Book: Цикл 'Верховен'+триллеры. Компиляция романы 1-8



Цикл 'Верховен'+триллеры. Компиляция романы 1-8
Цикл 'Верховен'+триллеры. Компиляция романы 1-8
Цикл 'Верховен'+триллеры. Компиляция романы 1-8

Пьер Леметр

Тщательная работа

Посвящается Паскалине

Моему отцу

Писатель — это человек, который тасует цитаты, убрав кавычки.

Ролан Барт

Первая часть

Понедельник, 7 апреля 2003 г.

1

— Алиса… — проговорил он, глядя на то, что любой, кроме него, назвал бы молодой девушкой.

Назвав ее по имени, он попытался заложить доверительные отношения, но не добился никакой ответной реакции. Опустил глаза на записи, набросанные Арманом во время первого допроса: Алиса Ванденбош, 24 года. Попробовал представить себе, как при обычных обстоятельствах должна выглядеть данная Алиса Ванденбош двадцати четырех лет. Теоретически — молодая девица с длинным лицом, светло-русыми волосами и прямым взглядом. Поднял глаза, и то, что он увидел перед собой, показалось ему совершенно несуразным. Эта девушка была сама на себя не похожа: волосы, некогда светлые, прилипли к черепу, обнажив потемневшие корни, нездоровая бледность, огромный фиолетовый синяк на левой скуле, тонкая струйка засохшей крови в уголке рта… а что до бегающих диких глаз, в них не оставалось ничего человеческого, кроме страха, чудовищного страха, который до сих пор отзывался в ее теле дрожью, будто она выскочила снежным днем на улицу без пальто. Она обеими руками вцепилась в стаканчик с кофе, как человек, уцелевший после кораблекрушения.

Обычно одно лишь появление Камиля Верховена заставляло реагировать даже самых непробиваемых. Но только не Алису. Девушка замкнулась в себе и дрожала.

Было 8.30 утра.

Несколькими минутами раньше, едва появившись в бригаде уголовной полиции, Камиль почувствовал, как на него навалилась усталость. Вчерашний ужин закончился где-то за полночь. Люди были незнакомые, друзья Ирэн. Говорили о телепередачах, рассказывали анекдоты. Камиль нашел бы их довольно смешными, если бы напротив него не расположилась дама, до ужаса похожая на его мать. На протяжении всего ужина он изо всех сил пытался отогнать от себя это видение, но наталкивался на тот же взгляд, тот же рот, те же бесчисленные сигареты, прикуренные одна от другой. Камиля словно отбросило лет на двадцать назад, в те времена, когда мать еще выходила из своей мастерской в заляпанной красками блузе, с сигаретой в зубах и со встрепанными волосами. В те времена, когда он забегал посмотреть, как она работает. Крупная женщина. Мощная и сосредоточенная, и краску она клала чуть ли не яростными мазками. Настолько погруженная в свой мир, что иногда, казалось, не замечала его присутствия. Долгие безмолвные часы, когда он любовался живописью и отслеживал каждое ее движение, как если бы в этих жестах заключался ключ к тайне, затрагивающей его лично. Так было до… До того, как тысячи сигарет, которые смолила мать, не объявили ей открытую войну, но намного позже, чем сама эта война повлекла за собой недоразвитость плода. Коим и оказался Камиль. С высоты своих метра сорока пяти, до которых он в конце концов дорос, Камиль в то время не знал, кого он ненавидел больше — мать-отравительницу, сфабриковавшую из него бледное подобие Тулуз-Лотрека,[1] только чуть более пропорциональное, безмятежного и беспомощного отца, взирающего на жену с восхищением слабака, или же свое отражение в зеркале: в шестнадцать лет уже мужчину, но навеки недоделанного. Мать нагромождала в углу мастерской холсты на подрамниках, вечно молчащий отец рулил своей лавочкой. А Камиль проходил детское ученичество, взрослея, как все. Он приучался вечно привставать на цыпочки, привыкал смотреть на других снизу вверх и доставать что-то с верхних полок, непременно придвинув предварительно стул, и обустраивал свое личное пространство размером с кукольный домик. И эта уменьшенная модель человека разглядывала, ничего в них, в сущности, не понимая, огромные полотна, которые мать была вынуждена сворачивать в рулон, чтобы вынести из мастерской и доставить к галеристам. Иногда мать подзывала его: «Камиль, поди ко мне…» Сидя на табурете, она запускала пальцы в его волосы, не говоря ни слова, и Камиль понимал, что любит ее, и даже думал, что никогда не полюбит никого другого.

Это были еще хорошие времена, размышлял Камиль за ужином, вглядываясь в женщину напротив, которая хохотала во весь голос, мало пила и курила за четверых. До того, как его мать стала проводить все дни, стоя на коленях у изножья постели, опустив голову на простыни, — единственная поза, в которой рак давал ей небольшую передышку. Болезнь поставила ее на колени. Тогда впервые их взгляды, доныне непроницаемые друг для друга, смогли встречаться на одной высоте. В то время Камиль много рисовал. Долгие часы он проводил в мастерской матери, теперь пустой. Когда он наконец решался зайти в ее спальню, он заставал там отца. Тот простоял вторую половину своей жизни тоже на коленях, прижавшись к жене и обнимая ее за плечи, не говоря ни слова, дыша с ней в одном ритме. Камиль был один. Камиль рисовал. Шло время, Камиль ждал.

К моменту его поступления на юридический факультет мать весила не больше, чем одна из тех кистей, которыми рисовала. Когда он возвращался домой, то находил отца, отгородившегося тяжелым молчанием горя. И этому не было конца. А Камиль в ожидании горбил свое тело вечного ребенка над сводами законов.

Все произошло очень просто, в один из майских дней. Даже не поздоровавшись, отец произнес: «Приезжай», и Камиля охватила внезапная уверенность, что теперь ему предстоит жить наедине с самим собой и больше никого не будет.

В сорок лет этот человечек, с длинным выразительным лицом, лысый как яйцо, знал, что он не один. Это случилось, когда в его жизнь вошла Ирэн. Но вчерашний вечер, со всеми видениями из прошлого, и впрямь показался ему утомительным.

К тому же он не переваривал дичь.

Приблизительно в то время, когда он нес Ирэн поднос с завтраком, полицейский патруль подобрал Алису на бульваре Бон-Нувель.


Камиль сполз со стула и отправился в кабинет Армана, отличающегося чрезмерной худобой, большими ушами и феноменальной скаредностью.

— Через десять минут, — сказал Камиль, — доложишь, что нашли Марко. В паршивом виде.

— Нашли?.. А где? — спросил Арман.

— Понятия не имею, сам придумай.

Торопливыми шажками Камиль вернулся к себе в кабинет.

— Ладно, — продолжил он, подходя к Алисе. — Начнем сначала, спокойно и не торопясь.

Он стоял лицом к ней, и их глаза оказались почти на одном уровне. Алиса, казалось, понемногу выходила из ступора. Она удивленно и немного по-детски смотрела на него, словно видела в первый раз. Камилю такие взгляды были хорошо знакомы, он уже не обращал на них внимания. Должно быть, девушка необыкновенно живо внезапно ощутила всю абсурдность мира, осознав, что она, Алиса, избитая два часа назад так, что желудок до сих пор сводило болью, вдруг оказалась в уголовной полиции перед мужчиной ростом в метр сорок пять. И он предлагает ей все начать с нуля, как если бы она уже не была на нуле.

Камиль уселся за стол и машинально выбрал один из десятка карандашей в изящном стеклянном стакане, подарке Ирэн. Поднял глаза на Алису. На самом деле Алиса вовсе не уродина. Скорее хорошенькая. Тонкие, чуть расплывчатые черты, на которых уже сказались и небрежность обращения, и бессонные ночи. Пьета, скорбящая Богоматерь. Она походила на копию античной статуи.

— И как давно ты работаешь на Сантени? — спросил он, одной линией набрасывая в блокноте очертания ее лица.

— Я на него не работаю!

— Хорошо, скажем, года два. Ты на него работаешь, а он тебя обеспечивает, так?

— Нет.

— А ты что, вообразила, тут дело в любви? Ты так себе это представляешь?

Она уставилась на него. Он улыбнулся ей и снова сосредоточился на рисунке. Повисла долгая пауза. Камиль вспомнил фразу, которую часто повторяла мать: «В теле модели всегда бьется сердце того, кто ее рисует».

Еще несколько карандашных штрихов, и в блокноте возникла иная Алиса, моложе той, что сидела перед ним, такая же скорбная, но без фингала. Камиль поднял на нее глаза и, казалось, принял решение. Алиса смотрела, как он подтаскивает стул поближе к ней и забирается на него, словно ребенок, так что ноги болтаются в тридцати сантиметрах от пола.

— Можно покурить? — спросила Алиса.

— Сантени влип в полное дерьмо, — продолжил Камиль, будто ничего не слышал. — Все его ищут. Уж кому, как не тебе, это знать, — добавил он, кивая на ее синяки. — Не очень-то приятно, верно? Не лучше ли, чтоб мы нашли его первыми, как полагаешь?

Алису, казалось, гипнотизировали ноги Камиля, раскачивающиеся, как маятник.

— Ему не хватит связей, чтобы выпутаться. Лично я даю ему пару дней в лучшем случае. Но и у тебя связей не хватит, они тебя снова найдут… Где Сантени?

Упрямый, надутый вид, как у ребенка, который знает, что делает глупость, и все равно ее делает.

— Ну ладно, я тебя выпущу, — проговорил Камиль, как бы обращаясь к самому себе. — И надеюсь, что в следующий раз я тебя увижу не на дне мусорного бака.

Тут-то и появился Арман:

— Только что нашли Марко. Вы были правы, выглядит он паршиво.

Камиль с деланым удивлением уставился на Армана:

— И где же?

— У него дома.

Камиль удрученно глянул на коллегу, сраженный столь буйной игрой воображения: Арман экономил даже на собственных извилинах.

— Вот и ладно. Тогда девчонку можно отпустить, — заключил он, спрыгивая со стула.

Легкий приступ паники, затем:

— Он в Рамбуйе, — выдохнула Алиса.

— А, — равнодушно произнес Камиль.

— Бульвар Делагранж, восемнадцать.

— Восемнадцать, — повторил Камиль, словно сам факт проговаривания этого простого номера избавлял его от необходимости благодарить молодую женщину.

Алиса, так и не получив разрешения, достала из кармана мятую пачку сигарет и прикурила.

— Курить вредно, — заметил Камиль.

2

Камиль дал знак Арману немедленно выслать на место группу, и в этот момент зазвонил телефон.

На том конце провода послышался срывающийся голос Луи, казалось, он задыхается.

— Мы застряли в Курбевуа…

— Рассказывай… — лаконично велел Камиль, берясь за ручку.

— Нас предупредили утром анонимным звонком. Я на месте. Это… не знаю, как сказать…

— А ты попробуй, там разберемся, — с некоторым раздражением прервал его Камиль.

— Кошмар, — выговорил Луи. Голос его дрожал. — Настоящая бойня. Такое нечасто увидишь, если вы понимаете, что я имею в виду…

— Не совсем, Луи, не совсем…

— Это ни на что не похоже…

3

Его линия была занята, и Камиль направился в кабинет комиссара Ле-Гуэна. Коротко стукнул в дверь и зашел, не дожидаясь ответа. Некоторые двери были открыты для него в любое время.

Ле-Гуэн — крупный мужчина, лет двадцать просидев на различных диетах, не потерял при этом ни грамма веса, но приобрел долю слегка подувядшего фатализма, что отражалось как на его лице, так и на всем облике. Камиль наблюдал, как с годами он мало-помалу приобретал повадки развенчанного государя с соответствующе удрученным видом и унылым взглядом на окружающий мир. С первых же слов Ле-Гуэн прервал Камиля, из принципа заявив, что у него «нет времени». Но, узнав некоторые подробности, комиссар все же решил лично отправиться на место происшествия.



4

По телефону Луи сказал: «Это ни на что не похоже…» — и Камилю это не понравилось: его заместитель по натуре не был паникером. Напротив, иногда он проявлял раздражающий оптимизм, и Камиль не ожидал ничего хорошего от этой непредвиденной вылазки. Пока за окном машины мелькали окружные бульвары, Камиль Верховен невольно улыбался, думая о Луи.

Луи был блондином с косым пробором и этакой чуть непослушной прядью, которую поправляют движением головы или небрежным, но отработанным жестом, являющимся генетическим признаком отпрыска привилегированных классов. С течением времени Камиль научился различать сигналы, которые несла эта прядь, вернее, то, как ее поправляли: то был истинный барометр чувств Луи. В варианте «правой рукой» откидывание пряди означало всю гамму от «Держи себя в руках» до «Так нельзя». В варианте «левой рукой» она означала затруднение, смущение, робость, растерянность. Если приглядеться к Луи, совсем нетрудно было представить его на первом причастии. С той поры в нем еще сохранилась вся свежесть молодости, вся ее прелесть и уязвимость. Одним словом, Луи был существом элегантным, стройным, деликатным и вызывающим глубокое раздражение.

А главное, Луи был богат. Со всеми атрибутами истинно богатых: определенной манерой держаться, определенной манерой говорить, произносить слова и выбирать их — короче, всем тем, что прилагается к продукту, отлитому в форме, хранящейся на самом верху этажерки с этикеткой «Богатенький Буратино». Прежде всего Луи получил прекрасное образование (юриспруденция, экономика, история искусств, эстетика и психология — всего понемногу), следуя собственным предпочтениям, блистая во всем и относясь к учебе как к тому, что делаешь для души. А потом что-то произошло. Насколько понял Камиль, это было нечто вроде ночи Декарта[2] вкупе с грандиозной пьянкой, смесь рациональной интуиции и односолодового виски. Луи представил себя и свою жизнь — роскошная шестикомнатная квартира в Девятом округе, тонны книг по искусству на полках, коллекционный фарфор в буфетах из канадской березы, арендная плата за недвижимость, даже более надежная, чем зарплата высокопоставленных чиновников, визиты в Виши к маме на отдых, любимые столики во всех ближайших ресторанах. И испытал чувство внутреннего неприятия, столь же странного, сколь и внезапного, настоящее экзистенциальное сомнение, которое любой другой, кроме Луи, сформулировал бы одной фразой: «Какого хрена я тут делаю?»

По мнению Камиля, тридцать лет назад Луи стал бы революционером из крайне левых. Но на сегодняшний день идеология не представляла собой ничего, что сошло бы за альтернативу. Луи ненавидел религиозность, а соответственно, работу на общественных началах и благотворительность. Он стал прикидывать, чем мог бы заняться, где наиболее бедственное и отчаянное положение. И вдруг его осенило: он поступит в полицию. В уголовку. Луи никогда не испытывал сомнений — это качество не фигурировало в списке фамильного наследия — и был достаточно одарен, чтобы реальность не слишком часто ставила под вопрос его таланты. Он прошел отбор, поступил в полицию, в уголовку. Его решение основывалось на желании служить (не Служить, нет, просто служить чему-то нужному), на страхе перед скукой жизни, которая грозила в скором времени превратиться в навязчивую идею, и, возможно, на идее выплаты воображаемого долга, который, как он полагал, числился за ним по отношению к народным массам за то, что он не родился в их рядах. Пройдя испытания, Луи оказался погруженным в мир весьма далекий от того, что он себе воображал. Ничего общего с английской опрятностью Агаты Кристи или с методичными рассуждениями Конан Дойля. Вместо этого — вонючие трущобы с избитыми девицами, истекшие кровью дилеры в мусорных баках на Барбес, поножовщина наркоманов, зловонные клозеты, где находили тех, кто уполз после удара ножа со стопором, сдающие своих клиентов за дозу педерасты и клиенты, которые платят по пять евро за отсос после двух часов ночи. Поначалу Камиль с интересом наблюдал за Луи с его блондинистой прядью, безумным взглядом, но здравым умом и словарным запасом, не позволяющим ни малейших вольностей, который писал отчеты, отчеты и еще раз отчеты. За Луи, который продолжал флегматично снимать первые показания на пропахших мочой воющих лестничных клетках, рядом с трупом тринадцатилетнего сутенера, истыканного ножом на глазах у его матери. За Луи, который в два часа ночи возвращался в свою стопятидесятиметровую квартиру на улице Нотр-Дам-де-Лорет и падал, не раздеваясь, на бархатное канапе под офортом работы Павеля, между книжным шкафом с именными изданиями и коллекцией аметистов покойного отца.


Когда Луи пришел в бригаду уголовной полиции, ее начальник Верховен не испытал внезапной симпатии к этому чистенькому, прилизанному юноше с нарочито правильной речью, которого ничто не удивляло. Другие офицеры группы, не слишком обрадованные перспективой делить повседневную рутину с «золотым мальчиком», особо щадить его не собирались. Менее чем за два месяца Луи познакомился со всеми подвохами и подколками, которые приберегают для новичков различные сообщества, дабы отомстить за невозможность самим отбирать своих членов. Луи криво улыбался, но вынес все, ни разу не пожаловавшись.

Камиль Верховен раньше других сумел разглядеть искру хорошего полицейского в этом непредсказуемом и умном мальчике, но в силу доверия к дарвиновским принципам естественного отбора решил не вмешиваться. Луи, с его прямо-таки британской спесью, был ему за это признателен. Однажды вечером, выходя с работы, Камиль увидел, как тот ринулся в кафе напротив и заглотил подряд две или три порции какого-то крепкого алкоголя. Ему вспомнилась сцена из фильма, когда «хладнокровный» Люк,[3] избитый и оглушенный, не способный больше драться, пьяный от ударов, продолжает вставать и вставать без конца, пока не обескураживает публику и не вытягивает всю энергию из противника. И действительно, коллеги унялись, признав то старание, которое Луи вкладывал в работу, и то удивительное, что было в нем самом, наверное доброта или что-то в этом роде. Со временем Луи и Камиль при всех их различиях как бы узнали себя друг в друге, а поскольку начальник пользовался в своем подразделении непререкаемым моральным авторитетом, никто не счел странным, что «богатенький Буратино» постепенно стал самым приближенным его сотрудником. Камиль всегда обращался к Луи на «ты», как и ко всем в своей команде. Но шли годы, состав бригады менялся, и однажды Камиль осознал, что только несколько «стариков» продолжают называть его на «ты». А тех, кто помоложе, было уже большинство. Камиль иногда ощущал себя узурпатором роли патриарха, к которой никогда не стремился. К нему обращались на «вы» как к комиссару, но он отлично понимал, что дело не в служебной иерархии. Скорее, причина крылась в бессознательном смущении, вызванном его маленьким ростом, и попытке как-то это компенсировать. Луи тоже был с ним на «вы», но Камиль знал, что у него иные мотивы: это было классовое чутье. Друзьями они так и не стали, но испытывали взаимное уважение, что для каждого из них являлось лучшей гарантией эффективного сотрудничества.

