Book: Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-22



Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-22
Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-22
Избранные детективы. Компиляция. Книги 1-22

БАЛ В НЕБЕСАХ

ДЖОН МАКДОНАЛЬД

Глава 1

Наш мир, думал Брэнсон, ужасно похож на цирковое представление из тех окрашенных в розовые тона и таких далеких воспоминаний детства, когда купол цирка уходил под самое небо, а по арене вышагивали огромные кони. Брэнсон отлично помнил клоуна в каких-то бесформенных лохмотьях, который, вцепившись обеими руками в свою уродливую шляпу, неловко раскачивался на натянутой под куполом проволоке. Кажется, вот сейчас клоун рухнет с этой головокружительной высоты, и сердце замирает от ужаса, а ему вдруг каким-то чудом, в последний момент, удается сохранить равновесие – правда, лишь затем, чтобы начать свой безумный танец снова.

И почему-то веришь этому клоуну. Он выглядит будто оглушенный и, похоже, невыносимо боится высоты, но все же изо всех сил пытается доставить удовольствие публике. Попытки его кажутся какими-то жалкими и робкими, особенно когда он достает из своих мешковатых одежд белые тарелки и, постоянно теряя равновесие, отчаянно стараясь не поддаваться страху, не очень-то ловко жонглирует ими. О, как сверкают его тарелки в огнях прожекторов!

И представляешь себе, как он сделает какое-нибудь совсем уж неловкое движение и его тело ударится о твердую землю… Хочется закрыть глаза, чтоб не видеть, как это произойдет, но не смотреть нет сил. И вдруг его движения становятся уверенными и точными, он сбрасывает бесформенные лохмотья, и взору предстает подтянутый и стройный юноша в плотно облегающем тело трико, который изящно раскланивается под аплодисменты зрителей.

И ты радостно смеешься, глядя в глаза отцу, но чего стоило не расплакаться, знаешь только ты.

А сейчас, казалось, за неумелыми движениями клоуна на высоко натянутой проволоке следили все люди в мире. А клоун жонглировал атомным оружием и еще сотней разнообразных – быстрых и не очень – способов отделения души от тела. Он барахтался там, наверху, в свете прожекторов, а мир напряженно следил за ним, зная, что когда он упадет, все исчезнет навсегда: и цирк, и музыка, и девушка со слонами. И нервы людские натянуты до предела: ведь и так уж слишком долго он под самым куполом вытворяет свои шутки.

Вспоминая цирк детства все ждешь, когда же он расстанется со своими мешковатыми одеждами и радостно примет аплодисменты всей планеты. Но кажется, ожидание бессмысленно: он застрял там навсегда, он навечно прикован к сияющим прожекторам.

Как-то раз, еще ребенком, Брэнсон видел в Музее Современного Искусства восстановленный фильм Гарольда Ллойда. Уже в то время этому фильму было лет пятьдесят. Человек в очках, поверх которых надета повязка, ходил по стальным стропилам небоскреба – в те давние времена, когда здания тянулись вверх к солнцу, а не опускались в теплую и безопасную глубь земли.

Комедиант даже и не подозревал, что находится на головокружительной высоте. Он куда-то бесцельно брел, выставив вперед руки. А если он делал шаг в пустоту, то откуда-то снизу появлялась новая балка, как раз вовремя, чтоб удержать его от падения. Фильм демонстрировался во время одной из субботних программ, и Брэнсон не мог забыть, как вскрикивали дети, не выдерживая напряжения старого немого фильма.

Может быть, правильнее было бы сравнить нынешний мир с этим комедиантом – ведь клоун знал об опасностях, которые поджидали его, комедиант же в абсурдном неведении просто куда-то шел.

Музея Современного Искусства больше не существует, а остаточная радиация в районе уже настолько невелика, что в свинцовой обшивке автобусов нет никакой необходимости. Ее, вероятно, оставили, чтобы было что показывать туристам.

В начале семидесятых всем казалось, что вот сейчас клоун упадет, что спасительная балка не успеет вовремя появиться и люди стали с новой жестокостью уродовать чужие города, швыряя друг в друга то, что еще осталось от богатства планеты. Победили явно демократические режимы. В третий и последний раз пропахали армии всю Европу. И сбылись многочисленные предсказания о том, что Европа превратится в самую настоящую пустыню: несколько подчиненных государств, почти не имеющих своих ресурсов, физически и духовно неспособных подняться с колен, ибо главная их цель – выжить. И совершенно непонятно, как так случилось, что мир опять спас себя, находясь уже у самого края пропасти.

Из всех сохранившихся промышленных держав только вновь объединившаяся Пак-Индия оказалась в состоянии организовать новое наступление. Но ей это было ни к чему. Времена безжалостной обязательной стерилизации оказали такое поразительное воздействие на уровень жизни в стране, сделали ее настолько жизнеспособной, что она смогла присоединить к своим владениям Бирму, Таиланд, Цейлон, Малайский перешеек и жирный кусок Китая. Освоение джунглей и пустынь дало Индии запасы полезных ископаемых, сравнимых разве что только с Бразилией, правительство которой совсем недавно переехало в Буэнос-Айрес.

Такого развития событий, подумал Брэнсон, тогда, в предвоенные годы, не мог предвидеть никто. Коммунизм, как политическая теория, да и как религия тоже, потерпел полное поражение, лишь только столкнулся с самым заурядным желанием каждого человека жить так, как ему хочется, и сказочные воздушные замки рассыпались. И снова, как и всякий раз, когда мир балансировал на проволоке, ему каким-то невероятным и замечательным способом удалось сохранить равновесие. Теперь главной демократической силой в мире стала Пак-Индия, и Соединенные Штаты все пытались убедить себя, что занимают равное с Индией положение, хотя каждому разумному человеку было совершенно очевидно, что они – лишь младшие партнеры могущественной державы. Под каблуком Индии оказались все страны Европы, кроме разве Испании, все народы – даже те, которые образовались в результате распада России. Общей судьбы не избежали также и Канада с Австралией.

Однако время снова словно повернуло вспять, и на международной арене появился враг – фашизм. Образовалась сильная тройственная коалиция. В нее вошли Бразилия, захватившая три четверти южно-американского континента и маршировавшая теперь с воинственными песнями под серебристыми знаменами Гарвы; весь Северный Китай, с теми же песнями, правда, слегка на восточный манер, шагающий за человеком по имени Стивен Чу; и наконец, Ирания, в состав которой входили Аравия, Египет и большая часть Северной Африки, грохочущая стальными подковами под руководством ренегата англо-египетского происхождения Джорджа Фахди.

Когда безумные послевоенные годы остались позади, были проведены новые жесткие пограничные линии: попробуйте только подойти к моим границам – будете иметь дело с моими армиями, бомбардировщиками и ракетными установками, так что не советую соваться в мои владения!

Мальтус[1] заявил бы, что данная война была бесполезной: она уничтожила всего лишь семь миллионов человек. Зато новых душ и ртов в мире каждый день появлялось восемьдесят тысяч. Это Брэнсону было хорошо известно.

***

Целых восемьдесят тысяч, а в год – около тридцати миллионов. И проблема огромного муравейника встает снова. Эти восемьдесят тысяч в день и есть соломинка, которую надо суметь осторожно положить на очень ненадежное строение. Постарайся, чтобы не дрожали руки, Господи, ты же все делаешь не так. Я же объяснил тебе, как надо сделать, чтобы все получилось. Так и делай, иначе…

Четвертая мировая война уже надвигалась, поднимаясь из глубин, набирая скорость по укатанным дорогам, готовая взорвавшись уничтожить то немногое, что еще осталось от мира. Но уж она-то должна стать последней. Впрочем, как и предыдущие – только почему-то этого все не происходило.

Мир клоунов старался сохранить равновесие. Комедиант сделал шаг в пустоту…

Брэнсон встал из-за стола и подошел к окну. Снять контору с настоящим окном стало недорого, если вы, конечно, не из пугливых. В дорогом же офисе вместо окна вы непременно увидите хитро сделанную диараму. Появившись на свет, подземная архитектура немедленно испытала необходимость в психологах. Ведь если человеку приходится жить и работать под землей, у него хотя бы должна быть иллюзия того, что он находится на поверхности, поскольку он все-таки не крот, а человек.

В ярких шумных сумерках Площади Новых Времен, на глубине десяти этажей под землей, медленно двигались толпы людей. Американские машины пыхтели, пробираясь по улицам города, с треском и грохотом их моторы работали на низкокачественном бензине. Время от времени перед глазами Брэнсона проплывали "Таджи" и "Брахмы", машины, стоимость и содержание которых были так высоки, что простому смертному даже и мечтать о них не стоило. Самые лучшие автомобили в мире производились в Индии.

Автомобильная фирма "Тама" конструировала роскошные и мощные машины, в то время как фирма в Детройте, или точнее, то, что от нее осталось, вынуждена была производить автомобили из искусственных материалов, с учетом экономии топлива. Да и модели детройтская фирма выпускала одни и те же из года в год. Брэнсон знал, что в некоторых иностранных машинах сидят туристы из Пак-Индии. Порой было нелегко смириться с их высокомерием и уверенностью, что в Индии все в тысячу раз лучше, чем в Штатах. При этом, если вы не говорили ни на хинди, ни на тамильском, им почему-то казалось, что вы их тем лучше поймете, чем громче они станут с вами разговаривать. Со стороны это выглядело весьма странно. Как-то так получилось, что они стали нахальной новой нацией, вроде юного великана, родившегося из пепла и быстро набиравшего силу.

Но Брэнсон знал, что обращаться с ними надо деликатно. Страна, к сожалению, нуждалась в их туристских рупиях.

Их президент Гондол Лол отличался таким же точно высокомерием, что и все его сограждане. Казалось, из всего, что производила Америка, Индия признавала полностью и без оговорок только красоту длинноногих американок. Брэнсон забыл на время об усталости, накопленной им за последний год, когда подумал, что теперь, благодаря его усилия, приближающаяся война может быть остановлена, а барабаны и горны снова замолчат. Эту секретную миссию ему доверил мудрый и дальновидный президент Соединенных Штатов, Роберт Энфилд. С практической точки зрения все свелось к самой обычной сделке. Энфилд и некоторые другие лидеры понимали, что экономика не выдержит еще одной войны. Индия не добьется ничего, просто выдвигая свои требования, а просить что-либо они отказывались. Тройственная коалиция не желает ничего обсуждать непосредственно с Индией. И Соединенные Штаты стали как бы связующим звеном между ними.

То, что Дарвин Брэнсон видел в Буэнос-Айресе, Александрии, Шанхае и Бомбее еще раз убедило его в давно известном: человек по природе своей скорее добр, чем злобен, но еще не понял, что весь мир охвачен страхом. И вот теперь, наконец, кажется, наступает время благородных людей.

Он вынужден был проделать все необходимое тайно. Встречи устраивались в укромных уголках, в дешевых конторах, вроде этой. Еще две встречи, и можно будет заключить сделку: Новое соглашение о взаимопомощи, распространяющееся на весь мир. Наконец-то происходит нечто осмысленное, наконец-то люди смогут избавиться от страха и спокойно посмотреть, что же творится вокруг. Он взглянул на часы. Еще двадцать минут раздумий в одиночестве, и они прибудут: Дейк Лорин, его молодой помощник, его правая рука в течение всего этого года осторожных переговоров, и этот странный англичанин Смит, которому Джордж Фахди доверил заключение сделки. Когда все предложения будут согласованы, можно связываться с президентом Индии Гондолом Ламом: пусть увидит на какие уступки готовы идти все остальные. Результатом будет улучшение условий жизни в странах, заключавших сделку, – а это приведет к снижению напряженности. По его сведениям, Гондол Лам не откажется выслушать их доводы, да и Смит готов к переговорам.

Он стоял у окна, маленький измученный седой человек с добрыми глазами и лицом, изборожденным морщинами. Повитуха мира – так называл его президент Роберт Энфилд. Еще пятнадцать минут. Он услышал шаги в пустом коридоре. Решив, что они прибыли раньше установленного часа, Брэнсон подошел к двери и открыл ее. Молодые люди, стоявшие на пороге, показались ему самыми обыкновенными: симпатичные юноша и девушка, очень уверенные в себе.

– Боюсь, что вам надо не сюда, – вежливо сказал Дарвин Брэнсон.

– Боюсь, что как раз сюда нам и надо, – ответил молодой человек с сожалением.

Всегда существовала возможность погибнуть от руки фанатиков. Но у этих молодых людей не было того особенного взгляда, который достаточно увидеть один раз, чтоб запомнить на всю жизнь.

Дарвин Брэнсон все еще размышлял на эту тему, когда молодой человек убил его. Жизнь Брэнсона с такой поразительной скоростью перешла в смерть, что ему даже не дано было понять, как все уходит и наступает вечная ночь. Девушка подхватила убитого и легко отнесла его в кабинет. Она стояла, придерживая тело, и лицо ее при этом ничего не выражало. А в это время ее напарник что-то очень быстро делал: от его ручного инструмента шло слабое электронное жужжание. Девушка опустила тело на экран, который он развернул, затем вышла из кабинета и стала ждать, прислушиваясь к звуку капающей из крана воды. Через некоторое время жужжание прекратилось, а затем затих и звук льющейся воды. Ее товарищ вышел и, сворачивая экран, сделал ей знак. Она подошла к двери кабинета и открыла ее – на пороге с неподвижным лицом стоял Дарвин Брэнсон. Она поманила его, он вошел деревянной походкой и сел за стол. Молодой человек наклонился и шепнул что-то Брэнсону на ухо. Затем кивнул девушке, и они вышли из офиса, прикрыв за собой дверь.

– Тридцать секунд, – сказала девушка.

Молодой человек постучал в дверь.

– Боюсь, что вам надо не сюда, – вежливо сказал Дарвин Брэнсон.

– Простите, сэр. Похоже, вы правы. Извините за беспокойство.

– Ничего страшного, – ответил Брэнсон.

Молодые люди пошли к лестнице. Спустившись на несколько ступенек, они стали ждать. Через некоторое время они услышали как остановился поднимавшийся лифт, с грохотом открылась дверь и двое мужчин направились к конторе Брэнсона.

Молодой человек снова кивнул девушке, и она ответила ему мимолетной застенчивой улыбкой.

Стояла глубокая ночь. Молодой человек открыл лестничное окно, и они легко ступили на подоконник, нависший высоко над улицей. Захлопнув за собой окно, оба в ту же секунду оказались стоящими на высоком карнизе здания на другой стороне площади. Они заглянули в ярко освещенные окна конторы Брэнсона, где что-то серьезно обсуждали трое мужчин. Потом они стали играть, переносясь, как вспышки темного пламени, с одного каменного выступа на другой. Это был какой-то безумный вариант пятнашек: молодой человек, наконец, угадал намерение девушки, появился одновременно с ней на обломках стоявшей в гавани Статуи Свободы и коснулся плеча своей подруги. Они тихо рассмеялись. Со стороны это можно было принять за бесшабашную детскую игру после трудного урока. Молодые люди взялись за руки и исчезли. В это время Дарвин Брэнсон беседовал со Смитом, который чем-то ему не нравился. Брэнсон интуитивно чувствовал, что Смиту нельзя доверять: он весь какой-то масляно-скользкий. Наверное, не стоит рисковать и рассказывать ему всего: уж очень он похож на человека, который может повернуть дело так, как будет выгодно лично ему. А вот Дейку Лорину, казалось, Смит нравился. Дарвин Брэнсон испытывал легкое презрение к Дейку Лорину. Этот молодой человек уж слишком… благороден. Он так наивен и доверчив. Дейк хочет, чтоб все верили, что Земля может снова стать Райским Садом. Дейк сидел рядом с ними, неуклюжий из-за своего огромного роста, с шапкой непослушных черных волос и нависшими бровями над глубоко посаженными глазами, так похожий на огромную грустную обезьяну, тоскливо пытающуюся исправить ошибки, сделанные человечеством. Таким, как Дейк, всегда нравились типы вроде этого масляного Смита.

Участвуя в разговоре, Дарвин Брэнсон раздумывал, что же могло заставить его потратить целый год на эту бессмысленную затею. Ясно, что несколько компромиссов не принесут никакого результата. Мир идет к войне, и пора уже Роберту Энфилду перестать обманывать самого себя, пора ему перестать думать, что Соединенные Штаты смогут, выступив с разумными предложениями, предотвратить катастрофу. На самом деле, главное сейчас понять, какая сторона победит – пока еще не поздно.

Брэнсон знал, что Смит чувствует его презрительное отношение, и это его развлекало.



Глава 2

Смит въехал в страну по фальшивому паспорту, который удалось получить не без помощи заместителя государственного секретаря. Дейк Лорин встретил Смита в Бостоне, чтобы отвести его на встречу с Дарвином Брэнсоном.

У Смита было лунообразное лицо, глаза, похожие на шляпки гвоздей, и пухлые детские ручки. Видно было, что его мучают неуверенность и сомнения. Дейк изо всех сил старался произвести на Смита благоприятное впечатление. Это было совсем не просто. В сознании Дейка Смит по-прежнему оставался чем-то вроде сложной механической куклы. Сделаешь неверное движение – и на тебя обрушится лавина пропагандистской чепухи: Ирания могущественна, армия Ирании не знает страха, Джордж Фахди, наш лидер, смотрит далеко вперед. И вот сейчас предстояло заставить Смита отказаться от псевдопатриотических штампов и попытаться общаться с ним на другом уровне.

Дейк Лорин спокойно вел свой скромненький автомобиль со скоростью шестьдесят пять миль в час, притормаживая на разбитых участках дороги. Машина, как почти все творения рук человеческих, была маловата для Дейка: казалось, его колени и локти заполняют все ее внутреннее пространство.

– Если я правильно понял, мистер Брэнсон произвел сильное впечатление на вашего лидера.

Смит пожал плечами.

– Он сказал мне, что мистер Брэнсон уникален. Замечательный человек. Таких людей очень мало.

– Я работаю с мистером Брэнсоном около года.

Смит бросил на Дейка короткий взгляд.

– Скажите… вы по профессии государственный служащий?

– По профессии – нет. Я журналист. Несколько лет назад я работал в Вашингтонском пресс-бюро, и мне довелось взять интервью у Брэнсона. Он… произвел на меня впечатление.

– Вы меня интригуете, – произнес Смит без всякого выражения.

Дейк принял решение. Чтобы обезоружить Смита, ему придется приоткрыть некоторые тайники своей души.

– Я всегда был волком-одиночкой, мистер Смит. Да к тому же немного фантазером. Этому всегда бывает причина. Когда я был двенадцатилетним мальчишкой и смотрел на мир широко открытыми глазами, моего отца арестовали. Он был мелким политиком – и вором. Он так и прожил бы спокойно и безнаказанно всю жизнь, если бы не смена администрации. Его принесли в жертву. Была заключена сделка, и отцу грозило всего восемнадцать месяцев. Но с судьей договориться не удалось, отец получил десять лет. А когда он узнал, что его старый приятель-губернатор ничего не хочет для него сделать, отец повесился. Мать спокойно перенесла удар, и мы стали жить вдвоем. После самоубийства отца мне часто приходилось драться на школьном дворе. Наверное, все это наложило на меня определенный отпечаток. Я рос страшным забиякой, и меня переполняло желание изменить мир так, чтобы в нем не было места несправедливости.

– Ну и мечта!

– Да, пожалуй, странная. Но так или иначе, у меня появилась цель. А когда я на собственной шкуре убедился, что не смогу изменить мир, размахивая кулаками, я решил наставить его на путь истинный. Я стал пророком, вещающим с газетных страниц. Но оказалось, что легче пробить головой каменную стену. То, о чем говоришь во вторник, забывают к среде. И вот однажды мне посчастливилось взять интервью у Дарвина Брэнсона. Но очень скоро оказалось, что это он берет у меня интервью. Впервые в жизни я встретил человека, с которым мог по-настоящему общаться. Он, в точности как и я, верил, что в человечество природой заложены все самые лучшие качества. Мы не могли наговориться и встретились еще раз, уже неожиданно. Когда я узнал, что он собирается уйти на покой, я почувствовал отчаяние: сдается единственный разумный человек среди всех политиков. Но тут он приехал ко мне и все рассказал. Я сразу бросил журналистику, и вот уже более года мы работаем с ним вместе.

– И вы сохранили мечту о мире, где нет места несправедливости?

– Об этом вам расскажет мистер Брэнсон.

– Весь мой опыт подсказывает мне, мистер Лорин, что мечтателям нет места в большой политике.

– А вы попробуйте взглянуть на ситуацию пристальней: ведь со времен Хиросимы мы живем в постоянном страхе. Каждый из нас. Страх оказывает влияние на все наши действия, от женитьбы до заключения международных соглашений. Страх делает агрессивной политику каждой страны, каждого военного блока. И агрессивность еще больше увеличивает страх. В результате каждый блок выдвигает такие требования, которые совершенно неприемлемы для других.

– Пак-Индия должна прекратить провокации на своих северо-восточных границах.

– Совершенно точно. Но если приглядеться внимательней, складывается впечатление, что все узловые требования хорошо сбалансированы. И если нам удастся удовлетворить их одним всеобщим соглашением, мы получим время для передышки, которая всем так необходима. В будущем это может войти в привычку, и когда возникнут новые проблемы, будет и почва для новых соглашений. То, что мы предлагаем – реально, мистер Смит.

– Мы не пойдем на уступки, – твердо сказал Смит.

– Перестаньте повторять слова своего Вождя, мистер Смит. Простите мне мою резкость, но давайте говорить как люди, как мыслящие существа. Находясь на столь высоком посту, вы не можете не ощущать всю непрочность, ненадежность вашей позиции. Думаю, вы многое отдали бы, чтобы заглянуть в будущее лет на десять вперед и увидеть себя на прежнем месте, да к тому же в безопасности. Не так ли?

– В жизни слишком много непредсказуемых факторов. – Однако, мы стремимся свести их к минимуму. Мы хотим уверенности, что сможем жить, любить и быть счастливыми, а на уровне государств действуем так, что наши шансы на такую жизнь постоянно уменьшаются. Словно все мы действуем по принуждению, как лемминги, бегущие к морю, чтобы утонуть. Мистер Брэнсон не верит, что договорится невозможно, что мы обречены жить в страхе. Он считает, что, проявив добрую волю, мы сможем сделать мир таким, каким он был в первые четырнадцать лет нашего века – вполне подходящим местом для нормальной жизни. Ваш Вождь такой же человек, как вы, как я. Ему совсем не нужна агрессия для укрепления своих позиций. Ему необходимо, чтобы уровень жизни в его стране непрерывно повышался. Разумные договоры, разумное использование природных ресурсов сделает это вполне возможным.

– Вы говорите, как свободный торговец из хрестоматии по истории.

– Возможно, вы правы. Речи мистера Брэнсона куда убедительнее.

– Войны, мистер Лорин, явление циклическое.

– Да, так обычно оправдывают их возникновение. Кто может остановить цикл? На солнце есть пятна – что с этим можно поделать? Мистер Брэнсон называет такие объяснения статическими.

– Похоже, ваш мистер Брэнсон умеет убеждать.

– Поверьте, это действительно так.

Дейк поставил автомобиль в гараж, рядом с площадью Новых Времен, и они направились сквозь слабые серые сумерки к снятому специально для этого случая офису. Дейк с отвращение почувствовал, что если Смиту захочется сказать что-нибудь о загнивающей профашистской демократии, то площадь Новых Времен будет для этого самым подходящим местом. Такому человеку, как Смит было бессмысленно доказывать, что перед его глазами лишь одна сторона медали, это сборище зловонных безумцев совсем не типично для сердца страны, где упрямые и твердые люди в лабораториях, на полях и в шахтах напряженно работали, чтобы их страна вновь стала процветающей. Главная проблема Земли, как не раз говорил Брэнсон, лежит в области биономики. Человек постепенно превратил окружающий его мир в место, полное самых разнообразных опасностей. Перед человечеством стояла задача, решение которой не терпит отлагательства: снова сделать Землю пригодной для жизни. Человеческую натуру, стойко продолжал утверждать Брэнсон, вовсе не нужно переделывать. В основе ее всегда лежала природная тяга человека к добру. Акты насилия были лишь продуктами страха, неуверенности в завтрашнем дне. Войны семидесятых годов привели лишь к дальнейшему разрушению морали.

Люди искали выхода в оргиях, иссушающих душу наркотиках, странном и извращенном садизме. 165-я улица была центром подобных развлечений. У поворота в темную аллею три женщины, явно находящиеся под полным воздействием проно, безжалостно избивали японского матроса. Хихикающие парочки одна за другой заходили в мрачноватые фойе маленьких кинотеатриков, чтобы арендовать дешевые номера, где три сверкающие изогнутые стены были трехмерными экранами, на которых непрерывно шло бесконечное и бессмысленное непристойное Голливудское шоу. Цензура ограничивала подобные шоу только гетеросексуальными темами, но в дальних кварталах можно было посмотреть в приватных залах импортированные шоу самого чудовищного содержания.

В стране было множество сект, которые из-за отвращения к нравам, царящим вокруг, основали новую религию, запрещающую производить себе подобных. Скандирующие толпы фанатиков-сектантов пикетировали входы в "притоны разврата". Никто не обращал на них ни малейшего внимания. В канаве лежал труп ребенка. Важный индиец стоял рядом со своим сверкающим автомобилем и скучающим голосом отвечал на вопросы подобострастного полицейского.

– Сюда, мистер Смит, – сказал Дейк, довольный тем, что он может увести своего спутника с улицы.

Они поднялись наверх в кряхтевшем лифте и пройдя через холл, вошли в офис. Дарвин Брэнсон быстро вышел из-за стола. Дейк почувствовал прилив уверенности, всем его сомнениям пришел конец.

Совещание началось. Дейк слушал мягкий убеждающий голос Брэнсона в пол-уха, настолько привык к нему. Но вдруг Дарвин Брэнсон холодно произнес:

– Разумеется, если все мной сказанное удовлетворит вашего Лидера, то президент Энфилд просит его… э… относится к нам дружелюбно.

Дейк весь напрягся:

– Дарвин! Неужели Вы имеете в виду, что мы…

– Пожалуйста! – прервал Брэнсон твердо.

Дейк неохотно замолчал. Он решил, что у Брэнсона есть веские причины на то, чтобы вести эти переговоры совсем не так, как все предыдущие. Смит улыбнулся.

– Поговорив с вашим юным другом, я опасался, мистер Брэнсон, что мне придется иметь дело со святым. Я рад видеть… реализм ваших подходов. – Наша страна, мистер Смит, не может не заручиться поддержкой такой могущественной державы, как ваша.

– Могу ли я сделать вывод, что наши будущие соглашения будут скорее… э… для видимости?

Никогда прежде Дейк не видел улыбки, подобной той, что появилась теперь на лице Дарвина Брэнсона.

– Разумеется, мистер Смит. Но мы ведь с вами джентльмены, и в нашей искренности и серьезности не должно возникнуть сомнений. Вообразите, как будет возмущен президент Гондол Лам, если у него появятся подозрения, что при полной ответственности соглашений с ним, наши с вами будут сделаны только для видимости.

Смит кивнул.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Конечно, мы должны выглядеть совершенно искренними. Теперь меня интересует… носили ли аналогичный характер ваши договоренности с Гавра и Чу? Думаю, я могу задать этот вопрос?

– Конечно, мистер Смит. Я скажу об этом. Они все боятся, что… это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Я думаю, – сказал Смит, – что я могу сделать альтернативное предложение. Мы можем отдать Испании Гибралтар.

– Дымовая завеса, – с жаром сказал Дейк. – Это ничего не значит. Вы направите на них свои ракетные установки, и от соглашения не останется и следа.

Смит вопросительно посмотрел на Брэнсона. Брэнсон произнес:

– Не нужно недооценивать это предложение, Дейк.

– Но все же совершенно очевидно. Вы же сами сотни раз говорили, Брэнсон, что каждый договор должен быть настоящим и честным, иначе у нас ничего не выйдет. Когда все увидят, что Ирания просто делает чисто символическое предложение вместо настоящего договора, они откажутся от своих обещаний, и вся наша работа окажется бессмысленной.

– Вашего юного друга переполняет детская вера, мистер Брэнсон.

– Это присуще всем молодым. Я передам ваше предложение президенту, мистер Смит.

– И целый год нашей работы будет уничтожен, – глухо сказал Дейк. – Я просто… не понимаю.

Брэнсон встал.

– Чем еще могу служить, мистер Смит?

– Благодарю вас. Билеты уже зарезервированы. Утром я уже буду в Александрии. Заверяю вас, что мы не забудем о вашей… искренности. Смит поклонился Брэнсону, а потом немного насмешливо Лорину.

Как только дверь за Смитом закрылась, Дейк сказал:

– Вы все испортили, Дарвин. Все!

Брэнсон откинулся в кресле. Он выглядел усталым, но довольным.

– Другого пути у меня не было, Дейк. Мне стало совершенно очевидно, что у нас нет ни малейшего шанса собрать их всех вместе.

– Но вчера вы сказали…

– Многое произошло со вчерашнего вечера. Я не могу говорить об этом сейчас. Мы должны были изменить нашу позицию. Этот Смит, конечно, скользкий тип. Но он представляет Иранию – а это нефтяные запасы, Дейк. И колоссальные людские резервы. Влияние Ирании постепенно распространяется вглубь Африки – а там огромные ресурсы. Дейк, с ними полезно поддерживать дружеские отношения.

– Постойте. Ведь мы уже давно выяснили, что подобный образ мысли достоин презрения, что это слепой оппортунизм – идти за тем, у кого мускулов побольше… Проклятие, я не могу принять такую позицию, Дарвин!

– Дейк, когда видишь, что основной план невыполним, нужно выбирать из оставшихся. Именно так должны мыслить настоящие политики.

– Но ведь это полная чепуха! Вы выбрали кратчайший путь к самоубийству – и это вы, человек, для которого такое еще вчера было невозможно! Вы превратились в…

– Осторожнее на поворотах, Дейк!

– И не подумаю. Я отдал этому год жизни, а теперь вижу, что наша деятельность была лишь дымовой завесой, что наши разговоры о братстве всех людей были сплошным лицемерием с вашей стороны, что все это время вы готовили очередную закулисную сделку.

– Подобные сделки – максимум, на что наша страна может надеяться. Мы вынуждены разделять позицию тех, на чьей стороне реальная сила. Я думаю… у нас это получилось.

– У вас, но не у меня. Я в этом не участвую. Отныне я покончил с политикой, Дарвин. О, вы затратили немало сил, чтобы вовлечь меня в ваши политические игры. Вам удалось настолько убедить меня, что мы практически стали партнерами. Боже мой, для меня ведь это было больше, чем просто мечта!

– Вспомните, Дейк, почему Великобритания так долго продержалась после того, как потеряла реальную силу? Они умели так расчетливо балансировать…

– А чем все это кончилось, Дарвин? Когда Индия вышвырнула их с островов Фиджи, сколько людей они потеряли? Да вы меня просто не слышите! Ведь сейчас мы все делали не для себя. Мы делали это для всего мира, Дарвин.

– Иногда разумно удовлетвориться малым.

Дейк Лорин почувствовал, как его захлестывает волна черного безумного гнева, который был его самым страшным проклятием. Все его мышцы напряглись, навалилась слепота, он потерял контроль над своими движениями, перестал чувствовать течение времени… Очнувшись, он увидел, что держит Брэнсона за лацканы пиджака и отчаянно трясет его.

– Дейк! – кричал Брэнсон. – Дейк!

Гнев постепенно уходил. Дейк почувствовал, что весь вспотел. После таких вспышек его всегда охватывала слабость. Он бросил Брэнсона в кресло и устало промолвил:

– Сожалею.

– Лорин, вы сумасшедший!

– А вы-то, оказывается, самая обычная дешевка, Брэнсон. У меня есть предчувствие, что очень многие поймут, как вы предали интересы всей человеческой расы, заключив этот договор. Я расскажу о вас, расскажу обо всем. И пусть весь мир вас судит, Брэнсон.

– Один момент, Лорин. Тут возникает вопрос о безопасности. Я ведь могу представить вас как политически неблагонадежного, и тогда в трудовом лагере вы сможете охладить свой пыл. Вам же известно все это, не так ли?

– Вы думаете, что так вам удастся меня остановить?

– Вы участвовали в секретных переговорах. Любое нарушение секретности будет свидетельствовать против вас.

Дейк тихо сказал:

– Это говорит человек, который утверждал, что его возмущает появление трудовых лагерей, что он считает этот закон варварством. Вы изменились, Брэнсон. Вы стали другим человеком… Я буду делать то, что считаю нужным, а вы – идите к дьяволу!

– Только прежде, Дейк, проанализируйте и собственные мотивы. Если вы всю жизнь хотели стать мучеником, то теперь у вас появилась прекрасная возможность.

– Это удар ниже пояса.

– Я, в общем-то, не виню вас, Дейк. Вы расстроены, а разочарование всегда тяжело переносить. Но вы мой друг. Я не хочу, чтобы вам было плохо. Дейк несколько секунд пристально смотрел на Брэнсона. Говорить больше было не о чем. Повернувшись на каблуках, Дейк вышел из офиса, с силой захлопнув за собой дверь.

Глава 3

На следующее утро в величественной церковной тишине строгих офисов газеты "Таймс" Дейк Лорин, медленно и испытывая неловкость, поднимался по служебной лестнице, переходя из кабинета управляющего редактора в кабинет заместителя издателя, и, вызывая интерес у множества юных девушек с лошадиными зубами и внешне безобидных молодых людей. Этот газетный мир был незнаком Дейку. Война и вызванная ей нехватка древесины привели к слиянию двух сохранившихся конкурирующих ежедневных газет и в самые тяжелые времена газета состояла из четырех маленьких листков размером в половину обычного листа, но зато в каждом номере неизменно печатались истории из индийской жизни.



Теперь газета вернулась к своим прежним внушительным размерам, да и печатали ее на коричневой зернистой бумаге, сделанной из водорослей и трав. Вы не услышите тут грохота печатных прессов и громких выкриков: "Эй, мальчик!" Здесь царит величественная тишина.

– Он вас примет, мистер Лорин, – объявила плоская, как доска, особа женского пола.

Дейк вошел в кабинет. Диорамы в оконных проемах изображали покрытые лесом холмы и голубые горные озера. Издатель оказался маленьким круглым человечком с женскими плечами и подбородком с ямочкой.

– Садитесь, мистер Лорин, – сказал он, держа визитную карточку Дейка двумя пальцами так, будто это было нечто невыносимо омерзительное. – Я вас вспомнил, мистер Лорин. Я получил ваше личное дело. Ваше имя, конечно же, сразу показалось мне знакомым. Ну, что, давайте почитаем, что здесь про вас написано. Военный корреспондент. Был ранен. В семьдесят третьем году, находясь в отпуске, женился. Жена погибла во время бомбардировки Буффало, когда было отражено нападение летчиков-самоубийц. По возвращении с фронта работал репортером в филадельфийской газете "Бюллетень". Показал себя прекрасным журналистом, печатая на страницах газеты отчеты о заключении Конвенции семьдесят пятого года, и вскоре стал политическим обозревателем. Во время расцвета своей карьеры сотрудничал одновременно с шестидесятью двумя газетами. Имел немалое влияние на читателей. Часто подвергался критике за излишнюю мечтательность. Выпустил два сборника статей, имевших определенный успех. Выступал в поддержку второй Организации Объединенных Наций, пока Индия не вышла из организации, чем положила конец ее существованию. Год назад неожиданно уволился из газеты. Предположительно, неофициально занимает какой-то пост в Государственном Департаменте.

– Тридцать два года, двадцать девять зубов, полукруглый шрам на левой ягодице. Довольно-таки унизительное ранение, не так ли? – сказал Лорин. – Что?

– Да, так, ничего. Вам сказали о причине моего визита?

– Мистер Лорин, мне ужасно жаль, боюсь что… э-э-э… ваши философские взгляды не совсем совпадают с нашими…

– Мне не нужна работа. У меня есть исключительный материал для одной статьи, который я готов предоставить вашей газете. Я хочу написать эту статью, и еще я хочу, чтобы вы поместили ее на самом видном месте в газете. Я пришел сюда потому, что вашу газету читают во всем мире.

– Исключительный материал? Мы настаиваем на том, чтоб наши люди внимательнейшим образом следили за всем, что происходит в мире, мистер Лорин. Честно говоря, я очень сильно сомневаюсь, существует что-либо нам неизвестное в той области, в которой лежат э-э… ваши интересы…

Дейк перебил его, резким движением пододвинув стул, и вдруг заговорил шепотом:

– А как насчет вот такой информации, мистер Хэггинс? Дарвин Брэнсон не ушел в отставку. Ему была доверена президентом Энфилдом очень деликатная миссия. Я работал вместе с ним целый год. Он являлся посредником между странами в заключении некоей сделки, результатом которой стала бы разрядка напряженности во всем мире. Все стороны, кроме Ирании, согласились пойти на определенные уступки. Если бы Брэнсон вел переговоры с Иранией честно и твердо, у нас появилась бы возможность хотя бы следующие пять лет пожить в мире. Но я видел собственными глазами, как он провалил задуманное, попытавшись заключить совсем не ту сделку с представителями Ирании. Ирания в ответ, конечно же, пойдет на уступки, которые равным счетом не будут иметь никакого значения. Тогда другие страны тоже захотят внести изменения в свои обязательства, а это в конце концов приведет к еще большей напряженности в стране. Сомневаюсь, мистер Хэггинс, что вашим людям удалось докопаться до этих секретных сведений. Я хочу, чтобы ваша газета подняла шум по этому поводу, и люди во всем мире узнали бы, как близки они были, пусть к временному, но все же благоденствию. Успех миссии Брэнсона мог бы принести огромную пользу, стать чем-то вроде чудесного свежего ветра, гуляющего по пыльным коридорам парламентов. Ваша газета оказывает сильное влияние на читателей. Я считаю, что вы должны внести свой вклад в решение проблем человечества.

Слушая Лорина, Хэггинс разволновался настолько, что встал и подошел к ближайшей диораме с таким видом, будто бы он хотел выглянуть в окно. У него была забавная манера ходить, приподнимаясь на цыпочки. Подойдя к диораме, он сцепил руки за спиной.

– Вы… э-э-э… предлагаете нам настоящую сенсацию, мистер Лорин.

– Но ведь любая хорошая история – всегда сенсация, разве не так?

– Вам должно быть хорошо известно, что наша газета бесстрашно сражается с коррупцией и продажностью.

– Да, мне рассказывали… – сказал Дейк сухо.

– Тем не менее, есть одно обстоятельство, которое мы должны изучить… э-э… как следует.

– Интересно знать, что же это такое?

– Ведь может так выйти, что наши намерения, мистер Лорин, будут неправильно поняты. Вы утверждаете, что переговоры были… секретными. А как насчет Закона о Нанесении Вреда Обществу, который был принят в семьдесят пятом году? Совет Учредителей посчитает публикацию ваших материалов нарушением этого самого Закона, и тогда ни один суд не возьмет наше дело к слушанию. Мы будем даже лишены возможности оправдаться. А что последует за таким решением вам должно быть хорошо известно. Конфискационный штраф.

– Мне кажется, что все-таки стоит рискнуть.

Хэггинс повернулся к Дейку.

– Риск прямо пропорционален тому, что вы можете потерять, не так ли?

– Сам по себе этот Закон – результат страха. Если бы в мире было меньше страха, мистер Хэггинс, этот Закон можно было бы и пересмотреть. Хэггинс вернулся к своему столу: он принял решение, и было видно, что ему теперь стало легче. Он сказал:

– А вы – мечтатель, мистер Лорин. – И улыбнувшись, продолжил:

– Мы делаем все, что в наших силах, мистер Лорин. Мы знаем, что благодаря пусть скромным, но не бесполезным усилиям нашей газеты окружающий нас мир становится лучше. А вы хотите, чтоб мы взяли ваш материал, который, по моему мнению, может подвергнуть нашу газету очень серьезному риску. Что мы можем выиграть в случае вашей победы? Зато убытки наши могут оказаться весьма чувствительными. Потерпев поражение, мы лишимся возможности делать добро так, как мы это понимаем.

– Проще говоря, вам просто не хватает храбрости, мистер Хэггинс?

Хэггинс, покраснев встал, и протянул руку Дейку.

– Удачи вам, сэр. Я верю, что вы сумеете найти издателя, который окажется намного… ну, скажем, менее осторожным. – Он откашлялся. – Естественно, я не стану никому рассказывать того, что я от вас услышал.

Мне совсем не хочется, чтоб меня обвинили в Личном Нанесении Вреда Обществу. Я немного староват для работы по добычи нефти.

Дейк смотрел на розовую ухоженную руку. Через несколько мгновений Хэггинс убрал ее и стал нервно что-то стряхивать со своих брюк. Дейк сухо кивнул ему, вышел из конторы и поднялся на лифте на поверхность земли. Страх стал реальной силой в нашей жизни, подумал он. Боятся все: члены правительства и бизнесмены, и даже самые обычные люди. Надо прожить свою жизнь тихонько и надеяться на лучшее. Рискуют только дураки. Люди боятся выходить ночью на улицу без оружия. Дейка надежно защищали его размеры, да еще взгляд полный еле сдерживаемой ярости. Оружия он не носил.

Дейк съел соевый бифштекс в отвратительном ресторанчике и продолжил свои поиски.

Во "Взгляде на жизнь" и в "Новостях за неделю" он также получил хоть и менее деликатный, но зато вполне определенный отказ.

Уже вечером в ветхом здании, расположенном в Джерси Сити, ему удалось встретиться с огромным, рыжим ирландцем, от которого несло виски и дешевой парикмахерской.

Ирландец перебил его.

– К черту теории, Лорин. Все эти твои глупости меня не касаются. Ты хочешь обратиться к читателям. А у меня есть газета. Ну, так ближе к делу: как насчет денежек – динар, рупий, старых добрых долларов?

– Это как?

– Я привык драться, черт возьми, моя газета знаменита самыми неприличными комиксами в северном полушарии. Мою газету все время пытаются прикрыть. Тираж у меня полмиллиона. И вот какую штуку я придумал: я печатаю огромный заголовок "Платная реклама". Учти, это вовсе не мнение издателя то, что здесь печатается не имеет ко мне ни малейшего отношения. Ты получаешь одну из внутренних страниц газеты, помещаешь там свой материал и ставишь под ним свое имя. Это будет стоить тебе тридцать тысяч рупий или шестьдесят тысяч долларов. Так что плати деньги и можешь использовать страницу в моей газете как твоей душеньке будет угодно: ты даже можешь вызвать Гондола Лала на кулачный бой. Тебя отправят в трудовой лагерь, если дружкам Энфилда не понравится, а старина Кэлли будет как ни в чем ни бывало и дальше обделывать свои делишки!

– Сколько вперед?

– Все вперед. Они конфискуют твое имущество прежде, чем отправят тебя на нефтеразработки. Я не могу рисковать.

– Но это же целая куча денег, Кэлли.

– А ты похож на парня с деньгами.

– Мне надо… поговорить с друзьями. Я подумаю и приду с ответом завтра утром.

– Можешь не приходить, если решишь, что тебе это не подходит. Я назвал цену, и не надейся, что я передумаю, парень. А какие у тебя планы на вечер? У меня тут есть парочка симпатяшек с Цейлона. Туристочки. Я хочу хорошенько развлечься. Давай вместе.

– Нет, спасибо. До завтра.

– Только не появляйся слишком рано. Я не люблю работать с похмелья.

Дейк вернулся в город и купил билет до Филадельфии на один из внутренних рейсов, осуществляемых Калькуттской Международной Авиакомпанией. КМА нанимала только свой персонал на главных линиях, а для незначительных внутренних рейсов использовали американцев, доверяя им лишь скрипучие устаревшие самолеты. Когда-то американские лайнеры летали во все уголки света. Но в послевоенные кризисные годы, когда регламентация и локализация труда резко уменьшили количество путешествий, авиакомпании, лишенные грузовых перевозок и пассажиров, неминуемо обанкротились, несмотря на субсидии обнищавшего федерального правительства. Поэтому, когда руководители КМА захотели на достаточно выгодных условиях приобрести американские авиакомпании со всеми потрохами, их предложение было с радостью принято, а держатели акций получили акции Калькуттской Компании взамен тех, что у них были. КМА обслуживали пассажиров быстро, четко и без лишних эмоций. Кроме Дейка в самолете, рассчитанном на шестьдесят пассажиров, было еще два человека. Дейк знал, что КМА терпит постоянные убытки на линии Нью-Йорк-Филадельфия, но несмотря ни на что продолжает сохранять этот рейс для удобства индийских граждан, имевших деловые интересы в обоих городах.

Он поудобнее устроился в кресле, приготовившись к недолгому полету.

Разбросанные огни города промелькнули под крылом самолета. Двое других пассажиров оказались бизнесменами из Мадраса. Они разговаривали на хинди, и Дейк понимал лишь отдельные слова; впрочем, он понял, что разговор шел о филадельфийском отделении Банка Индии.

Он все еще не мог привыкнуть к тому, что таких, как он, пак-индийцы считали людьми второго сорта. Тойнби[2] подошел к этой проблеме с позиции ученого и назвал сложившуюся ситуацию «экологией цивилизаций»: огромное колесо, дескать, медленно повернулось, и Восток снова стал источником жизни. Дискриминация была неявной, но совершенно неумолимой. В крупных городах появились индийские клубы. Американцы могли попасть туда лишь в качестве гостей, в члены такого клуба их не принимали. Среди американок стало модно носить сари и рисовать кастовые знаки на лбу. Посол Пак-Индии встретился с президентом США – сари исчезли из магазинов, а в модных журналах появились намеки на то, что носить знаки – дурной тон. Было время, когда еще можно было эмигрировать в Индию – страну новых возможностей. Но желающих оказалось так много, что Индии пришлось вводить жесткие ограничения и, хотя теоретически возможность попасть туда оставалась, существовали огромные сложности, поскольку, кроме всего прочего, для этого требовались наличные деньги. Несмотря на то, что войны семидесятых заметно снизили расовую напряженность в Штатах, там еще сохранились небольшие, но влиятельные негритянские группировки, которые с ликованием приветствовали усиление влияния темнокожей расы на события, происходящие в мире. К своему негодованию, они очень скоро обнаружили, что пак-индийцы очень гордились своим арийским происхождением и внесли в свои отношения с неграми лишь ненависть, оставшуюся со времен напряженности на Фиджи и приведшую к межрасовым войнам. Из жителей Пак-Индии только цейлонцы имели некоторую примесь негритянской крови, явившуюся следствием древних африканских вторжений. Но Пак-Индия относилась к Цейлону совсем как Америка к Пуэрто-Рико во времена, предшествовавшие аннексии Пуэрто-Рико Бразилией. Индийцы будут вести себя с американцами вежливо, даже приветливо, но в любом разговоре с ними можно уловить убежденность, пронизывающую все, о чем бы ни шла речь, что говорят они с представителем умирающей нации. Нации, которая уже пережила период своего расцвета и время, когда она влияла на решение судеб мира. Нации, которая должна неминуемого скатиться к положению нищего просителя, чья свобода – лишь ничего не значащая формальность.

У нас все было, подумал Дейк, а мы пустили по ветру наше богатство: мы выдирали уголь, железо и нефть из недр теплой земли, растратили всю нашу медь, леса и плодородные земли и швырнули их в лицо нашим врагам. Нам удалось одержать над ними победу, и мы остались на пустой разоренной земле. Можно ли было избежать такого конца? Чего мы не сделали и что сделать было необходимо? Должны ли мы были использовать те знаменательные события 1945 года и завоевать всю планету? Или нам следовало побросать оружие, экономить ресурсы и смиренно умереть в тяжелые шестидесятые? Как так получилось, что какие бы шаги мы не предпринимали, они оказывались неверными, что пути, лежащие перед нами, так или иначе вели к катастрофе? Ведь Англия тоже когда-то умирала и ей, как и нам, оставалось несколько жалких лет, намеченных неумолимой судьбой, так почему же мы не в состоянии извлечь уроков из ее поражений, почему не можем проложить новых дорог?

Ему пришло в голову, что ситуация, в которой оказалась страна, похожа на парадокс, не имеющий объяснения. Более того, все попытки решить эту загадку приводили к неминуемой гибели. Словно существовала некая холодная и враждебная сила, разбивающая сердца людей.

А может быть, мы стали жертвами собственной глупости? И еще слепоты.

И неспособности увидеть и сделать вывод из очевидных вещей. А не похожи ли мы на Дарвина Брэнсона: может, мы, как и он способны некоторое время, иногда долго, делать добро, но неспособны сделать последний решительный шаг? Ведь Брэнсон ослеп в самый критический момент.

Дейк вдруг подумал, что скажет на все это Патриция. Он страшился встречи с ней. Казалось, она любила его во всех его проявлениях, зато совершенно не в состоянии была понять того главного, что направляло его поступки.

В Филадельфии, совершенно не пострадавшей во время войны, популярна была такая шутка: поскольку большинство исполнительных органов правительство вынуждено было эвакуировать в этот город и поскольку город совершенно не подвергался бомбардировке, филадельфийцы объявили, что их враг необычно проницателен и понимает, что уничтожив весь бюрократический аппарат, он не только не причинит правительству США никакого вреда, а, наоборот, окажет ему неоценимую услугу.

И даже теперь, когда людей терзал постоянный страх, казалось, что в этом городе царит атмосфера какой-то необыкновенной защищенности. Даже подземное строительство велось здесь с меньшим размахом, чем где бы то ни было. Город напоминал строгую пожилую даму, шагающую через грязь, чуть приподняв юбки, чтоб не запачкаться, но все время помнящую о приличиях, – шагающую с таким мудрым и всепонимающим видом, как будто во времена своей почти забытой юности эта старая леди выделывала бог знает какие штуки. Резкое снижение скорости толкнуло Дейка вперед, но натянувшиеся ремни удержали его от падения. А десятью минутами позже он уже направлялся в старом дребезжащем такси к дому Патриции, который оказался неожиданно скромным.

Отец Патриции умер в семьдесят первом году за неделю и два дня до принятия закона о стопроцентном налоге на наследство. Его состояние родилось в те далекие времена, когда первый Гундар Тогельсон занимался нефтяным разбоем. С тех пор каждый Тогельсон увеличивал это состояние до тех пор, пока в конце шестидесятых не был принят новый закон о взимании семидесятипроцентного налога со всех доходов. Не считая ценных подарков, которые Патриция регулярно получала от своего отца и той суммы, которую ей пришлось уплатить в качестве налогов на наследство, она унаследовала около пяти с половиной миллионов. В настоящее время это было практически единственное оставшееся в целости и сохранности состояние в стране. Чтобы избежать конфискационных налогов, многие сумели перевести свои капиталы в более благоприятные в экономическом отношении страны. Вот, например, из социалистической Англии не один частный капитал вынужден был перебраться на Бермуды и в другие страны.

Патриция Тогельсон, высокая хорошо сложенная девушка, чьи предки наверняка были викингами, прочно вошла в жизнь Дейка. Но он знал, что когда дело касалось денег, она становилась похожей на ртуть и кремень одновременно. Особенно если надо было произвести какие-либо расчеты. И еще она умела отыскать малейшие лазейки и проскользнуть сквозь них, если этого требовали ее интересы. Они познакомились после того, как он между прочим лягнул ее в своей статье, объявив, что она приняла участие в покупке Индией земли, зная, что Вашингтон идет на уступки в своей налоговой политике там, где дело касается вложений индийского капитала.

Патриция ворвалась в редакцию газеты на следующее утро, при этом глаза ее напоминали две льдинки, губы были плотно сжаты, а волосы цвета спелой ржи разметались по плечам.

Опершись обеими руками о его стол и с трудом сдерживая ярость, так, что только неровное дыхание выдавало ее состояние, она заявила:

– Ты, приятель, суешь свой нос куда не следует.

– А вы, леди, анахронизм. Вы – самая настоящая пиратка.

– Из-за вас я потеряла вчера больше денег, чем вы сможете заработать за всю жизнь.

– Ну, в таком случае, я приглашаю вас на ленч, чтобы компенсировать урон.

Они свирепо посмотрели друг на друга, потом неожиданно улыбнулись, затем громко рассмеялись и ушли из редакции вместе. Сначала они были просто хорошими друзьями, несмотря на то, что их взгляды на жизнь оказались прямо противоположными. Теплота их отношений поражала обоих, поскольку оба были людьми весьма сдержанными. Они вдруг обнаружили, что гораздо больше смеются, если они вместе. Однажды ноябрьским вечером перед камином в ее маленьком домике, он, как бы между прочим, поцеловал ее и был поражен тем, с какой силой его потянуло к ней.

Они были друзьями и, став любовниками, сумели сохранить свою дружбу. Ростом она была почти шесть футов, но при этом прекрасно сложена. Они часто шутили, что живут в мире, который для них слишком мал. И им совсем не нужно было говорить о любви или женитьбе, чтоб сохранить верность друг другу. В век, насмехавшийся над благоразумием, они старались вести себя благоразумно. В какой-то момент их влечение друг к другу стало похожим на помешательство. Но когда они поняли, каким опасностям они подвергаются и что их поведение – лишь проявление слабости, они сумели освободиться от наваждения и превратить свои отношения в нечто, похожее на отношения двух алкоголиков, которые лишь иногда позволяют себе расслабиться. Они интуитивно чувствовали, какие темы им не следует затрагивать в разговорах друг с другом. А еще они знали, что оба являются гордыми, сильными людьми, которые стремятся доминировать во всем и что, кроме всего прочего, у них еще совершенно разные убеждения. Они могли бы уничтожить друг друга, стоило им только этого захотеть. Но ему нравилось смотреть на ее волосы, освещенные утренним солнцем, ему нравился ее смех, в котором звучала ее привязанность к нему, ему нравилось обнимать ее в минуты близости. Неминуемый взрыв произошел, когда он сказал ей, что заставило его уйти из газеты. Сцена, последовавшая за его сообщением, была весьма неприятной. Сражаясь за свои идеи, не отступая ни на шаг, каждый из них понимал, что впереди их ждет одиночество и, наполненные болью воспоминаний, ночи.

Водитель такси посмотрел на чаевые, пробормотал нечто вполне могущее сойти за "спасибо" и дребезжащая машина с грохотом скрылась из вида. Дейк шел по дорожке к дому, зная, что ни одна крепость в мире не защищена так надежно, как этот маленький аккуратный домик, зная, что попав в инфракрасные лучи, он сам превратился в мишень. Он остановился на крыльце и стал ждать. Неожиданно дверь распахнулась и Дейк увидел на пороге миловидную горничную-японку, которая улыбнулась ему золотозубой улыбкой и сказала так, будто бы он тут был только вчера:

– Добрый вечер, мистер Лорин.

– Добрый вечер. А…

– Она знает, что вы здесь, сэр. Она сейчас спустится. Хотите что-нибудь выпить, сэр? Коньяк? Я принесу в кабинет.

Дейк удивился. Кабинет предназначался для деловых встреч и сделок. Друзей принимали в гостиной на веранде. Неужели Патриция догадалась? Возможно, все гораздо проще: она хорошо его знала, знала, что он непреклонен в своих убеждениях. А посему, вполне могла догадаться, что его визит носит скорее деловой, нежели личный характер. Он уселся в одно из огромных кожаных кресел. Горничная принесла бренди на черном подносе – старинную бутылку, и две крошечных рюмки, похожих на колокольчики. Она поставила поднос на маленький столик, стоявший около кресла, в котором сидел Дейк и, не говоря ни слова, вышла.

Как только Дейк услышал шаги Патриции, он быстро встал и улыбнулся ей, когда она вошла в кабинет. Ее ответная улыбка была гораздо сердечнее, чем он ожидал. Как всегда, в жизни она показалась ему крупнее, чем в воспоминаниях и гораздо более живой и энергичной. На ней были красные брюки и такого же цвета ремень.

– Ты замечательно загорела, Патриция, – сказал он.

– Я только вчера вернулась из Акапулько.

– Развлекалась? – спросил он язвительно, держа ее теплые руки в своих.

Она скорчила гримасу.

– Выгодная покупка. Отель.

– С твоими индийскими дружками?

– На этот раз с бразильскими.

– Один черт, Патриция.

– Да, конечно. Ну, а как же еще можно прожить девушке?

Она разглядывала его, склонив набок голову.

– Ты ужасно исхудал, милый, синяки под глазами. Ребра, наверняка, торчат. Так бывает с каждым, кто попытается делать добро.

– Не кажется ли тебе, что мы что-то уж слишком отвратительно вежливо друг с другом разговариваем.

– Налей мне, пожалуйста, вот столько бренди, – приложив палец к рюмке, показала она. – Я не покажусь тебе слишком уж суровой, если сяду за стол?

– Вовсе нет, если там же будет лежать и твоя чековая книжка.

Она закусила губу.

– Наш разговор может оказаться интересным, не так ли?

Патриция уселась за стол, а Дейк, подав ей бренди, вернулся в свое кресло. Она потягивала коньяк, глядя на него поверх рюмки. Потом, поставив рюмку на стол, она проговорила:

– У меня есть предчувствие, что у нас могут возникнуть премерзкие разногласия, и прежде чем испортить друг другу настроение, я хочу тебе кое-что сказать. У меня был целый год на то, чтоб сформулировать как следует, что я собиралась тебе сказать. Вот что, Дейк. Я скучала по тебе. Ужасно. Я хотела и попыталась просто купить тебя. Из этого ничего не вышло. Я очень много времени потратила, стараясь убедить себя, что если бы тебя можно было купить, ты мне стал бы совершенно не нужен. Но это не в моем характере. Мне жаль, что ты устроен так, а не иначе. Мне жаль, что тебе не хватило здравого смысла и ты не начал жить по моим правилам. Без тебя моя жизнь полна смысла, но когда мы жили вместе, его было почему-то больше. И мне очень этого не хватает. Я – эгоистичная, властная женщина с крепкими кулаками, и если есть способ завладеть тобой, хотя бы на время, я собираюсь им воспользоваться.

– Ладно, Патриция. Откровенность за откровенность. Я тоже скучал по тебе. Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь из нас мог бы хоть чуть-чуть поступиться своими принципами и при этом не сломаться. Но я знаю, что стремиться к этому, все равно, что мечтать заполучить Луну с неба. Мы же прекрасно ладим, пока речь не зашла о таких важных вещах как человеческое достоинство и эгоизм.

– Мой мир, Дейк, это большой свинарник. Самая хитрая и жадная свинья получает самый жирный кусок.

– Зато в моем мире есть место надежде.

– А разве мы оба живем не в моем мире? Ну, а теперь расскажи мне из-за чего у тебя болит душа?

Он рассказал. Она умела слушать, не задавая лишних вопросов, старалась как следует вникнуть в возникшую проблему. Он рассказал ей все, включая Кэлли.

– И вот ты пришел ко мне.

– И прошу шестьдесят тысяч долларов. Может быть, ты сможешь списать их на счет благотворительности.

– Я не верю в то, что ты пытаешься сделать.

– А я и не рассчитываю на это, я просто прошу тебя о помощи.

– Ради старой дружбы. Какая банальная фраза, не так ли?

Она открыла ящик стола, выбрала чековую книжку, выписала чек и вырвала его из книжки. Она сидела, подперев подбородок кулаком и помахивая чеком.

– Я не делаю подарков, Дейк. Я заключая сделки.

– Я подозревал, что все будет не так просто.

– Ты получишь свой чек. Как только твой материал увидит свет, тебе покажется, что твой мир рушится. Мне придется заплатить еще тридцать тысяч долларов, чтобы убедить Совет в том, что ты должен оставаться на свободе. Затем я подожду еще месяц результатов твоей статьи. Если ничего не произойдет, а я уверена, что так оно и будет, тебе придется поступиться какими-то из своих идей. Тебе придется попробовать принять мир таким, каков он есть. И меня вместе с ним, Дейк.

– В конце концов, получается, что ты снова пытаешься меня купить?

– Дейк, ты же не оставляешь за мной права на собственное достоинство.

– А как же насчет меня и моего достоинства? – спросил он глухо. – Ладно. Признаюсь тебе, что я одержим одной идеей. Если из того, что я хочу сделать, ничего не выйдет, я придумаю что-нибудь еще.

– Маленький мальчик с медной трубой, который хочет разбудить все силы добра в мире: "Смотрите люди! Одумайтесь люди! Проснитесь люди!"

– Я не знаю, как это получше сказать, но я делаю то, что должен делать.

– А если все это сильно смахивает на манию, которая берет свое начало в несчастье, случившемся в детстве? А может быть, лучше попытаться отыскать лекарство?

– Брэнсон сказал мне почти то же самое.

– Когда-то ты очень убежденно доказывал мне, что Брэнсон – почти что бог, спустившийся на землю. Похоже, что он перестал быть для тебя богом, как только усомнился в состоянии твоего… рассудка. И вот он уже превратился в чудовище. Лично мне очень понравилось, как он повел себя с Иранией. Индия слишком резко разогналась. Это немного нарушает равновесие. – И ведет еще к большей напряженности, наполняет наши души еще большим страхом.

– Это все человечество живет в страхе. Я же – личность. И горжусь тем, что сама в состоянии позаботиться о себе.

– Анархия?

– А почему бы нет? Только, конечно же, в том случае, если ты быстрее и зубы у тебя острее, чем у твоего соседа.

– Мы совсем не можем разговаривать друг с другом и никогда не могли.

И, наверно, уже никогда не сможем.

Ее лицо смягчилось.

– О, Дейк. Мы же разговаривали с тобой о многом.

Он вздохнул.

– Я знаю. Иногда мне кажется, что мы зря растрачиваем друг друга.

Она положила чек на угол стола так, что он мог дотянуться до него.

– Чек выписан в рупиях в отделение Индийского Банка. Нужно подтверждение?

– Нет. Я получу деньги наличными. И никакой сделки? Никаких условий?

Она посмотрела на свои сцепленные пальцы. Мягкая прядь волос выбилась из прически и упала ей на лоб, отливая золотом в свете лампы.

– Никаких условий, Дейк. Пусть это будет… ради старых добрых времен.

Он убрал чек в бумажник.

– Спасибо, Патриция. Я думал, мне будет с тобой намного… труднее. Патриция подняла голову.

– А я и собиралась вести себя иначе.

– Как бы там ни было, я очень тебе признателен.

Она быстро встала, подошла к нему и села на ручку глубокого кожаного кресла, в котором он сидел. Затем, обняв его за плечи, она прижалась к нему. Ее улыбка была какой-то кривой, как будто ей было больно.

– Я похожа на твоего Дарвина Брэнсона? – прошептала она.

Дейк поднял на нее глаза.

– Это что значит?

Она отвернулась, неожиданно смутившись.

– Я практична. Я тоже готова согласиться на половину пирога.

Он взял ее за плечи, и потянув, усадил к себе на колени. Ее волосы пахли чистотой и чем-то неуловимым. А губы ее целый год отдыхали. Она поцеловала его с широко открытыми глазами, казавшимися ему невероятно голубыми и ужасно близкими в свете лампы.

Глава 4

Кэлли снова облизнул большой палец, подмигнул Дейку и продолжал считать.

– Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Тридцать тысяч веселых рупий. Материал у тебя с собой?

– Кэлли, я хочу занять у тебя кабинет и пишущую машинку. За сегодняшний день и завтрашнее утро я закончу.

– Тогда твой материал выйдет в среду.

– Мне необходимо проверить окончательный вариант статьи, который пойдет в набор.

– Кто платит – тот и заказывает музыку. Все будет, как ты скажешь. – Кэлли поскреб в затылке. – Послушай, приятель, у меня возникла одна мыслишка. Мы ведь с тобой не вчера родились. Как ты посмотришь на то, что я дам тебе расписку на пятнадцать тысяч? Это заметно улучшит мою налоговую декларацию.

– Тридцать тысяч.

– Ну хорошо, давай поделим разницу. Я верну тебе… ну скажем две тысячи и расписку на двадцать тысяч. Мы оба выигрываем в таком случае.

– Черт с тобой, – устало ответил Дейк. – Покажи, где я могу поработать.

– Я не сомневался, что ты разумный человек и мы договоримся. Так, дай-ка мне подумать. К Картеру я пустить тебя не могу, там тебе будет не сосредоточиться. Пойдем. Я знаю, куда я тебя пристрою.

Кабинет был совсем маленьким. В нем уже давно не убирали, но пишущая машинка оказалась вполне приличной. Дейк для пробы отстучал несколько слов. Он использовал только четыре пальца, но печатал этими четырьмя пальцами – как из пулемета строчил. Кэлли вышел, насвистывая. Дейк снял куртку и бросил ее на диван. Сдвинув шляпу на затылок и положив рядом сигареты, Дейк начал обдумывать первые строки. Он попробовал несколько вариантов и остановился на следующем:

***

"На этот раз человечество опять проиграло решающий тай-брейк[3]. Этого нельзя простить. Длинная, длинная игра заканчивается. Смерть седлает скакуна. Президент Энфилд хорошо подготовился к игре. Он выставил Дарвина Брэнсона. У него были прекрасные шансы, он вел в счете почти до самого конца. Но тут его подача пошла в сетку. Бледный конь Смерти встает на дыбы, уже раздается его пронзительное, чудовищное ржание.

И теперь мы ждем последнего решения. Может быть, в последний момент, нам еще предоставят возможность сыграть еще один, самый последний сет. Мы стоим уже покрытые глубокой тенью в бесконечной пустоте корта в последней надежде: может быть, игра еще не закончена. Может быть окончательный мрак еще не спустился."

***

Дейк перечитал написанное. Ощущение необычайной важности происходящего охватило его. В каждом столетии наступает такой момент. И появляется человек, который может остановить разгорающийся пожар, удержать человечество от последнего шага в небытие. Машинка снова застучала в пыльном кабинете. Дейк печатал в бешеном темпе, чувствуя, что он даст надежду многим и многим людям повсюду. Год перерыва, казалось, только обострил его профессиональные способности. Ему не нужно было подыскивать слова или метафоры. Они возникали сами, и Дейк не останавливался, все стучал и стучал по клавишам, чувствуя уверенность человека, находящегося на пике своих возможностей.

Дейк снял очередную страницу, заправил в машинку следующую. Нажав на клавишу, он… застыл перед пыльной деревенской дорогой. Вокруг был обычный сельский пейзаж, отчетливо доносилось блеянье овец… Однако, прямо перед собой, в то же самое время, он видел пишущую машинку. Казалось он существовал сразу в двух реальностях, вложенных одна в другую. В одной он стоял, а в другой сидел, окруженный странными видениями. Дейк с трудом встал и сделал несколько неверных шагов. Деревенский пейзаж стал расплываться и постепенно исчез.

Некоторое время Дейк неподвижно простоял около окна. Он чувствовал слабость и голова, к тому же, начала кружиться. Дейк с отвращением выругался. Неужели именно сейчас, в самый неподходящий момент, начинает сказываться переутомление, накопившееся за последний год, и он теряет способность работать. Игра приближается к развязке. Он должен записать всю последовательность событий. Даты, имена людей, всю хитрую механику политической игры. Показать всем людям доброй воли как близко они подошли к тому, чтоб на Земле, наконец, установился мир. Остается лишь бросить старый боевой клич: "Выбросьте ублюдков вон!" – и на этот раз в масштабах всей планеты. Молиться о том, чтобы копии его статьи пересекли все границы, так или иначе обошли все рогатки цензуры. Патриция с ее философией "себя для себя" никогда не сможет понять, что человек может поставить жизнь на карту, если он в эту карту верит. Такой человек, услышав зов судьбы, чувствует, что он способен в наступивший критический, поворотный момент бросить свой малый вес на чашу весов и – добиться победы. Надо кончать с этими дурацкими видениями. Сейчас не время сходить с ума.

Дейк вернулся к столу и снова уселся за машинку. Перечитав написанное, он остался им доволен. Дейк собрался было снова ударить по клавишам и застыл, крепко зажмурив глаза. Каждая буква на клавишах машинки превратилась в маленькую копию лица Патриции. Не открывая глаз, Дейк положил пальцы на клавиши и почувствовал под подушечками пальцев мягкость маленьких лиц. Он открыл глаза и, глядя на лист бумаги, вложенный в машинку, стал печатать. И тут же остановился, охваченный ужасом. Его пальцы были в крови, маленькие личики разбиты, и он слышал слабые крики. Моментально вспотев, Дейк вскочил, опрокинув стул.

Он стоял спиной к машинке и все его мышцы были напряжены так, что начали болеть. Дейк осторожно посмотрел на кончики пальцев. Кровь исчезла. Значит, это была просто галлюцинация. Небольшое затмение. Он попытался найти разумное объяснение происшедшему. Инстинкт самосохранения, скорее всего. Пытается спасти его тело от уничтожения. Взбесились железы внутренней секреции. Дейк с опаской посмотрел через плечо. Машинка выглядела совершенно нормально.

Он сел и начал печатать. Его мысли лились непрерывно. Пальцы летали над клавиатурой. Дейк вынул второй лист из машинки и прочитал его.

"Так что игра продолжается и она никогда не кончится. Мягкий и нежный кусок мяса извивается и умирает. Все, кто входят, замораживают спасителя в окне…"

И в таком духе целая страница. Бред. Безумие. Поток сознания идиота, который помнит слова, но забыл их значение.

Он попытался еще раз, стараясь печатать помедленнее. Ничего не получалось. Порывшись в столе, Дейк нашел карандаш и попытался писать. Карандаш стал таким горячим, что его пришлось бросить. Дейк посмотрел на пузыри от ожогов на пальцах, которые тут же за несколько секунд исчезли. Запылал лист бумаги, и он с трудом погасил его. А через мгновение этот лист снова стал белым и гладким.

Дейк был уже не в силах справиться с охватившей его паникой. Он выскочил из кабинета и побежал по коридору, чувствуя как бешено стучит сердце.

Он немного успокоился только когда выбежал на улицу. И тут же почувствовал себя полным идиотом. Нужно немного передохнуть, а потом вернуться и закончить статью. Дейк зашел в маленький ресторанчик и, усевшись за стойкой, заказал кофе. Официантка была бледной и опухшей – наверное, перебрала проно. Дейк в пол-уха слушал бормотание радио. "…вчера, поздно ночью Дарвин Брэнсон, бывший сенатор, известный философ, был доставлен в Психиатрический Госпиталь в Бронксе…" Официантка выключила звук.

– Не могли бы вы включить новости, мисс?

– Нет, не могла бы. Да и все новости уже кончились.

Она стояла вся напряженная, готовая в любой момент взорваться, если он будет настаивать. С любителями проно спорить бесполезно. Дейк заплатил за кофе и, оставив чашку нетронутой, вышел из ресторана. Только через десять минут ему удалось найти таксиста, который согласился отвезти его в Бронкс.

Дейк приехал в госпиталь в полдень. Его приняли за репортера и попытались задержать. Пришлось показать официальный документ, врученный ему Дарвином. Дейка неохотно пропустили в кабинет к лечащему врачу.

Врач был молодым и казался начисто лишенным воображения. Брэнсоном он был явно заинтересован.

– Дейк Лорин вы сказали? Работали с ним? Думаю, вы можете на него взглянуть. Мы почти все утро с ним провозились. Идемте.

Брэнсон лежал в отдельной палате. Их встретила медицинская сестра.

– Дыхание в норме. Пульс сорок четыре. Температура тридцать шесть и шесть, – сообщила она.

– Впервые наблюдаю подобную картину, – довольно сказал врач. – Его привезли поздней ночью полицейские. Они обнаружили Брэнсона сидящим посередине тротуара и сначала приняли за наркомана. Мы его полностью проверили. Он вроде бы был в сознании. Но не реагировал ни на что. Ни один рефлекс не работал.

