фару нахмурил брови:

– Знаете, не верю парням, которые отправляются умирать, черт знает где. На прошлой неделе задержал один такой призрак. Он вроде погиб в России, в мундире эсэсовца. Я его подобрал на площади Шапель, в форме Иностранного легиона...

Я ничего не ответил.

– Ладно. Сейчас нас занимают другие вопросы...

И он принялся задавать их мне, коварные и скучные, всегда одинаковые, но по-разному звучащие. Затем они вызвали Рене Левиберга. Он явился, явно не подавленный горем, но с чаще мигающими глазами. Скорее озабоченный. Мы провели нечто вроде совещания, на котором говорили прежде всего полицейские. После чего эти господа, понявшие, что бесцельно тратят деньги налогоплательщиков, вернули нас к нашим делам. Я вышел из гостиной одновременно с Левибергом.

– Хотел бы с вами поговорить; – сказал я.

– Не могу понять, зачем? – хмуро пробормотал он.

– Смерть Эстер причинила мне явно больше боли, чем вам.

– Ну и что? Разве это повод надоедать мне?

– Вы ее убили? Он взорвался:

– Какой же вы болван! Вы скверный сыщик...

На идиш он выговорил явно не слишком любезную фразу, а затем сказал:

– ...Не значит, что иной раз у меня не возникало такого желания... Она была настоящей шлюхой, вполне достойной Морено. Но я занимаю положение, которое вынуждает меня сдерживать свои порывы... не всегда, но часто.

– Именно. Не всегда. Иной раз тормоза отказывают.

– Что вы хотите сказать?

– Я вспомнил об оккупации. Он удивленно взглянул на меня:

– Какое отношение имеет оккупация ко всему этому?

– Никакого. Увидев вас, я вспомнил об оккупации, просто так.

– Ах вот как? Может, раскаяния антисемита?

Это звучало искренно. Оккупация не напоминала ему ни о чем другом, кроме остервенелого антисемитизма. Я не верил, что он был бы способен убить Эстер, но никогда ничего не известно. Если бы он узнал... Он ничего не узнал.

Он пока не подозревал о роли, сыгранной сестрой в аресте всей его семьи.