5

Камиль, Арман, а следом за ними и Ле-Гуэн прибыли к дому номер 17 по улице Феликс-Фор в Курбевуа около десяти часов. Вокруг расстилался унылый промышленный пригород.

Маленький заброшенный заводик расположился в центре, словно мертвое насекомое, а то, что раньше было цехами, пребывало в стадии реконструкции. Четыре из них, уже законченные, резали глаз, как экзотические бунгало на фоне заснеженного пейзажа: белая штукатурка, окна в алюминиевых рамах и застекленные крыши из раздвижных панелей, под которыми угадывались огромные пространства. Все в целом вызывало ощущение запустения. Единственной машиной был полицейский автомобиль.

В квартиру вели две ступени. Камиль заметил Луи, который стоял спиной, опираясь одной рукой о стену и пуская слюну в пластиковый пакет, который придерживал у рта. В сопровождении Ле-Гуэна и двоих офицеров группы Камиль прошел в ярко освещенную прожекторами комнату. Прибыв на место преступления, те, что помоложе, бессознательно ищут, где находится смерть. Более опытные — место, где сохранилась жизнь. Но здесь это было бесполезно. Смерть распространилась повсюду, вплоть до взглядов живых, где смешалась с непониманием. Не успел Камиль удивиться необычной атмосфере, царившей в помещении, как в поле его зрения попала прибитая к стене голова женщины.

Он еще и трех шагов не сделал вглубь комнаты, а его глазам уже предстало зрелище, которое не могло ему привидеться и в самом страшном сне: оторванные пальцы, потоки свернувшейся крови и непередаваемый запах экскрементов, засохшей крови и содержимого кишок. Мгновенно в голове промелькнуло воспоминание о «Сатурне, пожирающем своих детей» Гойи, и на долю секунды он увидел это безумное лицо, выпученные глаза, разверстый рот — безумие, абсолютное безумие. Несмотря на то что Верховен был самым опытным из всех присутствующих, его охватило желание вернуться на крыльцо, где Луи, ни на кого не глядя, держал кончиками пальцев пластиковый пакет, словно нищий, расписывающийся в своем неприятии этого мира.

— Что еще за дерьмо такое… — Комиссар Ле-Гуэн сказал это самому себе, и фраза повисла в полной пустоте.

Услышал ее только Луи. Он подошел, утирая глаза.

— Сам не знаю, — сказал он. — Я тут же выскочил… Вот и все…

Дойдя до середины комнаты, Арман ошарашенно оглянулся на своих коллег и, чтобы немного прийти в себя, вытер взмокшие ладони о брюки.

Бержере, из отдела идентификации, шагнул к Ле-Гуэну:

— Мне понадобятся две команды. Это надолго. — И добавил: — Это же надо… Такое не часто увидишь… — Подобные замечания были ему несвойственны.

Да, такое нечасто увидишь.

— Ладно, займись, — произнес Ле-Гуэн, столкнувшись с только что прибывшим Мальвалем, который тут же выскочил, зажимая рот.

Камиль сделал знак остаткам своей команды, что час храбрецов пробил.


Было трудно представить себе квартиру до… всего «этого». Потому что «это» теперь заполонило всю сцену, и взгляду не на чем было передохнуть. На полу справа лежали останки тела со вспоротым животом, переломанные ребра вонзались в красно-белый мешок, очевидно желудок, и в одну грудь, ту, которая не была вырвана. Однако точно сказать было довольно сложно в силу того, что женское тело — а то, что оно женское, сомнений не вызывало — покрывали экскременты, которые частично маскировали следы бесчисленных повреждений. С другой стороны, слева, находилась голова (женщины, возможно другой) с выжженными глазницами и странно короткой шеей, как если бы голова была вдавлена в плечи. Из разинутого рта вываливались белые и розовые трубки трахеи и вен, которые, погрузившись в самые глубины горла, извлекла чья-то рука. Напротив них валялось тело, которому, возможно, — если только это не было тело кого-то другого — голова когда-то принадлежала, с самого же тела кожа была частично содрана с помощью глубоких надрезов, а живот (так же как и вагина) испещрен глубокими дырами с очень ровными краями, безусловно прожженными какой-то кислотой. Голова второй жертвы была сквозь щеки прибита к стене. Камиль отметил все эти детали, достал из кармана записную книжку и тут же убрал ее обратно, как будто задача была столь чудовищна, что любой метод оказывался бесполезен, а любые спланированные действия обречены на провал. Никакая стратегия не может противостоять подобному зверству. И однако, именно затем он и находился здесь, лицом к лицу с этим не имеющим названия зрелищем.

Еще жидкой кровью одной из жертв воспользовались, чтобы вывести огромными буквами на стене: «Я ВЕРНУЛСЯ». Крови потребовалось много, о чем свидетельствовали длинные подтеки под каждой буквой. Преступник использовал несколько пальцев, то сводя их вместе, то расставляя, отчего надпись казалась расплывчатой. Камиль перешагнул через половину женского тела и подошел к стене. В конце надписи один из пальцев приложили к стене с обдуманным тщанием. Каждая деталь отпечатка была ясно видна и совершенно отчетлива — такие отпечатки раньше ставились на удостоверения личности, когда дежурный полицейский плотно прижимал ваш палец к специальной желтой картонке.

Кровь забрызгала стены до самого потолка.

Камилю потребовалось немало минут, чтобы собраться с мыслями. Он не мог думать, оставаясь в этой обстановке, потому что все увиденное представляло вызов здравому смыслу.


Теперь в квартире работало человек десять. Как в операционной, так и на месте преступления иногда воцаряется особая атмосфера, которая кажется непринужденной. Люди охотно шутят. Камиль этого терпеть не мог. Некоторые специалисты изводят окружающих шуточками, чаще всего сексуального характера, и словно растягивают дистанцию, как другие тянут время. Такая манера поведения свойственна профессиям, большинство представителей которых мужчины. Женское тело, даже мертвое, всегда остается женским телом, и, на взгляд техников, привыкших вычленять реальность из драматических обстоятельств, самоубийца остается «красивой девчонкой», даже если ее лицо посинело или распухло, как бурдюк. Но сегодня в просторной квартире Курбевуа атмосфера была совсем иной. Ни сосредоточенная, ни сочувственная. Скорее спокойная и тяжелая, как если бы даже самые изобретательные были застигнуты врасплох и задумались, что бы такого остроумного сказать о теле со вспоротым животом, лежащем под пустым взглядом прибитой к стене головы. Поэтому все делалось почти в религиозной тишине. Молча брали образцы и пробы, направляли прожектора на точку съемок. Несмотря на весь свой опыт, Арман был сверхъестественно бледен. Он переступал через натянутый отделом идентификации скотч с церемониальной медлительностью и, казалось, боялся разбудить случайным жестом еще ощущающийся здесь ужас. Что до Мальваля, его продолжало выворачивать наизнанку в пластиковый пакет; пару раз он предпринимал попытку присоединиться к команде, но тут же возвращался обратно на площадку, хватая ртом воздух и практически задыхаясь от запаха экскрементов и расчлененной плоти.


Квартира была очень просторной. Несмотря на беспорядок, видно было, что обстановка тщательно продумана. Как и в большинстве лофтов, входная дверь вела непосредственно в гостиную, огромную комнату с цементными стенами, выкрашенными в белый цвет. Всю правую стену занимала гигантская фоторепродукция. Чтобы охватить ее целиком, следовало отойти от нее на максимальную дистанцию. Эта фотография уже попадалась Камилю на глаза.

Прислонившись спиной к входной двери, он пытался припомнить, что же это такое.

— Человеческий геном, — сказал Луи.

Точно. Схема человеческого генома, с которой поработал художник, оттенив ее тушью и углем.

Широкое, во всю стену, окно выходило на пригородные особняки позади ряда еще не успевших вырасти деревьев. На другой стене висела искусственная коровья шкура — широкий кожаный прямоугольник в черных и белых пятнах. Под коровьей шкурой черное кожаное канапе необычайных размеров, вне всяких норм и стандартов, — возможно, оно было заказано специально под размер стены: поди знай, когда ты не у себя дома, когда ты в другом мире, где вешают на стену гигантские фотографии человеческого генома и режут на куски девушек, предварительно вспоров им живот… На полу перед канапе валялся номер журнала под названием «Gentlemen’s Quaterly».[4] Справа — великолепно укомплектованный бар. Слева, на низком столике, телефон с автоответчиком. Рядом на консоли из дымчатого стекла телевизор с большим экраном.

Арман встал на колени перед аппаратом. Камиль, которому из-за его роста до сих пор ни разу не представлялась такая возможность, положил руку ему на плечо и, указав на видеомагнитофон, предложил:

— Включи-ка.

Кассета была перемотана. На экране появилась собака, немецкая овчарка, в бейсбольной каскетке; она чистила апельсин, держа его передними лапами, и откусывала дольки. Это походило на одну из дурацких передач с видеошутками, снятыми совершенно по-любительски, с примитивной и грубой раскадровкой. Внизу, в правом углу, был логотип «US-Gag» с крошечной нарисованной камерой, улыбающейся во весь рот.

Камиль сказал:

— Не выключай, кто знает…

А сам занялся автоответчиком. Музыка, которая предшествовала сообщению, выбрана, скорее всего, по принципу сиюминутной моды. Несколько лет назад это был бы «Канон» Пахельбеля.[5] Камилю показалось, что он узнал «Весну» Вивальди.

— «Осень», — пробормотал Луи, сосредоточенно уставившись в пол.



Потом раздалось: «Добрый вечер! (Мужской голос, тон образованного человека, тщательный выговор, возможно, лет сорок, странная дикция.) Мне очень жаль, но в момент вашего звонка я нахожусь в Лондоне. (Он читал текст чуть писклявым гнусавым голосом.) Оставьте ваше сообщение после звукового сигнала (тон высоковатый, манерный — гомосексуалист?), и я вам перезвоню, когда вернусь. До скорой встречи».

— Он использует устройство для искажения звука, — бросил Камиль и прошел в спальню.


Большой зеркальный шкаф занимал всю дальнюю стену. Кровать тоже была в крови и экскрементах. Багровую нижнюю простыню сорвали и скомкали. Пустая бутылка «Короны» валялась в изножье кровати. В изголовье — огромный портативный CD-плеер и отрезанные пальцы, разложенные венчиком. Рядом с плеером — раздавленная, скорее всего каблуком, коробка с компакт-дисками группы «Traveling Wilburys». Над кроватью в японском стиле, очень низкой и, по всей очевидности, очень жесткой, натянута картина на шелке, и изображенные на ней алые гейзеры смотрелись вполне органично на общем фоне. Никакой другой одежды, кроме нескольких пар подтяжек, странным образом связанных вместе. Камиль бросил беглый взгляд в платяной шкаф, который парни из отдела идентификации оставили приоткрытым: ничего, кроме чемодана.

— Кто-нибудь туда уже заглядывал? — спросил он в пустоту.

Ему ответили «нет еще» ничего не выражающим голосом. «Я их явно раздражаю», — подумал Камиль.

Он нагнулся у кровати, пытаясь прочесть надпись на брошенном на пол спичечном коробке: «Le Palio’s», наклонными красными буквами на черном фоне.

— Знаешь, что это?

— Представления не имею.

Камиль позвал Мальваля, но, увидев, как в проеме двери робко нарисовалось искаженное лицо молодого человека, сделал ему знак оставаться снаружи. С этим можно и подождать.

Ванная комната была сплошь белой, за исключением одной стены, оклеенной обоями с узором, похожим на шкуру далматинца. В ванной тоже виднелись следы крови. По крайней мере одна из девушек или зашла, или вышла оттуда в жалком состоянии. Раковиной, кажется, пользовались, чтобы что-то вымыть, возможно руки убийцы.


Поручив Мальвалю отыскать владельца квартиры, Камиль вместе с Луи и Арманом тоже вышли, оставив техников делать замеры и заметки. Луи достал одну из своих тонких сигар, которые в присутствии Камиля не позволял себе курить ни в кабинете, ни в машине, ни в ресторане — короче, практически нигде, кроме как на свежем воздухе.

Стоя плечом к плечу, трое мужчин в молчании разглядывали застроенный квартал. Внезапно избавившись от кошмара, они, безусловно впервые в жизни, находили в окружающем мрачном пейзаже нечто успокоительное и отчасти человеческое.

— Арман, обойди соседей, — наконец проговорил Камиль. — Пришлем тебе Мальваля, когда он вернется. И особо не светитесь… Нам и так дерьма хватит.

Арман кивнул, что понял, но его глаза с вожделением впились в небольшую коробочку сигар Луи. Он как раз стрельнул у него свою первую за день сигару, когда вышел Бержере.

— Это надолго. — И он вернулся в дом.

Бержере начинал свою карьеру в армии. Очень прямолинеен.

— Жан! — окликнул его Камиль.

Бержере обернулся. Симпатичное округлое лицо, вид человека, умеющего твердо держаться выбранных позиций и принимать как данность абсурдность мира.

— Дело первоочередной важности, — сказал Камиль. — Два дня.

— А то как же! — бросил тот и решительно повернулся к ним спиной.

Камиль посмотрел на Луи и развел руками в знак покорности судьбе:

— Иногда это срабатывает…

6

Застройщиком лофта на улице Феликс-Фор была SOGEFI, компания, специализирующаяся на инвестициях в недвижимость.

11.30 утра, набережная Вальми. Великолепное здание на берегу канала, везде ковровое покрытие в мраморных разводах, стекло и вездесущая грудастая секретарша. Удостоверение уголовной полиции, никакого смятения, потом лифт, еще один ковер в разводах (цвета, контраст предыдущим), двустворчатая дверь необъятного кабинета, мордоворот по имени Коттэ, прошу садиться, уверен в себе, вы на моей территории, чем могу быть вам полезен, но у меня, к сожалению, не так много времени.

В сущности, Коттэ походил на карточный домик. Он был из породы людей, которых любой пустяк может вывести из равновесия. Высокий, он казался выше, чем ему причиталось, словно обитал в одолженном скелете. Одежду ему явно подбирала жена, у которой сложилось определенное мнение о благоверном, и не самое лестное. Она представляла его властным руководителем предприятия (светло-серый костюм), решительным (рубашка в тонкую синюю полоску) и всегда спешащим (итальянские узконосые башмаки), но сознавала, что в конечном счете он всего лишь служащий среднего уровня, кичливое ничтожество (кричащий галстук) и довольно пошловат (золотой перстень с печаткой и такие же запонки). Увидев входящего к нему в кабинет Камиля, он самым жалким образом провалил первый беглый экзамен, удивленно приподняв брови, тут же спохватился и сделал вид, что ничего особенного не случилось. Худшее из всех решений, с точки зрения Камиля, который изучил их все.

Коттэ из тех, кто относится к жизни как к делу серьезному. О чем-то он говорил «проще пареной репы», другие дела объявлял «щекотливыми» — и, наконец, были «грязные» дела. При первом же взгляде на лицо Камиля он понял, что теперешние обстоятельства не вписываются ни в одну из придуманных им категорий.

Часто в подобных случаях инициативу брал на себя Луи. Он был терпелив. А иногда бывал настоящим педагогом.

— Нам необходимо знать, кто и на каких условиях проживал в данной квартире. И разумеется, это срочно.

— Разумеется. О какой квартире идет речь?

— Дом номер семнадцать по улице Феликс-Фор, в Курбевуа.

Коттэ побледнел:

— Ох…

Последовала пауза. Коттэ, выпучив глаза как рыба, уставился в свой стол.

— Мсье Коттэ, — вступил Луи самым спокойным и взвешенным своим тоном, — полагаю, будет лучше для вас и для вашего предприятия, если вы нам все объясните очень спокойно и обстоятельно… Не торопитесь.

— Да, конечно, — ответил Коттэ. Потом поднял на них глаза погибающего в кораблекрушении. — Это дело прошло… как бы сказать… не совсем обычным образом, вы понимаете…

— Пока не очень, — отвечал Луи.

— С нами связались в апреле этого года. Один человек…

— Кто именно?

Коттэ глянул на Камиля, потом его взгляд метнулся к окну в поисках поддержки и утешения.

— Эйналь. Его звали Эйналь. Жан. Так мне кажется…

— Вам кажется?

— Точно, Жан Эйналь. Его заинтересовал лофт в Курбевуа. Не буду скрывать, — продолжил Коттэ, вновь обретая прежнюю уверенность, — эту программу было не так-то легко сделать рентабельной… Мы много в нее вложили, а по всему комплексу заброшенной промышленной зоны, где мы обустроили четыре индивидуальных проекта, результаты пока что не слишком убедительны. О, ничего катастрофического тоже нет, но…

Его разглагольствования раздражали Камиля.

— Короче, сколько из них вы продали? — оборвал он.

— Ни одного.

Коттэ не отводил от Камиля глаз, как будто фраза «ни одного» звучала для него как смертный приговор. Камиль готов был поспорить, что эта авантюра с недвижимостью поставила их — и самого Коттэ, и всю фирму — в очень, очень затруднительное положение.

— Ну же, — подбодрил его Луи, — продолжайте…

— Этот господин не желал покупать, он хотел арендовать на три месяца. Сказал, что представляет компанию, занимающуюся кинопроизводством. Я отказал. Видите ли, обычно мы ничего подобного не делаем. Слишком велик риск в том, что касается страховых покрытий, слишком велики затраты и слишком мал срок, вы ж понимаете. И потом, наше дело — продавать проекты, а не изображать из себя агентство по недвижимости.