Дейк смотрел на неподвижное восковое лицо на подушке.

Врач достал историю болезни.

– Вы посмотрите на эти графики. Пульс, дыхание, температура – они как будто вычерчены по линейке. Этот человек, как машина, у которой кончается горючее.

– Пульс сорок два, доктор, – тихо сказала сестра, выпуская вялое запястье Брэнсона.

– Пробовали все известные стимуляторы, мистер Лорин. Безрезультатно.

– Каков ваш прогноз?

– Трудно сказать, он просто ни на что не реагирует. Сначала я думал, что это рак мозга. Тесты, однако, показывают, что все в норме. Такое впечатление, что пульс будет все больше замедляться пока… пока не остановится. Но на спине у пациента нет ключа, чтобы завести его вновь. Боюсь, что я высказываюсь дьявольски непрофессионально, но ничего другого я сказать не могу. Его осмотрели все наши врачи и мы перепробовали все, чем располагает современная медицина. Ничего не помогает.

– Вы не возражаете, если я немного посижу с ним?

– У него есть семья? Пока что нам не удалось никого найти.

– Искать некого.

– Вы можете остаться. Для вас принесут еще один стул. Судя по тому, как развиваются события, вам здесь сидеть долго не придется.

– Вы никогда не видели или не слышали о чем-нибудь подобном, доктор? Молодой врач нахмурился.

– Сам я ничего подобного не видел. Но слухи ходят. И, если подумать, они обычно связаны с весьма известными персонами. Кажется, что эти люди просто… устали.

Врач вышел. Дейку принесли стул, и он сел по другую сторону высокой кровати, напротив медсестры. Дейк оказался с левой стороны от Дарвина Брэнсона. Он посмотрел на руку Брэнсона, неподвижно лежащую на белой простыне. Пришло время забыть об их ссоре и вспомнить о других, лучших временах.

"Когда я еще был слишком доверчив, Дейк, когда я еще доверял статистике, я построил графики, отображающие качество решений, принимаемых крупными политиками. Конечно, нужно учитывать, что сам я тогда был еще зеленым юнцом, но… У меня получились поразительные результаты, которые обеспокоили меня. Люди с высоким политическим рейтингом, занимающие во всем мире главенствующие позиции, принимали разумные решения и, положение в мировом сообществе заметно улучшалось. А потом, совершенно неожиданно, качество принимаемых ими решений резко падало, и все человечество страдало из-за этих ошибок. Все эти мудрые политики, вдруг, как лемминги, толпой начинали вести свои народы к страху. С ужасом, я увидел, что эта зависимость носит циклический характер. Пятна на солнце оказывали влияние на людей? Какай-то странный вирус носился в воздухе? Или Бог следил за тем, чтобы его чада получили причитающуюся им долю страданий на земле?" "Вы нашли ответ?"

"Только в самом себе, там где, вероятно, каждый человек может найти ответы. Я решил так систематизировать свои взгляды и убеждения, что даже если бы у меня возникло искушение предать свою философию, мне будет достаточно обратиться к выбранной ранее логической схеме и принять решение, которое я принял бы, не находясь под влиянием этих чудовищных циклов."

И все же, подумал Дейк, он предал вчера все свои принципы. Уничтожил плоды трудов целого года. Какая ужасная случайность. Твоя болезнь, Дарвин, запоздала ровно на один день.

Больше уже не будет нескончаемых разговоров, не будет удивительного чувства, что ты работаешь ради блага всего человечества.

"Дейк, наши мечты носят разрушительный характер. Главная из них – Космическая Мечта. Она формируется так: мы устроили такое безобразие на своей планете, что нет никакого смысла бороться здесь с наступающим хаосом. Направим все наши силы на освоение других миров. Завтра – Луна, на следующей неделе – планеты Солнечной системы, а в будущем году – Галактика. Мы завоюем всю вселенную, и наши потомки будут бронзоволицыми пионерами с глазами цвета стали, а наши прекрасные женщины создадут для нас великолепные зеленые сады в небесах. Эта мечта, Дейк, облегчает совесть тем, кто не делает всего, что в их силах. Эта мечта ослабляет наши усилия. Земля – вот мир человека. Мы должны жить здесь. Мы никогда не достигнем звезд. Я хотел бы, что бы все люди поверили в это. И мы только выиграем оттого, что вырвемся в Космос лишь через тысячу лет. Тогда у нас будет что взять с собою на сверкающие корабли, помимо ненависти и раздоров."

И как же невероятно, нелепо было то, что Дарвин Брэнсон, в последний день своей жизни, совершил первый поступок, противоречащий его идеалам. Дейк смотрел на левую руку Брэнсона, и вдруг у него перехватило в горле. Он вспомнил эпизод, который произошел перед встречей со Смитом. Брэнсон, который был левшой, безуспешно пытался отстричь ноготь на среднем пальце левой руки. Дейк предложил свою помощь, которая была с благодарностью принята. Ноготь слегка треснул, и Дейк коротко подрезал его. Это было позавчера. Однако, сейчас этот ноготь ничем не отличался от всех остальных. Он не мог так быстро вырасти. Дейк был уверен в том, что он действительно отрезал ноготь на среднем пальце левой руки Брэнсона. Это была левая рука. Дейк взял расслабленную прохладную руку Брэнсона в свои руки.

– Пожалуйста, не трогайте больного, – резко сказала медсестра.

Дейк отпустил руку и наклонился над Брэнсоном, чтобы рассмотреть палец более внимательно. Потом он посмотрел на неподвижное лицо умирающего.

– В чем дело? – потребовала ответа медсестра.

Дейк взглянул на нее. Он отчетливо понимал куда его приведет заявление, что больной, лежащий перед ними, вовсе не Дарвин Брэнсон, – вероятно не дальше соседней палаты. Дейк медленно выпрямился, надеясь что его лицо не выдает переполнявших его чувств. "Дейк, помнится один джентльмен, любивший играть на скрипке, говорил, что после того, как ты отбросишь все невозможное, то, что останется, и будет решением. Если же никакого объяснения не остается – значит была допущена ошибка при классификации возможного и невозможного. Ну, скажем, человек, у которого в кармане лежит зажигалка, пойман аборигенами. И мудрец-абориген утверждает, что молнию нельзя заключить в эту маленькую серебряную коробочку. Огонь может быть получен только двумя способами: трением двух сухих палочек друг о друга или в результате удара молнии. Поэтому, когда человек с зажигалкой показывает ему, что это не так, аборигены падают на колени и начинают боготворить того, кто совершил невозможное. Таким образом оказывается, что нужно провести новую классификацию и внести туда эту дополнительную возможность."

"Дарвин, а как насчет неправильной классификации, когда невозможное признается возможным?"

Многие пытались сделать трисекцию угла[4] потому, что это казалось возможным. Аналогичная ситуация и с телепортацией. Люди никогда всерьез не пытались атаковать эту невозможность. Кто знает, может быть это только кажется невозможным?

– Пульс тридцать восемь, – негромко сказала сестра.

Дейк смотрел на желтовато-серое лицо.

"Да поможет мне Бог разобраться во всем происходящим так, как это бы сделал ты, Дарвин", – подумал Дейк.

Он рассматривал вариант, что Брэнсон продался, как "возможный". Но хорошо зная Брэнсона, Дейк посчитал, что правильнее будет вообще исключить этот вариант из рассмотрения. Человек, с которым Дейк попрощался перед тем, как отправиться за Смитом, был Брэнсоном. Значит, когда Дейк вернулся со Смитом, подмена уже была совершена. Этот человек – не Брэнсон, а возможно даже и не человек. Кукла. Игрушка. Хитрое устройство, которое было приведено в действие в критический момент истории человечества с целью устранения Брэнсона – и установления хаоса в тот момент, когда впервые за долгие годы появилась надежда на установления мира и порядка. Следующий шаг: стоит ли какая-нибудь мировая держава за всем этим?

Нет. Причина: если это было бы так, то подобные устройства можно было бы использовать с гораздо большей выгодой и если бы это была первая попытка, то весьма маловероятно, что для подмены выбрали бы именно Брэнсона.

Если создание этой человекоподобной куклы превосходит возможности земной цивилизации, значит это продукт чуждого разума.

Но, сделав такое предложение, нужно вместе с тем признать, что для них зачем-то необходимо поддержание хаоса на Земле. Тут Дейк обнаружил ошибку в логике своих рассуждений. Он пытался найти мотив внеземной цивилизации, пользуясь земной человеческой логикой. Дейк чувствовал, как его мозг наполняется множеством новых концепций.

Хорошо. Предположим, что вмешательство происходит не в форме космического корабля в милю высотой, приземлившегося на лужайке.

Предположим, что они действуют деликатно, косвенно. Незаметно. Какова, в таком случае, продолжительность их пребывания на Земле? Или они были здесь всегда?

На этот вопрос у него был ответ, основанный скорее на интуиции, чем на логике. Потому что этот ответ, коротко и ясно, решал другую вечную загадку: почему человек (существо, способное к любви!) не мог жить на земле в мире и согласии.

Дейк слышал тихий ровный голос: "Зло не присуще человеку, Дейк. Зло – реакция человека на внешние воздействия, голод, болезни, страх, зависть, боль, ненависть. Может быть, это ответ человека на неуверенность в завтрашнем дне. Посмотри на основные категории: они не несут в себе зла. Певчие птицы, материнство. Во все времена, все народы почитали все это. Похоже, мы просто заблудились. Но все-таки я не могу поверить, что мы повернулись спиной к Богу, Будде, Мохаммеду, Вишну. Скорее мы каким-то странным образом отстранились от них".

Ответ к этой вечной загадке был здесь – лежал на больничной койке.

Если бы это удалось доказать. Докажи, и тогда ты сможешь крикнуть людям: "Вас обманывали! Вас мучили, ломали и натравливали друг на друга! Мы были, как бочка меда, в которую кто-то кинул дегтя. Одну капельку, но и этого оказалось достаточным, чтобы все испортить".

Что он мог сделать? Вскрытие? Дейк посмотрел на фактуру кожи, потрескавшиеся ногти, серую щетину на щеках. Все продумано. Врачи разрежут тело, но души им там никогда не найти. Ведь ее никогда и не находили, так что разницы им заметить не удастся.

И чем больше Дейк убеждался в правильности своих предположений, тем яснее ему становилось в сколь трудное и опасное положение он попал. Тот, кто способен произвести такую замену, наверняка найдет возможность быстро разобраться с любым человеком, пожелавшим поделиться с кем-нибудь своими подозрениями.

Где же теперь настоящий Дарвин Брэнсон?

– Пульс тридцать два, – сказала медсестра.

Молодой врач вернулся в палату, проверил показания приборов, негромко поговорил с медсестрой. Потом он подошел к Брэнсону, отогнул веко и проверил реакцию зрачка на свет. Вошла другая сестра, на подносе у которой лежал шприц. Врач опустил простыню, протер спиртом тело в районе сердца и глубоко введя иглу шприца, сделал инъекцию прямо в сердце. Он нащупал пульс на руке у Брэнсона.

– Не участился даже на один удар в минуту, – его голос прозвучал слишком громко в тишине палаты.

Дейк почти не слышал его. Он сидел, тщательно обдумывая ситуацию.

Одну возможность в своих рассуждениях он опустил. Все происшедшее ним в кабинете, одолженном ему Кэлли, было иррациональным. Признаком его близости к психологическому срыву. Все его рассуждения о подмене Брэнсона, о неожиданно появившемся ногте, могли быть лишь еще одним признаком его надвигающегося сумасшествия. И все эти мысли – бред его больного воображения. Нет и не было подмены. И никакого внезапного вмешательства не было.

Прежде, чем пытаться доказывать нечто подобное всему миру, нужно сначала доказать это самому себе. Или его видения в кабинете Кэлли были свидетельством вмешательства иных сил, также как и подмена Брэнсона, или оба этих факта указывают на то, что он близок к безумию – результату усталости, переутомления и напряженности последнего года.

Дейк помассировал затылок. Он чувствовал уже около недели какое-то странное напряжение здесь. Как будто кто-то наблюдал за ним. Это ощущение то появлялось, то пропадало. Казалось, чей-то огромный глаз сфокусирован на нем. А он – как букашка под линзами микроскопа.

В пять минут четвертого Брэнсон умер. Или человекоподобная машина, исчерпав свои функции, остановилась. Одно из двух. Дейк вышел из палаты. В холле его окружили репортеры, ожидавшие известия о смерти, но он молча и целенаправленно раздвигал толпу, не отвечая ни на какие вопросы. Вслед ему полетели ругательства. У Дейка пропало желание возвращаться в кабинет Кэлли. Значимость статьи, которую он хотел написать, перестала казаться ему столь огромной. Или ему нужно будет написать совсем другую статью, или такая статья вообще не нужна. Дейк подумал было зайти к Кэлли и забрать у него тридцать тысяч, но потом решил отложить это дело на завтра. Он прошел пешком несколько кварталов и сел в автобус, идущий на остров. Девушка с каштановыми волосами и удивительно бледными серыми глазами устроилась рядом с ним.

Глава 5

Девушка с темными волосами и серыми, излучающими какой-то необыкновенный внутренний свет глазами, наблюдала за выделявшимся своим огромным ростом среди прохожих Дейком Лорином. Она стояла на углу, дожидаясь автобуса, который медленно тащился по улице. Девушка нашарила в кармане блузки пачку сигарет, вытащила из нее одну сигарету и, щелкнув дешевой зажигалкой, как-то уж очень вульгарно прикурила. Дым окутал ее загорелое лицо. Она стояла на углу в дешевом плотно облегающем фигуру желтом платье. Настоящая дешевка. Самая лучшая легенда, которую сумел изобрести для нее Мигель Ларнер. А уж Мигель делал все как следует, его методы были проверены временем. Только он так мог: как бы наблюдая за всем происходящим со стороны, суметь заставить ее снять все свои потайные защитные экраны, чтоб пройти через процедуру гипнофиксации, когда они вместе отрабатывали ее легенду.

Ты – Карен Восс и тебе 24 года.

Мигелю удалось получить нужную информацию прямо из умирающего мозга настоящей Карен Восс. Умница – Мигель. Год назад один из его агентов нанялся ночным санитаром в большую больницу, незаметно пронес туда записывающее устройство и таким образом добыл настоящие истории жизней тех, кто находился на пороге смерти. Мигель утверждал, что это отличный способ получить первоклассную легенду – ничего не надо выдумывать. И он был совершенно прав: факты и события чужой жизни попадали агенту прямо в мозг и там как бы приживались. Даже не надо было учиться правильно ходить и стоять, разговаривать и размахивать руками – агент вдруг становился чем-то вроде двойника того человека, чье имя носил. А Мигель собрал целую коллекцию историй жизни, которые можно было использовать в случае необходимости. Он делал свою работу так хорошо, что остальные просто тихо ему завидовали, подумала Карен с горечью.

Вдруг она наморщила нос и холодно посмотрела вслед какому-то прохожему, от которого невообразимо несло проно.

Стоп. Сначала наблюдение. Она медленно оглядела улицу и обнаружила только три возможных кандидата. Скорее всего они послали на задание агента Второй Ступени. А если врачи не станут откладывать вскрытие, то этот агент будет очень занят, убеждая медиков, что они видят несуществующие мозговые извилины. Некоторое время всем будет не до Лорина.

Первым делом наблюдение. А затем, спрятавшись за защитные экраны, можно будет как следует проверить всех, кто мог бы оказаться агентом. Первой была старушка, которая со скучающим видом разглядывала витрины магазинов. Мысленный зонд Карен проник глубоко в мозг старушки, не натолкнувшись ни на что, хоть отдаленно напоминавшее защитный экран. Старушка поморщилась и стала тереть висок рукой. У шофера такси, возившегося с мотором, мозг был уж совсем по-детски податливым. Она даже не сумела правильно рассчитать силу своего мысленного удара. Таксист выронил гаечный ключ, который со стуком упал на землю, колени у него неожиданно подогнулись. Затем он медленно выпрямился и стал тереть глаза. Тогда она сконцентрировалась на мужчине, стоявшем на дальнем углу улицы и листавшем журнал. Отличный мозг. И здесь она не получила никакой ответной реакции. Значит и экрана нет. Ее вмешательство заставило его нахмуриться, вот он снял очки, проверил стекла на свет и снова надел очки. Необходимость сделать следующий шаг не вызывала у Карен Восс никакого энтузиазма. Именно в такие минуты становишься наиболее уязвимым и твои враги могут сбить тебя с ног и заставить биться в эпилептическом припадке прямо на мостовой, наказывая жестокой болезнью за легкомыслие. Карен приподняла внешний экран. Она была похожа на ребенка, осторожно заглядывающего в щелочку цирка шапито. Если убрать только этот экран, способность к восприятию почти не изменится. Необходимо снять все защитные экраны один за другим, оставив свой мозг как бы обнаженным и беззащитным для врагов. Раз… два… три… четыре. Все. Ее мозг остался без защиты, средь бела дня, мозг, который настороженно опасается чужого вмешательства. Она медленно настраивалась на преодоление преград. И вот уже принимает информацию на среднем уровне. Как она и подозревала, агент Второй Ступени. Далеко. Около сотни ярдов. Один. Она сконцентрировала на нем свое внимание, сама оставаясь для него вне пределов досягаемости. Впрочем, в этой предосторожности не было никакой необходимости. Ему было не до нее. Он занимался тем, что внушал иллюзии трем или четырем землянам. Как бы он не попросил помощи, которая наверняка прибудет в лице агента Третьей Ступени. А раз так, пора мне сматываться, подумала Карен.

Четыре… три… два… один. Все экраны на месте. Защита в готовности номер один. Теперь автобус. В трех кварталах, четырех. Карен бросила сигарету, наступила на нее и пошла, покачивая бедрами и заносчиво поглядывая по сторонам. Внутри ее широкого твердого пояса находился Блок Б. Там для него самое подходящее место. Карен могла небрежно зацепить большой палец за пояс и управлять тремя крошечными шершавыми колесиками. В основу положен Сенарианский принцип пространственных кубиков и бесконечной исходной сети, ограниченный только скоростью мысли. Но даже Сенариана могла дать только идею, образец реализации которой – громадный мозг, вращающийся вокруг их древней планеты, в котором они могли починить даже мельчайший элемент и который был главной святыней всей их цивилизации. Этот мозг, построенный очень далекими предками сенариан, и создал исходную сеть. От него много, много тысячелетий назад сенариане получили и Блок Б. Карен назубок помнила текст руководства, который выдавался всем курсантам при первом знакомстве с Блоком Б. "Блок Б. – устройство, предназначенное для концентрации и фокусировки силы мысли. Необходимы длительные тренировки для правильного использования Блока Б. Курсант должен тщательно изучить каждую деталь на выбранном секторе игрового поля. Затем курсанту следует отойти на тысячу шагов от этого сектора. Курсант должен представить себя стоящим в выбранном секторе, и силой своего воображения попытаться воссоздать детали данного сектора. Первое колесико, отмеченное знаком (1) на рисунке, делает массу курсанта близкой к нулю. Второе колесико, отмеченное значком (2), предназначено для выбора желаемого расстояния перемещения. Итак максимально сосредоточьтесь. Поверните первое колесико на полоборота по часовой стрелке. Поверните третье колесико, обозначенное на рисунке значком (3), до щелчка. Если выбранный вами сектор вы представили достаточно точно, то третье колесико-селектор, восстановит вас в исковом секторе. После тренировок это удается практически мгновенно. Эффективная дальность – девять тысяч ярдов Тот же принцип активирует исходную сеть в пространстве, но энергия источника в этом случае столь велика, что дальность действия не ограничена.

Единственное ограничение – скорость мысли. Любое дальнейшее ускорение приведет к изменению направления движения времени".

Но, конечно, здесь, на Земле, среди ее обитателей, нельзя просто появляться и исчезать. Их это очень удивило бы. Мигель бывал ужасно недоволен, если кто-то не соблюдал строжайшие предосторожности. Когда собираешься совершить прыжок, необходимо скрыться от посторонних глаз. Переместившись, ты еще две секунды остаешься невидимым. За это время нужно убедиться в том, что тебя никто не заметит – иначе ты должен выбрать другую точку и перенестись уже в нее.

Карен зашла за угол дома, оглянулась, поняла, что на нее никто не смотрит и вообразила себя, стоящей на другом углу квартала перед приближавшимся автобусом. Она сосредоточилась, представляя себе автобус в мельчайших подробностях.

Раз, два, три. Короткий щелчок – и она уже видит автобус. Карен быстро осмотрелась: рядом стоял только один человек, для которого она будет лишь серебристым мерцанием. Она скрылась за выступом дома, чувствуя, как ее тело наливается возвращающимся весом, потом поправила свои каштановые волосы, и, сделав несколько шагов навстречу прохожему, одарила его печальным взглядом. Мигель определенно был бы ею недоволен. Мужчина удивленно посмотрел на нее, слегка испуганный ее неожиданным появлением. Карен вошла в остановившийся автобус, небрежно бросив в кассу плату за проезд. Заметив, что место рядом с Лорином свободно, она прошла в глубь автобуса и уселась рядом, удовлетворенно вздохнув. Несчастный запутавшийся землянин. Какое у него красивое, сильное лицо. Твердый подбородок. Вдруг она сообразила, что чуть не забыла сделать простейшую проверку. Карен быстро и осторожно убедилась в том, что экрана у него нет. Она снова вздохнула.

Иллюзии для великана Лорина. Только так она сможет доставить его к Мигелю без риска быть перехваченной по пути. К сожалению, прямой контроль можно было обнаружить за милю, опустив только первый экран. Правда, и с иллюзиями возникает немало проблем. Попадая под их воздействие, земляне легко ломаются. А Мигель хотел заполучить Лорина живым и здоровым. Сквозь автобусные репродукторы лилась непрерывная реклама. К тому же этот парень уже получил изрядную долю иллюзий.

Карен старалась придумать что-нибудь несложное, чтобы не привлекать внимания других пассажиров. Тут на остановке в автобусе, вздыхая и отдуваясь, вошел большой потный толстяк. Карен сразу почувствовала резкий толчок в ее внешний экран. Ее мозг мгновенно начал прокручивать варианты. Еще плотнее закрыв все четыре экрана, Карен приготовилась прощупать экраны толстяка. Но в ту долю секунды, когда она ожидала привычный контакт с первым экраном, она потянулась к застежке своей сумочки – и на какое-то мгновение опоздала. Он накрыл ее своим полем. Карен мгновенно ответила ему тем же. Они держали друг друга мертвой хваткой. Ни один из них теперь не мог позвать на помощь. Карен медленно повернулась. Толстяк сел на место сразу за ними с Лорином. Она посмотрела в его ласковые глаза.

На сей раз, поняла Карен с опустившимся сердцем, они допустили грубую ошибку. Мигель Ларнер, несмотря на неудачу с Брэнсоном считал, что он сможет поправить дело, используя только двух агентов Второй Ступени. А Шард тем временем только по подсчетам Карен, направил сюда пятерых! Толстяк нанес еще один пробный удар по ее защитным экранам. Видимо, он считал ее агентом Первой Ступени, защиту которого он мог легко преодолеть. Карен почувствовала даже легкое презрение к противнику, которое, однако, перешло в неприятное удивление, когда она поняла, что это был всего лишь отвлекающий маневр с его стороны, в то время, как сам он был занят формированием иллюзии. И притом весьма респектабельной иллюзии! Полицейский в полной форме сердито указывал жезлом, что автобус должен остановиться. Иллюзия была столь реальной, что почти убедила Карен. Нужно что-то сделать, успела подумать она.

И тут удар обрушился на ее затылок. Падая вперед, она подивилась собственной глупости: не учла тривиальной возможности вульгарного физического воздействия, которое поэтому и оказалось столь эффективным. Но хотя Карен на мгновение потеряла сознание, экраны остались на месте. Лорин помог ей выпрямиться.

– Мистер, этот толстяк ударил меня по голове!

Лорин повернулся назад.

– В чем дело приятель?

На этот раз Карен Восс не задержалась со своей иллюзией. Толстый кулак ударил Дейка Лорина в лицо так быстро, что Дейк не успел заметить, что настоящие руки толстяка неподвижно лежат у него на коленях. К удовольствию Карен, с рефлексами у Лорина оказалось все в порядке. Голова толстяка качнулась назад, и он бесформенной кучей осел на сиденье. Карен, в свою очередь, атаковала сильно и глубоко, с удовлетворением отметив, что Шард лишился одного агента Второй Ступени по крайней мере на шесть месяцев, пока следы ее удара заживут. Она пробила два внешних экрана. Теперь ситуация упростилась. Иллюзия, созданная Карен, оказалась настолько мощной, что Лорину показалось, будто он сломал толстяку шею. Иллюзия была просто блеск! Она дала одному из пассажиров громкий мужской голос: "Эй, да ты убил его!"

Карен схватила обалдевшего Лорина за руку.

– Бежим отсюда. Иначе у нас будут большие неприятности.

Они выскочили из автобуса, Карен потянула Лорина за собой. Вслед им летели крики, но преследовать их никто не стал. Они успокоятся, когда увидят, что толстяк жив. Карен и Лорин быстро дошли до конца квартала и повернули за угол. Здесь они остановились, и Карен достала из кармана сигареты. Лорин, руки которого дрожали, дал ей прикурить. Карен чувствовала его внутреннее состояние. Раздражение против нее, недовольство собой и стыд за их поспешное бегство. Она знала, что Дейку и так было не по себе после случившегося с ним в офисе у Кэлли, да и для кого иллюзии агентов Шарда, которые они использовали против него, когда он пытался печатать статью, прошли бы бесследно! И все же ее что-то настораживало. Она хорошо изучила Брэнсона и Лорина. И сейчас Лорин казался ей уж слишком встревоженным. Как бы все упростилось, если бы она могла взять его под полный контроль. Судя по всему, с ним она еще помучается.

– Я определенно хочу вас поблагодарить, мистер!

– Ничего, ничего. Надеюсь, у нас не будет неприятностей, мисс…

– Карен. Карен Восс. Бьюсь об заклад, я тебя знаю. Тебя ведь зовут Дейк Лорин? Я помню твою фотографию в газете, ее каждый раз печатали около твоей колонки.

Дейк был явно польщен.

– Только не говорите мне, что вы читали мои статьи.

– Читала. Ты мне, конечно, не поверишь. Но меня всегда всякое такое интересовало: политика, экономика, международные отношения. У меня есть приятель, у которого водятся деньги: много денег. Он говорил, что будет рад, если ты снова начнешь писать в газете. Он говорил, что ты толково пишешь. Может быть, он тебя поддержит – даст тебе колонку в газете или еще что-нибудь.

– Действующее законодательство не дает возможности делать хоть сколько-нибудь критические высказывания, мисс Восс. Я сомневаюсь, что ваш приятель захочет отправиться вместе со мной на принудительные работы.

Она фыркнула.

– Его никто не тронет. По крайней мере дважды. Я думаю, ты о нем слышал. Мигель Ларнер.

– Этот бандит? Конечно, я о нем слышал. Не было такого преступления, в котором бы он не принял участия…

– Не надо прикидываться святым, мистер Лорин. У Мига есть две… стороны. Он может очень здорово тебе помочь. – Карен изрядно позабавили собственные слова. – Он мой хороший друг. Хочешь я отведу тебя к нему?

– Пожалуй, не стоит.

– Может быть, у тебя какие-нибудь неприятности? Он любит помогать людям. Ты мне, конечно, не веришь. Но это действительно так.

– Я не думаю, что он сможет что-нибудь сделать для меня.

– Ты торопишься? У тебя что – свидание? Пойдем, это недалеко.

Карен чувствовала, что Дейк в нерешительности. Наконец, он неохотно согласился. Карен выключила связь, нажав на маленький рычажок в сумочке. Она знала, что Мигель слышал, как Лорин дал согласие, и будет их ждать. Карен шла рядом с Дейком, готовая к любым неожиданностям. Они остановили такси, и Карен, улыбнувшись Дейку, села, скрестив загорелые ноги, на заднем сидении рядом с ним.

Когда они подъезжали к 215-ой улице, Дейк укоризненно сказал:

– Не далеко?

– Еще пару кварталов, милый.

Они подъехали к дому, и Лорин расплатился с таксистом. Карен заметила быстрый любопытный взгляд, брошенный Дейком на небольшое гладкое здание, перед которым они остановились. Когда они прошли в двери, Карен почувствовала, как невидимый барьер открылся, пропуская их, и сразу же снова замкнулся. Как и всегда, когда она возвращалась сюда, Карен с облегчением вздохнула. Здесь она была в полнейшей безопасности. Ничто не могло проникнуть за оболочку яйцеобразного барьера. Острый конец яйца выходил на поверхность – его-то и видел Лорин снаружи. Все остальное находилось под землей. Отсюда Мигель Ларнер, агент Третьей Ступени, осуществлял руководство, здесь он разрабатывал операции. Сюда сходились все нити его разветвленной агентурной сети. Обычно, как только она оказывалась за барьером, она временно стирала гипнотический образ Карен Восс и становилась собой. Но сейчас, когда с ней оставался Лорин, ей приходилось продолжать играть роль.

Агент Первой Ступени, сидящий за столиком портье, был начеку.

– Мы хотим спуститься вниз и поговорить с мистером Ларнером, Джонни.

(Ну, как я сработала?) – Я думаю, вы можете спуститься.

(Отлично, леди).

– Спасибо, Джонни.

(И вырубила одного агента Второй Ступени).

– Мы всегда рады вас видеть, мисс Восс.

(И не торопись набирать очки, мы будем скучать по тебе).

Она повела Лорина вниз, к лифту. И пока лифт бесшумно скользил вниз, она с благодарностью подняла остальные экраны. Первый был опущен ею еще в вестибюле, для общения с Джонни. Она была очень довольная собой, понимая, что вышла из этого эпизода с честью. Еще один шаг сделан к центральным мирам, девочка. Еще на один шаг ближе к Третьей Ступени, а потом останется позади и это последнее испытание, и все будет закончено: наконец, можно будет заняться настоящей работой. В следующий раз нужно будет придумать что-нибудь получше, чем эта дешевая легенда с Карен Восс. Однако, она слишком уж привыкла к ней. Надо следить за своими рефлексами.

– Вы давно знаете Ларнера?

– Довольно давно. Вот мы и приехали.

Дверь скользнула в сторону, и они оказались в главной зале квартиры Ларнера. Зала была обставлена самой роскошной мебелью, которую продавалась только в лучших магазинах Бомбея. Целую стену занимала огромная диорама – большой тенистый сад с бассейном. Мигель проводил много времени в кресле рядом с бассейном, причем перспектива была сделана так мастерски, что давала скорее ощущение открытого пространства, чем куба, вырубленного внутри скалы. Мигель так запрограммировал диораму, что она непрерывно менялась все двадцать четыре часа в сутки, переходя от безоблачных дней к лунным ночам.

Мигель сидел у бассейна в лучах яркого летнего солнца – крепкий загорелый мужчина с очень маленьким лбом и глазами черными, как антрацит. На нем были лимонно-желтые плавки, а в руке он держал бокал.

Ларнер небрежно помахал им рукой.

– Как дела, Карен? Заходите. Кого ты привела ко мне?

Они подошли к нему поближе.

– Ты не узнаешь его Миг? Это же Дейк Лорин.

(Ну, заработала я пару кредиток? Я сломала агента Шарда Второй Ступени).

Мигель лениво протянул руку.

– Рад познакомиться, мистер Лорин.

(Боюсь, что ты была слишком занята празднованием победы и, поэтому не произвела полного сканирования. Подумай немножко, и ты поймешь, что ты заработала лишь одну кредитку.) – Я рассказывала Дейку, что тебе всегда нравились его статьи.

(Ладно, но когда ты используешь двоих там, где они используют пять…

Я понимаю, что ты имеешь в виду. Мою невнимательность. Что-то связанное с ногтем).

– Мне не хватало вашей колонки, Лорин. Всегда получал удовольствие от того, как хлестко вы там всех продирали.

(Да, нужно было оставить там кого-нибудь наготове и посмотреть, как Лорин воспримет куклу-Брэнсона). Садитесь пожалуйста. Выпьете что-нибудь? Они сели на складные кресла рядом с бассейном.

Карен сказала:

– Отлично, мне не помешает бокал коллинза. А что тебе налить, Дейк?

(Ты чувствуешь, что он балансирует на лезвии ножа, Мигель? Он уже почти исчерпал все свои резервы и ему начинает казаться, что он сходит с ума).

Мигель нажал на кнопку. Через несколько секунд появился слуга, которому Мигель заказал выпивку.

(Что ж, значит, мы должны быть очень осторожны. Один наш неверный шаг… Раз уж мы начали использовать его, может быть нужно как следует проверить его. Но я не думаю, что он справится. Слишком уж он зажат: отцовский комплекс, пуританство и прочее… Такие редко проходят испытания. Слишком уж зависят от окружающей их реальности).

– Отличная у Мига квартирка, а Дейк?

(Не забывай о квоте. Он может нам подойти).

– Я думаю, сейчас меня можно считать безработным, мистер Ларнер, – сказал Дейк. – В течение года я работал на правительство. Сегодня мой… руководитель умер. Несколько неожиданно. Мы работали неофициально, так что теперь моя работа закончена.

– Вы работали на Брэнсона? – спросил Мигель.

– Да! Как вам удалось узнать об этом?

– У меня много источников информации. Я должен быть в курсе. Все, что делал Брэнсон, могло оказать влияние на экспорт и импорт. А это, в свою очередь, влияет на мои капиталы. У вас есть какие-нибудь определенные планы, мистер Лорин?

– Я пишу статью, которую хочу во вторник сдать в печать.

– Сенсация?

– Да, это была бы настоящая сенсация, если бы Брэнсон не умер. Скорее всего она подпадет под Закон о Нанесении Вреда Государству.

– Решили засунуть голову в петлю?

– Да, это можно назвать и так. Но ситуация такова… То, что может случиться со мной, уже не так важно. Беда в том, что все завязано на Дарвине Брэнсоне.

– Вам нужно место, где вы могли бы поработать?

– Нет, спасибо. Приятель предоставил мне свой кабинет.

– Если у вас что-нибудь сорвется, у меня найдется для вас подходящее местечко, очень симпатичное.

(Ты хочешь разобраться с Кэлли? Теперь, когда ты привела его сюда, я хочу, чтобы он здесь задержался).

– Здесь есть хорошее тихое место, где ты сможешь поработать, Дейк, – сказала Карен.

(Пусть Дейк сделает все, что нужно. Я отсутствовала слишком долго. У меня нервы ни к черту, Мигель. Смотри, он начинает нервничать. Он хочет уйти).

– Я передумал, Карен, – сказал Мигель. – Так будет легче. Я только что ввел полный контроль над ним.

Она быстро посмотрела на Лорина, и увидела, что он стал скорее похож на манекен, с ничего не выражающими глазами, чем на человека.

(Но как ты мог…) – Вслух, пожалуйста. Параголос незаменим во время выполнения задания. Проще всего удержать его здесь подчинив нашему контролю. Пусть он думает, что отправился к Кэлли, а Кэлли, испугавшись последствий, вернул ему деньги и отказался предоставлять место в своей газете. Затем он окажется у нас в вестибюле наверху в полной уверенности, что он вернулся, чтоб принять мое предложение. Я думаю, лучше всего сделать именно так. Приготовься, он сейчас перейдет в твое распоряжение. Отведи его в одну из комнат наверху и внуши ему, что он виделся с Кэлли и вернулся сюда, ну, скажем, в девять часов вечера. Пусть, пока он в трансе, останется в комнате, а сама можешь немного отдохнуть. В 9 же часов отведешь его в вестибюль.

Карен ждала. Когда Мигель выпустил Лорина из-под своего влияния, она ловко подхватила его, но в ту долю секунды, пока он как бы находился между Карен и Мигелем, Лорин пошевелился и тихо выдохнул. Или застонал? И все – тут Карен подхватила его. Проходя через широкие двери главной комнаты к лифту она оглянулась и увидела, что он идет за ней той странной неуверенной походкой человека, находящегося под мысленным контролем. Каждый раз ее поражала печальная уязвимость человека, попавшего в подобную ситуацию. Сейчас это чувство было особенно острым: высокий сильный несгибаемый человек как ягненок покорно брел за ней.

Она поднялась на два этажа и ввела его в пустую комнату. Лорин сел на край кровати, неловко повернулся, поднял ноги и лег на спину, сложив руки по бокам и глядя в потолок широко открытыми глазами.

Карен села рядом с ним на кровать и быстро провела его через все технические этапы мысленной поездки в Нью-Джерси, внушила ему, что он встретился с Кэлли, который объявил ему, что не желает иметь с ним никаких дел и возвратил деньги, а затем вернула Дейка в город. Она отправила его бесцельно бродить по улицам. Потом она завела его в маленький ресторан, где он пообедал в одиночестве и решил принять предложение Мигеля и вернуться в его контору. Она остановилась в тот момент, когда он должен был войти в дверь и пересечь барьер. Потребуется минут пять, чтоб внушить ему все эти оставшиеся подробности. Она потратила несколько секунд на то, чтоб затормозить его сознание еще сильнее, чтобы он оставался в состоянии ступора пока она за ним не вернется. Вдруг Карен наклонилась и поцеловала бесчувственные губы Дейка, сама удивившись своему порыву. Бедный большой теленок. Бедный растерянный землянин, не знающий в какую же сторону ему броситься. Пешка в игре, о которой ему не суждено узнать. Она поцеловала кончик своего пальца, дотронулась до лба Дейка, улыбнулась глядя на него, и вышла из комнаты тихонько прикрыв за собой дверь. Впрочем, даже если бы она и захлопнула ее с грохотом, Дейк бы этого не заметил.

Глава 6

Кэлли упрямо отпихнул деньги назад.

– Забирайте их, мистер Лорин. Я же сказал вам: я передумал. Публикация вашей статьи принесет мне непоправимый вред. Мне вряд ли удастся доказать им свою непричастность.

Дейк устало засунул деньги в карман.

– Ничего не остается, как пойти поискать другую газету.

Кэлли откинулся в кресле.

– Вот если бы вы пришли ко мне с рекомендациями… Ну, скажем, с записочкой от Мига Ларнера…

– Почему вы упомянули именно это имя?

– Да просто так, для примера. Да и вообще, если Миг говорит, что все будет в порядке – я спокоен. Этот парень знает, что делает.

Был уже седьмой час, когда Дейк вышел из офиса Кэлли. Прошло немало времени, прежде чем Дейку удалось поймать такси. Оказавшись на Манхэттене, он вышел из такси на площади Новых Времен. Странный день. Дарвин… или странное существо, занявшее его место… и умершее такой странной смертью. Дейк чувствовал, что его связь с реальностью ослабевает. Ощущение было такое, как будто у него пропало боковое зрение, и он способен воспринимать только то, что находится непосредственно перед ним, а все остальное тонет в серой неясной пустоте. То же самое происходило и со звуком. Он различал отдельные резкие звуки, но обычный шумовой фон города словно исчез. Дейку казалось, что нарушилось все его восприятие окружающего мира. И в то же время он никак не мог остановиться и разобраться, что же такое с ним происходит – быстро повернуть голову, внимательно прислушаться ко всем окружающим его шумам. Те люди, которые все-таки попадали в поле его зрения, обычные прохожие, – с ними было что-то не то. Все цвета приобретали какие-то необычные оттенки. Все вокруг представлялось искаженным.

Дейк видел хорошенькую девушку, которая разглядывала потрескавшуюся витрину и образцы каких-то старых, лежалых товаров. Он понял, что смотрит на девушку со смешанным чувством зависти и ревности. Дейк вдруг стал обращать внимание на ширину плеч мужчин, проходящих мимо. Он не мог быть уверенным, и тем более у него не было никакой возможности проверить, но ему вдруг почудилось, что он не идет своей обычной быстрой походкой, а еле-еле семенит. Весь мир вокруг казался сном, какая-то часть его сознания пыталась убедить его в том, что он должен проснуться, но и эта мысль была какой-то вялой, несосредоточенной.

Дейк нашел маленький ресторанчик, в котором ему раньше никогда не приходилось бывать. Он заказал бокал шерри – напиток, который презирал всю жизнь. И на удивление, ему понравилось. Легкий ужин, как ни странно полностью насытил его. Все вокруг него было немного не в фокусе, но он никак не мог собраться с духом и определить, что же такое с ним происходит.

Покончив с ужином, Дейк решил, что ему нужно непременно вернуться и повидать Мигеля Ларнера. На сей раз Дейк собрался попробовать подойти к делу с другой стороны. Сначала ему нужно закончить статью, а уже потом начать искать человека, который согласится ее напечатать, бесплатно или за деньги, там видно будет. Пусть статья говорит сама за себя. Пусть все узнают, на что в действительности были готовы пойти Стивен Чу и Гарва. Пусть услышат о торговых концессиях, обещанных Гондолом Лалом. Пусть поймут, что враждующие коалиции, не смотря на все агрессивные заявления, в действительности готовы идти на компромиссы. И как один разговор Брэнсона со Смитом положил конец всем надеждам.

Дейк поразился тому, как быстро пролетело время. Он вышел из такси у дома Ларнера, когда стрелки часов застыли на девяти. Расплатившись с таксистом, Дейк вошел в вестибюль. Пройдя несколько шагов, он споткнулся на ровном месте, но сумел сохранить равновесие. Раздался какой-то странный треск и к Дейку вернулось боковое зрение, звук снова стал объемным, цвета естественными.

Странная девушка из автобуса стояла у столика портье. Восс. Карен Восс. Дейк с удивлением понял, что после того, как днем вышел от Ларнера, он и не вспоминал о толстяке из автобуса. Странное дело: он убил незнакомца и тут же обо всем забыл.

– Привет, Дейк, – сказала Карен. – Легок на помине, мы только что про тебя говорили. Помнишь толстяка из автобуса?

– Конечно.

– Оказалось, что ничего страшного не произошло. Он просто потерял сознание. С ним все в порядке, Миг звонил в больницу.

– Я до сих пор не могу понять, почему он вас ударил. Однако, я чертовски рад, что с ним ничего не случилось.

– Может быть, я была похожа на кого-то, кто обокрал его, а может быть… так оно и было! У меня паршивая память. Как тебе нравится мое платье?

Она сделала легкий пируэт. Дейк ответил:

– Красивое, но мне оно кажется чуточку вызывающим. Это очень древняя мода. Женщина Крита носили такие платья много-много лет назад.

– Я знаю только, что Миг выписал его из Мадраса, – Карен взяла Дейка за руку. – Миг – ясновидящий. Он сказал, что ты вернешься. Я спущусь с тобой. Пока, Джонни.

(Мне начинает нравится этот огромный парень. Ты видел как он покраснел? Теперь это искусство утрачено).

– Возвращайтесь, мисс Восс.

(Не бери этого землянина в голову, милашка. У него нет будущего).

(Тьфу на тебя).

По дороге к лифту Дейк почувствовал, что опять краснеет. Он сказал:

– Вы… э… дружите с мистером Ларнером?

Она сжала руку Дейка.

– Ну, мы с ним любим потрепаться, но не более того.

Дейк был смущен проявленным им интересом. В этой Карен Восс было что-то детское и привлекательное, но в то же время он понимал, что она жесткий и твердый человек. Это выражалось в ее походке, глазах, форме рта. Вся ее небольшая фигурка выражала сексуальное превосходство маленькой девочки, слишком быстро познавшей жизнь.

– Мистер Ларнер когда-нибудь выходит из дома?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Я вдруг почувствовал, что он действительно не выходит на улицу. Возможно, для него это небезопасно.

Дейк посмотрел вниз, в ее светящиеся серые глаза. Они стояли так близко друг от друга, что он мог различить маленькие янтарные пятнышки, окружавшие зрачок. Дейк понял, что именно высокая степень интеллекта, которая читалась в этих поразительных глазах, так странно контрастировала с ее дешевой походкой, слишком обтягивающим платьем и изгибом губ.

– Совсем не такая уж умная, как тебе кажется, – сказала Карен. Дейк взглянул на нее.

– Как ты узнала, о чем я думаю?

На мгновение она смутилась. Затем Карен закинула голову назад и вульгарно захохотала.

– Господи Исусе, – с трудом выговорила она. – Теперь я тоже стала телепатом. А может быть, у нас с тобой родство душ, милый. Как ты думаешь? Мигель Ларнер был с саду-диораме. Воздух насыщали сладкие ароматы летнего вечера, которые заставляли забыть о холодном октябрьском воздухе снаружи. Слышен был легкий стрекот насекомых, переливчатые трели соловья и далекий хор лягушек, доносившийся с дальней части пруда.

– Хи. Миг. Он вернулся, как ты и говорил.

(И он подловил меня в лифте. Я могу поклясться, что он может передавать в диапазоне параголоса. Причем у него выйдет это превосходно.) – Садитесь, ребята. Рад, что вы вернулись, Лорин. В особенности, если это значит, что вы хотите воспользоваться моей помощью.

(Я еще днем заметил, как чисто Лорин это делал. Наверно у него скрытые способности).

Дейк сел сразу вслед за Карен.

– Дело в том, что тот, кто обещал напечатать мою статью, отказался. И вернул мне деньги. Тут что-то не то, он не похож на человека, который добровольно возвращает деньги. Они у меня здесь. Я думал вы можете… черт возьми, странно! Я положил их в этот карман.

(Похоже у тебя, Карен, входит в привычку делать ошибки с этим парнем.)

Карен засмеялась.

– Я просто хотела показать тебе, Дейк, как работают настоящие карманники. Я сделала это, когда мы ехали в лифте.

(Ну как, Мигуэль, неплохо?) (Тридцать тысяч рупий, девочка. Организуй по-быстрому!) Дейк взял деньги из рук Карен и протянул их Мигуэлю.

– Здесь тридцать тысяч рупий, мистер Ларнер. Может быть вам удастся помочь мне напечатать статью в какой-нибудь газете?

(А не попытаться ли нам использовать его скрытые способности, Мигуэль?) (Боюсь, что ты начинаешь проявлять излишний интерес к этому индивидууму.) (Разреши мне послать ему направленный импульс. Может быть, у него есть еще и способности для телепатического приема.) (Со всем этим придется подождать до тех пор, пока мы не используем его в игре против Шарда. Твоя инициатива мне начинает надоедать, детка.) Мигель взял деньги и небрежно засунул их в карман рубашки.

– Лорин, я ничего не могу вам обещать. Считайте, что я просто взял ваши деньги на хранение. А вы пока пишите статью. Я попробую подыскать для нее подходящее место. И верну сдачу. Почему бы вам не остаться у нас? Один из моих секретарей в отпуске. Так что в вашем распоряжении свободная квартира.

– Я никому не помешаю?

– Совершенно. Дайте мне ваш здешний адрес, и я пошлю кого-нибудь за вашими вещами.

– Это просто номер в отеле. С тех пор, как я начал работать с Брэнсоном я живу в отелях.

– Тогда я выпишу вас из отеля.

Дейк продиктовал Мигелю адрес отеля.

– Покажи Дейку его квартиру, Карен. Она на соседнем этаже в дальнем конце холла. И позвони Джимми, скажи ему, что мистер Лорин будет жить у нас в номере 7-С столько, сколько посчитает нужным.

Они вышли из сада-диорамы. Сумерки превратились в ночь. Карен отвела Дейка к лифту, и они спустились на один этаж вниз, в номер 7-С. Дверь была не заперта.

Карен вошла первой, включила свет и диораму. Это был берег моря, залитый лунным светом. Отчетливо доносился шум прибоя.

– Очень роскошно, – сказал Дейк.

(Что?) – Я сказал, что квартира просто роскошная, – он с удивлением посмотрел на девушку, не понимая почему у нее такой вид будто ей удалось что-то доказать себе.

– Здесь есть бар, Дейк. Тебе налить что-нибудь?

– Если тебе нетрудно. Пожалуй, мне не помешает выпить. Сегодня был… один из самых невероятных дней в моей жизни.

Карен стояла спиной к нему, раскачиваясь на каблуках и разглядывая бутылки в баре.

(Виски подойдет?) – Ты что чревовещатель, Карен?

Она повернулась к Дейку.

– С чего ты взял?

– Твой голос как-то очень странно звучал. Казалось, он шел со всех сторон сразу.

– Я раньше немного занималась пением. Может быть, поэтому? Почему у тебя был невероятный день, Дейк?

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь. Слушай меня и, пожалуйста, не перебивай, каким бы странным не показалось бы тебе то, что я буду говорить. Не слишком ли много я хочу?

– Давай рассказывай, что бы там у тебя не было. – Карен подала Дейку высокий бокал. – "Роса Кашмира". Восьмилетней выдержки.

Она присела на ручку его кресла. Дейк ощутил слегка дурманящее тепло ее тела.

– Не возражаешь?

– Н-нет. Больше всего я боюсь, что начинаю сходить с ума.

– Говорят, что если ты думаешь об этом, то бояться нечего. Слышал?

– Я в это не очень-то верю. Я всегда был полным прагматиком.

– Не преувеличивайте, господин профессор.

– Если я могу увидеть, дотронуться, понюхать, ощутить что-то – значит оно существует. И все мои действия основаны на выводах, которые я в состоянии извлечь из реальности. – Пока вроде бы понятно, милый. – И вот сегодня реальность начала ускользать от меня. Пишущая машинка не может истекать кровью. Человеческий ноготь не может вырасти на четверть дюйма за двое суток. И все, что происходило со мной с тех пор, как я днем ушел отсюда и до моего возвращения, все было ускользающе странным. Как будто я передвигался и разговаривал во сне. Когда я не смог найти деньги в своем кармане, я начал думать, что все это и был сон.

– А что же все-таки произошло с пишущей машинкой и ногтем?

– Это как раз те самые случаи, когда то, что я видел, приходило в полное противоречие с реальностью. Как если бы я вдруг увидел, что ты начала ходить по потолку.

– А что, надо?

– Не смотри на меня так. Я начинаю думать, что это вполне возможно.

Так или иначе, чтоб не свихнуться окончательно, должен же я знать, что существует какая-то реальность?

– Прекрасно, милый. У меня возник один вопрос. Я тебе предлагаю список: вера, надежда, любовь, честь. Можешь ли ты потрогать, понюхать, ощутить их?

– Эти категории есть результат выводов, полученных при изучении других категорий, ощутимых нашими органами чувств. Карен повернулась и неожиданно поцеловала его. Ее глаза заблестели.

– Я начинаю понимать вас, профессор. Это вы можете почувствовать, не правда ли? Но если это приведет к тому, что вы влюбитесь в меня, вы сможете убедиться в этом… непосредственно.

– У меня такое ощущение, что ты уже давно поняла то, что я имею виду.

И кончай свои шутки.

– Если тебе не нравиться – больше не буду. Давайте продолжим дискуссию, профессор. Попробуем поиграть в такую игру. Был такой парень – по имени Мидас. Все, к чему он прикасался, превращалось в золото. Хорошо в соответствии с вашей теорией, профессор, он должен был бы сойти с ума. Но нет, этого не произошло. Он умер с голоду. Почему? Представим себе самого обычного человека, вроде тебя. Его мир начинает терять привычную четкость очертаний. Разве у него не осталось еще гордости и уверенности в себе настолько, чтобы убедить себя, что он в порядке? Что кто-то нарочно нарушает привычный порядок вещей?

– Мания преследования. Все равно – результат тот же.

– Сделаем еще одно допущение. Предположим, что эта любимая тобой реальность всего лишь выдумка, миф, а когда ты начинаешь видеть что-то необычное, сверхъестественное – вот тогда-то ты и видишь настоящую реальность.

– У тебя уникальный ум, Карен.

– Мне и раньше говорили об этом. Но дело не во мне, милый.

– Ты должна больше уделять себе внимания. Такое воображение не часто встретишь.

– Знаешь, Дейк, ты немного старомоден. А что, если мне нравится быть такой, какая я есть? Что тогда?

Он усмехнулся.

– Это мое глупое желание, переделать все вокруг. Прости меня.

– Ты сказал, что у тебя были необычные ощущения, когда ты днем ушел отсюда. В чем они выражались?

– Цвета были какими-то ненатуральными. Люди казались странными. И у меня было такое чувство, что мое зрение и слух были ограничены.

– Значит, этот стиль зародился на Крите. От-чень, от-чень интересно!

Дейк быстро отвел глаза и почувствовал, что краснеет. Она смеялась над ним.

– Иногда читать твои мысли, мистер Лорин, совсем нетрудно.

– Послушай, я не хочу быть слишком старомодным, но…

– Я думаю, Патриция возражать не будет.

Дейк нахмурился.

– Черт возьми, с меня хватит. Я уверен, что ничего не говорил тебе о ней. У тебя все-таки есть экстрасенсорные способности.

– Я просто читаю светскую хронику. Эта, твоя Патриция, особа холодная, не так ли?

– Мисс Восс, вы слишком любопытны и нахальны. Мне нужно поработать, оставьте меня одного.

Карен соскользнула с ручки его кресла и зазывно подмигнула ему.

– Хорошо, дорогой. Если захочешь есть, позвони. Тебе все принесут.

Все, что тебе нужно для работы – за этой дверцей. Твои вещи скоро будут доставлены.

Она пошла к выходу, виляя бедрами еще более демонстративно, чем обычно. Напоследок вновь подмигнув ему, она закрыла за собой дверь. Дейк посидел некоторое время неподвижно, обдумывая то, что она говорила о реальности. Что если и в самом деле все "настоящее" было иллюзорным, а то что не соответствовало реальности, было проблесками реальности сквозь туман привычных иллюзий? Он пожал плечами. Может быть, крышка стола в действительности – матрица, содержащая элементы невиданных энергий. Может быть, вся материя, из которой состоит человек, после того как вы исключите пространство между ядром и электронами, не больше булавочной головки. Но по столу вы все же можете ударить кулаком и почувствовать боль. И можно сломать человеческую челюсть и услышать треск лопнувшей кости.

Дейк обнаружил, что маленький кабинет прекрасно оборудован и находится в отличном состоянии. Он начал работать над статьей и почувствовал, что снова обрел способность свободно выражать свои мысли на бумаге. Дейк использовал прежнее начало, лишь немного сократив его и добавив смерть Брэнсона.

Поработав час, он позвонил по телефону, чтобы ему принесли поесть. Он страшно проголодался. Ему принесли его вещи и аккуратно разложили по полкам в спальне. После ужина Дейк поработал еще около часу и пошел спать. Он одел пижаму и присел на край кровати. Потом поднял ноги и с наслаждением вытянулся. Его преследовало ощущение, что он уже был в этой комнате. Или в комнате очень похожей на эту. С Карен. Она сидела на краю его постели. Потом она поцеловала его в губы. Карен что-то говорила ему. Что-то насчет Кэлли. Было так трудно вспомнить…

Дейк быстро заснул. Сон, который ему приснился, был таким же безумным, как и прошедший день. Мириады голосов звучали у него в мозгу. Дейк не мог избавиться от них. Они были, как маленькие человечки, которые разгуливали у него в голове, пощипывая и покалывая его мозг. Покусывая его маленькими острыми зубками. Покрикивая друг на друга. И разговаривали они все одновременно. Комментируя его, Дейка Лорина. "Ну-ка, иди сюда, посмотри здесь. Ну что ты скажешь? Определенно скрытый талант. И может на прием работать. Но здесь линия разорвана. Комплекс отца. Не годится, никуда не годится. Но посмотри сюда!"

Дейк проснулся от собственного крика: "Вон отсюда!" – эхом разнесшегося по его маленькой спальне. Он весь покрылся холодным потом. До него доносилась далекая музыка. Очень необычная музыка. Дейк никак не мог узнать инструменты. Наверно что-то новое из Пак-Индии, решил он. Чертовски глупо было принимать гостеприимство Мигеля Ларнера. Все, однако, хорошо, что хорошо кончается. Тут только главное не переборщить. Вопрос: кто кого использует? И как?

Глава 7

На Манарре стояло чудесное летнее утро. Горячее солнце улыбалось тихим мелким морям и поросшим зеленью холмам, которые когда-то были горами. Птички фи резвились над игровыми полями, помахивая своими зелеными крылышками-мембранами и щебеча весело как дети. Сегодня пикник. Пикник, на который, как и обычно, придут все. Они оставят свои уютные, как будто игрушечные домики, разбросанные тут и там в долине. Да здравствует пикник! Малыши уже устанавливали свои крошечные палочки-прыголеты пошире и суматошно и неловко взлетали в теплый летний воздух, где весело хохоча пытались догнать друг друга, а устав, тихонько плавали, вытянувшись во весь рост. Девушки, образовав небольшие группы, создавали причудливые картины при помощи своих палочек-прыголетов, а по пути к игровым полям затевали игру в чехарду, не забыв расправить юбки, чтоб выглядеть попривлекательнее, и наслаждаясь чудесными ароматами, разлитыми в воздухе. Молодые люди наблюдали за их играми и устанавливали свои прыголеты как можно уже, чтоб похвастаться своим мастерством в прыжках. Ведь сегодня пикник! Сегодня мы увидим конкурс на лучшую водную скульптуру, а еще мы станем танцевать среди облаков. Да, и клоуны, чуть не забыли клоунов! Целый день веселья и вечер, наполненный нескончаемыми песнями, а ночь любовью. Ведь завтра… завтра нас ждет работа: тяжелая, иссушающая мозг и частенько заставляющая нас плакать. Работа под пристальным безжалостным взглядом землянина с тонким красивым лицом.

***

На расстоянии десяти парсеков от самой далекой звездной системы отдыхал огромный корабль. Собирали его в космосе – ни одна планета не смогла бы выдержать его веса, и поэтому ему было незнакомо настоящее ощущение силы тяжести. Это был флагманский корабль целой дивизии. В главной рубке управления на трехмерной диаграмме, изображавшей галактику, крошечные красные сферы обозначали местоположение каждого корабля дивизии. Сейчас он напоминал растревоженный муравейник. Быстрые взгляды, пересохшие губы, молчание. Катер вернулся час назад. Наконец, прозвенел звонок, объявив общий сбор офицеров. Они поспешили в центральный зал и вытянулись по стойке "смирно". Через пять минут прибыл землянин, как всегда в парадной форме со всеми знаками отличия. Но глаза его на как будто высеченном из камня лице, были холодными и жесткими. Заключенного вывели на открытое пространство посредине между рядами офицеров. Поговаривали, что землянин мог заставить любого корчиться от боли одним только взглядом, умел читать самые сокровенные мысли, а еще мог лишить разума. Офицеры стояли не шелохнувшись, похожие на каменные изваяния. Резкий голос землянина наполнил огромное помещение.

– Офицеры, посмотрите на преступника. Он командовал кораблем. Он забыл, что вахта должна быть непрерывной.

Лицо пленника напоминало маску смерти.

– Они появились всего лишь один раз. Они не пожелали ответить на наши сигналы. Это был просто корабль-разведчик. И тем не менее нам потребовалась мощь всей галактики, чтоб вернуть их туда, откуда они явились. Они прилетят снова, но уже с оружием. Сейчас мы сильнее их, но этого не достаточно. Преступнику, которого вы здесь видите, надоело стоять на вахте. Две тысячи лет никто не мог позволить себе расслабиться. Так будет и дальше, пока они не вернутся, а это обязательно произойдет. Уведите преступника!

Бывшего офицера, который не смел поднять головы, увели.

Землянин заговорил более спокойно.

– Система защиты должна постоянно совершенствоваться. Абсолютно все корабли вашей дивизии устарели.

По рядам офицеров прокатилось легкое волнение.

– Сейчас идет сборка корабля совершенно иного класса. Защита у него более надежная, оружие – более современное, а кроме того, новые и более эффективные возможности передвижения в гиперпространстве. Мы выбрали вашу команду для немедленной переподготовки. Я переношу штаб командования на один из кораблей вашей дивизии. Когда вы вернетесь на новом корабле, я буду снова командовать дивизией с вашего корабля. За пять лет мы проведем полную замену всех кораблей дивизии. Устаревшие корабли останутся в резерве. Районы патрулирования будут находиться в два раза дольше от границ галактики, чем сейчас. Вы получите короткий отпуск, который каждый из вас сможет провести на своей родной планете. Все свободны.

Когда новый землянин заменил мягкого общительного Тэдрана в Центре Биономических Исследований, все с тревогой ждали что же будет дальше. Но дни сменяли друг друга, и они постепенно привыкли к его манере бродить по коридорам низких серых зданий Центавра. В Центре готовили металлические пленки, на которые были нанесены в мельчайших подробностях все, даже самые незначительные экологические факторы несбалансированных планет и вводили их в машины. Те что-то тихонько бормотали, пережевывая информацию, а через некоторое время, иногда очень длительное, выдавали ответ, который довольно часто казался самой невероятной бессмыслицей. Работа шла очень медленно, да и кто мог ускорить ее? Ведь природа тоже не спешила. Если в ответе рекомендовалось уничтожить какой-то особый вид кустарника на какой-то планете, кто мог бы взять на себя ответственность и ускорить этот процесс? Возможно на планете, о которой идет речь, пройдет лет пятьдесят и уничтожение этого кустарника приведет к исчезновению определенного класса насекомых, служивших пищей для каких-нибудь там ящериц, незаметно живших среди корней деревьев и способствовавших естественному распределению воды.

Скоро землянин стал для них не более, чем символом.

И вдруг, в один прекрасный день, который ничем не отличался от всех остальных, глядя на них холодно и равнодушно, он назвал их паразитами, тупицами и лодырями. Он все переделал: разбил весь персонал на исследовательские группы, придав каждой такой группе отряд специалистов, работавших в полевых условиях. Кроме того, они должны были регулярно представлять ему синхронизированные рекомендации с обозначением даты их реализации. Старым добрым временам, когда жизнь была неторопливой и беззаботной, пришел конец. Теперь они все время куда-то спешили. Торопитесь! Планеты должны быть биологически сбалансированы, а их ресурсы необходимо использовать для создания оптимального уровня жизни населения. Транспортировка чего бы то ни было с одной планеты на другую – пустая трата времени. Поторапливайтесь! Надо спешить! Эта работа должна была быть сделана еще вчера, нет, позавчера. Землянин должен остаться доволен вашей расторопностью, а не то вы окажетесь там, где ваша техническая квалификация будет уничтожена, а вас заставят заниматься физическим трудом.

***

В Центре Подготовки Т, подальше от нитей силовой паутины, от сложного геометрического рисунка расположения космических кубов, сверкающих на огромной равнине, подальше от черных учебных зданий и лучей, плакал агент Второй Ступени. Его сознание, его ум, который поначалу казался сильным, податливым и эластичным, был не в состоянии воспринять подготовку Третьей Ступени. Что-то мешало ему, какой-то запрятанный очень глубоко изъян. Они отказались от дальнейших попыток, ведь он может лишиться рассудка. Это был сильный, жесткий и бесстрашный человек, который сумел выжить в ирландском квартале, то есть просто трущобах Нового Орлеана. Он пробился наверх благодаря своим кулакам и уничтожающим все на своем пути амбициям. Сейчас он плакал потому, что именно здесь был конец его пути. И он знал: спорить или пытаться доказывать что-либо бесполезно. А меж тем, какая-то девчонка – филолог, мечтательница и поэтесса, сумела справиться, зная, какая ее в конце концов ждет работа.

***

В Мадриде, за обожженными солнцем стенами замка, окруженного защитным экраном, который заодно скрывал еще и роскошное убранство замка, Шард проверял характеристики агентов, составляя список необходимого персонала. Сорок агентов Первой Ступени, шестнадцать – Второй, и только два агента – Третьей Ступени. Ни один агент Третьей Ступени не имел права видеть свою характеристику. Он язвительно подумал, что тот факт, что он составляет список персонала и говорит о том, что он отлично справился со своим третьим заданием. Ему не терпелось избавиться от волн злобы и ненависти, которые окутывали его с головы до ног. Бесконечное сражение за мир. Каша, которую необходимо мешать не останавливаясь ни на минуту, иначе она пригорит.

Он попросил, чтоб к нему привели Цыганку. Ему нравилась ее смелость, победившая страх. Он создавал для нее иллюзии все ближе подбираясь к самым сокровенным ее страхам. Пришлось пускать вход иллюзии и отвратительных червей, и разных там извивающихся существ с когтями. Несмотря на то, что ей исполнилось лишь девятнадцать лет, она в течение двух лет прекрасно управлялась со своим табором и все подчинялись ее железной воле. Шард превратил ее груди в головы ящериц, а пальцы – в щупальца и она потеряла сознание, закусив до крови губу. Но когда она пришла в себя, она плюнула ему в лицо и стала поносить его с такой яростью, что он понял – она им подойдет. Она из тех, кого сломать невозможно, из тех, кого надо беречь, ведь их так мало. Шард переправил ее по наклонному тоннелю на маленькую космическую станцию. Он лично сопровождал ее – невиданная честь. Он дотронулся до кнопки и входное отверстие в сером кубе медленно открылось. Он втолкнул ее внутрь и, потянувшись, нажал на кнопку, под которой было написано: "Центр Подготовки Т". И быстро отступил в сторону. Куб радужно засветился, из розового стал серебристо-зеленым, а затем мгновенно исчез, только в воздухе прозвучал как бы пистолетный выстрел. Это материнские планеты, объединив свои силовые поля, переправили куб с девушкой в Центр Подготовки Т. И юная Цыганка будет теперь стареть на год, каждые десять лет. Шард стоял на станции, мрачно раздумывая о том, насколько было бы лучше, если бы он начал здесь работать не в сорок лет, а в девятнадцать. Да, но в девятнадцать он, в отличие от этой девушки, был не готов, он бы сломался. Правда, вполне может так произойти, что и она не выдержит жестких условий подготовки агентов в Центре Т. Впрочем, он очень сомневался, что это возможно: он повидал не одну сотню кандидатов в агенты. Шард поднялся вверх по тоннелю, отказав себе в удовольствии воспользоваться лифтом, и раздумывая по пути о том, каким же будет следующий шаг Ларнера и что нужно сделать, чтоб помешать ему.

Глава 8

Мигель Ларнер сидел на бортике бассейна, болтая ногами в воде. Неподалеку, в кресле, расположился Мартин Мерман – агент Третьей Ступени, который в скором времени должен был заменить Ларнера. У Мартина Мермана было нежное детское лицо. В предыдущей жизни он был необыкновенно удачливым партизанским вожаком. Именно эта его поразительная удачливость и привлекла к нему внимание одного из предшественников Мигеля.

Мартина и Мигеля связывала тесная дружба, родившаяся из неизбежного одиночества всех агентов Третьей Ступени. Мигель уже давно привык держать Мартина в курсе всех текущих операций. Причем не только для дальнейшей подготовки Мартина: часто его советы позволяли Мигелю скорректировать прежние планы. Параобщение они использовали лишь тогда, когда необходима была быстрота. В остальных случаях они предпочитали обычный способ разговора.

– Операция "Брэнсон" была одна из самых тяжелых, – сказал Мигель. Мы не могли провести ее в открытую из-за опасности вмешательства Шарда. Вот почему около года назад мне пришлось вступить в игру и убедить Энфилда и Брэнсона держать все в секрете. Мне казалось, что так у нас было больше шансов все закончить до того, как у Шарда возникнут подозрения.

– Как им удалось напасть на ваш след? Ты знаешь?

– Шард оставил своего агента после того, как блокировал наше покушение на Джорджа Фахди (а я по-прежнему не вижу своей вины в том, что оно сорвалось). К несчастью, это был агент Второй Ступени, следил он за Смитом и через Смита узнал все детали его предстоящей встречи с Брэнсоном. Однако, проконтролировать полностью Брэнсона агенты Шарда не сумели и решили сделать подмену. Но дело Брэнсона вдруг решил продолжить Лорин. Они попытались остановить его, внушая ему иллюзии. Мы потеряли Лорина из виду, но в госпитале, куда он зашел проведать Брэнсона, нам удалось его перехватить, и Карен доставила Лорина сюда. Я могу напечатать его статью о секретных переговорах. Все дело в Фахди. Всеобщее негодование может оказаться столь значительным, что он лишится власти.

– Агенты Шарда, вероятно, разыскивают Лорина?

– Конечно, и я думаю, они знают, что он у нас. Но здесь им до него не добраться.

– И что ты собираешься делать, Мигель?

– Лорин заканчивает статью. У него здорово получается. Как только я отдам ее в газету, мы его отпустим.

– И дадим возможность Шарду захватить его и заставить дать опровержение?

– Именно.

– Тогда какой смысл во всей операции. Что мы в результате выигрываем?

– Это ложный ход, Мартин. Наша настоящая цель – Смит.

Мерман наморщил лоб, потом усмехнулся.

– Теперь я, кажется, понял. Смит не пройдет мимо предоставившейся ему возможности. Он даст Джорджу Фахди ложный отчет о разговоре с Брэнсоном – ведь Брэнсон уже мертв; а сам будет использовать информацию о негласных соглашениях, полученную от Брэнсона, чтобы увеличить свое влияние и…

– Он уже дал Фахди ложный отчет. Смит быстро увидел новые перспективы, когда… мы ему немного помогли. Очень жаль, что у него не все в порядке с психикой; отличный из него получился бы агент. Достаточно жесткий, и с амбициями. Пусть Шард сосредоточит свои силы на Лорине и тогда, может быть, Фахди закончит свой путь, как большинство диктаторов. Если с ним будет покончено, Стивен Чу и Гарва, хотя бы какое-то время, будут вести себя разумно: воля народа и так далее.

– Значит, Лорин сыграет роль подсадной утки?

– Это совсем не понравится Карен. Похоже, что она к нему неравнодушна.

– Неужели? Впрочем, это иногда случается. Я помню одну девушку… Когда я еще был агентом Второй Ступени, мне удалось уговорить себя, что из нее выйдет толк. Она сломалась почти сразу.

– У Лорина есть хорошие скрытые способности. Но нежных объятий Шарда ему не пережить. Он уже сейчас на грани срыва. При замене Брэнсона у них вышел маленький прокол, а Лорин его заметил. И он никак не может заставить себя трезво посмотреть на окружающий его мир.

– Убрать Фахди – наша основная цель?

– Да, убрать, как Гитлера много лет назад, когда я был еще агентом Первой Ступени, Мартин. Это была долгая и тяжелая работа. Агент Третьей Ступени командовал операцией. Было организованно три покушения одно вслед за другим и, каждый раз в последний момент все срывалось. Боже мой, сорок лет прошло с тех пор.

– Тогда ты был почти на четыре года моложе, Мигель? – мягко спросил Мартин Мерман.

– Когда ты находишься на Первой Ступени, у тебя еще слишком много иллюзий. Фахди – вот сегодня главная цель. Трое наших агентов готовят студенческое восстание в Аргентине, несколько других блокируют заключение торговых соглашений в Нью-Дели, а еще один знакомит Гарву с новыми, неизведанными и разрушительными плотскими утехами. Эти операции тоже имеют большое значение. Если исключить замену Брэнсона, Шард в основном рассчитывает на старую надежную тактику "пограничных инцидентов". Они, конечно, эффективны, но действие их весьма ограничено. Стабильность, единение должны прийти изнутри. Именно поэтому я и отправил так много своих людей на сельскохозяйственные исследования – помочь настоящим ученым увидеть старые факты в новом свете. Но у меня есть страховка на случай неудачи.

– Было бы здорово, если бы у тебя это сработало.

– Надеюсь на самый старый континент, Мартин. Новая сила поднимется в сердце Африки через сорок-пятьдесят лет. Мы поможем этим процессам. Заставим мыслить и жить по-новому. Так, как мы делали все эти годы в Индии.