Коттэ выговорил это столь презрительным тоном, что стало ясно, насколько сложной должна быть ситуация, чтобы подвигнуть его самого сыграть роль агента по недвижимости.

— Понимаю, — проговорил Луи.

— Но пришлось подчиниться суровым законам реальности, — добавил Коттэ, как будто это высказывание должно было свидетельствовать, что и он, как человек культурный, не чужд остроумия. — А этот господин…

— Платил наличными? — предположил Луи.

— Ну да, наличными, и…

— И был готов заплатить много, — продолжил Камиль.

— В три раза больше по сравнению с рыночной ценой.

— Как он выглядел?

— Не знаю, — сказал Коттэ, — я с ним общался только по телефону.

— А голос? — спросил Луи.

— Обычный.

— Говорил неразборчиво?

— Отчетливо.

— И что дальше?

— Он захотел посмотреть лофт. Ему нужно было сделать фотографии. Мы договорились о встрече. Я сам туда поехал. Вот тогда-то мне и следовало заподозрить неладное…

— А что было не так? — спросил Луи.

— Фотограф… У него был такой вид, как бы сказать… не очень профессиональный. Я совсем не так представлял себе киношных фотографов. Он пришел с чем-то вроде поляроида. И клал все сделанные фотографии на пол, рядком, очень аккуратно, как будто боялся перепутать. А еще, прежде чем сделать очередной снимок, всякий раз сверялся с бумажкой, словно следовал инструкциям, которых не понимал. Я сказал себе, что этот парень такой же фотограф, как я…

— Агент по недвижимости? — рискнул Камиль.

— Если угодно, — сказал Коттэ, испепеляя его взглядом.

— Можете его описать? — вступил Луи, меняя тему.

— Очень приблизительно. Я недолго там оставался. Мне там делать было нечего, а терять два часа времени в пустом помещении, глядя, как какой-то тип делает фотографии… Я открыл ему, посмотрел немного, как он работает, и уехал. Когда он закончил, то бросил ключи в почтовый ящик, это были дубликаты, да и срочности никакой не предвиделось.

— Какой он был?

— Средний…

— То есть? — продолжал настаивать Луи.

— Средний! — вспылил Коттэ. — Что я еще могу сказать: средний рост… средний возраст… ну средний, и все!

Последовала пауза, во время которой трое мужчин, казалось, размышляли об удручающей усредненности мира.

— И то, что фотограф был столь непрофессионален, — спросил Камиль, — показалось вам дополнительной гарантией, верно?

— Да, признаюсь, — кивнул Коттэ. — Платили наличными, никакого письменного договора, и я подумал, что это фильм… ну, такой… из тех фильмов, и никаких проблем с квартиросъемщиком у нас не будет.

Камиль встал первым. Коттэ проводил их до лифта.

— Вам, разумеется, придется подписать свидетельские показания, — объяснял ему Луи, как если бы говорил с ребенком, — вас также могут вызвать на опознание, поэтому…

Камиль прервал его:

— Поэтому ничего не трогайте. Ни ваши бухгалтерские книги, вообще ничего. С налоговой разберетесь сами. В данный момент у нас на руках две девушки, изрезанные на куски. Поэтому сейчас даже для вас это самое главное.

У Коттэ был потерянный взгляд, словно он пытался взвесить последствия, заранее предвидя всю их катастрофичность, а пестрый галстук вдруг начал резать глаз, как бант на груди приговоренного к смерти.

— У вас есть фотографии, планы? — спросил Камиль.

— Мы издали очень красивый рекламный проспект… — начал Коттэ с широкой довольной улыбкой директора по продажам, но тут же осознал всю ее неуместность и немедленно списал улыбку в прибыли и убытки.

— Доставьте мне все это как можно быстрее, — велел Камиль, протягивая свою визитку.

Коттэ взял ее, словно боялся обжечься.

Спускаясь, Луи мельком отметил «достоинства» секретарши. Камиль сказал, что не обратил внимания.

7

Даже при наличии двух бригад специалистам отдела идентификации пришлось провести на месте бóльшую часть дня. Неизбежная мельтешня машин, мотоциклов и грузовичков привлекла первую толпу уже к полудню. Совершенно непонятно, как у кого-то может появиться желание тащиться в такую даль. Это походило на нашествие зомби из фильма категории «Б». Пресса прибыла на место полчаса спустя. Разумеется, никаких съемок внутри, никаких заявлений, но, когда к дневному эфиру появились первые утечки, создалось впечатление, что лучше хоть что-то рассказать, чем предоставлять прессу самой себе. По мобильнику Камиль связался с Ле-Гуэном и поделился своим беспокойством.

— Здесь то же самое, уже поднялся шум… — бросил Ле-Гуэн.

Камиль вышел из квартиры с единственной задачей: сказать как можно меньше.

Народу не так уж много: несколько дюжин зевак, человек десять репортеров, и среди них вроде бы никого из акул, так, одни внештатники и мальчики на побегушках — непредвиденная удача, возможность сгладить ситуацию и выиграть несколько бесценных дней.


Было как минимум две основательные причины, по которым Камиля знали и узнавали. Его профессиональные достоинства обеспечили ему солидную репутацию, а его метр сорок пять превратили эту репутацию почти в славу. Хотя его трудно было поймать в кадр, журналисты толпой сбегались задать вопросы этому маленькому человечку с сухим и резким голосом. Они находили Камиля не слишком словоохотливым, но прямым.


В некоторых случаях — хилое преимущество по сравнению с остальными неудобствами — его внешность бывала ему полезна. Стоило кому-то хоть мельком увидеть Камиля, и больше его не забывали. Он уже отказался от участия во множестве телепередач, прекрасно понимая, что приглашают его в надежде услышать, как он разразится восхитительно трогательной речью человека, который «с блеском преодолел собственную неполноценность». Очевидно, ведущие заранее облизывались, представляя себе убойный репортаж, демонстрирующий Камиля в инвалидной машине, где все управление выведено на руль, но на крыше красуется мигалка. Камиль ничего подобного не желал, и не только потому, что не любил водить. Начальство было ему за это признательно. И только один-единственный раз он заколебался. В день мрачных потрясений. И вспышки гнева. Наверняка в тот день, когда пришлось слишком долго ехать в метро под уклончивыми или насмешливыми взглядами. Ему предложили выступить на телеканале «Франс-3». После пафосных рассуждений о так называемой миссии в интересах общества, которую он призван воплотить, собеседник, будучи глубоко уверенным, что страсть к славе терзает всех и каждого, намекнул, что сам Камиль от этого только выиграет. Нет, это было в тот день, когда он разбил себе физиономию в собственной ванне. День невезения для карликов. Он дал согласие, начальство сделало вид, что совершенно не возражает.

Слегка расстроенный тем, что уступил даже не искушению, а тому, что и искушением-то давно не было, он зашел в лифт. К нему присоединилась женщина с охапкой кассет и бумаг и спросила, на какой ему этаж. Камиль с фатализмом во взгляде кивнул на кнопку пятнадцатого, торчащую на головокружительной высоте. Она одарила его очень милой улыбкой, но при попытке дотянуться до кнопки уронила кассеты. Когда лифт прибыл по назначению, они все еще стояли на четвереньках, собирая раскрывшиеся коробки и рассыпавшиеся бумаги. Она поблагодарила его.

— Когда я клею обои, со мной то же самое, — утешил ее Камиль. — Все мгновенно превращается в кошмар…

Женщина засмеялась. У нее был чудесный смех.

Шесть месяцев спустя он женился на Ирэн.

8

Журналисты спешили. Камиль услышал щелканье фотоаппаратов.

Он бросил:

— Две жертвы.

— Кто?

— Неизвестно. Женщины. Молодые…

— Какого возраста?

— Лет двадцати пяти. Это все, что можно сказать на данный момент.

— Когда будут выносить тела? — спросил фотограф.

— Скоро, мы и так задержались. Технические проблемы…

Заминка с вопросами — прекрасный предлог углубиться в тему:

— Сейчас больше не скажешь, но, если честно, ничего особенного. Нам пока не хватает информации, вот и все. Первые итоги подведем завтра вечером. А пока лучше дать парням из лаборатории спокойно работать…

— А что говорят? — спросил молодой блондин с глазами алкоголика.

— Говорят: две женщины, кто — пока неизвестно. Говорят: убиты, один или два дня назад, пока неизвестно кем, пока неизвестно как, пока неизвестно почему.

— Негусто!

— Именно это я и пытаюсь вам объяснить.

Пожалуй, трудно сказать меньше. Возникло секундное замешательство в рядах.

И именно в этот момент случилось то, чего Камиль мог бы пожелать в последнюю очередь. Грузовичок отдела идентификации сдал назад, но не смог достаточно близко подобраться ко входу из-за бетонной вазы для цветов, непонятно для чего стоящей прямо у двери. Шофер вышел из кабины, чтобы настежь распахнуть обе задние дверцы, и в следующую секунду друг за другом появились два парня из отдела идентификации. Рассеянное до того мгновения внимание журналистов сменилось жгучим интересом, когда за раскрытой дверью лофта стала отчетливо видна стена с огромным пятном крови, выплеснутым одним махом, как на картинах Джексона Поллока. И как если бы это зрелище нуждалось в лишнем подтверждении, два типа из отдела идентификации начали добросовестно грузить в машину тщательно закрытые пластиковые мешки с этикетками Института судебной медицины.

А журналисты дадут фору работникам похоронного бюро: они прикинут вам длину тела с одного взгляда. И, увидев, как выносят мешки, все поняли, что тела изрезаны на куски.

— Твою мать! — выдохнул хор репортеров.

Пока новой порцией скотча увеличивали периметр безопасности, фотографы без устали щелкали, запечатлевая первый вынос. Маленькая стая самопроизвольно разделилась надвое, как раковая клетка: одни обстреливали объективами грузовичок, завывая: «Посмотрите сюда!» — чтобы привлечь взгляд погребальных носильщиков и заставить их на секунду приостановиться, другие же вцепились в свои мобильники, призывая подмогу.

— И впрямь, твою мать! — согласился Камиль.

До чего непрофессионально… В свою очередь он достал мобильник и сделал неизбежные звонки, которые подтверждали, что он вступил в глаз бури.

9

Отдел идентификации хорошо поработал. Два окна приоткрыты, чтобы создать сквозняк, и утренние запахи достаточно выветрились, чтобы можно было наконец обойтись без носовых платков и хирургических масок.

На этой стадии местá преступлений иногда становятся еще более мрачными, чем в присутствии трупов, потому что начинает казаться, что, заставив их исчезнуть, смерть нанесла второй удар.

Здесь же было еще хуже. В квартире остались только лаборанты со своими фотоаппаратами, электронными рулетками, щипчиками, пузырьками, пластиковыми пакетиками, индикаторными составами, и теперь тел вроде бы никогда и не существовало, словно смерть отказала им в последнем знаке уважения — воплотиться в нечто, бывшее когда-то живым. Перевозчики собрали и увезли куски пальцев, гóловы, распоротые животы. Остались только следы крови и дерьма, и квартира, избавившись от голого ужаса, приобретала совсем иной вид. И даже, на взгляд Камиля, вид чертовски странный. Луи осторожно поглядывал на шефа, у которого на лице появилось такое выражение, словно он, хмуря лоб и сдвинув брови, решает кроссворд. Луи прошел вглубь комнаты, до консоли с телевизором и телефоном, Камиль осмотрел спальню. Они слонялись по дому, как два посетителя в музее, с любопытством открывая то тут, то там новую деталь, раньше ими не замеченную. Чуть позже они столкнулись в ванной комнате, оба по-прежнему в задумчивости. Теперь Луи отправился в спальню, а Камиль глядел в окно, пока специалисты отдела идентификации выключали прожектора, сворачивали пластик и провода, один за другим закрывали кейсы и ящики. Пока он бродил из комнаты в комнату, Луи, мысль которого заработала активнее при виде озадаченного Камиля, старался выжать из своих нейронов все возможное. И мало-помалу он становился еще более серьезным, чем обычно, словно пытался в уме перемножить восьмизначные цифры.

Он присоединился к Камилю в гостиной. На полу лежал открытый чемодан, обнаруженный в стенном шкафу (бежевая кожа, отличное качество, изнутри укреплен металлическими уголками, как специальные кофры). Техники еще не успели увезти его. В чемодане лежали костюм, рожок для обуви, электробритва, бумажник, спортивные часы и портативный ксерокс.


Один из техников, выходивший на несколько минут, вернулся и объявил Камилю:

— Тяжелый денек, Камиль, телевидение прибыло… — Потом, глянув на тянущиеся через всю комнату широкие кровавые полосы, добавил: — С этим делом ты долго будешь торчать на экране во всех вечерних новостях.

10

— Чистое преднамеренное убийство, — заметил Луи.

— А мне кажется, тут все еще сложнее. Короче, что-то здесь не сходится.

— Не сходится?

— Нет, не сходится, — сказал Камиль. — Все, что здесь находится, практически новое. Диван, кровать, ковры — все. Мне слабо верится, что кто-то пойдет на такие траты с единственной целью снять порнофильм. Для этого используют подержанную мебель. Или снимают меблированную квартиру. Кстати, обычно даже не арендуют. Используют то, что можно найти даром.

— Может, снафф?[6] — предположил Луи.

Молодой человек имел в виду один из тех порнографических фильмов, где в конце реально убивают. Женщин, разумеется.

— Я уже об этом думал. Да, возможно…

Но оба знали, что волна такого рода продукции уже спала. Первые снаффы, снятые в восточных странах, появились больше десяти лет назад. Умелая и дорогостоящая постановка, представшая их глазам, плохо соответствовала этой гипотезе.

Камиль продолжал в молчании бродить по комнате.

— Отпечаток пальца там, на стене, слишком аккуратный, чтобы быть случайным, — снова заговорил он.

— Снаружи ничего увидеть невозможно, — добавил Луи. — Дверь была закрыта, окна тоже. Преступления никто не обнаружил. Согласно логике, нас предупредил один из убийц. Получается, с одной стороны, предумышленное, а с другой — кто-то берет его на себя. Но я плохо себе представляю, чтобы один человек мог устроить такую бойню…

— Ну, это видно будет. Нет, я никак не могу понять другого, — продолжил Камиль, — почему на автоответчике есть сообщение.

Луи какое-то время молча смотрел на него, удивленный тем, что так быстро потерял нить рассуждений.

— Почему? — переспросил он.

— Ведь что меня занимает: есть все, что требуется, и телефон, и автоответчик, кроме главного — нет линии…

— Что?

Луи вскочил, потянул за телефонный провод, потом отодвинул мебель. Только электрическая розетка, телефон не был ни к чему подключен.

— Ни малейшей попытки скрыть предумышленность. Ничего не делалось, чтобы было не так очевидно. Наоборот, тут как бы все выставлено напоказ… Это слишком.

Камиль снова сделал несколько шагов по комнате, засунув руки в карманы, и остановился перед изображением генома.

— Да, — заключил он. — Это уже слишком.

11

Луи пришел первым, за ним Арман. Когда, закончив разговаривать по мобильнику, к ним присоединился Мальваль, вся команда Камиля, которую некоторые из уважения или в шутку называли бригадой Верховена, была в сборе. Камиль быстро пролистал свои записи и глянул на сотрудников:

— Ваше мнение?..

Они переглянулись.

— Хорошо бы сначала определить, сколько их было, — отважился высказаться Арман. — Чем больше их окажется, тем больше шансов их найти.

— Один-единственный мужик не мог такое сделать без посторонней помощи, — сказал Мальваль, — это просто невозможно.

— Для полной уверенности нужно подождать результатов отдела идентификации и вскрытия. Луи, расскажи про аренду лофта.


Луи вкратце изложил подробности их визита в SOGEFI. Камиль воспользовался этим, чтобы приглядеться к Арману и Мальвалю.

Эта парочка была прямой противоположностью друг другу, в одном — все в избытке, в другом — в недостатке. В свои двадцать шесть лет Жан Клод Мальваль обладал неоспоримым шармом, которым он злоупотреблял, как и всем остальным: ночами, девушками, телом. Из тех людей, которые жгут свечу с обоих концов. Из года в год он ходил с изнуренным лицом. Думая о Мальвале, Камиль всегда немного тревожился и задавался вопросом, не слишком ли много денег требовали закидоны его сотрудника. У Мальваля были все задатки будущего продажного копа, как у некоторых детей с пеленок на лбу написано, что ходить им в тупицах. В сущности, трудно было понять, проматывает ли он свою холостую жизнь, как другие — родительское наследство, или уже катится по наклонной плоскости чрезмерных потребностей. Дважды за последние месяцы он заставал Мальваля в обществе Луи. Всякий раз парни казались смущенными, словно их поймали с поличным, и Камиль был уверен, что Мальваль стреляет у Луи деньги. Регулярно, а может, и нет. Он не желал в это вмешиваться и делал вид, что ничего не замечает.

Мальваль много курил (сигареты со светлым табаком), с переменным успехом играл на скачках и отдавал явное предпочтение виски «Боумо». Но в списке собственных жизненных ценностей именно женщин Мальваль ставил превыше всего. Верно и то, что Мальваль красив. Высокий, темноволосый, с лукавым взглядом, он до сегодняшнего дня сохранял фигуру чемпиона Франции по дзюдо среди юниоров, которым был когда-то.

Камиль на секунду задержал взгляд на его противоположности, Армане. Бедняга Арман. Он был инспектором бригады уголовной полиции вот уже около двадцати лет, из них девятнадцать с половиной пользовался репутацией самого сквалыжного жмота, какого полиция когда-либо видела в своих рядах. Мужчина без возраста, длинный, как день без хлеба, с запавшими чертами лица, худой и беспокойный. Все определения, относившиеся к Арману, обозначали нехватку чего-нибудь. Этот человек был воплощением дефицита. В его жадности не было и тени шарма, который иногда присущ особой черте характера. Это была тяжелая, очень тяжелая патология, запредельная, и она никогда не забавляла Камиля. В глубине души Камилю было плевать на Арманово скупердяйство, как на прошлогодний снег. Но после стольких лет совместной работы Камиль каждый раз мучился, видя, как «бедняга Арман» невольно опускается до любой низости, лишь бы не выложить лишний сантим, и прибегает к невероятно сложным стратегиям, чтобы не заплатить за несчастную чашку скверного кофе. Возможно, в силу собственной недостаточности Камиль иногда переживал его унижения как свои. Самым душераздирающим было то, что Арман отдавал себе отчет в своем состоянии. Он страдал от этого, а потому превратился в унылое существо. Арман работал в молчании. Арман работал хорошо. На свой манер он был, наверное, лучшим на вторых ролях в уголовной полиции. Скупость сделала из него полицейского педантичного, скрупулезного, способного целыми днями рыться в телефонном справочнике, проводить нескончаемые часы в машине со сломанным обогревом, опрашивать целые улицы или всех представителей какой-либо профессии и в прямом смысле слова находить иголку в стоге сена. Поручи ему собрать пазл из миллиона элементов, Арман просто возьмет его, отправится к себе в кабинет и посвятит все свое рабочее время до последней секунды складыванию этого пазла. Кстати, суть поисков значения не имела. Содержание дела его совершенно не волновало. Одержимость накоплением исключала любые предпочтения. Часто она творила чудеса, и если все единодушно считали Армана невыносимым в обыденной жизни, то не менее единодушно признавалось, что этот упрямый, сквалыжный полицейский обладал чем-то большим по сравнению с остальными, чем-то вневременным, что наглядно демонстрировало, до какой степени какой-то незначительный пустяк, доведенный до крайнего предела, может граничить с гениальностью. Исчерпав все возможные шутки на тему его жадности, коллеги мало-помалу перестали над ним насмехаться. Никого это больше не забавляло. Он сразил всех.

— Ладно, — подвел итог Камиль, когда Луи закончил свой отчет. — В ожидании первых данных будем действовать в порядке поступления. Арман и Мальваль, начинайте работать со всем вещественным рядом, всем, что нашли на месте: откуда взялась мебель, отдельные предметы, безделушки, одежда, белье и так далее. Луи, ты займешься видеозаписью, американским журналом — короче, всей экзотикой, но держись поблизости. Если появится что-то новенькое, ты будешь на связи. Вопросы?

Вопросов не было. Или их было слишком много, что, в сущности, одно и то же.

12

В полицию Курбевуа о преступлении сообщили утром анонимным телефонным звонком. Камиль спустился послушать запись.

«Совершено убийство. Улица Феликс-Фор. Дом семнадцать».

Безусловно, тот же голос, что и на автоответчике, то же искажение, вызванное тем же устройством.

Следующие два часа Камиль провел, заполняя различные формуляры, протоколы, анкеты, а также графы в тексте, отведенные для данных, неизвестных расследованию, и беспрестанно задаваясь вопросом, кому это все нужно?

Подчиняясь условиям конторского существования, он зачастую чувствовал, как на него находит нечто вроде психического косоглазия. Правым глазом он занимался формулярами, отвечал требованиям местной статистики, в уставном стиле писал протоколы и отчеты об операциях, в то время как на сетчатке левого глаза сохранялись картинки валяющихся на земле бездыханных тел, черных от свернувшейся крови ран, лиц, искаженных болью и безнадежной борьбой за то, чтобы остаться в живых; последний взгляд, исполненный непонимания перед лицом неминуемой смерти, всегда внезапной.

А иногда все накладывалось одно на другое. Камиль поймал себя на том, что в логотипе судебной полиции видит уложенные венчиком отрезанные женские пальцы… Он положил очки на стол и медленно потер брови.

13

Как хороший служака и завотделом идентификации, Бержере был преисполнен сознания собственной значимости и не склонен кидаться выполнять чьи-то приказы и обеспечивать требуемую срочность. Но Ле-Гуэн, без всякого сомнения, использовал все доступные ему меры воздействия (битва титанов, когда две инертные массы сходятся в монументальной рукопашной, как два борца сумо в замедленной съемке). Так или иначе, но к середине дня Камиль получил от «идентификации» первые данные.

Две молодые женщины, от 20 до 30 лет. Обе блондинки. В одной 1 м 65 см, вес около 50 кг, родинка на колене (на внутренней стороне слева), зубы в хорошем состоянии, большая грудь; другая приблизительно того же роста, приблизительно того же веса, зубы тоже в хорошем состоянии, никаких особых примет, также большая грудь. Обе жертвы принимали пищу за три-пять часов до момента смерти: сырые овощи, карпаччо и красное вино. Одна из жертв выбрала клубнику с сахаром, другая — лимонный сорбет. Обе также пили шампанское. На бутылке «Моэт Хеннесси брют» и двух бокалах, найденных под кроватью, обнаружены их отпечатки пальцев. Именно отрезанными и собранными вместе пальцами были нанесены кровавые следы на стене. Реконструкция модуса операнди[7] (выражение, которое обожают те, кто никогда не учил латынь) займет, разумеется, больше времени. В каком порядке они были изрезаны на куски, каким способом и каким инструментом? Действовал один человек или несколько (мужчины или женщины?), были ли жертвы изнасилованы, как (или чем?). Сколько неизвестных в этом замогильном уравнении, которое Камилю предстоит решить.

Самая странная деталь: столь ясный отпечаток среднего пальца, наложенный на стену, был нанесен не естественным способом, а при помощи красящей подушечки.

Камиль никогда не питал особого недоверия к компьютерам, но в иные дни не мог избавиться от мысли, что у этих машин поистине поганая душонка. Стоило ввести первые данные из отдела идентификации, как компьютер центральной картотеки выдал почти мгновенный результат, предоставив возможность выбирать между хорошей и плохой новостью. В качестве хорошей новости он предложил идентификацию одной из двух жертв, произведенную на основе ее отпечатка. Некая Эвелин Руврей, 23 года, проживает в Бобини, известна полиции как проститутка. А вот плохая новость, без сомнений, означала возврат к тому, что он так неумело пытался выбросить из головы несколькими минутами раньше и что теперь предстало перед ним во всей своей очевидности. Фальшивый отпечаток, обнаруженный на стене, относился к другому делу, датированному далеким 21 ноября 2001 года, материалы которого были немедленно доставлены Камилю.

14

Материалы тоже скверно попахивали. На этот счет все были единодушны. Только коп с суицидальными наклонностями мог пожелать, чтобы ему поручили это дело, уже вызвавшее слишком много пересудов. Тогда репортеры упражнялись в бесконечных комментариях по поводу найденного на большом пальце ноги жертвы фальшивого отпечатка измазанного черными чернилами пальца. На протяжении нескольких недель пресса преподносила детали под самыми разными соусами. Говорили о «преступлении в Трамбле», о «трагическом выплеске жестокости», но пальму первенства завоевала, как часто и случалось, «Ле Матен», опубликовав статью об этом деле под заголовком «Девушка под косой смерти».

Камиль был в курсе расследования, как все остальные, не больше и не меньше, но показной характер преступления навел его на мысль, что глаз бури внезапно уменьшился в диаметре.

Возвращение к делу в Трамбле меняло расклад. Если этот тип начал резать девиц на кусочки по разным закоулкам парижского предместья, то, пока его не поймают, есть риск обнаружить еще нескольких. Что за клиент подвернулся им на этот раз? Камиль снял трубку, позвонил Ле-Гуэну и сообщил о новостях.

— Вот дерьмо, — сдержанно отреагировал тот.

— Можно и так сказать.

— Журналисты взвоют от восторга.

— Уже взвыли, я уверен.

— Как «уже»?

— А чего ты хочешь, — пояснил Камиль, — наша контора настоящее дырявое сито. Мелкие репортеры появились в Курбевуа через час после нас…

— И?.. — с беспокойством спросил Ле-Гуэн.

— И телевизионщики следом, — неохотно добавил Камиль.

Ле-Гуэн на несколько секунд погрузился в молчание, чем Камиль тут же воспользовался.

— Мне нужен психологический профиль этих типов, — попросил он.

— Почему «этих типов»? У тебя несколько разных отпечатков?

— Этого типа, этих типов… Откуда мне знать!

— Ладно. Дело поручили судье Дешам. Сейчас позвоню ей, чтоб назначила эксперта.

Камиль, который до сего дня ни разу не работал с ней, припомнил, что иногда сталкивался с этой женщиной: лет пятидесяти, худая, элегантная, необычайно уродливая. Из тех женщин, которых невозможно описать и которые любят золотые украшения.

— Вскрытие завтра утром. Если эксперта назначат быстро, я его туда к тебе пошлю, чтобы ты сразу получил первые заключения.

Камиль отложил на потом чтение материалов дела в Трамбле. Возьмет домой. Сейчас лучше сосредоточиться на настоящем, а не на прошлом.

15

Досье Эвелин Руврей.

Родилась 16 марта в Бобиньи, мать Франсуаза Руврей, отец неизвестен. Ушла из колледжа после третьего года обучения. Места работы не зарегистрированы. Первый след в ноябре 1996-го: задержана в момент правонарушения за проституцию в машине у Порт-де-ля-Шапель. Зафиксировано «посягательство на нравственность», а не «проституция». Девчонка оказалась несовершеннолетней, так было меньше возни, и в любом случае куда она денется, еще проявится, и не раз. И точно. Три месяца спустя — нате вам, крошку Руврей снова отловили на бульварах Марешо, снова в машине и в той же позиции. На этот раз ее отправили в суд, судья прекрасно понимал, что им предстоит еще много регулярных встреч, а потому — подарок на новоселье от французской юстиции маленькой правонарушительнице, которая вскоре станет большой: восемь дней с отсрочкой исполнения приговора. Любопытно, но с этого момента ее след теряется. Довольно редкий случай. Обычно список задержаний за малозначительные правонарушения все удлиняется и удлиняется на протяжении лет, а то и месяцев, если девушка очень активна, или колется, или подхватила СПИД — короче, если ей нужны деньги и она вкалывает с утра до вечера. В данном случае ничего похожего. Эвелин получает свои восемь дней с отсрочкой и исчезает из поля зрения полиции. Во всяком случае, пока ее не находят изрезанной на куски в лофте в Курбевуа.

16

Последний известный адрес: Бобиньи, квартал Марсель-Кашен.

Нагромождение домов, построенных где-то в семидесятые, вышибленные двери, распотрошенные почтовые ящики, надписи от пола до потолка, на четвертом этаже дверь с глазком, и «Откройте, полиция!», опустошенное лицо — лицо матери, уже не имеющее возраста.

— Мадам Руврей? Мы хотели бы поговорить о вашей дочери Эвелин.

— Она больше здесь не живет.

— А где жила… где она живет?

— Не знаю. Я не полиция.

— А мы полиция, и лучше нам помочь… У Эвелин проблемы, и очень серьезные.

Заинтригована.

— Какие еще проблемы?

— Нам нужен ее адрес…

Колеблется. Камиль и Луи все еще стоят на площадке, из предусмотрительности. И исходя из опыта.

— Это важно…

— Она у Жозе. Улица Фремонтель.

Дверь сейчас захлопнется.

— Жозе, а фамилия?

— Откуда мне знать. Она зовет его «Жозе», и все.

На этот раз Камиль заблокировал дверь ногой. Мать ничего знать не желает о неприятностях дочери. У нее явно есть дела поважнее.

— Эвелин умерла, мадам Руврей.

В этот момент она преображается. Рот округляется, глаза наполняются слезами, ни крика, ни вздоха, только потекли слезы, и Камиль вдруг увидел в ней необъяснимую красоту — нечто напоминающее лицо малышки Алисы этим утром, только без синяков, кроме как на душе. Он глянул на Луи, потом снова на нее. Она по-прежнему держала дверь, опустив глаза в пол. Ни слова, ни вопроса, молчание и слезы.

— Вас известят официально, — добавил Камиль. — Агенты зайдут к вам и все объяснят… Нужно будет опознать тело…

Она его не слушала. Подняла голову. Сделала знак, что поняла, по-прежнему не произнеся ни слова. Дверь закрылась очень медленно. Камиль и Луи порадовались, что оставались на площадке, готовые уйти. Вот уже ушли разносчики трагедий.

17

Жозе, по данным Центра, — это Жозе Ривейро, 24 года. Из молодых, да ранних: угон автомобилей, насильственные действия, три ареста. Несколько месяцев в Центральной тюрьме за участие в вооруженном ограблении ювелирного магазина в Пантене. Вышел полгода назад, больше пока о нем ничего не слышали. Если повезет, его нет дома, если повезет еще раз, он пустился в бега, и он именно тот, кто им нужен. Ни Камиль, ни Луи не поверили в это ни на секунду. Судя по досье, Жозе Ривейро не обладал психологическим профилем безумного убийцы с привычкой к роскоши. Кстати, он оказался дома, в джинсах и носках, невысокого роста, с красивым, мрачным, но встревоженным лицом.

— Привет, Жозе. Мы еще не знакомы.

Зашел Камиль, и сразу возникло противостояние. Жозе настоящий мужчина. Он смотрит на недомерка, словно тот кусок дерьма на тротуаре.

На этот раз они не стали останавливаться на пороге. Жозе ни о чем не спрашивает, пропускает их, очевидно на третьей скорости прокручивая в голове все причины, по которым полиция могла явиться к нему вот так, без предупреждения. И таких причин, по видимости, хватает. Гостиная очень маленькая, главное в ней — диван и телевизор. На низеньком столике две пустые бутылки из-под пива, на стене чудовищная картина, запах грязных носков; стиль скорее холостяцкий. Камиль проходит в спальню. Полный кошмар, всюду одежда, и мужская и женская, жуткая обстановочка с плюшевым переливающимся покрывалом.

Настороженный, уже заупрямившийся, Жозе облокотился о косяк с таким видом, мол, сказать ничего не скажет, но чувствует, что поимеют его по полной программе.

— Ты живешь один, Жозе?

— А почему вы спрашиваете?

— Вопросы здесь задаем мы, Жозе. Итак, один?

— Нет. Еще Эвелин. Но ее сейчас нет.

— А чем занимается Эвелин?

— Она ищет работу.

— А… И не находит, верно?

— Пока нет.

Луи ничего не говорит — ждет, какую стратегию выберет Камиль. Но того вдруг охватывает невероятная усталость: все это предсказуемо, расписано, а в этой профессии даже дерьмовые разборки становятся формальностью. И выбирает нечто самое быстрое, лишь бы скорее покончить:

— Давно ты ее видел?

— Она уехала в субботу.

— И часто она так не возвращается?

— Вообще-то, нет, — отвечает Жозе.

В этот момент Жозе понимает, что им известно куда больше, чем ему, и худшее еще не случилось, но случится очень скоро. Он смотрит на Луи, потом на Камиля; один глядит прямо перед собой, другой — в пол. Вдруг Камиль перестает быть карликом. Он — отвратительный образ рока, не говоря обо всем прочем.

— Вы знаете, где она… — говорит Жозе.

— Она убита. Ее нашли сегодня утром в квартире в Курбевуа.

И только в этот момент они поняли, что малыш Жозе действительно страдает. Что Эвелин, пока была еще целой, жила здесь вместе с ним и, какой бы потаскушкой она ни была, ему она дорога. И вот тут она спала, тут, вместе с ним, и Камиль смотрит в потрясенное лицо парня, на котором застыло то выражение полнейшего непонимания и раздавленности, с каким встречают истинные катастрофы.

— Кто это сделал? — спрашивает он.

— Пока не знаем. Именно поэтому мы здесь, Жозе. Нам хотелось бы понять, что она там делала.

Жозе отрицательно качает головой. Он не в курсе. Час спустя Камиль знал все, что можно было знать, о Жозе, Эвелин и их маленьком частном предприятии, которое и привело девушку, между прочим довольно сообразительную, туда, где ее разделал на куски неизвестный псих.

18

Эвелин Руврей была на редкость понятливой девицей и дважды наступать на те же грабли не собиралась. Когда ее задержали в первый раз, она очень быстро сообразила, что уже ступила на накатанную дорожку и жизнь ее на полной скорости мчится под откос, — достаточно было глянуть на ее мать. Что до наркоты, она держалась хоть и приличной, но не опасной для жизни дозы, зарабатывала на пропитание в районе Порт-де-ля-Шапель и посылала куда подальше тех, кто предлагал заплатить вдвойне и забыть про презерватив. Через несколько недель после приговора в ее жизни появился Жозе. Они обосновались на улице Фремонтель и подписались на Wanadoo.[8] Эвелин проводила два часа в день в поиске клиентов, отправлялась на место встречи, а Жозе всегда провожал ее и ждал. Он играл в электрический бильярд в одном из ближайших кафе. Настоящим сутенером Жозе не был. Он знал, что во всем этом предприятии голова не он, а Эвелин, организованная и осторожная. До какого-то момента. Многие клиенты встречались с ней в гостинице. Так было и на предыдущей неделе. Клиент ждал ее в гостинице «Меркюр». Выйдя от него, она рассказала совсем немного: не извращенец, скорее приятный, при деньгах. И именно от него Эвелин получила предложение. Вечеринка на троих послезавтра, вторую партнершу она должна найти сама. Единственное требование клиента: чтобы они были приблизительно одного роста и возраста. И он хочет большие груди, вот и все. Поразмыслив, Эвелин приглашает Жозиану Дебёф, с которой познакомилась на Порт-де-ля-Шапель: расчет на всю ночь, мужик будет один, предлагает кругленькую сумму, как за два дня работы, и никаких расходов. Он дал адрес в Курбевуа. Сам Жозе их обеих туда и отвозит. Когда они оказываются в пустынном предместье, им становится немного не по себе. На случай если дело обернется неладно, они договариваются, что Жозе посидит в машине и подождет, пока одна из девушек не подаст ему знак, что все в порядке. Вот он и остается сидеть в своей машине в нескольких десятках метров от здания, когда клиент открывает им дверь. Свет идет изнутри, и он различает только силуэт. Мужчина пожимает обеим девушкам руки. Жозе просидел в машине еще минут двадцать, пока Эвелин не подошла к окну и не подала условный знак. Жозе не без радости уехал, он собирался посмотреть матч ПСЖ[9] по телевизору.