Мартин нахмурился.

– Что произойдет, Мигель, если… одна из сторон сейчас одержит полную победу… полную и безоговорочную.

– Этого не случится. Это невозможно.

***

Содовая шипела в бокале, пока Мигель смешивал выпивку для Дейка Лорина. Мигель протянул ему бокал.

– Выпей этот бокал за собственный успех, Дейк. Твоя статья выйдет на первой странице "Таймс". Жирным шрифтом. Телеграфные сообщения разнесут новость по всему миру.

Дейк с удивлением посмотрел на Мигеля.

– Да ведь они и слушать меня не захотели!

– Но вы же не могли дать им гарантии, что люди из Госдепартамента не поднимут скандала. А я мог. У меня там есть старые друзья. Вот возьмите ваши деньги: они не понадобились.

– Почему вы помогаете мне, мистер Ларнер?

Мигель пожал плечами.

– Я всегда так действую. Сегодня я оказал вам услугу. Завтра вы окажете услугу мне. Так устроен мир. Каковы ваши дальнейшие планы?

– Еще не знаю. Я хотел продолжать дело, начатое мною с Дарвином Брэнсоном. Может быть, мне удастся встретится с президентом Энфилдом. – Хотите я помогу вам?

Дейк улыбнулся.

– Да, вы скорее всего сможете это сделать. Я полагаю, что трудно будет найти вопрос, который вам не под силу. Но эту проблему я должен решить сам.

– Его не очень-то обрадует ваша статья. Газета с ней выйдет… часа через два.

– Как вы думаете, мистер Ларнер, будет ли от моей статьи какая-нибудь польза?

– Мне трудно судить об этом, Дейк. Видимо, ничто не сможет остановить проникновение вашей статьи в Бразилию, Северный Китай, Иранию. И, конечно, никто не будет мешать ее распространению в Пак-Индию. Так что весь мир узнает, что соглашение между самыми крупными государствами было почти достигнуто. Может быть, тогда многие поднимут свой голос и соглашение все-таки осуществиться. Общественное мнение может испугать больших шишек. Тогда снова начнется свободный обмен информацией, откроются новые воздушные линии, возобновится совместная эксплуатация морских каналов, будут решены вопросы о пограничных линиях. Мне кажется, такой вопрос возможен. Ллойд из Калькутты принимает ставки семь к трем, что в течение следующего года начнется война. Ваша статья может сильно поколебать эти ставки.

– Мне кажется, мистер Ларнер, вы прекрасно ориентируетесь в политических проблемах.

– Я занимаюсь своим бизнесом. Проно, снабжение фленгом и тому подобное. Черт возьми, пока я могу делать легкие деньги, зачем мне беспокоиться о судьбах мира? Разве я буду жить вечно? Приятно было пообщаться с вами, Дейк. Держите меня в курсе.

– Вы очень похожи на одного моего друга. У нее похожая философия. "Делатель добра" – так она меня называет. Ее зовут Патриция Тогельсон.

– Я о ней слышал. Мы с ней образовали бы отличную команду. Приходите с ней вместе как-нибудь.

– Патриция считает, что она сама по себе уже команда. Мне нужно вернуть ей эти тридцать тысяч: я взял их у нее в долг, поставив себя, тем самым, в дурацкое положение.

– Успехов вам. И не попадайтесь больше никому на удочку.

Дейк взял свою сумку и поднялся в вестибюль. Кивнув на прощание Джонни – сидящему за столиком портье – Дейк сказал, что уезжает совсем. Он уже открыл входную дверь, когда вдруг услышал что кто-то зовет его. Оглянувшись, Дейк увидел, что от лифта к нему бежит Карен. В ее глазах читалась тревога.

– Ты что, уходишь?

– Да, ухожу. И спасибо за все.

– Но ты же не видел Мигеля! Он не знает, что ты уходишь.

– Я только что с ним попрощался, Карен.

Она повернулась к нему в пол-оборота. На ее лице появилось странное выражение: как будто она прислушивается к чему-то. Затем лицо ее сморщилось, как у ребенка, готового заплакать.

– До свидания, Дейк. – Она протянула Дейку руку, и тот взял ее.

– До свиданья, Карен.

Выйдя на улицу, Дейк обернулся и посмотрел назад. Карен стояла за стеклом и смотрела ему вслед. И стояла она совсем не так, как обычно стояла Карен Восс. Ее фигура стала прямой и уверенной, а на лице появилось непривычное выражение одинокого достоинства. Поворачивая за угол, Дейк обернулся еще раз и помахал Карен рукой. Она даже не шевельнулась.

Он сел в такси, двигатель которого работал на угле, и оно, тяжело постанывая, повезло его к аэропорту. До следующего рейса на Филадельфию оставалось еще двадцать минут. Дейк как раз успел купить свежие газеты в двух экземплярах и взял их с собой в самолет. За исключением двух опечаток, статья была издана безо всяких изменений. В заголовке крупным шрифтом было набрано: "РАСКРЫТЫ СЕКРЕТНЫЕ СОГЛАШЕНИЯ" и ниже "ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО БРЭНСОНА УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ИРАНИЯ НАРУШАЕТ ЧЕТЫРЕХСТОРОННЕЕ СОГЛАШЕНИЕ".

Монета подброшена в воздух, подумал Дейк. Что выпадет: орел или решка? Орел – новое соглашение и вслед за ним ослабление международной напряженности. Решка же только приблизит войну, которую более половины человечества и так считают неизбежной.

Дейк внимательно дважды прочел статью, а затем просмотрел остальные новости. Убийства на религиозной почве в Айове. Пожар на заброшенных заводах в Йонгтауне. Гуркха заключила долговременный договор на аренду земель во Флориде для своей военно-воздушной базы, которая будет противостоять ракетным установкам в Кокоа. Попытка похищения Махарани сорвана. Из-за увлечения проно непрерывно растет статистика убийств, однако законопроект о контроле над распространением проно опять заблокирован. В Калифорнии постановлением Верховного Суда разрешено двоеженство. Известная кинозвезда обнаружена мертвой в своей постели. В Северном Китае ожидается дополнительная мобилизация на военную службу. В Бразилии изобретен еще один смертельный вирус-мутант. В Канзасской лаборатории обнаружены новые перерождения почвы. Техас опять угрожает выходом их федерации. Президент Энфилд в Кей-Уэсте.

Прочитав последнюю новость, Дейк нахмурился. Теперь, после публикации статьи, все будут жаждать его крови, за исключением разве что Энфилда. Правда и тут гарантий у Дейка не было никаких, но хоть какая-то надежда сохранялась. До вылета еще оставалось несколько минут. В течение последних двух суток Дейк старался избегать длительных отвлеченных размышлений, он пытался занять себя какой-нибудь деятельностью – только бы ни о чем не думать.

Поток мысли подхватил его и понес, как быстрая река, стремительно текущая по ровному руслу, но затем с разбегу натыкающаяся на скалу. Скала – отросший ноготь Брэнсона, его странная "смерть". Ударившись в скалу, вода бесцельно закружилась в водовороте. Тысячу раз Дейк говорил себе, что он должен забыть об этой скале, что он, наверное, ошибся. Самогипноз. Просто на некоторое время его перенапрягшийся разум перестал функционировать нормально. Впервые за много дней Дейк вспомнил о жене. Притупившаяся боль потери постоянно присутствовала где-то в глубине его подсознания, готовая в любой момент всплыть на поверхность. Спокойная ясноглазая девушка, так его любившая. Долгое время Дейк был не в состоянии осознать, что ее уже больше нет. Ему казалось, что он встретит ее за следующим углом. Может быть, перенапряжение появилось в тот момент, когда он, наконец, понял, что она ушла из жизни навсегда. Жена и отец – причины их смерти внешне разные, но на самом деле они были всего лишь двумя аспектами одного и того же явления. Его отца убила малая коррупция, а жену – огромная, так что разница только в размерах.

Эти годы, думал Дейк, были малоподходящими для конструктивного идеалиста. Мечта всегда оставалась неизменной. Делай на пределе своих сил, то, на что ты способен, и мир станет лучше когда тебя не станет. Если каждый человек сделает хоть немного… Может быть, в девятнадцатом веке, эта мечта и имела право на существование. Люди могли еще верить тогда, что мир с каждым годом становится немного лучше. Но потом, после первых двух мировых войн, все перевернулось. Людям доброй воли стало казаться, что мир становится все хуже и хуже. Мышление стало нигилистическим и экзистенциалистическим. Началось поклонение богам пустоты.

И все же вера в то, что мир становится хуже было конструктивнее, чем холодная философия шестидесятых, когда считалось, что положение стабилизировалось и что мир никогда не станет хуже или лучше – он будет постоянно оставаться на определенной стадии беспорядка, когда в непрерывной борьбе Христа и Дахау результатом будет неизменная ничья. Плохое время для функционального идеализма. Патриция и Мигель были неизбежными продуктами культуры двадцатого века. Господи, верни мне мои времена.

Насколько проще жить по их законам. Дьяволу достанутся мои внуки. Коррупция неистребима. Игра всегда заканчивается вничью, и все усилия отдельного индивида не могут никак повлиять на окончательный итог. Патриция предложила легкий выход из тупика. Она всегда уговаривала Дейка следовать за ней: "Существует множество вещей, которыми ты мог бы заняться, дорогой. Мне нужен человек для общения с журналистами, для заключения сделок с людьми, которым не нравится иметь дело с женщинами. Некоторые индийцы, глядя на нас, видимо, считают, что я должна ходить в парандже. Я могла бы тебе очень хорошо платить, и это не было бы благотворительностью или подарками, потому что ты действительно необходим мне".

Нет, пока еще нет, Патриция. Нет до тех пор, пока я не пойму, что поражение неизбежно. Возможно, этого не произойдет никогда.

Когда самолет подлетел к Филадельфии, Дейк увидел, что произошла очередная авария на электростанции и часть города обесточена. Такие аварии с каждым годом происходили все чаще. Целые районы города оставались без энергии. Больше уже никто этим не возмущался. Если бы хватало техников, денег, резервного оборудования, то аварий не было бы вообще. Но в Филадельфии, как и во всех других городах, не хватало всех трех компонентов. Обычной реакцией на очередную аварию было назначение подкомитета, который должен был проверить деятельность комитета, надзирающего за энергетическим балансом города. Ответ был всегда один и тот же: нам не хватает и нефти, и угля, и железа, и меди, и цинка, и олова, и леса, и людей.

Дейк поймал такси, но ему пришлось пересесть в другое: первое сломалось. Ему стало не по себе от езды по темному городу с такой крупной суммой в бумажнике. В Филадельфии было множество детских банд. Распад и разложение системы образования выбросил детей на улицы городов. Они отличались страшной, немыслимой безжалостностью, характерной для детей во все времена. Годы партизанской войны наполнили страну оружием. Старый самодельный пистолет в руках у одиннадцатилетнего ребенка из дома, где вся семья помешалась на проно, – и перед вами существо, которое понимает только клацанье затвора. Существо с воображением столь неразвитым, что когда он всаживает одну пулю за другой в тела взрослых, ему даже и не представить себе, что взрослые тоже могут испытывать боль. Такие дети были похожи на детей, живших в развалинах Берлина после Второй Мировой войны, Дейк читал об этом.

Он вышел из такси перед домом Патриции, увидел свет и вздохнул с облегчением. Такси уехало, а Дейк зашагал к дому. Слабое движение в темноте сбоку, заставило Дейка насторожиться. Он что-то увидел боковым зрением и резко повернулся. Вокруг однако ничего не было. Он подождал несколько секунд и снова двинулся к дому. Хорошенькая служанка-японка открыла ему дверь и улыбнулась обычной приветливой улыбкой, блеснув золотом зубов. – Добрый вечер, мистер Лор…

Он вошел в комнату. Служанка посмотрела на Дейка и ее лицо перекосилось. Она в испуге прижала руку к горлу. Девушка отступила на шаг и ее глаза стали вылезать из орбит: казалось, что для нее настал последний, самый ужасный миг ее жизни.

– Что с вами? – спросил Дейк.

Девушка сделала еще шаг назад и упала на ковер. Дейк наклонился над ней, но она лежала неподвижно. В комнату вошла Патриция.

– Дейк! Что случилось с Молли?

– Не знаю. Она просто посмотрела на меня, чего-то испугалась и упала в обморок.

Патриция встала на колени рядом с маленькой хрупкой фигуркой девушки и потрепала ее по щеке.

– Молли! Милая, Молли!

Патриция нахмурилась и взглянула на Дека.

– Я не понимаю, что… – она замолчала и неподвижно уставилась на Дейка, а лицо ее стало белым, как мел. – Господи! – она крепко зажмурила глаза и закрыла лицо руками. Покачнувшись, Патриция чуть не упала рядом со своей служанкой.

– В чем дело! – резко спросил Дейк. – Что с тобой?

Не открывая глаз Патриция тихо ответила:

– Я не хочу этого… видеть. Твое… лицо.

Дейк инстинктивно поднял руку и дотронулся до лица. Он потер правой рукой левую щеку. Все было в порядке. Он провел рукой по подбородку – и застыл. Только сердце отчаянно застучало в груди. Он осторожно потрогал правую щеку и почувствовал, как его пальцы заскользили по гладкой твердой поверхности отполированной кости. Его пальцы сами поползли вверх и Дейк нащупал пустую глазницу.

В три скачка он оказался перед большим настенным зеркалом. Если бы он увидел отполированный череп с пустыми глазницами и дырой вместо носа это было бы совсем не так ужасно, как то лицо, которое смотрело на него со стены. Оно было разделено пополам. Одна сторона была теплой, живой. Другая половина – голый череп, скалящий зубы.

Это невозможно, это было совершенно невозможно!

Дейк отчаянно искал и не находил ни одного логического ответа. Если срезать у человека пол-лица, то он немедленно истечет кровью. В зеркале у себя за спиной он увидел отражение Патриции, которая по-прежнему стояла на коленях, не отрывая рук от лица, рядом с лежащей неподвижно служанкой – маленькой девушкой, которая так гордилась тем, что научилась произносить звук "эль", что изменила свое имя на Молли.

Его сознание окровавленными пальцами, из последних сил, цеплялось за последний уступ: пропасть безумия все сильнее притягивала к себе. Легче было разомкнуть пальцы и начать бесконечное падение в пропасть, откуда нет возврата. Еще легче было закричать, захихикать и окончательно уничтожить двух перепуганных насмерть женщин.

Дейк медленно подошел и встал за спиной Патриции, глядя на ее прекрасные блестящие волосы.

Голос Дейка был сдавленным и хриплым:

– Ты будешь рассказывать кому-нибудь об этом?

– Нет. Нет!

– Как ты думаешь, сколько людей видели… нечто подобное, и никогда не решались рассказывать об этом, Патриция?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Нам все это только снится? Происходит ли этот кошмар на самом деле? Может быть, ты Патриция из моего сна?

– Это ты… мне снишься, Дейк. В моем кошмаре.

– Что же нам делать, чтобы проснуться?

– Ты знаешь… что мы не спим. Кто… или что ты?

– Чудовище? Демон? Я Дейк. И я не понимаю, что происходит также, как и ты. Посмотри на меня.

– Нет.

Дейк взял ее блестящие волосы в кулак и резко повернул ее голову к себе.

– Посмотри на меня!

Она застонала, но продолжала держать глаза крепко сжатыми. Свободной рукой, Дейк, не обращая внимание на ее отчаянное сопротивление, заставил Патрицию открыть глаза. Не дыша, широко открытыми глазами, она молча смотрела на него. Потом она закричала. Крик Патриции резко ударил по его напряженным нервам. Это был последний крик ужаса существа, полностью охваченного паникой. Она подпрыгнула и отскочила в сторону, продолжая неотрывно смотреть на него и кричать, останавливаясь только затем, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. Потом она замолчала. И, в наступившей странной тишине, вдруг начала смеяться, шатаясь и извиваясь от приступов хохота, потом бросилась бежать, продолжая хохотать, к двери, наткнулась на нее, с трудом открыла и выскочила на улицу, в ночь, споткнулась и упала, облитая светом из открытой двери, а ее ноги продолжали спазматически двигаться, а смех звучал так, как будто ее горло постепенно наполнялось кровью…

Дейк все понял. Ее упрямый гордый разум был полон высокомерия и уверенности в собственной непогрешности. Столкнувшись с чудовищным и необъяснимым явлением, ее разум не смог проявить гибкость, оказался неспособным принять невозможное. И, не выдержав перенапряжения, сломался полностью, абсолютно. И теперь, неожиданно для себя, глядя на Патрицию, Дейк понял, как близко он сам подошел к той последней черте, которая отделяет его от безумия. И это дало то необходимое ему увеличение пластичности восприятия, без которого он бы не выстоял.

Дейк знал, что врачам удастся, причем сравнительно быстро, вернуть Патрицию к относительно нормальному состоянию. Но она уже никогда не будет прежней. Теперь она навсегда потеряет уверенность в себе, а за каждым поворотом ей будут чудиться новые чудовищные ужасы.

С Молли, служанкой-японкой, все будет иначе. Она не обладает таким гордым и жестким разумом, для существования которого был необходим мир, построенный на логике. У Молли были желание и возможность принять необъяснимое. Конечно, у нее еще не раз будут кошмарные сны. И временами ее будет охватывать страх. Но она не будет пытаться найти объяснение необъяснимому.

И они пришли – вышколенные и ласковые врачи для самых богатых, лишь легким бормотанием выражающие беспокойство; своими нежными наманикюренными пальцами осторожно нащупывающие пульс; тихими, приглушенными голосами, заказывающие лучшие отдельные палаты с младшим медицинским персоналом высшей квалификации; делающие успокаивающие инъекции и строго выговаривающие помощникам, осторожно несущим неподвижное тело Патриции в роскошный хромированный медицинский лимузин, который помчится по темным и пустынным улицам ночного города.

Один из врачей уехал вместе со спящей Патрицией, а другой, все время нервно поглядывающий на часы, остался с Дейком и Молли, чтобы расспросить о том, что же все-таки здесь произошло. Из-за нескольких чуть нетерпеливых взглядов, которые бросал на Дейка врач, Дейк понял, что его лицо вновь стало нормальным. Он даже осторожно трогал правую щеку, чтобы убедиться в этом.

Молли сидела на высоком стуле, неподвижно сложив руки, плотно сдвинув колени, черные волосы аккуратно собранные в узел на затылке, отливали масляно-голубым и зеленым в ярком электрическом свете. Изредка она бросала короткие настороженные взгляды в сторону Дейка.

– Это очень похоже на истерию, – сказал врач. – Возможно, нам будет легче поставить диагноз, если вы расскажите все подробности, мистер Лорин. – Я появился здесь всего за несколько минут до того, как все произошло, доктор. Я только что прилетел из Нью-Йорка и на такси приехал сюда.

– Когда вы увидели ее, вам не показалось, что она чем-нибудь огорчена?

Дейк нервно рассмеялся. Это был неприятный смех. Стоит только рассказать этому маленькому суетливому человечку правду, так не пройдет и десяти минут, как его оденут в смирительную рубашку, и он окажется в больнице для душевнобольных, несмотря на постоянный недостаток мест в подобных заведениях. Количество психиатрических заболеваний за последние пятнадцать лет резко увеличилось и в корне изменило подход к ним государственных учреждений. Потенциальная способность к насилию стала единственным критерием ненормальности. Все остальные виды психических отклонений не принимали во внимание – люди с подобными заболеваниями, погруженные в свои странные фантазии, могли спокойно разгуливать по улицам.

Возродилось поверье, пришедшее из средних веков, о том, что спасен будет всякий подавший безумцу. Появилось множество культовых религий, где во время их странных сборищ люди давали выход накопившимся стрессам.

– Она не казалась чем-то огорченной, – сказал Дейк. – А потом произошло все очень быстро.

Врач повернулся к Молли.

– А вы ничего особенного в последнее время не замечали?

– Нет, сэр, – тихо ответила Молли дрожащим голосом.

Дейк посмотрел на девушку и понял, что она ни о чем рассказывать не будет. Врач вздохнул и снова посмотрел на часы.

– Да, немного пользы от разговора с вами. Мисс Тогельсон всегда производила впечатление сильной личности. Все это… совершенно неожиданно, с моей точки зрения. Никто из вас не знает, что означает ее бред о каких-то черепах?

Дейк увидел, что Молли содрогнулась, услышав последние слова врача.

Он сказал:

– К сожалению, нет.

– Тогда мне пора.

– Вы не могли бы подвести меня, доктор, если вы направляетесь в центр?

– С удовольствием.

Когда они вышли за дверь, Дейк услышал, как Молли закрывает все засовы. Врач и Дейк сели в машину, и в окно Дейк увидел, как зажигается свет в одной за другой комнатах. Теперь Молли долго будет бояться темноты. Теперь она все ночи с удовольствием превратила бы в дни.

Врач вел машину с небрежной стремительностью.

– Куда вы направляетесь, мистер Лорин?

– Я оставил свои вещи в аэропорту.

– Я отвезу вас туда.

– Могу ли я позвонить вам завтра и справиться о здоровье мисс Тогельсон?

– Позвоните днем. Врач выпустил Дейка у входа в камеру хранения. Не успел Дейк захлопнуть дверцу, как автомобиль с рычанием умчался.

Дейк подошел к яркой неоновой вывеске у входа. Две большие группы туристов из Индии стояли, весело разговаривали и смеялись. Женщины были одеты в сари, богато отделанные золотом и серебром. Они окинули его короткими равнодушными взглядами. Туристы прибыли сюда из процветающей страны, переживающей период небывалого подъема. Считалось модным ездить в туристические поездки в страны умирающего и загнивающего запада. "Там все так необычно, моя дорогая. Но люди! Они такие вялые. И такие чудовищно вульгарные. Конечно, у нас есть перед ними определенные обязательства ведь именно у них началась индустриальная революция, вы же знаете. Вообще-то, мы приглашали к себе их инструкторов, посылали своих юношей и девушек в их университеты. Подумать только! Но потом мы, конечно, превзошли все их технические достижения. Тата построил первый совершенно автоматизированный завод по обработке стали. Надо полагать, что война действительно сильно подорвала все их ресурсы. Мы даже не можем представить себе, как нам повезло, что Пак-Индия никогда не подвергалась бомбардировке. А теперь мы достаточно сильны, чтобы этого никогда не произошло. Вы, конечно, слышали последнюю речь президента Лала. Любой, подтвержденный акт насилия, будет отомщен тысячекратно. Это заставит Гарва, Чу и Фахди воздержаться от любых необдуманных шагов."

Глава 9

Дейк собрал вещи и отправился в ближайшую гостиницу. Там он снял номер и, поужинав в ресторане, пошел к себе, чтобы попытаться разобраться в том, что происходит. Он доставал свои туалетные принадлежности, когда к нему в номер постучал посыльный, держащий в руках пишущую машинку.

– Она довольно-таки неприглядная с виду, сэр, но управляющий говорит, что она в порядке.

Он поставил машинку на столик у окна.

– Я не просил никакой машинки.

Посыльный был серьезным молодым человеком, отличительной чертой внешности которого было полное отсутствие подбородка. Он с сомнением посмотрел на Дейка.

– Может, это, конечно, такая шутка, мистер Лорин. Только что-то я не возьму в толк, что тут смешного.

– Вы это про что?

– Но я же был здесь десять минут назад и вы мне сказали, что вам нужна пишущая машинка. Я хочу сказать, что если это какой-то розыгрыш… и все-таки я не понимаю…

Раньше, до происшествия с Патрицией Дейк наверняка чего-нибудь наговорил бы посыльному. Он бы позвонил управляющему и спросил, не изобрели ли они новый способ надувательства клиентов. Он бы потребовал, чтобы машинку немедленно унесли.

Но мир вокруг него как-то непостижимо и почти неуловимо менялся: наглая девица, красиво рассуждавшая об искажении реальности, затем половина черепа в зеркале и обезумевшая от ужаса женщина. Да, еще ноготь. Дейк был от природы любопытен. Он же все-таки журналист. Не мог же он проигнорировать объективные вопросы, возникшие вследствие его субъективного опыта.

Он дал посыльному чаевые.

– Похоже, шутка оказалась неудачной.

Молодой человек вздохнул.

– Спасибо, сэр. Вы заставили меня поволноваться. Я уже подумал, а не спятил ли я. Спокойной ночи, сэр.

Посыльный вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. А Дейк остался стоять посреди своего номера, задумчиво потирая подбородок. История с машинкой, как впрочем, и вся та чертовщина, которая с ним последнее время происходит, имеет два аспекта. Безумие. Иллюзия. Да, но ведь Молли и Патриция что-то видели. Можно ли считать этот факт объективным доказательством? Только в том случае, подумал Дейк, если он сможет доказать себе, что в действительности побывал у Патриции, и все, что, как ему казалось, там произошло, случилось на самом деле. Дейк подошел к телефону. Ему понадобилось двадцать минут, чтобы дозвониться до больницы. Телефонная служба из удобства превратилась в нечто ужасно действующее на нервы в последнее время.

Наконец ему ответила телефонистка больничного коммутатора.

– Я хотел бы справиться о пациентке, которая недавно поступила. Мисс Патриция Тогельсон?

– Подождите, сэр. Я проверю.

Дейк ждал. Через некоторое время он получил ответ:

– Вы слушаете, сэр? Она поступила около трех часов назад. Сейчас она отдыхает, сэр.

– Спасибо.

Он повесил трубку и, сев на край кровати, закурил. Ну, хорошо. Теперь – следующий шаг. Как я могу доказать, что минуту назад звонил то телефону и разговаривал с больницей? Стоимость этого звонка будет внесена в мой счет. Так, но когда я увижу свой счет за гостиницу, где доказательства того, что я в действительности вижу?

Вдруг Дейк почувствовал резкую боль в затылке, такую невыносимую и неожиданную, что ему показалось, что он ослеп. Он закрыл глаза, и снова открыл их, ощутив какую-то непонятную ему перемену. И вдруг он понял, что уже прошло сколько-то времени, но сколько – он не знал. Он уже сидел не на кровати, а за столом. Листок паршивой гостиничной бумаги вставлен в пишущую машинку. И он даже успел напечатать несколько строк.

Дейк механически прочитал то, что было напечатано на листке:

"Довожу до вашего сведения: когда Дарвин Брэнсон умер, мне стало ясно, что я смогу использовать его смерть в своих корыстных целях. Я понял, что можно будет привлечь к себе внимание общественности. Я работал с Дарвином Брэнсоном целый год, он должен был сделать подробный обзор важнейших решений, принятых Государственным Департаментом. Он никогда не участвовал ни в каких секретных переговорах. Статья, которую я написал для газеты "Таймс", является полнейшим вымыслом. Никаких договоров подобного рода заключено не было. Я хотел, написав эту статью, способствовать объединению всего мира. Теперь я, понимаю, что страдал манией величия. Кроме этого, мне стало ясно, что моя статья приведет к последствиям, прямо противоположным тем, которых мне хотелось бы добиться. Я чувствую, что когда писал ту статью, я был не в состоянии контролировать свои действия. Единственное, что я могу сделать сейчас, чтобы искупить свою вину, это признаться в обмане, а затем…"

И все. Похоже было, что неожиданный временной скачок отнял у него способность понимать и чувствовать происходящее. Слова казались ему какими-то бессмысленными. Перечитывая текст, он шевелил губами, как ребенок, который пытается понять трудный урок в учебнике.

– Нет! – выкрикнул он глухо.

Дейк снова почувствовал боль в затылке, но на этот раз она была не такой резкой. Как будто она пробивалась к нему, стараясь преодолеть какой-то барьер, защищавший его. Перед глазами у него все поплыло, но сознания он не потерял. Боль как бы пульсировала то нарастая, то уменьшаясь, будто какие-то две силы сражались между собой. Он попытался прижать руки к телу, но они не подчиняясь его воле, легли на клавиши машинки. Новое слово.

"…покончить…"

Дейк напряг руки. По его лицу и шее стекал пот. Резкий звук удара по клавишам.

"…с…"

Чувство, что за его сознание борются две силы, было очень четким и острым. Сам же он нечто – безвольное и беспомощное – его отталкивали и притягивали одновременно, но кто…

"…со…"

Его пальцы согнулись, и он напечатал:

"…бой"

И снова, непонятно каким образом, оказалось, что он держит в руке ручку, а его подпись уже стоит внизу страницы, вынутой из машинки. И опять он потерял сознание, а когда очнулся, понял, что стоит перекинув ногу через подоконник у широко открытого окна. И холодный ноябрьский ветер дует ему в лицо. А далеко внизу можно различить гостиничный двор, да еще несколько освещенных окон тут и там.

Борьба в сознании Дейка достигла апогея, и вдруг все прошло. Пустота.

Он сидел на подоконнике, боясь пошевелиться. Его больше никто не толкал и не дергал. Совсем не трудно взять и отпустить руки. Гораздо легче, чем пытаться отыскать ответы на вопросы. Гораздо легче, чем сражаться с безумием. Отпусти руки – и полетишь медленно вниз, мимо освещенных окон, а ночь тихонько шепнет тебе на ухо последний ответ на все твои вопросы. Вдруг Дейк услышал, как издает какие-то хлюпающие звуки, похожие на хихиканье пьянчужки: он почувствовал надвигающуюся смерть своего мозга. Разрыв тканей. Его руки еще крепче вцепились в подоконник. Ну, иди же сюда, Бог Тьмы. Возьми свое уставшее дитя. Отыщи его несчастного земного отца, висящего с почерневшим лицом в камере вечности. Отыщи его жену, которая только что была живой и теплой, и вот уже навсегда осталась в самом сердце раскаленного добела солнца.

Но… ПОЧЕМУ?

Упасть вниз, не получив ответа на вопросы? Разбиться и не знать почему? Его сознание затуманилось на какое-то безумное мгновение, а затем зацепилось за этот вопрос ПОЧЕМУ? Ему показалось, что на черном ночном небе появились огромные огненные буквы. Никогда не узнать ответов на возникшие вопросы было бы ужаснее, чем продолжать эту борьбу, чем существовать в болезненно искаженной реальности. Он отпустил руки и, как тряпичная кукла, свалился с подоконника в комнату, больно стукнувшись головой о пол – все его мышцы как бы одновременно перестали подчиняться его воле. Он лежал на спине, вцепившись руками в свои бедра, ощущая натянутые нервы, мягкие ткани, течение крови. Он проверял руками живо ли его тело, довольный тем, что способность соображать еще не вернулась к нему. Ветер пошевелил занавеску на окне и остудил его горящее и мокрое от пота лицо. И вдруг Дейк понял, что снова слышит приглушенные звуки ночного города. Раньше было совсем не так – раньше город грохотал и неистовствовал по ночам. Теперь в городах стало гораздо тише. Только время от времени можно было услышать одинокий вскрик заблудившегося ночью прохожего.

Дейк медленно сел, чувствуя, что галлюцинация отняла все его силы, потом так же медленно подполз к окну, чтоб закрыть его. Рама была слишком высоко, но он не решался подняться на ноги. Собравшись с силами, он встал, опираясь о стену, не глядя на окно, протянув руки, с грохотом захлопнул его. И снова прижался к стене. Перед его глазами появилось крошечное серебристое сияние, которое почему-то заставило Дейка подумать о мигрени. Неожиданно прямо перед собой он увидел Карен Восс: темные волосы спутаны, большой палец вызывающе засунут за широкий ремень брюк, горящие серые глаза, в которых он увидел беспокойство и высокомерие одновременно. Дейк оскалился и издал какой-то невнятный горловой звук и, стараясь осознать, что с ним происходит, попытался рукой прогнать видение. Его ладонь ударилась о ее круглое плечо, и она потеряла равновесие.

– Не пытайся объяснить себе происходящее, – проговорила она быстро. Мне нужно вытащить тебя отсюда.

Карен быстро подошла к столу, взяла листок с признанием Дейка и разорвала его на мелкие клочки. Затем, посмотрев на него через плечо, сказала:

– Мне не хочется даже думать о том, сколько положительных оценок я из-за тебя теряю. Ну, давай, начинай распускать нюни и хлюпать носом, чтоб убедить меня в том, что я в тебе ошиблась.

Дейк выпрямился.

– Отправляйся-ка прямехонько к чертовой матери, – сказал он хрипло.

Карен мгновение внимательно рассматривала его, склонив голову набок. Затем взяла его за запястье, крепко сжала его руку своими теплыми пальцами и потянула к двери.

– Я еще не забыла того, что чувствовала, когда была на твоем месте.

Ну, раз я уже начала, нарушу-ка я еще парочку правил. Предполагается, что ты сойдешь с ума, дружок. Запомни это как следует. И не поддавайся.

Около двери она остановилась.

– А теперь делай все так, как я тебе скажу. Без лишних вопросов. Это я не дала тебе вывалиться в окно.

– Чего ты добиваешься?

– Мы попробуем выбраться отсюда. Сражение временно прекращено. Если мы расстанемся по какой-либо причине, иди к Мигелю. Ты понял? И не теряй ни минуты.

Он чувствовал, что она вся напряжена, когда они спускались по лестнице, шли по вестибюлю и, наконец, вышли на ночную улицу.

– А теперь иди очень быстро, – сказала Карен.

Вниз по улице, за угол, мимо Рынка. Она затащила его в темную парадную.

– Что мы…

– Тише. – Она стояла очень тихо. В тусклом свете далекого уличного фонаря он видел, что глаза Карен полуприкрыты.

Вдруг она вздохнула.

– Сражение продолжается, Дейк. Они поняли, куда мы идем.

По улице тащился дребезжа и чихая автомобиль. Вдруг он дернулся, подъехал к тротуару и остановился. Из него вышел худой, злобного вида мужчина, двигаясь как марионетка в руках неумелого новичка. Он пошел по улице, высоко задирая ноги, прежде чем сделать шаг. – Садись за руль и поехали, – сказала Карен, нетерпеливо толкая Дейка к автомобилю.

Дейк уселся в автомобиль, с трудом втиснув в него свои длинные ноги. Карен села рядом. Дейк и Карен уехали, а несчастный водитель, размахивая руками, что-то кричал им вслед. Карен указывала Дейку, куда надо ехать. Они въехали в район, который напоминал покинутый город, так как там вообще не было электричества.

– Остановись, здесь мы выйдем, – сказала Карен.

Они пошли по темной улице и вдруг Дейк услышал, как девушка облегченно вздохнула.

– Кажется, поблизости ничего нет, Дейк. – Пошли. Седьмая Северная улица тут неподалеку. Яркий свет. Толпы людей. Это самое лучшее место.

– Туда не стоит ходить. Вдвоем.

– Мы в безопасности, Дейк. Нам это не страшно.

– Что ты сделала с тем человеком из машины?

Она не ответила. Ее каблучки деловито стучали по мостовой, она успевала сделать два шага, в то время как Дейк делал только один.

Они подошли к фонарю и Дейк увидел, как разметались ее волосы по плечам.

– А что ваши люди сделали с Брэнсоном?

И снова она не ответила на его вопрос.

– Если вы, конечно, люди, – сказал он мрачно. – Мне наплевать на ваши мотивы… Я никогда не прощу вам того, что вы сделали с Патрицией.

– Пожалуйста, помолчи. Перестань ворчать.

Неожиданно из темноты вынырнули два человека. Дейк немедленно остановился, повернулся и попытался заглянуть им за спины. Он увидел то, что и предполагал: целую толпу странно хихикающих людей, чье сознание было затуманено проно. Они явно предвкушали очередное садистское развлечение. Карен продолжала идти. Дейк в два шага догнал ее и схватил за плечо. Она высвободилась. А Дейк с изумлением уставился на тех двух типов. Они превратились в абсурдных марионеток, которые нелепо подпрыгивали в каком-то безумном танце, завывая от ужаса и боли. Один из них наткнулся на какой-то дом, отскочил как мяч, выпрямился и снова помчался к дому. Другой очень быстро побежал к канаве, нырнул туда и вдруг начал колотить ногами по асфальту, выгибая дугой спину. Они напомнили Дейку насекомых, неожиданно попавших в яркий свет, который ослепил и напугал их, обжег и заставил страдать от боли. Позади вся остальная компания выла, металась и корчилась в судорогах. Карен же ни на минуту не замедлила шага. Дейк снова догнал ее. Она посмотрела на него сбоку и озорно ухмыльнулась. В свете фонаря он ясно видел ее веселую улыбку.

– Танец безумцев, – сказала она.

– И, конечно же, бессмысленно, я думаю, спрашивать тебя… что их так… вывело из себя?

– Отчего же? Головная боль. И довольно сильная. Им теперь есть о чем подумать. Вот смотри.

Дейк покачнулся и схватился за голову. Его голову охватило настоящее пламя боли. Он даже задохнулся на мгновение. Но боль исчезла так же неожиданно, как и появилась. Вроде ее и не было. Но воспоминание о ней было сравнимо с самой болью, такой яркий след оставила эта боль в его сознании.

Карен взяла Дейка за руку.

– С тобой труднее, чем с ними, Дейк. Проно превращает их в студень.

Их мозг становится мягким и липким. Как клей. Мы пойдем сейчас вон туда. Мне надо отдышаться и подумать, как нам попасть обратно в Нью-Йорк. Фленг-бар чем-то напоминал огромный котел, в котором на медленном огне кипели собранные вместе разнообразные людские пороки, обильно приправленные отчаяньем: проно и азартные игры, фленг-стриптиз под выворачивающую душу музыку кимба, а резиновые стены были похожи на влажную плоть.

Во времена Великой Чумы в Лондоне человек, охваченный распадом, честно попытался вернуться в ту грязь, из которой он вышел. Теперь же чума поразила души. Дейк и Карен протиснулись сквозь толпу к свободному столику, с трудом отбиваясь от шутов, обслуживающих посетителей и от билетов в отдельные кабинеты. Им даже удалось заказать местное виски. Карен наклонилась к Дейку, обдав его запахом дешевой косметики, и прошептала ему на ухо:

– Здесь мы расстанемся, Дейк. Так будет лучше всего. Я могла бы попытаться помочь тебе добраться до Мигеля, но они засекут нас вместе с тобой гораздо быстрее, чем тебя одного. Сейчас от меня будет больше вреда, чем пользы.

– А если я не хочу к Мигелю?

– Ты что сдурел? Если ты туда не доберешься, ты умрешь. Так что ни о каком хотении сейчас не может быть и речи. А может, тебе надоело жить? Тогда я в тебе ошиблась.

Дейк повернулся к Карен и вдруг увидел, что она испугалась. Губы ее оставались неподвижными и Дейк был уверен в том, что его спутница не произнесла ни слова вслух, а ее голос ясно зазвучал у него в голове. Поток слов был таким быстрым, что он едва вникал в то, что телепатировала – проговорить все это вслух она ни за что не успела бы.

– У меня получилось не так хорошо, как мне сначала показалось: нас обнаружили, агент Третьей Ступени. Видишь, вон там, мужчина с длинными волосами. Я его сейчас отвлеку, а ты как можно быстрее уходи отсюда и ни на что не обращай внимания. Пусть даже все тебе покажется ужасным. И поскорее отправляйся к Мигелю. Поторопись… и будь осторожен, когда туда доберешься. Как только ты окажешься в вестибюле, ты будешь в полной безопасности. На улице перед зданием очень опасно. Будь предельно осторожен. А теперь иди. Быстро!

Дейк выскользнул из-за стола и метнулся к двери. Маленький человечек с пустым, ничего не выражающим лицом, вскочил на одну из сцен и вдруг оттуда бросился на болезненного вида мужчину с длинными рыжими волосами. В это время какая-то женщина с диким воплем понеслась в ту же сторону.

Дейк почувствовал, как его охватывает какой-то первобытный ужас, но он тут же догадался, что это Карен толкает его вперед, давая ему понять, что он не должен терять ни минуты.

А в это время рыжий пытался выбраться из переплетения тел, которые странным образом падали в разные стороны, как бы вдруг потеряв к нему всяческий интерес. Больше не глядя по сторонам, Дейк выскочил из двери и обнаружил, что находится в толпе бегущих куда-то людей. И вдруг он увидел, что все эти люди – он сам. Сразу несколько Дейков выбежало из дверей и помчалось, кто куда, а он бежал, захлебываясь собственным криком и все время оглядываясь, пока не увидел, что рыжий мужчина стоит на улице у дверей бара. Вдруг мужчина как-то странно дернулся и упал потому, что кто-то сзади сбил его с ног. И вот тут-то Дейк перестал вопить и побежал дальше молча, высоко поднимая ноги, пока не обессилел, и не начал задыхаться от боли. Тогда он перешел на шаг, стараясь отдышаться и почувствовал, что у него подгибаются колени, а все тело покрыто холодным липким потом.

Водитель такси оказался не очень сговорчивым, объявив, что он так далеко не ездит. Два аргумента оказались решающими в их торгах: рука Дейка, сжавшая горло таксиста и тысячерупиевая купюра, которую Дейк сунул шоферу под нос. Кроме того, Дейк отобрал у таксиста пистолет и сунул его за пояс. Уже приближался рассвет, когда они въехали в единственный тоннель Манхэттена, который не был залит водой и не пришел в негодность из-за неупотребления.

В городе белые полицейские грузовики собирали тела тех, кого убили этой ночью. Дейк чувствовал себя тупым, старым и измученным: что-то вроде эмоционального похмелья. Они проезжали по темным улицам города в те предутренние часы, когда жизнь города еле теплится – часы, когда людей мучают бесцельные сомнения, чувство, что жизнь растрачена напрасно и страх перед приближающейся смертью. А осенние звезды равнодушно взирали на содеянные человеческими руками безобразия. Город же спал… беспокойным сном.

Глава 10

Дейк помнил о последнем предупреждении Карен, и поэтому вышел из такси в двух кварталах от дома, где жил Мигель. Пистолет и обещанные тысячу рупий он отдал таксисту и тот, быстро кивнув, резко – так что завизжала горячая резина – развернул автомобиль и отчаянно погнал прочь из этого темного опасного района.

Дейк шел по темной стороне улицы. Быстро и легко ступая, проходил он небольшие освещенные участки. Наконец, подойдя к дому Мигеля, он увидел, что вестибюль освещен. За стеклом он увидел портье. Тот сидел за столиком, склонив голову над книгой. Мягкий свет, струящийся из окон, прочертил светлый полукруг, который доходил почти до середины улицы.

Дейк постоял некоторое время в тени, чувствуя странное беспокойство, а потом быстро пошел через улицу к белому струящемуся свету. Его каблуки гулко застучали по асфальту. Вдруг он услышал сзади и слева у себя за спиной слабое шуршание. Не поворачиваясь, Дейк ускорил шаг. Полоса света была уже в двух шагах от него. Дейк сделал еще один длинный шаг и… застыл в неподвижности. Что-то остановило его движение, что-то держало его, как будто в одно мгновение он превратился в камень. Дейк не мог даже переместить взгляд. Но портье он все же видел краем глаза: тот вдруг поднял голову. И сейчас же Дейк почувствовал, что делает большой шаг назад, совершенно того не желая, но с величайшей осторожностью. Шаг, еще один шаг…

Неожиданно в дверях появился Мигель Ларнер в яркой пижаме. Дейк не понял, откуда и как появился Мигель. Он стоял совершенно неподвижно. За спиной Мигеля появился сначала один незнакомец, потом другой, а рядом со столиком портье возникла высокая женщина. Теперь уже пятеро фигур неподвижно стояли внутри ярко освещенного вестибюля и смотрели на него. До них было футов пятьдесят. Казалось, их лица ничего не выражали, но глаза горели ярким жестким огнем. Дейк почувствовал, что в них было что-то странное, чуждое, излучающее пугающий холод.

И то, что пряталось где-то у него за спиной, в темноте, испугалось.

Дейк ощутил этот страх. Новая могучая сила ворвалась в мозг Дейка. Она бросила его вперед, и он неуклюже побежал на негнущихся ногах. Руки его болтались, как плети. Нырнув в двери, которые едва успели открыться, Дейк поскользнулся и покатился по полу к столику, возле которого стояла высокая женщина. Он ударился о столик и сел. Все пятеро подошли к двери и выйдя на улицу, остановились в освещенном полукруге. На противоположной стороне улицы что-то заметалось в темноте и покатилось, издавая странные гортанные звуки. Тогда пятерка вернулась назад. Мигель Ларнер подошел к Дейку. Глаза Мигеля были огромны, они висели в полной черной пустоте безо всякой опоры. И во всем мире не было ничего, кроме глаз Мигеля Ларнера. Маленькие пальчики ухватились за краешек души Дейка и потянули на себя. Дейк опрокинулся в черноту.

На диораме бассейна Мигеля было безоблачное весеннее утро. Дейк снова закрыл глаза. Он погрузился в прошлое. Ему было восемь лет. Над его головой горели ослепляющие лампы операционной. В голове зазвучал гулкий голос, идущий, казалось, из длинного туннеля:

"Мммм-газ! мммм-газ! мммм-газ!"

А потом странное пробуждение – увеличенные лица родителей, стоящих у его кровати – громадные лица, подвешенные под странными углами.

– Как ты себя чувствуешь?

Голос эхом отдавался в длинном пустом туннеле.

Дейк еще раз открыл глаза. Он сидел на шезлонге рядом с бассейном. Мигель и незнакомец смотрели на него с тем холодным спокойствием сверхчеловеческой сосредоточенностью, которую он видел в вестибюле – когда? Годы назад или минуту?

Губы Мигеля зашевелились.

– Мистер Лорин, Мистер Мерман.

– Как поживаете? – Дейк изо всех сил старался подавить безумный смех, вызванный у него формальностью, с которой их познакомил Мигель. Все-таки ему удалось справиться с собой, и смех замер у него в горле.

У Мермана было лицо юноши с глазами старика.

– Вы хорошо сделали, – сказал Мигель, – что оказались в зоне восприятия Джонни. Иначе поступок Карен, совершенный ею из чистого упрямства, оказался бы совершенно бесполезным. Сейчас ее привезли сюда. Она хочет повидать вас. Я ее позову. Но, пожалуйста, не разговаривайте с ней.

Похоже, что никакого ответа от Дейка и не требовалось. Мигель быстро взглянул на Мермана и кивнул. Дейку показалось, что они что-то сказали друг другу, хотя он ничего не слышал. Затем к бассейну подошла Карен и остановилась с противоположной стороны, у бортика, и посмотрела на Дейка. Он был поражен изменениями, происшедшими с ней. Ее лицо было бледным и измученным, а глаза стали огромными. Губы Карен дрожали, как у старухи, пальцы теребили подол юбки. В глазах ее неразрывно смешались два чувства: живой, теплый интерес к Дейку и тупое, безнадежное выражение, какое бывает у собаки, которую слишком часто колотили.

Мигель кивнул ей, и Карен пошла прочь, тряся головой и бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

– Что с ней произошло? – спросил Дейк.

– Я расскажу вам, но помните, что вам все равно не понять всего. Позднее… если ваши возможности окажутся большими, чем я предполагаю, вы сможете понять до конца, что случилось. Запомните, то, что я сейчас скажу. Два экрана пробиты. Третий сильно поврежден. Ей потребуется много времени для полного восстановления. Она пробудет здесь очень долго, Дейк Лорин.

– Что все это значит? – спросил Дейк. И тут же почувствовал бессмысленность собственного вопроса. Мигель Ларнер подошел к бассейну и сел на бортик, свесив ноги в воду и повернувшись своей бронзовой спиной к Дейку. Дейк перевел взгляд на старчески-юное лицо Мермана, и тут вдруг заметил какое-то движение на каменном полу террасы.

Несколько маленьких обнаженных фигурок двигались в яростном змеевидном танце к его коленям. Фигурки были четырехдюймовой высоты, а вместо лиц у них были звериные морды. Дейк инстинктивно поджал ноги. Тогда они бросились к ножкам его стула.

Сквозь подступающий ужас в его мозгу всплыли слова Карен:

"Предполагается, что ты должен сойти с ума, мой друг. Не забывай об этом. И борись, борись до конца".

Дейк закрыл глаза и медленно опустил ноги на пол. Он почувствовал, как маленькие чудовища карабкаются по его ногам вверх, хватаются за его одежду, царапают и щиплют его. Они забрались ему на грудь, на лицо и, цепляясь маленькими кулачками за волосы, лезли на голову. Он открыл глаза и обнаружил, что находится в абсолютной темноте. Вся его одежда исчезла. Нечто длинное скользкое и холодное медленно ползло по его ноге. Дейк сжал зубами нижнюю губу и, не произнеся ни звука, застыл в неподвижности. Потом оказалось, что он лежит на горячем ярко-желтом песке. Большие толстые пауки бегают в разные стороны по нему. Присмотревшись, он увидел, что это вовсе не пауки, а отрезанные человеческие руки, стоящие на толстых пальцах, которые постепенно начинают окружать его. Две из них направились прямо к нему. Они что-то тащили за собой. Он вдруг понял, что это голова Карен, и страшные пауки с трудом ее волокут, проваливаясь ногами-щупальцами в песок. Тень упала на тело Дейка. Он поднял голову и посмотрел в бесконечное опрокинутое небо. Что-то свисало оттуда – огромная фигура, столь огромная, что сам Дейк по сравнению с ней казался насекомым. Фигура была подвешена за шею, а веревка уходила в бесконечные небеса. Раскачиваясь, колосс медленно повернулся, и Дейк увидел громадное, багровое, расплывшееся лицо своего отца. Дейку захотелось бежать прочь по этому бесконечному желтому песку, бежать до тех пор, пока кровь не хлынет горлом. Он упал на колени и прикрыл лицо руками.

И в этот момент он почувствовал, как старый шрам в его мозгу набухает, растет и лопается, а потом начинает зарастать, клетка за клеткой, покрываясь новой здоровой тканью. Дейк встал, поднял голову и спокойно посмотрел в громадное багровое лицо. Отвратительные пауки начали разбегаться. Смолкли крики маленьких человечков-насекомых. Наступила тишина.

Снова появилась бронзовая спина Мигеля, а желтый песок начал медленно исчезать, уступая место каменному полу террасы и голубому безоблачному весеннему небу диорамы.

Мигель повернулся и через бронзовое плечо улыбаясь посмотрел на Дейка.

– Похоже, что иногда и я допускаю ошибки.

– Я никогда не сломаюсь, – не понимая почему он выбрал именно эти слова, сказал Дейк.

– Мерман проводит вас, Дейк.

Он пошел за Мерманом. Камень отошел в сторону и открыл вход в туннель, вырубленный внутри скалы. Туннель привел их в пещеру, посредине которой высились три серых куба. Все вокруг светилось каким-то странным фосфоресцирующим светом.

Мерман повернулся к Дейку. Его пухлые детские губы даже не дрогнули.

– Вы отправляетесь туда, где будет проходить ваше обучение. Вы будете учиться с энтузиазмом, чтобы обратить полученные знания против нас. Мы на это и рассчитываем. Вас будет интересовать, кто мы такие. Вы не узнаете об этом до тех пор, пока не пройдете полный курс обучения.

Боковая стенка одного из десятифутовых кубов отошла в сторону. Они вошли внутрь. Куб был совершенно пустым, если не считать три ряда кнопок у входа. Мерман нажал на одну из кнопок и быстро вышел наружу. Боковая стенка тут же закрылась. Свет проходил сквозь всю поверхность куба. Дейк видел Мермана, как сквозь толщу воды.

Много лет назад, на кухне у матери, Дейк получал большое удовольствие, пользуясь специальным устройством для разрезания яиц. Нужно было положить яйцо, сваренное вкрутую, в специальную камеру, и плавно нажать на рукоятку. Тоненькие проводки разрезали яйцо.

Дейк попал именно в такую камеру для разрезания яиц, и все произошло в десятые доли секунды. Миллионы проводков – и каждый из них аккуратно прошел сквозь его тело. Боль, которую причинила ему Карен была легким шлепком, в сравнении с тем, что ему довелось испытать сейчас.

Однако боль исчезла мгновенно, а стенка куба снова немного отошла в сторону. Его единственным желанием было выскочить из куба как можно быстрее. Он помедлил мгновение, но тут же выбрался наружу, рассчитывая, что он окажется на полу пещеры, но никакой пещеры не было. Над ним простиралось небо – нестерпимо голубое, настолько яркое, что казалось почти белым. Ближе к горизонту, однако, оно становилось темнее. Дейк стоял на четвереньках на металлической поверхности. Вокруг находилось множество кубов. Они образовывали какую-то идеальную геометрическую конструкцию. Все кубы были соединены между собой сверкающими металлическими трубами. Его куб, как и все остальные, соединялся со своими соседями. Дейк встал и неловко спрыгнул с металлической поверхности. Теперь ему стало видно, что конструкции то там, то тут не хватало кубов, а торчали только обрезанные концы труб. Было что-то неприятное в незаконченности конструкции, как если бы вы смотрели на хорошенькую женщину, у которой нет нескольких передних зубов. Справа, низко над горизонтом, висели две маленькие луны, одна немножко больше другой. Солнце над головой было какого-то красноватого оттенка, отчего кубы и выходящие из них трубы казались обожженными.

Далеко за металлической равниной вздымались гигантские деревья, словно низкие черные здания, к которым он должен был идти. Дейк знал, что ему нужно именно туда. Он не понимал, откуда пришло к нему это знание. Но была в этом знании странная неотвратимость. И в то же время, как ни странно, он не ощущал никакого внутреннего сопротивления. Он теперь был в чужом мире. На другой планете иной солнечной системы. Он знал, что когда придет ночь, он увидит в небе немыслимые на земле сочетания звезд. Дейк двинулся сквозь геометрический лабиринт, переступая через трубы, соединяющие кубы. Он вышел на открытое место и пошел к зданиям. Он попытался идти быстрее и обнаружил, что лучше всего двигаться большими скользящими шагами. Никакого сопротивления он не ощущал, как и никаких сомнений в окружающей его реальности. Он находился здесь и ему совершенно необходимо добраться до черных зданий, и совершенно необходимо узнать, то, что нужно было узнать, овладеть всеми навыками, которые требовались. У него будет только один шанс.

Из зданий вышли какие-то люди, и Дейк был даже немного удивлен отсутствием собственного любопытства. Эти существа его совсем не интересовали. Он просто знал, что некоторые из них учатся точно также, как будет учиться он сам, а другие учат, или обслуживают обучающие машины.

Все они, мужчины и женщины, и странного вида не-мужчины и не-женщины, носили только плотные, похожие на юбки, одежды, доходящие до середины бедра. Они разговаривали на странных языках, а некоторые говорили по-английски. Дейка отвели в какую-то комнату. Предложили раздеться. Обработали какой-то вяжущей жидкостью, выдали такую же одежду, как и у остальных и быстро повели в другое место, где он был измерен двумя не-женщинами с фиолетовыми глазами, чьи лица чем-то неуловимым выдавали их неземное происхождение, да и все их движения были очень своеобразными. И тем не менее, он почему-то понимал, что они его измеряют. Они перемещались вдоль его тела назойливо жужжащие головки странных сверкающих приборов и, чувствуя странные покалывания и пощипывания, видя как заполняются гладкими серыми дисками полки на стене, Дейк знал, что теперь каждый атом его тела измерен, классифицирован и занесен в специальный каталог. Он делал все, что от него требовалось, как автомат, как человек, который много лет подряд ходил по одному и тому же парикмахеру и научился поворачивать и наклонять голову ровно настолько и в те моменты, когда в этом возникала потребность. Несколько раз у него начинала кружиться голова и он даже на мгновение терял сознание, но тут же приходил в себя от негромкого щелканья маленьких круглых контактов, которые охватывали его голову.

Наконец, вымытый, измеренный, классифицированный и записанный в память странных компьютеров, одетый, как и все, он вышел из лаборатории в коридор. Его никто не сопровождал. Дейк прошел немного вперед и вошел в открытый дверной проем: он знал, что ему нужно именно сюда. Дверь закрылась за ним с лязганьем, как гильотина, и он почувствовал, что гипнотическое воздействие на него прекратилось. Его снова стали охватывать неуверенность и страх.

На него пристально смотрела девушка. У нее были темные, спутанные волосы, обкусанные ногти, а глаза светились ярким дерзким огнем. Сине-оранжевая юбочка хорошо сочеталась с темной кожей ее стройного тела. Стены комнаты были шоколадно-коричневыми, углы скруглены. Было достаточно светло, хотя источника света Дейк нигде не заметил.

Девушка заговорила с ним на незнакомом языке. В конце фразы ее голос принял вопросительную интонацию.

Дейк покачал головой.

– Я не понимаю.

Она начала еще раз, на этот раз гораздо медленнее. Он пожал плечами.

Она сделала непристойный жест, плюнула на пол ему под ноги и повернулась спиной.

Дейк осмотрел непритязательную обстановку комнаты, в которой они с девушкой оказались наглухо замурованными – жесткие диванчики, два стула и стол.

– Вас поместили вместе потому, что вы говорите на разных языках и не понимаете друг друга.

Казалось, что голос говорит внутри его головы. Дейк увидел, что девушка круто повернулась, и понял, что она тоже слышит эти слова.

– Эта комната устроена так, что она усиливает передачу и помогает приему мыслей. Когда вы сможете читать мысли своего партнера, вы, объединив свои усилия, сможете открыть двери.

Голос смолк. Они испытующе посмотрели друг на друга. Глядя девушке в глаза, Дейк попытался внушить ей чтобы она подошла к столу и села на стул. Он попытался почетче сформулировать в своем мозгу эту команду. Девушка продолжала неотрывно смотреть на него. Потом она резко пожала плечами и отвернулась, из чего Дейк понял, что она тоже что-то старалась внушить ему. В результате он не смог ни передать, ни принять ее сообщения. Похоже, это будет намного сложнее, чем он себе представлял. Дейк стал придумывать какой-нибудь простой эксперимент.

Наконец, он взял девушку за руку и подвел ее к одному из стульев. Она села явно недовольная тем, что он к ней прикоснулся. Дейк сел на другой стул так, что они оказались сидящими за столом друг напротив друга. Потом он откусил кусочек ногтя и показал его ей. Она выглядела удивленной. Он под столом зажал кусочек ногтя в левую руку и, сжав кулаки, положил их на стол.

– Левая, – подумал он, – левая рука.

Девушка потянулась и осторожно коснулась его левой руки. Он показал ей кусочек ногтя и она кивнула ему, захлопав в ладоши. После многократных попыток повторения эксперимента, оба выглядели расстроенными. Ей удалось правильно угадать сначала шесть раз из десяти, потом семь из двенадцати и, наконец одиннадцать из двадцати. Каждый раз он пытался пробиться в ее мозг. Это было все равно что пытаться, находясь под водой, столкнуть здоровенный камень. Невозможно было размахнуться, упереться во что-нибудь ногами. Никак не удавалось приложить силу.

Дейка радовало, что девушка продолжала предпринимать все новые и новые попытки с упорством, не уступающем его собственному. Она взяла кусочек ногтя и они поменялись ролями. Он попытался услышать ее мысли и обнаружил, что просто гадает, пытаясь уловить какую-нибудь подсказку. Они упорно продолжали эксперименты до тех пор, пока совершенно не выдохлись.

Его отчаянье трансформировалось в злость, направленную на девушку. У него ничего не получалось из-за того, что ему дали такую глупую партнершу. У него получилось бы много лучше с кем угодно, чем с этой темной невежественной девчонкой, у которой горящие глаза и цыганские манеры.

Он смотрел в ее темные глаза и злился. Наконец Дейку удалось полностью погрузиться в себя. Он бродил по самым далеким закоулкам собственного сознания до тех пор, пока ему не удалось найти подходящее место, остановиться и собраться с силами. Казалось, он подошел к какой-то тонкой, но вязкой мембране, преграждавшей ему путь вперед.

(Ты слишком глупа.) Ее крепкая загорелая рука рассекла воздух и влепила Дейку звонкую оплеуху. Она привстала со стула, ее темные глаза загорелись еще ярче, но потом она медленно и в изумлении присела назад.

Он еще раз нашел то место в своем разуме, где стояла воображаемая мембрана, напрягся и попытался еще раз, уже без злобы, но прилагая все силы.

(Кивни головой, если ты меня слышишь.) Она энергично кивнула, сверкнув белозубой улыбкой на темном лице.

(Встань и снова сядь.) Она повиновалась, как скромный и послушный ребенок. Дейк почувствовал, что с каждым разом ему все легче и легче общаться с ней.

(Ты тоже должна научиться. У меня это получилось случайно.) Он дотронулся до виска.

(Представь, что где-то здесь проходит тонкая жесткая стенка. Ты должна опереться на нее… чтобы сконцентрироваться. А потом ты должна… бросить свою мысль, четко формулируя каждое слово.) Девушка нахмурилась. Потом, подняв брови, вопросительно посмотрела на него.

(Я ничего не слышал. Попробуй еще.) Темное пламя полыхнуло в глубине ее глаз.

(Ты, здоровенный самонадеянный клоун!.) (Я тебя прекрасно слышу. Попробуй еще.) Она покраснела.

(Я просто очень разозлилась. Злость помогла мне!) (Я должен был сказать тебе об этом. Как ты попала сюда?) (Один человек привез меня на большую виллу. Там были другие мужчины.

Я видела страшные видения. Они мучили мой разум. Потом меня посадили в большую серую коробку и я оказалась здесь.) (Ты знаешь, зачем тебя привезли?) (Я знаю, что здесь меня будут чему-то учить. Один из людей с виллы привез меня сюда. Потом придут другие. Мне трудно так говорить. Я быстро устаю. Они что-то говорили про дверь. Что вместе мы сможем открыть ее. Но я не вижу даже ручки.) (Когда я щелкну пальцами, мы оба обратимся к двери так, как разговариваем друг с другом, напрягаясь изо всех сил, и произнесем только одно слово: "Откройся!") Они посмотрели на дверь. Дейк щелкнул пальцами. Он почувствовал, как девушка поддерживает его мысль, и они сливаются в одну. Дверь медленно скользнула в невидимую щель наверху.

Она первая бросилась к двери, выскочила в коридор, но вдруг медленно повернулась и пошла дальше шагом, покорная и спокойная.

Дейк удивленно посмотрел ей вслед, но как только сам вышел в коридор, почувствовал, что снова превращается в автомат, исполняющий чужие желания. Он повернулся и пошел по коридору в противоположном направлении.

Громадный человек, который напомнил Дейку медведя гризли вышел ему навстречу и преградил дорогу.

(Поздравляю. Ты очень быстро справился. У тебя есть скрытые способности. Некоторые проводят там до тысячи часов. Говори со мной. Это называется параголос.) Дейк обнаружил, что сделать это вне комнаты значительно труднее. Стена-мембрана, от которой он раньше отталкивался, была здесь гораздо мягче, податливей.

(В комнате так говорить было легче.) – Да, это действительно так. Но я слышу все. А сейчас мы будем разговаривать обычным образом. Использование параголоса очень утомляет. Но время от времени тебе нужно будет практиковаться.

Великан взял Дейка под руку. Дейк попытался вырваться, но не смог. Они пошли по коридору вперед.

– Это место называется База Т. Я нахожусь здесь уже вдвое больше лет, чем тебе от роду. Хорошая работа – вот что радует меня больше всего. А теперь мы приготовили для тебя маленький сюрприз. Техники нашли твое самое приятное воспоминание, мой мальчик. Все готово. Ты ведь уже многие годы не спал по-настоящему. Слишком много у тебя накопилось проблем. Теперь выспишься. Наркотики по сравнению с этим совершенно неэффективны. Только настоящий сон вылечит твой разум, мой мальчик.

Они подошли к большой двери, которая показалась Дейку странно знакомой, и какие-то неясные воспоминания начали просыпаться в его усталом мозгу.

Великан взялся за старинную ручку, и дверь открылась вовнутрь, как Дейк и предполагал. Он вошел в свою комнату, а великан медленно закрыл за ним дверь.

Это действительно была его комната. Его кровать. Над кроватью висело бра. Абажур он когда-то вырезал сам из пергамента. Он нашел в каком-то журнале силуэт плывущего на всех парусах корабля, и мать немного помогала вырезать наиболее трудные детали. Комната была правильных размеров. Правильных размеров для восьмилетнего ребенка. Знакомый узор на ковре. Пятно, оставшееся от пролитого им виноградного сока. Стенка, разрисованная им сквозь прутья детской кроватки. Самой кроватки уже не было. Вместо нее стояла большая мягкая постель со взбитыми белыми подушками. Одеяло было откинуто. Мягкая фланелевая пижама лежала на том самом месте, где мать всегда оставляла ее. Выцветшая голубая пижама с белыми полосками. Старые домашние тапочки со стоптанными каблуками.

Он разделся и сложил свою одежду на стуле, на котором он всегда складывал ее. Надел пижаму и завязал на ней поясок. Засунул ноги в тапочки и вышел через другую дверь в ванну. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы достать свою старую зубную щетку с розовой ручкой. Большая ванна опиралась на ножки-лапы, которые вцепились намертво в белые полусферы. Эти лапы всегда завораживали его. Он тщательно помыл руки, потому что утром, перед школой, времени на это у него, скорее всего не будет. Зеркало висело слишком высоко. Чтобы увидеть свое отражение ему нужно подвинуть стул и забраться на него. Но ему слишком хотелось спать, и он решил отказаться на сей раз от интереснейшей игры – строить рожи самому себе. Самая страшная получалась, если засунуть пальцы в уголки рта и потянуть в разные стороны. Он прошлепал обратно в спальню, притворив за собой дверь в ванну. Подойдя к книжному шкафу, он провел пальцем по корешкам своих книг. Потом он открыл коробку из-под сигар и стал рассматривать коллекцию ракушек, собранную им прошлым летом в Марблехэде. Погасив свет, он подошел к окну и открыл его. Он положил подбородок на подоконник и некоторое время смотрел в окно. Бостон был ярко освещен. Он увидел одинокий уличный фонарь на противоположной стороне двора. Фонарь был покрыт тонким слоем мягкого снега. Снег шел большими хлопьями и покрывал голые ветки большого вяза. Откуда-то по соседству доносился рождественский гимн. Он подумал, получит ли он в подарок велосипед. Они говорили, что ездить по улицам слишком опасно, а полиция запрещает ездить по тротуарам. Черт возьми, он ведь будет ездить аккуратно, не правда ли?

Он пересек темную комнату, встал на колени для коротенькой молитвы и забрался в постель между новеньких хрустящих простынь. Он устроился поудобнее, натянув одеяло повыше. Красный велосипед. У Джо был голубой.

Он зевнул и повернулся на бок. Ему было тепло и он знал, что когда он заснет, его мать зайдет в спальню, укроет его получше и поцелует. Ему слышно, как внизу, на кухне отец разговаривает с друзьями. До него доносились приглушенные голоса, а потом взрыв хохота, быстро стихший. Это, наверно, мать сказала им, что они слишком шумят.

Он взбил подушку, перевернулся на другой бок и медленно покатил по длинному пологому мягкому склону на волшебном красном велосипеде в глубокий сладкий сон.

Он почувствовал, что мать вошла в комнату и слегка пошевелился, когда она коснулась его лба губами.

– Ты думаешь, я его получу?

– Что получишь, дорогой?

Он почувствовал раздражение из-за такого непонимания.

– Велосипед. Красный велосипед.

– Нам придется еще немного подождать и мы узнаем, не так ли? А теперь спи, дорогой.

Уверенной рукой она поправила одеяло. Даже с закрытыми глазами он чувствовал, что она продолжает стоять рядом с ним, высокая и стройная, ощущал ее слабый сладкий аромат. Скрипнула половица, когда она подошла к окну и немного прикрыла его. Где-то далеко в ночи смеялись люди. Она вышла из спальни и закрыла за собой дверь. Спускаясь вниз по лестнице, она что-то тихонько напевала.

Глава 11

Школа стала к концу года совершенно невыносимой. Эта проклятая мисс Кроув всегда перед каникулами что-нибудь устроит. А все ребята только и говорили о Китае, напавшем на Корею. Дейку так хотелось стать моряком-десантником и попасть туда. Засады. Перестрелки…

Эта проклятая мисс Кроув…

– Дети, сегодня мы будем изучать проекцию, – она написала это слово на доске, поочередно называя каждую букву. – Вы все знаете, что такое электричество. – Она остановилась перед первой партой, легонько постучала Джо по макушке и улыбнулась своей странной, немного кривой улыбкой. Она всегда так улыбалась, когда ей удавалось удачно пошутить. – Голова Джозефа полна электричества. Именно при помощи электричества Джозеф думает.

Весь класс захохотал, и Джо стал красным, как спелый помидор.

– Но электрическое поле Джозефа не организовано. Вспомните о неоновой рекламе над универмагом. Там громадные буквы загораются одна вслед за другой, образуя слова. Потом все буквы загораются сразу. Если бы все буквы загорались и гасли беспорядочно, мы не смогли бы читать слова, не так ли? Иногда Джозефу случайно удается зажечь все буквы сразу – обычно это происходит, когда он очень взволнован или огорчен. И тогда нам удается увидеть его мысли, не очень четко, конечно, но достаточно, чтобы получить представление о том, о чем он в данный момент думает. Но это случается так редко, что мы и не предполагаем, что видим настоящую проекцию. Сначала нам нужно научиться четко артикулировать слова. А потом, когда мы научимся делать это как следует, мы попробуем проектировать образцы. Мы будем проецировать собак и кошек, новые игрушки и все, что нам только захочется. – И красный велосипед? – выпалил Дейк.

Мисс Кроув взглянула на него.

– Да, и красный велосипед, Дейк. Но я не советую тебе кататься на Нем. Все засмеялись, а Дейк стал таким же, как несколько минут назад Джо. Мэрилин, которая всегда задавала вопросы и бегала ябедничать к мисс Кроув, подняла руку.

– Да, дорогая?

– Мисс Кроув, если все это происходит в чьей-то голове, как другие могут это видеть?

– Ну, тут все не так просто. Мозг Джозефа обладает энергией. Проекция в том и заключается, чтобы сфокусировать эту энергию. Джозеф может научиться фокусировать ее так, что будет думать за нас.

– А если я не хочу, чтобы он думал за меня! – презрительно сказала Мэрилин.

– Изучай проекцию, моя дорогая! А потом мы научимся блокировать от нее свой мозг. Мэрилин села и заерзала на своем месте. Дейк ненавидел ее.

Мисс Кроув вернулась к доске. Джо выглядел довольным теперь, когда она перестала щелкать его по макушке. Похоже, что это сильно действовало ему на нервы.

– А сейчас, класс, я покажу вам, что каждый из вас научится делать еще до начала летних каникул.

Эта часть понравилась Дейку. Мисс Кроув села за свой стол, глядя на класс, и вдруг, в голове Дейка зазвучала песня и заиграл оркестр, потом целая стая маленьких щенков ворвалась к ним в класс сквозь закрытые двери, а в воздухе появились птицы с яркими перьями. Класс сразу стал похож бог знает на что. У мисс Кроув действительно здорово получалось!

Но после первого раза, весь интерес у него пропал. Стало скучно и тяжело. Стоять перед всем классом, как баран и пытаться проецировать на них какое-нибудь дурацкое слово. Мисс Кроув писала его на листе бумаги, у нее была целая куча таких листков, и когда Дейк вытягивал листок, на нем обязательно оказывалось какое-нибудь дурацкое слово. Дом, корова, морская раковина, дорога, лампа, доктор. Никогда не попадались такие хорошие слова, как велосипед, пират, шлюпка, разбойник, пистолет.

И дома тоже нужно было тренироваться, а мама и папа делали это с такой легкостью и так здорово, что Дейку казалось, что ему никогда не удастся как следует научиться. Мисс Кроув закончила со всеми остальными предметами, и Дейк понял, что проекции считаются чем-то очень важным. Проекции, проекции – они теперь целый день занимались только этим. Она все время повторяла, что они должны учиться именно сейчас, пока их юный мозг лучше всего способен принимать новое.