Выйдя от Жозе Ривейро, Камиль поручил Луи собрать предварительные данные о второй жертве, Жозиане Дебёф, 21 года. Поиски обещали быть недолгими. Редко случалось, чтобы девочки, гуляющие по окружной, были неизвестны полиции.

19

Обнаружив Ирэн в полной целости, полулежащую на диване перед телевизором — обе руки обхватывают живот, на губах чудесная улыбка, — Камиль осознал, что в голове у него с утра мельтешат куски женских тел.

— Что-то не так?.. — поинтересовалась она, увидев, что Камиль вернулся с толстой папкой бумаг под мышкой.

— Да нет… все отлично.

Чтобы сменить тему, он положил руку ей на живот и спросил:

— Ну что, шевелится вовсю там, внутри?

Он не успел закончить фразу, как начались восьмичасовые новости, и сразу с изображения фургона отдела идентификации, медленно отъезжающего от дома на улице Феликс-Фор в Курбевуа.

К тому моменту, когда они добрались до места, операторам уже нечем было поживиться. Кадры во всех подробностях демонстрировали вход в квартиру, закрытые двери, перемещения оставшихся техников из отдела идентификации, крупные планы окон, тоже закрытых. Голос комментатора за кадром звучал серьезно и значительно, как при сообщениях о крупных катастрофах. Камилю хватило одного этого признака, чтобы понять: пресса крепко вцепилась в это происшествие и просто так не отцепится. На секунду он понадеялся, что прицельный огонь быстро переместится на министра.

Появление пластиковых мешков стало предметом отдельного обсуждения. Не каждый день их было столько. Комментатор подчеркивал, как мало известно об «ужасной трагедии в Курбевуа».

Ирэн ничего не сказала. Она смотрела на экран, где появился ее муж. Выйдя из лофта к концу дня, Камиль удовольствовался тем, что просто повторил все сказанное несколькими часами раньше. Но на этот раз имелось изображение. Пойманного в кольцо микрофонов на длинных штативах, которые тянулись к нему со всех сторон, его снимали «как есть», без всякой подготовки, что только подчеркивало несообразность ситуации. К счастью, сюжет был доставлен в редакции довольно поздно.

— У них было не очень много времени на монтаж, — как профессионал заметила Ирэн.

Кадры подтверждали ее диагноз. Речь Камиля показали отрывочно, сохранив только лучшее.

— Убиты две молодые женщины, личности которых еще не установлены. Речь идет о преступлении… необычайно кровавом. — («Эк меня занесло!» — сам себе удивился Камиль.) — Следствие ведет судья Дешам. Вот все, что можно сказать на данный момент. Нам нужно время…

— Бедный мой… — сказала Ирэн, когда сюжет закончился.


После ужина Камиль сделал вид, что заинтересовался программой передач, но предпочел полистать один-два журнала, потом достал из секретера какие-то бумаги, пробежал их с карандашом в руке и так до тех пор, пока Ирэн не сказала:

— Поработал бы ты немного. Может, тебя отпустит…

Ирэн улыбалась.

— Поздно ляжешь? — спросила она.

— Нет, — заверил Камиль. — Я только гляну и сразу приду.

20

Было одиннадцать вечера, когда Камиль положил на стол дело за номером 01/12587. Толстое досье. Он снял очки и медленно потер веки. Это доставляло ему удовольствие. Он, у которого всегда было прекрасное зрение, иногда ловил себя на том, что с нетерпением дожидается момента, когда представится возможность сделать это. На самом деле всего жестов было два. Один подразумевал широкое движение, когда правая рука снимала очки, а голова слегка поворачивалась, подчиняясь движению и как бы завершая его. Другой вариант, отличавшийся большей изысканностью, включал в себя чуть загадочную улыбку, а в идеальных случаях очки с легкой неловкостью перемещались в левую руку, с тем чтобы освободившаяся правая протянулась к посетителю в знак эстетически безупречного приветствия. Второй жест был принципиально иным: очки снимались левой рукой, веки прикрывались, очки помещались в пределах досягаемости, затем большой и средний палец массировали переносицу, а указательный был прижат ко лбу. В этом варианте глаза оставались закрытыми. Предполагалось, что жест передает расслабление после усилия или слишком долгого периода концентрации (при желании его можно было сопроводить глубоким вздохом). В целом это был жест слегка, но только слегка стареющего интеллектуала.


Многолетняя привычка к отчетам, докладам и протоколам любого рода научила его быстро ориентироваться в толстенных досье.

Дело началось с анонимного телефонного звонка. Камиль нашел соответствующий протокол: «Совершено убийство в Трамбле-ан-Франс. Свалка на улице Гарнье». Убийца определенно выработал свою систему. Просто удивительно, как быстро укореняются привычки.

Подобный повтор, безусловно, нес определенный смысл, как и сами фразы. Выбранный прием был прост, отработан, крайне информативен. Он ясно свидетельствовал о полном отсутствии волнения или паники, да и вообще какого-либо аффекта. И точное повторение приема было совершенно неслучайным. Напротив, оно красноречиво свидетельствовало о мастерстве (реальном или воображаемом) убийцы, который решил сам стать вестником собственных преступлений.

Жертву довольно быстро опознали как Мануэлу Констанзу, молодую проститутку 24 лет, испанского происхождения, которая водила клиентов в вонючую гостиницу на улице Блондель. Ее сутенер Анри Ламбер, по прозвищу Толстяк Ламбер, — 51 год, семнадцать приводов, четыре приговора, из которых два за сутенерство с отягчающими обстоятельствами, — был немедленно взят под наблюдение. Толстяк Ламбер быстро прикинул, что к чему, и предпочел сознаться в участии 21 ноября 2001 года в ограблении торгового центра в Тулузе, что стоило ему восьми месяцев тюрьмы, но позволило избежать обвинения в убийстве.

Черно-белые снимки потрясающей четкости. И сразу: тело молодой женщины, разрезанное надвое на уровне талии.

— Надо же… — проговорил Камиль. — Что ж это за тип такой…

Первое фото: обнаженная половина тела, нижняя часть. Ноги широко раскинуты. На левом бедре часть плоти вырвана, широкий рубец, уже почерневший, свидетельствует о глубокой ране, идущей от талии к половым органам. По положению ног видно, что обе они были переломаны в области коленей. Увеличенный снимок большого пальца ноги демонстрирует отпечаток пальца, нанесенный при помощи чернильной подушечки. Подпись. Та же, что на стене лофта в Курбевуа.

Второе фото: верхняя половина тела. Груди испещрены сигаретными ожогами. Правая грудь отсечена. С остатками тела ее соединяют только обрывки кожи и плоти. Сосок левой груди изодран. На каждой груди глубокие раны, доходящие до кости. Молодая женщина явно была привязана. Еще видны глубокие следы, как от ожогов, — без сомнения, оставленные веревками солидной толщины.

Третье фото: крупный план головы. Ужас. Все лицо одна сплошная рана. Нос глубоко вдавлен внутрь черепа. Рот располосован бритвой и идет от уха до уха. Кажется, что лицо глядит на вас с безобразной улыбкой. Все зубы сломаны. Осталась только эта пародия на улыбку. Невыносимо. У молодой женщины были очень черные волосы, о таких писатели говорят «черные как смоль».

У Камиля перехватило дыхание. Навалилась дурнота. Он поднял голову, обвел глазами комнату и снова склонился над фотографиями. У него возникло странное ощущение давнего, хоть и мимолетного знакомства с этой разрезанной надвое девушкой. Вспомнил фразу какого-то журналиста: «Ее гримаса была верхом зверства». Два бритвенных разреза начинались точно в уголках рта и полукругом поднимались к мочкам.

Камиль отложил фотографии, открыл окно и несколько мгновений смотрел на улицу и крыши. Убийца, если он был один, разрезáл женщин надвое или на куски. Преступление в Трамбле-ан-Франс произошло восемнадцать месяцев назад, но это вовсе не означало, что оно было первым. Или последним. Возможно, на сегодняшний день главный вопрос и состоит в том, сколько еще ему подобных предстоит обнаружить. Камиль колебался между облегчением и тревогой.

С технической точки зрения есть нечто обнадеживающее в том способе, каким жертвы были умерщвлены. Он соответствовал довольно изученному психологическому профилю психопата, что было преимуществом для расследования. Тревожный аспект заключался в сопутствующих деталях преступления в Курбевуа. Помимо преднамеренности, слишком многие элементы вступали в противоречие друг с другом: предметы роскоши, брошенные на месте, странный декор, налет проамериканской экзотики, телефон с неподключенной линией… Он начал рыться в содержащихся в деле отчетах. Час спустя его тревога нашла себе достойный источник. Преступление в Трамбле-ан-Франс также изобиловало неясностями и необъяснимыми деталями, список которых он начал в уме составлять.

Любопытных фактов и там было хоть отбавляй. Во-первых, у жертвы, Мануэлы Констанзы, были удивительно чистые волосы. В отчете экспертов особо подчеркивалось, что они были вымыты обыкновенным шампунем с яблочным ароматом за несколько часов до обнаружения тела, вероятно после смерти девушки, которая имела место около восьми часов до того. Сложно было представить себе убийцу, который обезобразил девушку, расчленил ее тело надвое, а потом озаботился тем, чтобы помыть ей волосы… Многие внутренние органы странным образом исчезли. Не было найдено ни кишок, ни печени, ни желудка, ни желчного пузыря. И здесь тоже, подумал Камиль, фетишистские наклонности убийцы, сохраняющего подобные трофеи, мало соответствуют психологическому профилю психопата, хотя на первый взгляд такой вариант кажется наиболее вероятным. В любом случае придется ждать завтрашних результатов вскрытия, которые покажут, объявился ли на перекличке желчный пузырь в данном случае.

Безусловно, обе жертвы из Курбевуа и жертва из Трамбле были знакомы с одним и тем же человеком — наличие ложного отпечатка пальца не оставляло никаких сомнений на этот счет.

Факт несовпадения: на жертве в Трамбле не было обнаружено никаких следов изнасилования. Данные вскрытия свидетельствовали о различных половых контактах по согласию на протяжении восьми дней, предшествующих смерти, но следы спермы не позволяли, естественно, определить, не было ли среди них контакта с убийцей.

Жертва из Трамбле-ан-Франс получила несколько ударов хлыстом, что вроде бы сближало оба случая, но в отчете эти удары характеризовались как «щадящие», типа тех, которыми обмениваются пары с легкими садомазохистскими пристрастиями, без особых последствий.

Общая черта: девушка была убита способом, который во многих отчетах расценивался как «жестокий» (ноги переломаны чем-то вроде бейсбольной биты; пытка, которой ее подвергли, могла длиться около сорока восьми часов; тело разделано мясницким ножом), но то старание, с которым убийца обескровил тело, тщательно вымыл его и представил обществу чистым, как новенькая монета, не имело ничего общего с патологическим самолюбованием, которое двигало убийцей из Курбевуа, когда он разбрызгивал кровь по стенам, любуясь и кровью, и тем, как она струится.

Камиль вернулся к фотографиям. Определенно никто и никогда не смог бы привыкнуть к виду этой чудовищной улыбки, которая со всей очевидностью напоминала голову, прибитую к стене в квартире в Курбевуа…

Глубокой ночью Камиль почувствовал, как от усталости кружится голова. Он закрыл досье, погасил свет и присоединился к Ирэн.


В половине третьего ночи он все еще не спал. Задумчиво гладил живот Ирэн своей маленькой округлой ручкой. Какое чудо — живот Ирэн. Он бдел над сном этой женщины, чей запах заполнял его, как она сама, казалось, заполняла комнату и всю его жизнь. Иногда любовь так проста.

Иногда, как этой ночью, он смотрел на нее, и горло перехватывало от пугающего ощущения чуда. Ирэн казалась ему невероятно красивой. Была ли она такой в действительности? Дважды он задавался этим вопросом.

Первый раз — когда они вместе ужинали, три года назад. В тот вечер на Ирэн было темно-синее платье, снизу доверху застегнутое на ряд пуговок, — из тех платьев, при виде которых мужчины сразу же представляют, как они их расстегивают, и которые женщины носят именно по этой причине. На шее простое золотое украшение.

Он вспомнил фразу, которую когда-то прочел, о «смешном предубеждении мужчин относительно сдержанности блондинок». У Ирэн был чувственный вид, опровергающий подобное предположение. Была ли Ирэн красива? Ответ «да».

Второй раз он задал себе этот вопрос семь месяцев назад: на Ирэн было то же платье, только украшение поменялось, теперь она носила то, что Камиль подарил ей на свадьбу. Она подкрасилась.

— Ты уходишь?.. — спросил Камиль, заходя.

В сущности, это был не вопрос, скорее нечто вроде вопросительной констатации, этакая смесь в его духе, наследие времени, когда он думал, что его связь с Ирэн была одним из тех недолгих отступлений, которые жизнь иногда из соображений приличия вам дарит, а из соображений здравого смысла отнимает.

— Нет, — ответила она, — я никуда не ухожу.

Ее работа в монтажной студии оставляла мало времени для возни на кухне. Что до Камиля, то его расписание диктовалось невзгодами мира, он приходил поздно и уходил рано.

Но в тот вечер стол был накрыт. Камиль принюхался, закрыв глаза. Соус бордолез. Она наклонилась поцеловать его. Камиль улыбнулся.

— Вы очень красивы, мадам Верховен, — сказал он, поднося руку к ее груди.

— Сначала аперитив, — ответила Ирэн, увертываясь.

— Разумеется. Что празднуем? — поинтересовался Камиль, растягиваясь на диване.

— Одну новость.

— Какую новость?

— Просто новость.

Ирэн присела рядом и взяла его за руку.

— По всему, новость неплохая, — заметил Камиль.

— Надеюсь.

— Не уверена?

— Не совсем. Я бы предпочла, чтобы эта новость пришлась на день, когда ты не так занят.

— Нет, я просто немного устал, — запротестовал Камиль, гладя ее руку в качестве извинения. — Мне надо выспаться.

— Хорошая новость — что сама я не устала и с удовольствием прилягу с тобой.

Камиль улыбнулся. Прошедший день был отмечен поножовщинами, тяжелыми задержаниями, воплями в кабинетах комиссариата, то есть всеми язвами мира, причем разверстыми.

Но Ирэн обладала даром все изменять. Она умела внушить спокойствие и уверенность, отвлечь и заставить думать о другом. Заговорила о студии, о фильме, над которым работала («такая фигня, представить себе не можешь»). Разговор, домашнее тепло — и накопившаяся за день усталость отступила. Камиль почувствовал, что его охватывает блаженный покой, граничащий с оцепенением. Он больше не слушал. Ему хватало звуков ее голоса. Голоса Ирэн.

— Ладно, — сказала она. — Пошли за стол.

Она уже собиралась подняться, когда у нее мелькнула какая-то мысль:

— Погоди, пока у меня из головы не вылетело, две вещи. Нет, три.

— Давай, — сказал Камиль, приканчивая свой стакан.

— Тринадцатого ужинаем у Франсуазы. Идет?

— Идет, — решил Камиль после короткого раздумья.

— Хорошо. Второе. Мне надо вечером подбить наш бюджет, так что дай мне прямо сейчас все свои счета по кредитке.

Камиль сполз с дивана, достал бумажник из портфеля, порылся в нем и вытащил пачку мятых чеков.

— Не занимайся ты сегодня никакими подсчетами, — добавил он, выкладывая пачку на низкий столик. — День и так был тяжелый.

— Ну конечно, — бросила Ирэн, направляясь к кухне. — Садись-ка за стол.

— Ты же сказала «три вещи»?

Ирэн остановилась, повернулась, сделала вид, что пытается припомнить.

— А, ну да… «Папа» — как тебе это понравится?

Ирэн стояла у двери в кухню. Камиль тупо уставился на нее. Его взгляд непроизвольно спустился на ее живот, пока еще совершенно плоский, потом поплыл вверх, на лицо. Он увидел ее смеющиеся глаза. Идея родить ребенка была предметом их долгих препирательств. Настоящее разногласие. Сначала Камиль умышленно тянул время, откладывая разговор на потом, но Ирэн выбрала тактику настойчивого давления. Камиль с осторожностью попытался разыграть карту плохой наследственности, Ирэн обошла это препятствие, представив всесторонний анализ. Камиль вытащил козырь: отказ. Ирэн достала свой: мне уже тридцать. Крыть было нечем. А теперь дело сделано. И тогда он во второй раз задал себе вопрос, красива ли Ирэн. Ответ был «да». У него возникло странное чувство, что он больше никогда этот вопрос себе не задаст. И впервые с доисторических времен он почувствовал, как на глаза набегают слезы, — истинная боль счастья, как если бы в тебе взорвалась сама жизнь.

21

И вот он в постели, а рука его тяжело покоится на ее наполненном животе. Под ладонью он почувствовал толчок, сильный и глухой. Совершенно проснувшись, не двигая ни одним мускулом, он стал ждать. Ирэн во сне что-то тихонько проворчала. Прошла минута-другая. Терпеливый, как кошка, Камиль ждал, и последовал второй толчок, прямо у него под рукой, но нечто совсем иное, вроде мягкого перекатывания, как ласка. Так всегда и бывало. Он не мог придумать никакого иного слова, кроме глуповато-счастливого «там движется», словно и в его жизни, в самой сути ее все пришло в движение. Там была жизнь. И все же на краткое мгновение перед ним, как наложенная картинка, возникло видение головы девушки, прибитой к стене. Он отогнал его и постарался сосредоточиться на животе Ирэн, в котором заключалось все счастье мира, но зло уже свершилось.

Действительность прогнала и сон, и мечты, перед глазами поплыли картинки, сначала медленно. Ребенок, живот Ирэн, потом крик новорожденного, такого реального, что его почти можно было потрогать. Маховик набирал скорость: прекрасное лицо Ирэн, когда они занимались любовью, и ее руки, потом отрезанные пальцы, глаза Ирэн, чудовищная улыбка другой женщины, разверстая от уха до уха… Ролик бешено раскручивался.

Камиль ощущал поразительную ясность ума. Между ним и жизнью шел давний спор. Вдруг он подумал, что две девушки, изрезанные на куски, необъяснимым образом превратили спор в настоящую распрю. Девушки, подобные той, которую он ласкал в этот самый момент, — у них тоже были две белые округлые ягодицы, упругая плоть молодой женщины, и лицо, как вот это, во время сна напоминающее запрокинутое лицо пловчихи, тяжелое медленное дыхание, легкое похрапывание, свидетельство задержки дыхания, что не могло не беспокоить мужчину, который их любит и смотрит, как они спят, и волосы, как вот эти, свивающиеся в колечки на потрясающем затылке. Те девушки были в точности как эта женщина, которую он любил сейчас. И в один прекрасный день они пришли — их пригласили? завербовали? вынудили? похитили? наняли? В любом случае они позволили изрезать, изрубить себя каким-то типам, которыми владело единственное желание изрезать на куски девушек с белыми лоснящимися ягодицами, и никого из них не тронул ни один молящий взгляд, когда девушки поняли, что умрут, и сами эти взгляды, возможно, их возбудили, и эти девушки, созданные для любви, для жизни, пришли умереть — и неизвестно даже, каким именно образом, — в ту квартиру, в том городе, в том самом веке, где он, Камиль Верховен, самый заурядный коп, гномик из полиции, маленький тролль, претенциозный и влюбленный, где он, Камиль, ласкал изумительный живот женщины — средоточие вечного обновления, истинное чудо света. Что-то здесь не клеилось. И в последней вспышке исчезающего озарения он понял, что посвятит всю свою энергию двум высшим, окончательным целям: во-первых, любить, сколько будет возможно, это тело, которое он сейчас ласкает и от которого ждет самого неожиданного из подарков, а во-вторых, искать, преследовать, найти тех, кто изувечил девушек, оттрахал их, изнасиловал, убил, разрезал на куски и развесил по стенам.

Уже засыпая, Камиль успел высказать последнее сомнение:

— Я и впрямь устал.

Вторник, 8 апреля 2003 г.

1

В метро он полистал прессу. Его страхи, а проще говоря, как у всех пессимистов, — его диагноз подтвердился. Журналисты уже были в курсе установленного сходства с делом в Трамбле-ан-Франс. Скорость, с которой подобная информация доходит до газет, столь же молниеносна, сколь и логически понятна. Репортеры-внештатники заточены под поиск по всем комиссариатам, при этом общеизвестно, что немало полицейских служат своего рода радиомаяками для ряда редакций. И все же Камиль некоторое время размышлял над путями, которыми прошла эта информация со вчерашнего полудня, но задача была реально неразрешимой. Зато факт налицо. Газеты сообщали о том, что полиция установила знаменательное сходство между убийством в Курбевуа, о котором мало что было известно на данный момент, и преступлением в Трамбле, на которое, напротив, у всех редакций имелись более чем солидные досье. Шапки газетных статей соревновались в сенсационности, а авторы заголовков старались вовсю: «Потрошитель с веночком», «Мясник из Трамбле принялся за свое в Курбевуа», «После Трамбле резня в Курбевуа».

Он зашел в Институт судебной медицины и направился в указанный зал.


Мальваль с его склонностью к упрощению, иногда весьма плодотворной, считал, что мир поделен на две четкие категории: ковбоев и индейцев — модернизированный вариант, хоть и на примитивном уровне, традиционного деления, которым многие пользуются налево и направо, говоря об интровертах и экстравертах. Доктор Нгуен и Камиль оба относились к индейцам: молчаливые, терпеливые, созерцательные и внимательные. Им никогда не требовалось много слов, и понимали они друг друга с одного взгляда.

Возможно, между сыном вьетнамского беженца и миниатюрным полицейским возникла тайная солидарность, выкованная превратностями судьбы.

Мать Эвелин Руврей напоминала провинциалку, приехавшую на экскурсию в столицу. Она вырядилась в одежду, которая была ей не совсем по размеру. И сразу показалась меньше ростом, чем накануне. Из-за горя, конечно. От нее несло алкоголем.

— Это будет не долго, — сказал Камиль.

Они зашли в зал. На столе лежала некая форма, которая слегка напоминала целое тело. Все было тщательно укрыто. Камиль помог женщине подойти и сделал знак парню в халате аккуратно показать голову, только до шеи, после которой ничего не было.

Женщина смотрела, не понимая. В ее глазах ничего не отражалось. Голова на столе выглядела как бутафорский театральный предмет со смертью внутри. Эта голова ни на что и ни на кого не была похожа, и оторопевшая женщина просто сказала «да» — и ничего больше. Пришлось подхватить ее, чтобы она не упала.

2

В коридоре ждал мужчина.

Камиль, как и любой другой, оценивал людей по своей собственной шкале. С его точки зрения, этот был не слишком высок, где-то метр семьдесят. Что его сразу поразило, так это взгляд. Взгляд — вот что было в нем главное. Ему могло быть лет пятьдесят; из тех, кто заботится о собственной персоне, ведет здоровый образ жизни, бегает по двадцать пять километров в воскресенье и зимой и летом. Из тех, кто бдит. Хорошо одетый, но без излишнего тщания, он со сдержанным достоинством держал в руке кожаный портфель и терпеливо ждал.

— Доктор Эдуард Кресс, — представился он, протягивая руку. — Меня назначила судья Дешам.

— Спасибо, что прибыли так быстро, — сказал Камиль, пожимая ему руку. — Я просил, чтобы вы присутствовали, потому что нам необходим психологический профиль этих типов, их возможные мотивации… Я сделал для вас копии первых отчетов, — добавил он, протягивая картонную папку.

Пока доктор бегло просматривал первые страницы, Камиль внимательно разглядывал его. «Красивый мужчина», — подумал он, и эта мысль необъяснимо привела его к Ирэн. Он ощутил мимолетную ревность и тут же ее отогнал.

— Какие сроки? — спросил он.

— Скажу вам после вскрытия, — ответил Кресс, — все зависит от данных, которые я смогу получить.

3

Камиль тотчас почувствовал, что обстановка в чем-то отличалась от обычной. Одно дело — смотреть на отвратительную голову — или то, что от нее осталось, — Эвелин Руврей. И совсем другое — делать вскрытие, которое больше похоже на замогильный пазл.

Обычно тела, извлеченные из холодильных контейнеров, вызывали гнетущую тоску, но в самой тоске было нечто живое. Чтобы страдать, нужно жить. А на этот раз тело словно распалось. Его доставляли в простых пакетах, как куски развесного тунца на рыбном базаре.

В зале для вскрытий на цинковых столах под защитной пленкой лежали какие-то непонятные массы разной величины. Еще не всё вытащили, но уже сейчас было трудно представить, что эти куски когда-то составляли одно или два тела. Глядя на прилавок мясника, никому не придет в голову попытаться в уме воссоздать целое животное.

Доктора Кресс и Нгуен пожали друг другу руки, как сделали бы, встретившись где-нибудь на конгрессе. Представитель безумия с достоинством поприветствовал представителя зверства.

Затем Нгуен надел очки, проверил, работает ли магнитофон, и решил начать с живота:

— Перед нами женщина европейского типа, возраст приблизительно…

4

Филипп Бюиссон был, возможно, не из лучших, но точно из самых прилипчивых. Сообщение «Майор Верховен не желает общаться с представителями прессы на этой стадии расследования» совершенно его не обескуражило.

— Я не прошу делать какие-либо заявления. Мне просто нужно поговорить с ним несколько секунд.

Он начал названивать накануне к концу дня.

И продолжил ни свет ни заря назавтра. В 11 часов дежурный докладывал Камилю о его тринадцатом звонке. И докладывал весьма раздраженно.

Бюиссон не был звездой. Чтобы стать великим журналистом, ему не хватало главного, но хорошим журналистом он был, потому что его пугающая интуиция в точности соответствовала области его компетенции. Отдавая себе отчет в собственных пределах и достоинствах, Бюиссон выбрал профессию хроникера, и, как выяснилось, поступил разумно. Разумеется, он не слыл блистательным стилистом, но перо у него было бойкое. Он приобрел известность, освещая несколько сенсационных дел, в которых ему удалось вытащить на всеобщее обозрение кое-какие новые детали. Капелька новизны и куча шумовых эффектов. Бюиссон, журналист без дара Божьего, с прилежанием использовал рецепт классического коктейля. Оставался расчет на удачу, которая, как говорят, слепо тянется к героям и негодяям. Бюиссону подвернулось дело в Трамбле, и он, возможно, первым почуял, что оно может дать кучу читателей. Он отслеживал это происшествие от начала и до конца. А потому его появление в расследовании Курбевуа ровно в тот момент, когда оба дела пересеклись, было вполне ожидаемым.

Выйдя из метро, Камиль сразу его узнал. Высокий тип, из успешных тридцатилетних мужчин. Красивый голос, которым он слегка злоупотребляет. Чересчур обаятельный. Изворотливый. Умный.

Камиль немедленно замкнулся и ускорил шаг.

— Я прошу уделить мне всего две минуты… — начал тот, подходя к Камилю.

— С удовольствием уделил бы, если б они у меня были.

Камиль шел быстро, но быстрый для него темп был обычной скоростью для человека роста Бюиссона.

— Инспектор, нам лучше пообщаться. Иначе журналисты такого понапишут…

Камиль остановился:

— Вы безнадежно отстали от жизни, Бюиссон. «Инспектор» — так уже давным-давно не говорят. А что касается «такого понапишут», как мне это прикажете воспринимать? Как аргумент или угрозу?

— И не то и не другое, — улыбнулся Бюиссон.

Камиль остановился, а зря. Первый тур за Бюиссоном. Камиль это понял. Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

— Вы же знаете, как оно бывает… — продолжил Бюиссон. — Без информации журналисты начнут фантазировать…

У Бюиссона была собственная манера открещиваться от недостатков, которые он приписывал другим. Его взгляд заставил Камиля предположить, что он готов на все, в том числе на самое худшее, и даже больше того. Разница между хорошими акулами и великими акулами в инстинкте. Для такого ремесла Бюиссону явно повезло с наследственностью.

— Теперь, когда всплыло дело в Трамбле…

— Новости быстро разлетаются… — прервал его Камиль.

— Я писал о том деле, так что мой интерес вполне понятен…

Камиль поднял голову. «Этот тип мне не нравится», — сказал он себе. И в ту же секунду почувствовал, что эта антипатия вполне взаимна, что между ними безотчетно возникло обоюдное глухое отвращение и просто так оно не пройдет.

— Вы не получите ничего большего, чем остальные, — бросил Камиль. — Если вам нужны комментарии, обращайтесь к кому-то другому.

— Вы хотите сказать, к кому-то повыше? — уточнил Бюиссон, опуская глаза на него.

Оба уставились друг на друга, на долю секунды ошарашенные той пропастью, которая внезапно разверзлась между ними.

— Мне жаль… — пробормотал Бюиссон.

Камиль почувствовал странное облегчение. Иногда презрение утешительно.

— Послушайте, — начал Бюиссон, — мне очень жаль, я просто неловко выразился…

— Я не заметил, — оборвал его Камиль.

Он двинулся дальше, журналист по-прежнему не отставал. Атмосфера, установившаяся между ними, существенно изменилась.

— Но вы же можете хоть что-то сказать. Как продвигается дело?

— Без комментариев. Мы ищем. За информацией обратитесь к комиссару Ле-Гуэну. Или непосредственно в прокуратуру.

— Господин Верховен… Вокруг обоих этих дел поднимается большой шум. В редакциях все скачут как блохи. Я и недели не дам до того, как таблоиды и скандальные издания подыщут вам очень убедительных подозреваемых и опубликуют фотороботы, в которых одна половина Франции сможет узнать вторую. Если вы не поделитесь серьезными данными, вы породите психоз.

— Если бы это зависело исключительно от меня, — сухо пояснил Камиль, — пресса была бы информирована только после ареста убийцы.

— Вы бы заткнули рот прессе?

Камиль снова остановился. Больше и речи не могло быть о взаимных уступках или стратегии.

— Я бы помешал ей «порождать психоз». Или, другими словами, нести всякую чушь.

— Значит, от уголовной полиции нам ждать нечего?

— Отнюдь, мы должны арестовать убийцу.

— Вы полагаете, что пресса вам не нужна?

— На данный момент именно так.

— На данный момент? Вы циничны!

— Просто несдержан.

Бюиссон, казалось, на секунду задумался.

— Послушайте, думаю, я могу вам кое в чем помочь, если хотите. В чем-то личном, очень личном.

— Вряд ли.

— Да нет же, я могу обеспечить вам рекламу. На этой неделе моя очередь делать большой подвал с портретом, хорошая фотография в центре и все такое. Я уже начал писать об одном типе, но он может подождать… Так что, если пожелаете…

— Оставьте, Бюиссон…

— Да нет, я серьезно! Это же просто подарок, от такого не отказываются. Мне только нужно три-четыре факта, касающиеся вас лично. Я сделаю сенсационный портрет, уверяю вас… А в обмен вы мне расскажете, как продвигаются эти два дела, ничего компрометирующего.

— Я уже сказал: оставьте, Бюиссон.

— С вами трудно работать, Верховен…

— Господин Верховен!

— Советую вам все-таки сменить тон, «господин Верховен».

— Майор Верховен!

— Ладно, — процедил Бюиссон холодным тоном, который заставил Камиля заколебаться. — Как вам будет угодно.

Бюиссон развернулся и пошел прочь, как и подошел, размашистым уверенным шагом. Если Камиль и представал иногда в качестве медийного лица, причиной были отнюдь не его таланты к переговорам или дипломатии.

5

Из-за своего роста Камиль остался стоять. А так как не садился он, то и никто другой не чувствовал себя вправе сесть, поэтому каждый новичок усваивал негласное правило: здесь совещания проводятся стоя.

Накануне Мальваль и Арман потратили немало времени, пытаясь снять свидетельские показания с соседей. Особой уверенности в успехе они не питали, потому что не имелось ни одного соседа. Особенно ночью, когда квартал был не оживленнее, чем бордель в Царстве Небесном. Жозе Ривейро, пока ждал условного сигнала от девушек, не видел ни одного прохожего, но, возможно, кто-то объявился после его отъезда. Им пришлось пройти километра два, прежде чем они обнаружили первые признаки жизни: несколько обособленно расположившихся торговцев в пригородных особнячках, решительно не способных сообщить какие-либо сведения о возможных перемещениях кого бы то ни было. Никто не заметил ничего подозрительного, ни грузовика, ни грузовичка, ни рассыльного. Ни обитателя. Если верить первым данным, сами жертвы могли появиться там исключительно вмешательством Святого Духа.

— Ну конечно, этот тип отлично выбрал место, — заметил Мальваль.

Камиль принялся разглядывать Мальваля с обостренным вниманием. Упражнение на сравнивание двух объектов: найдите различия между Мальвалем, стоящим у двери, который достал из куртки потрепанный блокнот, и Луи, стоящим у стола, который держал свой блокнот в скрещенных руках. Итак?

Оба элегантны; оба, каждый на свой манер, стремятся обольщать. Разница заключается в сексуальности. Камиль на мгновение задержался на этой странной мысли. Мальваль хотел женщин. И имел их. Всегда недостаточно. Казалось, им управляет его собственный половой инстинкт. Все в нем дышало желанием обаять, покорить. Не то чтобы он вечно хотел большего, тут же подумал Камиль, просто всегда находилась еще одна, которую нужно желать. В сущности, Мальваль не любил женщин, он бегал за юбками. У него всегда все было под рукой, чтобы устремиться по первому попавшемуся следу: в полевой форме и боевой готовности, нацелен на результат, всегда готов, ничем не обременен. Он был сторонником готового платья. Любовные истории Луи, как и его одежда, кроились по мерке. Сегодня, в первый солнечный день, на Луи был прекрасный светлый костюм, отличная светло-голубая рубашка, клубный галстук, что же до ботинок… высший класс… «Люкс», — подумал Камиль. Зато о его сексуальных пристрастиях Камиль знал не много. Другими словами, не знал вообще ничего.

Камиль задумался о том, какие отношения связывают этих двоих мужчин. Сердечные. Мальваль пришел на несколько недель позже Луи. Между ними установилось хорошее взаимопонимание. Вначале они даже несколько раз проводили вместе вечер. Камиль вспомнил об этом, потому что однажды наутро после совместной тусовки Мальваль заметил: «Луи всегда выглядит как на первом причастии, но он просто тихушник. Уж когда аристократ отрывается, то по полной». Луи не сказал ничего. Только откинул прядь со лба. Камиль уже не помнил, какой рукой.

Голос Мальваля отвлек Камиля от его сравнительных экзерсисов.

— Изображение человеческого генома, — говорил Мальваль, — использовалось кучей информационных агентств, издательств, дизайнерских бюро — короче, всюду, куда ни плюнь. Об искусственной коровьей шкуре и говорить нечего. Сейчас они уже не так в моде, но в свое время расходились как горячие пирожки. Найти, откуда взялась эта… Манера обклеивать ванную черно-белыми обоями сравнительно недавняя, но на данный момент нет никакой возможности определить их происхождение. Нужно будет связаться с производителями обоев…

— Перспектива не слишком обнадеживающая, — позволил себе высказаться Луи.

— Да уж… Что до проигрывателя, их продают миллионами экземпляров. Серийные номера стерты. Я передал все в лабораторию, но там думают, что поработали кислотой. Для ясности, шансов мало.

Мальваль глянул на Армана, передавая ему слово.

— У меня тоже ничего такого нет…

— Спасибо, Арман, — прервал его Камиль. — Мы очень ценим твой вклад. Весьма конструктивно. Ты нам очень помог.

— Но, Камиль… — начал Арман, краснея.

— Да шучу я, Арман, шучу!

Они были знакомы больше пятнадцати лет, карьеру начинали вместе, а потому всегда были на «ты». Арман был товарищем, Мальваль скорее блудным сыном, а Луи кем-то вроде дофина. «А кто для них я?» — иногда спрашивал себя Камиль.

Арман покраснел. Его руки начинали дрожать от любого пустяка. Временами Камиль испытывал к нему приступ болезненной симпатии.