Прошло рождество, но Дейк не получил красный велосипед потому, что это было слишком опасно. Он получил лыжи, но зима оказалась теплой, и снег быстро сошел. Почти все каникулы они прогуляли вместе с Джо, проецируя друг другу разные штуки, и Дейк пытался проецировать велосипед, который хотя бы можно было увидеть, если уже, как говорила мисс Кроув, на нем нельзя было кататься.

Постепенно что-то у него начало получаться, но хорошего велосипеда не выходило. Однажды утром, когда он сидел у себя в комнате, у него вдруг получился отличный красный велосипед, но он не смог его долго удержать. Велосипед стал дрожать и постепенно исчез. Дейку так и не удалось вернуть его назад. Когда после каникул они снова пришли в школу, оказалось, что весь класс научился громко и четко проецировать слова. Потом пришел черед коротких предложений. Всякая детская муть. Я вижу лошадь. Лошадь видит меня. У моего дяди есть кошка. У кошки есть котята. Они спят на сеновале. Эта Мэрилин страшно доставала его. Она проецировала слова так сильно и остро, что у Дейка начинала болеть голова и ему страшно хотелось засунуть пальцы в уши, чтобы ничего не слышать.

Потом они начали изучать трудные слова. Если нужно было создать кота, то никаких проблем не возникало, но такие слова, как "мысль", "религия" или "сомнение" – их передавать было сложнее. Но наконец, все научились делать и это. Потом они стали по очереди отходить все дальше и дальше от своего класса по коридору и проецировать длинные, трудные фразы. Мэрилин была единственной, кто мог выйти на школьный двор к качелям, и заставить учеников слышать себя. Проекция правда получалась слабой и им приходилось напрягаться.

Следующий этап обучения – блокировка проекций. Для того, чтобы вытолкнуть слова-образы из головы, ты должен опереться на воображаемую стену-мембрану в своем мозгу. Мисс Кроув называла эту стену "первым экраном". Скоро они все научились такому трюку: расположить мембрану так, чтобы она блокировала все мысли. Нужно было спрятаться за ней, и никакие проекции не смогут пробиться сквозь эту мембрану. Надо сказать, Дейк испытал тогда большое облегчение: теперь он мог защищаться от ужасного шума, который Мэрилин могла проецировать в его голову.

Мисс Кроув сказала, что так как ее разум сильнее их, она может пробить, если постарается, своей проекцией их экраны, но тогда им будет очень больно, и пройдет много времени прежде чем они снова смогут передавать и воспринимать что-нибудь. Она сказала, что у нее есть четыре экрана, которые она может поставить один за другим. Она сказала, что если же она опустит все четыре экрана, то сможет воспринимать проекции даже от человека, который и не пытается посылать их, если, конечно, его экраны не поставлены. Она сказала, что когда они научатся принимать и передавать выборочно, смогут создавать образы и будут знать, как использовать второй экран, тогда они достигнут Первой Ступени. Чтобы стать, как она, на Вторую Ступень и научиться пользоваться всеми четырьмя экранами, им придется очень серьезно поработать. Вот это да: похоже, что ему придется просидеть в школе до конца жизни.

Но когда они научились создавать образы, оказалось что это очень весело. "Иллюзии" – так иногда мисс Кроув называла их. Выяснилось, что у Джо это получается даже лучше, чем у Мэрилин. Дома у Джо была замечательная книжка о животных и однажды он ужасно испугался мисс Кроув, сотворив гигантскую летучую мышь, висевшую над самой дверью, у входа в класс. Дейк трудился над иллюзией красного велосипеда до тех пор, пока не научился это делать в совершенстве. После этого он потерял к велосипеду интерес и начал создавать другие иллюзии. Но работа над велосипедом ему очень помогла. Теперь он мог делать разные иллюзии почти также хорошо, как Джо. Тут, как раз, у Джо начались большие неприятности с мисс Кроув. Ему в руки попалась книжка по медицине с анатомическим атласом. И Джо стал создавать маленьких обнаженных женщин, бегающих вокруг него, стоило только мисс Кроув отвернуться, а Мэрилин, конечно, ябедничала на него. Мисс Кроув сказала Джо, что если он не прекратит, то она пробьет ему первый экран, и у него будет очень много времени на размышления о том, как правильно использовать свои новые возможности. У нее всегда белел от возмущения нос. Дейк создал большую собаку, которая постоянно сопровождала его и исчезала только тогда, когда он забывал о ней. Однажды, у себя дома, он создал иллюзию мальчика, как две капли воды похожего на него, что даже несколько напугало его самого. Но зато у него появились новые идеи. Как-то, когда они шли с Джо домой, Дейк заметил Мэрилин и поставил перед ней точную ее копию, только эта вторая Мэрилин, держала свою голову подмышкой. Мэрилин с ревом побежала домой, а на следующий день опять пожаловалась мисс Кроув. Так что Дейк, как и Джо, тоже получил от мисс Кроув предупреждение. Она прочитала всему классу длинную скучную лекцию о бездарном использовании собственных способностей и все такое прочее. Дейк и Джо могли говорить друг с другом этим самым параголосом, но странно, насколько легче, тише и приятнее было разговаривать обычным способом. Перед летними каникулами они должны были держать большой, серьезный экзамен. Каждому из них, по одному, предстояло пойти в офис к директору. Там находилось множество странных людей. Дейк заметно нервничал. Ему нужно было обратиться к каждому из них в отдельности, параголосом, затем ко всем вместе и к двум любым отдельно. После этого ему было предложено поставить экран и они стали ударять по нему. Дейку было очень больно, но он не произнес ни звука, и они не пробили экран. Он понял, что они хотели просто проверить прочность его первого экрана. У него было такое чувство, что они могли бы пробить его в ту минуту, когда им бы этого захотелось. Потом ему предложили убрать первый экран и стали ударять его во второй. Дейк не очень ясно представлял себе, как пользоваться вторым экраном. На этот раз боль не была столь острой, но чем-то второе испытание было еще труднее первого. Затем ему было предложено по списку создать иллюзии самых разных предметов. Задания ему достались сложные: маленькая полная луна, размером с яблоко, армейский "Джип" в натуральную величину, и его отец и мать. Они предоставляли ему возможность исправлять иллюзии, когда он допускал небольшие ошибки. Прежде всего ему пришлось повозиться с "Джипом", потому что он никак не мог вспомнить, как выглядит его радиатор. Наконец он сделал его таким же, как в "Шевроле".

Они сказали Дейку, что он выдержал экзамен, и большой загорелый человек, похожий на медведя гризли, крепко пожал ему руку. Дейк пошел обратно в класс, но оказался в длинном гладком черном коридоре, которого он никогда раньше не видел.

Дейк почувствовал в мозгу странное щекочущее прикосновение, и вдруг вспомнил, где он находится. Комната, коллекция ракушек, красный велосипед, которого он так и не получил… Все это было двадцать шесть долгих лет назад. Джо уже давно умер. Мэрилин вышла замуж за Вика Хадсона и уехала в Австралию. Дейку отчаянно не хотелось возвращаться назад в настоящее время, покидая лучшие годы своей жизни, долгие золотые годы.

Загорелый великан взял Дейка за руку.

– Ты оправдал мои лучшие ожидания, Дейк.

– Все это было…

– Иллюзией? Конечно. Мы обнаружили, что если мы возвращаем курсантов в лучшие годы их жизни, пока мир не успел развеять их надежды, резко возрастают их способности и скорость восприятия нового. Ты провел много недель с одним из наших лучших мастеров иллюзий.

Дейк чувствовал, что иллюзия давно прошедших лет исцелила его, сделала более цельным и уверенным в себе.

– Теперь я обладаю возможностями агента Первой Ступени?

– Только интеллектуальными. Остается еще овладеть кое-какими физическими навыками.

– Во всем происходящем есть какое-то безумное противоречие. Вы учите меня тому, что если бы научить этому же всех… жителей Земли, то все зло исчезло бы. Ненависть. Страх. Прекратились бы все конфликты.

Они продолжали идти по длинному пустому коридору.

– Совершенно верно, – последовал негромкий ответ.

– Почему же это знание не используется в добрых целях?

– Я лично вряд ли смогу ответит прямо на этот вопрос. Дело заключается в том, что я полный неудачник – слишком скромный и слишком добрый. Я чересчур часто и сильно сопереживаю людям, Дейк. Так что мое место здесь.

– Такой ответ ровно ничего для меня не значит!

– Тебе нужно проявить терпение. Ты сделал один шаг… поближе к игровому полю. Здесь мы с тобой расстанемся… до следующей встречи.

– Куда я отправляюсь теперь?

– Просто войди в эту дверь. Специальный луч перенесет тебя в нужное место. Ты увидишь, что оказался там, куда тебе и положено было отправиться.

Дейк вышел в дверь и пошел через поле, заросшее густой травой цвета морской волны. Он повернулся посмотреть назад и увидел низкие черные здания, странные огромные деревья, металлическую равнину, покрытую идеальными кубами и бронзового великана стоящего в черном дверном проеме. (Счастливо!) Дейк поднял руку, помахал и, повернувшись, пошел в противоположную сторону, чувствуя полную уверенность, что он движется в нужном направлении.

Маленькие домики окружали огромное игровое поле. Все они были такими же одинаково черными, как и остальные здания, которые теперь уже находились так далеко, что деревья над ними, казалось, упирались в горизонт. Расстояния между домами были довольно большими. Один из домиков был заметно крупнее остальных. Дейк быстро пошел к нему, подчиняясь направляющей его силе. На противоположной стороне поля небольшая группа людей занималась какой-то непонятной деятельностью: с такого большого расстояния Дейку было невозможно разглядеть подробности. Внутри домика оказалось несколько клерков неземного происхождения с фиолетовыми глазами. Двигались они с каким-то гротескным и необычным изяществом. Теперь влияние силы, руководящей Дейком, уже не было столь всеобъемлющим, как раньше. Его повиновение перестало быть автоматическим. Да и отношение к нему изменилось. Они показались ему вежливыми, доброжелательными и даже почтительными, когда протягивали ему несколько маленьких предметов. (Если вам они нравятся, возьмите эти предметы с собой в домик. Мы бы их сами принесли, но мы не можем подходить к домикам.) (В какой домик?) Все милоглазые существа застонали от боли.

(Слишком сильно, слишком сильно.) Слова милоглазых словно бы пели в мозгу Дейка. Один из них осторожно обошел Дейка и, подойдя к двери, указал направление.

(Сюда, землянин. Потом ты должен присоединиться к остальным.) Дейк, держа в руках странные предметы, подошел к указанному домику и вошел в него. Внутри домика было голо. Стол, стул и кровать. Дейк положил предметы на стол, с любопытством пощупал их и, выйдя из домика, направился к группе на дальнем конце поля.

Приближаясь к ним, он их пересчитал. Одиннадцать. Некоторые повернулись и стали смотреть на него. Дейк резко остановился, когда прямо перед ним появилась женщина средних лет с лицом, казалось, вырубленным из камня. И в тоже время лицо ее светилось умом и легкой насмешкой.

– Дейк Лорин к нам пожаловал. Считайте себя отставшим. Похоже теперь нигде нет никакого порядка. А где девушка-цыганка?

– Понятия не имею.

– Познакомься со своими товарищами по несчастью.

Она быстро называла одно имя за другим, пока Дейк рассматривал группу. Взгляд Дейка скользнул по худому, мужественному лицу. Оно показалось Дейку знакомым.

– Томми! Боже мой, я… – он сделал несколько шагов вперед, к Томми, но потом резко остановился и помрачнел. Дейк вопросительно посмотрел на женщину с каменным лицом, которая называла себя Марина.

– Нет, нет, я не иллюзия, – сказал Томми в своей привычной неторопливой манере. Он подошел к Дейку и крепко пожал ему руку. – Ну, теперь ты удовлетворен?

Марина спокойно сказала:

– Ты можешь сделать перерыв, Уоткинс. Пойди поболтай со своим приятелем, вы ведь давно не виделись.

Они отошли в сторону.

Дейк, стараясь скрыть смущение, произнес:

– Сколько же мы не виделись? Кажется, с войны, да? Последнее, что я слышал про тебя: ты бросил свое место, уехал во Флориду и стал издавать газету в каком-то провинциальном городишке, Томми. Я завидовал тебе. Тогда мне казалось, что это очень разумный выход.

(Ты думаешь, у меня есть объяснение… тому, что здесь происходит.) Дейк посмотрел на него.

(Я надеюсь на это.) (А я рассчитываю, что ты мне, что-нибудь объяснишь. Я не знаю, где мы находимся и как мы сюда попали, и даже не уверен в том, что разговор с тобой не идет лишь в моем воображении.) Томми прилег на упругую странно-голубоватую траву и заговорил вслух:

– Никто во всем… э… нашем классе не может дать хоть сколько-нибудь разумного объяснения. Здесь есть несколько китайцев, малаец и двое австрийцев. Но у нас нет проблемы общения: мы все владеем параголосом. Правда, конструкции некоторых предложений кажутся иногда странными. Мы много разговариваем здесь. Так что я могу рассказать тебе, Дейк, о том, что с тобой произошло. Ты оказался замешан в какую-то историю, потом с тобой стали происходить всякие невероятные вещи и тебе стало казаться, что ты сходишь с ума. И, наконец, ты оказываешься в Нью-Йорке или Мадриде, где они запихивают тебя в серую коробку, и ты попадаешь сюда, и эти существа начинают учить тебя всяким совершенно невероятным штукам. О, мы дискутировали часами. Например, о реальности, – это большой вопрос. Действительно ли мы находимся здесь?

Дейк сел рядом с ним.

– Как ты попал сюда?

– Начал делать серию статей о фермере, добившемся удивительных успехов в своем деле. У меня возникла странная мысль, что кто-то дает ему идеи, открывает новые горизонты. Все ниточки вели к Мигелю Ларнеру, известному рэкетиру из Нью-Йорка. Ну, я и отправился к Ларнеру. Он чуть не свел меня с ума. И вот я здесь.

– Со мной все произошло примерно тоже. Я потом расскажу тебе. А сейчас, Томми, что мы знаем определенно? Каким-то образом мы попали на другую планету. Мы столкнулись с культурой и технологией, намного превосходящей нашу. Получается, они обучают нас, чтобы мы устроили на Земле светопреставление.

– Может быть, и так, Дейк. На первый взгляд, кажется, ничего хорошего ждать от них не приходится. Но на самом деле… ясности нет. Есть что-то… очень важное, о чем мы еще ничего не знаем. С тобой никогда не было так, что во сне ты нашел ответ на самый главный вопрос, а просыпаешься с ощущением, что он от тебя только что ускользнул?

– А что же все-таки происходит здесь?

– Ты получаешь домик, и они так расписывают твой день, как будто ты в летнем лагере ХСМЛ.[5] Сделать это, сделать то. Изучаем всякие боевые искусства, тренируемся. Но при этом они больше всего воздействуют на наш разум. Возможности мозга колоссально увеличиваются. Память, способность анализировать… Я вспоминаю давно забытое. Теперь я могу воспроизвести все шахматные партии, которые я когда-либо сыграл, любой расклад при игре в бридж. Еще год назад даже представить себе такое было невозможно. А сейчас мы изучаем то, что они здесь называют Блок Б.

– А это еще что такое?

– Это, приятель, ты должен попробовать сам. И еще. Ты когда-нибудь испытывал столь переполняющее тебя ощущение физического подъема?

– Я не думал об этом. Да… пожалуй, ты прав. – Воздух не казался таким сладким, а еда столь аппетитной? И каждый день, как суббота?

– Ты говоришь, как счастливый человек. Что же с тобой произошло, Томми? Ты обрел здесь дом?

Томми холодно посмотрел на него.

– Возможно. Я жду какого-то великого откровения. Мы все ждем. – Он встал и изучающе посмотрел на Дейка. – Вот тебе еще информация к размышлению: мы видели здесь множество существ, которые никогда и не слышали о Земле. Они очень похожи на людей, отличия от нас минимальны. Но, в целом, мы все очень похожи друг на друга. И послушай еще, Дейк. Любой из них относится к нам так, как будто каждый из нас не иначе, как земное воплощение Христа. Пошли, хватит болтать, а то Марина будет недовольна. Они присоединились к группе. Марина построила всех в круг. – Будем тренироваться в создании совместной иллюзии, – сказала она.

Марина придумала для них иллюзию – необычно красивую девушку, которая стала прохаживаться внутри круга. В любой момент Марина могла убрать иллюзию. В задачу ближайшего курсанта входило немедленное воссоздание иллюзии. Первый раз у Дейка ничего не получилось. Он понял, что нужно действовать так, чтобы девушка-иллюзия продолжала идти по кругу в том же темпе. Во второй раз, когда иллюзия исчезла прямо перед ним, у него получилось лучше. Потом вторая девушка присоединилась к первой и они начали под ручку, прогуливаться внутри круга. А потом их стало три. К тому же Марина добавила множество мелких деталей в их одежде и заставила их ходить быстрее. Задача становилась все сложнее, реагировать нужно было молниеносно, непрерывно запоминая все новые и новые детали. После часа подобных упражнений Дейк почувствовал, что его голова сейчас лопнет.

Потом у них был перерыв на обед и отдых. Следующее занятие – создание массовых иллюзий. Каждому нужно было создать максимальное количество людей, которых он был способен удерживать, не забывая о том, что каждый созданный им человек не должен иметь ни малейших изъянов, – иначе иллюзия не засчитывалась. Сначала Дейк мог создать иллюзию только шести человек. К концу занятия ему удалось уже удвоить их число, за что он был вознагражден кислой улыбкой Марины.

Каждый день у них были новые вариации подобных игр. По ночам чужие звезды ярко сверкали в чужом небе. Редкие часы отдыха Дейк проводил со своим другом, Уоткинсом. Но их долгие разговоры не помогли прийти к однозначному ответу на мучающие их вопросы.

Новые испуганные существа появились на игровых полях. Только при очень внимательном наблюдении можно было заметить, что они не настоящие люди. Они испытывали какой-то благоговейный трепет перед землянами. Марина, использовала эти существа для обучения своих курсантов основам контроля. Управлять ими было очень трудно. Для этого требовалась концентрация гораздо большей энергии, чем для общения параголосом или создания иллюзий, так как нужно было давать точные нервные импульсы. Даже Марина испытывала трудности, заставляя существа ходить и удерживать равновесие. Они часто падали на мягкую траву.

Дистанция между контролирующим курсантом и контролируемым им существом раз от раза увеличивалась и, когда весь класс достиг определенного уровня, им разрешили практиковаться друг на друге.

Предварительно контролируемый должен был обязательно убрать оба защитных экрана. Дейк обнаружил, что ему страшно не нравиться ощущение физической обнаженности, которое он испытывал, когда оставался беззащитным, сняв оба свои ментальных экрана. После того, как Томми, находясь под неуклюжим управлением Дейка, врезался в стенку домика, он, потирая разбитый нос, сказал:

– Супермена, приятель, из тебя никогда не выйдет.

С тех пор у них появилось новое определение их необычных возможностей.

Томми как-то сказал:

– Никто не мог отучить брата моей жены от бутылки. Теперь я ему покажу такой клубок змей и танцы маленьких розовых слонов, что его до конца жизни будет тошнить от одной только рекламы спиртного.

– А я, – сказал Дейк, – заставлю всякого пак-индийца, при встрече со мной, падать на колени перед великим Лорином.

– Серьезно, Дейк, что мы будем делать с нашими… талантами?

– Нам не нужно будет зарабатывать на жизнь. Достаточно взять любого кассира под свой контроль, и он сам даст тебе деньги. Или сделать для него иллюзию в несколько тысяч рупий, чтобы он положил их на твой счет. Он положит эти иллюзорные рупии в сейф, а когда ты уйдешь из банка, они просто исчезнут.

– А ты, Дейк, оказывается, по натуре – вор.

– Томми, я все время вспоминаю девушку с каштановыми волосами, по имени Карен Восс. Теперь я знаю, что она прошла обучение здесь. Большую часть того, чем она поразила меня тогда, сейчас я могу сделать сам. Она помогла мне спастись почти из безнадежного положения, и кто-то, более сильный, чем она, пробил ее экран.

– У меня от одной только мысли об этом голова начинает болеть.

– Ничего, потерпи немного. Где проходил подготовку человек, ранивший ее? Здесь? Выходит две группировки сражаются между собой, и Земля при этом – поле боя? Если это так, то мы с тобой просто будущее пушечное мясо.

– Я не собираюсь больше воевать ни на каких войнах, тем более чужих, – твердо сказал Томми. – Мне вполне хватило одной, своей.

На следующий день они снова стали изучать Блок Б. Дейк быстро разобрался в управляющих колесиках и в том, как ими пользоваться. А вот представить себе соответствующие место было намного труднее. Сотни раз он пытался. Сотни раз пытался он переместиться на десять футов, каждый раз ощущая дурманящее падение собственной массы, потом быстрое возвратное нарастание тяготения и… он оставался на прежнем месте. Марина объяснила, что представление о месте, куда ты собираешься перенестись, должно быть гораздо сильнее, чем усилия, необходимые для создания иллюзии. Он должен представить каждую травинку, каждую неровность и начать снова. Первым это смог сделать Томми. Он был в восторге от обладания невиданной свободой. Он без конца перемещался взад и вперед, возбужденно махая руками. Дейку оставалось только плечами пожимать.

Но Дейк не сдавался. Снова и снова пытался он перенестись хоть на несколько футов. Неудача следовала за неудачей. И, когда он собрался предпринять очередную попытку, Дейк вдруг понял, что у него, наконец-то, получилось. Он попробовал еще раз. И вскоре обнаружил, что сила, с которой он представлял себе место, куда ему нужно переместиться, гораздо важнее точности. Дейк пустился вдогонку за Томми, постепенно улучшая свое умение перемещаться.

Четыре дня класс играл в безумные пятнашки, бесконечно прыгая по огромным игровым полям. Потом они вышли на открытую местность и им разрешили использовать Блок Б на полную мощность. Они устраивали бешеные гонки к далекому горизонту, где деревья-великаны служили единственными ориентирами. Они узнали, что если живо представить себе лицо приятеля так, как будто оно в футе от тебя, а сам приятель находится в пределах досягаемости Блока Б, ты можешь сделать перемещение и оказаться рядом с ним. Все дни смешались. Новые умения, новые возможности. А помимо всего у них возникало чувство локтя, гордость за всю группу.

Однажды, когда Марина вдруг особенно разговорилась, она рассказала им:

– Вы должны были пройти через испытание огнем. Если бы вас можно было сломать, то так бы уже и произошло. Никто из вас, однако, не сломался. Теперь мы можем быть уверены, что вам не грозит и другая опасность: вы не станете считать, что ваши новые способности ставят вас вне закона и вы не будете использовать их для извлечения персональной выгоды. Нас называют Землянами. Это почетное звание.

Настал день заключительных соревнований, день пышного праздника. За иллюзиями наблюдала огромная толпа, бурно выражая свое одобрение.

Когда праздник кончился, Марина сказала:

– Я научила вас всему, чему могла. Вам осталось научиться только одному. Те, кто уже в работе, объяснят вам вашу задачу. Мы еще дважды встретимся с вами, прежде чем вы… будете готовы.

Они пошли назад к длинным черным зданиям, где получали сами первые инструкции. Но им не пришлось, на сей раз, долго идти в серых спускающихся сумерках. Они появлялись, исчезали и снова появлялись все дальше и дальше. Они задавали друг другу вопросы, которые ярко высвечивались в их мозгу, но ответов у них опять не было.

Их развели по комнатам. Посреди ночи Дейк проснулся. Одежда, в которой он прибыл сюда с Земли поджидала его. Он быстро, по команде оделся, и очутился среди серых кубов. Острая боль пронзила все его существо, и он оказался в каменной пещере. Дейк вошел сквозь слабо светящийся туннель прямо в сад-диораму Мигеля Ларнера. Было позднее утро. У бассейна, одна, сидела Карен и улыбалась ему.

Дейк быстро подошел к ней. Он обратился к ней параголосом, намереваясь спросить о ее самочувствии, но наткнулся на экран и почувствовал, как его мысль была отброшена в сторону. Это рассердило Дейка.

– Я полагаю, что должен сделать доклад Мигелю, – сказал он.

– Его нет, Дейк. У него были грандиозные похороны.

– Он мертв?!

– Мы похоронили иллюзию. Мигель… ушел. Он закончил все свои дела здесь. Теперь за все отвечает Мартин Мерман.

– Значит, я ему должен докладывать?

– Его сейчас здесь нет. А почему ты думаешь, что тебе нужно вообще кому-то докладывать?

– Я думал…

– Отправляйся в ту комнату, где ты уже жил раньше. Оставайся там до тех пор, пока тебя не позовут.

Глава 12

Дейк поднялся в знакомую комнату. Там он нашел одежду, которая ему подошла. Он поставил диораму на автоматический контроль, обеспечивающий правильную смену дня и ночи.

Еда появлялась точно по расписанию. В комнате был проектор для чтения микрокниг и музыкальный автомат. Дейк несколько раз в день делал разминку, для поддержания хорошей физической формы.

"Оставайся в комнате до тех пор, пока тебя не позовут."

Раньше он угадывал в Карен какое-то тепло, доброжелательность. Теперь все исчезло. Дейк чувствовал себя брошенным и забытым. Им все более овладевало возмущение. Временами он убирал оба экрана и слушал, напрягаясь изо всех сил. Но ему не удавалось услышать ни одной мысли, только слабое ощущение присутствия в доме других людей. И все.

Однажды вечером она негромко постучала в дверь и, не дождавшись приглашения, вошла и села.

– Ты теряешь терпение?

– Мне скучно.

– Прошлой ночью ты сделал мою детальную иллюзию и заставил ее сесть рядом и долго с ней разговаривал. Я польщена, Дейк.

– Я не знал, что здесь за мной шпионят.

– Мы все очень интересуемся тобой. Мы интересуемся всеми, кто только-только достиг Первой Ступени.

– Ты изменилась, Карен.

– Карен Восс? Это был лишь гипнотически внушенный мне образ Карен Восс. Отличная легенда. Но ты можешь называть меня Карен, если ты так привык к этому имени.

– Благодарю вас, – сказал Дейк с мрачным достоинством.

Она засмеялась над ним и он покраснел.

– Теперь я знаю достаточно, чтобы понимать, что вы пожертвовали для меня многим.

Что-то промелькнуло в ее глазах. Она сделала неопределенный жест.

– Вербовать новичков – наша общая задача. Подходящих кандидатов найти очень не просто, ты знаешь. И так было всегда. Ты был моей находкой, так что Мерман сделал меня твоим наставником. Я думаю, он поступил не очень-то честно. Первая Ступень довольна скучна.

– У меня был старый друг. Я встретил его на Базе Т. Он все время говорил об окончательном ответе. Входит ли в обязанности наставника дать этот окончательный ответ?

– А ты изменился к лучшему, Дейк: перестал быть таким ограниченным и консервативным.

– Меня уже тошнит от бесконечных тайн.

– Давай пойдем погуляем. Посмотрим, как выглядит сейчас мир снаружи. Посмотрим, достаточно ли хорошо ты помнишь вестибюль, чтобы переместиться туда. Подожди, я только спрошу у Джонни нет ли там посторонних.

После короткой паузы она сказала:

– Все в порядке.

Дейк переместился в вестибюль так быстро, как только мог. Но она уже была там, и с улыбкой поджидала его.

– Видишь, кто к нам пожаловал, Джонни? – сказала она, беря Дейка под руку.

– Вопреки всем прогнозам, – сказал Джонни.

(С прибытием.) (Спасибо.) – Иногда я думаю, что вы Первые – страшные снобы, – сказала Карен. Я должна ввести тебя, Дейк, в курс дела. Сейчас июньский вечер тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Твоя статья, опубликованная в прошлом году, наделала много шуму. Не иди так быстро! Но ты отрекся от нее, и мир быстро забыл о ней, тем более, что было совершенно удачное покушение на Джорджа Фахди. Ты был приговорен к десяти годам каторжных работ за нанесение Государственного Ущерба. Прелестная Патриция находилась в санатории и не смогла подкупить судей. Бедный маленький агент Первой Ступени провел несколько отвратительных дней, поддерживая иллюзию, изображающую Дейка Лорина, пока процесс не закончился и "тебя" не отправили отбывать наказание. Ну, а как только "тебя" привезли в лагерь, функции агента были исчерпаны и, теперь, ты считаешься беглым преступником. Но за тобой не будут уж очень сильно охотиться: Мартин вовремя подкупил нужных людей.

– Ты слишком торопишься, Карен. Я не…

– А ты и не пытайся. Мы ведь просто гуляем.

Дейк держал свои экраны наглухо закрытыми, так чтобы она не могла ничего узнать о его дальнейших планах. Он небрежно засунул руку в карман, и изо всех сил вызвал в памяти воспоминания о номере в отеле, в котором он последний раз останавливался в Нью-Йорке. Большим пальцем он привел в действие колесики Блока Б. Перенос в гостиничный номер совершился мгновенно.

Пухлый седовласый человек в пижаме с удивлением уставился на Дейка.

– Ошибся номером, – сказал Дейк, – извините.

– Черт возьми, вы могли бы и постучать!

– Извините, – повторил Дейк и, распахнув дверь, быстро вышел из номера в коридор.

Он вышел в холл, ощущая, что его высокий рост может привлечь к нему ненужное внимание. Спустившись по лестнице, Дейк вышел на улицу. Был теплый летний вечер. Он ощутил, как месяцы тренировок на игровом поле обострили его восприятие. Звуки казались слишком громкими, впечатления слишком яркими. Мир вокруг был скопищем непрерывно меняющихся неясных деталей. Ему нужно было скрыться от всего этого, в какое-то спокойное место, где он мог бы собраться с мыслями и спланировать свою дальнейшую деятельность.

Он вошел в другой отель, расплатился иллюзорными деньгами, положив в карман настоящую сдачу, часть которой он тут же отдал на чай рассыльному. Комната оказалась маленькой и раздражающе грязной. Дейк выключил свет, взял стул и сев у окна, стал смотреть в небо.

Странно, вроде бы он, наконец, вернулся домой, но все вокруг казалось здесь чужим. Как будто бы он и не был частью этого мира. Он вспомнил о своей исходной решимости – решимости, от которой он ни разу ни на йоту не отступил – узнать все, что было возможно, вернуться домой и приложить все силы, чтобы разоблачить их. Все должны узнать о том, как нами манипулируют.

Но тогда возникает вопрос: ПОЧЕМУ?

Ответа на этот вопрос у Дейка не было. Все дальнейшие варианты, казались бессмысленными. Как будто он снова очутился на огромном игровом поле, по которому перемещается без всякой цели.

И все-таки он должен внести ясность в свою деятельность. Сопоставить все известные ему факты. Составить оперативный план. Используя иллюзию, можно посадить космический корабль на Площади Нового Времени, пустить колонну марширующих марсиан по Бродвею. Возможно, это заставит людей поверить во вмешательство в их жизнь внеземных цивилизаций.

– Да, тебя нелегко было найти, – сказала Карен, возникая у него за спиной.

Он быстро повернулся, почти с облегчением: теперь он был избавлен от необходимости составлять план.

– Я обнаружила тебя, когда ты создал иллюзорные деньги. Мне удалось засечь направление. Всякое использование тобой полученных новых возможностей, помогает найти тебя.

Отраженный свет ночного города осветил ее лицо, ее холодные чуждые глаза. Она смотрела на Дейка с отстраненным интересом, с каким смотрит энтомолог на кокон, из которого сейчас должна выбраться бабочка.

Дейк попытался проникнуть в мысли Карен, но ее экраны были непроницаемы.

– Все твои трюки, – сказал он почти бессвязно. – Все твои грязные маленькие нечеловеческие приборчики. Они…

– Все наши трюки, Дейк.

– Нет, не мои. Я ничего не просил. У меня просто не было выбора. – Он встал, возвышаясь над ней, загораживая свет. – Теперь все эти трюки вызывают у меня стыд. Они превратили меня в… мутанта. Я не чувствую себя человеком.

– Как благородно!

– Ты не сможешь выследить меня, если я не буду пользоваться этими трюками, так ведь?

– Может ли человек заставить себя не пользоваться своими руками?

Он повернулся к ней боком, чтобы она не заметила, что его рука снова скользнула в карман. Кажется ему удалось придумать хорошую уловку: все телефонные будки похожи одна на другую. Он быстро представил себе какую-то усредненную будку, манипулируя тремя колесиками. Через мгновение он почувствовал наступление дурманящей пустоты и оказался стоящим внутри телефонной будки. Дейк вышел из нее и обнаружил, что находится внизу, в вестибюле отеля: Блок Б выбрал ближайшую будку.

Дейк вышел на улицу. В тот самый момент, когда он уже собрался затеряться в толпе, в его мозгу слабо зазвучал голос Карен:

(Дейк! Если ты будешь убегать, мы вынуждены будем убить тебя. У нас нет другого выхода. Если ты слышишь меня, вернись.) На мгновение он остановился, но потом решительно скрылся в толпе. Он инстинктивно сгорбился и шел, слегка подогнув колени, стараясь хоть немного уменьшить свой огромный рост.

Узнай о них побольше и постарайся использовать полученное знание против них. Всю свою жизнь Дейк с чем-нибудь или с кем-нибудь сражался. Уравнение было очевидным. Логика безупречной. Если они обладают возможностями, аналогичными тем, которыми теперь и он обладает, значит они могут положить конец всем конфликтам на земле. Но они этого не делали. Отсюда следует, что они плохо относятся к человечеству. И люди должны узнать об этом. Враг стоит на пороге их родного дома.

Дейк вспомнил человека, который ранил Карен, ту прежнюю, куда более понятную и близкую Карен. Они тогда сражались между собой по каким-то дурацким и в то же время благородным правилам. Значит Земля была просто продолжением игрового поля. Место, где они могли быть уверенными в собственном превосходстве. Пусть эти глупые маленькие людишки попрыгают. Они убили Брэнсона, свели с ума Патрицию, да и его самого заставляют плясать под их дудку. Они как злые дети с заряженными ружьями, которых отпустили погулять в зоопарке.

Мимо медленно проехала машина, осветив его фарами. Дейк услышал металлический шум радио из открытого окна машины. Ему теперь угрожали сразу две опасности. Если верить тому, что сказала Карен, Мартин Мерман подкупил власти, так что те не будут проявлять особых стараний для поимки Дейка Лорина. Однако Мерман может легко изменить ситуацию. Из-за своего большого роста, Дейк чувствовал себя на улице голым. В то же время он понимал, что его способность управлять людьми, параголос, иллюзии – все это делает его поимку делом практически безнадежным для властей. Но, как только он воспользуется своими новыми способностями, это сразу наведет на его след Карен. Пока же он не пользуется своими новыми талантами, они могут обнаружить его только визуально, а уж потом произвести проверку наличия у него защитного экрана.

Лица людей на темных ночных улицах угнетали его. Месяцы, проведенные на Базе Т, сделали его чувствительным к восприятию настроения других людей. Он чувствовал волны напряжения, отчаяния и тревоги. Холодные пустые лица, изломанные рты. Казалось, по городу бродили животные, зазывно покачивающие бедрами, с жалкими влажными глазами. Он шел окруженный безнадежностью и тонул в ней. Но потом он стал замечать и другое. Маленькие детали. Юноша с горящими глазами восхищенно разглядывает простые летящие линии одного из немногих уцелевших после войны зданий. Парочка, держащаяся за руки, – они будут вдвоем и на самой оживленной улице мира. Старик, идущий шаркающей походкой – свет выхватил из темноты его лицо, помятое и искореженное жизнью, но взгляд его при этом выражал удивительное спокойствие, простоту, гордость и ум. Когда таких людей пытаются уничтожить совершенно, когда кажется, что с ними покончено навсегда, что-то обязательно остается среди руин. Что-то бесценное и бессмертное. Пока Дейк шел, размышляя где бы ему спрятаться, он вспомнил статью, написанную им много лет назад, как ему теперь показалось, в другой жизни. Статья была о докторе Оливере Криндле, психиатре, который в качестве хобби занимался исследованиями в области паранормальных явлений. Криндл был одним из тех редких людей, добрых и мудрых, которых не может испортить проникновение даже в самые темные закоулки человеческой души. Статья была о бесконечных упорных поисках рациональных объяснений двух странных и необъяснимых случаях. Настолько странных и необъяснимых, что напрашивался единственный и самый очевидный вывод: все свидетели лгут.

Дейк нашел адрес Криндла в телефонной книге и прошагал пятнадцать кварталов, отделявших его от узкой темной улице, на которой жил доктор. Дейк вспомнил, что Криндл жил один в своем офисе. Он вспомнил старый коньяк, которым Криндл угощал его, делая из этого целую церемонию. Коньяк в комнате, уставленной книгами – как будто Криндл нашел собственный путь сохранения всего хорошего в мире, где настоящей ценности вещей уже никто не понимал.

Над входом в квартиру горел тусклый свет. Дейк нажал на кнопку и услышал далекий звонок. На другой стороне улицы мужчины в рубашках с короткими рукавами и утомленные женщины сидели на ступеньках и вели медленный негромкий разговор, который изредка прерывался невеселым смехом. Доктор Оливер Криндл спустился вниз по лестнице. Дейк увидел опухшие щиколотки, стоптанные домашние тапочки, старый халат и обманывающее лицо свежевыбритого Санта Клауса. Криндл включил свет над дверью, увидел Дейка и долго возился с засовами, замками и цепочками, прежде чем открыл дверь. – Входите, Лорин, входите! Теперь я стараюсь быть максимально осторожным. Столько хулиганов и просто сумасшедших кругом. Насилие во имя насилия – вот что пугает меня больше всего. Ради наживы – это понятно. Но теперь слишком многие просто любят наблюдать как льется кровь. А может быть, так было всегда. Поднимайтесь наверх. Я слушал музыку. Сегодня у меня в программе хоровое пение. Множество голосов в моей комнатке, а?

Дейк поднимаясь по ступенькам лестницы, вспомнил тихую уютную комнату Криндла. Они вошли в нее, и доктор Криндл кивнул Дейку в сторону стула. – Садитесь. Я поставлю сначала. Эту музыку можно слушать снова и снова. Мне некуда торопиться, Лорин.

Он включил проигрыватель.

Дейк откинулся на стуле и погрузился в глубокие теплые волны музыки. Криндл, двигаясь медленно и бесшумно, приготовил выпивку и поставил бокал перед Дейком.

Музыка возвращала Дейка в привычный разумный мир, возрождала веру в людей, отодвигала далеко в сторону его новые чудовищные способности. Наконец, музыка кончилась, и Криндл выключил проигрыватель. Некоторое время они молчали. Лед негромко звякнул в стакане Дейка, когда он подносил его к губам.

– Я читал о вас, Лорин. Вы были очень заняты. Статья, государственный ущерб, суд, приговор, побег. Я знал, что рано или поздно вы окажетесь вне закона. Я только не знал, когда и как это произойдет.

– Но вы знали почему это со мной происходит?

– Конечно. Вы воспринимали окружающий мир слишком непосредственно. А теперь вы вызвали его естественное неудовольствие, слишком явно указав на его просчеты. Вас уничтожат.

– Мученик? Жертва?

– Да, причем бесцельная. Ваше поражение не принесет пользы ни одному известному мне движению. Вы одиночка. Ваш недостаток, вероятно, в чрезмерной вере в себя. Если это недостаток. Я не знаю. Когда-то я дал себе обещание, что никогда не пойду на компромиссы. О, тогда я был смелым и молодым. Теперь, когда я вспоминаю прожитую жизнь… Жизнь, потраченную на глупые бредни психически неуравновешенных женщин с пустыми мозгами, состоящими всего из одной извилины. Вот так-то, Лорин.

– Что такое нормальность, Оливер? Уравновешенность?

– Это несуществующее понятие. Просто удобная точка отсчета. Все люди, время от времени, смещаются в ту или иную сторону от нее. А если еще учесть индивидуальные особенности каждого, то и классификацию нужно проводить отдельно. Нет двух людей в мире, одинаково психически больных или психически здоровых, за исключением психических отклонений, вызванных чистой физиологией. Мы все, к несчастью, уникальны. Какой бы простой стала моя профессия, если бы я мог точно и безошибочно классифицировать всех пациентов!

– Предположим, что ваша задача – свести человека с ума. Что бы вы стали делать?

– Для начала мы должны уточнить терминологию. Что я буду делать, чтобы у человека появились психические отклонения? Классический способ – предложить ему неразрешимую проблему, причем сделать решение этой проблемы жизненно важным для него. Крыса в лабиринте, из которого нет выхода.

– Предположим, что вы можете заставить его воспринимать заведомо… невозможные картины?

– А разве это не будет другим аспектом того же классического подхода, Дейк Лорин? Чтобы выжить, вы должны верить своим глазам, ушам, пальцам, носу, наконец. Если же информация, которую поставляют в мозг совершенно невозможна, тогда и возникает классическая проблема. Я должен доверять своим чувствам, чтобы выжить. Но мои чувства мне изменили. Что же мне делать? Но по-моему, вы говорите скорее о результате, чем о причине. Больной начинает галлюцинировать, когда он больше не может выносить окружающий его реальный мир. Жена изменяет. Тогда-то он и начинает слышать голос из камина, который предлагает убить жену.

– Что случится, если телегу поставить впереди лошади?

– Убьет ли он ее, вы имеете в виду? Это зависит от того, на сколько он доверяет своему зрению, слуху и осязанию. Приблизительно можно сказать так: чем более ограничен ум данного индивида, тем более вероятно, что он последует подобному совету. А какие советы получали вы, Дейк?

Дейк рассматривал свои толстые костяшки пальцев. – Я посмотрел в зеркало. Левая половина моего лица была голым черепом. Я потрогал то, что было щекой. Она оказалась твердой и холодной. Два человека видели то же, что и я. Один потерял сознание, другой сошел с ума.

– Я бы сказал, что вы подсознательно поняли дуализм вашей жизни, увидели наяву свою тягу к смерти.

– А если еще двое видели то же самое?

– Однажды, у меня был пациент, которому очень не нравилось, как прохожие гладили розовую собачку, сопровождающую его повсюду.

– Предположим, Оливер, что я могу заставить вас встать против вашей воли, взять пластинку с проигрывателя и разбить ее?

– Вполне возможно, если я захочу подчиниться вашему гипнозу.

– Ну, а если я могу… создать трехголовую собаку пурпурного цвета прямо здесь и вы ее ударите. Или скажу, что я могу проецировать свои слова прямо в ваш мозг, так что вы будете меня слышать, а я даже не буду открывать рта.

Оливер медленно потягивал виски.

– Я скажу, что вы очень много пережили за последний год. Вы пытались спасти мир. И все ваши усилия ни к чему не привели. Вы не можете признать собственную несостоятельность и сдаться. Сама борьба слишком важна для вас. Чтобы компенсировать свое бессилие перед системой, вы наградили себя сверхъестественными способностями.

– Почему вы всегда интересовались исследованиями психики?

– По той же причине, по которой человек ухаживающий за садом, интересуется темным густым лесом по соседству.

– Значит вы верите, Оливер, что существует многое, о чем вы ничего не знаете?

– Неужели я кажусь столь самонадеянным? Конечно, я очень многого не знаю.

– А вы никогда не думали о том, что все тайны нашего мира могут иметь общее происхождение?

– Бог, марсиане?..

– Что если мир, в котором мы живем, всего лишь лабораторная реторта? Эксперимент? Бесконечный конфликт бактерий?

Глаза Оливера Криндла были полузакрыты.

– Версия интересная. Но она многократно возникала и раньше. Так, что же, по-вашему, является источником всех тайн?

– Я один из них.

Глаза Оливера широко открылись.

– Я буду рад, Дейк Лорин, если вы переночуете у меня.

– Я один из них, но я не хочу быть с ними. Они разыскивают меня. И если они убьют меня, человечество никогда не узнает… что противостояло ему. Я ничего не могу показать из моих сверхъестественных талантов, потому что тогда они смогут обнаружить меня.

– Лорин, я…

Дейк наклонился вперед.

– Помолчите немножко. Я решил рискнуть. Но все произойдет очень быстро. Вы должны сделать выводы лишь через несколько секунд.

– А вы не думали о том, что вы будете делать, если ваши… таинственные возможности пропали?

– Вот почему я и пришел к вам. Если это так, значит уже много месяцев прошло с тех пор, как я сошел с ума. Но у меня получится! Вы хорошо видите этот угол стола, под лампой, Оливер, там ведь ничего нет?

– Конечно, но…

– И вы будете сопротивляться всякой моей попытке загипнотизировать вас?

– Да, но…

– Смотрите на угол стола, – тихо сказал Дейк и сделал самую простую галлюцинацию, которую только смог придумать. Обычный белый куб, со стороной около трех дюймов. Он продержал его около двух секунд, а потом моментально стер.

Дейк смотрел на куб, а когда тот исчез, перевел взгляд на лицо Оливера Криндла. Его щеки горели нездоровым румянцем, а кожа вокруг рта стала пепельно-серой. Бокал в его руках сильно задрожал, когда Криндл подносил его к губам. Немного виски выплеснулось на старый халат. Затем он со стуком поставил бокал на широкий подлокотник своего старинного кресла. – У меня очень мало времени, Криндл. Они могут прийти за мной. Я хочу чтобы вы знали…

– Самая поразительная демонстрация гипноза, – неестественно громко сказал Криндл, – которую мне когда-либо приходилось видеть.

– Я пришел к вам потому, что из всех людей, которых я знаю, вы сможете отреагировать наиболее разумно и компетентно.

Криндл громко и неестественно захихикал.

– Иногда больной разум может делать удивительные вещи, Лорин. Ну, например, каталептический транс, или классический случай появления пятна на теле – результат самогипноза. В первый момент вы поразили меня, но теперь я вижу, что это не более, чем…

Дейк почувствовал, что кто-то осторожно зондирует его мозг. Он быстро встал.

– Мое время кончается, Оливер. Следите за моими губами.

(Я не говорю, но вы слышите мои слова.) Пальцы Дейка быстро вращали маленькие колесики, перед самым переносом, когда он почувствовал подступающую дурноту, Дейк увидел, что Оливер застыл на месте с остекленевшими глазами.

В телефонной будке было темно. Он быстро вышел в темный, отделанный кафелем коридор, какого-то закрытого офиса. Снаружи прошумела проезжавшая мимо машина. Дейк стоял, сдерживая дыхание, ожидая легкого прикосновения чужого разума. Ничего не произошло. Он поднялся наверх по темным металлическим ступенькам. На втором этаже он нашел врачебный кабинет. Дверь была заперта. Он заглянул внутрь сквозь замочную скважину. Кабинет был слабо освещен отблесками огней ночного города. Дейк уже было начал крутить колесики, но в последний момент сообразил, что это будет ошибка. Он взломал дверной замок, вошел в кабинет и вытянулся на узеньком кожаном диванчике. Он был настолько измучен, что уснул, не успев составить плана на следующий день.

Глава 13

Ранним утром Дейк покинул гостеприимный кабинет. Небо затянуло тучами, приближалась гроза. У него не было денег. Применять иллюзии представлялось ему слишком опасно. Повинуясь импульсу, Дейк вернулся в кабинет. На столике он нашел запертую жестяную коробку. Под ударами его каблука она развалилась, и он засунул в карман несколько купюр и пластиковых монет – для завтрака более чем достаточно.

Дейк нашел маленькую грязноватую закусочную. Со стола кассира он взял утреннюю газету.

На третьей странице, в нескольких строках, сообщалось о смерти доктора Криндла.

"Доктор Оливер Криндл, известный психиатр, позвонил прошлой ночью в полицию и сообщил, что он собирается повеситься, и, к тому времени, когда полиция прибыла, все было кончено. В прощальной записке было написано, что многолетняя работа подорвала его силы и, что он сам себе поставил самый неблагоприятный диагноз. Полиция нашла свидетельство того, что незадолго до смерти у доктора Криндла был посетитель, но пока его личность установить не удалось".

Дейк ел механически, не обращая внимания на вкус или качество пищи.

Если самый разумный человек, из всех кого Дейк знал, не смог принять неоспоримые доказательства сверхчеловеческих возможностей Дейка, поверить в присутствие иных цивилизаций, доказывающее правдивость легенд и волшебных сказок, кто же тогда сможет сделать это? Что скажут другие? Посчитают его шарлатаном и все!

Он вспомнил один очень старый фильм, на который его затащил Дарвин Брэнсон. Старые фильмы завораживали Дарвина. В том фильме бродяге дали чек на миллион долларов. У него в руках было состояние, но никто ему не верил. Еще бы – бродяга с манией величия. В конце концов, чтобы не сойти с ума, ему пришлось разорвать чек.

И еще он вспомнил случай из своей юности. Однажды летом, он отправился на рыбную ловлю в полосе прибоя, под Марблехэдом. У него был дорогой спиннинг, взятый напрокат. На пляже никого не было. Зайдя поглубже в воду, Дейк изо всех сил забросил наживку. Он использовал очень прочную леску, рассчитанную на сто футов. Он потихоньку выбрал леску, как вдруг мощный рывок чуть не вырвал спиннинг у него из рук. Леска стала бешено разматываться. Он изо всех сил вцепился в спиннинг, с мрачным сожалением раздумывая о компенсации, которую ему придется выплатить за леску и блесну. Он заскользил по песку, пытаясь зацепиться за что-нибудь и обрезать леску, но тут катушку заело, его сразу бросило в воду и потащило вперед с невероятной скоростью. Он сразу понял, что ему придется бросить спиннинг и плыть назад, если он не хочет утонуть. Тут-то он и обнаружил, почему заело катушку. Край его промокшего свитера намотался на катушку и заклинил ее. Он попытался оторвать кусок свитера, но тот не поддавался. От ужаса он закричал, и его крик эхом прокатился по пустому пляжу. Дейка тащило быстрее, чем мог плыть любой тренированный спортсмен. Чудище на другом конце лески неслось вперед и вперед, но потом, когда он уже начал терять последнюю надежду, неожиданно сделало плавный поворот назад, к берегу. Наверно, оно решило оборвать леску у прибрежных скал. Дейка больно бросило на берег всего в синяках и кровоподтеках, он сжимал в руках проклятый спиннинг. Это было волнующее переживание… пока он не попытался рассказать кому-нибудь о нем. На него сначала недоверчиво смотрели, а потом начали смеяться. У него не было никаких доказательств. Только промокшая одежда да синяки. Да парень просто споткнулся и упал в воду, а рыба порвала леску. И нечего придумывать всякие глупости.

Никто так ему и не поверил. Никогда. Никто не верил бродяге с чеком на миллион долларов. Никто не поверит в его новые возможности. Вдобавок он не сможет пользоваться ими и оставаться в живых. Если только…

К полудню он нашел то, что искал. Старое, проржавевшее еще со Второй мировой войны суденышко, под Панамским флагом, что обозначало, естественно, контроль Бразилии. Они взяли его как разнорабочего: их очень устроило его могучее телосложение. Им не помешало даже отсутствие у него каких бы то ни было документов. В сумерки они медленно проплыли мимо остатков статуи Свободы, направляясь по маршруту Джексонвилль – Гавана – Порт-о-Пренс – Рио. Дейк знал, что максимальная дальность Блока Б – десять тысяч ярдов. Он знал также, что существует расстояние, далее которого они не смогут воспринимать психическое излучение, которым сопровождается любое использование иллюзий или Блока Б. Он ни секунды не сомневался, что если смогут, они убьют его – лгать параголосом очень трудно. Ему необходимо время чтобы собраться с мыслями. Ему нужна была работа, которая утомит его тело. У него начинала возникать слабая, еще несформировавшаяся до конца идея: взять изолированную группу людей, ну скажем – команду корабля, и каким-то образом убедить их в собственной правоте.

Капитан был странным маленьким человечком, с дергающимся в тике лицом. На каждой руке у него не хватало двух пальцев. Его звали Рейсон.

Командовал кораблем первый помощник – крупный рыжий мускулистый датчанин, со следами радиационных ожогов на лице и горле, по имени Хаггер. Судно было старое, замызганное и неповоротливое, отовсюду доносились запахи гниения и разложения. До поздней ночи они работали, обшивая досками крышки люков, подгоняемые чудовищными проклятиями первого помощника. В неверном свете фонарей забивали клинья и плотно привязывали брезент. На следующее утро Дейк, все тело которого болело после ночи, проведенной на узкой и короткой койке, был поставлен Хаггером счищать проржавевшую краску. Вместе с ним работал еще один новичок. Ему было под сорок, и его руки дрожали от алкоголизма, усугубленного приверженностью к проно. Его звали Грин, и он больше помалкивал. Его движения были так плохо скоординированы, что он раз за разом попадал себе по рукам, правда удары его были настолько слабыми, что серьезных повреждений он просто и не мог себе нанести.

Дейк разделся до пояса, чтобы загореть под теплым июньским солнцем. Работа была монотонной, и он смог сосредоточиться на своих планах. У него нет выбора. Ему придется прятаться до конца своих дней. Никогда не пользоваться новыми способностями. Тихо и незаметно жить в отдаленных местах, пока его сверхъестественные навыки не умрут вместе с ним. Нет, такое решение его не устраивало. Интересно, как Уоткинс воспринял свое возвращение на Землю. Видимо, Уоткинс смирился с положением, в которое он попал. Дейку казалось, что в процессе бесконечных тренировок Уоткинс утерял способность к сопротивлению.

Он так погрузился в свои мысли, что перестал работать, и, раскачиваясь на каблуках, смотрел в бесконечную морскую даль. Тяжелый удар в плечо сбил его с ног на грязную палубу. Дейк вскочил на ноги и увидел перед собой раздраженное лицо первого помощника.

– Ты будешь делать перерыв тогда, когда я тебе разрешу. А до тех пор я должен слышать стук твоего молотка.

– Я буду работать. Но больше никогда не делайте так, мой друг. Первый помощник стоял совсем рядом с Дейком. Он посмотрел на молоток, зажатый в руке Дейка, пожал плечами и медленно отвернулся. А затем, вкладывая в удар всю свою массу, он сбил Дейка с ног тяжелым ударом огромного кулака. Дейк попытался подняться, но Хаггер ударил его ногой вниз живота. Сквозь кровавую пелену Дейк видел широкую кривую усмешку на обожженном лице Хаггера. Он снова замахнулся ногой и Дейк, еще не пришедший в себя после первых ударов, понял что сейчас Хаггер ударит его в лицо.

Дейк, взяв полный контроль над телом Хаггера, заставил его повернуться и зашагать прочь. С трудом поднялся, прижимая одну руку к животу, и стал жадно ловить ртом воздух. Глаза первого помощника остекленели.

– Что там у вас происходит? – раздался с мостика голос капитана, который смотрел оттуда вниз, на палубу. Голос казался ужасно удивленным. Посмотрев наверх, Дейк быстро отпустил Хаггера. Тот покачнулся, что-то прорычал и, собравшись с силами, вновь бросился на Дейка, который поневоле восхитился таким упрямством.

Дейк снова поймал Хаггера и, все еще разозленный болью, не думая о последствиях, заставил бежать к борту. Хаггер с разгону ударился о леер и упал в воду. Как только первый помощник оказался в воздухе, Дейк перестал контролировать его движения. Рыжая голова Хаггера закачалась за кормой.

Желтый спасательный жилет полетел в воду, брошенный кем-то из моряков, услышавших неожиданно громкий крик капитана:

– Человек за бортом!

Они спустили шлюпку на воду и, неуклюже управляя ею, подобрали помощника капитана. Он, казалось, заметно успокоился. Дейк снова взялся за работу. Краем глаза он видел, как на мостике капитан и его первый помощник о чем-то негромко разговаривают. Он чувствовал, что они на него смотрят.

– Эй ты, встань! – сказал капитан, который неожиданно оказался прямо за спиной у Дейка. Капитан твердой рукой держал старинный автоматический пистолет, дуло которого направлял прямо Дейку в живот. Дейк чувствовал, что все на корабле насторожились. Футах в сорока от них несколько матросов застыли в неподвижности. Первый помощник стоял чуть сбоку, за спиной у Рейсона.

– Мистер Хаггер сейчас немного вправит тебе мозги. Я хочу посмотреть на это. Он говорит, что ты заставил выпрыгнуть его за борт. Попробуй что-нибудь подобное, и я проделаю в тебе пару дырок.

– Давайте-ка лучше забудем обо всем, капитан, – спокойно сказал Дейк.

– Такие вещи могут разволновать людей. Давайте, мистер Хаггер. Вся команда смотрит.

Хаггер сжал кулаки, облизал губы и медленно и неуверенно пошел к Дейку.

– Пожалуйста, капитан, забудьте об этом. Он не сможет избить меня. И я снимаю с себя… ответственность за возможные последствия.

– Я должен знать, что происходит у меня на корабле, – сказал капитан. В этот момент Дейк почувствовал, какой ужас и страх возникает у каждого человека при контактах с необъяснимыми явлениями. Он понял, что если они не смогут понять его, то они уничтожат его. Он должен, не теряя ни одного мгновения, смертельно напугать их.

Хаггер сделал еще один осторожный шаг вперед, напрягая плечи. Отказ Дейка защищаться вызывал у Хаггера беспокойство.

Капитан быстро повернулся в сторону: за его спиной свернулась в кольцо гремучая змея. Она прыгнула на него и капитан выстрелил. Пуля с визгом отскочила от железной палубы высоко в воздух. Змея исчезла, а дуло пистолета снова было направлено на Дейка. Он взял разум капитана под контроль, и оказалось, что с помощником было гораздо легче управляться. Глаза Хаггера начали вылезать из орбит, когда он увидел, что капитан засунул дуло пистолета себе в рот, сомкнув на нем губы. Из воды с шумом выпрыгнула голова огромного морского змея и застыла над бортом. Дейк был доволен своей работой. Змей получился впечатляющий. Помощник, в ужасе, застыл на месте. Дейк отпустил капитана, который вытащив дуло пистолета изо рта, попытался снова навести его на Дейка. Тогда Дейк заставил капитана выбросить пистолет за борт. Дейк отступил назад и уперся спиной в шпангоут. Через мгновение он заселил капитанский мостик иллюстрациями из книжек своей юности: Черная борода, Джон Сильвер, стучащий деревянной ногой по обшивке мостика, капитан Блад с голубыми, холодными как лед глазами, мертвый матрос, позеленевший и покрытый морскими водорослями. И в завершении он добавил еще одно существо собственного изобретения: дубликат капитана Рейсона, который как две подушки, держал подмышками две одинаково ухмыляющихся огненно-рыжих головы первого помощника Хаггера.

Потом он заставил всех наклониться вперед, держась за леер капитанского мостика, посмотреть вниз и захохотать громким, визгливым и непотребным смехом.

Дейк повернулся назад. Помощник снова прыгнул за борт, в сторону противоположную от морского змея. Капитан стоял, плотно зажмурив глаза. Дейк увидел, как матросы, один за другим стали прыгать за борт, в синее море. Несколько матросов попытались спустить шлюпку, но она застряла, и они тоже попрыгали за борт.

Дейк убрал все иллюзии, сообразив, правда с опозданием, что он зашел слишком далеко. Матросы плыли на запад, прочь от ужаса, к далекой береговой линии. Он попробовал управлять несколькими из них, но плавание для него было слишком трудной задачей. Всякий раз, когда он отпускал их, чтобы они не утонули, они поворачивались и снова начинали плыть прочь от корабля. Они уплывали все дальше, выходя из-под сферы его влияния.

Капитан упал на палубу. Его лицо стало синеть. Он умер через несколько минут на руках у Дейка. Дейк бросился к рулевому колесу, чтобы развернуть корабль. Он только еще начал поворачиваться, когда двигатель заглох. Корабль застыл на месте. Головы моряков медленно удалялись. Он нашел бинокль капитана, и стал смотреть им вслед. Пока он смотрел, не в силах хоть как-то помочь им, они начали один за другим уходить под воду. Ужас заставил их быстро растратить все силы. Яркая голова помощника держалась на поверхности моря дольше других, но вскоре и она исчезла. Море опустело.

Дейк медленно и внимательно осмотрел весь корабль. На койке в кубрике он нашел кошку, которая старательно вылизывала лапы. В машинном отделении было пусто. Они с кошкой остались на корабле вдвоем. Корабль слабо покачивался на волнах, на столе негромко позвякивали тарелки, в которых остывал несъеденный обед. Дымилась в пепельнице незатушенная сигарета. Он переоценил их силы. Они не смогли перенести весь этот ужас. Дейк взял капитана подмышки, оттащил его в каюту, положил на койку и сложил ему руки на груди. Корабельный сейф оказался открытым. Он распихал деньги по карманам, расправил запутавшийся канат и с трудом спустил шлюпку на воду. Потом он и сам спустился в нее по канату.

Старый мотор, наконец, завелся. Дейк плыл в полном оцепенении. Непреднамеренное убийство двадцати одного человека. Он вспомнил одного из матросов, начавшего тонуть, который из последних сил, повернувшись к дьявольскому кораблю, сотворил крестное знамение.

Голубая вода плясала и сверкала под ярким летним солнцем. Лодка послушно плыла к далекой полоске западного берега. Приблизившись к берегу, Дейк по широкой дуге обогнул рыбачьи лодки. Он поплыл на юг, подальше от пляжей с яркими пятнами купальников, пока не нашел места, где смог бы незаметно выбраться на берег. Ему уже не был виден корабль, оставшийся в милях позади. Теперь море обогатится еще одной тайной. Еще одна "Мария Селесте", тайна которой тоже никогда не будет раскрыта. И все, что ему удалось узнать ценой двадцати одной смерти, что нет ничего проще, чем переоценить способность людей воспринимать ужасные видения, в особенности, если они возникают при ярком солнечном свете.

Он направил нос лодки к берегу, в песок, выпрыгнул из нее и, не оборачиваясь, пошел через дюны. Вскоре он нашел узкую дорогу, ведущую на север, и зашагал по ней, одетый в старую рабочую одежду, позаимствованную на борту корабля. Мимо проезжали машины. Он обнаружил, что находится поблизости от Пляжа Нищих, чуть севернее Кейп Мэй. Он пошел в Вилдвуд. К середине дня он был уже в Атлантик-Сити. Там он купил себе дешевый полушерстяной костюм, нуждающийся в починке. Сумерки застали его в переполненном автобусе, въезжающем в предместье Филадельфии. Сожаление и раскаяние переполняли его. Если бы он вел себя тогда, на корабле, сдержанное… кто знает, может быть, ему удалось бы реализовать свой план. Постепенно переубедить всю команду. Показать им сущность противника.

Но если Криндл не смог принять новую для него реальность, мог ли Дейк рассчитывать хоть когда-нибудь на успех с невежественными людьми на борту корабля? Кто поверит ему? Слепой инстинкт толкал его сюда, в Филадельфию, к Патриции. Столкновение с необъяснимым сломало ее. Может быть, она исцелится, если узнает все факты? Она ведь наверняка хочет поправиться. Она верила только в себя, воспринимая остальной мир, как джунгли. Когда же ее сила изменила ей, у нее не осталось других внутренних ресурсов. Ей стало не во что верить.

Он знал, что существовала опасность, что "они" предвидели его желание повидать Патрицию, и поджидают его тут. Чувствуя грозящую ему опасность, Дейк в то же время понимал, что в их отношении к нему не было ничего личного. Наверно, они уже знали, что некоторые люди так нерасторжимо связаны со своим собственным миром, что даже пройдя специальную подготовку, они были не в состоянии принять свое новое назначение, которое в сущности было просто дурацкой игрой с неясными правилами и непонятной целью. Детская игра, в которой у всех, кроме самих агентов, были завязаны глаза.

Когда ночь опустилась на Филадельфию, ее улицы стали наполняться искателями приключений. Электроника сыграла очень злую шутку с жителями Соединенных Штатов. С тысяча девятьсот пятьдесят пятого года телевидение из интересного времяпровождения, превратилась во всеобщее помешательство. Детей стало вообще не оторвать от экранов. Отпала необходимость в поисках друзей, партнеров для игр. Исчезла всякая тяга к интеллектуальным развлечениям. Достаточно было сидеть, смотреть и получать удовольствие. Электронная промышленность выпускала миллионы телевизоров, были построены сотни телестанций. Война заставила электронную промышленность переключиться на другие цели. Одна за другой стали закрываться телестанции. Замолкли сотни, а потом и тысячи телевизоров в домах. И уже не было запасных частей для их починки. После войны последовал недолгий период всеобщего подъема, когда многие станции снова начали работать, понемногу стали чинить и телевизоры на дому. Но постепенно все снова стало погружаться в молчание. Оставшихся мощностей электронной промышленности хватало теперь лишь на тридиториумы. В больших городах еще продолжали функционировать несколько каналов, но общая телевещательная сеть распалась. Отдельные станции просто снова и снова показывали старые фильмы.

В миллионах комнат стояли кубические предметы из полированного дерева с белыми, мертвыми экранами. Но люди, выросшие у этих экранов, уже в основном утратили способность развлекаться самостоятельно. Поэтому они выходили на ночные улицы из своих молчащих домов, чтобы не сидеть в тишине, но сказать им друг другу было нечего. Пустоту и скуку что-то должно было заполнить. Появились фленг, проно и тридиториумы. И, конечно, насилие. Десятиминутные разводы и как результат – детские банды. В то же время нельзя было критиковать систему слишком резко. Критика подпадала под Статью о Нанесении Ущерба Государству.

В телепередаче из Индии рассматривалась возможность восстановления телевизионной промышленности США. Но теперь, когда коммуникационная сеть была разрушена, когда уже почти не оставалось людей с соответствующим образованием, когда не было мощных индивидуальных спонсоров, способных вложить деньги в воссоздание телесети, эта идея выглядела весьма проблематичной. А в Индии не собирались заниматься сомнительными проектами.

Высокий и одинокий, шел Дейк по шумным ночным улицам Филадельфии. Некоторые кварталы города были погружены в темноту. Он попытался дозвониться до Патриции и потратил полчаса, прежде чем узнал нужный номер. После десяти протяжных гудков Дейк повесил трубку. Наконец он вспомнил фамилию одного из ее адвокатов и нашел его домашний телефон.

Адвокат некоторое время колебался, прежде чем дал адрес Патриции.

Дейк представился, как мистер Ронсон из Акапулько, который хочет поговорить о продаже отеля, поскольку этим интересовалась мисс Патриция.

– Я полагаю, вы можете поговорить с ней, мистер Ронсон. Но она последнее время совершенно не интересуется делами. Она доверила нам ведение всех ее дел.

– Она была очень заинтересована нашим отелем.

– Если это действительно так, мы будем очень рады. Нам очень трудно удовлетворять желания клиента, который… никаких желаний не имеет. Она сейчас в Глендон Фарм, мистер Ронсон. Это частный санаторий в предместье Веллингтона. Но сегодня вас туда все равно не пустят. Посетителей она принимает только днем. Дейк поблагодарил его и повесил трубку. Он поел – скорее из необходимости, чем из чувства голода, и снял номер в дешевом отеле. Он лежал на постели в темной комнате и думал о том, почему он хочет увидеть Патрицию. Найти хотя бы одного человека, который поверит ему, которому можно будет рассказать о том, что представляет из себя враг…

Пройдя такую невероятную переделку, он стал совершенно одиноким. Он никогда особенно не зависел от эмоциональных привязанностей. Но иметь полную уверенность, что для любого человеческого существа он стал объектом отвращения и ужаса, а для сверхлюдей бунтарем, подлежащим немедленному уничтожению – вызывало у него такое чувство пустоты и одиночества, что это поразило его самого. Он знал, что может выйти на улицу, найти женщину и вернуться с ней в номер. Но теперь подобное времяпровождение становилось для него фарсом. Это было бы также отвратительно и непристойно, как на фотографиях, где канарейка и кошка объединены сомнительной дружбой. Он мог спуститься в бар, познакомиться с кем-нибудь и проболтать всю ночь, не обменявшись при этом ни единой стоящей мыслью.

Теперь Дейк знал, что по-настоящему общаться он сможет только с людьми, прошедшими такую же, как и он, подготовку. Только с ними, людьми, которые научились фокусировать и направлять эту невероятную энергию мозга.

Со всеми остальными он будет чувствовать себя, как цивилизованный человек, попавший к дикарям. Он, конечно, снова может стать аборигеном, но тогда ему придется отказаться от удивительных возможностей. Принести в жертву этому невежественному племени знания и качества, которые они не в состоянии даже воспринять, не говоря уже о том, чтобы понять. И всегда его будет преследовать мысль о бездарно утерянных способностях, об отказе от своего истинного предназначения.

Самые близкие отношения, которые у Дейка возникали когда-либо, были с Уоткинсом, во время их короткого совместного тренировочного периода. Доверие и дружба позволяли им убирать защитные экраны и общаться напрямую, не искажая мысли семантическими тонкостями. Говорить обычным способом было легче, да и затраты энергии были несравнимые, но при возникновении каких-то сложных концепций, там где могло возникнуть непонимание, параголос становился незаменим.

Может быть, подумал Дейк, агенты и правы. Если человек, прошедший подобное обучение, не в состоянии принять правила игры, ему лучше умереть. Смерть не может быть большим одиночеством, чем знание, что ты навсегда отрезан от людей, разум которых теперь так не похож на твой. Один раз испытав нечто подобное, отказаться от этого навсегда…

Но он все еще не мог признать своего поражения. Ответ был ясен. Нужно заставить Патрицию понять, и она обратит все свои колоссальные возможности на то, чтобы весь мир узнал о происходящем, о том, что творилось многие, многие годы. Может быть, будет найден какой-то способ для борьбы с ними. Может быть, удастся помешать им играть с будущим земной цивилизации, как с дешевой игрушкой. Но главное – убедить мир в том, что они существуют.

Дейк вспомнил о головах плывущих матросов, крошечных на фоне бескрайнего моря. Он подумал о тех, кто ждет с максимальным напряжением малейших проявлений его новых способностей, чтобы обнаружить его местонахождение, с холодным спокойствием ожидающих его неизбежных ошибок. И Дейк был достаточно честен с собой, чтобы спросить себя, пошел бы он против них, если бы Карен встретила его с той теплотой, на которую он так рассчитывал.

Глава 14

Сиделка с простым спокойным лицом встретила Дейка в дверях коттеджа, в котором жила Патриция. Коттедж стоял на огороженной территории Глендон Фарм. Сиделка взяла разрешение на посещение, протянутое ей Дейком, и вежливо попросила следовать за ней. Ее накрахмаленная униформа негромко шуршала, ослепляя своей белизной.

За коттеджем был длинный пологий спуск в маленький аккуратный садик.

На темно-голубом одеяле, постеленном поверх упругой, подстриженной травы, лежала Патриция. На ней был изящный черный купальник.

Сиделка остановила Дейка так, чтобы Патриции не был слышен их разговор, и сказала:

– Пожалуйста, постарайтесь не раздражать и не волновать ее. Если вы увидите, что она начинает нервничать, позовите меня. Я буду ждать здесь. Дейк подошел поближе. Патриция лежала лицом вниз, ее загорелая спина золотилась в лучах солнца. Он присел на корточки рядом с одеялом и негромко позвал:

– Патриция?

Она быстро повернулась, приподнявшись на локтях. Прядь блестящих волос упала ей на глаза, и она, встряхнув головой, отбросила ее назад.

– Дейк, дорогой, – сказала она нежно. – Как я рада тебя видеть!

– Ты чудесно выглядишь, Патриция.