— Ну?.. У тебя тоже… ничего? — переспросил он, подбадривая Армана взглядом.

— Не совсем, — продолжил Арман, слегка успокоившись, — но негусто. Постельное белье обычное, такое продают повсюду. И подтяжки тоже. Зато японская кровать…

— Ну?.. — повторил Камиль.

— Такие называют «фотон».

— Может, футон…[10] — любезно предположил Луи.

Арман сверился со своими записями. Процедура заняла некоторое время, но в этом был весь Арман. Ничто не должно приниматься на веру, все должно быть тщательнейшим образом проверено. Картезианец.[11]

— Да, — сказал он наконец, поднимая голову и глядя на Луи с долей восхищения. — Именно так, футон!

— Ну и что, этот футон? — поторопил его Камиль.

— Так вот, их поставляют прямо из Японии.

— А… Из Японии. Знаешь, такое часто бывает, когда японские штучки поставляются прямо из Японии.

— Вообще-то, да, — проговорил Арман, — наверное, часто…

В комнате повисла тишина. Все знали Армана. Его основательность не имела себе подобных. Многоточие в его речи могло соответствовать двумстам часам работы.

— Объясни-ка, Арман.

— Такое бывает часто, вот только именно этот поступил с фабрики в Киото. Они производят в основном мебель, а из мебели делают, как правило, то, на чем сидят или лежат…

— А, — сказал Камиль.

— Так что этот… — Арман сверился с записями, — футон прямо оттуда. А самое интересное, что диван, большой диван… он тоже оттуда.

В комнате снова воцарилось молчание.

— Он очень большого размера. Таких продают не много. Именно этот был изготовлен в январе. Их продано тридцать семь. Наш диван из Курбевуа в том числе. У меня есть список клиентов.

— Твою мать, Арман, ты что, не мог сразу сказать?

— Так я и собирался, Камиль, прямо сейчас и собирался. Из тридцати семи проданных двадцать шесть еще у перекупщиков. Одиннадцать выкуплены в Японии. Шесть куплено японцами. Остальные заказаны по каталогам. Три из Франции. Первый был заказан парижским перекупщиком для одного из его клиентов, Сильвена Сьежеля, вот он…

Арман вытащил из кармана цифровое изображение дивана, один в один похожего на тот, который стоял в лофте в Курбевуа.

— Это мсье Сьежель сфотографировал его по моей просьбе. Я еще съезжу проверю на месте, но, по-моему, тут искать нечего…

— А два других?

— С ними немного интересней. Два последних были куплены напрямую по Интернету. Когда речь идет о прямых заказах от частных лиц, проследить виртуальные следы куда сложнее. Все идет через компьютеры, тут нужны хорошие связи и знающие парни, а еще нужно просмотреть файлы… Первый был заказан неким Креспи, второй — человеком по имени Дюнфор. Оба парижане. Мне не удалось связаться с Креспи, я оставил два сообщения, но он так и не перезвонил. Завтра, если успею, я к нему заскочу. Но это мало что даст, если желаете знать мое мнение.

— А твое мнение дорогого стоит? — спросил Мальваль, посмеиваясь.

Арман, погруженный в свои записи и мысли, не отреагировал. Камиль бросил на Мальваля усталый взгляд. Нашел время шутить.

— Мне ответила домработница. Сказала, что диван стоит у них. Остается последний. Дюнфор. А вот он-то, — добавил Арман, поднимая голову, — и есть наш парень. Невозможно отыскать его следы. Он платит международными переводами, наличными, завтра у меня будет подтверждение. Он велел доставить диван на мебельный склад в Жанвилье. По словам хозяина, на следующий день какой-то парень приехал за ним на грузовичке. Он не вспомнил ничего особенного, но завтра я поеду снимать с него показания, поглядим, не вернется ли к нему память.

— Нигде не сказано, что это он, — заметил Мальваль.

— Ты прав, но это хоть какой-то след. Мальваль, поедешь завтра с Арманом в Жанвилье.

Все четверо замолчали, но в голове у каждого явно крутилась одна и та же мысль: негусто. Все ниточки сводились к одному и тому же, то есть практически ни к чему. Это убийство было более чем предумышленным. Оно было подготовлено с необычайным тщанием, любые случайности наверняка исключались.

— Мы завязнем в этих деталях. Потому что по-другому мы не можем, потому что таковы правила игры… Но все, что мы обязаны делать, может только отдалить нас от главного. А главное — это не как, это прежде всего почему. Что-нибудь еще? — спросил Камиль после краткого размышления.

— Жозиана Дебёф, вторая жертва, жила в Пантене, — заговорил Луи, поглядывая в свои записи. — Мы туда заезжали, квартира пуста. Как правило, она работала у Порт-де-ля-Шапель, реже — у Порт-де-Венсенн. Исчезла четыре-пять дней назад. Никто ничего не знает. Дружка у нее, насколько известно, нет. С этой стороны у нас тоже ничего интересного.

Луи протянул листок Камилю.

— А, да. Еще и это, — задумчиво протянул Камиль, надевая очки. — Дорожный набор безукоризненного делового человека, который много путешествует, — добавил он, листая детальный список содержимого чемодана, оставленного убийцей на месте преступления.

— А главное, все вещи шикарные, — добавил Луи.

— Ну и что? — осторожно поинтересовался Камиль.

— У меня такое впечатление… — продолжил Луи. — Кстати, это подтверждается тем, что нам говорил Арман. Заказать в Японии эксклюзивный диван с единственной целью разрезать на куски двух девушек — как минимум странно. Но оставить на месте чемодан от Ральфа Лорена стоимостью не меньше трехсот евро не менее странно. Да и остальное содержимое чемодана. Костюм «Брукс Бразерс», рожок для обуви «Барниз». Портативный ксерокс «Шарп»… это уже перебор. Электрическая бритва с подзарядкой, спортивные часы, кожаный бумажник, дорогущий фен… Все вместе тянет на маленькое состояние…

— Ладно, — проговорил наконец Камиль после долгого молчания. — Что до остального, не будем забывать о пресловутом отпечатке. Даже если его нанесли при помощи чернильной подушечки… Это все же очень характерный след. Луи, проверь, был ли он передан в Еврофайл,[12] кто его знает…

— Уже передавали, — ответил Луи, сверяясь с записями. — Четвертого декабря две тысячи первого, во время расследования дела в Трамбле. Это ничего не дало.

— Ладно. Лучше бы обновить запрос. Передашь снова все данные в Еврофайл, хорошо?

— Но ведь… — начал Луи.

— Да?

— На это требуется решение судьи.

— Знаю. Ты сейчас обновишь запрос. А я потом все оформлю как положено.

Камиль роздал краткую памятку, составленную ночью, в которой излагались основные детали дела в Трамбле-ан-Франс. Луи было поручено заново снять все свидетельские показания в надежде восстановить распорядок последних дней молодой проститутки и обнаружить возможных постоянных клиентов. Камилю всегда казалось весьма экзотичным отправлять Луи в злачные места. Он без труда представлял себе, как тот поднимается по вонючим лестницам в своих идеально начищенных башмаках и заходит в дешевые номера на час, облаченный в прекрасный костюм от Армани. Просто загляденье.

— Для всего этого нас не слишком много…

— Луи, снимаю шляпу перед твоим умением говорить эвфемизмами.

И пока Луи откидывал прядь со лба (правой рукой), майор задумчиво продолжил:

— Разумеется, ты прав.

Камиль взглянул на часы:

— Хорошо. Нгуен обещал мне, что первые данные будут готовы к концу дня. Должен признать, что все имеет и свои положительные стороны. С того момента, как телевидение продемонстрировало мою физиономию в двадцатичасовых новостях, и тем более после статей, появившихся сегодня утром, судья проявляет легкое нетерпение.

— А понятнее нельзя? — спросил Мальваль.

— А понятнее можно, — заявил Камиль, указывая на телефон, — она ожидает нас всех в семнадцать часов, чтобы обсудить, как идет расследование.

— А, — фыркнул Арман, — обсудить… И… что мы ей скажем?

— Ну, в этом-то и проблема. Нам особо сказать нечего, а то немногое, что мы можем сообщить, тоже не блещет. На этот раз можем рассчитывать на кое-какие нововведения. Доктор Кресс составит психологический профиль нашего парня, а Нгуен поделится своими первыми соображениями. Но так или иначе необходимо определить, за какую ниточку дергать…

— У тебя есть идея? — спросил Арман.

Последовавшая за его вопросом короткая пауза не имела ничего общего с предыдущими. Камиль неожиданно показался растерянным, как заблудившийся путник:

— Ни малейшей, Арман. Ни малейшей. Полагаю, по крайней мере в одном у нас нет разногласий. Мы в полной жопе.

Вырвавшееся словцо было не слишком салонным. Зато полностью отражало состояние духа присутствующих.

6

Камиль отправился к судье вместе с Арманом. Луи и Мальваль должны были присоединиться к ним уже на месте.

— Судья Дешам… — сказал Камиль, — ты ее знаешь?

— Не припоминаю.

— Значит, ты ее никогда не видел.

Машина пробивалась сквозь плотное движение, иногда заезжая на полосы, предназначенные для автобусов.

— А ты? — спросил Арман.

— Я-то да, я ее помню!

Репутация судьи Дешам была лишена всякой изюминки, что, скорее, обнадеживало. Он вспомнил женщину приблизительно своего возраста, худую, почти тощую, с асимметричным лицом, каждая деталь которого — нос, рот, глаза, скулы, — взятая по отдельности, могла выглядеть нормально и даже логично, но вместе они были собраны в каком-то странном порядке, придающем всему целому вид одновременно умный и совершенно хаотический. Она носила дорогую одежду.

Ле-Гуэн уже сидел в ее кабинете, когда пришел Камиль с Арманом и судебно-медицинским экспертом. Сразу за ними появились Луи и Мальваль. Уверенно восседая за своим столом, как за командным пультом, судья соответствовала тем воспоминаниям, которые майор о ней сохранил, только оказалась моложе его, еще более миниатюрной, чем он думал, а лицо ее отражало скорее культурный уровень, чем ум, а одежда была не дорогой, а просто-таки непомерно дорогой.

Доктор Кресс пришел на несколько минут позже. Он протянул Камилю сухую руку, послал ему легкую улыбку и пристроился у двери, как если бы не собирался оставаться дольше необходимого.

— От всех и каждого потребуется максимум усилий. Вы смотрели телевидение, читали прессу: это дело будет в центре внимания всех новостных каналов и колонок. Поэтому нам следует действовать быстро. Я не строю иллюзий и не требую от вас невозможного. Но все возможное должно быть сделано. Имейте в виду, информацию я желаю получать ежедневно и прошу вас соблюдать крайнюю сдержанность относительно продвижения данного расследования. Репортеры от вас не отстанут, но я не пойду ни на какие компромиссы в том, что касается тайны следствия. Надеюсь, я понятно изъясняюсь… По всей вероятности, меня будут встречать на выходе из кабинета, и я буду вынуждена поделиться кое-какими сведениями. Жду от вас информации, которая поможет мне решить, что именно мы можем донести до прессы. И будем надеяться, что это ее слегка утихомирит…

Ле-Гуэн отчаянно закивал, как будто выражал мнение всей группы.

— Хорошо, — продолжила судья. — Доктор Нгуен, мы вас слушаем.

Молодой судмедэксперт прочистил горло:

— Окончательный результат анализов мы получим еще не скоро. Тем не менее вскрытие позволяет выдвинуть несколько предположений. Несмотря на общую картину и объем нанесенных увечий, складывается впечатление, что мы имеем дело с одним-единственным убийцей.

Молчание, последовавшее за этим первым заключением, было напряженным, как вибрирующая струна.

— Вероятно, одним мужчиной, — продолжил Нгуен. — Он использовал целый набор оборудования: во-первых, электродрель с насадкой большого диаметра, предназначенной для бетона, соляную кислоту, электрическую дисковую пилу, пневматический пистолет для гвоздей, ножи, зажигалку. Разумеется, сложно установить точную последовательность событий, некоторые вещи представляются несколько… скажем, смутно. В общем, на обеих жертвах обнаружены следы сексуальных контактов — оральных, анальных и вагинальных, — которые имели место, с одной стороны, между самими жертвами, а с другой стороны, с мужчиной, который и является предполагаемым убийцей. Несмотря на достаточно… разнузданный характер этих контактов, мы обнаружили след презерватива во влагалище одной из жертв. Также был использован резиновый фаллоимитатор. Что же касается непосредственно преступных действий, то немногое, что нам известно, пока еще не может быть выстроено в каком-либо порядке. Разумеется, мы опираемся на некоторые ограничения, связанные с физической невозможностью осуществления. Например, убийца не мог кончить в череп, не отрезав предварительно голову жертве…

Тишина становилась давящей. Нгуен на секунду поднял глаза, снова поправил очки и продолжил:

— Обе жертвы были, вне всякого сомнения, подвергнуты воздействию удушающего газа. Обеих оглушили — скорее всего, рукоятью электродрели или пистолета для гвоздей, это только предположение, но, во всяком случае, одним и тем же инструментом. Нанесенный удар был одинаков в случае обеих жертв, но не настолько силен, чтобы лишить их сознания на значительное время. Другими словами, жертв усыпили, удушили, оглушили, но они осознавали, что с ними происходит, до самой последней секунды.

Нгуен заглянул в свои записи, замялся и продолжил:

— Детали вы найдете в моем отчете. Половой орган первой жертвы вырван зубами. Кровотечение должно было быть очень сильным. Что касается головы, у Эвелин Руврей губы вырезаны, очевидно, маникюрными ножницами. Ей нанесли глубокие порезы в области живота и ног. Живот и влагалище Эвелин Руврей прожжены концентрированной соляной кислотой. Отделенная голова жертвы была найдена на комоде в спальне. На ней обнаружены следы спермы во рту, анализ которой, безусловно, подтвердит, что они появились после смерти. Перед тем как перейти к Жозиане Дебёф, несколько подробностей…

— У тебя их еще много? — спросил Камиль.

— Вообще-то, да, осталось еще кое-что, — откликнулся судмедэксперт. — Что касается Жозианы Дебёф, она была привязана к одной стороне кровати при помощи шести пар подтяжек, обнаруженных в квартире. Убийца прежде всего спичками сжег ей ресницы и брови. Резиновый фаллоимитатор, тот же, который использовался во время сексуальных игр, загнан ей в анус при помощи пистолета для гвоздей. Я избавлю вас от некоторых тягостных подробностей… Скажем, убийца погрузил руку в горло жертвы, собрал в кулак близлежащие вены и артерии и вытащил их наружу… Кровью именно этой жертвы он нанес на стену надпись «Я вернулся» прописными буквами. Голова одной из жертв прибита к стене за щеки при помощи электропистолета.

Молчание. Ле-Гуэн:

— Вопросы?

— Какая связь с делом в Трамбле-ан-Франс? — спросил Арман, глядя на Камиля.

— Я просмотрел досье вчера вечером. Нам предстоит перепроверить и сравнить немало данных. Нет никаких сомнений, что отпечаток пальца, нанесенный штемпельной подушкой, в точности повторяет предыдущий. И в обоих случаях он выставлен напоказ, как подпись.

— Все это, безусловно, не сулит ничего хорошего, — сказала судья. — Значит, этот тип стремится к славе.

— Пока что случай довольно классический, — заговорил доктор Кресс.

Он впервые вступил в общий разговор, и все повернулись к нему.

— Прошу меня извинить… — добавил он.

Однако и в его голосе, и в уверенности, с которой он принес извинение, чувствовалось, что оно тщательно взвешено, а сам он ни от кого не ждет снисхождения.

— Прошу вас, — предложила ему высказаться судья Дешам, как если бы, хоть он уже и взял слово, только от нее в силу вверенных ей полномочий зависело, позволить ему высказаться или нет.

На Крессе был серый костюм-тройка. Элегантен. Нетрудно представить, что этого мужчину зовут Эдуардом, сказал себе Камиль, глядя, как тот одним шагом выступил на середину комнаты. Некоторые родители и впрямь знают, что делают.

Доктор прочистил горло, пролистывая свои записи.

— В психологическом плане перед нами случай классический по своей структуре, хотя и довольно необычный по форме, — начал он. — Структурально это маньяк. Вопреки внешним признакам им, безусловно, не владеет мания разрушения. Скорее уж мания обладания, которая граничит с разрушением, что не является первостепенным смыслом его устремлений. Он желает обладать женщинами, но это обладание не приносит ему покоя. Поэтому он прибегает к пыткам. Но никакая пытка также не приносит ему покоя, поэтому он убивает. Но и убийство не помогает. Он может обладать ими, насиловать их, пытать, разрезать на куски, впадать в неистовство — ничто не поможет. То, к чему он стремится, не от мира сего. Он смутно осознает, что покоя не найдет никогда. Он никогда не остановится, потому что его поиск не имеет конца. С течением лет он стал испытывать настоящую ненависть к женщинам. Не потому, что они то, что они есть, а потому, что они не способны дать ему покоя. В глубине души этот мужчина переживает драму одиночества. Он способен испытывать оргазм в общепринятом смысле слова, то есть он не импотент, у него бывает эрекция, как и эякуляция, но всякий знает, что это не имеет ничего общего с наслаждением, которое является самореализацией другого уровня. Уровня, которого данный мужчина так никогда и не смог достичь. А если когда-либо в прошлом и достигал, то это как захлопнувшаяся дверь, ключ от которой он потерял. И с тех пор ищет его. Он не хладнокровное чудовище, нечувствительное к человеческим страданиям, не только садист, если вам угодно. Он несчастный человек, который озлобился на женщин, потому что озлобился на себя самого.

Говорил доктор Кресс неторопливо и умело, явно не испытывая сомнений в своих педагогических талантах. Камиль посмотрел на его шевелюру, поредевшую с обеих сторон до самой макушки, и внезапно проникся уверенностью, что этот человек никогда не был так привлекателен, как после сорока.