– Да, я отлично себя чувствую.

Он с любопытством разглядывал ее. В ее лице что-то неуловимо изменилось, что-то было не так. В нем появилась какая-то нежная детскость. Ее рот и глаза стали мягкими, но что-то ушло безвозвратно. И Дейк понял, что с ней произошло: исчезла твердость характера, уверенность, сила воли. – Патриция, – сказал он смущенно, – ты помнишь… нашу последнюю встречу?

– В ту ночь, когда я заболела? Они сказали, что ты был при этом, дорогой. Я вела себя ужасно?

– Нет. Я имею в виду, что на самом деле ты совсем не больна, Патриция. Ты просто увидела то, что не смогла понять. Но я могу все тебе объяснить.

Она посмотрела туда, где в пятидесяти футах от них, на страже стояла сиделка, выделяясь ярким белым пятном на фоне зелени, и негромко сказала:

– Только не говори ей, что в действительности я ничем не больна. Они ведь делают деньги на моей болезни.

– Что ты имеешь в виду?

Она по-детски улыбнулась Дейку.

– Не будь таким занудой. Если они обнаружат, что я знаю, какую игру они ведут, меня убьют. Ты, конечно, знаешь об этом. – Ее голос был совершенно спокойным. Она просто констатировала факт.

– И что же… ты собираешься делать?

– О, их слишком много! Я ничего не могу поделать. Ты же знаешь! Мне нужно убедить всех, что я им верю. Ты знаешь, они меня уже предупреждали. Они пускают мне в голову электричество и уверяют, что это должно помочь, но это они просто предупреждают о том, как меня убьют, если я не буду делать все, что они мне приказывают. Теперь, когда ты пришел сюда, они и тебя будут здесь держать. Потому что теперь ты все знаешь и сможешь рассказать про них всем. Ты поступил глупо, Дейк, когда решил прийти ко мне. Ужасно глупо. Их слишком много.

– Патриция, я…

Она села, ее голос стал пронзительным, а глаза наполнились волнением.

– Беги, Дейк! Беги, пока не пришли мужчины!

Сиделка быстро спустилась к ним. Дейк встал и отошел в сторонку.

Сиделка сказала Патриции:

– Ну-ну, ляг полежи, позагорай еще. Будь хорошей девочкой, Патриция. Патриция улыбнулась сиделке и послушно вытянулась на одеяле. Она зевнула и, закрыв глаза, сонно пробормотала:

– Пока, дорогой Дейк.

Дейк вместе с сиделкой пошли назад к коттеджу.

– Как она? – спросил Дейк.

Сиделка пожала плечами.

– Время от времени у нее бывают заметные улучшения, но потом, буквально за ночь, все идет насмарку. Видимо существует какое-то воспоминание, которое не дает ей покоя. Мы провели ей два сеанса шоковой терапии. Они приносят ей некоторое облегчение, но не надолго. Вообще-то она ведет себя спокойно и послушно. За все время она только раз вела себя буйно – когда узнала, что ей предстоит еще один сеанс шоковой терапии. Она думает, что ее держат здесь, как в тюрьме. Так часто бывает, вы знаете.

– Она всегда была такой… энергичной, активной.

– Сейчас она охотно ничего не делает. Это тоже часто бывает. Она старается не принимать никаких решений, всячески избегает ситуаций, когда это необходимо.

Дейк вернулся в Филадельфию, назад в свой дешевый номер. Брэнсон смог бы его понять. Но он мертв. Патриция, настоящая Патриция, тоже мертва. И Оливер Криндл. И даже, в некотором смысле, Карен.

Он сидел у края столика, скрестив длинные ноги, и попытался спланировать дальнейшие действия. "Они" не могут быть всюду. В мире должно быть не мало мест, да, наверное, и в Штатах таких мест хватает, где он вне досягаемости, где он сможет спокойно решить, что же ему делать дальше со своей жизнью.

Кто-то должен ему поверить! Странно, каким важным это для него стало.

Он больше не может рисковать, пробуя заставить поверить ему знакомых. Это должен быть совершенно посторонний человек. Его нужно будет самым тщательным образом выбрать. И демонстрацию своих сверхъестественных способностей он должен будет произвести там, где вероятность перехвата будет минимальной.

Он шел по городу, рассматривая лица прохожих, вглядываясь в их глаза столь внимательно, что они начинали чувствовать беспокойство. Его подготовка позволяла ему теперь лучше читать лица. Он видел их пустые заботы, страх, отсутствие цели, стержня. Он отмеривал одну милю за другой. Он не смог найти ни одного человека, чья надежность не вызывала бы у него сомнений. В сумерках он забрел на старый ржавый мост через реку Делавэр. Неужели, думал он, ни в одном городе не найдется человека, лицо которого будет внушать безоговорочное, инстинктивное доверие.

Огни на мосту не горели. В нескольких ярдах впереди Дейк увидел девушку, которая серой тенью стояла у перил моста. Белым пятном мелькнуло ее лицо, когда она стала перелезать через перила.

Он бросился вперед так быстро и бесшумно, как только мог. Она услышала его и попыталась ускорить движения. Дейк крепко обхватил ее за тонкую талию и стащив с перил, поставил рядом с собой. Она стояла очень тихо, с опущенной головой, и слегка дрожала.

– Вы уверены, что хотите сделать это? – спросил Дейк.

– Да, – ответила она еле слышно.

Дейк зажег спичку, защищая ее ладонью от ветра, и, мягко взявшись за подбородок, поднял ее лицо к свету и внимательно посмотрел на нее. У девушки было тонкое юное лицо, измученное и хрупкое. Она отвернулась от него.

– Я все равно сделаю это, – тихо сказала она, – рано или поздно.

– Причина настолько серьезна?

– Конечно.

– Не буду с вами спорить. Я принимаю ваш ответ: да, у вас действительно есть все основания для самоубийства. Как вас зовут?

– Мэри.

– Предположим, у вас будет шанс сделать что-нибудь… что может оказаться полезным, а потом позднее, вы сможете завершить начатое дело. Вас не заинтересует такое предложение?

– Что-нибудь полезное. Странно, что вы употребили именно это слово. У нее был тихий голос, но речь была чистой, артикуляция четкой.

– Вы должны будете принять мои слова на веру. Пока я ничего не могу вам объяснить.

– Осветите свое лицо, я хочу посмотреть на вас.

Он зажег еще спичку. Она взглянула на него.

– Скорбь всего мира, – мягко сказала она.

– Что вы имеете в виду?

– В вашем лице. В ваших глазах. Я работаю… раньше работала в дереве, камне и глине, в любых материалах, которым может быть придана форма. – В последних отблесках заката он увидел, как она подняла руки, сжатые в кулаки. – Ваше лицо подошло бы какому-нибудь древнему герою. А как вас зовут?

– Дейк.

– Я сделаю то, что вы хотите. Но никаких вопросов. Это займет много времени?

– Неделю, или немного меньше. Я пока не знаю.

– Я не знала, что потребуется так много времени.

– Должен сказать вам одну вещь, Мэри. Вы должно быть человек, которому… нечего терять.

– У меня есть один вопрос. В этом есть что-то криминальное?

– Нет.

– Хорошо. Но сначала мне нужно что-нибудь поесть. Я очень голодна.

Они нашли маленький, ярко освещенный ресторанчик, и здесь Дейк впервые смог как следует ее рассмотреть. У нее были длинные, прямые, темные волосы. Она была одета в серый костюм и белую блузку – все вещи хорошего качества, но помятые. Она была совершенно не накрашена. Дейк почувствовал, что она лишена претензий и тщеславия. Она имела свой собственный стиль. Больше всего Дейка заинтересовали ее руки. Это были хорошие твердые руки, с короткими уверенными пальцами и безукоризненно чистые, как у хирурга.

Она ела с громадным аппетитом, но ее движения не теряли точности. Она была аккуратна, как домашняя кошка. Дейк сидел, курил и смотрел на девушку.

Наконец, он сказал:

– Я не буду вас ни о чем расспрашивать. Но для того, чтобы объяснить вам мое положение, я должен опираться на привычные для вас понятия. Иначе наш разговор не будет иметь никакого смысла. Как вы… воспринимаете жизнь, какое место вы отводите человеку в его среде обитания?

Она сделала гримасу, потягивая суррогатный кофе.

– Человек, – сказала она, – как свободный дух, никогда не имел той свободы, которую он заслуживает, в том мире, где он живет. Он просто дрейфует от одной формы коллективизма к другой. Запреты меняются – а отсутствие свободы самовыражения остается постоянной.

– А чем вызвано отсутствие свободы?

Она пожала плечами.

– Невежеством, я полагаю. Предрассудками. Тяга к общению на уровне господин-раб. Или самая обычная упрямая тяга к извращениям. Стоит только кому-то выступить с позиции свободного человека, и толпа начинает топтать его.

– Прогресс?

Нас болтает взад-вперед по желобку, как иглу проигрывателя. По плоской поверхности.

– А что, если это входит в чьи-то планы?

– Вы мистик?

– Нет. Предположим существует некий общий план сдерживания человечества, c неизвестной целью?

– Предположим тогда, для определенности, что это некий мыслящий огненный шар или венерианин о девяти ногах?

– Нет. Людьми, которые прошли такую подготовку, что их возможности покажутся вам невероятными.

Мэри всплеснула руками.

– Какое замечательное объяснение всем нашим неудачам! У нас все равно ничего не получится, потому что мы – опытный материал или что-то подобное. Надо сказать, управляется, в таком случае, наш инкубатор не лучшим образом.

– Я прошел подготовку на другой планете.

Она долго внимательно смотрела на Дейка. Потом взяла в руки ложечку и снова положила ее на стол.

– Самое время сказать, что я – Мэри, Королева Шотландии.

– Если вам это понравится…

– Говорят, что сумасшедшие могут выглядеть как самые серьезные и респектабельные люди. Я ведь тоже, наверное, сумасшедшая. Суицидный комплекс. Кстати, вам известен список существ, которые кончают с собой? Лемминги, конечно. Это общеизвестно. И человек, благослови его Господь. Скорпион, находящийся в ярости, может покончить с собой. И существует еще вид белых бабочек, которые летят прямо в море. Это смерти, не вызванные необходимостью, как скажем смерть паука-самца или крылатого муравья. И все же… я почему-то не могу поверить, что кто-то из нас сошел с ума, Дейк. – Она улыбнулась, достала маленькую потертую фотографию из кармана и протянула Дейку.

Он взял и стал рассматривать ее. Это была фотография, вырезанной из темного дерева фигурки голодающего ребенка. Торчащие ребра, раздутый живот, а на лице выражение тупого смирения, лишенное и боли и страха.

Мэри негромко и спокойно сказала:

– Я не собиралась ничего рассказывать вам. У меня и в мыслях этого не было. Я очень напряженно работала, слишком напряженно. Я сделала слишком много вещей, которые… стали беспокоить моих почитателей. Очевидно в моих работах было слишком много критики. А критика – подпадает под закон о Нанесении Государственного Ущерба. Вчера они пришли ко мне с постановлением суда. Они разбили все мои работы. Все до единой. И дали мне судебную повестку на сегодняшнее утро. Я не пошла туда. Самоубийство не является жестом протеста. Во всяком случае для меня, Дейк. Это просто утверждение очевидного: я отказываюсь существовать в этом мире. Я что, сошла с ума?

– Не думаю.

– Я не боюсь исправительных работ. И я не боюсь быть осужденной, вы должны поверить мне.

– Я верю вам.

Мэри подняла подбородок с трогательной гордостью.

– Я никогда не боялась ни тех, кто ходит на двух ногах, ни тех, кто ползает или пресмыкается.

– Для себя я бы сделал небольшое уточнение.

– Какое?

– Меня можно напугать, но запугать меня нельзя.

Она склонила голову набок.

– Пожалуй, мне нравится то, что вы сказали. Ну, а теперь расскажите мне в чем заключалось ваше обучение? Вы теперь можете расправить прозрачные зеленые крылья и взлететь? Простите мне мое нахальство. Все дело в еде. Я опьянела от ощущения сытости. Я ничего не ела со вчерашнего утра, после того, как они пришли.

Дейк наклонился к ней поближе.

– Видите ли, мне необходимо хоть кого-нибудь заставить поверить мне.

– Иначе вы сами потеряете веру? Наверное, для вас, необходимо продолжать верить во все это.

– Похоже, что вы опять думаете о безумии.

– И вы вините меня за это?

– Нет. Но я хочу, чтобы вы были… объективны, когда я предъявлю доказательства.

– Начинайте доказывать.

– Здесь я не могу. И я даже не могу вам объяснить, почему это невозможно именно здесь и сейчас. Вы сразу же подумаете, что у меня мания преследования, причем в острой форме. Если вы закончили, нам нужно уходить. Мы полетим на запад.

– Взмахивая руками? О, простите меня! Я чувствую, что я на грани истерики. Пошли отсюда.

***

Они сидели в глубоких удобных креслах самолета индийской авиакомпании и ждали взлета. Дейк заметил, что отъехавший было трап, снова подкатывается к самолету. Двое мужчин вошли в самолет, и по проходу направились к ним. Мэри тихонько вскрикнула. Дейк увидел плоские, ничего не выражающие лица полицейских агентов, увидел, что они оба смотрели на Мэри, увидел, как расширяются зрачки у одного из них, когда его взгляд упал на Дейка. Агент быстро сунул руку в карман пиджака, облизывая маленьким розовым языком губы.

Дейк быстро рассчитывал варианты. Вылет на несколько секунд задерживался. Пилот-индиец уже несколько раз поглядывал на часы.

Дейк сжал тонкое запястье Мэри.

– Мне придется продемонстрировать свои возможности раньше, чем я собирался, – сказал он, еле шевеля губами.

Пассажиры были бы сильно удивлены, если бы двое мужчин, чья профессия ни у кого не вызывала сомнения, просто повернулись бы и ушли, не сказав ни единого слова. Дейк выбрал человека, сидящего через проход – разодетого мужчину с наглой белозубой улыбкой. Дейк увидел, как изменяется выражение глаз агентов, когда он безжалостно и мгновенно взял контроль над их разумами. Они повернулись и, меняя координацию движений, схватили разодетого мужчину и вытащили его в проход.

– Эй! – завопил тот, – эй, что вы делаете?

Дейк заставил агентов еще крепче ухватить свою жертву и потащить по проходу к выходу. Разодетый мужчина отчаянно сопротивлялся, делая задачу Дейка еще более сложной. Ему пришлось встать, чтобы лучше видеть, что делается в проходе. Дейк не смог удержать их всех в равновесии, и они покатились вниз по ступенькам трапа. Жертве удалось вскочить на ноги. Но агенты вновь схватили мужчину и потащили дальше, к главному зданию аэропорта.

Трап отъехал в сторону, люк снова задраили, двигатели самолета взревели и он стал выруливать на взлетную полосу. Вскоре они уже были в воздухе, набирая высоту. Дейк понял, что продолжает держать Мэри за руку. Он отпустил ее. Она смотрела на него и в ее глазах не было страха.

– Они пришли за нами, да?

– Да.

– Вас они тоже хотели арестовать. Я видела это в их глазах.

– Да.

– Вы загипнотизировали их. Я поняла это по тому, как они двигались. У них была такая странная походка. Они еще долго… будут такими?

– Как только они выйдут из сферы моего влияния, они придут в себя.

– А они не потребуют вернуть самолет назад?

– Не думаю. В любом случае, они не захотят связываться с авиакомпанией Индии. И я знаю, как эти люди рассуждают. А что касается человека, которого они вытащили из самолета, то мне пришлось почти мгновенно выбирать. Агенты не смогут объяснить, зачем и почему они сделали это. Значит, они постараются изо всех сил найти в его прошлом что-нибудь, подпадающее под Закон о Нанесении Государственного Ущерба. Могу спорить, что в своем рапорте они и не упомянут, что вы были в самолете или, тем более я. Всякая неудача подобных агентов расценивается, как Нанесение Государственного Ущерба, вы же знаете.

– Значит, мы в безопасности?

– Только от полицейских агентов. Но не от… других.

– Кто они?

(Вы верите мне, когда я утверждаю, что проходил подготовку на другой планете?) – Да, Дейк, я… как, черт возьми, вы это сделали?

(Я ведь побывал там, где возможно еще и не такое.) – Возьмите меня за руку. И сожмите покрепче, чтобы я могла почувствовать боль.

– Зачем?

– Я хочу убедиться в том, что я все-таки не спрыгнула с моста через Делавэр. Что все происходит здесь, на Земле, а не в серой мгле, которая наступает после жизни.

Дейк сильно сжал ее ладонь, так что она даже негромко застонала.

– Теперь мне стало немного лучше, – сказала Мэри с улыбкой.

– Это те, кто прошел такую же подготовку, как и я. Они управляют нашим миром. Я не могу заставить себя поверить в… их мотивы. Я думаю, за ними стоит зло. И, несомненно, наказание за непослушание – смерть.

– Кажется есть миф о боге, который спустился с Олимпа, чтобы жить среди людей.

– Люди ненавидят богов и боятся их. Я быстро понял это.

– Но я не боюсь вас. И я не испытываю к вам ненависти. Просто… что-то вроде благоговейного восхищения. Могут ли они… найти вас?

– Они могут поджидать нас в аэропорту Денвера, там где будет наша первая остановка. Так что у нас остается мало времени.

– Что еще вы можете делать?

– А что мы делали в аэропорту, пока ждали вылета?

Она нахмурилась.

– Гуляли, разговаривали.

– Вы в этом уверены?

Дейк быстро взял контроль над ее разумом. Ее глаза померкли. Ее руки неподвижно застыли на коленях. Он дал ей новые, лучшие воспоминания. Огромная сверкающая зала под открытым небом, оркестр, играющий только для них двоих. Дейк одел ее в серебристо-голубое бальное платье, идеально подчеркивающее совершенство ее фигуры. Музыка Вены, небо со множеством звезд и долгий танец, глаза в глаза.

Потом Дейк отпустил ее. Глаза Мэри медленно сфокусировались. Она с нежностью посмотрела на него. Потом вздрогнула и покраснела.

– Изумительно, Дейк. Я танцевала как во сне. Легко, безо всяких усилий. В жизни я всегда наступала партнерам на ноги.

– Но все было по-настоящему Мэри. Вы ведь верите, что это произошло. Значит, так оно и было.

Она кивнула, серьезно как ребенок.

– Да, все это было.

– Сделать что-нибудь волшебное?

– Да, все что только возможно!

– Посмотрите на ваши руки.

Он покрыл ее руки кольцами с огромными изумрудами и бриллиантами. Она потрогала камни.

– Они… настоящие.

– Конечно. Но не всякое волшебство приносит радость.

Все кольца, кроме одного с изумрудом, исчезли. Он превратил его в маленькую зеленую змею, которая плотно обвилась вокруг ее пальца, подняв маленькую головку с неподвижными глазами и трепещущим раздвоенным розовым язычком.

Мэри резко вздрогнула, но потом стала спокойно смотреть на свою руку.

– Да, волшебство вовсе не обязательно должно быть радостным. Просто оно должно быть… волшебным.

– Вы в него верите?

– По легенде, Дейк, нужно было продать дьяволу свою душу, чтобы овладеть сверхъестественными силами.

– Я отказался продать душу. Вот почему мне придется расплачиваться жизнью.

– То есть отдать то, с чем я готова расстаться добровольно, – она прикусила губы и продолжала, – я как ребенок с новой игрушкой – никак не могу с ней расстаться. Те двое, из аэропорта – они будут помнить то, что случилось?

– Только то, что произошло до того, как я начал контролировать их действия.

– Признается ли команда самолета, что они совершили незапланированную посадку.

– Трудно сказать… но…

– Вы можете контролировать всех пассажиров?

– Одновременно – нет. Но я могу усыпить их, одного за другим, и дать им мощный импульс, чтобы они продолжали спать. Но я не умею управлять самолетом. Поэтому, я не могу контролировать пилота.

– А можете ли вы заставить его поверить, что он слышал приказ о посадке, так, как вы заставили поверить меня в этот… танец.

Дейк обдумал ее предложение.

– Да, так можно сделать. Правда потом возникнет необходимость стереть весь этот эпизод из их памяти.

Когда-то рядом с Чейн Велли была большая военная база. Теперь осталась одна посадочная полоса для экстренных посадок. Самолет коснулся колесами земли и, через некоторое время, остановился. Обильный пот выступил у Дейка на лбу от интенсивности и разнообразия усилий, которые ему пришлось приложить. Люк самолета, не без помощи Дейка, открылся. До жесткой поверхности посадочной полосы было футов тридцать. Все пассажиры самолета заснули, экипаж тоже крепко спал. Они на цыпочках шли по проходу, разговаривая шепотом. Дейк нашел лесенку для аварийных посадок и опустился по ней вниз. Потом помог Мэри.

Откуда-то появился мигающий свет фонарика. Из тени появился плотный человек в полувоенной форме цвета хаки.

– Что здесь происходит? – спросил он.

Дейк не стал тратить на него много времени. Он сразу резко овладел его сознанием и заставил отойти в сторону и застыть с остекленевшими глазами. Он взял Мэри за руку и побежал с ней через посадочную полосу. На бегу он оглянулся и посмотрел на освещенную кабину пилота. Команда стала просыпаться, недоуменно озираясь.

Дейк и Мэри спрятались в траве, наблюдая за самолетом. Через несколько минут самолет развернулся и, пробежав по посадочной полосе, взлетел в небо.

Глава 15

В пустыне ночи прохладные и сухие, а дни яркие, ослепляющие. Они жили в старой шахтерской хижине, заброшенной, еще когда была выработана жила. Мэри раз в неделю ездила за продуктами в городок, расположенный в восьми милях от их жилья. Топливо было проблемой, не хватало воды, да и деньги скоро должны были кончится. Но идиллический день сменялся бледно-серебряной ночью, полной звезд. Они садились на отколовшемся куске скалы, еще теплом от лучей солнца. И он гадал, где же он все-таки был, на какой из далеких планет, плывущих в бескрайнем небе. Мэри носила джинсы и белую рубашку и ходила босиком, пока ее стройные ноги не загорели до черноты, а ступни не задубели. Под горячим солнцем у нее выгорели брови и ресницы, а кончики волос порыжели. Ее лицо стало красновато-коричневым. Дейк любил наблюдать за ней. Они часами бродили по выжженной, твердой земле. И они разговаривали, разговаривали обо всем на свете.

Мэри никогда не пыталась заставить его что-нибудь сотворить. Крошечный Блок Б завораживал ее. Он рассказывал ей в какой последовательности нужно крутить колесики, попытался научить ее пользоваться им. Она пробовала и пробовала до тех пор, пока не доходила почти до слез.

– Я никак не могу отделаться от ощущения, что это невозможно. Вот если бы я смогла принять эту мысль безоговорочно… Сделай это еще раз, Дейк. Я хочу еще раз посмотреть.

И, наконец, она отказалась от дальнейших попыток. Ее улыбка казалась немного вымученной.

Они придумали другую игру. Мэри говорила:

– Я встретилась с ним, когда занималась в Сарасате, сразу после Кореи. Рост около пяти футов и шести дюймов, вес сто семьдесят фунтов. Лысеющий, с мягкими светлыми волосами. Большие нежные голубые глаза, нос картошкой, сморщенный маленький рот и два подбородка. Он стоял очень прямо, так что живот сильно выпирал вперед, а когда он думал, как он будет что-нибудь объяснять, он начинал посасывать зубы. Он носил белые брюки с широким поясом и темные рубашки с короткими рукавами.

– Похоже? – спрашивал Дейк.

И она с неожиданным восторгом всплескивала руками или вдруг жмурилась и говорила:

– Что-то здесь не то. Дай-ка мне подумать. Да, у него лоб был не такой.

И Дейк исправлял иллюзию до тех пор, пока она не была удовлетворена, а он фиксировал этого человека в памяти, так что мог в любой момент, по ее желанию вновь воспроизвести его. Однажды они устроили прием. Дейк сделал иллюзию всех людей, которых она описала за все время. Ему пришлось напрячься почти до предела своих возможностей. А Мэри ходила между ними, то изображая радушную хозяйку, то говорила им что-нибудь совершенно невозможное.

Потом она вдруг начала смеяться, села на песок и смех превратился в слезы, и она спрятала заплаканное лицо в колени. Дейк уничтожил все иллюзии и, подойдя к ней, встал рядом на колени и погладил ее по плечу.

– Что случилось?

Мэри подняла к нему заплаканное лицо и попыталась улыбнуться.

– Я… не знаю. Я вдруг почувствовала как будто я… здесь с тобой, как любимый щенок или забавный котенок, или еще что-нибудь в таком роде. А ты бросаешь мячик или палку, чтобы я принесла ее тебе, виляя хвостом.

– Нет, все совсем не так.

– Дейк, что мы здесь делаем?

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь поверил мне. Принял бы меня без страха и без ужаса. Мне было совершенно необходимо найти кого-нибудь, найти тебя. – Но я не могу ничему научиться. Я… как тот щенок.

– Ты хочешь получить ответ, честный до конца?

– Да, до конца, Дейк, – мрачно сказала Мэри.

– Я ощущаю вину, так как есть вещи, которые я могу делать, а ты нет.

Вина заставляет меня негодовать. Я страшно огорчен из-за твоей неспособности научиться всему этому.

– Я тоже буду честной. Я завидую тебе. А от зависти – один шаг к раздражению, от раздражения – к ненависти. Я все время повторяю себе: "Почему они выбрали его? Почему они обучили именно его? Почему не меня?" Понимаешь?

– Понимаю, Мери. Я рассказал тебе… всю свою жизнь. День за днем. Ты знаешь, как все произошло.

– Да, я знаю, как все произошло. И я наблюдала за тобой, Дейк. Я наблюдала, как ты сидишь, уставясь в пустоту, а на лице у тебя такое странное, немного удивленное выражение. Ты ведь не все мне рассказал, не так ли?

Сидя на корточках, Дейк набрал полную пригоршню горячего от солнца песка и медленно пропустил его между пальцами.

– Эти недели, проведенные здесь… я впервые за все последнее время получил передышку. Первый раз у меня появилась возможность спокойно поразмышлять. Мой разум двигался снова и снова по какому-то безумному кругу, и всякий раз я оказывался перед парадоксом, который был не в силах разрешить, натыкаясь на непроходимую стену.

– Мне кажется, я знаю, о чем ты говоришь. Но лучше скажи об этом сам.

Он набрал в руку еще одну пригоршню песка и с раздражением отбросил его в сторону.

– Вот в чем здесь дело. Разум и дух вероятно… неразделимы. На тренировочной базе Т меня обучали люди, пользуясь неземной системой обучения. Их способ покорения пространства, этот Блок Б, странные черные здания – все это пришло из иной чуждой нам цивилизации, намного превосходящей нашу, земную. Но их главные достижения сделаны в области мозга, его огромной, неиспользуемой энергии. Если разум и дух – даже, я думаю, лучше сказать разум и душа – если они неразделимы, тогда всякое увеличение мощности разума должно предполагать большое благородство души. И если это так, то почему же тогда люди, прошедшие такую подготовку, оказывают столь неблагоприятное влияние на человечество. Большее знание должно порождать еще большее понимание добра и зла. Почему же тогда они не превратили Землю в достойное, безопасное место, где можно было бы безопасно жить? Я знаю, что обладая теми качествами, которые у меня сейчас есть, если бы к тому же я был единственным человеком на Земле с этими качествами, я мог бы привести эту планету к невиданному в ее истории процветанию. Если я это в состоянии сделать один, почему они этого давно не сделали раньше? Я думаю, что я не единственный, кто способен на проявление доброй воли. Я видел, как люди проходили обучение одновременно со мной. Я видел, как они изменялись. Я видел невежественную испанскую девушку-цыганку, которая из существа, действовавшего на инстинктивном, животном уровне, превратилась в разумного человека, тонкого, искреннего, способного воспринимать абстрактные идеи и концепции. Я решил, что вся операция в целом несет зло. Но теперь я начал сомневаться в своей правоте. Я чувствую – что-то все время ускользает от меня.

– У меня уже давно такое чувство, Дейк.

– В чем же тогда заключается ответ?

– Ответ должен быть. Ты просто не смог найти его.

– Почему тогда они сами мне его не дали?

– Может быть, ты должен сделать последний шаг сам. Может быть, они и так дали тебе достаточно фактов. Он криво улыбнулся.

– Значит, мне нужно продолжать думать?

– Конечно. И если ты найдешь ответ, тебе нужно будет вернуться к ним.

– Она встала и стряхнула с себя песок. Пройдемся?

– Давай.

– Сделай мне мираж, Дейк.

– Какой?

– На том склоне. Что-нибудь прохладное, манящее.

Он сделал большие старые деревья, дающее густую почти черную тень, и прозрачный фонтан. Мэри взяла его за руку и они пошли по сухому сыпучему песку.

– Нет, не щенок, – сказал он вдруг. – Что-то очень важное, в чем я нуждаюсь. У Патриции была часть этого, когда-то. Что-то было у Карен. И у цыганки что-то было. Я даже не знаю, как правильно сформулировать, в чем это заключается. Сила и нежность. Но сильным людям почему-то всегда не хватает нежности и теплоты. А у теплых, мягких людей слишком часто абсолютно отсутствует воля. Моя жена была… такая, как надо. И ты такая же. Я люблю тебя.

– Почеши мне за ухом и брось палку, я принесу ее тебе.

– Прекрати!

– Ну как же ты не понимаешь? Вспомни, что тебе говорили, когда ты учил арифметику. Нельзя складывать апельсины и яблоки. Прежде чем складывать дроби, нужно сначала привести их к общему знаменателю. Я не могу стать такой как ты. Ты не можешь деградировать и стать таким как я. Я буду с тобой до тех пор, пока ты будешь нуждаться во мне, но мое отношение будет… жертвенным.

– Ты говоришь страшные вещи.

– Я хочу, чтобы ты понял свою отъединенность. Ты способен любить обычного человека только снисходительно. Тебе отчаянно хочется, чтобы я могла говорить с тобой параголосом, как ты со мной. Но я не могу. Так что мы никогда не сможем общаться на том уровне, который стал тебе так необходим. А без этого я просто теплая, говорящая кукла. Нажми на нужную кнопку, и я скажу: "Я люблю тебя, Дейк". Механически и без всяких чувств. Но я никогда не смогу сказать это… так, как ты.

– Но ты любишь меня?

– Естественно. Щенки всегда привязаны к своим хозяевам. С дурацким обожанием.

Разозлившись, Дейк быстро пошел вперед. Потом он остановился и посмотрел на Мэри. Она стояла неподвижно и смотрела на него. Он отвернулся и полез через большой коричневый камень.

(Осторожно! Змея!) Краем глаза он увидел свернувшиеся на солнце кольца и отчаянно отпрыгнул в сторону, почувствовав сквозь брюки прикосновение плоской головы с разинутой пастью. Это оказалась гигантская гремучая змея, толщиной с бицепс. Змея свернулась кольцами, неспешно повернулась и поползла под коричневый камень – медленная тягучая смерть.

И только, когда змея уползла и сердце его еще продолжало бешено колотиться, Дейк понял, что все это означает. Он посмотрел на Мэри, стоящую в сотне футов от него. Она высоко подняла подбородок, а ее руки неподвижно висели вдоль тела.

Дейк медленно подошел к ней, неотрывно глядя в лицо. Но по выражению ее лица ничего нельзя было понять.

– А как же та ночь, на мосту?

– Я все время была с тобой, Дейк, с того момента, как ты посетил Глендон Фарм.

Он почувствовал отвратительный вкус во рту.

– Значит я был для тебя очередным заданием, не так ли?

– Да. Я сейчас должна была просто закричать. Но я не успела подумать. Параголос быстрее и… это тебя спасло. Я успела подумать только об этом. – Ты объяснишь мне… все?

– Пошли обратно.

В молчании они пошли назад, к своей хижине. Там они сели в густую прохладную тень у стены.

Дейк грустно усмехнулся.

– Наверное, тебе было очень смешно, когда я демонстрировал свои маленькие трюки.

– Это было очень мило, трудно только было так долго жить, не используя экраны.

– Какое замечательное слово – "мило". И ты была очень милым щенком.

– Давай-ка избавляйся побыстрее от горечи, Дейк.

– Но самое смешное, что предмет твоего задания влюбился в тебя.

– Ты закончил?

– Что все это, наконец, значит?

– Тебя очень тщательно изучали. Существует парадокс, о котором ты не знаешь. Те, кто с наибольшим трудом проходит через все испытания, кому приходится балансировать на грани безумия – они-то и представляют для нас главную ценность. Взять, например, цыганку. Она очень легко прошла испытания. И скорее всего она так и не продвинется дальше Первой Ступени. Только те, кто прошел по самому краю, со временем достигают Третьей Ступени. Когда-нибудь, Дейк, и ты добьешься этого. Я знаю, что мне никогда не подняться выше Второй Ступени. Теперь ты знаешь, что такие, как ты попадаются крайне редко и представляют очень большую ценность.

– Большое тебе спасибо, – сказал Дейк с иронией.

– Карен должна была запустить тебя. И она прекрасно справилась со своей задачей. Ты не столько боишься смерти, сколько боишься умереть, не узнав ответа на вопрос, который Уоткинс называл главным, великим откровением.

– Почему мне разрешили сбежать?

– Потому что существует позиция, которую ты должен сохранять многие годы. Она не может быть навязана тебе, без ограничения твоей эффективности. Это такое равновесие и философия, которые ты должен обрести сам. Только тогда ты будешь готов для работы. Ты уже немало приобрел здесь, в пустыне, со мной.

– Эта философия состоит из каких-то определенных частей?

– Все меняется для каждого индивидуума, Дейк. Но одно из самых фундаментальных положений, однако, общее: ощущение и правильное понимание собственной отчужденности. Я думаю, ты достиг этого. Люди ненавидят и боятся любых отклонений от нормы, и, если могут, уничтожают их. Так что твои отношения с людьми, после произошедших с тобой мутаций, должны напоминать отношение родителей к детям.

– Я чувствовал… жалость, отстраненность.

– Ты сможешь достигнуть взаимопонимания только с теми из твоих детей, которые смогут под твоим влиянием стать… взрослыми. Ты сам только теперь стал по-настоящему, взрослым.

– При весьма бессердечном отношении к детям?

– Только время постепенно может изменить твое отношение к ним, стирая старые, привычные границы восприятия.

– Почему?

– И какого ответа ты ждешь на свой вопрос?

Дейк немного подумал.

– Не будет ли это главным вопросом-откровением Уоткинса?

– Да.

– Где он сейчас?

– В бегах, как и ты. Может быть, он уже вернулся. Он убежал не от страха смерти, а из-за болезни никогда не узнать правильного ответа.

– Ты можешь дать мне ответ?

Мэри долго смотрела на него.

– Я должна убедиться в том, что ты готов, Дейк. Я должна быть уверена, что ты сможешь принять его. Возьми меня за руки.

Они повернулись, глядя в лицо друг друга. Ее губы медленно задвигались.

– Убери экраны, Дейк.

Он совершенно потерялся в ее глазах. Исчез. И оказался в удивительном месте. Он ощутил невиданную близость, слияние с другим существом, такую теплоту, существование которой он и представить себе не мог. Это была близость, далеко превосходящая близость слияния тел. Это было слияние разумов, когда души стали одной душой; высокое невероятное переживание, поднявшееся над временем и пространством.

Потом он почувствовал, что они отпускают друг друга, снова разделяясь на два различных существа.

– Я так давно этого ждала, – мягко сказала она. Ее голос дрожал, а глаза были полны слез. – Я знала, что все у нас… получится.

– Теперь я готов?

Ее губы искривились.

– Главный ответ будет совсем не таким, Дейк.

– Мне кажется, я предчувствовал это. Может быть, очевидные ответы всегда разочаровывают.

– Подожди. Это история, Дейк. Человеческая история. История галактического человека, его борьбы с окружающим миром, с вырождением. Галактическая цивилизация насчитывает более ста тысяч лет. Когда-нибудь ты сможешь подробнее ознакомиться с ней. Это часть обучения на Второй Ступени. Центральные миры росли, учились, воевали друг с другом, объединялись, заключали мирные договоры, поглощали планеты и целые звездные системы, пока, наконец, не достигли культурной зрелости. Каждая гуманоидная культура сделала свой вклад. Для простоты, будем называть весь союз – Империей. Теперь, что касается термина "гуманоид". Если уж говорить по существу, я не должна была бы использовать именно это слово. Во всей Галактике отличия среди обитателей разных планет очень невелики. Мы все люди. Ты видел несколько видов на тренировочной Базе Т.

– Они вели себя немного… подобострастно.

– Естественно. Одна культура, которая является частью Империи, называется Сенарианской. Именно они смогли развить математику до такого уровня, что появилась возможность предсказывать будущее: совершенство экстраполяции, неизбежный конечный результат всей математической науки. Время шло. Много тысяч лет назад Сенариане пытались решить проблему, которая становилась все более серьезной. А началось все очень просто. Было замечено, что когда новые культуры начали входить в состав Империи, главные административные посты Империи, где требовалось принимать важнейшие решения, стали занимать представители тех культур, которые последними вошли в состав Империи. После смены нескольких поколений мирного и спокойного существования, новички теряли вкус к конкурентной борьбе, и больше не годились не ведущие роли. Все шло хорошо, пока оставалось достаточное количество новых цивилизаций, еще не вошедших в Империю: они обеспечивали достаточный приток новых лидеров, жизненная энергия которых позволяла избежать стагнации. Но Сенариане спросили у своих огромных компьютеров, что будет, когда приток новых лидеров из новых миров истощится?

Ответ оказался обескураживающим для Империи. Лидеры не могут появится там, где царит мир и благоденствие. Настоящие лидеры формируются только там, где существуют конфликты, процветают невежество, насилие, ненависть. Только там, где есть борьба за выживание, конкуренция, могут возникнуть новые лидеры. В Империи нет конкуренции. Скоро в Империи не останется людей, способных достойно управлять ею. Прогресс прекратится.

Тогда был задан следующий вопрос. Каковы будут результаты прекращения прогресса? Уничтожение, распад Империи. Чуждые жизненные формы из других галактик уничтожат нашу цивилизацию. С ними невозможно будет вступить в контакт, настолько чуждой окажется их культура. Только движение вперед обеспечит необходимое увеличение мощи Империи, которое позволит защитить нашу Галактическую Цивилизацию.

Тогда компьютеру был задан третий, последний вопрос: что можно сделать? На сей раз машине потребовалось на размышление гораздо больше времени. И логика последнего ответа была несокрушимой. Нужно оставить одну из планет в варварском состоянии. Поддерживать на ней непрекращающиеся конфликты. Исключить проникновение любой информации о существовании Империи и о назначении самой планеты. Но в тоже время не давать ей уничтожить саму себя. Не дать ее обитателям выйти в космос далее их собственной солнечной системы. И пусть на планете не прекращаются бесконечные бессмысленные конфликты, и тогда она обеспечит Империю лидерами. Берете тех мужчин и женщин, которые будут оказываться в самом горниле кипящего котла конфликтов, изымайте их, обучайте их, – и вы получите настоящих лидеров для Империи.

Дейк в молчании долго смотрел на нее.

– Значит все эти… тысячи жертв, на протяжении всей нашей истории… это просто результат вашей деятельности? Питомник для выведения нового вида? Тренировочная площадка?

Мэри гордо посмотрела на него.

– Много больше, Дейк, много больше. Земля – сердце Империи. Правитель. Судьба всей Галактики. Люди Земли правят бесчисленными звездами. Они правят справедливо, твердо, безжалостно. Под предводительством Земли Империя движется вверх по бесконечной лестнице прогресса, набирая силу и мощь, которые сделают нас свободными навсегда.

– Почему для этих целей была выбрана именно Земля?

– Потому что, здесь люди сильнее, чем где бы то ни было. Все естественные условия сложнее, гравитация выше нормы, климат изменчивее, природа более жестока.

– Но я…

– Хватит, Дейк. Не сейчас. Ты должен обдумать все, что я тебе рассказала. Ты должен понять, что твоя лояльность теперь должна принадлежать людям Империи, а не людям Земли. Но ты всегда должен гордится и Землей, и своим происхождением. Мы поговорим с тобою позже, когда ты все спокойно обдумаешь.

Глава 16

Он одиноко и бесцельно шел куда-то. Он стоял на вершине холма и смотрел, как красное солнце садится за далекими голубыми скалами. То, что он узнал, полностью перевернуло его представления об окружающем его мире, его политические взгляды и мораль, как будто кто-то сжав его мозг, могучими руками, выжал его, как губку.

Все теперь в его убеждениях нуждалось в уточнении и переосмыслении.

У Земли была своя история, свои имена, вехи. Александр, Ганнибал, Наполеон, Гитлер, Сталин, Муссолини. И, подумал он, Христос. И Будда, и Мохаммед, и Вишну. Добро и зло, ведущие бесконечную битву, которая обречена на ничью. Котел должен непременно кипеть. Четыре всадника продолжают свой длинный, не знающий конца путь по растерзанной земле. Миллион людей гибнет в мучениях за каждого, кого отберет для своих нужд Империя. Массовая, холодная и рассчитанная жестокость, во имя… блага бесчисленных цивилизаций Империи.

Он сидел на камнях и, с вершины, наблюдал за появлением звезд, за тем, как быстро наступает ночь в пустыне. О люди Земли, ведомые в безумном танце смерти, для того, чтобы никогда не прекращался бал на небесах… Дейк услышал легкие шаги. Мэри подошла и встала у него за спиной.

(Я знаю, как это трудно.) (Что я буду чувствовать потом, когда я смогу окончательно принять новую реальность?) – Радость, Дейк, восторг. Гордость и смирение. Все лучшие проявления человеческого духа.

– Ответишь на мои вопросы? Я опять зашел в своих рассуждениях в тупик.

– Конечно.

– Зачем меня отправили обратно на Землю?

– Здесь ты проходишь подготовку для выполнения будущих обязанностей. Логика, умение анализировать, действовать, быть гуманным. Все это будет необходимо потом. За хорошую работу ты будешь получать очки. Когда наберешь достаточное количество очков, ты пройдешь обучение на Вторую Ступень, и снова вернешься на Землю. Позднее, если все пойдет для тебя хорошо, ты будешь послан для обучения на Третью Ступень. И, снова успешно потрудившись на Земле, ты получишь административный пост в Империи, которому ты будешь лучше всего соответствовать.

– Сколько мне еще придется пробыть здесь?

– Это будет зависеть от твоих успехов. От двадцати пяти до тридцати лет.

– Их лет?

– Земных лет. Или от двух с половиной до трех наших, по реальному воздействию времени на нас.

– Это вызывает у меня восторг. И чувство вины. Я получил слишком драгоценный дар.

– Но в нем нет ничего мистического. Это просто результат развития медицины. Продолжение того, что делается здесь на Земле.

– Еще вопрос. Похоже, что существует две или даже более противоборствующие группы. Я не понимаю, зачем это нужно?

– Может ли человек, не прошедший нашей подготовки, быть для тебя достойным противником?

– Н-нет, но…

– Может ли человек сыграть прекрасную партию в шахматы сам с собой?

– Нет.

– Конфликт порождает изобретательность. Противоборство приводит к самым случайным, непредсказуемым ситуациям, которые обычному человеку вряд ли придет в голову трактовать, как вмешательство иных цивилизаций. Ты набираешь очки за победы, и ты платишь штраф, как Карен, за неудачи. И всегда ты должен наблюдать. Наблюдать за людьми, достигшими максимума во всех областях человеческой деятельности. Лучшие сенаторы и политики, артисты и ученые, торговцы и инженеры. А еще люди, оказавшиеся наверху в результате конкурентной борьбы, сумевшие преодолеть последствия тяжелой психической травмы. И если необъяснимое не сводит их с ума, из них получаются лучшие рекруты.

– Почему же тогда не был привлечен Дарвин Брэнсон? Его ведь убили, не так ли?

– Он был очень серьезно болен, и болезнь зашла уже слишком далеко. Мы ничего уже не могли сделать, ему оставалось не более шести месяцев. А самое главное: только последние три года своей жизни он достиг заметных успехов и стал выделяться среди других. Поэтому и мы обратили на него внимание слишком поздно.

Дейку потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное. Наконец, он беспокойно зашевелился. Мэри присела рядом с ним.

– Мне нужно так от многого отказаться, – сказал Дейк. – От лояльности к своей стране. Это очень трудно, ты же понимаешь. И теперь я знаю, что она была ослаблена из-за… того, что мы сделали.

– Приятно услышать это слово. Мы. Теперь ты стал гражданином Империи.

А сейчас ты вот о чем должен подумать. Количество новых рекрутов из каждой страны прямо пропорционально количеству трудностей, которые эта страна переживает. Когда в Индии была нищета, голод и смерть, мы нашли там множество подходящих для нас людей. А во времена процветания в Соединенных Штатах было трудно найти людей, закаленных тяжелыми испытаниями. Сталь закаляется в огне. Цивилизации расцветают и гибнут. Страны, переживающие период расцвета, крайне редко порождают достойных лидеров. Видишь, тебе придется изменить все твои взгляды, Дейк. Добро становится слабостью. Зло – силой.

– Не слишком ли такой подход рационалистичен?

– Жизнь так устроена. Только такой подход позволяет выжить.

Они пошли назад к хижине, ступая по песку, серебристому под светом звезд. Где-то далеко завыл койот, завыл с непередаваемой горечью и тоской. Дейк почувствовал, как вздрогнула Мэри.

– Утром мы отправимся назад, – спокойно сказала она.

– Да, завтра утром, – ответил Дейк.

Они остановились перед входом в хижину, чтобы посмотреть на звезды.

Он держал ее за руку, чувствуя мягкое прикосновение ее разума. Они стояли, снова слившись в одно целое, и он впервые почувствовал себя посвященным. Он начал постигать новое мироощущение и новую философию, которая должна будет поддерживать его среди жестокости все долгие годы служения труднодостижимой мечте.

Глава 17

Шофер такси был полный, раздраженный и разговорчивый.

– Похоже, ребята, вы были на западе. Это видно по загару. Здесь, или во Флориде никогда такого загара не будет. Господи, ну и жара здесь стояла в августе. А влажность! Как бы я хотел оказаться там, где нет такой влажности.

– Да, там жара гораздо легче переносится, – сказала Мэри.

– Это уж точно, леди. Этот город летом сходит с ума. Все алкаши начинают спать в парках. Банды любителей проно шныряют по городу и режут всех подряд. Началась новая война между продавцами фленга, они знай бросают друг в друга бомбы. Боже, что это был за месяц! Слышите, как стучит движок? Приходится заправляться керосином, да и керосин совсем паршивый.

Водитель выругался и стал отчаянно крутить руль, чтобы не столкнуться с большим, красивым автобусом с туристами из Пак-Индии.

– Они думают, что им принадлежит все, – злобно сказал он. Потом пожал плечами, и мрачно добавил. – Может, так оно и есть, если подумать.

– И много туристов летом? – спросил Дейк.

– По мне, так даже слишком. Я не знаю, зачем они сюда приезжают. У меня есть приятель со связями. Он все старается эмигрировать. Хочет держать такси в Бомбее, с партнером-сикхом. Но у него ничего пока не получается. У них на таксистов маленькие квоты, туда почти невозможно попасть.

– А вы хотели сделать то же самое?

Водитель повернулся назад и сердито посмотрел на них.

– А почему бы и нет? Что я здесь забыл? Только три дня в неделю у меня есть топливо. У меня четыре пустых поездки на одну по делу. И даже эта развалина не принадлежит мне. А какое здесь будущее? Я у вас спрашиваю. Когда я был мальчишкой, все было по другому. Мой старик имел шесть машин. И он держал их в порядке. А бензину было – залейся. – Он остановился перед светофором и, повернувшись к Дейку, вопросительно посмотрел на него. – Что с нами случилось? Вы когда-нибудь пытались понять? Куда все исчезло?

– Это война.

– Так все говорят. Не знаю. Но, похоже, если у нас дела пойдут получше, нам опять дадут по мозгам. Что-то нам все время мешает. Кто-то все время мешает. Кто-то все время раскачивает лодку.

– Но потом ведь кто-то собирает осколки? – спросила Мэри, улыбаясь.

– Леди, в этом мире ты должен помогать себе сам. – Он снова медленно поехал, ругаясь на проезжающие мимо машин. – Вы знаете, что я понял?

– Что же? – послушно спросила Мэри.

– Я понял, что мы теперь можем рассчитывать только на этих парней, которые строят атомные ракеты. Они работают день и ночь. Что нам не хватает – так это ресурсов. Возьмем, скажем, Марс или Венеру. Могу спорить, что там полно угля, нефти, железа, меди и всего, что только нам может потребоваться. Необходимо лишь первыми добраться туда и застолбить это дело. Тогда с нами все будет в порядке.

– А если нам никогда не удастся покинуть Землю?

Плечи таксиста опустились. Он сказал устало:

– Вы знаете, мистер, я даже и думать об этом не хочу. Это будет означать, что мы застрянем здесь. Но теперь все совсем не так, как было раньше. Мой старик часто брал меня на стадион. И орал там так, что голос срывал. А я могу теперь? Кто будет болеть за этих пустоголовых девиц, играющих в софтбол, я вас спрашиваю? Это прекрасное старое время прошло, поверьте мне. У нас было телевидение, и бейсбол, и бензину сколько хочешь. Всякий раз, когда я вижу этих индийцев, я чувствую, как будто мы какие-то дикари, у которых из носа торчат кольца. Мы для них – экзотика, мистер. Некоторое время они ехали молча. Когда они уже подъезжали к дому, водитель сказал:

– Когда кругом были летающие тарелки, мой старик говорил, что пришло время марсианам брать власть. Старик кое-что понимал, не так ли? Знаете о чем я думаю?

– Что? – спросил Дейк.

– Я думаю, что марсиане посмотрели на нас как следует и сказали друг другу: ребята, давайте-ка свалим от греха подальше, а вернемся этак через десять тысяч лет и посмотрим, может быть тогда они немного повзрослеют. Мистер, а тут опасно. Вам здесь остановить, посередине квартала?

– Да, здесь, справа, – сказала Мэри.

– Классное местечко. Кажется в этом доме жил этот знаменитый рэкетир? Ларнер? Миг Ларнер?

– Да, именно здесь.

Они вышли. Водитель взял деньги и усмехнулся.

– Я и не сомневался, что вы заплатите как следует. Я это всегда чувствую. Ну, счастливо. И не прозевайте марсиан.

Они вошли в прохладный вестибюль. Джонни вышел из-за стойки, протягивая Дейку руку.

– Ну теперь, я полагаю, ты к нам надолго, Дейк?

– Надеюсь.

– Он оказался упрямым, да, Мэри?

– Нас не было слишком долго?

– Вы последние, дорогая. Мартин Мерман вчера вдруг заинтересовался вашим местонахождением.

Мэри улыбнулась.

– Он ужасный тип. Чего он не знает, о том он догадывается.

Джонни вернулся назад, к своему столику.

– Вы оба будете жить в номере 8-С?

(Перестань так ужасно краснеть, милый.) – Да, Джонни, – ответила за них обоих Мэри.

– Тогда он даст общее задание. Из вас получится сильная команда. Шарду будет нелегко подыскать вам достойных противников. Ну, а теперь Мартин ждет вас для короткой, но торжественной церемонии.

Они спустились в сад-диораму, где Дейк впервые встретился с Мигелем Ларнером. Мерман встал, его юношеское лицо с глазами старика улыбалось, его рукопожатие было теплым и твердым.

Он сказал:

– Этого мы не могли тебе дать, Дейк. Это ты должен был найти сам. И ты нашел, с помощью Мэри. Ты готов принять нас?

– Да, полностью.

– Только так и мы можем… принять тебя в нашу семью. Без всяких сомнений и колебаний. Подними, пожалуйста, правую руку. Повторять за мной не обязательно. Просто скажи: "Я согласен", когда я закончу. Согласен ли ты, Дейк Лорин, с чистым сердцем, разумом и духом, оставаясь в вечном долгу перед Землей, твоей родной планетой, обеспечивать лидеров для Империи? Согласен ли ты выполнять все порученные тебе задания, зная, что их выполнение приведет к тому, что Земля, твоя родная планета, будет оставаться в диком и отсталом состоянии, когда ни дальнейший прогресс, ни регресс будут невозможны? Обещаешь ли ты использовать для выполнения этих заданий все ресурсы своего разума и духа, причем не только те, которыми ты овладел, обучаясь у нас, но и те, которые ты приобрел еще до знакомства с нами?

Глаза Мартина Мермана были внимательны и серьезны.

– Да, я согласен, – сказал Дейк.

– Во имя будущего всего человечества, – сказал Мартин Мерман.

– Во имя будущего всего человечества, – повторила Мэри тихо.

– Теперь ты один из нас, Дейк. И с этих пор я по сто раз в году буду разбивать твое сердце. Иногда тебе будет больно, ты будешь презирать нас и себя. Тебе придется делать вещи, которые ты, в своей предыдущей жизни считал отвратительными. Но ты будешь их делать. Холодно. Неотвратимо. Потому что цель ясна. – Неожиданно Мартин улыбнулся. У него была удивительно мальчишеская улыбка. – Что-нибудь еще, Мэри? – спросил он.

– Еще одна… маленькая церемония, Мартин. (Ну, а теперь, кто стал похож на помидор?) – Это наша собственная, фирменная церемония, Дейк, – сказал Мартин. – Единение. У нее нет официального статуса. Только моральный и эмоциональный. Любой из вас может в любой момент расторгнуть этот договор, для этого достаточно просто сформулировать такое пожелание. Однако за всю нашу историю ни один подобный договор не был расторгнут. Ведь это, если вы простите мне мой неудачный каламбур, любовь разумов. И здесь не может быть никакого обмана, никакого досадного непонимания, никаких секретов друг от друга. Вы будете жить и работать вместе, как одна необычайно сыгранная команда. Вы будете радоваться успехам друг друга и утешать друг друга при неудачах. Если у вас будут дети, их заберут от вас, и они будут жить в одном из центральных миров Империи, а вы воссоединитесь с ними только тогда, когда все ваши дела здесь будут закончены. Они все еще будут детьми и по-прежнему будут нуждаться в вас. И ваши должности в Империи будут также взаимосвязаны, как и здесь. Вы согласны?

– Если Мэри согласна, – ответил Дейк.

Мэри молча кивнула. Мартин улыбаясь сказал:

– Тогда нам нужны свидетели.

Послышался слабый шум, и рядом с ними появилась Карен. А потом и Джонни, и Уоткинс, а следом один за другим и все остальные товарищи по обучению. И люди, которых он видел в вестибюле той далекой страшной ночью. И множество других, незнакомых. Они разбились на группы в этом тихом, благоухающем саду, и их лица отражались в воде бассейна.

Дейк всегда был одиноким человеком. У него никогда не было своей компании, за исключением месяцев, проведенных на Базе Т. Там он впервые испытал чувство локтя, общность интересов. И, теперь, тепло всех этих собравшихся людей окружило и поглотило его. У них были гордые лица, честные глаза, и было в них еще что-то… сверхчеловеческое, что ли. Сверхсущества, которые жили среди людей с грустью, гордостью и смирением. Он почувствовал удивительное единение со своей группой, он стал ее частью. Он понял, что никогда более он не будет одиноким.

Он стоял долгие мгновения, ощущая окончательное, полное единение с ними, чувствуя трудность задач, которые за долгие годы ему предстоит решить, зная, что с этого момента по-настоящему началась его служба.

Он взял сильную загорелую руку Мэри и повернулся так, что они с ней оказались стоящими рядом, лицом к Мартину Мерману. Мэри сжала его руку. Дейк Лорин расправил плечи и спокойно стоял ожидая, что скажет Мартин Мерман.

Джон Д. Макдональд

В плену подозрений

Посвящается светлой памяти Джозефа Томпсона Шоу

Глава 1

Я проснулся с ощущением полной дезориентации в пространстве, невольно возникающим, когда спишь не в своей постели, в незнакомой комнате, к тому же слишком маленькой и непривычно тихой. Мне потребовалось несколько томительных секунд, чтобы вспомнить: это же «Светлая заря», яхта Джорджа Тарлесона, которую я позаимствовал у него вчера, в субботу днем, якобы для того, чтобы порыбачить. На самом деле мною владело почти непреодолимое желание оказаться как можно дальше от неимоверно шумной, «балдежной», как любил говорить Тарлесон, вечеринки, которую он собирался устроить вечером.

Мой собственный, относительно небольшой коттедж на побережье Индиан-Рокс стоял всего в нескольких десятках метров от его огромного дома. Когда четыре года назад я его покупал, то думал в основном о веселой, беззаботной жизни... и получил ее сполна! В течение первого года мне все это представлялось просто замечательным: участники менялись, но сам праздник продолжался, казалось, вечно. В последующие два года вечеринки стали заметно короче, хотя оставались такими же бурными и шумными, но мне они особенно не досаждали. А вот на четвертый год терпеть их стало, откровенно говоря, почти невыносимо, теперь я старался под любым предлогом оказаться от них как можно дальше.

Поэтому вчера попросил Джорджа позволить мне воспользоваться его крытой яхтой и тут же отчалил — как раз вовремя, чтобы избежать встречи с загорелой девицей в крошечном бикини, которая почему-то решила, что мне очень хочется взять ее с собой в море. Увы, ей пришлось в гордом одиночестве стоять на мокром пирсе, с тоской наблюдая, как предмет ее вожделений медленно, но неотвратимо исчезает из виду.

Тихо радуясь своему добровольному одиночеству, я на всех парах направился на север и уже ближе к закату оказался в уединенном заливе совсем рядом с Дунединскими островами, надо заметить весьма элегантно обрамленными мангровыми деревьями, где встал на якорь — впрочем, достаточно далеко от берега, чтобы случайно не оказаться по соседству со всякого рода кровососущими насекомыми... Итак, настало прекрасное апрельское воскресенье. Я проснулся после долгого и глубокого сна, встал, натянул любимые плавки и поднялся на палубу. День выдался на редкость тихий и какой-то — как бы это пообразнее сказать? — вот: серо-серебряный! Из чистой, глубокой воды то и дело весело выпрыгивала кефаль, оставляя после себя расходящиеся круги. Я подержался за поручень на корме яхты, чтобы установить равновесие, а затем решительно нырнул. Прохладная вода сразу же смыла с меня последние остатки сна. Я на полной скорости поплыл по направлению к берегу, а когда наконец выдохся, остановился и перевернулся на спину. Отсюда «Светлая заря» казалась бело-голубой игрушкой, неподвижно застывшей на зеркальной поверхности залива. В этом году, как, впрочем, и раньше, я загорел почти до цвета вощеного красного дерева, а брови и волосы стали совсем белыми. Но если раньше это было всего лишь видимостью здоровья, скрывающей либо истинное и довольно постоянное состояние тяжелого похмелья, либо невольно царапающее душу недовольство самим собой, то теперь я снова вернул свою былую форму, что приносило мне определенное внутреннее удовлетворение, особенно на фоне совсем не желанных, но тем не менее почему-то все чаще и чаще возникающих угрызений совести.

Ведь основным нашим занятием были те самые вечеринки, на которых гости Мидж и Джорджа Тарлесон от безделья придумывали и с жаром обсуждали различные, по их искреннему убеждению, серьезные, деловые проекты, такие, как, например, строительство новой веранды, или поездка в Нассау, или даже устройство выставки «беспредметных произведений искусства». Впрочем, я тоже, особенно когда считал себя значительно выше всех остальных или испытывал к ним непонятное чувство презрения, придумывал себе какое-нибудь «стоящее занятие» — такое, как, скажем, отделка фасадных окон моего коттеджа или замена колышков невысокой ограды. Кроме игр и развлечений, других дел у нас просто не было. Я получил совсем неплохое наследство — ни много ни мало, а целых восемь тысяч акций нашей семейной компании «Дин продактс», на которые годовые дивиденды, как правило, составляли минимум восемь долларов за акцию!

В свое время я поведал Мидж о моих душевных переживаниях более чем достаточно, чтобы она страстно захотела как можно быстрее меня чем-нибудь излечить, и одним из таких лекарств, по ее твердому убеждению, могла стать женитьба. Однако, к ее глубочайшему разочарованию, моими подружками, как правило, становились загорелые, спортивного вида пляжные девушки, которые отдавали явное предпочтение неформальным и, значит, достаточно необременительным отношениям. Что меня тоже вполне устраивало.

Что ж, моя великая американская мечта стала реальностью — деньги и безделье! Но вместе с этим пришло непонятное и, увы, неистребимое чувство собственной вины. Ощущение нередко было такое, будто меня молча обвиняют в совершении какого-то необъяснимого преступления. Наверное, мои приятели, особенно когда оставались одни, испытывали такие же чувства. Отсюда и все наши непрерывные бурные вечеринки. Отсюда и смутный душок гниения... Мир необратимо катился в какую-то неизвестную пропасть, а мы сидели на песочке у прекрасного лазурного моря, безмятежно играя в милые сердцу дворцы и куличики. На фоне этого гнетущего чувства внутренней тревоги одиночество, которое я сам себе устраивал со все учащающейся регулярностью, безусловно, имело свои положительные стороны — один во всем мире, и только стремительно мечущиеся в небе чайки пронзительно кричат что-то свое да серые скаты внезапно выпрыгивают из водной глади и с шумом плюхаются обратно в море.

Уже подплывая назад к «Светлой заре», я вдруг услышал едва различимый гул мотора и бросил внимательный взгляд в сторону канала. Оттуда в моем направлении на всей скорости неслась моторная лодка. Я поднялся на корму яхты и, слегка прищурившись, разглядел пятиметровый, сделанный из красного дерева корпус стосильной лодки Джиггера Келси. За штурвалом стоял сам Джиггер, а рядом сидели две женщины. Одна из них приветственно помахала мне рукой — это была Мидж.

На какое-то мгновение у меня в душе шевельнулось чувство непонятной тревоги, почти суеверное ощущение того, что случилось нечто ужасное, но оно исчезло так же быстро, как и появилось. Я не пришел на вечеринку, поэтому Мидж, очевидно, решила хоть как-то скрасить мое одиночество. Меня практически наверняка ждали захваченный ими с собой ром, вкусные бутерброды с ветчиной и тунцом и максимально полный отчет о веселье, которым мне так и не удалось насладиться.

Джиггер не без показной элегантности сделал крутой вираж, резко убавил обороты мотора, плавно причалил к борту яхты и схватился рукой за кормовой поручень.

— Нелегко же оказалось тебя найти, Гев, — с белозубой ухмылкой произнес он. — Ты хоть когда-нибудь связываешься по рации с берегом?

Я честно попытался изобразить самую искреннюю радость при виде друзей. Вторая девушка, с потерянным взглядом красивых серых глаз, лишь бросила на меня мимолетный отсутствующий взгляд и продолжила молчаливое изучение широких загорелых плеч Джиггера.

— Как вам удалось меня найти?

— Мы сделали по радио общий вызов, и одно чартерное судно сообщило, что видело «Светлую зарю» стоящей здесь на якоре, — охотно объяснил Джиггер.

Я хмуро посмотрел на Мидж:

— Общий вызов?

Она ловко перепрыгнула с катера на палубу яхты, демонстративно проигнорировав мою протянутую руку. Высокая, худая, с копной густых темных волос и неизменно бледным лицом, цвет которого не в силах было изменить даже палящее флоридское солнце, Мидж всегда выглядела довольно нелепо в своих небрежных, но при этом весьма претенциозных пляжных одеждах.

— Большущее спасибо, Джиггер, — коротко поблагодарила она.

Джиггер в ответ шутливо по-военному отдал честь, оттолкнулся от яхты, плюхнулся на сиденье рядом с девушкой, и его мощная резвая моторка красиво заскользила по водной глади. Вода за кормой искрилась, превращаясь в белый волновой шлейф, неторопливо огибавший красный сигнальный буй у самого входа в канал.

— В чем, собственно, дело, Мидж? — Я протянул ей сигарету. — Джорджу срочно понадобилась «Светлая заря»?

— Да нет. Просто с твоей стороны было не очень-то любезно вот так взять и исчезнуть. Кстати, Гев, в последнее время ты все чаще и чаще ведешь себя как самый настоящий рак-отшельник.

— И ты проделала весь этот путь специально для того, чтобы сообщить мне об этом?

Она присела на низенький стульчик для рыбной ловли, высоко подняла правое колено и обхватила его руками.

— Нет, не только для этого.

— Тогда, похоже, тебе захотелось поиграть в загадочную женщину, — как бы отмахиваясь от очевидной чепухи, произнес я нарочито небрежным тоном.

Уж кого-кого, а Мидж я знал очень хорошо. И знал, что чем интереснее новости, тем дольше придется их из нее вытаскивать. Все это каким-то странным образом вполне увязывалось с внезапным и острым чувством страха, которое я вдруг испытал при виде моторной лодки Джиггера.

Почему-то я подумал о моем брате Кене и снова испытал чувство вины. Нет, не той старой вины за то, что четыре года назад бросил его, а какой-то совершенно иной, новой. Вначале его письма были довольно сдержанными, холодными, затем постепенно стали какими-то странными, полными неясных намеков на проблемы с заводом, женой... При этом никогда ничего определенного или хотя бы положительного.

Впрочем, в последних письмах появилась еще одна очевидная странность: все они были полны воспоминаниями о тех старых добрых временах, когда мы еще не разошлись. Например, как мы ходили на озеро искать пропавшую дочку Гаррисона и потерялись сами... Он будто пытался восстановить теплоту наших былых отношений. Конечно, ко всему этому можно было отнестись весьма и весьма скептически, но факт оставался фактом. Такие вещи нельзя в себе вот так просто взять и убить.

Мидж с подчеркнутым вниманием изучала дымящий кончик своей сигареты. Я, с трудом скрывая нетерпение, ждал, когда она наконец-то соизволит заговорить.

— Послушай, Мидж, ведь рано или поздно ты все равно не выдержишь. Лично мне спешить некуда. У меня впереди целый день.

Она недовольно скривилась, но все-таки заговорила:

— Тебя ждет один человек. Говорит, это очень важно. На вид редкий зануда. Меня, похоже, принял в штыки. Его зовут Лестер Фитч.

— Фитч?!

Это имя повергло меня в состояние близкое к самому настоящему шоку! Какого черта Лестер делает во Флориде? Что он здесь забыл? Неужели решил провести тут отпуск или... или приехал специально, чтобы повидаться со мной? И то и другое казалось просто невероятным. Лестер целиком и полностью принадлежал к миру, с которым я давным-давно расстался. Расстался навсегда!

— Он говорит, это очень важно, и, чем бы это ни было, мне кажется, телефонный звонок касался того же самого, — добавила она.

— Возможно, мне следует узнать и об этом, — с подчеркнутым спокойствием сказал я.

— Звонили по междугородному из Арланда. Вчера. Сразу после того, как ты украдкой убежал от нас на «Светлой заре».

— Я и не думал убегать. Тем более украдкой. Яхту мне одолжил сам Джордж. Ну и кто звонил?

— Я сняла трубку и объяснила, что с тобой невозможно связаться и мы не знаем, когда ты вернешься. — Она сделала свою знаменитую мелодраматическую паузу, а затем со значением сообщила: — Звонила жена твоего брата, Геван.

Не расскажи я тогда Мидж обо всем этом-, возможно, мне и удалось бы сохранить невозмутимое выражение лица. Впрочем, может, и нет. Даже сейчас, четыре года спустя, все произошедшее тогда оставалось слишком близким, слишком живым, слишком ранящим... Мне пришлось отвернуться, и это само по себе красноречиво показало ей именно то, что она и хотела видеть, подтвердило все ее подозрения и заставило меня отнестись к ней как к непрошеному, совершенно нежелательному гостю.

Известие о звонившей мне Ники действительно поразило меня, будто удар острым ножом. Итак, Ники позвонила, а Лестер Фитч даже прибыл лично. Что это, новый оригинальный трюк в старой как мир игре с целью заставить меня вернуться в компанию и к той самой жизни, которая казалась мне полностью лишенной смысла и абсолютно невозможной? Нет, здесь что-то не так. В такое трудно, просто невозможно поверить. Ники никогда не приняла бы участия в подобных играх, если... если только, конечно, по каким-то никому не ведомым причинам не изменила своего решения. Меня снова стал охватывать ужас, который я вдруг испытал при виде несущейся на полной скорости моторной лодки Джиггера.

Мидж незаметно подошла ко мне и положила холодную руку на мое плечо. Не имея достаточно своего собственного тепла, она тем не менее отчаянно в нем нуждалась и достигала этого, всеми правдами и неправдами вовлекаясь в эмоциональные проблемы других. Моя беда тоже не являлась для нее секретом, и мне стало искренне жаль, что когда-то, не подумав, я поделился с ней самым сокровенным, тем более что теперь она, похоже, даже и не собиралась хоть как-то скрыть своего назойливого интереса к моей персоне.

— Этот Фитч не захотел мне сказать, что ему надо. Просто без конца повторял, что это очень важно, Геван. Не захотел воспользоваться и катером Джиггера, поэтому я пообещала, что сама тебя привезу. Он прилетел самолетом только сегодня утром. То есть отправился в путь, когда они поняли, что по телефону с тобой связаться нельзя.

— Становись к штурвалу, Мидж, а я подниму якорь. Отплываем.

Когда я, перебирая руками мокрый трос, поднимал якорь, до моего слуха донеслось сначала визгливое подвывание стартера, а затем рев мощных моторов. Я, как мог, очистил якорь от налипшей грязи и закрепил его на привычном месте на носу яхты. Тем временем Мидж медленно развернула «Светлую зарю» и направила ее прямо к каналу.

Я спустился вниз, переоделся в рубашку и джинсы, а когда снова поднялся на палубу, яхта уже поворачивала в открытое море.

— Думаешь, они хотят, чтобы ты к ним вернулся? — спросила Мидж.

— Не знаю. Они давным-давно прекратили просить меня об этом.

— Но может, тебе все-таки лучше к ним вернуться?

— Слушай, Мидж, здесь так здорово и весело... Ну кому же захочется уезжать отсюда?

— Зря шутишь, Гев! Ты не хуже меня знаешь, в чем дело. Ты сильно, даже слишком сильно захандрил. Пытался справиться со своим горем, перепробовал все возможные способы, а теперь сдался и вот, похоже, начинаешь впадать в самую настоящую депрессию.

Я бросил взгляд в ее темные, жадные на любые новости глаза и попутно заметил высунувшийся от нетерпения кончик языка. Да, это ее мир...

— Когда-то, Мидж, я был настолько глуп, что непростительно много рассказал тебе о своей жизни. Но я не «мыльная опера» для ублажения твоего непомерного любопытства.

Мидж только слегка улыбнулась.

— Боюсь, тебе вряд ли удастся вывести меня из себя, мой друг, — твердо и уверенно заявила она. — Даже и не мечтай об этом.

Я сошел с мостика и встал на корме, молча наблюдая за белыми пенящимися бурунчиками от винта уже набравшей ход яхты. Повторять Мидж, а тем более самому себе, мое отношение ко всему случившемуся было просто бессмысленно. После смерти моего отца мне волей-неволей пришлось взять управление всеми делами нашей семейной компании в свои руки. В тот момент я был слишком молод — молод и неопытен — для такого рода работы, но, оказывается, иногда, когда требуется расти предельно быстро, это, как ни странно, становится вполне возможным. Вероятно, два года в Гарвардской школе бизнеса все же не прошли даром, хотя теория — это теория, а практика — это практика. К сожалению, в Гарварде до сих пор не учат тому, как надо должным образом реагировать на действия работников, которых в свое время нанимали твой отец и твой дед. Для них ты не более чем молокосос, выскочка, засранец, подставить которому подножку им доставит только искреннюю радость.

Сначала меня все это сильно пугало, но я не сдавался, упрямо вставал каждый раз, когда меня швыряли вниз, и однажды все-таки настал момент, когда я вдруг понял, что мне все это очень и очень нравится. Наверное, в конечном итоге нравится все, что ты научился делать как надо. Ведь рано или поздно невольно познаешь: самое важное не сырьевые материалы, не производственное оборудование, не ряды современнейших машин, а люди, из которых ты, как из сырой глины, шаг за шагом лепишь свою команду, делаешь их неотъемлемой частью всего производственного процесса... и себя самого. Тогда остальное, как бы само собой, становится все легче и легче. В первое время ботинки казались слишком большими, шаги — слишком широкими, но затем я все-таки приспособился, и мы начали получать прибыль, что было вдвойне приятно, поскольку стало по-своему достаточно объективным мерилом моего личного успеха на этом совершенно новом и безумно сложном для меня поприще.

Затем в мою жизнь неожиданно вошла Ники, сделав ее по-своему восхитительной и желанной. Она должна была стать моей женой, родить мне кучу детей, и мы все вместе стали бы счастливо жить в большом, теплом, светлом, наполненном чистой и вечной любовью доме.

Работа и женщина. Никакая работа сама по себе не может быть и средством, и целью. У каждого человека всегда должен быть кто-то, с кем он может делиться своими маленькими победами, удачами или неудачами, кто неизменно будет его самым терпеливым и благодарным слушателем!

Но не далее как всего тысячу двести вечеров тому назад я шел по мокрой от недавнего дождя улице к ее дому, шел торопливо, с бьющимся от волнения сердцем, как всегда случалось со мной от предвкушения скорой с нею встречи. Я вошел, нет, скорее вбежал в дом, даже не думая позвонить в дверь или как-либо иначе известить о своем приходе, что совсем не означало ни преднамеренного коварства, ни даже самой заурядной бестактности, а объяснялось всего лишь простым нетерпением поскорее ее увидеть.

Я, очевидно, застал их врасплох, поскольку то, что предстало моему взору, показалось мне каким-то нереальным сюрреализмом: она стояла на цыпочках в сильных руках моего родного брата, сжимавших ее красивое, зрелое тело, и тянулась своими полураскрытыми от желания губами к его... Услышав мое сдавленное восклицание, Ники медленно повернулась ко мне с видом ничего не понимающей и крайне недовольной девушки, которую — какая наглость! — так некстати оторвали от столь приятного поцелуя.

В конце того самого месяца мы собирались пожениться...

Бывают картины, которые надолго и с особой яростью отпечатываются в памяти — как правило, либо очень радостные, либо крайне удручающие. Я до сих пор отчетливо вижу его руки на ее груди и то, как она, спотыкаясь, отлетела в сторону, когда я резко оттолкнул ее, чтобы ударить брата, взгляд его немигающих глаз, глаз очень сильного человека, даже не пытающегося увернуться или блокировать удар, который до крови разбил ему рот. И при этом никаких воспоминаний о том, что я им тогда сказал, прежде чем выбежал на улицу, и как, забыв о своей стоящей рядом машине, под проливным дождем добирался до собственного дома...

После недельных мучительных раздумий я понял: так продолжаться не может. Мне никогда не удастся приспособиться к роли по-настоящему сильного человека, который молча переносит любые удары судьбы и с головой отдается любимой работе, начисто забыв о потрясающей девушке, которую судьба сначала милостиво ему уготовила, а затем сама же безжалостно, более того, предательски отняла. Конечно, будь это кто-то другой, может быть, я как-нибудь и справился бы с постигшим меня горем, но Кен... Мы ведь были с ним так близки! Я всегда считал нас одним единым целым, одной абсолютно неразрывной командой, в которой каждый из нас органически дополнял другого: его практичность и методичное, упорное движение к поставленной цели всегда крайне плодотворно компенсировали мою импульсивность, мое извечное стремление сделать все сразу, как можно быстрее... и наоборот. Если бы ее у меня отнял кто-нибудь другой, мне, наверное, было бы куда проще его ненавидеть, а это отвратительное чувство только способствовало бы моей полной самоотдаче делам нашей семейной компании «Дин продактс», коей волей судьбы мне приходилось тогда управлять. Увы, в тот момент, когда мой брат украл у меня Ники Уэбб, он раз и навсегда лишил меня всякого удовольствия как от работы, так и от многого, многого другого.

Я просто молча ушел, и президентство компанией автоматически перешло к Кену. Вначале он часто писал мне письма с просьбой вернуться обратно. Потом письма стали приходить реже, но все равно рука, подписывающая их, для меня так и оставалась рукой, лежащей тогда на ее груди, рукой, которая вскоре после случившегося надела в церкви обручальное кольцо на палец Ники. Моей Ники!

Небольшой уютный коттедж на берегу моря в Индиан-Рокс стал для меня совершенно новым миром, и я делал все возможное, чтобы не допустить туда ничего, абсолютно ничего постороннего, что могло бы хоть как-нибудь заставить меня снова вспоминать, снова думать о прошлой жизни, о том, что могло бы со мной произойти. Конечно, если бы, если бы, если бы... Когда у меня по тем или иным причинам бывало дурное настроение, я невольно думал, что все это вызвано не более чем печальными воспоминаниями о тех трагических для меня событиях четырехлетней давности; когда же на небе сияло теплое и ласковое солнце, вокруг раздавался здоровый веселый смех наших молоденьких загорелых пляжных девушек, а из портативных радиоприемников лились сладострастные латиноамериканские мелодии, все казалось на редкость приятным, успокаивающим душу и желанным.

«Светлая заря» на всей скорости шла на север практически параллельно береговой линии. Погода, а вместе с ней и восприятие дня незаметно изменились: откуда-то совершенно неожиданно начали появляться сильные порывы ветра, вызывая на безмятежной до того поверхности водной глади белую пенящуюся рябь, а затем столь же неожиданно исчезали; гребешки на западе приобрели желтоватый цвет, как бы предупреждая о надвигающемся шторме. Здесь у нас день мог меняться в течение получаса совершенно независимо от научных прогнозов, боли в затылке, ломоты в костях и иных народных, то есть практически «безошибочных», методов определения, какую погоду следует ожидать в ближайшее время.

Я бросил взгляд на отвратительную желтую коробку — отель «Форт Хариссон» в Клиауотере, служивший для мореплавателей своеобразным, но достаточно надежным ориентиром, и вдруг, неизвестно почему, вспомнил о Лестере, о его вроде бы вполне естественном желании вернуть меня назад в компанию. В его последнем годовом отчете акционерам особо подчеркивалось растущее количество государственных контрактов, что неизбежно влекло за собой увеличение занятости, поставок ну и всего прочего. Короче говоря, без талантливого Гевана Дина им теперь просто не обойтись.

«Конечно же, ясное дело», — сказал я сам себе, решив не верить ни единому его слову.

Вместе с тем мне никак не удавалось убедить себя в том, что здесь что-то не то, абсолютно не то. Если не сказать больше...

— Знаешь, нам совсем не хотелось бы, чтобы ты уезжал отсюда, Гев, — неожиданно произнесла Мидж. — Ни Джорджу, ни мне. Ты же понимаешь.

— Спасибо, Мидж. Я и не собираюсь туда возвращаться.

— Ты только так говоришь, а я уже начинаю без тебя скучать, — поежившись, с нервным смешком произнесла она. — У нас ведь были по-настоящему хорошие времена, мы все были счастливы, разве нет?

— Что да, то да.

— Хотя, как мне кажется, в последнее время счастья становится все меньше и меньше.

Я промолчал. Далеко впереди «Светлой зари» большая группа начинающих рыболовов неистово тренировалась в забрасывании наживки в море со скоростью добротного пулемета. Чайки громко верещали и друг за другом пикировали за, так сказать, «дармовой» добычей. Залив, начинающий незаметно для новичков принимать угрожающий вид приближающегося шторма, грозно повышал свой обычный уровень. Суда одно за другим спешили побыстрее вернуться домой, к безопасности.

А я четыре, целых четыре года не слышал голоса моей Ники...

Глава 2

На фоне лазурного моря и солнечного пляжа Лестер Фитч в строгом темно-сером костюме, белой рубашке, однотонном галстуке, очках в роговой оправе и фетровой шляпе с маленькими полями казался пришельцем из другого мира. Неторопливо мы шли с ним по песчаной дорожке к моему дому.

В свое время, наблюдая за его добросовестными попытками изобразить из себя эдакого молодого, блестящего и преуспевающего юриста, общества которого все только и жаждут, я всегда испытывал по отношению к нему смешанное чувство жалости и легкого презрения. Хотя со мной он чувствовал себя куда как менее уверенно, впрочем, полагаю, и со всеми, кто помнил его еще по школьным годам. Не сомневаюсь, ему очень хотелось бы, чтобы никто никогда больше не вспоминал того прыщавого, вечно слезливого и неуклюжего подростка, который и существовал-то, похоже, только для того, чтобы его безнаказанно пинал практически любой кому не лень. С теми из нас, кто знал его таким, он изо всех сил старался быть исключительно юристом, и никем иным, однако эта маска время от времени упрямо с него спадала, выставляя напоказ во всей красе его вечную неуверенность и гнетущий страх.

Всего полчаса тому назад Фитч хмуро наблюдал, как я тщательно пришвартовываю «Светлую зарю», и выглядел при этом даже более неуверенным, чем обычно. Стараясь не показывать ему своего желания поскорее узнать причину его столь неожиданного и, похоже, весьма большого интереса к моей персоне, я нарочно делал все медленно, так сказать, «как положено». Когда же наконец закончил, он недовольным тоном пробурчал, что хотел бы побеседовать со мной, но не здесь, на пирсе, а в доме, и пошел за мной вверх по песчаной дорожке, выглядя здесь, в Индиан-Рокс, столь же неуместно, как, наверное, выглядели бы наши пляжные девушки в своих миниатюрных бикини дождливой осенью где-нибудь на Уолл-стрит в Нью-Йорке...

Войдя в свою уютную, отделанную кипарисовым деревом гостиную, я первым делом распахнул все окна, поскольку накануне перед отплытием плотно их закрыл, и теперь воздух в ней, естественно, был довольно спертым и сырым. Лестер присел на кушетку, поставил шикарный кожаный портфель рядом, а на него аккуратно положил фетровую шляпу. Затем скрестил ноги, не забыв при этом поправить складки на брюках. Во всех его движениях было что-то не то, что-то совершенно неправильное, хотя, как до меня дошло чуть позже, именно так он и должен был бы себя вести, пытаясь уговорить меня вернуться в компанию. Затем следовало ожидать фальшивого доброжелательства, потока пустых, ровно ничего не значащих слов о том, какое это милое местечко, как прекрасно я выгляжу, ну и всего такого же. Однако на этот раз, судя по всему, я ошибся — вместо показушного дружелюбия Фитч повел себя как адвокат в суде.

— Вчера вечером Ники пыталась связаться с тобой по телефону, Геван, — с ноткой непонятного осуждения произнес он.

— Да, мне говорили, как и то, что ты прилетел сюда на самолете. Может, сначала скажешь зачем?

Вместо ответа, Фитч снял очки и тщательно протер их белоснежным носовым платком. Без очков его глаза казались какими-то робкими и совершенно беспомощными. Обычно мне не составляло особого труда практически моментально догадаться, какую именно роль Лестер собирается сыграть, какую конкретно маску он выбрал из своего довольно скудного набора, но на этот раз его поведение меня даже несколько встревожило, так как время шло, а я так и не мог толком понять, что, собственно, ему будет от меня нужно...

Он снова надел очки, не забыв при этом виновато улыбнуться. Чувствуя, как внутри меня начинает нарастать какое-то непонятное раздражение, я нетерпеливо спросил:

— Давай ближе к делу! Что тебе надо?

— Геван... честно говоря... честно говоря, я просто не знаю, как тебе об этом... В общем, Кен умер, Геван.

Я медленно подошел к окну, обвел взглядом дорожку, ведущую к морю, песчаный пляж, маслянисто-серую рябь залива: там вздувались и тут же гасли небольшие волны, уже с белыми гребешками, ветер становился все свежее и свежее, в небе величаво парила стайка серьезных пеликанов, на берегу двое крепких, очень похожих друг на друга парней в темно-синих шортах — скорее всего, братьев — старательно отрабатывали стойку на руках...

Кендал мертв!

Одно слово, всего одно короткое тяжелое слово. И будто что-то с грохотом обрушилось вниз. И произвело совершенно неожиданный эффект. В мгновение ока превратило Кена из человека, которого я, как мне казалось, смертельно ненавидел, в моего любимого брата. Родного брата, ушедшего от нас в мир иной, когда ему не исполнилось даже тридцати одного года. Мертв. Это короткое слово мгновенно пробудило во мне воспоминания, которые я все эти четыре долгих года упорно гнал из своей памяти, стараясь думать о брате только как о человеке, подло, исподтишка укравшего у меня любимую женщину, как о человеке, который не вызывал и при всем желании не мог вызывать у меня ничего, кроме чувства злости и ненависти. Самой настоящей лютой ненависти!

И вот одного короткого слова оказалось вполне достаточно, чтобы это, казалось, вечное чувство испарилось. В памяти вдруг ожили картинки старых добрых времен — передо мной будто наяву предстало его горько рыдающее в окне лицо, когда меня увозили в школу, а он оставался, поскольку был еще слишком мал, но теперь ему не с кем было играть, строить шалаши, раскрашивать военные карты, охотиться на индейцев...

Я вспомнил тот страшный день, когда наш серый пони сбросил его со спины и он сломал себе левую руку, но по дороге до дому не проронил ни единой слезинки...

Эти воспоминания вызвали у меня острые угрызения совести за то, что в течение последних четырех лет я не написал ему ни одного, даже самого коротенького письма, и за то, что на прощанье разбил ему рот, а он даже не попытался сопротивляться. Если раньше я винил во всем только его одного, то теперь все изменилось. Я вдруг отчетливо понял, что это не он украл у меня Ники, а Ники украла у меня целых четыре года жизни моего младшего брата! И вот теперь я остался совсем один. Мать, отец, сестра, брат — все они уже на том свете. Сестра умерла, когда ей было всего семь, и единственное, что я о ней помнил, — это как она со всех ног бежала по лужайке, будто изо всех сил старалась подальше убежать от того рокового дня...

Много, слишком много смертей! Кен был последним, кого искренне волновало все, что со мной происходит, все, что доставляло мне радость или горе. Последние четыре года я старательно убеждал себя, что всей душой его ненавижу, но при этом даже не осознавал на редкость простой истины: сам факт его существования являлся животворной нитью, которая связывала меня со всем по-настоящему хорошим в моей жизни.

Парни в темно-синих шортах уже закончили тренировку и теперь неторопливо шли по песку, лениво перебрасываясь большим ярко-желтым пляжным мячом. Пожилая женщина в темном купальном костюме, наклонившись, стояла у самой кромки воды и перебирала выброшенные на берег волнами морские ракушки. Порывы ветра проникали и в дом, неся с собой запах моря и надвигающегося дождя.

Неожиданное прикосновение руки Лестера к моему плечу заставило меня вздрогнуть. Я повернулся, и он тут же убрал руку.

— Я... прости, я совсем не хотел сообщать тебе этого... все произошло как-то так сразу.

— Как это случилось?

— Знаешь, по всей видимости, какая-то нелепая случайность. — В его голосе явственно прозвучали нотки недовольства, может, даже гнева. — Это произошло сразу после полуночи в пятницу. Господи, Геван, сейчас кажется, будто прошла уже целая вечность! Они с Ники мирно поужинали при свечах, затем она отправилась спать, но еще не уснула, когда все это случилось. Кен, как обычно, совершал перед сном небольшую прогулку. Полиция считает, что он, сам того не ведая, застал врасплох вора или бродягу. Короче говоря, кто-то выстрелил ему в затылок. Он умер практически мгновенно.

Я в упор посмотрел на Лестера:

— В самый затылок?

— Да, в самый...

Нелепость, да и только. Такое всегда случается с незнакомыми людьми, о которых читаешь в газетах, невольно думая, что тебя это никак не касается, поскольку такое никогда не случалось с теми, кого ты знаешь.

— Когда похороны?

Лестер бросил взгляд на часы:

— Сегодня, часа через три. Поскольку желание прийти на похороны выразило довольно много работников компании, было решено сделать это сегодня. Ники, как ты понимаешь, конечно, в жутком шоке. Вообще-то этот несчастный случай всколыхнул весь город. У него же было немало друзей, Геван.

— Да, знаю, — сказал я, садясь в кресло.

Естественно, у Кена было много друзей, поскольку он сам был очень хорошим другом и... человеком. Столь неожиданно принесенная Лестером трагическая весть заставила меня буквально в мгновение ока изменить мое отношение к окружающему миру. Некогда милая взору гостиная вдруг показалась чужой... Будто мне совершенно случайно довелось забрести туда, где проживает кто-то другой. Я встал, чтобы налить себе виски. К моему удивлению, Лестер тоже не отказался. Ему я разбавил содовой, а себе налил даже безо льда. Свихнувшийся вор и палец на спусковом крючке! Выстрел в затылок. Глупость какая-то. Впереди меня ожидало еще множество стаканчиков с неразбавленным виски, но их все равно не хватит, чтобы забыть о том, что так нежданно-негаданно, так ужасно и нелепо обрушилось на меня...

Когда я ставил бокал с виски на столик перед Лестером, он уже с мягким шуршанием расстегивал «молнию» своего портфеля из шикарной кожи.

— Что там у тебя? — нетерпеливо поинтересовался я.

Переход к профессиональной области явно придал ему уверенности. Наконец-то он не в мире человеческих страстей, а в райском саду столь любимых им гражданских правонарушений и судебных предписаний. Наверное, именно поэтому уже совершенно иным, где-то даже менторским тоном Лестер сказал:

— Знаешь, Геван, сейчас, как сам понимаешь, мне не хотелось бы озадачивать тебя такого рода вещами, но, наверное, имеет прямой смысл не откладывать их на потом. Как говорят, сделал дело — гуляй смело. У меня скоро вылет, только, если не хочешь, разумеется, мы могли бы...

— Давай, давай, показывай, что там у тебя.

Он протянул мне бумагу, в которой было черным по белому написано:

«Мне требуется твоя личная подпись на этом документе для суда по делам о наследстве. Поскольку Кен не успел оставить наследников, то по условиям завещания вашего отца его доля в собственности переходит к тебе. Личная собственность Кена, естественно, остается Ники. Можешь обратиться к другому юристу, чтобы проверить все это, хотя...»

Убедившись, что я полностью и внимательно ознакомился с документом, Лестер тут же протянул мне авторучку. Причем как раз вовремя. Если он занимался юридическими делами Кена и Ники, то его, полагаю, ожидал немалый куш. Я, не раздумывая, подписал бумагу и молча передал ее ему.

Он тут же протянул мне другую — стандартный бланк доверенности, выписанный на Ники, на миссис Кендал Дин.

— Боюсь, это может потребовать определенных дополнительных пояснений, — помолчав, произнес он.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Ведь я никак — ни устно, ни письменно — не подтверждал мои акции с того момента, как покинул компанию.

Лестер только пожал плечами:

— Вообще-то вся проблема заключается в том, чтобы найти приемлемого для тебя человека, Геван. Как нам всем показалось, тебя вряд ли устроило бы, если бы от твоего имени твоими акциями распоряжался... ну, скажем, я.

Заметив мой пристальный взгляд, Лестер слегка покраснел, потупился и, досадливо поморщившись, начал суетливо и в общем-то совершенно бесцельно перебирать бумаги в своем роскошном портфеле. Похоже, он вспомнил то, что невольно пришло в голову и мне: тот день много лет назад, когда он явился ко мне с некоторым, якобы чисто деловым предложением, включавшим в себя участие «своего» офицера по утилизации списанных материалов и, соответственно, гарантированную аукционную продажу кое-каких «излишков» имеющихся у нас на заводе военных запасов. Тогда он попытался представить все это таким образом, будто делает мне огромное одолжение, — эту на редкость выгодную сделку, дескать, можно провернуть и без меня, поскольку требовалось всего лишь обеспечить относительно небольшое финансирование, но ведь лучше дать хорошо заработать своим, чем чужим, разве нет? К его глубочайшему сожалению, он обратился ко мне в тот момент, когда у меня не было ни малейшего желания ни миндальничать, ни даже терпеливо выслушивать такого рода сомнительные предложения, поэтому я простыми и доходчивыми словами объяснил ему все, что думаю о его плане, о «своем», то есть продажном, офицере и о самом Лестере Фитче, после чего он с пылающим лицом, как пробка, вылетел из моего кабинета.

— Послушай, Лестер, не скажешь, что, интересно, могли бы означать твои слова «как нам всем показалось»? — тихим, даже несколько вкрадчивым тоном поинтересовался я.

— Нам всем? А, вот что ты имеешь в виду! Понятно. Просто в последнее время я довольно много и успешно занимался налоговыми делами компании, в силу чего был введен в состав членов Совета... на временной основе, что будет официально подтверждено буквально на следующем заседании.

— Полагаю, Ники тоже?

— Она примет участие во внеочередном заседании. Через восемь дней. Это будет открытое заседание членов Совета и акционеров. Официальные уведомления будут разосланы не далее как завтра.

Я снова выразительно посмотрел на бланк доверенности.

— Да, но это отнюдь не объясняет, почему вы так этого хотите, Лестер.

Он бросил на меня снисходительный взгляд — большой бизнесмен снисходит до разговора с пляжным мальчиком!

— Геван, ты дал нам всем более чем ясно понять, что не собираешься возвращаться. Был серьезный разговор. Не имея никакой практической возможности срочно связаться с тобой, мы... то есть все присутствующие пришли к выводу, что ты предпочтешь решить это именно таким образом, чем самому проделывать долгий путь только для того, чтобы лично присутствовать на заседании.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать его слова, поскольку на меня снова неожиданно нахлынули воспоминания о Кене. Неохотно оторвавшись от них, я в упор посмотрел на Лестера:

— Само собой разумеется, мне не хотелось бы выглядеть занудой, но, по-моему, мои вопросы достаточно просты. Почему вы хотите, чтобы я подписал эту доверенность? Для какой цели?

Он радостно взмахнул пухлой белой рукой:

— Тут нет ничего такого уж особенного, Геван. Не более чем самая обычная ерунда. Просто небольшая группа наших акционеров пытается нанести удар по действующему руководству компании, и нам надо продемонстрировать им свою силу. Пусть знают...

— Какая еще небольшая группа? Чего они хотят?

Лестер издал глубокий вздох, по-видимому означающий, что его вызванное чрезвычайными обстоятельствами долготерпение в разговоре с несмышленышем подходит к концу.

— Тебя слишком долго не было, Геван, ты отстал от жизни и, похоже, многого, очень многого просто не знаешь. Что ж, придется тебя несколько просветить. Если ты случайно просматривал наш годовой отчет, то, должно быть, обратил внимание на...

— Почему же? Я прочел его с большим интересом.

— Прекрасно! Просто великолепно! Это позволит нам заметно сэкономить время. Дело в том, что нам совсем недавно перевели очередной «взнос» в размере — можешь себе представить? — двадцати пяти миллионов долларов! Мы уже давно внедрили в дело полковника Долсона, отличного армейского офицера, со всей его высокопрофессиональной и готовой к любым действиям командой. Честно говоря, полковнику довольно скоро показалось, что Кен — как бы это попроще сказать? — ну вроде как не совсем готов к работе в новом формате. Кстати, какое-то время тому назад он совершенно конфиденциально поведал мне, что уже беседовал с Кеном относительно его добровольной замены мистером Стэнли Мотлингом, и тот, во всяком случае судя по его естественной реакции, был совсем не против и, более того, обещал детально обдумать это предложение в самое ближайшее время.

— Стэнли Мотлинг? Ну и кто же, черт побери, это такой?

Брови Лестера взметнулись вверх, явно демонстрируя нечто вроде: «Как, неужели ты его не знаешь? Сам Кен привел его в компанию в качестве первого вице-президента! Потрясающий человек! Способен работать, просто как вол! Кена надо благодарить за то, что он его вовремя заметил и сумел уговорить работать на компанию. Практический опыт в нашем деле главное, уж поверь мне. Чтобы снова поднять „Дин продактс“ на ноги, сейчас нам нужен именно такой человек, и никто другой».

— И что? У него из-под ног вдруг выбили почву?

— Боюсь, ты не совсем отдаешь себе отчет, Геван, какие важные и подчас болезненные проблемы вольно или невольно могут возникать при создании совершенно иной схемы производства. К тому же...

— Не стоит напрасно тратить силы, Лестер. Не забывай, в ваших делах я всего лишь профан и невежда, не более того.

Он изобразил натянутую улыбку:

— Именно об этом я и хотел тебе сказать. О совершенно новом количественном и качественном аспекте, с которым нам теперь приходится иметь дело. Он, должен заметить, весьма велик, поэтому теперь, когда Кена с нами больше нет, мы с Ники... ну и, конечно, сам полковник... короче говоря, мы считаем, что Стэнли Мотлинг должен как можно скорее взять дела в свои руки. Без промедления! Мы все, само собой разумеется, бесконечно ему благодарны за готовность заняться нашими проблемами, но, видишь ли, являясь председателем нашего Совета, хорошо тебе известный банкир мистер Карч с самого начала, так сказать, «раскачивает лодку»! Организует других акционеров, сплачивает их вокруг старого Уолтера Грэнби, науськивает на захват компании!..

— Такое вполне могло бы происходить и в любой другой компании. Уолтер умен и прекрасный профессионал.

Лестер покачал головой:

— Да, в свое время он действительно был, подчеркиваю, был одним из самых умных и лучших. Но времена меняются, Гев, и, с тех пор как ты пропал, многое изменилось. Радикально изменилось. Сейчас, боюсь, тебе совсем, совсем не хотелось бы его видеть. Хотя, если уж разговор пошел начистоту, даже когда он был на вершине славы, то и тогда до Мотлинга и ему, да и тебе тоже было, честно говоря, далеко. Слишком неравны ваши силы, как и возможности... Нам нужны твои акции прежде всего и только для того, чтобы подкрепить формальный статус Стэнли Мотлинга и практически реализовать искреннее желание Кена не лишить маленьких людей их доли яблочного пирога. Уверен, никто из них никогда даже не решится подать на нас иск. Главное сейчас — скинуть старого Грэнби. Кроме того, даже если предположить, что они вдруг захотели бы сделать это, то у них не было бы ни малейшего шанса выиграть дело. Слишком уж крепки и надежны позиции мистера Мотлинга. Уж кому-кому, а им такое просто не по зубам, это уж точно...

— Ну, если этот ваш Мотлинг так силен, то откуда вдруг появилась оппозиция?

— Ревность. Самая обычная ревность и зависть. Нежелание или неумение идти в ногу со временем. Полная неспособность понять, что «Дин продактс» находится на крутом подъеме, переживает, так сказать, звездный час!

— Мне кажется, не далее как всего лет десять тому назад «Дин продактс» уже была на крутом подъеме, разве нет?

Лестер бросил на меня заговорщический взгляд и даже придвинулся поближе, будто намереваясь сообщить что-то уж очень интимное, не предназначенное для чужих ушей:

— Слушай, Геван, только слушай внимательно: нам доверили, подчеркиваю, доверили производить... ну, скажем, в высшей степени важные продукты. Извини, больше мне, увы, просто не разрешено говорить...

— Ну а зачем, скажем, убирать Уолтера? Ведь, по-моему, он работает как надо, в своем деле просто ас, разве нет?

— Да, конечно, но вот только он, увы, давно уже живет в своем собственном мире, который незаметно для него остался в далеком прошлом.

Я небрежным щелчком выбросил окурок в небольшой, мягко мерцающий камин и медленно повернулся к Лестеру:

— А знаешь, похоже, все эти события развиваются очень быстро, по-моему, даже уж слишком быстро, тебе так не кажется, Лестер? Кена убили не далее как в эту пятницу. Сегодня всего лишь воскресенье, и тут же появляешься ты с этой доверенностью... Ну и что следует дальше?

— Ты, наверное, даже понятия не имеешь, какое давление оказывают сейчас на нашу компанию, Гев, — серьезно, чуть ли не мрачно ответил он.

Интересно, слышит ли он сам, как сейчас звучит его голос, почему-то подумал я. Одно его появление здесь сразу же вызвало у меня чувство тревоги! Почему? Ну допустим, Лестер с искренней готовностью отдал компании и сердце и душу и со временем стал весьма преданным ей, как принято говорить, молодым и подающим большие надежды специалистом. Допустим, хотя это никак не вязалось с моим представлением о мистере Лестере Фитче. И что, значит, если он вернется с подписанной мной доверенностью, ему дадут премию или какое-либо иное вознаграждение?

— Наверное, не имею, — как можно спокойнее ответил я. — Но видишь ли, Лестер, все дело в том, что мне совсем не хочется, чтобы кто-то распоряжался моими акциями. Ни ты, ни Ники, ни Карч, вообще никто!

Он бросил на меня печальный взгляд и, не скрывая разочарования, покачал головой:

— Искренне жаль, Геван, что ты предпочитаешь эмоциональное решение столь важного рационального вопроса.

Как я и предполагал, это была заранее заготовленная фраза, которую он наверняка отрепетировал, еще сидя в самолете, включая, естественно, печальное покачивание головой. Совсем как в театре абсурда.

— Ну и что конкретно ты имеешь в виду?

Лестер сначала демонстративно закашлялся, затем не менее демонстративно начал теребить ручку своего кожаного портфеля.

— Знаешь, Гев, если бы ты смог хоть на мгновение забыть о своих вполне естественных эмоциях по отношению к Ники, то правильное решение тут же пришло бы само собой. Поверь мне, уж в таких делах я не ошибаюсь.

— Ну зачем же ты так стараешься все упростить, Лестер? Если голосование моих акций на самом деле так уж важно для нашей компании, то почему бы мне лично не сделать это? По-моему, дело стоит того, разве нет?

Он отвел взгляд в сторону. Чуть помолчал. Затем ответил:

— Возможно, в чем-то ты и прав, да, я несколько упростил свои аргументы. Но сделал это вполне сознательно, поскольку даже не предполагал, что у тебя появится настолько важная причина для неожиданного возвращения в компанию.

Он что, пытается меня оскорбить? Специально? Причем в такой грубой форме? Забавно, забавно...

Я схватил его левой рукой за лацканы пиджака, резко приподнял над кушеткой и занес правую для удара. Очень сильного удара. Но, увидев его открывшийся от животного страха рот, мелко затрясшиеся губы, вдруг передумал. А стоит ли он того? Вряд ли. Я отпустил его, и он тихо опустился на собственную шляпу. Наверное, не веря своему счастью.

— Прости, я знаю, мне не следовало...

— Заткнись, Лестер, — устало произнес я. — Уезжай. Ничего не говори, только поскорее уезжай отсюда. Постарайся не опоздать на самолет.

Он с каким-то удивленным видом расправил смятую шляпу, надел ее.

— Доверенность я тебе все-таки оставлю, не возражаешь? — Помолчав, как-то неуверенно добавил: — Ну и что ты теперь собираешься делать? Что им передать?

— Возвращайся к своим и передай им, что не знаешь, что я собираюсь делать. А теперь дуй отсюда, да побыстрее!

Фитч торопливо засеменил, но у самой двери вдруг остановился:

— Мне жаль... поверь, очень жаль, что с Кеном все так случилось, Геван. Но когда ты отойдешь от эмоционального шока и серьезно подумаешь, то поймешь, что самое лучшее в данной ситуации — это...

Я медленно повернулся к нему. Сразу же все поняв, Лестер выскочил за дверь. Я даже не стал провожать его взглядом. С таким бледным лицом в наших солнечных краях ему просто нечего делать.

Спортивные парни снова вернулись на пляж, но теперь с ними была еще и девушка в желтом купальном костюме, который полностью подходил под цвет их большого пляжного мяча. Один из парней тут же игриво запустил его в нее. Она радостно взвизгнула, припустилась за ним. Молодые, довольные, веселые...

Глядя на них, я невольно вспомнил мою прошлую жизнь. Будто взял и пролистал семейный альбом. В не такой уж далекой молодости мир казался мне веселым и удивительным, полным шикарных автомобилей, красивых девушек, яхт, верных друзей, загородных пикников...

Великая депрессия, для тех, конечно, кто ее помнит, просто и однозначно положила всему этому конец. Никого ни о чем не спрашивая. Многие, очень многие фирмы тогда разорились, их владельцы повыпрыгивали из окон, а вот мой отец выжил, стиснул зубы и выжил, сохранив нашу «Дин продактс». Не только не дал ей умереть, а даже расширил! Хотя я до сих пор отчетливо помню, с каким хмурым, мрачным лицом он сидел с нами за обеденным столом. Да, те плохие времена длились далеко не один день...

В тридцать девятом мы получили от Британской комиссии по закупкам военного снаряжения заказ на солидную партию пулеметных опор. Для нас с Кеном это было событие, равно как и последовавшая за этим война, обязательные для допризывников медосмотры, рентгенограммы, сахар в крови Кена, диабетная диета, ну и все прочее. Короче говоря, «здоровое, на редкость здоровое поколение», иначе не скажешь.

Затем был колледж, полное ощущение того, что нас бросили, что мы никому не нужны, что кругом только формы, униформы, тренировочные лагеря, военная подготовка, переподготовка... Я поступил в Гарвардскую школу бизнеса, вполне успешно закончил ее, не менее логично оказался в нашей семейной фирме, с удовольствием набирался там ума-разума по меньшей мере целый год, затем папин инфаркт, болезнь, смерть, конец войны, возвращение нации к нормальной жизни, назначение меня гендиректором — а кого же еще? Тогда мне все помогали, и я неожиданно сам для себя ощутил, как это хорошо — держать поводья в узде. Процветать в молодом возрасте всегда хорошо! Затем я встретил Ники и вдруг отчетливо понял, что именно ее мне всегда так не хватало. То самое недостающее звено...

Зазвонил телефон. Я протянул руку и снял трубку сразу же после первого звонка.

— Мистер Дин? Секундочку, пожалуйста. Вам звонят из Арланда. Соединяю...

Я точно знал, кто это. Знал даже, какие интонации прозвучат в ее голосе, когда она спросит: «Гев?»

— Привет, Ники. — Просто так на этом остановиться было нельзя. Надо было сказать что-то еще. Стандартное. — Мне очень, очень жаль насчет Кена, Ники.

— Это... это так несправедливо, Гев! Это все, о чем я сейчас могу думать. Чудовищно несправедливо!

— Я знаю, знаю...

— Гев, я потеряна, потеряна и одинока. Ужасно одинока! Мне хочется уползти куда-нибудь и спрятаться. Куда-нибудь далеко-далеко... Чтобы никто меня не нашел! А тут еще все эти дела с вашим бизнесом... В котором я ничего, ровным счетом ничего не понимаю... Я только что говорила с Лестером. Ему кажется, ты очень расстроен. Просто не в себе.

— Естественно. Насчет Кена. А Лестер просто вывел меня из себя.

— Ему не надо было к тебе приезжать. Но он посчитал, что так будет лучше. Вчера мы не смогли связаться с тобой, ну и...

— Полагаю, он уже успел сообщить тебе, что я наотрез отказался подписывать вашу доверенность?

— Не знаю. Наверное, что-то говорил, но, боюсь, я не очень вникала в его слова. Знаешь, Геван, здесь так дождит, что кажется, этому никогда не будет конца. Дождь все идет, идет, идет...

Говорят, лучшего дня для похорон не придумаешь... Мне от этих слов хочется то ли рыдать, то ли смеяться, сама не знаю...

— Успокойся, Ники.

— Лестер до сих пор не знает, собираешься ли ты приехать или нет. Может, все-таки приедешь, Гев? Я... мне очень хотелось бы тебя увидеть.

Да, очень. Тебе наверняка очень хочется меня увидеть. Может, только для того, чтобы лично удостовериться в том, что потеряла. Или можешь потерять. Только помни, Кен тебе этого не простил бы. Сука!

Интересно, как она сейчас выглядит? На четыре года старше? Всего на четыре? Сидит вцепившись побелевшими пальцами в телефонную трубку и хорошо знакомым жестом нетерпеливо откидывает назад непокорный локон волос со лба? Когда она нервничала или чувствовала возбуждение, то ее глаза всегда становились темно-темно-синими. Сейчас она, наверное, смотрит ими в пустоту, абсолютную пустоту... Все то же и все те же.

— Как сказал Лестер, я еще не решил. Пока не решил.

— Прости за эти слова. Я не хотела. Просто мне сейчас трудно о чем-либо думать. Надеюсь, ты понимаешь. Конечно же у меня нет никакого права просить тебя приехать или... о чем-нибудь еще.

— У тебя есть полное право просить. Ты была женой моего брата, и я, само собой разумеется, готов сделать все, чтобы помочь тебе.

Ее голос начал куда-то пропадать. Наверное, помехи на линии. Такое бывает. Я с трудом расслышал ее последние слова:

— Все эти дела с компанией, я ничего в них не понимаю... Мне надо бежать. Прости, Гев. До свидания...

— До свидания, Ники.

Я повесил трубку и отошел к окну. Дождь, ослабевая, потихоньку удалялся на запад. Парни с девушкой уже ушли с пляжа. Наверное, пошли пить пиво. Тем более, что на берегу уже начиналась буря...

Какой смысл туда ехать? Что я смогу там сделать? Ничего, ровным счетом ничего. Напрасно потерянные четыре года уже не вернуть. Жизнь никогда не дает двух шансов подряд, это уж точно. Тогда зачем? Кости брошены на стол, ставки сделаны... Кена нет и уже никогда не будет. Так что смирись, Геван. И даже не думай туда ездить! Будет только хуже.

Ненависть не поможет полиции поймать мерзавца, который, как они считают, совершенно случайно убил Кена. Так что оставайся здесь, Геван, и живи как прежде. Живи и ни о чем не думай! Так будет легче. Ведь четыре года уже прошли... Кен больше не выбежит встречать тебя даже в дождь! Родной брат с ясными глазами! Он всегда и во всем следовал моему примеру. Даже в случае с Ники, невольно, хотя и не без мрачного сарказма, подумал я.

Сколько сейчас времени? Скоро начнется панихида. Хоронить будут, естественно, на нашем семейном участке на холме. Под кедрами. Он их всегда любил. На большой гранитной плите будет крупная надпись: «Кендал Дин». Если Ники больше не выйдет замуж, то когда-нибудь тоже наверняка будет покоиться именно там. И я тоже. Да, странное будет воссоединение на зеленом холме...

А дождь все шел и шел. «Нет, никуда не поеду, — сказал я сам себе, закрывая окно. — Возврата нет и не должно быть!»

И тем не менее во вторник утром, после многих бессонных часов, тревожных раздумий и бокалов виски, Джордж Тарлесон все-таки повез меня в аэропорт, стараясь успеть к самому раннему рейсу. Причем при этом непрестанно чертыхался и искренне переживал, что машина едет слишком медленно...

Глава 3

Городок Арланд, с населением почти в полмиллиона человек, обрамляют два конических холма, которые, если, конечно, смотреть на них сверху, образуют восьмерку — число в каком-то смысле знаменательное. В ее центральной части многочисленные магазины, три моста, железнодорожная станция и автострада. Все не хуже, чем где-либо еще.

Северная часть «восьмерки» чисто деловая — рабочие районы, мотели, офисы, притоны, городские свалки, донельзя загаженные улицы, таверны, игральные дома, ну, в общем, как положено в современном городе...

А вот южная совсем другое дело — вся в зелени, в поистине викторианском спокойствии и бюргерском благополучии. Короче говоря, чего иного желать?

Когда раздался долгожданный и вместе с тем почему-то очень громкий и совсем неожиданный сигнал, что самолет заходит на посадку, я пристегнул ремень, покрепче сжал бокал с виски, бросил взгляд вниз на ту самую северную деловую часть города, пытаясь отыскать наши законные сто акров компании «Дин продактс», однако брызги ночного дождя на иллюминаторах и обманчиво мерцающие огоньки где-то далеко внизу сделали мою задачу, увы, недостижимой. Так что придется набраться терпения и подождать. Тем более, что ждать, похоже, осталось совсем немного. К тому же никуда они не денутся.

Когда государство начинает очередную кампанию по вооружению, то оно ищет прежде всего подрядчиков, которые могут достаточно быстро, то есть в указанные им сроки, работать с металлом, то есть имеют требуемое высокоточное оборудование, специалистов-инженеров, специалистов-управленцев, специалистов-ученых, специалистов-надзирателей, специалистов-плановиков, специалистов-контрразведчиков, ну и так далее и тому подобное. Главное, чтобы вся эта военная махина исправно работала и не давала сбоев... Поскольку в такого рода делах столько скрытых сложностей и минимальных допусков, что даже талантливым, но молодым инженерам приходится ой как нелегко!

В течение двух последних войн нашей «Дин продактс» удалось завоевать себе репутацию вполне надежного и верного производителя всего, чего угодно, — начиная от легких алюминиевых оптических приборов, которые можно носить в обычных дорожных сумочках, и кончая массивными платформами для орудийных лафетов. Кроме того, мы делали и комбинированные системы, не говоря уж о траверсных пружинах для средних танков, взрывателях для гранат, подвесках для джипов...

Во время Второй мировой войны тоталитарные нации обычно замораживали военное производство на достигнутом уровне и всячески старались вносить в него минимум изменений, даже если таковые казались на тот период важными. У нас все было совсем иначе. Декретированные условиями военного времени изменения происходили, как теперь принято говорить, «пачками», причем каждое из них неизбежно заметно влияло на весь ход будущего производства. Да, мы выиграли эту войну, и, значит, с системой вроде бы все в порядке.

Колеса самолета коснулись земли, скорость резко уменьшилась, мы подкатили к терминалу. Дождь продолжал хлестать по асфальту и фюзеляжу. Женщины, прикрывая прически газетами и радостно повизгивая, густой стайкой устремились к входу. За ними уже более спокойно шли мужчины. Как ни странно, но теперь, когда я был уже не в веселой Флориде, а дома, у меня сразу же появилось такое чувство, будто я никогда отсюда не уезжал. Быстрое перемещение в пространстве многое изменило. Флориды словно никогда и не было. Как будто просто вышел из кинотеатра на улицу в проливной дождь.

Получив наконец мой багаж, я сел в такси и вместе с невольным попутчиком добрался до самого центра города, где находился отель «Гарленд». Мокрые от дождя улицы, залитые мертвым неоновым светом... Город как любой другой город, в котором каждый вечер — субботний. Так всегда бывает, когда тяжелая промышленность испытывает перегрузки и вынуждена вводить дополнительные рабочие смены. Точно так же было и в сороковых. Кому, как не мне, это помнить: девушки в рабочих джинсах, переполненные пивные бары, грохот музыкальных ящиков, тупые лица, с жадным восторгом глядящие на раздевающихся на сцене женщин... Дорогие «девушки по вызову» со своими непомерно большими шляпными коробками и миниатюрными домашними собачками... Слишком молодые бездомные бродяги в слишком узких штанах, с нелепо раскрашенными ртами... Да, так всегда бывает, когда город вдруг просыпается к активной жизни, когда начинают продаваться дорогие машины, когда банки выдают кредиты, когда...

А ведь в свое время я знал Арланд совсем другим. Полным загаженных улиц, попрошаек, пустых домов, которые никто даже и не пытался продать, полным какой-то бессмысленности самого человеческого существования. С промышленными, особенно металлургическими, городами-анклавами всегда так: либо вечный праздник, либо вечный голод, третьего, увы, не дано.

Сейчас здесь правил бал праздник, сейчас здесь все веселились и не хотели задумываться над тем, что будет завтра. Пусть будет что будет, а там посмотрим!

Довольно большой для далеко не самого крупного города Америки, отель «Гарленд» был будто специально задуман как идеальная сцена для вооруженного ограбления. Все двигались в каких-то бессмысленных направлениях, все выглядели какими-то необычно озабоченными... Чем? Пропажей багажа? Крахом Нью-Йоркской биржи?

Я честно отстоял очередь у стойки регистрации, за что был сполна вознагражден словами преждевременно постаревшего клерка: «Простите, сэр, но у нас для вас ничего нет... Следующий, пожалуйста... У вас забронировано, сэр? Нет?.. Тогда, простите, у нас все занято. Приезжайте, пожалуйста, как-нибудь в другой раз».

Пришлось обратиться к самому главному менеджеру, который тут же подбежал ко мне. Хотите верьте, хотите нет, но совсем как пингвин, которого оторвали от внезапно свалившегося с неба завтрака.

— Что вам угодно, сэр?

— Мистер Гарленд сейчас в офисе?

— Если вы насчет свободного номера, сэр, то могу вас заверить, это совершенно бессмысленно, так как...

— Вас не затруднит позвонить ему и сообщить мое имя?

— Конечно же нет, сэр, но...

— Никакие «но» вам не понадобятся. Просто скажите ему, что его хочет видеть Геван Дин. Буквально на секунду, не больше.

«Мистер Дин?» Искренне удивленные глаза менеджера, казалось, увидели меня в первый раз. Он торопливо пробормотал что-то в телефонную трубку и нервно сообщил:

— Пройдите в дверь за приемной стойкой, его кабинет последний в конце коридора...

Я жестом руки прервал его, сказав, что знаю. Джо Гарленд, восторженно улыбаясь, встретил меня чуть ли не в самой середине коридора. Небольшого роста, полный, несколько лысоватый, намного моложе, чем говорили, но с очень умными, если не сказать проницательными, глазами. Если бы не они, то давно бы ему быть каким-нибудь управляющим по-настоящему крупной фирмы. Риелторской, финансовой, ну, какой-нибудь в этом духе, а вот он почему-то захотел остаться тем, кто он есть. То есть формально никем.

Джо горячо затряс мою руку.

— Боже мой, Геви! Как же давно мы не виделись! Кажется, в последний раз это было где? В Майами? Точно, точно... Боже ты мой! Целая вечность. Ну, входи, входи...

Когда мы вошли в его кабинет, там нас встретила на редкость симпатичная молоденькая девушка в халате медсестры.

— Ну, надеюсь, теперь вам все ясно? — не скрывая нервного напряжения, спросил ее Гарленд.

— Да, конечно, — так же нервно ответила она.

— Тогда идите работать.

— Благодарю вас, благодарю, я сделаю все как надо!

— Идите, идите. И только будьте повнимательнее.

Девушка встала, радостно улыбнулась:

— Господи, да конечно же! — И буквально выпорхнула из кабинета, не забыв еще раз обольстительно улыбнуться через плечо.

Джо только покачал головой:

— Надо было бы ее хорошенько выпороть, да вот рука не поднимается. Старею, наверное, становлюсь все мягче и мягче. Присаживайся, пожалуйста. Виски?.. Со льдом? — Наливая виски и кладя лед в большой старомодный бокал, он, не поворачиваясь, сказал: — Искренне жаль насчет Кении. Очень, поверь, очень жаль...

— Для этого я и здесь, Джо.

— Хорошо хоть, что они все-таки поймали того парня, который сделал это.

— Поймали?!

— А ты что, не знал этого?

— Откуда? Я ведь только что прилетел.

— Да-да, конечно. Откуда тебе знать? Его взяли вчера днем около двенадцати в мотеле в северной части города. Об этом сообщили все вечерние газеты. Его «послужной список» длиннее нашей центральной авеню! Теперь ему конец.

— Что ж, я рад, Джо.

— А знаешь, Гев, лично меня все это даже несколько удивляет, — произнес он, задумчиво глядя в свой бокал с виски.

— Что именно? То, что его так быстро поймали? Хочешь сказать, не ожидал от полиции такой прыти?

— Нет, совсем не это. Но это не мое дело. И вообще забудь, пожалуйста, мои слова. Навсегда. Я их не говорил, понятно?

— Не говорил? Не твое дело? Тогда чье же? Чье это дело, Джо? Мы же столько лет были с тобой друзьями, совсем неплохими друзьями! Случилось что-то не так, и ты тут же в кусты? Думаешь, поможет?

Он медленно сел за свой огромный письменный стол. С весьма смущенным видом.

— В нашем деле приходится видеть и не такое, Гев. Два плюс два не всегда четыре. Иногда получается и шесть...

— Ну а Кен?

Он бросил на меня печальный взгляд:

— Мне пришло в голову, а не было ли это на самом деле самоубийством? Ну а вдруг за этим стоит что-нибудь вроде страховки или чего-то в том же духе? Тебе не кажется? Я в любом случае решил держать рот на замке. Вот только не надо на меня так смотреть. Да знаю я, прекрасно знаю, что он совсем не из тех, кто способен на самоубийство! Во всяком случае, до прошлого года.

— До прошлого года?

Джо пожал плечами:

— Увы, именно так, как правило, и бывает. Когда тебе стукнет сорок три, в глазах вдруг появляются чертики, и ты уже не видишь, кто куда идет... Потом потихоньку приходишь в себя и, никому не мешая, топаешь домой. К семье, к детям. А в голове по-прежнему сидит то же самое, от чего уже никогда не избавиться.

— Компания так и не стала главным делом его жизни, Джо. И не могла стать. Он прекрасно знал, что у него совсем не тот уровень.

— Если его не знать изнутри. Черт побери, Гев! Он же был твоим родным братом! Надеюсь, и остается...

— Это ты правильно заметил, Джо. Очень правильно. Я хорошо, очень хорошо его знал. Теперь, вспоминая все эти последние, так бездарно прошедшие четыре года, я понимаю, каким же я был дураком!

— Такая женщина, как она, может любого заставить сначала почувствовать себя дураком, а потом так и поступать.

— Это что, следует понимать как оправдание?

— Не возникай понапрасну, Геви, — неожиданно мягко сказал он. — Снявши голову, по волосам не плачут. Какой смысл бередить старые раны? Мы все в одном и том же дурацком поезде, с которого уже никому не сойти. Более того, если хочешь, можешь не принимать мои слова всерьез. Считай, что я их никогда не произносил. Хотя сегодня в одиннадцать я представлю тебя молоденькой девушке, которая знает куда больше меня. Она просто прелесть, с большим успехом здесь выступает. Поет. Ее зовут Хильди Деверо.

— Хочешь сказать, мой брат круто гулял?

— И да и нет, Гев. Они дружили. Больше я ничего не знаю и свечку, увы, не держал. Если между ними что-то и было, то не здесь, это уж точно. Тогда рапорт сразу же лежал бы у меня на столе, ты же знаешь. — Он внезапно стал выглядеть намного постаревшим. — Тебе надо хоть немного поспать, Гев.

— Думаешь, надо? Наверное, да. Только вот ведь беда: оставил все вещи у стойки регистрации. Номер снять пока не удалось. У вас тут все занято.

Джо поднял телефонную трубку, попросил регистрацию.

— Ральф? Что у нас сейчас есть? — Не перебивая выслушал, затем сказал: — Хорошо. Тогда сделаем так: мистер Геван Дин поселится в люксе на восьмом. Немедленно. Пришлите, пожалуйста, посыльного ко мне в офис. С карточкой и ключом.

Он налил нам еще виски. Правда, на этот раз куда меньше. Буквально через минуту-другую в кабинет, вежливо постучавшись, зашел посыльный с карточкой и ключом. Я подписал карточку, объяснил ему, где оставил свои вещи, и попросил принести мне ключ как можно скорее. Затем, когда посыльный ушел, мы, как водится, поговорили о том о сем, вспомнили старые времена, и Джо, с бодрым видом выпив со мной на посошок, проводил меня до самой двери, сказав на прощанье:

— А знаешь, жизнь, оказывается, довольно паскудная штука, Геван. Мне будет очень не хватать Кении. Он был совсем другой, чем мы. Такие вот, брат, дела... Только не опоздай к одиннадцати.

Я не опоздал. Пришел даже чуть раньше. Притушенный свет ламп, оголенные плечи женщин, полные непонятного ожидания взгляды мужчин... Девушка в серебристой парче наигрывала на пианино старые мелодии, бросая почти призывные взгляды на огромного мужчину в смокинге, который стоял, небрежно облокотившись на ее музыкальный инструмент, с бокалом шампанского в руке.

Что это — переизбрание мэра или поминки? Сразу понять трудно. Ладно, сначала надо осмотреться. Вокруг все было как в старые добрые времена. Смех, вино, рассказы о сороковых годах, когда все только начиналось.

— ...Получили мы тогда, значит, груз, когда Техас наложил на нас — как это?.. — а, вот, называется «вето», ну а мы, значит, наложили на него... вот-вот, с большим приветом! Ну и утерли им нос, после чего они стали присылать сюда делегацию за делегацией. Чтобы, значит, с нами побыстрее договориться...

— ...А помнишь, они попробовали установить нам даты? Прямо, говорят, без опозданий! Ну мы им тогда показали!

— ...Последний раз я был дома в середине февраля, а откуда мне знать, чем она там занималась? Ведь меня тогда носило туда-сюда по всей стране, пойди разберись...

— ...Ну тогда скажи, почему бы Джорджу не нанять самолет до Кливленда и не сэкономить нам целый день? Ну скажи, скажи...

— ...чтобы они приготовили нам люкс в Чикаго? С шикарными девушками, выпивкой, ну и всем остальным... А что, было бы просто здорово!

Да, все как сто лет назад. Ничего не изменилось. Те же люди, те же желания. Та же самая давно заигранная пластинка. Я внимательно осмотрел лица мужчин у стойки бара. Напряженные губы, полураскрытые рты, тревожные глаза, ожидание чего-то... Да, на шикарный салон совсем, совсем не похоже.

— ...Вот так, вот так, видишь, совсем не страшно. Теперь тебе надо будет пустить в дело свой пластиковый рукав, и все будет в полном порядке. Только не бойся. Ничего не бойся. Все будет как надо.

Шестерки. Мальчики по вызову. Спекулянты. Расходный материал. За все заплачено. Большинство из них только и мечтает о том, чтобы немедленно и желательно без очереди заработать быстрые деньги, получить какие-нибудь привилегии. Какие? Этого они толком не знают. Просто хотят, вот и все. Хотя некоторым из них это нравится делать ради азарта, возбуждения, неизвестности того, что произойдет дальше. Бог им судья! Раньше таких презирали и, как известно, даже изгоняли. А теперь? Теперь железный пресс весом в сто тонн стоит, как минимум, двух батальонов солдат, один физик — двух союзников. Да, категория сравнений меняется со скоростью космического лучевого потока. Новое, новое...

Девушка в серебристом парчовом платье закончила играть и, скромно откланявшись под звуки громких аплодисментов, куда-то вышла. Ее место тут же занял хлыщеватого вида мужчина, который глядел не столько на клавиши, сколько на девушку, неожиданно откуда-то появившуюся у микрофона. Невысокого роста, с каштановыми волосами, смуглой блестящей кожей. Но что это? Она вдруг остановилась, прикусила нижнюю губу... Почему? Занервничала? С чего бы?

В ней было что-то совершенно беззащитное, требующее к себе абсолютного внимания. Девушка кивнула аккомпаниатору, произнесла несколько ничего не значащих слов и запела старинную балладу об одиночестве, страстном желании. Слова, конечно, были не новыми, давно всем известными, но ее голос, низкий, глубокий, идущий от самого сердца, и искренняя манера поведения доходили до каждого. Вне всяких сомнений. Это была настоящая профессионалка, которая, в отличие от большинства любителей, даже не пыталась вихлять телом. А оно между тем вполне стоило того. Включая одежду. Вроде бы достаточно формальную и приличную и в то же время откровенную. В зависимости от того, как посмотреть.

Пока я искренне вместе со всеми аплодировал певице, ко мне подошел Джо:

— Ну, как тебе наша маленькая Хильди?

— Нет слов. Просто прелесть. Где вы ее только нашли?

Он жестом подозвал официанта и попросил его, нет, скорее вежливо, по-моему даже слишком вежливо, приказал накрыть для меня столик в углу зала.

— Хильди присоединится к тебе сразу после того, как закончит выступать.

Так оно и случилось. Она подошла ко мне с широкой улыбкой на милом лице, вызывающем моментальную симпатию.

— Здравствуйте, я Хильди. Джо сейчас очень занят, поэтому я не стала его дожидаться и пришла сама.

Неизвестно откуда появившийся официант подвинул ей стул.

— Кен очень часто говорил о вас, Гев.

Вблизи черты ее лица оказались более решительными, чем на сцене. Куда только делась застенчивость робкого ребенка, поющего нежные слова? Для артистов вообще характерны свой собственный жаргон и особая манера поведения. В чем-то они у всех одинаковые, а если повнимательнее присмотреться, совершенно различные. Им всегда нужна публика. Хватит даже одного зрителя, во всяком случае на короткое время. Иногда мне невольно приходила в голову мысль: а что они делают, когда остаются совсем одни? Если когда-то остаются...

— Благодарю вас. С вашей стороны это очень мило.

— Я пою слова, которые написали другие люди, Гев. Они совсем не отражают того, что я чувствую на самом деле.

— Спасибо, Хильди. Должен заметить, вы поете чужие слова будто свои, — неожиданно сам для себя резковато ответил я.

Она иронически склонила голову набок:

— Спасибо вам. Вы очень на него похожи. Те же обороты речи. Наверное, сейчас вы просто хотите защитить себя. Смотрите на меня, будто я была его женщиной.

Да, похоже, мнение о ней придется менять, и как можно быстрее.

— Вся проблема в том, Хильди, что я до сих пор не знаю, как на вас реагировать. Кем вы были Кену? Джо сказал, что у него были какие-то трудности, поэтому, как мне показалось, вы, может быть...

— Думаете, часть из них связана со мной? Вряд ли. Он был другом. Просто очень хорошим другом. Мы много говорили. Знаете, если бы он вдруг захотел как-то изменить наши отношения, то, честно говоря, я не знаю, как бы все это вышло. Такой вопрос никогда между нами не возникал... Может, и жаль. — Она горько улыбнулась. — Для маленькой Хильди это было совершенно новым ощущением жизни. Понимаете? Нравилось это мне или нет? Не знаю. Скорее всего, да. Ему был нужен кто-то рядом, кто никогда ничего не требует и не собирается требовать, только и всего.

— Все равно, что-то здесь не вяжется. Кен вроде бы не был таким уж впечатлительным, разве нет?

— Не сердитесь, но другим я его никогда не видела. Что-то его постоянно грызло изнутри, но мне так и не удалось узнать, что именно. Он говорил и говорил, но так и не сказал самого главного. Так и не сказал.

— Какие-нибудь зацепки были?

У нее оказалась довольно забавная, но не лишенная приятности манера поднимать одну бровь, якобы изображая искреннее удивление. Будто что-то видит или слышит впервые в жизни.

— Он много пил. Даже слишком много. Хотя держался при этом молодцом. Но однажды вечером все-таки чуть перебрал и сказал мне загадочную фразу: «Вот, запомни: у мертвых никогда не бывает проблем». Знаете, пьяные иногда говорят, с одной стороны, глупости, а с другой — в их словах часто скрыт глубокий смысл. Вот только, к сожалению, далеко не сразу удается в нем разобраться. Тогда я сказала ему, что он несет чушь, а Кен тут же возразил, что это совсем не чушь и ему не составило бы труда наглядно объяснить любому медику, каково это, когда тебя разрывают пополам. Я ничего не поняла, посадила его в такси и отправила домой. Весь следующий день его беспокоила мысль, не сказал ли он мне чего-нибудь лишнего, и, похоже, успокоился только после того, как убедился, что я все равно ничего не поняла из того, что от него услышала.

— Разрывают пополам... Странно. Может, ему надо было принять какое-то важное решение, а он никак не мог это сделать?

Совсем как царь Соломон, когда он грозил разделить ребенка на две равные части...

Она задумчиво постучала костяшками пальцев по столу.

— Когда-то мне совершенно случайно довелось прочитать про одну хитрую лабораторию, в которой крыс специально тренировали находить выход из запутанного лабиринта. Хотя его вообще не было. В конечном итоге обессиленные крысы ложились на пол, отгрызали себе лапы и умирали.

— И Кен хотел сделать то же самое?

— Да, что-то вроде того. Ощущал себя так, словно не мог найти выхода. Я пыталась разговорить его, надеялась, это хоть как-то поможет. А ему нравилось просто быть со мной, с миленькой, простодушной певичкой из провинциального ресторана. Когда я, как у нас любят говорить, вдруг вышла из образа, он тут же заволновался.

Я положил ладонь на ее руку.

— Рад, что ты была рядом с ним, Хильди.

Она медленно ее убрала.

— Не надо, прошу вас. Вы заставите меня заплакать, а я не хочу. Давайте лучше вернемся к догадкам, Гев. Что у него было: проблемы с женой? Я знаю, что-то было не совсем так на заводе, но ведь это никогда его особенно не волновало, поскольку он, так сказать, не уделял этому все свое внимание. Тогда что?

Сначала мне пришло в голову: причина в том, что она бросила меня ради Кена. Или, может быть, затем бросила его ради кого-нибудь еще? Нет, судя по ее голосу в телефонной трубке, такое просто невозможно. Да, но ведь буквально за день до того, как я застал ее с Кеном, она была в моих объятиях — ласковые слова, охи, вздохи... Причем вроде бы совсем искренние. Неужели мы все так и не поняли Ники?!

— Не знаю, Хильди. Просто не знаю.

— Иногда любовный вирус всего только вирус: сначала он проникает внутрь, а потом все там разъедает. Я знаю.

— Я тоже.

Приложив красивую руку ко лбу, она несколько мгновений изучающе смотрела на меня. Совсем как доктор. Затем, снова приподняв левую бровь, спросила:

— Значит, теперь конец всей вашей семье?

Вот теперь я увидел то, что видел в ней Кен: теплоту и понимание, свойственные только определенному сорту людей — вымирающей породы.

— Вы намного сильнее его. Это заметно. Теперь мне ясно, почему ему так вас не хватало.

— Он говорил об этом?

— Да, говорил. Говорил, Геван. Хотя в общем-то не винил вас за то, что вас не было рядом.

— Не стоит меня разыгрывать, Хильди. Я должен был быть рядом с ним, но не был, вот и весь ответ.

Как же мне хотелось поверить ее словам о Кене! Другого выхода просто не было.

Она бросила быстрый взгляд на наручные часы с маленькими бриллиантиками:

— Извините, Гев, мне пора идти и петь для других.

Хильди резко встала, и я тоже. Какая же она маленькая! Выжидающе глядя на меня, она куснула нижнюю губу...

— Ты еще вернешься? — спросил я.

— Мы уже сказали друг другу все, что должны были сказать о Кене, и мне совсем не хотелось бы взваливать на себя еще и ваши проблемы.

— Мне бы тоже совсем этого не хотелось.

— Вы даже сами не заметите, как сделаете это.

— Ты что, умеешь сканировать людей?

— Нет, скорее догадываться, что они думают. Хотя даже это иногда заставляет меня чувствовать себя старше, чем древние, мудрые горы. Поэтому я не хочу мудреть и дальше. Хватит! Приходите в другой раз, Геван. Когда решите свои проблемы и мы сможем просто посмеяться, пошутить... Как нормальные люди.

— Хорошо, Хильди. Приду. Рано или поздно, но приду. Обещаю.

Теперь она положила свою руку на мою, но уже с совершенно другим выражением лица — каким-то робким, стесняющимся... И ушла на сцену к микрофону. Когда я уходил, Хильди в притушенном свете прожекторов пела о вечной любви, которая никогда не умрет, даже если ее убить. Эти слова звучали в моих ушах, когда я выходил из зала.

Думы и мечты так и не дали мне уснуть в ту ночь. Сути собственных размышлений я так и не уловил — слишком уж все было туманно и расплывчато, но одно ясно: везде присутствовала Ники. А вот ее слов мне так и не довелось услышать...

Глава 4

Звонок, раздавшийся в девять утра, заставил меня выскочить из душа. Лестер Фитч слащавым голосом сообщил, что был бы просто счастлив угостить меня завтраком.

Я молча стоял, сжимая трубку, стирая полотенцем стекающие капли воды и не зная толком, что ответить.

— Геван? — настойчиво спросил он.

— Да здесь я, здесь!

— Извини, мне показалось, нас прервали. Я буду ждать тебя внизу в вестибюле. Помимо всего прочего мне хотелось бы ввести тебя в курс дел нашего завода.

Ну это уж слишком! Чего-чего, а меньше всего мне сейчас хотелось выслушивать его занудливые нравоучения относительно того, как себя вести в данной ситуации... Господи, сколько же приходится попусту тратить времени на людей, которые нам совсем, ну совсем не интересны! Лучше всего в таких случаях помогает одно простое короткое слово «нет!». Которое я, не особенно задумываясь, и произнес.

— Как-как? — переспросил он, похоже не поверив собственным ушам.

— Нет, Лестер, не жди, — повторил я и повесил трубку.

Было утро среды. Все они — и Лестер, и Ники, и Мотлинг — уже давно прекрасно все знали и хотели только одного: как можно скорее выяснить, кого из них буду поддерживать я. Хотелось бы и мне это знать. Наверное, именно для того я и приехал сюда. Чтобы провести собственное маленькое расследование. Почему бы и нет? Ну, скажем, долг перед семьей, перед братом и все такое прочее... Четыре, целых четыре года полнейшего равнодушия — и вдруг такой взрыв преданности? Прекрасно. Но ведь вчера вечером Джо и Хильди задали мне еще одну проблему, на которую, скорее всего, нет ответа. Может, она навеки похоронена в мозгу моего безвременно и трагически ушедшего брата. Рано или поздно мне все равно придется встретиться с Ники и поговорить. Но это рано или поздно. Сейчас к встрече с ней я еще не был готов. Пока не готов.

Невольно почувствовав себя намного лучше от того, что послал Лестера к чертовой матери, я быстро оделся, спустился на лифте этажом ниже вестибюля — на случай, если он не поверил моим коротким, но, как мне казалось, весьма решительным словам и выслеживает меня в бесплодной надежде, что я вдруг могу передумать, — и через черный ход вышел на улицу Перни. Ночной дождь заметно освежил воздух. В общем-то, несмотря ни на что, хорошо было вот так вдруг оказаться там, где в свое время произошли, наверное, главные события твоей жизни. Даже на этой улице Перни. Наш выпускной бал проходил в отеле «Гарленд». Я закончил колледж, а Кен тогда был только на втором курсе. Сейчас я уже не помню имени его девушки, а вот своей помню — Конни Шерман. Кто-то принес с собой бутылку виски, и мы с Кеном не раз и не два прикладывались к ней в мужском туалете. Затем, когда танцы уже заканчивались, мы отвели девушек в ресторан. Свою машину — старый, здоровенный, как сарай, и разбитый «шевроле» — я, помнится, тогда припарковал в самом конце улицы, поэтому нам пришлось идти к ней пешком.

А на улице нас поджидали парни, которых мы толком не знали, — скорее всего, с северных улиц города, очевидно желавшие наказать «выскочек из южной части». Когда мы вышли, один из них с наглым хохотком тут же отпустил грязное замечание насчет девушки Кена. Просто чтобы его спровоцировать и вызвать на драку. Тот моментально взъерошился и, хотя она, дернув его за рукав, попросила не обращать внимания, все-таки пошел к ним выяснять отношения. Конечно же зря, поскольку их было намного больше, они были готовы к любой подлости. Короче говоря, его тут же сильным ударом сбили с ног. Понимая, что нам сейчас меньше всего нужны проблемы, особенно в присутствии девушек, я сразу же схватил Конни и девушку Кена за руки и постарался втащил их обратно в вестибюль ресторана. Слава богу, они не очень возражали и быстренько вбежали внутрь. Тут Кен вскочил и яростно набросился на тех парней. Завязалась потасовка, но толком мне ее не удалось увидеть — кто-то здорово трахнул меня сзади по голове, и я практически тут же отключился. А эти трусливые подонки мгновенно попытались испариться. Не удалось. Все вдруг смешалось. Я сильно ударил кого-то между ног, кто-то шарахнул меня в живот... Ну и так далее и тому подобное. Мычание от боли, звуки ударов, а потом, потом кто-то дул мне в рот, пытаясь вернуть дыхание, кто-то сорвал с меня куртку, я схватил чью-то кисть руки, резко вывернул ее и услышал крик боли, затем послышались сирены полицейских машин, как всегда, собралась толпа зевак... Напавшие на нас парни, само собой, тут же исчезли, нас сначала хотели забрать в полицию, как виновных в беспорядках, но Конни, уж не знаю каким образом, все-таки удалось убедить их, что мы не виноваты. Короче говоря, нас отпустили.

Помню, как мы все громко хохотали в моей машине. Да так, что я чуть не врезался в грузовик. Когда мы наконец добрались до дому, мой левый глаз окончательно заплыл, как у нас тогда любили говорить, до полной неузнаваемости. А к тому времени, когда рассказы обо всем этом добрались до колледжа, их, то есть этих «крутых» подонков, оказалось уже по меньшей мере девять, причем пятерых из них мы с Кеном практически полностью вырубили. И мне даже стало чуть-чуть обидно, когда, глядя в зеркало, я заметил, что следы фингала под левым глазом проходят.

Воспоминания, воспоминания, воспоминания... В этом городе они преследовали меня чуть ли не на каждом шагу. Ладно, хватит. Кена я и так никогда не забуду. Пора возвращаться к реальности. Если за его столь внезапной и неожиданной смертью крылась какая-либо причина, то кому, как не мне, ее найти? Узнать или хотя бы попытаться выяснить, почему жизнь потеряла для него всякий смысл, почему во всех его последних письмах было столько внутренней боли, неуверенности, тревоги... Сначала Ники, затем Кен, потом всякие хитромудрости с нашим заводом, удары судьбы. Короче говоря, всего не перечислишь, и, значит, надо разбираться, причем как можно быстрее. Даже если деталей, как в известной «китайской головоломке», не так уж мало и при этом многие из них скрыты где-то в тени, чтобы как можно дольше нельзя было разглядеть их истинный цвет.

Я торопливо позавтракал в ближайшем кафе и прошел восемь кварталов до центрального полицейского участка, где сообщил дежурному сержанту свое имя, показал документы и попросил немедленно отвести меня к офицеру, занимающемуся делом об убийстве моего брата. Он, как положено все зарегистрировав, передал меня другому полицейскому, который неторопливо прошел со мной через небольшой дворик в левое крыло здания. Там мы поднялись по крутой лестнице на второй этаж и оказались в большой комнате с дубовыми столами, за которыми усердно работали какие-то люди, преимущественно в штатском. Полицейский подвел меня к одному из них. Деревянная табличка на столе гласила: «Сержант-детектив К.В. Португал». Внимательно выслушав полицейского, сержант что-то ему пробормотал, затем указал рукой на стул у противоположной стороны стола. Я сел, поблагодарил полицейского, и тот, молча кивнув мне, вышел из комнаты.

Португал работал не спеша, но с видом человека, которому хочется как можно скорее закончить рутинные дела, чтобы спокойно поговорить со столь неожиданным посетителем. Просмотрел несколько документов, завизировал их, небрежно бросил в металлическую корзину с надписью «Для исходящих» на левом краю. На вид ему было где-то около сорока. С очень бледным лицом, тучный, темно-каштановые волосы с перхотью, кожа со щек свисает чуть ли не до самого ворота темно-серой рубашки... Тяжело дышит ртом, иногда, будто вытащенная из воды рыба, жадно хватая очередную порцию воздуха, пальцы покрыты темно-бурыми пятнами никотина. Наконец сержант закончил со своими бумажками, облегченно вздохнул, откинулся на спинку стула и бросил на меня по-своему даже радостный взгляд:

— Значит, вы его брат, так? Да, печально все вышло. Хорошо хоть, что нам удалось так быстро во всем разобраться. К вашим услугам, сэр.

— Я прилетел только вчера вечером, прочитал обо всем в газетах и подумал, что вы сможете рассказать мне о каких-нибудь деталях.

— Ах вот вы о чем! Тогда слушайте. Просто нам во время позвонили и кое-что сообщили. Должен заметить, без информаторов это дело оказалось бы гораздо сложнее. Мы немедленно отправили по указанному адресу наряд и схватили этого парня. Его зовут Шеннари. Два свидетеля готовы подтвердить под присягой, что он вышел из своей комнаты в ту пятницу около десяти вечера и отсутствовал, как минимум, часов до двух ночи. Там же нашли и пистолет — автоматик 38-го калибра. Не чистился с того момента, когда из него был произведен этот роковой выстрел. — Тяжело вздохнув, сержант не без труда нагнулся, достал из нижнего ящика стола простую картонную папку, вынул оттуда цветную фотографию и положил ее передо мной. Карандаш он использовал как указку. — Это заключение наших экспертов по баллистике. Вот пробный образец, а вот кусочек металла, извлеченный из тела вашего брата. Как видите, они идеально совпадают. Шеннари оказался отпетым преступником, по которому тюрьма только и плачет. Три раза привлекался за вооруженный разбой, два срока отсидел полностью, третий раз был досрочно освобожден, но, само собой разумеется, нарушил все мыслимые и немыслимые условия. Давно в розыске. Вот, кстати, его милое личико. Хотите полюбоваться? — Он небрежно бросил снимки на папку с заключением.

Я взял их, внимательно всмотрелся. Так, анфас, профиль... На вид парню где-то около тридцати. Темные, глубоко посаженные глаза, квадратная челюсть, длинные черные волосы, густые брови, пересекающиеся на переносице... Невзрачный, совершенно ничем не примечательный тип. Неужели такой мог убить Кена? Нет, нет, это просто невероятно. Такое себе невозможно даже представить...

— Кажется, вы сказали, досрочно освобожден?

Португал снова откинулся на спинку стула, бросил хмурый взгляд на кончик своей потухшей сигары, подчеркнуто медленно разжег ее.

— Послушайте, я ведь всего-навсего полицейский, а не работник по общественным связям, мистер Дин. Многие считают, что преступников нельзя освобождать досрочно, что они всегда должны целиком и полностью отсиживать свой, как правило, заслуженный срок. Если бы вы тоже так думали, я бы вас не осудил. Ну, скажем, в силу того, что произошло с вашим братом. Но ведь факт и то, что, благодаря этой мере, многие из них порывают с прошлым и становятся на правильный путь. А вот такие, как Шеннари, только подрывают их веру в милосердие и справедливость. Он, может быть, даже вполне искренне уговорил судью освободить его, но, оказавшись на свободе, вдруг понял: а идти то ему совсем некуда и не к кому. Ну и что дальше? Тогда он принимает самое простое и самое глупое решение в своей жизни — берет револьвер и нечаянно, поверьте, совершенно нечаянно убивает вашего брата. Сам того не желая. Хотел-то всего лишь ограбить.

— Могу я с ним поговорить?

Португал только пожал плечами:

— Если так уж хотите, то можно.

— Поверьте, мне бы совсем не хотелось доставлять вам лишние проблемы.

— Да какие там проблемы! Пойдемте.

Мы спустились по лестнице, прошли по внутреннему дворику к другому крылу здания. Португал шел тяжело, склонившись вперед, сосредоточенно попыхивая своей сигарой. Темно-коричневые брюки, заметно протертые внизу, измятый пиджак неопределенного цвета... Вооруженный охранник внимательно оглядел нас через смотровое окошко и впустил вовнутрь.

— Ральф, — обратился к нему сержант, — мы хотим навестить моего приятеля мистера Шеннари. Не возражаешь?

Когда мы на лифте спустились глубоко в подвал и камеру открыли, Ральф шутливо произнес:

— Только не забудьте как можно громче позвать меня, если мистеру Шеннари вдруг захочется, чтобы ему взбили подушку, принесли свежего чая или что-нибудь в этом роде...

Шеннари, одетый в полосатую арестантскую одежду, сидел на скамье в самом конце камеры, окрашенной почему-то в светло-голубой цвет. Крошечное окошко было наглухо запечатано массивной решеткой. Когда мы вошли, он встал и, как бы не замечая нас, медленно подошел к зарешеченному окну, схватился тонкими грязными пальцами за толстые прутья.

— Как ты себя ощущаешь в такое прекрасное утро, Уолли? — издевательски ухмыльнувшись, поинтересовался Португал.

Шеннари бросил на меня мимолетный взгляд и тут же перевел его на сержанта:

— Ну, нашли того, кто вам нужен?

— Нам нужен ты, Уолли, ты, и никто другой. И кончай валять дурака.

— Сколько же раз вам повторять, что это не я?! — неожиданно тонким и дрожащим голосом воскликнул Шеннари.

— Вот видишь, у тебя уже сдают нервы. Признавайся скорее, а то будет еще хуже. Чего зря тянуть время?

— Приведите сюда того адвоката. Говорю же вам, это подстава. Чистейшая подстава, любому дураку понятно... Кто это такой?

— Это родной брат человека, которого ты убил, Уолли.

Шеннари, прищурившись, долго смотрел на меня немигающим взглядом. Затем покачал головой:

— Не давайте им обмануть вас, мистер. Они просто хотят облегчить себе жизнь. Зачем работать, если можно все получить на халяву? Я человек пропащий, а для них главное — не испортить отчетность, лишь бы бумажки были в срок и в полном порядке, а там хоть трава не расти. Поэтому хватают первого попавшегося за руку, особенно такого удобного, как я, и накручивают на него по полной программе. Клянусь вам, я сроду не видел того пистолета, пока этот блондинистый коп не достал его из-под моих рубашек. Да там такие замки, что пальцем откроешь! Любой мог зайти туда и подложить пушку. Даже тот блондин, который нашел его. Послушайте, мистер, я ведь, как вам, наверное, известно, не лох. Будь это делом моих рук, первое, что сделал бы, так это тут же избавился бы от пушки и скрылся из города, так ведь?

— Просто ты был тогда пьян, — со значением произнес Португал. — Пьян как свинья.

— А что, есть закон, запрещающий человеку выпить?

— Если он условно-досрочно освобожден, то есть. К тому же ты до сих пор нигде не работаешь, а при тебе нашли ни много ни мало пару сотен долларов. Интересно, откуда, Уолли?

— Я ведь уже признался в этом! Да, пару недель назад взял супермаркет, так и сажайте за это! Но зачем навешивать на меня убийство? Человека, которого я и в глаза-то никогда не видел... Спросите Литу, она скажет вам, где я тогда был и чем занимался. Почему вы не хотите этого сделать?

Португал повернулся ко мне:

— Ну как, насмотрелись?

Я молча кивнул. Когда мы уже подходили к лифту, до нас все еще доносились истошные вопли Шеннари:

— Мистер, мистер, они все равно ничего не будут делать, не будут даже пытаться найти настоящего убийцу, уж поверьте! Им это по барабану! Им лишь бы бумажки были в порядке и удобный козел отпущения! Не давайте им водить себя за нос...

Как ни странно, его слова произвели на меня впечатление. Португал, похоже, тоже заметил это, поскольку торопливо сказал:

— Они все поют одну песню: «Клянусь, это не я, клянусь мамой, это просто ошибка, случайное совпадение...» Так уж они устроены. 44

Думают только об одном. — Он помолчал, а затем, когда мы были уже во внутреннем дворике, продолжил: — Мы считаем, Уолли намеревался ограбить один из богатых домов в том районе, а ваш брат случайно застал его врасплох. Шеннари был сильно «под парами», естественно, очень нервничал, поэтому и сделал этот роковой выстрел. Все остальное — чистая рутина. Они все ведут себя именно так. Кричат, закатывают истерики, настаивают на своей невиновности... Не сомневаюсь, этот парень расколется еще до суда и письменно подтвердит все свои показания.

— Когда будет суд?

— Помощник окружного прокурора уже был здесь не далее как сегодня утром и полностью одобрил все наши бумаги. Так что мы в самое ближайшее время закрываем дело, а судебное слушание, думаю, состоится где-то в начале осени.

— Кто эта Лита, о которой он упоминал?

— Его подружка. Итальянка. Лита Дженелли.

— Где ее можно найти?

Он бросил на меня настороженный взгляд:

— Послушайте, мистер Дин, неужели вы купились на его байки? А зря, поверьте мне. Я уже много лет слышу это. Одно и то же, одно и то же. Их не изменишь, уж поверьте.

— Нет-нет, мне просто интересно, что он за человек. Зачем ему было убивать? Деньги — да, но убийство?.. Ну и кто она такая?

— Одна из тех недоделанных девиц, которые только и мечтают стать героиней из последнего фильма, поэтому готова в любой момент подтвердить под присягой, что Шеннари провел с ней всю ночь до утра.

— И тем не менее мне очень хотелось бы поговорить с ней.

Ему это явно не понравилось. Помолчав, Португал тяжело вздохнул:

— Хорошо. Она работает дорожной проституткой на перекрестке Южной долины. Не ошибетесь. Заведение называется «Обжираловка». Там соответствующая крупная неоновая надпись и рисунок. Валяйте, но только не пожалейте.

— Спасибо, сержант. Постараюсь.

Он задумчиво вытер нижнюю губу от прилипших сигарных листочков.

— Все в порядке, мистер Дин. Дело в том, что мы всегда ощущаем особую ответственность, когда имеем дело с такими, как вы. Особенно если они становятся жертвами какого-нибудь уголовного придурка.

Мы вежливо распрощались, и он пошел к себе. Какой-то усталый и, похоже, расстроенный. Может, мне больше повезет от встречи с этой девушкой, Дженелли? Но это произойдет, если, конечно, вообще произойдет, намного позже, так что, надеюсь, у меня еще предостаточно времени, чтобы разобраться, что, собственно, происходит на нашем заводе, ну и вообще вокруг.

Надежных источников информации было два, и первый из них — Том Гэрроуэй, смышленый молодой инженер по производству, которого я в свое время, четыре года назад, дважды повышал по службе.

Не тратя времени, я позвонил на завод из телефонной будки, на мое счастье стоявшей буквально рядом с полицейским участком, и попросил оператора соединить меня с техническим отделом, то есть с мистером Гэрроуэем.

— Простите, но мистер Гэрроуэй от нас уволился, сэр, — вежливо и равнодушно произнес неизвестный мне женский голос. — Соединить вас с кем-нибудь еще?

— Нет, я по личному делу. Скажите, вы не могли бы подсказать, где его можно сейчас найти?

— Одну минутку, сэр, подождите. — Она отсутствовала довольно долго, где-то около минуты, но затем все-таки объявилась: — Алло, алло? Сэр, мистер Гэрроуэй сейчас работает в корпорации «Стрингболт», это в Сиракьюс, недалеко от Нью-Йорка. Он ушел от нас чуть более пяти месяцев тому назад, сэр.

Чертыхаясь про себя, но вежливо, как мог, я поблагодарил ее и медленно побрел в отель. То, что Том вдруг решил уволиться, меня не на шутку встревожило. С чего бы это? Способный инженер, с большими перспективами в нашей компании. Зачем? Неужели ему предложили больше денег и лучшие условия? Вряд ли. Он слишком умен. И к тому же обладает неким талантом организатора. Да, странно, очень странно.

В отеле у стойки регистрации меня ждал запечатанный серо-стальной конверт со знакомым почерком Ники. Взяв его, я сел на ближайший стул, поднес к носу, принюхался к слабому запаху духов. Затем нарочито медленно вскрыл:

"Гев, Лестер сообщил мне, что ты уже в городе. Несказанно рада узнать об этом. Ты вернулся, и это самое главное! Хочу как можно скорее увидеться с тобой. Жду в половине пятого дома.

Твоя Ники".

Я смял записку, затем снова ее расправил и перечитал. Никаких сомнений: Ники абсолютно уверена, что я сделаю все точно так, как она желает. Или думает, я забыл тот дождливый вечер четыре года тому назад?..

Я вспомнил, как встретил Ники впервые. Тогда тоже шел сильный дождь. Был один из тех занудливых декабрьских дней, когда на улице начинает темнеть уже часа в три и нет ни малейшего желания куда-либо выходить из светлого, теплого помещения. Когда рабочий день кончился, я все-таки вышел из здания заводоуправления, пошел к машине, и тут прямо передо мной, будто из ниоткуда, возникла девушка — стройная, темноволосая, в серебристом дождевике, с которого стекали капли дождя.

— Если вы мистер Дин, то у меня к вам всего один вопрос, — решительно и сердито проговорила она.

В рабочих кварталах нередко можно встретить людей, у которых, как говорят, «не все в порядке с головой», но она на такую совершенно не походила.

— Ну, если у вас только один вопрос, тогда прячьтесь от дождя и валяйте задавайте его.

— Нет, спасибо, я люблю быть под дождем, но вот чего категорически не воспринимаю, так это когда от меня отмахиваются, как от назойливой мухи! Если ваш управляющий по кадрам не хочет принять меня, то пусть так и скажет, я пойму это и не обижусь. Но пусть скажет он, а не какой-то мелкий клерк с бегающими глазками!

— Вы что, договаривались о встрече?

— Во всяком случае, пыталась.

Я внимательно ее осмотрел: ремешок маленькой черной сумочки вокруг правой кисти, руки засунуты глубоко в боковые карманы дождевика, широко расставленные ноги, ярко-голубые горящие глаза... Решительная женщина. Настоящая женщина! Причем очень и очень привлекательная.

Тут все и началось. Мы выпили по чашке горячего кофе в ближайшем баре, поговорили, а затем... затем я, наплевав на свои принципы, позаботился о том, чтобы она немедленно получила именно ту работу, которую так хотела. Конечно же все это вызвало массу ненужных сплетен, разговоров, но я махнул на них рукой, правда не забыв дать ей ясно понять, что быть моей протеже означает прежде всего хорошую работу.

Она оказалась на редкость эффективным и прекрасно подготовленным работником. Одевалась всегда скромно и в деловом стиле — строгие костюмы, белые, безукоризненно накрахмаленные блузки, которые, впрочем, так и не могли скрыть великолепных, свободных движений ее восхитительного тела, даже когда она деловито шла по коридору. Мужская часть нашего управления, похоже, просто сходила от нее с ума. Они постоянно старались найти любые предлоги, чтобы подойти к ее столу, наклониться над ней, сказать какую-нибудь служебную белиберду...

Тогда в том маленьком баре, где мы пили кофе и скрывались от дождя, Ники вкратце поведала мне историю своей небольшой, но достаточно бурной жизни. Осиротев в пятнадцать лет, она года два жила у своих двоюродных кузенов, затем, закончив школу, устроилась на работу в Кливленде, которую скоро бросила, поскольку у ее женатого начальника начали появляться, как она выразилась, «не совсем те мысли», и выбрала «Дин продактс» в Арланде наугад, практически чисто случайно, и то только потому, что хотела начать свой путь наверх в какой-нибудь действительно крупной фирме, а не в мелкой, захудалой компании.

Я часто встречал ее в офисе; она всегда мило и вежливо мне улыбалась, но, скорее всего, только вежливо, и не более того. Ничего иного в ее улыбке никогда не было. Во всяком случае, мне тогда так казалось. Хотя потом, каждый раз после встречи с ней, когда я просматривал деловые бумаги, мне почему-то виделись не столько цифры или статьи очередного важного контракта, сколько она — как ни в чем не бывало шагает по моим аккуратно напечатанным страницам, юбка тесно обтягивает крутые бедра, высокие, твердые груди свободно и грациозно колышутся под белой, безукоризненно накрахмаленной блузкой, темные волосы разительно контрастируют с грациозной шеей...

Но однажды я совершенно случайно наткнулся на нее у питьевого фонтанчика в общем зале. Она, как всегда, мило улыбнулась и, сделав шаг назад, сказала:

— О, ради бога, простите, мистер Дин.

— Вы не откажетесь поужинать со мной? Сегодня вечером?

— Но... но, мистер Дин, не будет ли это выглядеть с вашей стороны, как бы это сказать, несколько опрометчиво?

— Возможно, но об этом я еще не думал и, наверное, вряд ли буду думать. Пусть будет как будет, но вам совершенно необязательно говорить «да» исключительно потому, что я принял вас на работу. Надеюсь, вам это понятно. Вы можете принять мое предложение, только если сами хотите этого.

— А знаете... знаете, мне вдруг захотелось его принять.

После этого я часто с ней встречался и еще больше думал о ней. Полностью игнорируя неписаные законы о личных отношениях с подчиненными. У нее была маленькая квартирка, но все мои, надо заметить, настойчивые попытки воспользоваться ею оказались напрасны. У меня, увы, ничего не выходило. Полагаю, тогда она просто хотела меня на себе женить, только и всего. Сейчас-то это ясно, но тогда... Не помню точно, как я сделал ей предложение, но она сказала «да», после чего на какое-то время мир стал для меня самым настоящим раем. Я думал о ней день и ночь напролет. Она, само собой разумеется, продолжала отлично работать, старательно избегая любых проявлений показной фамильярности. И хотя сплетни на заводе все росли и росли, со временем даже самые свирепые волки наконец-то угомонились.

Затем я совершенно неожиданно для себя застал ее в объятиях Кена, и с тех пор мы больше не виделись. И вот сегодня в четыре тридцать мне предстоит встретиться с безутешной вдовой, выпить с ней траурный бокал и смотреть на женщину, которая встала между мной и моим родным братом, сделав нас врагами на целых четыре года! Правда, теперь меня вызвали будто судебной повесткой. И все равно я пойду. Пойду хотя бы для того, чтобы посмотреть ей в глаза, попытаться еще раз ее понять, разгадать ее истинные мотивы.

Затем я вспомнил, как однажды вечером, сидя в моем автомобиле, мы азартно планировали наш медовый месяц. Тихо наигрывало радио, рядом проносились огоньки других машин... Да, только острова Британской Вест-Индии! Года два тому назад Джо Гарленд сказал мне в Майами, что Кен и Ники провели медовый месяц где-то на северо-западе Тихого океана. Честно говоря, тогда мне было приятно узнать, что они не отправились на острова, а выбрали другое место.

Я открыл дверь моего номера и застыл на месте, чуть ли не физически почувствовав странное покалывание в задней части шеи. Будто кто-то здесь уже побывал до меня. Причем совсем недавно. Во всех нас где-то глубоко сидит атавистический инстинкт, в определенные моменты невольно обостряющий все наши чувства. Я на цыпочках прокрался к спальне, осторожно заглянул внутрь — вроде никого, затем подошел к ванной комнате, резко распахнул дверь...

Тоже никого, но сомнений не было — совсем недавно в номере кто-то побывал. В моих еще не распакованных вещах, похоже, никто не рылся, что, впрочем, было неудивительно: если кто-то хочет на меня напасть, он вряд ли станет предупреждать об этом, устраивая бардак в комнате.

На какое-то мгновение меня вдруг охватил непонятный физический, именно физический, иначе не назовешь, страх. Но только на мгновение, затем он ушел так же неожиданно, как и появился. Наверное, потому, что я с самого начала подсознательно ощущал себя кем-то вроде бесстрашного детектива, твердо намеренного раскрыть сложное и непонятное убийство близкого мне человека.

Я вроде бы непринужденно засвистел знакомую мелодию, хотя на самом деле свист прозвучал слишком громко и весьма неестественно, включил воду в ванной комнате, бросил взгляд в висящее над умывальником зеркало, обернулся, чтобы посмотреть в прихожую, затем сделал сам себе недовольную гримасу. Спокойно, парень, спокойно...

Глава 5

Был уже почти полдень, когда мне в номер наконец-то позвонил Том Гэрроуэй из Сиракьюс. У них ушло всего минут пятнадцать, чтобы найти его в каком-то магазине. Это сразу же напомнило мне о тех, теперь уже далеких временах, когда я часами не мог его нигде найти и тратил много времени и сил, как правило безуспешно требуя, чтобы он всегда оставлял координаты, где его искать.

— Гев, привет! Как я, черт побери, рад слышать твой голос! Послушай, я уже прочитал про Кена в газетах и даже собирался тебе написать. Какая жалость, Гев, какая жалость! Хороший был парень.

— Спасибо, Том. Можешь сейчас говорить или перезвонишь позже?

— Конечно могу. Какие-нибудь проблемы?

— Почему ты ушел из компании? Тебе же было там совсем не плохо.

— Было, было. Что было, то было... Знаешь, просто, после того как ты ушел, мне вдруг стало очень одиноко. Можно сказать, даже невыносимо...

— Не валяй дурака, Том, выкладывай!

— Ладно, слушай: когда там появился этот Мотлинг, все пошло шиворот-навыворот.

— В каком это, интересно, смысле?

— А в таком, что мне совсем не нравится, когда кто-то вечно торчит у меня за спиной. Подглядывает, подсматривает, проверяет... Каждый человек хотел бы сам возделывать свое поле. А тут если бы мне вдруг захотелось просто чихнуть, то все равно пришлось бы делать, как минимум, три копии специального прошения, причем с обязательной визой Мотлинга на каждой из них! Знаешь, такое совсем не по мне — делай только так, а вот так даже не думай делать, отчитывайся за каждый час и шаг... Нет уж, извините.

— Да, Том, я знаю, с твердолобым Гэрроуэем такие штучки не проходят, это уж точно.

— Может, ты и прав, Гев. Только знаешь, честно говоря, работа там что надо. Отличная команда, интересные дела... Поэтому, как только ты выкинешь оттуда Мотлинга, я в тот же день прибегу назад. Со всех ног. Если, конечно, захочешь и позовешь. Думаю, Поулсон и Фитц сделают то же самое.

— Они что, тоже ушли?

— Естественно! Неужели ты не знал об этом? Где ты только был? Мотлинг давно прибрал все и всех к рукам. Включая твоего брата! И как это Кен мог терпеть такое? Уму непостижимо. Мотлинг и его оловянный солдатик Долсон действуют подло, но быстро. Следующим шагом будет вынос тела Грэнби, и тогда со всей нашей старой гвардией будет покончено. Раз и навсегда. Причем учти, Гев, во мне сейчас говорят отнюдь не сантименты, а всего лишь суровая действительность. Если бы ты был чем-то вроде безвольного флюгера, я первый послал бы все к чертовой матери и даже не подумал бы говорить тебе обо всем этом. Но ты, именно ты тот самый Дин, который может и должен управлять своей собственной компанией. Почему бы тебе снова не стать ее настоящим хозяином?

— Боюсь, уже несколько поздновато, Том.

— Не бойся. Я тут же вернусь и быстро всему тебя научу. На какое-то время снова станешь стажером. Одним из лучших молодых учеников Гэрроуэя.

— Я лицо без определенных занятий, Том. Какое уж тут может быть будущее? Тем более настоящее.

Его тон вдруг заметно изменился.

— Я не шучу, Гев. Это серьезно. Несколько раз я даже собирался тебе написать. Оттуда дурно, очень дурно пахнет. Будто кто-то забрался в подвал здания и умер там. Конечно, может быть, мне следовало бы остаться и побороться, но так уж случилось. Хотя и жаль. Безопасность другой работы тогда показалась мне намного более привлекательней. Только не думай, что я пытаюсь оправдаться, Гев. Просто те два года были на редкость хорошими и, если так можно сказать, плодотворными. Господи, как бы мне хотелось, чтобы все вдруг стало точно таким же, как было тогда!

Я искренне поблагодарил его за честность — хотя, во многом в силу его аргументов, решил, что возвращаться не имеет смысла, — перевел звонок на сервисную службу и заказал в номер пару сандвичей и выпить. Затем неожиданно для самого себя задумался над словами Гэрроуэя. Ощущение было такое, будто мне по локоть отрезали обе руки.

Это же не более чем всего лишь еще одна корпорация, которая будет продолжать тлеть своим путем, следовать собственным законам совершенно независимо от того, вернется туда Геван Дин или нет...

Но ведь именно этого мне так всегда не хватало! Не хватало жаркого запаха смазки, не хватало рокота и скрежета машин в цехах, где с металла на станках аккуратно и, как требуется, снимают стружку точно до микрона. А после всего этого как же приятно было перейти в отдел доставок и там с удовольствием вдыхать запах свежего дерева больших упаковочных ящиков, видеть только что сделанные жирной черной краской крупные надписи: «ДИН ПРОДАКТС». И испытывать невольную гордость, глядя на все это!

Затем, когда очередной производственный аврал заканчивался, я отправлялся в отдел приемки и доставки, следил за поставками материалов, проверял документацию, заготовки, литье, складские помещения, ну и так далее, и тому подобное, вплоть до окончательной машинной обработки, сборки, упаковки и отправки готовой продукции... Все это началось давным-давно, когда некий доисторический гений, сидя на корточках, сделал головку топора и приспособил ее к деревянной ручке. Можно вполне представить его неподдельную радость, когда он вертел в руках готовый инструмент! Точно такое же удовлетворение, очевидно, испытывали те, кто управлял «Дин продактс», делая компанию хорошо отлаженным механизмом, производившим нечто очень нужное и полезное. Искусство и умение — вот что являлось истинной и важнейшей добавленной стоимостью.

Помню, точно так же было и с моим отцом. Когда в производство планировалось запустить какой-нибудь новый продукт, то его большой стол в кабинете был буквально завален его составными частями, и он очень любил брать в руки то одну, то другую из них, вертеть, поворачивать разными сторонами к свету и с нескрываемой любовью, если не сказать обожанием, смотреть на них. В стенном шкафу его офиса всегда висел рабочий комбинезон, который он, как предполагалось, должен был надевать, когда ему по тем или иным причинам надо было пройти в производственные цеха, чтобы решить срочную проблему, но папа частенько забывал об этом и возвращался весь перепачканный машинным маслом. Тогда дома его неизбежно ждала хорошая взбучка от мамы. А еще до этого от его секретарши, старой мисс Браунвел.

Невольное воспоминание о мисс Браунвел заставило меня подумать о возможном втором ценном источнике информации. Когда престарелая мисс Браунвел в конце концов ушла на заслуженную пенсию, я попросил Хильдермана порекомендовать мне какую-нибудь стенографистку, кого-нибудь, так сказать, на «испытательный срок». Он пообещал и скоро прислал мне Джоан Перри, которая быстро вынудила меня подумать, все ли у него в порядке с головой. Ей было всего девятнадцать — неуклюжая, крайне застенчивая, на редкость нервная, появляющаяся в офисе с таким безумным желанием угодить, что я постоянно боялся, как бы она не переломала себе кости о нашу мебель или просто не вылетела из окна. Но зато когда ее пишущая машинка работала, то звучала так, будто целая куча ребятишек бежит, ведя железными палками вдоль решетчатой металлической изгороди. Не говоря уж о том, что она могла без видимого труда подробно и точно записать, расшифровать, а затем распечатать практически любой звук, любое бормотание или мычание, даже во время бурного совещания, человек десяти — двенадцати, когда все перебивают друг друга.

Не прошло и месяца, как Джоан Перри знала мой стиль выражения мыслей настолько хорошо, что мне порой было крайне трудно отличить, какие письма я продиктовал ей сам, а какие она написала по моей просьбе. Ей каким-то совершенно неведомым образом удавалось выпроваживать назойливых или нежеланных посетителей, которые смогли бы пробраться даже через «железную» мисс Браунвел, и без очереди впускать ко мне тех, кого я на самом деле очень хотел видеть. В ее аккуратной головке прекрасно умещались все мои встречи и расписания, поэтому каждое утро, когда я приходил на работу, на моем письменном столе поверх почты уже лежало напечатанное напоминание не только о запланированных встречах, но и о тех, которых, скорее всего, следовало ожидать.

Она была милой молоденькой девушкой со светло-рыжими волосами, всем своим видом производившей впечатление абсолютной девственной свежести. Причем настолько была преданной и верной, что иногда меня это даже приводило в смущение. В то утро, когда я продиктовал ей мое прошение об отставке, она ушла его напечатать, а когда по меньшей мере минут через десять вернулась, ее глаза были красными от слез, но голос оставался таким же твердым и спокойным, будто ничего не случилось.

Я дозвонился Джоан по телефону, и ее голос был таким же, как в то последнее утро.

— Я уже слышала, что вы в городе, мистер Дин.

Интересно, насколько эти долгие четыре года ее изменили?

— Мисс Перри, не могли бы мы с вами встретиться и поговорить?

— Конечно, мистер Дин. Когда?

— Ну, скажем, сегодня вечером.

— Хорошо. В девять часов на углу у магазина скобяных изделий вас устроит?

— Вполне. Тогда до встречи.

Хотя ее голос совсем не изменился, по интонации было ясно, что она прекрасно понимает, для чего именно мне нужна эта встреча. Информация! И, судя по скорости ее ответов, ей, похоже, было о чем мне рассказать.

После обеда я нашел в телефонном справочнике ближайшее к гостинице прокатное агентство, заказал на весь день новый «шевроле»-седан, а когда его пригнали, сел за руль и на небольшой скорости проехал мимо дома, где когда-то родился. Затем направился на юг, к выезду из города. Покатавшись какое-то время по некогда родным окрестностям, я остановился поблизости от местечка, где мы любили устраивать семейные пикники. Увы, все здесь изменилось до полной неузнаваемости: ни вязов, ни тополей, пруд, в котором мне однажды удалось поймать трехкилограммовую рыбину — кажется, это была бурая форель, — засыпали, шоссе выпрямили и сильно расширили, а там, где мы с Кеном до самозабвения играли в индейских разведчиков, прячущихся среди густых кустов и готовых в любой момент выскочить с громкими криками, теперь стоял открытый придорожный кинотеатр с удобными подъездами и паркингами для автомобилистов, современного вида кафе, крупные рекламные щиты с блондинистыми полураздетыми красотками, целый ряд магазинчиков и лотков...

Не без грусти осматривая все это, я не забывал время от времени поглядывать на ручные часы и с еще более грустным чувством думать о Ники. Неизвестно, по какой именно причине, у меня в горле иногда даже появлялся противный комок.

Ровно в четыре тридцать я подъехал к дому, который Кен построил для Ники в районе Лайм-Ридж. Гладкая, широкая и извилистая асфальтовая подъездная дорожка вела наверх, к стоянке у бокового входа.

Да, это был дом, который я и сам хотел бы построить для нее, — белый, низкий, продолговатой Г-образной формы, с широкой белой трубой, черными жалюзи, низкими, по-своему даже элегантными спусками карниза... Газон был идеально подстрижен, от соседей участок отделяла высокая живая изгородь; гараж на три машины располагался за застекленной перегородкой между секциями дома, а за ним виднелось небольшое, но тоже симпатичное строение, которое, судя по всему, предназначалось для прислуги. Вообще весь этот комплекс создавал впечатление полного благополучия и в лучах весеннего солнца выглядел как идеальное место, где люди живут счастливо, в атмосфере полного мира, согласия и уверенности в завтрашнем дне.

Около гаража стояло два автомобиля — большой серый «кадиллак» и маленький темно-синий «ягуар» с открытым верхом. Обе машины имели местные номера, поэтому я решил, что большая раньше принадлежала Кену, а вторая... Впрочем, теперь и та и другая принадлежали Ники, равно как и дом, гараж, идеально подстриженная лужайка, живая изгородь — короче говоря, все. Что ж, неплохое, очень неплохое приобретение для безработной девушки, которая относительно недавно, всего четыре года тому назад, с горящими от гнева глазами поджидала меня на улице под проливным декабрьским дождем. Такие мысли, похоже, помогали мне справиться с нарастающей нервозностью от ожидания предстоящей встречи.

На мой звонок дверь открыла привлекательная и совсем молоденькая чернокожая девушка в белом фартуке. Она взяла у меня шляпу и почему-то очень тихим голосом сообщила, что мне следует идти прямо по коридору в гостиную, а она тем временем предупредит миссис Дин о моем приходе.

Так, большая светлая комната, низкая элегантная мебель под цвет шоколада, лимонно-желтые портьеры на большом квадратном окне, выходящем на огромную, тихую, аккуратно подстриженную зеленую лужайку; небольшой бар на колесиках в одном из углов, везде свежие цветы, справа встроенные полки, заставленные множеством книг, в основном в светло-серых переплетах, нейтрального цвета ковер во весь пол... Я закурил сигарету, выбросил обгоревшую спичку в камин, рядом с которым высилась небольшая стопка не без изящества уложенных березовых поленьев. Бросив безразличный взгляд на названия книг, я прислушался. Ни в самой гостиной, ни в доме, ни на лужайке — ни звука. Кругом тишина, почти мертвая тишина! Меня снова охватило непонятное ощущение нервозности. С чего бы это? Я бросил взгляд через большое окно: интересно, любили ли они стоять там, на лужайке, вечерами — его рука на ее талии, ее голова на его плече, — перед тем как отправиться в постель? И читали ли хоть когда-нибудь все эти книги вслух друг другу? Вставал ли он со стула или дивана, чтобы помешать кочергой горящие поленья в камине, в то время как Ники продолжала сидеть, наслаждаясь своим заслуженным счастьем?

— Геван!

Оказывается, она совершенно бесшумно уже вошла в гостиную и теперь стояла прямо за моей спиной, протянув ко мне руки и широко улыбаясь.

Да, четыре года заметно изменили Ники. Талия осталась такой же тонкой и элегантной, как раньше, однако и грудь, и бедра явно увеличились, что — пока неизвестно, к лучшему или худшему, — особенно подчеркивало ее легкое яркое платье без бретелек. Щеки были по-прежнему чуть втянутыми и овальными, рот выразительно изогнутым, чувственным, требовательным и безусловно властолюбивым.

Ее свободная, ничем не скованная походка невольно напоминала движения какого-нибудь яростного, но бесконечно восхитительного дикого животного, а запах... Такой знакомый запах ее любимых духов!..

— Ты изменила прическу, — растерявшись от неожиданности, наверное, очень глупо и уж точно совершенно бессмысленно произнес я.

— О, Геван, Геван! Какое необычное, просто на редкость оригинальное приветствие! Похоже, ты совсем не изменился.

Мое имя она всегда произносила совсем не так, как другие: задерживая зубы на нижней губе на звуке "в", в результате чего эта согласная звучала подчеркнуто долго.

Я попытался было взять ее правую руку, чтобы пожать ее в знак пустой, но, полагаю, необходимой вежливой формальности, однако ее другая рука совершенно неожиданно нашла мою кисть, длинные теплые пальцы плотно обхватили ее, и мы вдруг оказались практически прижатыми друг к другу.

— Рад видеть тебя, Ники, — внезапно осипшим голосом сказал я.

Она на секунду закрыла глаза. Затем снова открыла.

— Боюсь, чуть поздновато.

Ники отпустила мою руку и с совсем необычной для нее неловкостью отвернулась. Она явно нервничала. Похоже, наша сегодняшняя встреча была для нее ничуть не менее сложной, чем для меня. А может, вся эта сентиментальная поза не более чем расчетливая игра, чтобы я, тут же забыв обо всем, что произошло, и сейчас принял ее за ту самую девушку, которая некогда якобы мечтала выйти за меня замуж? Ники предала меня, и из ее весьма необычной манеры поведения постепенно становилось все более и более ясным — она об этом тоже не забыла! И если раньше я привык, как само собой разумеющееся, считать абсолютно естественным ее совершенную манеру поведения и, мягко говоря, полное отрицание даже малейшей возможности собственной неправоты, то теперь видеть ее явную неуверенность, причем на ее собственной территории, означало только одно — в моих глазах Ники, увы, утратила свой былой и, вполне возможно, ложный имидж величавой неотразимости. А может, его никогда и не было? Иллюзии, только иллюзии... Она и должна была чувствовать себя виноватой. Каким-то непонятным образом уничтожила Кена, принесла несчастье всей нашей семье Дин. Слава богу, теплота, которую я вдруг, ожидая и одновременно боясь этого, почувствовал к ней, скоро испарилась. Слава богу!

Очевидно, Ники интуитивно поняла это, потому что, решив покончить со своей игрой, тут же повернулась и с уже совсем не искренней, чисто светской улыбкой произнесла:

— Ты выглядишь на редкость великолепно, Геван.

— Я же теперь всего-навсего пляжный мальчик, ты же знаешь. Веду здоровый образ жизни, наращиваю мышцы, улучшаю свой внешний вид и не думаю ни о чем другом.

— И не позволяешь себе никаких отклонений? Даже мартини? Молодец! А вот я позволяю. Особенно в последние дни.

Это невольно заставило меня вспомнить о чудовищных смесях, которые она когда-то любила делать для нас.

— Позволяешь? Прекрасно, тогда подтверди это.

Я сидел, наблюдая за тем, как она хлопочет у мини-бара на колесиках. На какое-то время в гостиной воцарилась полная тишина, которую нарушали только звуки легкого позвякивания ледяных кубиков в бокалах. Она отмеряла пропорции напитка с напряженной тщательностью маленькой девочки, затем со столь же серьезным выражением лица взболтала все в шейкере, разлила по бокалам и принесла их к большому низенькому столику. Я встал, взял из ее рук бокал, чуть отхлебнул из него.

— Теперь это выходит у тебя намного лучше, чем раньше.

Она молча, как бы благодарно кивнула, села напротив со своим бокалом в руке. Мы оба старались не переступать черту формальных, но достаточно вежливых отношений. Будто понимали, что идем по разным сторонам гибельной пропасти.

— У тебя очень милый дом, Ники.

— Да, но, на мой взгляд, слишком большой. Впрочем, Кен всегда хотел иметь по-настоящему большой дом. Скорее всего, я его продам.

— И что потом?

— Наверное, уеду. Пережду немного, пока все... как бы это сказать, станет на свои места. Затем вернусь. Стэнли считает, что мне следует, как он говорит, «более активно заниматься делами компании».

Снова последовало долгое молчание. Крайне неудобное, напряженное, тягостное, полное скрытой тревоги молчание... Ее новая прическа нравилась мне больше, чем прежняя. С одной стороны, она делала ее лицо более хрупким и по-своему более привлекательным, а с другой, напротив, создавала впечатление какой-то неискренности, даже некоторой ложности образа.

— Тебе нравится Флорида, Геван?

— Очень.

— Собираешься туда вернуться?

— Да, конечно.

Ники молча отпила из бокала. Затем нахмурилась:

— Знаешь, если мы будем продолжать в том же духе, то можем говорить, говорить и говорить, так ничего и не сказав друг другу.

— Да, но зато так надежней.

Она, прищурившись, посмотрела мне прямо в глаза:

— Думаешь? Ладно, тогда скажу я. Мне вообще не надо было выходить замуж за Кена. Вообще!

— Тебе не следует выходить из образа, Ники. Во всяком случае, пока, — сказал я. — Не забывай, ты ведь убитая горем вдова.

— Да, я причинила тебе боль, я знаю. Очень сильную боль.

— На самом деле?

— Не надо отвечать ударом на удар. Только не сейчас. Может быть, чуть попозже, но только, пожалуйста, не сейчас. Вот что я хочу тебе сказать....

— Слушаю.

— Наш брак был большой ошибкой, я поняла это уже через шесть месяцев после свадьбы. Но Кен искренне любил меня, а я уже успела причинить боль слишком многим людям, поэтому изо всех сил старалась сделать его счастливым.

— Боюсь, не очень успешно, Ники. Мягко говоря. Во всяком случае, судя по тому, что мне довелось слышать...

— Значит, тебе прекрасно известно, каким он был последние несколько месяцев. И я ничего, поверь, совсем ничего не могла сделать, Геван. Господи, как же я старалась! Но он... он догадывался, что все совсем не так, что я просто притворяюсь... делаю ему что-то вроде одолжения. Хотя я никогда, ни разу не сказала, даже не намекнула, что сожалею о своем замужестве.

Я поставил пустой бокал на стол и отодвинул его в сторону.

— Что само по себе вызывает забавный вопрос, Ники. Зачем же ты вышла за него замуж?

— Честно говоря, Геван, долгое время я сама не понимала, как это случилось, почему я сделала эту ужасную вещь по отношению к тебе... к нам обоим. У нас ведь все было так хорошо. Просто прекрасно. Нельзя было так поступать. Увы, я только потом это поняла. Слишком поздно.

— При помощи диаграмм?

Она наклонилась вперед:

— Мы с тобой оба сильные люди, Геван. По-своему, может, даже слишком сильные. Желаем всегда быть только хозяевами положения и, как ты бы сказал, все решать самостоятельно. Кен был намного слабее. Ему нужна была я, нужна была опора в жизни, наверное, даже кто-то вроде матери. Тебе я такой никогда не была нужна. Вообще! А ему — да. У него это было написано на лице.

— А у меня, значит, нет.

— Не совсем так. Все началось так странно, как бы застало нас врасплох. Мы ведь совсем не ожидали, что так случится. А потом все дальше и дальше. Обратного пути, казалось, уже не было, и у нас не оставалось иного выхода, кроме как найти время и место, чтобы сказать тебе об этом. Мы собирались сделать это как раз в тот вечер, когда ты неожиданно пришел и... все увидел. Я никогда не забуду ни тот вечер, ни твоего взгляда, Геван.

— Вообще-то моя память тоже хранит эти воспоминания, Ники. Четко и, думаю, навечно.

— Знаешь, я слишком долго тебе врала, Геван, и сейчас хочу быть с тобой честной. До конца честной. Хочу сказать тебе все как есть. Мне его не хватает, очень не хватает. С ним было хорошо, иногда даже очень хорошо, но я его не любила, поэтому без него мне совсем не так, как без тебя, Геван. Мне трудно, поверь, очень трудно глядеть на тебя, говоря эти слова, но... но даже если бы не этот дурацкий, нелепый несчастный случай, мы с Кеном рано или поздно, но все равно разошлись бы, и тогда... тогда, дорогой, я в любом случае прибежала бы к тебе и на коленях умоляла бы о прощении. На любых условиях, лишь бы ты принял меня назад. Сейчас я говорю честно, Геван. Еще раз прошу, поверь. — Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. — Я приползла бы к тебе, Геван.

Я тоже посмотрел ей в глаза. Они, казалось, заметно потемнели.

— Думаешь, это поможет?

— Хочешь сказать, уже поздно, да? — спросила она. Ее голос звучал мягко и как бы издалека, отстраненно. Не вопрос, а скорее констатация печального факта, принятие трагической ошибки, навсегда изменившей наш личный, некогда особый мир. — Слишком поздно, — обреченно покачивая головой, повторила она, отворачиваясь от меня.

Ники, моя Ники, прямо напротив меня, совсем рядом, стоит только протянуть руку... такая близкая и такая доступная. Импульс внезапного и столь хорошо знакомого желания заставил меня вскочить на ноги до того, как я успел бы взять себя в руки. Мой уже пустой бокал опрокинулся и с мягким стуком упал на ковер. Она сидела, по-прежнему отвернувшись от меня. Так длилось, казалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд. Затем, неторопливо поставив свой бокал на стол, она со свойственной ей природной грациозностью и непринужденностью тоже встала, подошла ко мне, остановилась всего в нескольких дюймах, затем медленно начала поднимать на меня глаза с беспощадностью, как у нас в свое время было принято говорить, «взрыва без предупреждения».

После этого осознания происходящего ее взор вдруг затуманился, рот чуть затрепетал, губы стали мягкими, влажными и даже слегка набухли, когда она их раскрыла. Голова чуть склонилась набок, колени, будто от необъяснимой слабости, слегка согнулись, тело, казалось, стало мягким и податливым, а мышцы бедер и живота слегка, но заметно запульсировали.

Для нас это всегда означало впадение в состояние некоего магического транса, которое неизбежно кончалось бешеной и ненасытной любовной игрой на ближайшей кушетке, кровати, ковре или даже на травянистой лужайке. Где угодно, но только немедленно, не откладывая ни на секунду! Мы этого никогда заранее не планировали — оно как хищный зверь вдруг накидывалось на нас, и мы уже ничего не могли с собой поделать... Я крепко обхватил ее плечи, сильно сжал руки, ощутил горячее дыхание на своей шее, услышал громкий призывный зов боли и страстного желания, почувствовал, как напряглись ее упругие мышцы, якобы пытаясь освободиться от моих объятий. Наша обычная игра, подсознательное продление предстоящего наслаждения. Я знал, с какой страстью она снова бросится в мои объятия, как только я ее отпущу, какими поразительно сильными окажутся ее руки, каким счастливым будет ее громкий вскрик страстного желания, какими необычайно вкусными покажутся мне ее жаркие, влажные губы, которые с силой вопьются в мои...

Неожиданно снаружи послышался отчетливый шорох автомобильных шин. Затем он прекратился, громко хлопнула дверца. Я держал ее в объятиях, пока не почувствовал, как ослабла сила ее рук, затем отпустил в реальный мир — рот вдруг закрылся, взгляд стал отчетливо осознанным, тело напряглось и выпрямилось... После нескольких секунд почти животной ярости от того, что столь желанная жертва ускользнула, я почувствовал огромное облегчение. Если бы не эта случайность, я вряд ли смог бы остановиться — впрочем, равно как и она, — после чего мне всю жизнь пришлось бы стыдиться и горько жалеть о том, что случилось. Без каких-либо оправданий!

Она одним уверенным движением поправила прическу, бросила взгляд на часы:

— Это приехал Стэнли Мотлинг. Я совсем забыла, что попросила его заехать. — Ники высоко подняла голову и вызывающе посмотрела на меня. — Ничего страшного, еще совсем не поздно, дорогой.

— Ах да, извини, я совсем забыл, дорогая. Что ж, иди встречай такого милого, такого чудесного человека. Что он предпочитает пить? Поскольку мне, полагаю, следует немедленно начать готовить его любимый напиток...

Стэнли Мотлинг вошел, когда я размешивал сахар в чайной ложечке. Так как никто мне никогда не рассказывал, как он выглядит, я почему-то ожидал увидеть одного из тех крутых типов с квадратной, как у терьера, челюстью, осторожным и свирепым взглядом, однако он оказался просто поджарым, скромным и в принципе довольно затрапезного вида человечком с сонным взглядом совиных глаз... Не больше сорока, на вид даже несколько застенчивый, мятый костюм из твида, будто он в нем спал две ночи подряд, рост около метра восьмидесяти пяти и, как ни странно, очень твердое рукопожатие.

— Рад наконец-то познакомиться с вами, мистер Дин. Чертовски жаль, что вас привела сюда такая беда. Очень жаль. Искренне надеюсь, мы сможем поладить с вами, так же как и с вашим братом Кеном.

В ответ я произнес несколько обычных, банальных фраз, одновременно пытаясь как можно скорее «определить», что он, собственно, собой представляет. Вообще-то вполне приятный, легкий в общении, даже какой-то естественный... Но при этом, хотя и появился он в гостиной всего несколько минут тому назад, вел себя так, будто был здесь не случайным гостем, а скорее хозяином.

Я принес напитки и сел рядом с Ники. Обе кушетки стояли практически под идеальным прямым углом к камину, а между ними — низенький продолговатый журнальный столик под стеклом.

Мы некоторое время поговорили о разных, совершенно ничего не значащих вещах, так сказать, вели светскую беседу, а затем я решил сделать шаг, который помог бы мне поскорее понять, для чего Мотлинг вдруг сюда заявился.

— Мистер Мотлинг, признаться, меня почему-то несколько встревожило известие о довольно неожиданном уходе Тома Гэрроуэя.

Он кивнул:

— Да, это действительно было довольно неожиданно и, можно сказать, неприятно. Прекрасный работник, прекрасный человек. Один из тех, за которых в принципе надо держаться обеими руками. Если бы не обстоятельства того времени, я бы, поверьте, сделал все возможное, чтобы попытаться его хоть как-нибудь, так сказать, перевоспитать. Но он оказался на редкость избалованным и упрямым человеком.

— Избалованным? В каком, интересно, смысле?

Мотлинг изобразил улыбку на добродушном лице:

— Мистер Дин, вы сами, хотите того или нет, приглашаете себя на одну из коротких лекций на мою любимую тему о теории управления. На мой взгляд, промышленные технологии давно уже перешли ту грань, когда какой-то один, пусть даже самый гениальный человек, но один сможет контролировать производство сам по себе, как ему того хочется. Увы, такое уже давно невозможно. Я искренне полагаю, что сейчас работать можно только в команде. Причем в команде единомышленников. Ну, предположим, например, передо мной поставили задачу создания какого-то высокоточного инструмента для произведения определенной высокоскоростной технологической операции, и мне, естественно, требуется срочно образовать группу специалистов, состоящую, скажем, из инженера, металлурга и опытного практика, производственника, который будет быстро и эффективно сводить все это вместе. Быстро и эффективно, заметьте! Причем без каких-либо дурацких навязчивых идей, связанных с собственной гениальностью, амбициями, ну и тому подобной белибердой. Если вопрос количества тоже имеет значение, то тогда мне в этой команде конечно же понадобится кто-то вроде грамотного дилера или, как у нас принято говорить, распространителя. Но Том Гэрроуэй, к сожалению, так работать не мог и, главное, не желал. Это полностью противоречило его понятиям. А у меня, кстати к не меньшему сожалению, тогда совершенно не было времени его переубедить. Хотя я и старался, честное слово, очень старался.

Да, такие вещи обычно звучат вполне правдоподобно, особенно если их произносить достаточно быстро. Прекрасная теория, и она мне совсем не понравилась.

— Интересно, и что, та же самая проблема возникла с Фитцем и Поулсоном? — как бы невзначай поинтересовался я.

Его глаза чуть сузились, и на какой-то момент со мной заговорил настоящий Мотлинг:

— Вообще-то я всегда предпочитаю иметь дело с теми, кто работает со мной, а не против меня, мистер Дин.

Настоящий Мотлинг, следует признаться, производил должное впечатление: холодный, прямой, жесткий и, скорее всего, даже безжалостный. Божество, которое не потерпит ни малейших проявлений атеизма. Но затем он тут же надел свою любимую маску и снова стал большим, чуть неуклюжим и милым, полным внешнего дружелюбия парнем, который любит курить трубку, обожает птиц, собак, ну и вообще всех остальных домашних животных.

— Говорят, у вас, судя по всему, великолепный послужной список, мистер Мотлинг, — с подчеркнутой вежливостью заметил я.

Он только пожал плечами:

— Просто везение, и ничего другого. Мне приходилось работать в компаниях, которым грозили определенные весьма очевидные проблемы. Причем слишком близкие к ним, чтобы они могли объективно их оценить. Но указывать очевидное отнюдь не является показателем гениальности.

— Значит, нам тоже грозила какая-то очевидная проблема?

— Безусловно. Ваш дедушка решал организационные вопросы в полном соответствии со своими собственными понятиями об управлении. Ваш отец не только не стал ничего в них менять, но и добавил к ним часть своих. А затем вы с братом сделали то же самое, в результате чего почти полностью размылись, пропали четкие грани личной ответственности и полномочий. Компания управлялась практически на ощупь или, если вам так приятнее, по старинке.

Эти слова фактически перечеркивали все, что сделал мой отец, грубо и безжалостно выбрасывали даже то, как он сумел не дать компании утонуть, удержал ее на плаву в те черные дни, когда конкуренты готовы были вот-вот ее сожрать! Всю без остатка... Во мне начинало закипать сильное раздражение. Бросив взгляд на Ники, я увидел на ее лице, как мне показалось, тоже выражение явного недовольства столь грубым, бестактным подходом и в первый момент почувствовал нечто вроде искренней радости, но затем невольно подумал: а может, ее неодобрение было вызвано только тем, что ей совсем не хотелось, чтобы Мотлинг производил на меня плохое впечатление? Интересно, что же ей от него надо на самом деле?

— Возможно, компания и управлялась, как вы изволили выразиться, на ощупь, по старинке, но при этом оставалась весьма эффективной и приносила немалый доход, — отрезал я. — И вам это прекрасно известно.

Он снисходительно усмехнулся:

— Конечно известно, но все это уже в прошлом. Далеком и, увы, безвозвратном прошлом. Продолжать в том же духе сейчас было бы, мягко говоря, просто неразумным. Моя главная задача состояла в том, чтобы, так сказать, расчистить структуру, отрубить и выбросить засохшие, мертвые ветки, перераспределить сферы личной ответственности и полномочий, сделав их более четкими и рациональными, стандартизировать методы производственного контроля, создать по-настоящему действенную систему поощрений и наказаний. Все, разумеется, с полного согласия и одобрения вашего брата. Продолжать ли мне эту программу или вернуться к старому — теперь зависит только от вас. Из того, с чем мне уже удалось ознакомиться, видно, что в свое время и в тех условиях ваша деятельность была вполне адекватной. Конечно, в рамках серьезных ограничений, в которых вам приходилось управлять вашей компанией. Надеюсь, вам интересно было бы узнать, что мне уже удалось сделать. Тогда в вашем распоряжении будут факты. Факты, которые вам будут очень и очень важны, какое бы решение вы ни захотели принять.

Что ж, похоже, он сумел загладить свою первую ошибку. Ники с явным облегчением откинулась чуть-чуть назад, на ее лице появилось выражение благожелательности и интереса. Собственнического интереса! Казалось, в нее вселился вирус, крайне редко поражающий красивых женщин, — заниматься скучнейшими делами чисто промышленной компании. Конечно, она не могла вот так взять и возглавить ее, но если бы у нее появилось что-то вроде "второго "я", которое можно было бы держать полностью под своим контролем, — скажем, человек вроде Мотлинга, — то тогда... тогда это означало бы, что все ее отговорки насчет плохого знания дел компании, полного отсутствия какого-либо юридического образования и так далее и тому подобное являлись не более чем дымовой завесой, скрывавшей от меня ее истинные намерения. Если она сможет удерживать Мотлинга под контролем силой своих женских чар, в то время как Кен, похоже, стал к ним относительно равнодушным, то...

— Прежде всего скажите, зачем Кен вас пригласил? — требовательно спросил я.

— Он видел, что компании предстоит серьезное расширение, что количество заказов будет резко возрастать и что одному ему просто не справиться. А поскольку надежды на ваше возможное возвращение практически исчезли, ему надо было срочно найти подходящего человека. Ему порекомендовали меня, а я тогда был в общем-то свободен и без особых колебаний принял его приглашение заняться управленческими делами компании. С его стороны это было, безусловно, очень разумное решение.

— Очевидно, ожидается, что мне следует поступить точно так же?

Мотлинг усмехнулся, широко развел руками:

— Я этого не говорил. Я всего лишь порекомендовал вам внимательно ознакомиться с реальными фактами.

— Что ж, звучит довольно логично. Но одна вещь меня все-таки беспокоит. Причем достаточно серьезно. Скажите, если у вас все так хорошо получается, то почему в таком случае группа наших акционеров столь сильно и активно возражает против вас? Чем это объяснить?

Мотлинг нахмурился, медленно, с подчеркнутой тщательностью набил свою трубку, разжег ее и только потом ответил:

— Это не так легко объяснить, мистер Дин. Несмотря на внушительные размеры компании, в ней всегда ощущался эдакий, простите великодушно за невольное сравнение, местечковый дух. Свои владельцы, свои таланты и, еще раз простите меня, атмосфера полнейшего благодушия, неизбежно возникающая в подобных случаях. Мне пришлось ее нарушить. Я здесь чужак, чужак, который не позволяет им расслабляться. Их естественная реакция на меня вызвана в основном причинами чисто эмоционального характера. Для них я пришелец, ни за что ни про что обижающий таких милых, приятных людей. Своих людей!.. Например, мистер Карч, организовавший группу мелких акционеров и пользующийся полнейшей поддержкой вашего дяди с его пакетом акций, недоволен потому, что я уволил его сына. За абсолютную некомпетентность. Грэнби, боюсь, символизирует удобное во всех отношениях прошлое, в то время как я символизирую неудобное будущее. Человек всегда недоволен переменами, всегда старается их избежать.

Как ловко он все расставил по своим местам, просто прелесть. И к тому же точно рассчитал время, так как, закончив, бросил взгляд на часы:

— Простите, но, боюсь, мне пора возвращаться на завод.

— О, Стэнли! — протестующе воскликнула Ники.

— Ничего не поделаешь, Ники. Увы. Очень приятно было с вами познакомиться, мистер Дин. И спасибо за возможность, хотя, боюсь, и несколько прямолинейно рассказал вам о моем отношении к работе. Вас ждать завтра утром?

— Да, возможно, я там появлюсь, но мне совсем не хотелось бы вам мешать. Просто поброжу по заводу. Если вы, конечно, ничего не имеете против...

— На мой взгляд, так было бы лучше всего. Мне бы совсем не хотелось, чтобы у вас создалось впечатление, будто я хоть как-то стараюсь ограничить ваше присутствие. Впрочем, полагаю, вы в любом случае вряд ли позволили бы мне сделать это.

Мы пожали друг другу руки, и Ники проводила его к выходу из дома. До меня доносились невнятные обрывки их короткой беседы в коридоре. Судя по интонации звуков, они оба были в высшей степени довольны. Интересно, уж не поздравляют ли они друг друга с тем, как успешно они «обработали» Гевана Дина? А может, договариваются об очередной тайной встрече? Между ними явственно ощущалась определенная и безошибочная близость — одинаковая аргументация, единые точки зрения... Будто они были членами одного закрытого клуба, хорошо знали его правила, пароль и даже клубные песни. А может, говорили совсем о другом, куда более важном? Большая прибыльная компания — слишком лакомый кусок, чтобы упустить такую прекрасную возможность его отхватить!

Меня раздражало, будто я только что стал свидетелем некоей пьесы, особой пьесы, прекрасно разыгранной специально для меня профессиональными актерами. Меня раздражало, что я должен действовать по чьей-то указке. Меня раздражало, что мне понравился этот парень. Меня раздражало, что я по-прежнему хочу Ники. Меня раздражало желание уехать отсюда. Причем как можно скорее.

До меня донесся звук отъезжавшей машины, и в гостиную тут же вернулась Ники:

— Ну и как он тебе, Геван?

— Впечатляет. Даже слишком.

— Знаешь, что он мне сейчас сказал? Что ненавидит обижать людей, но частенько просто вынужден делать это, чтобы не нанести вреда производству. Иначе все может пойти прахом. А ему этого совсем не хотелось бы.

— А мне, значит, хотелось бы?

— Ну зачем ты так, Геван? Кстати, когда завтра будешь на заводе, постарайся, пожалуйста, не забывать о его принципиальной точке зрения на управление компанией. Да, чтобы попасть в корпус "С", тебе понадобится специальный пропуск. У полковника Долсона. И если у вас вдруг зайдет разговор о Стэнли, уверена, полковник будет отзываться о нем в высшей степени положительно.

— Что там происходит, в этом корпусе "С"?

— Какой-то сверхсекретный государственный заказ. Я толком не знаю. Помню только, как Кен однажды сказал, что для его выполнения им потребовалось закупить неимоверное количество специального оборудования. Полковник Долсон появился там в тот день, когда контракт был подписан. А где-то буквально через неделю — и капитан Корнинг, офицер по безопасности. Наверное, там делается что-то для военных.

— Ники, кто рекомендовал Кену этого Мотлинга?

— Не имею ни малейшего понятия, Геван.

Нахмурившись, я опустил глаза на мой бокал.

— И тем не менее мне очень бы хотелось это знать.

Ее голос неожиданно изменился:

— Давай не будем больше говорить о заводе, о Мотлинге и всем таком прочем.

— Тогда добавь чуть больше сладости, чуть больше романтичности в свои интонации, и мы сможем поговорить о нас.

Ники присела рядом со мной, наклонилась глубоко вперед, коротким движением головы отбросила свои иссиня-черные волосы набок, и я увидел такую знакомую мне и такую поистине великолепную шею... Вот она, совсем рядом, стоит только протянуть руку, коснуться ее кожи, почувствовать тепло ее тела... Мы снова вернулись в мир безмолвного ожидания. Я опять увидел нетерпеливое трепетание мышц ее живота и бедер...

— Переживаешь?

Она коротко кивнула, но не произнесла ни слова. В тот момент Ники казалась мне не реальным существом, а скорее чем-то вроде мечты. Я положил руку ей на плечо, почувствовал, как она замерла, будто перестала дышать, и вспомнил все те долгие ночи в моем домике на пляже, когда лежал без сна, думая о Ники и Кене, мучая себя беспощадными картинами их любовных утех, ее почти животной страсти... Нет, так не пойдет. Так не должно быть. Она вышла замуж за моего родного брата. Это был их дом. Кен лежал в земле. Я убрал руку. Ники тут же встала и, повернувшись одним быстрым движением, направилась к каминной полке. Я поставил пустой бокал на кофейный столик. В мертвой тишине гостиной его в общем-то негромкое прикосновение со стеклом прозвучало как пистолетный выстрел. Когда я тоже встал, Ники снова повернулась ко мне. Ее рот по-прежнему выглядел теплым и влажным, но теперь на лице появилось выражение какой-то таинственной загадочности — будто за время затянувшегося молчания мы стали друг другу намного ближе. Мне это совсем не понравилось.

— Что ж, мне пора бежать.

— Но ты ведь еще вернешься, Геван?

Что это — вопрос или утверждение?

— Если нам будет что обсуждать, Ники.

Она молча улыбнулась. Улыбкой победившей женщины, заставившей меня снова почувствовать себя молодым, неопытным и ничего не понимающим провинциальным парнишкой. Преимущество, судя по всему, незаметно перешло к ней, а вот этого мне совсем, совсем не хотелось допускать.

Я прошел по коридору к выходу. У дверей миловидная чернокожая горничная с вежливым поклоном подала мне шляпу. Я сел в машину, завел мотор, медленно поехал к воротам. Там чуть притормозил, оглянулся. Ники стояла у большого окна, наблюдая за моим отъездом. В ее стройной фигуре чувствовалась какая-то странная неподвижность. Будто она собиралась стоять там целую вечность, желая показать, что, когда я приеду сюда в следующий раз, она будет ожидать меня, стоя на том же самом месте и в той же самой позе. Интересно, хватит ли мне сил никогда больше сюда не возвращаться? Кен женился на ней, и его убили. Но хотя никакого смысла в этом не было, я знал, что мне необходимо считать Ники по крайней мере морально ответственной за его смерть, иначе никакие силы на свете не смогут меня удержать от того, чтобы снова к ней вернуться. А она будет, обязательно будет меня там ждать. Слишком уж очевидным был ее последний полувопрос-полуутверждение!

События развивались слишком быстро и совершенно не в том направлении. Если бы все происходило так, как она говорила, то есть если бы они разошлись и она «приползла бы ко мне на коленях», то тогда другое дело. Все было бы намного проще. Надо было бы только заставить ее почувствовать горечь и страдания унижения, а затем начать все с самого начала. Но Кен неожиданно умер, и все смешалось. Полной ясности теперь никогда не будет. Он, даже мертвый, будто молча сидел между нами, осуждающе глядя, как я пытаюсь за его спиной вернуть себе его жену Ники.

Глава 6

Ровно в девять я припарковал машину у магазина скобяных изделий. Джоан Перри стояла у витрины, поджидая меня. Я коротко и негромко посигналил два раза, она тут же повернулась и направилась прямо ко мне. Я протянул руку, открыл для нее правую дверцу. Джоан быстро влезла в машину, улыбнулась, захлопнула за собой дверцу, а затем без малейших колебаний протянула мне руку. Свет уличного фонаря падал на ее лицо. Да, она заметно повзрослела. Стала настоящей женщиной. С хорошим, четко очерченным нежным овалом лица.

— Рад снова видеть тебя, Джоан.

— Рада, что вы вернулись, мистер Дин. — Ее голос звучал мягче и несколько ниже, чем раньше. — Сожалею об этой истории с вашим братом. Ужасно.

У нее появилось качественно новое самообладание и умение держаться. Я медленно повернул за угол.

— Есть какое-нибудь местечко, где мы могли бы поговорить, Джоан?

— Поезжайте в район южного Арланда, мистер Дин. Там сразу за городом есть маленький уютный бар, где можно спокойно и совсем неплохо посидеть.

Видеть ее сидящей рядом со мной в моей машине было по-своему странно. Когда она работала на меня, такое невозможно было себе даже представить. Вообще-то я приготовил что-то вроде полушутливого-полуфамильярного вступления, чтобы помочь ей преодолеть вполне естественную неловкость при встрече со своим пусть бывшим, но тем не менее начальником и вообще человеком несколько иного социального статуса, но это оказалось ненужным — она была прекрасно и со вкусом одета, вела себя совершенно спокойно, без каких-либо проявлений страха или неуверенности. Когда я остановился на красный светофор, Джоан наклонилась вперед, зажгла боковой свет и открыла свою сумочку, чтобы достать сигареты. Я бросил на нее мимолетный взгляд и поймал себя на мысли, что мне понравился, очень понравился тусклый блеск ее светло-рыжих волос.

— Называй меня просто Геван, Джоан.

Не знаю почему, но прозвучало это до крайности банально и заставило понять, что я чувствую себя куда более скованно и неуверенно, чем она.

— Про себя я, наверное, так и делаю. Подсознательно, но делаю. В любом случае это не выглядит странным или чем-то неестественным. Вообще-то для друзей я — Перри, а для домашних — Джоан. Перри привычней.

— Хорошо, пусть будет Перри. Надеюсь, тебе понятно, что я бы никогда не попросил об этой встрече, будь ты секретаршей Мотлинга. Но на коммутаторе мне сообщили, что теперь ты работаешь у Грэнби.

— Мне кажется, это что-то вроде того, сколько будет два плюс три и сколько три плюс два, я ошибаюсь?

— Наверное, нет. Честно говоря, я об этом даже не думал. Но ведь ты согласилась со мной встретиться!

— Я бы сделала это независимо от того, на кого в данный момент работаю, Геван.

— Что бы это могло означать?

— Только то, что в душе я, очевидно, по-прежнему считаю себя вашей секретаршей. Первая настоящая работа в большой компании или что-то вроде этого. После того как вы ушли, меня снова отправили в отдел стенографисток. А затем, когда уволилась секретарь мистера Грэнби, он попросил дать ему именно меня. Но... но для меня вы остаетесь частью компании, и я, поскольку вы у меня были первым, кажется, навечно сохраню к вам личную преданность. — Она коротко рассмеялась приятным, тихим, теплым смехом, который всегда доставляет удовольствие слышать. — Господи, стоит только вспомнить, через что вам пришлось пройти, прежде чем я научилась что-либо делать как положено. Просто невероятно!

— Да нет, ты все схватывала на лету.

— Простите, вон то самое место. Впереди слева.

Я пропустил небольшой поток встречных машин, резко свернул налево и припарковался у «того самого места», небольшого, с мягким освещением, приглушенными звуками пианино, хорошо одетыми посетителями, незаметно и ловко движущимися официантами... Я оставил шляпу в крошечном гардеробе, последовал за Джоан по узкому проходу зала к столику на двоих. Молча отметил про себя, как она идет, как совершенно неожиданно — по крайней мере, для меня — ее угловатая, неуклюжая походка превратилась в настоящую грацию. Официант практически немедленно принял наш заказ — джин с тоником для нее, скотч со льдом для меня. Джоан медленно обвела взглядом зал, сняла перчатки. Я зажег спичку, чтобы она смогла прикурить сигарету, и посмотрел ей прямо в глаза, понимая, что, возможно, делаю это первый раз в жизни. Джоан отвела глаза в сторону, и, как мне показалось, кончик ее сигареты чуть задрожал.

— Вы такой загорелый, Геван. Знаете, на вашем фоне все люди вокруг выглядят такими, будто их только что отбелили. Будто они всю свою жизнь провели под дождем и никогда в жизни не видели солнца.

— Мне вдруг вспомнился твой отпуск, когда ты тоже вернулась с хорошим загаром.

— Думаю, мне просто повезло. Большинство рыжих под солнцем вечно сгорают и шелушатся. Да, я прекрасно помню тот отпуск, его, признаться, трудно забыть. Помню даже, что очень тогда не хотела его брать. Наверное, боялась, что если уеду, то без меня компания тут же рухнет.

— Серьезно?

— Более чем. Именно так оно и было.

Она подняла свой бокал. Я бросил мимолетный взгляд на ее безымянный палец и, увидев, что он свободен от соответствующего кольца, почему-то испытал странное — иначе не назовешь — облегчение.

— Может, мне уже пора начать отрабатывать мой джин с тоником? — чуть улыбнувшись, спросила она.

— Что ж, вперед, Перри.

Она нахмурилась, затушила сигарету.

— Все это совсем не так уж и сложно, Геван. Просто мистер Мотлинг прочно взял в свои руки бразды правления с того самого момента, как только появился в компании. Он медленно, но верно оттеснял вашего брата от дел, а тот, казалось, не обращал на это никакого внимания. Более того, ему, похоже, это даже где-то нравилось. Вроде как освобождало от лишних хлопот. Первое, что сделал мистер Мотлинг, — это немедленно уволил всех несогласных с его политикой. Мистер Грэнби оказался ему не по зубам, потому что был одним из руководителей корпорации, но конфликт между ними разгорался с каждым месяцем все сильнее и сильнее. Внезапная смерть вашего брата только ускорила неизбежную развязку. В субботу, буквально на другой день после этого трагического события, война пошла в открытую. Миссис Кендал Дин встала на сторону мистера Мотлинга, а председатель Совета мистер Карч и ваш дядя поддерживают Уолтера Грэнби. Силы примерно равны. Заседание акционеров назначено на следующий понедельник, но решающий голос за вами, Геван, и обе стороны будут стараться переманить вас к себе. Не знаю, начали ли они уже как-то давить на вас. Ну, за исключением поездки к вам мистера Фитча с той доверенностью. Из этого, как я и ожидала, само собой разумеется, ничего не вышло.

— Откуда ты узнала?

— Когда я работала у вас, то хорошо знала ваше мнение о нем. И конечно, понимала, почему вы ушли от нас. Равно как и догадывалась, что, прежде чем принять какое-либо решение, вы захотите лично узнать как можно больше реальных фактов. Поэтому нисколько не сомневалась в исходе этой попытки.

— Ты еще не знаешь, Перри, что давление не только продолжается, но даже усиливается. Не далее как сегодня Ники попросила меня срочно к ней приехать, и догадайся, кто туда явился? Да, не кто иной, как Мотлинг собственной персоной!

— Что вы о нем думаете, Геван?

— Впечатляет. А что думаешь о нем ты?

— С точки зрения секретарши?

— С точки зрения логически мыслящего человека, Перри.

Она задумчиво повертела бокал в руках. Затем ответила:

— По-моему, он неплохой, совсем неплохой управленец. Если у него и есть слабое место, то это его отношения с людьми. Он, как правило, добивается поставленной цели, но в основном через страх, а не через верность делу.

— Лично мне всегда казалось, такой подход только вредит.

— Не похоже. Впрочем, есть и кое-что еще... — Джоан улыбнулась. — Хотя все слишком неясно, чтобы говорить об этом.

— Иногда догадки ценнее решений.

— Геван, как только Мотлинг здесь появился, я прочитала о нем все, что смогла. Чем он занимался, где и кем работал... Оказывается, у него были должности куда больше этой, Геван.

Великолепная профессиональная репутация. Чем, интересно, ему так понравилась «Дин продактс» — просто непонятно. Что его здесь привлекает? Впрочем, боюсь, я залезаю не совсем в свою область, и вам это прекрасно известно.

— Не уверен. Послушай, если бы ты вдруг оказалась на моем месте, то... то поддержала бы Грэнби?

— Нет.

— Значит, Мотлинга? Несмотря даже на то, что ты о нем думаешь?

— Нет, Геван. Ни того ни другого. Мистер Грэнби финансист, а заводу нужен прежде всего производственник. Ему это тоже хорошо известно, так что я никак его не предаю.

— Тогда кто?

Она постучала концом сигареты по тыльной стороне ладони и совершенно спокойным голосом сказала:

— Вы, конечно.

— Минутку, минутку...

— Грэнби с превеликим удовольствием отдаст вам все свои голоса, Геван.

— Но у меня нет и десятой доли опыта Мотлинга. Кроме того, я вот уже четыре года не делал ничего подобного. Точнее говоря, вообще ничего не делал.

— Я вот уже года два как не плаваю, но, полагаю, вряд ли утону, если вдруг окажусь в воде. Мне кажется, у вас долг не только и не столько перед самим собой, Геван, сколько перед компанией вашей семьи!

— Послушай, ты, случайно, не забыла, почему мне пришлось отсюда уехать? — сердито, чуть ли не гневно спросил я.

— Да нет, Геван, все это помнят. Ваш брат увел у вас любимую девушку, и вы решили погромче хлопнуть дверью.

— Господи, Джоан, в твоем изложении это выглядит совсем как поступок обиженного недоросля.

— А разве нет? Ну хотя бы чуть-чуть?

— Моя личная жизнь не подлежит обсуждению!

В ее глазах промелькнул немой укор, и мне стало вдруг стыдно за то, что, сам того не желая, я обидел ее.

— Вы ведь сами попросили меня высказать мое мнение, Геван.

— Да, понятно, конечно, но...

— Высказать мнение и при этом, вольно или невольно, не затронуть чего-нибудь личного? Простите, если случайно задела ваши чувства. Хотя все равно считаю, что ваши отношения с Ники важны и сейчас, поскольку будут оказывать самое прямое воздействие на дальнейшее развитие событий в компании.

Я в упор посмотрел ей прямо в глаза, но она не отвела их. Даже не моргнула.

— Ладно, Перри, извини. Я действительно сам попросил тебя высказать твое мнение и услышал его. Спасибо.

Она тепло улыбнулась:

— Послушайте, Геван, мне совсем не хотелось бы испытывать судьбу, но все-таки... вы по-прежнему относитесь к ней как тогда?

— Честно говоря, не знаю. Когда я сюда ехал, то мной владело только одно желание — ее ненавидеть. Хотя, наверное, это все-таки слишком сильное слово. Затем увидел ее, и все будто вернулось. Совсем как тогда вначале... в самом начале. Увлечение, желание, страсть... Все как прежде.

Я жестом подозвал официанта, заказал еще выпить. Бросив взгляд в сторону Джоан, заметил, что лицо ее болезненно скривилось.

— Я ненавидела ее, Геван. Причем для меня это слишком мягкое слово.

— Ты? За что?

Она отвела глаза в сторону:

— Наверное, вполне обычная вещь. По уши влюбиться в своего первого большого босса! Детское увлечение. Роскошный офис, милые улыбки... Господи, я была так молода, Геван. Если бы вы тогда попросили меня выпрыгнуть в окно, я не стала бы даже ждать, пока его откроют. Затем, когда вы устроили ее на работу и начали с ней встречаться, все знали об этом. Мне было больно видеть все это, но я убеждала себя, что так и положено. Рано или поздно она все равно вам надоест, так что нечего переживать. Надо просто смириться и ждать. Это было очень заметно, Геван. Мои чувства, переживания, ну и все прочее...

— Мне казалось, ты просто довольно неуклюжа, часто краснеешь, сшибаешь все вокруг, но такое мне даже не приходило в голову.

— А мне казалось, это было написано на моем лице. И что вас это очень забавляет. Что-то вроде бесплатного развлечения. Может, со смехом рассказываете друзьям о влюбившейся в вас молоденькой глупенькой секретарше.

— Нет, не было. И совсем не забавляло. Да и в любом случае я бы даже и не подумал ни с кем этим делиться. Тем более для развлечения. Даже бесплатного.

Она, согнув в локте руку, положила подбородок на кулак.

— А знаете, у меня все было продумано заранее. Настоящий сценарий. Просто гениальный, во всяком случае, как мне тогда казалось. Когда-нибудь вы неизбежно остановите на мне свой взгляд, я имею в виду настоящий взгляд, и обратите внимание, что буквально рядом с вами такая красота и очарование, а вы настолько слепы, что даже не замечаете этого. Затем вы произнесете торжественную речь, и мы, обнявшись, пойдем навстречу рассвету...

— Перри, но я никогда не...

— Я тогда была просто маленьким несмышленышем, Геван. И каждый вечер молилась, чтобы завтра наступил тот самый день. А он все не приходил и не приходил. Когда я услышала о вашей помолвке, то, поверьте, чуть не умерла. Жуткая зима и весна. Помните, вы часто задавали мне всякие глупые вопросы... ну о всяких там девчоночьих делах? О том, какие цвета они предпочитают, что любят носить... Я знала, вы покупаете ей разные вещи, но все равно продолжала надеяться, что рано или поздно все это закончится. Потом Господь услышал мои мольбы. Я будто родилась заново. Лежала в постели и хохотала от счастья. Будто на моем небе снова взошло солнце. Но затем вы вдруг уехали.

— И ты спокойно пережила это?

— Да, но только далеко не так быстро, Геван. Я написала вам по меньшей мере писем пятьдесят и порвала их. Серьезно думала убежать к вам. Интересно, а как, собственно, такие увлечения проходят? Лично я, честно говоря, до сих пор не знаю. Наверное, для этого надо сначала увидеть много обнадеживающих снов, вдоволь нагуляться под проливным дождем, выплакать много слез в подушки, чтобы как-нибудь утром понять — наконец-то этот долгожданный день наступил, все, славу богу, закончилось. Совсем как в романе: в последней главе героиня понимает, какой глупой она была. Частично в этом есть и ваша вина, Геван. Вам не следовало быть со мной таким милым и обходительным, когда мне было так мало лет. Таким терпеливым, все понимающим. Знаете, я тогда просто физически обмирала, услышав, что вы вызываете меня к себе в кабинет.

— Бог ты мой, — прошептал я.

Она рассмеялась:

— О, ну не стоит, совсем не стоит так пугаться. Я давно уже далеко не такая, как раньше.

Да, признаться, вот так сразу привыкнуть к совершенно новой Джоан Перри было нелегко, очень нелегко. Я помнил ее неуклюжей, нервной молоденькой девушкой, почти девочкой, но никогда даже не догадывался о том, что происходит у нее в душе. Рассказав мне о себе, она вдруг стала по-настоящему и полностью живой, с весьма привлекательным подвижным лицом, быстрыми выразительными жестами, нежным, но решительным голосом...

— Жаль, что мне не довелось узнать тебя раньше.

— Вряд ли, Геван. Тогда я была всего лишь маленькой и очень глупенькой девочкой.

— Тогда, возможно, тем более жаль, что все уже прошло.

Она слегка наклонила голову:

— Вообще-то довольно странно слышать это от вас, вам не кажется?

— Извини, я сказал прежде, чем подумал. Наверное, у тебя есть что-то вроде этого и сейчас... ну, допустим, безумное влечение к кому-то.

— Вообще-то пока нет.

— Но может, тебе захочется и... — Я остановился, вдруг совершенно неожиданно осознав, что сам себя загоняю в угол, что она просто смеется надо мной, и... покраснел.

Джоан взглянула на ручные часики:

— Извините, но, боюсь, работающей девушке уже пора домой.

Я подозвал официанта, расплатился. Она назвала мне свой адрес. Это была узкая тихая улочка в одном из старых жилых районов города. Мы выкурили по последней сигарете, и, прежде чем выйти из машины, Джоан сказала:

— Подумайте хорошенько о возвращении на работу, Геван. Когда я думаю о вас там, во Флориде, мне прежде всего приходит в голову мысль о бессмысленной и обидной потере времени.

— Я слишком долго был не у дел и теперь собираюсь пробыть здесь ровно столько, сколько потребуется, чтобы принять правильное решение при голосовании. А затем тут же назад. Но... но мне бы очень хотелось до отъезда еще раз тебя повидать, Перри.

— Почему?

Ее прямой вопрос вызвал у меня раздражение.

— Почему? Да может, просто потому, что у меня, черт побери, сегодня был очень хороший вечер, вот почему!

— К собственному удивлению? Спокойной ночи, Геван. Не надо провожать меня до двери. Я дойду сама.

Джоан захлопнула дверцу машины и ушла. В тусклом свете уличного фонаря я видел, как она открыла дверь, обернулась, помахала мне рукой и скрылась в доме. Я медленно отъехал, продолжая о ней думать. Да, забавно. Забавно и приятно было узнать о ее чувствах. Пусть даже о тех, которые были давным-давно. Джоан сильно изменилась. Превратилась в красивую, уверенную в себе молодую женщину. Куда менее забавно было вдруг понять, что ты потерял нечто, чего у тебя, собственно, никогда и не было.

Я нашел нужную мне улицу и свернул на юг, в сторону Южной долины.

Глава 7

Было уже где-то около полуночи, когда я наконец добрался до открытого кафе под многообещающим названием «Обжираловка». Небольшое белое здание посреди огромной залитой ярким светом площадки для парковки, мощные динамики на столбах, из которых неслась оглушительно громкая музыка, несколько десятков машин... Дул сырой ночной ветерок, и официанткам в их облегающих коротких юбочках, белых русских блузках, белых туфельках на высоких каблуках и нелепых шляпках было, наверное, совсем не жарко, хотя они изо всех сил старались это скрыть.

К окну моей машины тут же подскочила блондинка с блокнотом для заказов в руках:

— Хотите чего-нибудь?

— Лита сегодня работает?

— Работает. Позвать ее?

— Да, будьте любезны.

— Без проблем, — ответила она и направилась к группке официанток, зазывающе покачивая мощными бедрами.

К машине вскоре подошла темноволосая девушка. Небольшого росточка, с очень тонкими ногами, карие глаза на неестественно белом лице... Она заглянула в окошко машины, с угрюмым равнодушием, но внимательно посмотрела на меня:

— Вам что-нибудь от меня надо?

— Если вы Лита Дженелли, то надо.

— Ну тогда, да, мистер, это я. Что вы хотите?

— Меня зовут Дин, Лита. Геван Дин.

Она слегка оцепенела, прикусила нижнюю губу, затем ее глаза резко расширились.

— Дин? Геван Дин? Господи Иисусе! Значит, это был ваш брат, которого... Послушайте, а что вам надо от меня?

— Я говорил с Уолтером Шеннари, Лита. По словам сержанта Португала, вы пытались обеспечить Шеннари алиби. Мне стало интересно, говорили ли вы Португалу правду или врали ему. Кроме того, мне хотелось бы быть полностью уверенным, что они задержали именно того человека, который убил моего брата.

— Подождите минутку, — быстро попросила она, почти бегом дошла до белого здания, через окно посмотрела на висящие внутри огромные часы и тут же вернулась к машине. — Мне тоже очень хотелось бы с вами поговорить, но только не здесь. — Засунула руку в карманчик своей красной мини-юбки, вытащила оттуда горсть мелких монет, нашла среди них какой-то ключ и протянула его мне. Наши руки соприкоснулись. Ее пальцы были холодными, почти ледяными. — Поезжайте, пожалуйста, вон туда, по той дороге. Метров через пятьдесят увидите мотель «Бердленд». Это ключ от моего номера 9. Предпоследний справа, если стоять лицом к зданию. Припаркуйтесь прямо перед мотелем, проходите в мой номер и дождитесь меня. Там вас никто не побеспокоит. Вообще-то я работаю до часу, но сегодня посетителей мало, так что, может быть, удастся освободиться пораньше. Чувствуйте себя там как дома, мистер Дин. На кухне, если хотите, найдете виски, содовую и лед. Слушайте радио, читайте журналы, делайте все, что вам угодно, но только, пожалуйста, дождитесь меня. Хорошо?

— Да, дождусь, не беспокойтесь, Лита.

— Не забудьте: номер 9, и там вас никто не побеспокоит.

Она отступила, обхватив себя руками, как бы пытаясь защититься от холодного ветра, и я уехал. Чуть позже припарковался точно там, где она сказала. Тускло горящая неоновая вывеска неназойливо напоминала, что пустых мест в мире нет. Мои фары, в свою очередь, осветили желтоватую веранду, деревянные ступени, окна с потускневшими жалюзи, карнизный лоток с увядшими растениями...

Я осторожно вошел в комнату, пахнущую пылью и духами, недавней стиркой и застарелым перегаром, постельным бельем и... молодой женщиной. Чтобы найти выключатель, который оказался прямо рядом с дверью, мне пришлось зажечь спичку. Свет исходил от одной-единственной лампы на потолке с множеством насекомых на плафоне. Так, посмотрим: незаправленная кушетка, на стоящем рядом низеньком столике — чашка с засохшими на дне остатками недопитого кофе, черные полосы от незагашенных сигарет... Вообще все вокруг вызывало ощущение какой-то неухоженности, если не сказать бардака, беспорядочной любви и жутких похмелий.

На стуле валялась кипа старых газет, а на самом ее верху был номер, где подробно описывались обстоятельства, связанные с расследованием по делу об убийстве моего брата: «Грабитель застрелил Кендала Дина, президента и владельца крупной компании „Дин продактс“!» — и была помещена старая фотография Кена, слегка улыбающегося, спокойного, с почти безмятежными глазами.

Я внимательно прочитал статью, затем медленно обвел взглядом комнату. Да, человек вроде Португала сразу же понял бы значение этого места. Жалкого, убогого места, из которого в любой момент мог выскочить ублюдок с пистолетом в руке и полным желудком виски. Меня же оно заставляло чувствовать себя неким Дон Кихотом, кем-то, кто думает, что понимает этих людей, хотя на самом деле ничего, вообще ничего о них не знает. Мне вдруг захотелось немедленно уйти отсюда, предоставив Португалу самому проявлять свой профессионализм и проницательность, но, во-первых, я уже зашел слишком далеко, а во-вторых, это было бы неоправданно жестоко по отношению к ни в чем не повинной девушке. Она ведь хотела только помочь своему любимому. Кстати, интересно все-таки, что она за человек? Убедившись, что жалюзи окна плотно закрыты, я начал, естественно по-любительски, обыскивать ее комнату.

Первое, что мне практически сразу же удалось найти, были письма в верхнем ящике туалетного столика, отделанного под кленовое дерево. Я немного поколебался, затем взял их и отнес в центр комнаты, где свет был заметно ярче. Все они были написаны карандашом на дешевой бумаге, адресованы Лите либо в мотель «Бердленд», либо в «Обжираловку» и начинались приблизительно одинаково:

«Лита, малышка! В Норфолке грузовик сломался, и я лажанулся с буффальским грузом, поэтому вряд ли нам удастся увидеться, как рассчитывали. Сейчас у меня груз для Филли, который рано или поздно приведет меня туда к вам. Так что будь в готовности, золотце. Мы здорово проводили время, и я жду не дождусь поскорее увидеть тебя снова».

Практически на всех письмах, отправленных по меньшей мере больше двух месяцев назад из всех мыслимых мест Восточного побережья, были заметны грязные следы пальцев, а под ними стояли подписи и Джо, и Эла, и Шорти, и Реда, и Пита, и Уитли.

Судя по гардеробу, Лита питала явную склонность к дешевым и ярким одеждам, а также к косметике, как правило, во флаконах и коробочках довольно вычурной формы. Больше ничего сколь-либо существенного о ней мне узнать не удалось. Я настроил стоящий на тумбочке у постели маленький радиоприемник на какую-то музыкальную волну, включил настольную лампу под красным абажуром и выключил верхний свет. В наступившей полутьме комната тут же приобрела заметно более приятный вид.

Где-то без двадцати час громко хлопнула входная дверь — значит, наконец-то вернулась Лита. У нее был несчастный, совсем промерзший вид, а ее рабочая форма официантки открытого кафе выглядела здесь как аляповатый наряд на провинциальной сцене.

— Извините, ради бога, раньше просто не смогла. Хотя боялась, вас уже не застану. Поэтому очень обрадовалась, увидев вашу машину. Господи, как же там холодно! У меня по всему телу бегают мурашки. Вы что, даже ничего еще не выпили? Давайте я налью вам, ладно? Но сначала мне надо поскорее скинуть эти чертовы туфли. Ноги от них просто горят. И мне нужно немедленно что-нибудь выпить. Немедленно!

Она со скоростью пулемета выплескивала слова, будто изо всех сил старалась изобразить из себя веселую, гостеприимную хозяйку. Я молча кивнул, Лита с радостным возгласом бросилась на крохотную кухоньку, и скоро оттуда вместе со стуком ледяных кубиков о стенки высокого стеклянного бокала послышался ее жизнерадостный голос:

— Знаете, я чуть с ума не сошла, пытаясь хоть кого-нибудь заставить меня выслушать. Ужасно рада, что вы пришли, поверьте. Я знаю, Уолли не убивал. Он вообще не способен кого-либо убить. Не в его натуре. Если бы я знала, даже хотя бы подозревала, что в нем это сидит, то не подпустила бы его к себе даже на сантиметр, мистер Дин, можете не сомневаться. Когда убили вашего брата, его там вообще не было, он на самом деле был вот здесь, рядом со мной. Но как это можно доказать? Ему, мне...

Она столь же стремительно вышла из кухни с подносом в руках, передала мне бокал с какой-то гремучей смесью черного, почти как кофе, цвета, поставила свой на неприбранную кушетку, сняла наконец-то туфли и буквально плюхнулась туда же, скрестив ноги в позе будды и не забыв при этом одернуть коротенькую красную юбочку, как бы ненароком подчеркивая свою естественную скромность.

— Полагаю, они ожидали, что вы в любом случае постараетесь обеспечить ему полное алиби, — осторожно заметил я.

— Да, этот клоун Португал рассмеялся мне прямо в лицо. Хотя, конечно, если бы у Уолли не было судимости, кто знает, может быть, он и поверил бы.

— Но они нашли у него пистолет и...

— Не у него, а в его комнате! — поправила она меня. — Большая разница, неужели непонятно? Подбросить этот пистолет мог кто угодно. Я расскажу вам, как все это было. У меня был выходной. Мы приехали сюда где-то около десяти. Немножко выпили, посмеялись. Он собирался остаться у меня до утра. А потом, ну знаете, как это бывает, когда выпиваешь лишнего, мы неизвестно из-за чего слегка поссорились, начали орать друг на друга. Уолли вдруг захотел куда-то поехать, я возражала, говорила, что этого нельзя делать, что он освобожден условно-досрочно, что комиссия по надзору не простит ему этого, ну и пошло-поехало... Вся беда в том, что никто, кроме меня, его тогда не видел.

— Кажется, он признался Португалу, что совсем недавно ограбил супермаркет. Так ведь?

— Точно. Признался только потому, что здорово перепугался из-за этой истории с убийством. У него было шесть сотен баксов, но это не было вооруженным ограблением. Он всего лишь разбил окно черного входа, влез туда и взломал ящик с деньгами. За это ведь сейчас не убивают. Года три-четыре, наверное. Не больше.

Она говорила об этом деловито, как о вполне ожидаемых и само собой разумеющихся издержках любого бизнеса. Господи, на вид ей же не более восемнадцати!

— Скажите, а как вы вообще связались с этим Шеннари?

Лита пристально посмотрела на меня:

— Он с самого начала не пудрил мне мозги. Сразу сказал, что сидел, что освобожден условно-досрочно. Мне казалось, он искренне хочет начать новую жизнь. Я тоже. Для него не было секретом, что и я не подарок, что и у меня было прошлое. В общем, сначала мы встречались вроде как бы просто так, для кайфа. А потом... потом я запала на него по-настоящему. Такое случается, и тут уже, боюсь, ничем не поможешь. Конечно, я чувствовала, что ничего путного не выйдет. С таким-то ужасным характером? Он считал, что все против него, что все только и мечтают, как бы причинить ему зло. Бил меня, когда злился. Но потом мы быстро мирились, я все ему прощала и была готова сделать для него все, что угодно. Все! Такое, наверное, просто не укладывается в вашей голове, мистер Дин.

— Какой он, собственно, человек? На самом деле?

— Как я и сказала, он думал, что весь мир против него, что все его ненавидят, поэтому они не заслуживают пощады. Но глубоко внутри Уолли совсем не такой. Любит детей, собак, вообще все живое... Просто ему не повезло начать жизнь так, как надо бы. Боюсь, как и мне. Мы выросли почти рядом, здесь, в северном районе, хотя в детстве никогда не знали друг друга, ведь он намного старше меня. Забавно, не правда ли? Поверьте мне, мистер Дин, Уолли просто не способен убить кого-либо... если только, конечно, кто-то не пытается убить его самого.

— Он умен?

Она пожала плечами:

— Достаточно, чтобы тут же избавиться от пистолета, которым только что кого-то убил, если вы это имеете в виду.

— Да, полагаю, вам будет трудно, если не сказать больше, убедить Португала, что в тот вечер он был именно здесь, с вами.

Лита медленно допила свой бокал и вытерла рот рукой.

— Послушайте, мистер Дин. Они не хотят даже попытаться! Им лишь бы поскорее закрыть дело — и с плеч долой. Вот смотрите, им я этого не сказала, хотя, может, и надо бы. Идите сюда.

Она вскочила, подошла к шкафу и вытащила второй сверху ящик. Полностью. Стояла и держала его в руках.

— А теперь зажгите спичку и посмотрите.

Я встал, не торопясь подошел. Посмотрел. Да, там, действительно, к левой боковой стенке ящика был скотчем прикреплен — что бы вы подумали? — полуавтоматический пистолет. Лита с громким треском вставила ящик обратно.

— Это его. Уолли не хотел держать его у себя дома. Ну, на случай обыска или чего-нибудь еще. И попросил меня. Тогда зачем ему тот, другой? Какой в этом смысл? Вам все это не кажется странным?

Мне не оставалось ничего иного, кроме как признать, что все это действительно было бы несколько странно.

— Кроме того, он частенько говорил мне, что всегда работает один. Только один. Так намного надежнее. Тогда, спрашиваю вас, кто же в тот вечер позвонил ему и сделал какую-то подсказку по телефону? Откуда кто-нибудь мог знать, где он? А теперь попробуйте на секунду, только на секунду, представить себе, что он на самом деле убил вашего брата. Ну откуда, откуда кто мог бы знать, что он был один? — Она остановилась, бросила на меня почему-то осуждающий взгляд, в котором, впрочем, была и некоторая проницательность. Затем продолжила: — Понимаете, вообще-то вышло все, как Уолли и предвидел. Все против него, и он — самая легкая добыча. Его взяли, и дело закрыто. Точка! Они даже слышать не хотят ни о чем другом! Зачем им это? Лишние хлопоты. Поэтому он и предпочел сознаться в ограблении супермаркета. Только поэтому. Знаете... вы не будете смеяться, если я вам кое-что скажу?

— Вряд ли, Лита.

— Может, вам сначала еще налить?

— Нет, спасибо.

— Ладно, а себе я все-таки налью. Чуть-чуть.

Она вскочила с кушетки, быстро, не надевая ничего на ноги, прошла на кухоньку и тут же вернулась с полным бокалом в руках.

— Я ведь все время старалась его перевоспитать. Своими собственными методами. — Она застенчиво опустила глаза. — Знаете, мне хотелось выйти за него замуж. По-серьезному. Но только не за грабителя и вора. И у меня, кажется, получалось. Еще неделя, ну, максимум две, и я бы наверняка уговорила его самого пойти и сдаться. Вот, посмотрите.

Она подошла к туалетному столику, выдвинула верхний ящик, пошарила в нем рукой и достала то, чего я не заметил, когда сам его осматривал, — небольшую банковскую книжку с золотистыми буквами.

— Вот, смотрите.

Да, со счета ничего не снималось, были только мелкие вклады по два, пять, девять, одиннадцать долларов. Всего где-то около сотни. Я вернул ей книжку.

— Из-за этого мы все время и ругались, но он постепенно сдавался. Я старалась убедить его, что мы сможем собрать деньги, которые он украл, и тогда он отсидит только оставшиеся два года. Ну даже пять. С этим еще можно как-нибудь примириться и подождать. Но когда на него навешивают это убийство, то... нет, я бы такого не пережила.

— Мне все-таки не совсем понятно, каким образом...

— Мистер Дин, вы большой, очень большой человек в этом городе. Здесь вообще любой Дин в почете. Вас они сразу послушают. Вы можете пойти к начальнику полиции, или к прокурору, или даже к самому мэру и сказать им, что вас не удовлетворяет проведенное расследование. Потребовать нового. Вам они возразить не смогут, и тогда, может быть, найдут того, кто сделал это, и отпустят Уолли.

— Я совсем не уверен, что они послушают меня, Лита.

— А вы попробуйте. Мы будем молиться за вас, даже если ничего не выйдет. Хотя бы только попробуйте!

Я ничего не ответил. Ее аргументы в защиту Шеннари были, надо признаться, весьма убедительными, но, поскольку слова, сказанные мне тогда в тюремном блоке Португалом, по-прежнему не выходили у меня из головы, мне совершенно не хотелось оказаться наивным дурачком. И тем не менее...

Лита положила книжку назад в ящик, задвинула его, затем необычно медленно и задумчиво пошла назад к кушетке, почему-то вдруг остановилась, повернулась ко мне. Комнату чуть сотряс грохот проходящих мимо тяжелых грузовиков. Она облизнула губы острым ярко-красным язычком. Нервно, как бы в чем-то очень и очень сомневаясь. Потом, сделав первый нерешительный шаг, вдруг торопливо подбежала ко мне, запрыгнула на мои колени, свернулась там калачиком, прижалась, обняв холодными пальцами мою шею и нежно покусывая ее остренькими зубками.

— Ты можешь нам помочь, — прошептала Лита мне в ухо. — Уолли и мне. Бери за это все, что только захочешь! Только помоги!

Свободной рукой она нащупала мою правую руку, подняла ее и сильно прижала к своей на удивление большой — во всяком случае, по сравнению со всем остальным — груди. Запах ее волос почему-то напоминал жареное мясо и цветы. Нет, никакого желания она у меня, конечно, не вызывала, но ее стремительное наступление, должен признаться, застало меня врасплох, и я просто не знал, что делать, — наверное, в тот момент не очень хорошо соображал, хотя искренне пытался найти достаточно благовидный предлог отказаться, чтобы ненароком не унизить ее гордость. С моей стороны это, конечно, была бы маленькая лицемерная жертва, но для нее она бы кое-что значила, это уж точно. Боже, помоги мне!

Пока я лихорадочно искал способ как можно мягче закончить все это, то совершенно неожиданно для самого себя вдруг почувствовал тепло женщины, ее вес на моих коленях, горячее дыхание. Затем последовал ряд хорошо всем известных в таких случаях логических действий — треск расстегиваемых застежек, шорох снимаемой одежды, одновременно с которыми ее на удивление свежие губы впились в мои, а грудь под моей рукой, казалось, становилась все больше и больше...

Как ни странно, хотя разумного объяснения этому, пожалуй, не было, в ее поведении появилось скорее больше невинности, чем сексуальности. Просто уличная девчонка, играющая в игру, правила которой ей были прекрасно известны, только и всего. Причем играющая точно, сосредоточенно и с большим интересом, как много лет тому назад играла в классики или в пятнашки.

Самооправдания чего-то недостойного, особенно в сфере сексуальных взаимоотношений, всегда коварны и мучительны. Я начал убеждать самого себя, что никому об этом совсем не обязательно знать, что это самый простой способ снять то напряжение, которое возбудила во мне Ники, что у занятой решением своей личной проблемы таким банальным способом самки может не быть ни имени, ни личности...

— Ты поможешь Уолли, поможешь, — пробормотала она и, не отрывая своих губ от моих, почувствовав мою полную готовность к действию, шепотом добавила: — Отнеси меня туда, в постель.

Но я, проведя рукой по ее худой, изящной спине, коснувшись острых, как у заморыша, лопаток, вдруг болезненно остро почувствовал, что это просто не может, не должно случиться. Ни в коем случае!

Каким-то женским чутьем ощутив перемену, Лита, на которой уже не было ничего, кроме узеньких бежевых трусиков, отодвинулась. Настолько худенькая, что даже бедра казались будто вогнутыми внутрь, но при этом с непропорционально пухлой и великолепной грудью, она повернулась ко мне. Совсем как встревоженная птица.

— В чем дело? Что-то не так?

— Боюсь, нам не следует этого делать, Лита.

— Интересно, почему? В последнее время так говорить стало даже модным.

— Мне не хотелось бы — как бы это попроще сказать? — не хотелось бы усложнять ситуацию, Лита.

Она усмехнулась. Продолжая сидеть на моих коленях практически голой с бесстыдством невинного ребенка.

— Усложнять ситуацию? А мне казалось, так будет намного проще. — Ее глаза хищно сузились. — Выставил меня в хорошем свете, да? Заставил почувствовать себя шлюхой? Тебя это устраивает, так?

— Не надо, Лита, не надо. Посмотри на меня. В тот вечер Уолли действительно был здесь, с тобой? Скажи мне правду.

Не отнимая моих рук от своей талии, она выпрямилась, подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза и медленно, почти торжественно перекрестилась.

— Да, весь тот вечер Уолли был здесь, со мной, клянусь Господом Богом и Божьей Матерью. В то время, когда убили вашего брата, он был именно здесь, на этом самом месте, мистер Дин, и гореть мне в вечном аду, если я сказала хоть слово неправды!

Я поверил ей. Сразу же. Мы вдруг стали близки друг другу. Сознательно или нет, но Португал, безусловно, ошибался. Моего брата убил кто-то другой. Кто угодно, только не Уолтер Шеннари. Кто-то намного умнее и коварнее.

— Я верю тебе и сделаю для вас все, что смогу.

В ее глазах заблестели слезы, выглядевшие чуть ли не трагическими в неярком свете настольной лампы под красным абажуром. Не вытирая их, она тихо, но уже совсем неуверенно прошептала:

— Ну и на чем мы остановились? Продолжим?

— Не стоит, Лита. Тебе это совершенно необязательно делать.

Слезы полились ручьем.

— Мистер Дин, сначала я, конечно, хотела затащить вас в койку для дела, но сейчас... сейчас это вроде бы как сказать вам спасибо. Чем же еще я могу вас отблагодарить? У меня больше ничего нет. Может, все вышло бы вроде как по любви, разве нет?

Истинная красота может проявляться в самых неожиданных формах и местах. Но красота всегда неразрывно связана с чувством собственного достоинства. В этой жалкой убогой комнате, с этой дешевой, готовой на все девушкой ни о каком достоинстве, казалось бы, не могло быть и речи, но оно тем не менее было. Причем намного большее, чем у шикарных пляжных девушек, с которыми я имел дело в течение последних четырех потерянных лет, которые страстно срывали с себя одежду на мой ковер, громко шептали похотливые слова о большой любви, о Божьей воле, смазывали свои прекрасные молодые тела маслом стоимостью по меньшей мере сорок долларов за унцию и были вполне искренни в своих попытках хоть как-то смягчить мою вечную боль от грустных воспоминаниях о так коварно изменившей мне Ники.

Лита, словно маленькая, все понимающая обезьянка, посмотрела на меня.

— И все-таки вы хотите, очень хотите меня, — с довольным вздохом заявила она, соскочила с моих коленей, подошла к шкафу, достала оттуда бледно-лиловый халат из искусственного шелка, надела его и почему-то застегнула «молнию» до самого горла. Затем вынула из пачки сигарету.

Я тоже встал, подошел к ней и зажег спичку.

— Наверное, я ни с того ни с сего сочла себя такой уж неотразимой, — с грустной иронией сказала Лита. — У вас конечно же есть куда лучше, так ведь? Простите.

— Дело совсем не в том, Лита. Мне действительно не захотелось усложнять ситуацию. Нам надо решать твою проблему вместе. И мою тоже. Другого варианта просто нет. Давай так и будем делать.

Она бросила на меня взгляд, полный какой-то особой, неконтролируемой, но сидящей внутри людей классовой враждебности.

— Такие, как вы, любят слишком много думать.

— Лита, поверь, ты мне очень, очень нравишься. На самом деле. Это правда. Поэтому прежде всего давай вместе подумаем, как помочь Уолли. Нет, он не убивал моего брата, теперь я в этом уверен.

Мы подошли к двери. Когда я взялся за ручку, чтобы ее открыть, Лита остановила меня, положив свою руку на мою кисть, странно посмотрела на меня — несмотря на бледно-лиловый халат из искусственного шелка за девять долларов и девяносто восемь центов, она выглядела как двенадцатилетняя девочка — и сказала:

— Знаете, мистер Дин, мне теперь в любом случае придется жить без него. Если вы попытаетесь и ничего не выйдет, значит, навсегда. Если поможете, ему за супермаркет все равно сидеть полный срок. Так или иначе, я все равно буду обязана вам всю жизнь. Когда все закончится, я буду здесь, кроме, конечно, времени, когда буду работать или его навещать. Боюсь, с ним все кончено. Навсегда. Я уже говорила ему об этом. Он знает. Да, мне будет одиноко. Но вам я никаких проблем не доставлю. Ни хлопот, ни суеты, ни просьб, ни приставаний. Я просто до блеска вычищу эту комнату и, как могу, украшу ее, чтобы вам было приятно сюда приходить. Поэтому, когда все закончится, знайте, в любое время, когда вам станет вдруг плохо, когда вам понадобится женщина, которая не будет вам досаждать глупыми просьбами, будет с желанием принимать вас как есть, приходите. Я буду только рада стать вашим зонтиком от проливного дождя.

Я положил руки на ее хрупкие плечики, наклонился и поцеловал. Легко, нежно, но прямо в губы. Мы понимающе улыбнулись друг другу. Никаких слов не потребовалось. Они нам были уже просто не нужны. Вот так.

Когда я включил фары машины, они ярко осветили ее силуэт в дверном проеме — маленькая фигурка, дрожащая от холода, героически пытающаяся спастись от него, обняв себя руками за худенькие плечи. Она прищурилась от яркого света, помахала мне рукой на прощанье, будто я был не в двух метрах от нее, а по меньшей мере в двадцати пяти. Я медленно подал назад и поехал в направлении города.

Да, я ей поверил. Полностью поверил. И пусть Португал назовет меня дураком. Пусть даже болезненно скривится, услышав от меня это. Пусть! Мы еще посмотрим. Въезжая в гараж отеля, я невольно улыбнулся, вспомнив прощальный взгляд темных глаз Литы.

Если Кена убил не Шеннари, то тогда рушилась вся структура якобы проведенного следствия. Очевидная нелепость становилась умным, умышленным замыслом: чужой пистолет, спрятанный в его комнате, никому не понятная мотивация убийства... Ночь и город показались мне темнее, чем они были. Итак, появилось нечто загадочное под названием ОНИ. Зачем ИМ понадобилось его убивать? Чем он ИМ мешал?

В любом убийстве всегда незримо присутствует элемент болезненности. И он невольно вынудил меня думать иначе, в каком-то смысле даже извращенно, о моем городе и его обитателях. Потом, конечно, взойдет солнце, все станет радужным и искрящимся, словно дети на воскресном пикнике. Но эта часть пути, увы, уже была пройдена, и теперь надо было въезжать в темный, мрачный туннель, где нельзя было ни остановиться, ни повернуть назад.

Я стоял в темной комнате моего отеля, глядя на розоватые отблески неоновых ламп на фоне затянутого облаками неба. Ощущение было такое, будто где-то там, далеко, за горизонтом, бушевал пожар. Такая же эмоциональная предгрозовая атмосфера, похоже, нависла и над самим городом — внешнее спокойствие, вроде бы незначительные порывы ветра, то возникающие, то вдруг тут же снова пропадающие в никуда. Мне пришла на память девушка, приезжавшая в гости к Тарлесонам около года тому назад. Мы тогда сидели вместе с ней на пляже у моего дома, и я никогда не забуду то странное возбуждение, которое она не скрывала, глядя, как со стороны залива на нас неотвратимо надвигается мощный шторм.

Тот день был каким-то на редкость тяжелым, полным непонятных предчувствий. Мы ждали до самого последнего момента и, только когда начали падать первые крупные капли дождя, а на резко потемневшем небе засверкали молнии и вдали послышались мощные раскаты грома, быстро подхватили свои пляжные причиндалы и с громким хохотом изо всех сил понеслись к моему дому.

Оказавшись наконец внутри, мы первым делом плотно позакрывали все окна, затем включили свет, но уже вовсю бушевавший снаружи шторм скоро его отключил. Мы самозабвенно занимались любовью в полной темноте под мощные раскаты грома, пронзительные завывания ветра и грохот сердито обрушивающихся на берег волн. Когда все закончилось, у нас было такое ощущение, будто мы друг друга совсем не знаем и даже не можем вспомнить, как, собственно, все происходило.

На следующий день на вечеринке у Тарлесона она сильно напилась, ее тошнило, а потом, после того как я долго выгуливал ее по берегу залива, расплакалась, уткнувшись лицом в мое плечо. Потом она уехала к себе на север.

Сейчас у меня было точно такое же ощущение, что на город надвигается буря и свет погаснет для нас всех...

Ночью мне приснился сон, будто я снова в открытом кафе и Ники, одетая совсем как Лита, обслуживает клиентов в машинах, но не смотрит в мою сторону, а я не могу позвать ее, потому что все окна в моей машине наглухо закрыты и заблокированы.

Глава 8

На следующее утро, ровно в девять тридцать, я подъехал к заводу, поставил машину на место с табличкой «К. Дин» и по привычке направился к отдельному входу для руководства, которым обычно пользовался в старые добрые времена.

Неожиданно оттуда шагнул вперед охранник в серой форме и, выставив руку, преградил мне путь:

— У вас есть специальный пропуск, сэр?

— Нет, специального пропуска у меня нет. Дело в том, что я — Геван Дин, и мы с мистером Мотлингом...

— Простите, сэр, но, если у вас нет специального пропуска, вам придется воспользоваться входом с улицы. Мы ни для кого не делаем исключений, мистер Дин.

Равнодушно пожав плечами, я молча прошел через ворота парковочной площадки на улицу, обогнул здание и вошел через главный вход. Там внутри, как и раньше, толпился народ: коммерсанты бесстрастно ожидали своей очереди, желающие получить работу нервно озирались по сторонам, очевидно гадая, примут их сегодня или нет.

Служащая за окошком приемной бросила на меня холодный, оценивающий взгляд, затем, вдруг узнав, наградила широкой, радостной улыбкой:

— Доброе утро, мистер Дин! Рада вас видеть. Подпишитесь, пожалуйста, вот здесь. Пока вы будете на заводе, боюсь, вам придется все время носить эту бирку на пиджаке. Мистер Мотлинг просил передать вам, чтобы вы сразу же поднялись к нему.

Я молча подписал какую-то бумажку и прикрепил бирку к лацкану пиджака. На ней было написано: «Гость. Только на территории Управления».

— Мистер Дин, мне позвонить и предупредить, что вы уже идете?

— Нет, спасибо. Сначала мне хотелось бы повидаться с мистером Грэнби.

Сообщать ей об этом, конечно, не было никакой необходимости, но я сознательно сделал это, прекрасно зная, что такая «лакомая» информация будет немедленно, буквально со скоростью света передана по служебному беспроволочному телеграфу и максимум через полчаса все здесь будут считать меня горячим сторонником Грэнби в его междоусобной войне с Мотлингом. Хотя лично мне самому еще было далеко не ясно, на чьей я, собственно, стороне! Ладно, бог с ними, в любом случае пусть Мотлинг тоже чуть-чуть понервничает. Если такое, конечно, в принципе возможно.

Джоан Перри, как и положено, сидела за своим серо-стального цвета огромным столом в просторной приемной Уолтера Грэнби. Оклеенной обоями цвета морской волны. На их фоне ее безукоризненно белоснежная блузка и копна светло-рыжих волос смотрелись особенно эффективно, а все вместе производило впечатление отлично, с большим вкусом выполненной рекламной картинки весьма преуспевающего офиса. Она подняла на меня глаза, слегка улыбнулась и сказала:

— Доброе утро, мистер Дин.

С профессиональной точки зрения и улыбка и тон были абсолютно выдержанными и корректными. Ни намека на предыдущий вечер. Само собой разумеется. Ничто и ни при каких обстоятельствах не должно мешать обычному рабочему ритму. Это закон.

Когда я отвечал на ее приветствие, на моем лице, очевидно, проявилось что-то не совсем то, поскольку она почему-то чуть покраснела.

— Уолтер у себя, Перри?

— Да, но сейчас у него полковник Долсон, мистер Дин. — Она протянула руку к интеркому. — Но наверное, ему надо сообщить, что вы уже...

— Не стоит. Я подожду, спасибо. Вчера был очень приятный вечер, Перри.

— Да... действительно приятный.

— Не трать на меня время. Занимайся своими делами. Я просто посижу.

Я сидел и молча наблюдал за ней. Поскольку у нее была электрическая пишущая машинка и ей не надо было отнимать пальцы от клавиш, чтобы переходить на следующую строку — машинка это делала сама, — мягкий стрекот звучал практически непрерывно. Конечно же Джоан прекрасно знала, что за ней наблюдают. Она вдруг нахмурилась, сердито поджала губы, схватила ластик, стерла напечатанное слово, исправила его. Затем закончила, вынула, скорее даже выдернула страницу из машинки, положила ее к другим. Я не очень решительно, но все-таки сказал:

— Вообще-то сам факт, что я встречаюсь с Уолтером до Мотлинга, наверное, вызовет на заводе кучу слухов, как ты считаешь, Перри?

— Да, само собой разумеется. Не далее как вчера до меня дошли слухи, что если вы поставите на мистера Грэнби, то счет, скорее всего, может быть семь к одному.

Дверь кабинета неожиданно открылась, и оттуда энергичной поступью вышел человек в военной форме. Широкоплечий, где-то чуть за пятьдесят, короткие, даже без намека на залысины волосы, аккуратная стрижка, свежее, даже слишком свежее для его возраста лицо, безупречно пошитая и идеально подогнанная форма, полковничьи орлы на погонах будто только что из монетного двора. Довольно напевая, будто ему присвоили очередное звание, он вежливо улыбнулся Джоан Перри, бросил на меня быстрый оценивающий взгляд голубых, молодо и вполне невинно выглядевших глаз, решительно направился к выходу, затем вдруг остановился, с военной точностью, будто на плацу во время парада, сделал поворот ровно на сто восемьдесят градусов, снова внимательно посмотрел на меня, широко улыбнулся, подошел, растянув губы во вроде бы приветственной улыбке:

— Ах вот кто здесь! Вы, очевидно, сам мистер Геван Дин? Да, видно, явно заметно семейное сходство. Я — полковник Долсон.

Мы пожали друг другу руки. От него исходили запахи дорогих парикмахерских, престижных салонов, элитных спортивных залов. Я кивком, но не более, подтвердил правильность его догадки.

— Чертовски рад познакомиться с вами, Дин, чертовски рад! Господи ты боже мой, ведь Стэнли обещал связаться со мной сразу же, как только вы появитесь на заводе!

— Я еще не виделся с мистером Мотлингом, полковник.

Он бросил взгляд на дверь кабинета и, похоже, понял, почему я здесь. На долю секунды непроизвольно поджал губы, затем снова широко улыбнулся:

— Хорошо, тогда давайте встретимся с вами у Стэнли, когда вы закончите свои дела здесь, мистер Дин. Надеюсь, вас это устроит?

Его слова прозвучали для меня почти как приказ, поэтому я предпочел промолчать. А он, возможно почувствовав это, добавил:

— Примите мои искренние сочувствия насчет вашего брата, Дин. Большое горе для всех нас, поверьте. Такой милый мальчик...

Да, похоже, полковник не упустил столь удобной возможности «укусить» Кена, не столько словами, сколько самим тоном дав понять, что он был просто никчемным, ни к чему путному не способным балбесом. Я с не менее подчеркнутой вежливостью поблагодарил его, после чего ему не оставалось ничего иного, кроме как, четко, будто на плацу под треск боевых барабанов, печатая шаг и горделиво подняв подбородок, удалиться.

Я, взглянув на Перри и не без удовольствия увидев, что выражение ее лица полностью подтверждало мои чувства, отсалютовал уже закрытой двери со словами:

— Да, сэр, так точно, сэр, само собой разумеется, сэр!

Перри рассмеялась самым добрым смехом:

— Боюсь, другого он просто не мог себе позволить, мистер Дин.

— Он что, все еще на службе?

— Нет, всего лишь офицер запаса. Кроме того, говорят, у него магазин скобяных товаров где-то на Гранд-Рэпидс.

Она снова протянула руку к интеркому, но я жестом остановил ее, сказав, что предпочитаю нанести визит Грэнби без предупреждения.

Увидев меня в своем кабинете, Уолтер Грэнби от удивления хмыкнул. Потом его рот растянулся в широкой улыбке — совсем так, будто кто-то двумя руками вдруг взял и раздвинул шторы окна.

— Значит, все-таки решил вернуться домой, мой мальчик? Что ж, садись, садись. Тебя здесь здорово не хватало.

Я сел, улыбнулся ему в ответ... Уолтер начал работать на моего дедушку, когда ему было всего семнадцать. Сейчас же для меня лично, помимо всего прочего, он, вольно-невольно, каким-то образом олицетворял естественную связь с тем добрым старым прошлым.

— Знаешь, мой мальчик, я ничего не буду говорить про Кена. Все и так ясно. Мои чувства, полагаю, тебе также прекрасно известны.

— Да, Уолтер, конечно. Хотя здесь все, похоже, только и говорят о какой-то личной, междоусобной войне между вами.

— Я не доброволец, мой мальчик. Меня просто призвали.

Он выглядел намного старше, чем я ожидал, намного более усталым, но его голос звучал по-прежнему уверенно и твердо.

— Послушай, Уолтер, скажи прямо — ты действительно хочешь продолжать это дело? Хочешь продолжить и возглавить его?

Его глаза вдруг сузились, смех напоминал скорее рокот совершенно нежданного потока воды.

— Эгомания в моем-то возрасте? Нет-нет, мой мальчик, единственно для чего я готов попытаться это сделать, так это для того, чтобы на этом месте вдруг не оказался Мотлинг, который рано или поздно загубит все, что мы сделали.

Вы, молодые и энергичные, похоже, редко когда понимаете, что человек никогда не считает себя старым, никогда не признается в этом даже самому себе. Мотлинг всегда обращается ко мне уважительным «сэр», всегда ведет себя так, будто от всего сердца готов помочь мне, пожилому человеку, подняться или спуститься с лестницы. Когда-нибудь он, наверное, попросит меня поделиться с ним малоизвестными деталями доисторического события — о том, как убили Линкольна! Господи, как ни странно, я вполне мог бы поведать ему это.

— Значит, все это нужно только потому, что тебе не нравится его подход к делу?

— Да, мой мальчик, видно, ты меня не очень-то хорошо помнишь, начинаешь забывать. Если говорить о нем как о производственнике, то, за исключением некоторых вполне очевидных устремлений, которые нельзя назвать иначе как фашистскими, он вполне компетентен, даже более чем вполне. Само собой разумеется, когда ему в конечном итоге все-таки удастся избавиться от всех, у кого есть свои собственные мозги, разговор пойдет совсем другой. Лично я определил бы его как одного из тех великолепных, иногда просто незаменимых людей для решения срочных и порой весьма болезненных производственных проблем. Но как только они решены, он начинает все только портить. В долгосрочном плане.

— Уолтер, как бы ты поступил, будь наш завод твоим собственным творением?

— Прежде всего постарался бы как можно скорее вернуть сюда всех производственников, кого он так или иначе заставил уйти. Ты же знаешь, я финансист, я думаю прежде всего языком цифр. Мне нужны, очень нужны все эти люди!

— Как справлялся со всем этим Кен?

Он бросил на меня долгий, задумчивый взгляд.

— Полагаю, ответ тебе известен. Ничего хорошего, Гев. Слишком мягок для этого дела. Без стальной пружины внутри. Не такой, совсем не такой, каким был ты. Никогда не врывался ко мне, чтобы грохнуть кулаком по столу и категорически потребовать срочно выделить резервные деньги, убедить меня принять то или иное решение.

— Господи, можно подумать, будто это твои деньги, Уолтер.

— Я же сторожевая собака, мой мальчик, не забывай. Это моя работа. Без таких, как мы, любая компания рухнет в мгновение ока. А сейчас у нас все в порядке. Более того, не приходится оглядываться по сторонам, не надо бояться каких-то неопределенностей. Во всяком случае, пока. Расширяя производство на условиях фиксированных цен, мы полностью получим свой процент, причем, учти, очень хороший процент от контрактной цены, как только пойдет готовый продукт. В каком-то смысле это можно считать гарантируемой формой предоплаты. О чем лучшем можно мечтать?

— Да, звучит совсем так, будто здесь наверняка приложил руку Уолтер Грэнби, — не без улыбки заметил я.

— Может, и так. Просто я чуть-чуть подумал, пораскинул мозгами, вник в кое-какие детали и понял: мы зря предпочитали краткосрочные займы, вместо того чтобы окунуться с головой в полную бочку.

Мне почему-то пришла в голову мысль, что в жизни все повторяется. Все как в те старые добрые времена. В кабинете Уолтера, на письменном столе, стояла мемориальная дощечка, сделанная в честь нашего самого первого продукта военного времени, — деталь для пулемета. Точно такая же дощечка стояла на письменном столе моего деда в старом здании компании. Когда он умер, отец сделал точную копию специально для Уолтера. Наверное, впервые я увидел ее только тогда, когда подрос достаточно, чтобы рассмотреть, что находится на столе.

— Значит, с финансами все в порядке и проблема только в междоусобной сваре? — спросил я. — Что еще?

— В корпусе "С" мы делаем совершенно секретный военный заказ, более конкретные и весьма выгодные для нас условия которого подлежат дальнейшему обсуждению. Полковник Долсон здесь не более чем просто армейский посредник. Нечто вроде лица свободной профессии, использующего возникшие обстоятельства для своей, так сказать, собственной выгоды. Причем, обрати внимание, он может принять решение, даже не позвонив в финансовый отдел. То есть мне! Хорошенький вариант для налогоплательщиков!

— А что, сейчас уже разрешается работать на условиях издержек плюс фиксированная цена? Вот уж не думал...

— Нет, на стандартные продукты нельзя. Ну, скажем, на танки, самолеты, пушки и тому подобное. Но поскольку то, что производим в настоящее время мы, не подпадает ни под одну из этих категорий, нам пока делают исключение, хотя в дальнейшем, конечно, этого уже не будет. Станем работать как все — фиксированная цена и периодический пересмотр условий контракта. Ну, так как насчет того, чтобы пожалеть старика, который был живым свидетелем убийства президента Линкольна?

— Что ты имеешь в виду, Уолтер?

— Не я, а ты, мой мальчик. Только скажи, и все образуется практически само собой. Карч будет просто счастлив отдать тебе все свои голоса, и уже через неделю ты снова станешь точно таким же безжалостным эксплуататором, как раньше.

— Судя по твоим словам, можно подумать, ты советовался со своей мисс Перри.

Он удивленно поднял мохнатые брови:

— Да? Она тоже так считает? Что ж, умная девушка, ничего не скажешь. Очень умная, Гев. Причем, судя по твоим словам, можно подумать, что ты сам советовался с моей мисс Перри. Сама по себе она никогда не осмелилась бы высказываться на эту тему.

Мне оставалось только надеяться, что загар хоть как-то поможет скрыть невольный румянец, вдруг заливший мои щеки. Да, проницательности старику не занимать, это уж точно. Как всегда. Будто ничего не изменилось.

— И к тому же весьма привлекательная, — добавил он. — Будь мне лет на тридцать меньше, я бы ни за что не взял бы ее на работу. Слишком отвлекает. Сплошное расстройство. Я всегда питал слабость к рыжеволосым девицам. — Он положил белую пухлую руку на трубку телефона. — Только скажи, Гев, и не более чем через три минуты Карч будет твой. Только скажи, и не пытайся оттянуть время. Сейчас лучше принять решение сразу — да или нет! Поверь мне, мой мальчик. Так хотел бы и твой отец.

— Но ведь я столько времени был не у дел, Уолтер, наверняка столько всего изменилось, что даже страшно подумать, смогу ли я...

Он тяжело вздохнул, снял руку с телефона.

— Знаешь, твой дед взял меня на работу, когда я был еще совсем сопливым мальчишкой. Затем моим боссом стал твой отец. Мне нравилось выполнять их распоряжения. И того и другого. Во-первых, всегда по делу и всегда как-то по семейному, а это, поверь мне, удается далеко не каждому. Потом появился ты, и сначала мне казалось, что у нас ничего не выйдет, но, оказалось, я был не прав, совсем не прав. Все вышло, причем вышло намного лучше, чем я думал. Теперь ты на целых четыре года старше и на целых четыре года сильнее, по-своему даже мудрее. Если ты вернешься, я смогу спать спокойно. Вот так, мой мальчик.

Я, неизвестно почему, протянул руку, взял со стола декоративную дощечку орехового дерева с деталью для пулемета, задумчиво повертел ее перед глазами. В кабинете повисло тягостное молчание.

— Нет, Уолтер.

Он, не скрывая искреннего разочарования, пожал плечами:

— Не обижайся, пожалуйста, мой мальчик, но, говоря словами моей внучки, ты вольно-невольно превратился в некое подобие мокрой курицы. Ответственность за будущее вашей, подчеркиваю, вашей семейной компании оказалась для тебя настолько велика, что ты просто боишься хотя бы попробовать не дать ей умереть.

— Вот только не надо психологии, Уолтер. Это уже лишнее. Мое решение вызвано совсем не тем, что ты думаешь.

Он остановил на мне долгий взгляд прищуренных глаз, затем неожиданно придвинул к себе какой-то документ на столе, явно давая понять, что наш разговор подошел к концу, и медленно, со значением протянул:

— Что ж, выясняй реальные обстоятельства дела и делай свой окончательный выбор между Мотлингом и мной. От этого тебе не убежать. — Он замолчал, подождал, пока я дойду до двери, и добавил: — Только знаешь, у меня почему-то есть предчувствие, что ты и в том и в другом случае окажешься не прав.

Сердито хлопнув дверью, я выскочил в приемную и направился прямо в свой бывший кабинет, который теперь занимал Мотлинг. Его секретарша, худенькая блондинка с большим хищным ртом и тусклыми светло-голубыми глазами, одарила меня улыбкой номер семнадцать и подчеркнуто вежливо открыла дверь.

Мотлинг сидел в кресле, по-хозяйски положив ногу на подлокотник, и курил трубку. Полковник Долсон стоял у окна и резко повернулся, как только услышал стук двери и мои неторопливые шаги.

— Рад, что вы нашли время навестить нас, Геван, — медленно, как бы лениво произнес Мотлинг, тыкая в меня концом своей трубки. — Курт Долсон давно уже хотел бы вам кое-что сообщить и раз и навсегда с этим покончить. Давайте, полковник, вперед, используйте свой звездный час. Может, такого больше не будет.

Долсон, на этот раз даже без малейшего намека на вежливую улыбку, выпрямился, встал чуть ли не по стойке «смирно» — ну прямо совсем как на плацу во время парада, — выпятил вперед челюсть и, нахмурившись, бросил на меня почему-то явно осуждающий взгляд:

— Мистер Дин, позвольте мне сразу же приступить к делу и сэкономить вам и нам массу времени. Так будет и проще, и яснее. Я здесь представляю Пентагон. Более того, можете смело считать, что в отношении компании «Дин продактс» я и есть Пентагон. Ни больше ни меньше. Так что обмениваться любезностями нам вроде бы ни к чему. Нравится вам это или нет. Итак, давайте приступим.

Его тон и манера вызвали у меня нечто вроде отвращения. С чего бы это? Кто, собственно, он такой, чтобы так со мной разговаривать? Я молча подошел к столу, присел на его край, затем, зачем-то улыбнувшись, сказал:

— Полковник, если вам есть что сказать по существу, валяйте! Чем скорее, тем лучше. Пока что все, что я от вас услышал, — это то, что вы здесь Пентагон. Ни больше ни меньше.

Хотя я сказал это ни на йоту не повысив голоса, Долсон, похоже, был шокирован. От возмущения покраснел, глаза налились кровью. Чего-чего, но такого он совсем не ожидал. А вот Мотлинг от удовольствия — чего совсем не ожидал я — даже хрюкнул.

— Хорошо, очень хорошо, сэр, тогда давайте приступим. Так вот: вашему брату оказалось не по плечу справиться с поставленной задачей, хотя без Стэнли было бы еще хуже. В соответствии с имеющимися у меня приказами и полномочиями я здесь всего лишь офицер по контролю за секретностью и выполнением данного контракта, но по сути передо мной поставлена задача — обеспечить эффективное управление компанией, которой доверено столь секретное и в высшей степени важное для страны дело. Мистеру Мотлингу лично я верю на все сто процентов и, уж поверьте, сделаю все необходимое, чтобы не допустить к управлению всяких бывших вроде Грэнби. Если не сказать больше!

— То есть просто выживших из ума стариков? — вежливо поинтересовался я.

Он на секунду запнулся, облизнул губы...

— Мистер Дин, если вы настоящий патриот, а я надеюсь, это именно так, то тогда вы просто обязаны в предстоящий понедельник отдать все свои голоса мистеру Мотлингу. Другого варианта просто не может и не должно быть! Ну а в случае, если у вас имеются иные соображения, мне бы очень хотелось их выслушать. Сейчас и здесь! — Полковник вытянул челюсть еще дальше вперед и впился в меня чистыми голубыми глазами вояки.

Я закинул ногу за ногу. Медленно и подчеркнуто внимательно осмотрел свой левый ботинок. Затем прикурил сигарету, небрежно выбросил обгоревшую спичку в пепельницу Мотлинга на столе.

— Знаете, полковник, пожалуй, я буду с вами столь же откровенным, как вы со мной.

— Иного и не ожидаю.

— Тогда так: судя по вашим словам, вы намерены не пожалеть сил, чтобы в этой гонке выиграл именно Мотлинг, так ведь? Иначе говоря, у вас есть некий прямой и личный интерес ко внутренним делам нашей компании.

— Ровно настолько, насколько это относится непосредственно к производству ключевых элементов секретного продукта. Буду рад при случае, если таковой представится, объяснить вам все это куда более детально.

— Хорошо, тогда давайте на секунду представим, что в ваши обязанности входят одновременно и право и обязанность вмешиваться во внутренние дела этой организации.

— Я не считаю это вмешательством во внутренние дела, сэр.

— Тогда в вашей, с позволения сказать, логике обнаруживается явный пробел, полковник. Хотя с чего бы вроде? Утверждая, что Мотлинг лучший из всех, вы тем самым выносите, можно сказать, официальное суждение. Но тут невольно возникает естественный вопрос: а какие у вас основания для вынесения такого суждения? У вас что, большой опыт управления крупными компаниями?

— Да, я не без оснований считаю себя серьезным специалистом в области человеческой натуры, Дин.

— Забавно. Скажите, вам когда-нибудь приходилось слышать, что кто-то считает себя несерьезным специалистом? Кстати, мы все в той или иной степени именно такие. Всегда и во всем только самые лучшие. Увы, полковник, человек — это всего лишь человек. Эгоизм, боюсь, неистребим. Интересно, а какой у вас опыт промышленного производства, чтобы так категорически судить о способностях того или иного управленца? Вы что, когда-либо занимались промышленностью, полковник? Конкретно...

— Молодой человек! — чуть ли не брызгая слюной, взорвался Долсон. — Я здесь чуть ли не с самого начала и наблюдал, как работают Мотлинг и Грэнби. Поэтому могу и имею полное право делать профессиональные выводы относительно того...

— Полковник, давайте не будем отклоняться от темы, — перебил я его. — Сейчас вы говорите совсем не как выпускник Вест-Пойнта[1], а скорее, простите, как не самый удачливый бизнесмен, поскольку вряд ли можно оставаться полковником и одновременно заниматься серьезными делами. Такое, конечно, случается, но, по-моему, не часто. Так на чем же, позвольте спросить, основывается ваш деловой опыт, позволяющий делать столь категорические выводы относительно способностей других людей в этой весьма специфической сфере?

— У меня вот уже много лет свое собственное дело, сэр, если вам об этом пока неизвестно! Так что...

— Ах вот как? И какое? Крупный промышленный концерн или что-то в этом роде?

— Нет. Совсем не крупный. Ну, хотя... хотя вообще-то можно назвать и так. Все зависит от того, как посмотреть.

— И сколько у вас работников?

— Да какое у вас право? Это же неслыханная наглость!

— Полковник, учтите, если вы мне не ответите, я сам это узнаю. Не сомневайтесь.

Он, как-то вдруг обмякнув, пожал плечами:

— Если вам так уж хочется, то четыре. Хотя мне совсем непонятно, зачем...

— В таком случае, полковник, позвольте мне напомнить вам, что во время Второй мировой войны в компании «Дин продактс» работало свыше трех тысяч человек. Сейчас проблемы, само собой разумеется, несколько иные. И тем не менее. Вам нужен мистер Мотлинг. Что ж, это вполне понятно. Он на самом деле очень приятный человек. А вот мистер Грэнби совсем наоборот — весьма колючий и неудобный... если, конечно, не знаешь его по меньшей мере двадцать лет. Вы говорите, что выступаете от имени Пентагона. Тогда, значит, знаете генерала Макги. Он всю жизнь занимается военным производством и считается ведущим специалистом в этой области, не говоря уж о том, что вот уже много лет является профессором на кафедре Гарвардского университета. Заметьте, Гарвардского! Если, полковник, наш разговор вас по-прежнему интересует, то я хоть завтра с огромным удовольствием слетаю с вами в Вашингтон и послушаю, как вы лично изложите ему ваши аргументы, почему вас так интересуют внутренние дела нашей компании. Ну как, согласны?

— Вы что, пытаетесь угрожать мне, молодой человек?

— Нет, не пытаюсь, а угрожаю, полковник. Я акционер этой компании и, как таковой, требую от вас абсолютной беспристрастности. Другого быть не может. Это наше право, которое никто не сможет оспорить. Вы здесь представляете государство, военных, ну а меня же, как нормального акционера, интересуют прежде всего и в основном мои личные дивиденды, мои права избирать тех, кто будет хорошо их обеспечивать, ну и так далее. Надеюсь, суть вам предельно ясна. И при этом, должен заметить, мне совершенно не нравится, когда мной и остальными акционерами пытаются управлять, вертеть туда-сюда, заставлять делать что-либо против их воли. Мы сами решим, что лучше. Итак, полковник, телефон прямо перед вами. Решайте: если «да», то я в течение пяти минут организую нам завтра встречу с генералом Макги.

Все это время я не только не повысил голоса, но и улыбался ему. Что, похоже, повергло его в полное смятение. Такого полковник не ожидал.

— Полагаю, вам следует знать, Дин, что я, как мог, старался исполнять порученное мне правительством дело, только и всего, уверяю вас.

— Прекрасно, полковник, но я полагаю, вы, по каким-то, пока еще не совсем известным причинам, вторглись в область, к которой, по сути, не имеете ни малейшего отношения. Кстати, вы еще даже не удосужились сообщить мне о ваших полномочиях, впрочем, равно как и о вашем реальном опыте в качестве руководителя производства. И почему это, интересно, вы позволяете себе обращаться ко мне «Дин»? Для вас я был, есть и всегда буду «мистер Дин». Надеюсь, для вас в этом ничего странного нет? Ну так как, полковник: решим вопрос прямо здесь или слетаем в Вашингтон? Завтра же!

Мой экспромт с именем какого-то несуществующего генерала в Пентагоне и немедленной поездкой в Вашингтон был конечно же не более чем заурядной детской глупостью, но ведь надо же было сбить с него спесь?! Причем резко и неожиданно. На военных если что и действует, так это только фактор неожиданности. Нормальные аргументы тут помогают довольно редко.

Чтобы прийти в себя, полковнику потребовалось по крайней мере секунд двадцать. Очень долгих секунд. Уже не выпячивая подбородка, он подошел к Мотлингу, протянул ему руку.

— Стэнли, Бог свидетель, я сделал все, что мог. Желаю удачи. До встречи, мистер Дин! — Он по-военному коротко кивнул и вышел, тихо закрыв за собою дверь.

Мотлинг выбил трубку и, не торопясь, начал снова наполнять ее табаком. Затем, покончив с доставляющей ему явное удовольствие процедурой, медленно протянул:

— Скажите, когда вы были совсем маленьким мальчиком, то, наверное, любили отрывать крылышки у мух? — И усмехнулся.

— Увы. И делал это с завидным постоянством.

— Правильно. Только так и надо. Долсон очень хотел мне помочь, но я как-то совсем не ожидал, что ему за это надерут уши. Причем так больно.

— Лично мне все это представляется несколько иначе, мистер Мотлинг. Просто я не хотел, чтобы он путался под ногами, только и всего.

— Что ж, вы своего добились. Причем весьма эффектно. Ни разу даже не повысив голоса. Поздравляю... Путаться под ногами теперь он, похоже, не будет. Кстати, Геван, кто такой этот ваш Макги? Странно, но никак не могу припомнить.

— И не старайтесь. Я его придумал.

Мотлинг внимательно посмотрел на меня. Затем зажег спичку, неторопливо раскурил погасшую трубку, сделал несколько затяжек и выбросил почти до конца обгоревшую спичку в пепельницу на столе.

— Только, ради всего святого, не вздумайте доводить это до сведения Курта Долсона, Геван. Это будет уже слишком.

— Можете не волноваться. В мои намерения такое не входит.

— И пожалуйста, не вынуждайте меня играть с вами в покер. С закрытыми картами. Кстати, интересно, вы за или против меня?

Честно говоря, мне понравилась прямота его вопроса.

— Пока еще не знаю.

— Что ж, когда примете окончательное решение, буду вам искренне признателен, если заранее предупредите. То есть если по тем или иным причинам захотите поддерживать Грэнби. Естественно, в сугубо приватном порядке, естественно, никто об этом никогда не узнает, что я могу вам полностью гарантировать. Понимаете, в случае моего ухода желательно было бы, как теперь принято говорить, как можно скорее активизировать запасные аэродромы.

— Согласен. Вполне разумно.

— Спасибо. Знаете, признаться, мне очень понравилось то, как вы расправились с Долсоном. У вас светлые мозги, Геван. Теперь я намного лучше понимаю различие между вами и вашим братом.

Останься я здесь в качестве президента, то непременно и весьма настоятельно просил бы вас тоже остаться. Вместе, как мне кажется, мы могли бы многое сделать.

— У меня нет планов задерживаться здесь.

— Все-таки собираетесь вернуться во Флориду?

— Видимо, да.

— Ники искренне надеется, что вы не уедете. Во всяком случае, так она мне сказала. — Он снова сосредоточенно занялся своей трубкой.

Понять его было трудно, очень трудно. Слишком дружелюбный, слишком приятный во всех отношениях. Иногда такое случается с деньгами: даже абсолютно честно заработанные, они вдруг предстают совершенно в ином свете, как только появляются хоть малейшие подозрения относительно реального источника их происхождения.

— Вы с ней, наверное, близкие друзья.

Он бросил на меня ледяной взгляд:

— Да, мы добрые друзья. Не менее добрым другом был для меня и ваш брат.

Мне тут же вспомнилось, как он вел себя там, в доме Ники и Кена. Уверенно, как человек прекрасно знакомый со всеми мелочами и обстановкой... Странно, я, скорее всего автоматически вспомнив навыки четырехлетней давности, на удивление легко расправился с Долсоном, казалось бы, в на редкость трудной и неожиданной обстановке, но, как только в дело вмешивался личностный фактор «Ники», вся моя уверенность исчезала, как по мановению волшебной палочки. Куда-то испарялась, другого слова не придумаешь. Наверное, потому, что когда имеешь дело с посторонними людьми, то заранее продумываешь свои шаги и нащупываешь их слабое место, а потом все идет как по маслу. Одних расцелуй, другим пригрози... В нужный момент сделай акцент на страхе, лояльности, компетентности, ну и так далее и тому подобное. Но с Ники было иначе. Стоило лишь ей появиться в картине, как вся моя объективность немедленно пропадала. Возможно, именно поэтому четыре года назад мне и пришлось все бросить, уехать. А потеряв ее, я потерял мою самую важную функцию — способность добиваться от людей того, чего хотел!

Что ж, боюсь, придется вспомнить былые времена. Надеть нейтральную маску и поиграть. Я мило улыбнулся Мотлингу:

— Сейчас Ники друзья не помешают.

— Да, конечно. Лично мне кажется, ей следовало бы проявить чуть больше интереса к делам компании. Вообще-то, честно говоря, я много раз пытался склонить ее к этому. А что? Умна, достаточно образованна, имеет опыт...

— Ладно, благодарю вас. Ну а теперь, с вашего позволения, хотел бы немного здесь побродить, вспомнить прошлое, встретить тех, кого когда-то знал...

— Полагаю, проводник вам, скорее всего, не понадобится, — с милой улыбкой сказал он. Может быть, даже искренней.

В любом случае с его стороны это был вполне хороший профессиональный ход. Попытайся Мотлинг предложить мне пойти вместе, это могло бы выглядеть так, будто он хочет показать мне только то, что посчитает возможным. Так бывает, причем в моей ситуации мы, как правило, только этого и ожидаем. Отпустив же меня в свободный полет, он тем самым демонстрировал свою абсолютную уверенность. Все под контролем!

— Да, но сначала вам придется получить специальный пропуск у полковника Долсона, — добавил Мотлинг, когда я уже собрался уходить.

— Где? Надеюсь, в старом здании?

— Да, угадали. Кстати, если возникнут какие-либо вопросы, приходите, и мы их с вами тут же решим. Не сомневаюсь.

Мы мило улыбнулись друг другу, и я отправился по своим делам.

В любой социальной группе незыблемо действует правило, объясняя которое психологи почему-то ассоциируют это с цыплятами и называют «порядком заклевывания». Соберите любую стайку цыплят, говорят они, и буквально через день-два увидите: после серии неизбежных ссор и драк между ними установится жесткая, никем не нарушаемая система взаимоотношений. Раз и навсегда! Например, цыпленок номер восемь может ударить клювом цыпленка номер девять, совершенно не опасаясь, что в ответ может получить то же самое. В свою очередь, цыпленок номер семь не боится «клюнуть» номер восемь, ну и так далее, и так далее. Соответственно и наоборот — в случае, если какая-либо особь вдруг заболеет или почему-либо ослабнет, данная кастовая система автоматически временно приостанавливает свое действие, но ровно настолько, сколько потребуется, чтобы остальные заклевали неудачника до смерти.

Стоит только присмотреться чуть внимательнее, и вы тут же своими собственными глазами увидите, как этот «порядок заклевывания» наглядно и неотвратимо действует в любой социальной группе наших с вами соотечественников — архитекторов, слесарей, профсоюзных деятелей, домохозяек, редакторов... Просто, незатейливо и безжалостно. В несуществующей книге жизни, которую, на мой взгляд, можно было бы назвать «Человеческие игры», наверняка были бы конкретные рекомендации, как заклевывать друг друга более цивилизованными способами. Пусть даже не столь заметными. Назревающий конфликт между мной и Мотлингом был вызван прежде всего тем, что мы не установили между собой достаточно четкого «порядка заклевывания». Значит, его необходимо немедленно установить. Он более чем достойный противник, а у меня на шее была, есть и, боюсь, всегда будет Ники!

Глава 9

Полковника Долсона на месте не оказалось, он по каким-то срочным делам ушел в цех, но вместо него меня немедленно принял капитан Корнин