— Первый вопрос, который я себе задал — как, полагаю, и все присутствующие, — касался той крайней скрупулезности, с которой была подготовлена вся мизансцена. Обычно такого рода преступники оставляют определенные знаки — в прямом смысле слова, — призванные, если можно так выразиться, «отметить» их произведения. Эти знаки всегда связаны с их фантазмами или даже, чаще всего, с их изначальным фантазмом. Кстати, как мне кажется, именно это и читается в отпечатке, нанесенном на стену, и с еще большей уверенностью — в словах «я вернулся», которые со всей очевидностью служат подписью под преступлением. Но, судя по первым заключениям, которые вы мне предоставили, — добавил он, поворачиваясь к Камилю, — подобных знаков определенно слишком много. Более чем слишком. Предметы, место, инсценировка слишком явно противоречат теории ОДНОГО следа, оставленного, просто чтобы «подписать» преступление. Думаю, теперь придется сменить ориентиры. Мы можем констатировать, что преступник тщательно готовит свою экипировку. У него, очевидно, имеется план, вызревший и продуманный. Каждая деталь, на его взгляд, имеет свое значение, причем значение первостепенное, но было бы бесполезно доискиваться, чему соответствует наличие того или иного объекта. Более того, в отличие от других сходных преступлений бесполезно пытаться определить, какое место занимает тот или иной конкретный предмет в его личной жизни. Потому что отдельный предмет в некотором смысле не имеет никакого значения. Важна только вся совокупность. Стараться выяснить, что может означать каждый знак, — пустое занятие. Это как если бы мы доискивались до смысла каждой отдельной фразы в пьесе Шекспира. При таком подходе было бы решительно невозможно понять «Короля Лира». Мы должны стремиться уловить общий смысл. Но… — добавил он, снова оборачиваясь к Камилю, — моя наука на этом исчерпывается…

— С социальной точки зрения, — спросил Камиль, — что он за человек?

— Европеец. Образован. Необязательно интеллектуал, но в любом случае руководствуется рассудком. Между тридцатью и пятьюдесятью годами. Живет один. Возможно, вдовец или разведен… Думаю, что живет, скорее всего, один.

— На какого рода повторы нам следует опираться? — спросил Луи.

— Это деликатный момент. По моему мнению, это не первое его преступление. Я бы сказал, что в его действиях прослеживался капиллярный эффект или, скорее, они развивались концентрическими кругами, от ядра к вовне. Он мог начать с того, что насиловал женщин. Потом мучил их, потом стал убивать. Такова вероятная схема. Возможно, у него не так много неизменных факторов. Мы можем быть уверены только в следующем: это проститутки, молодые, он их истязает, он их убивает. А все остальное…

— А в прошлом он мог прибегать к помощи психиатра? — спросил Арман.

— Возможно. Не исключено, что он обращался в психиатрические службы в связи с поведенческими нарушениями в подростковом возрасте. Но он человек умный, настолько привыкший хитрить с самим собой, что без всякого труда хитрит с окружающими. Никто не может помочь ему обрести покой. Его последняя надежда — женщины. Он ожесточенно требует того, что они не способны ему дать, и пошел на приступ, которому не будет конца, если только вам не удастся его остановить. Он нашел логику в своих побуждениях. Именно эту логику я и имел в виду, когда говорил о сложной мизансцене… Именно благодаря ей, позволю себе так выразиться, его побуждения претворяются в действия. Но его логика, на мой взгляд, не подразумевает завершения. Вы мне скажете, что такова особенность всех серийных убийц. Но с ним все обстоит несколько иначе. Скрупулезность, которую он демонстрирует, доказывает, что его поступками движет высокая идея. Я говорю не о высшей миссии, нет… и все же это нечто близкое. Пока он будет ощущать себя носителем этой миссии, можно быть уверенным в двух вещах. Во-первых, в том, что он будет продолжать, во-вторых, в том, что его действия пойдут некоторым образом по нарастающей.

Кресс посмотрел на судью, потом на Камиля и Ле-Гуэна и наконец окинул всю группу взглядом, в котором сквозило замешательство.

— Этот тип способен устроить такое, что нам трудно даже вообразить… если только уже не устроил, — заключил он.

Молчание.

— Еще что-нибудь? — спросила судья, упираясь обеими ладонями в стол.

7

— Псих!

Вечер, Ирэн. Ужин в ресторане.

С того момента, когда Ирэн объявила о своей беременности, время понеслось дьявольски быстро. Живот Ирэн, а потом и лицо округлились, ее фигура, бедра, походка — все стало иным, более тяжелым, медлительным. И эти изменения, на взгляд Камиля, не были такими уж плавными, как предполагалось. Они накатывали внезапными волнами, ступенчато. В один прекрасный день, вернувшись, он заметил, что ее веснушек вдруг стало намного больше. Он сказал ей об этом — ласково, потому что нашел это красивым, хоть и удивительным. Ирэн улыбнулась и погладила его по щеке:

— Мой милый… Не так уж вдруг это случилось. Просто мы не ужинали вместе вот уже дней десять…

Это ему не понравилось. Картина, обрисованная Ирэн, вполне тривиальна. Мужчина работает, женщина ждет, и он не знал, от чего больше мучается: от самой ситуации или от ее банальности. Ирэн всегда занимала его мысли, саму его жизнь; сто раз на дню он думал о ней, сто раз перспектива скорого рождения ребенка внезапно ослепляла его, отрывая от работы, заставляя по-новому взглянуть на все свое существование, как если бы он только что перенес операцию по удалению катаракты. Поэтому нелепо обвинять его в том, что он оставляет Ирэн одну… Но в глубине души, как бы он ни пытался это отрицать, он понимал, что пропустил поворот. Первые месяцы никаких проблем не было, Ирэн тоже много работала, иногда допоздна, и давно уже они так организовали совместную жизнь, чтобы извлекать удовольствие из подобных трудностей. Не сговариваясь заранее, они иногда встречались вечером в ресторанчике, расположенном на полдороге между их офисами, в ужасе, что уже почти десять, созванивались и мчались на последний сеанс в соседний кинотеатр. Это было простое время, сотворенное из легких радостей. В общем-то, они развлекались. Ситуация переменилась, когда Ирэн пришлось оставить работу. Целыми днями дома… «Он составляет мне компанию, — говорила она, поглаживая живот, — но пока он не очень разговорчив». И вот это Камиль пропустил, именно этот поворот. Он продолжал работать, как и раньше, по-прежнему возвращался поздно, не отдавая себе отчета в том, что их жизни утратили синхронность. Но в этот раз и речи не могло быть о том, чтобы оплошать. В конце дня, после долгих колебаний, он решился обратиться за советом к Луи, который знал толк в хороших манерах.

— Мне нужен классный ресторан, понимаешь? Что-то по-настоящему классное. Сегодня годовщина нашей свадьбы.

— Я бы вам посоветовал «У Мишеля», — уверенно заявил Луи. — Там совершенно идеально.

Камиль собирался осведомиться о ценах, когда замигал дежурный огонек его самолюбия, предупреждая, что ничего подобного делать не следует.

— Есть еще «Тарелка»… — продолжил Луи.

— Спасибо, Луи, «У Мишеля» отлично подойдет, я уверен. Спасибо.

8

Ирэн была настолько готова, что было очевидно, как давно она пребывала в этом состоянии. Он сдержался, чтобы по привычке не глянуть на часы.

— Все в порядке, — с улыбкой остановила его Ирэн. — Опоздание заметное, но приемлемое.

Пока они шли к машине, Камиль встревожился, глядя на походку Ирэн. Тяжелая поступь, утиный шаг, спина прогнулась больше обычного, живот опустился — все в ней говорило об усталости. Он спросил:

— Все в порядке?

Она на секунду приостановилась, положила ладонь на его руку и ответила со сдержанной улыбкой:

— Все просто отлично, Камиль.

Он не смог бы объяснить почему, но ему почудилось, что в тоне ее ответа и даже в самом жесте проскользнула обида, как будто он уже задавал этот вопрос и не обратил внимания на ответ. Он упрекнул себя в том, что недостаточно интересуется ею. И почувствовал глухое раздражение. Он любил эту женщину, но, возможно, не был хорошим мужем. Так они прошли несколько сотен метров, не говоря друг другу ни слова и ощущая молчание как необъяснимую размолвку. Слов просто не было. Проходя мимо кинотеатра, Камиль мельком заметил имя актрисы: Гвендолен Плейн. Открывая дверцу машины, он силился вспомнить, откуда знает это имя, но так и не смог.

Ирэн молча уселась, и Камиль спросил себя, какой же узел они умудрились завязать. Ирэн, очевидно, задалась тем же вопросом, но оказалась умнее его. В тот момент, когда он собирался тронуться с места, она взяла его руку и положила себе на бедро, очень высоко, как раз под напряженный живот, а после, внезапно ухватив за затылок, притянула к себе и крепко поцеловала. Потом они посмотрели друг на друга, удивленные тем, что так быстро выбрались из дурного пузыря молчания, в который ненароком угодили.

— Я люблю вас, — сказала Ирэн.

— И я люблю вас, — сказал Камиль, разглядывая ее. Медленно провел пальцами по ее лбу, вокруг глаз, по губам.

— Я тоже люблю вас…


«У Мишеля». Действительно великолепно. До чертиков по-парижски, всюду зеркала, официанты в черных брюках и белых куртках, гул как в привокзальном зале и почти ледяное мюскаде. На Ирэн платье в желтых и красных цветах. Задуманное как широкое, оно значительно отставало от хода беременности, и пуговицы слегка разошлись, когда Ирэн села.

Народу было много, и шум обеспечивал им полную интимность. Они говорили о фильме, работу над монтажом которого Ирэн пришлось прервать, хотя ее по-прежнему держали в курсе, о разных друзьях; Ирэн спросила Камиля, как поживает его отец.

Когда Ирэн пришла в первый раз, отец Камиля принял ее, как если бы они были знакомы всю жизнь. В конце ужина он сделал ей подарок: работу Баскья.[13] У отца были деньги. Он довольно рано отошел от дел и продал свою аптеку за солидную цену: истинной суммы Камиль, безусловно, никогда не узнает, но она позволяла отцу содержать слишком большую квартиру, домработницу, в которой не было особой необходимости, покупать больше книг, чем он мог прочесть, и столько музыки, сколько он мог прослушать, а также в последние год-два совершить несколько путешествий. Однажды он попросил сына дать разрешение на продажу картин матери, на которые галеристы облизывались с момента закрытия ее мастерской.

— Она их писала, чтобы люди смотрели, — ответил Камиль.

Сам он оставил у себя только несколько полотен. Отец сохранил всего два. Первое и последнее.

— Деньги будут твои, — заверил его отец, говоря о картинах, которые собирался продать.

— Потрать их, — ответил Камиль, смутно надеясь, что отец ничего подобного не сделает.

— Я говорил с ним по телефону, — сказал Камиль. — У него все в порядке.

Ирэн пожирала то, что ей принесли. Камиль пожирал глазами Ирэн.

— Скажи Луи, что это было великолепно, — заявила она, слегка отодвинув тарелку.

— Могу ему и счет отдать.

— Скупердяй.

— Люблю тебя.

— Очень на это надеюсь.

Добравшись до десерта, Ирэн спросила:

— И как продвигается твое дело?.. Я недавно слышала по радио выступление судьи… Как там ее? Дешам, верно?

— Верно. И что она сказала?

— Не много, но ощущение, что дело гнусное. — И поскольку Камиль вопросительно на нее глянул, добавила: — Она говорила об убийстве двух молодых женщин, проституток, в квартире в Курбевуа. Она не стала вдаваться в детали, но сложилось впечатление, что там настоящий кошмар…

— Вообще-то, да.

— Она заявила, что нынешнее дело связано с другим, более старым. Его ты вел?

— Нет, то дело было не мое. Но теперь стало.

Ему не очень хотелось обсуждать это. Ощущение было двоякое. Не обсуждают двух молодых покойниц с собственной беременной женой в день годовщины свадьбы. Но возможно, Ирэн уже заметила, что эти две покойницы постоянно вертелись у него в голове, а когда ему удавалось их оттуда выдворить, кто-то или что-то немедленно возвращало их обратно. Камиль в общих чертах описал ситуацию, неловко лавируя между словами, которые не хотел произносить, подробностями, о которых не хотел упоминать, и картинами, о которых не хотел говорить. Так что его речь перемежалась мучительными паузами, синтаксическими накладками и оглядыванием ресторанного зала, словно он искал там слова, которых ему недоставало. В силу перечисленного он, начав с прекрасной педагогической осторожностью, вдруг осознал, что ему не хватает всего сразу — сначала фраз, потом слов, — и воздел руки в знак полного бессилия. Ирэн поняла, что то, чего он не мог объяснить, действительно не поддавалось объяснению.

— Этот тип просто псих… — заключила она, исходя из того, что ей удалось уловить.

Камиль добавил, что подобные истории выпадали разве что одному полицейскому из ста за всю его карьеру и ни один полицейский из тысячи не пожелал бы оказаться на его месте. Как и у большинства людей, представления Ирэн о его профессии казались ему почерпнутыми непосредственно из детективных романов, которые ей довелось прочесть. А поскольку он ей на это намекнул, Ирэн сказала:

— Ты когда-нибудь видел, чтобы я читала детективы? Не выношу этот жанр.

— Но ведь раньше читала!..

— «Десять негритят»!..[14] Я собиралась поехать в Вайоминг, и отец решил, что это лучший способ подготовить меня к столкновению с американским менталитетом. Он никогда не был силен в географии.

— В конечном счете, — сказал Камиль, — так можно и про меня сказать, я их почти не читаю.

— Лично мне больше нравится кино, — заметила она с кошачьей улыбкой.

— Знаю, — ответил он с улыбкой философской.

Мягкий упрек был подобен крепкой веревке, связывающей пару, где оба слишком хорошо знают друг друга. Камиль чертил кончиком ножа контур дерева на скатерти. Потом посмотрел на нее и достал из кармана маленький квадратный пакетик:

— С годовщиной…

Ирэн наверняка сказала себе, что ей попался муж, начисто лишенный воображения. Он преподнес ей украшение в день свадьбы, еще одно, когда она объявила о своей беременности. И теперь, всего несколько месяцев спустя, он заходит с той же карты. Ее это не смущало. Она ясно осознавала свои преимущества по сравнению с женщинами, которые получали дань почтения от своих мужей только в виде денег в день зарплаты. Но у нее самой воображение работало не в пример лучше. Она потянулась за подарком большого формата. Камиль видел, как она положила его на соседний стул, когда они усаживались за столик.

— И тебя с годовщиной…

Камиль помнил каждый подарок Ирэн, все они были разные, и ему стало немного стыдно. Под заинтригованными взглядами с соседних столиков он развернул оберточную бумагу и достал книгу: «Загадка Караваджо».[15] На обложке — деталь полотна «Шулеры», изображающая четыре руки, одна из которых затянута в белую перчатку, а другая держит игральные карты. Камиль знал эту картину и мысленно восстановил ее целиком. Это было очень в духе Ирэн: подарить мужу-полицейскому произведения художника-убийцы.[16]

— Тебе нравится?

— Очень…

Его мать тоже любила Караваджо. Он помнил, что она говорила о Давиде, держащем голову Голиафа.[17] Пролистывая альбом, он наткнулся именно на эту картину. Решительно, сегодняшний день был перенасыщен отрубленными головами.

— Без сомнений, это борьба Добра со Злом, — говорила мать. — Посмотри на Давида, его бешеные глаза, и на Голиафа — покой мучения. В ком из них Добро и в ком Зло? Это большой вопрос…

9

Они прогулялись немного после выхода из ресторана, дошли до Больших бульваров, держась за руки. На улице или на людях Камиль никогда не мог держать Ирэн иначе как за руку. Ему бы тоже хотелось обнять ее за плечи или за талию, и не потому, что так делают другие, — просто ему недоставало этого собственнического жеста. С течением времени сожаления поутихли. Просто держать ее за руку было более сдержанным знаком обладания, и теперь его это устраивало. Ирэн незаметно замедлила шаг.

— Устала?

— Немного да, — выдохнула она, улыбаясь. И провела рукой по животу, словно разглаживая невидимую складку.

— Давай я схожу за машиной, — предложил Камиль.

— Да нет, не стоит.

И все же пришлось.

Было уже поздно. На бульварах еще оставалось полно народу. Они договорились, что Ирэн подождет на террасе кафе, пока он не подгонит машину.

Дойдя до угла бульвара, Камиль обернулся взглянуть на нее. Ее лицо тоже переменилось, и у него внезапно сжалось сердце, словно разделяющая их дистанция вдруг стала непреодолимой. Со сложенными на животе руками, несмотря на живой интерес, с которым она разглядывала вечерних прохожих, Ирэн существовала в своем мире, в своем животе, и Камиль почувствовал себя посторонним. Однако его беспокойство рассеялось, потому что он знал, что разница между ним и ею не имела никакого отношения к любви, а заключалась в одном слове. Ирэн была женщиной, а он мужчиной. Непреодолимость в этом и состояла, но, в общем-то, не большая и не меньшая, чем вчера. Собственно, именно благодаря этому водоразделу они и сошлись. Он улыбнулся.

Камиль все еще размышлял об этом, когда вдруг потерял ее из виду. Какой-то молодой человек встал между ними, ожидая, как и он сам, на краю тротуара, когда светофор переключится на зеленый. «Как же молодежь нынче вымахала, с ума сойти», — подумал он, сознавая, что его глаза находятся на уровне локтя парня. Все растут — прочел он где-то недавно. Даже японцы. Но когда он перешел на другую сторону бульвара и стал шарить в кармане, пытаясь нащупать ключи от машины, подсознание выдало ему недостающее звено, про которое он забыл на полвечера. Имя киноактрисы, на котором недавно остановился его взгляд, наконец обрело всю полноту значения: Гведолин Плейн по созвучию отослала его к персонажу Гуинплену из «Человека, который смеется»[18] и к цитате, которую он, как думал, забыл: «Большие люди становятся тем, кем хотят. Маленькие — кем могут».

10

— Шпателем прорабатывают плотность материала. Смотри…

Мама не часто тратит время на советы. Мастерская пропахла скипидаром. Мама работает с красным цветом. Она использует его в невероятных количествах. Кроваво-красный, карминный, темно-красный, глубокий, как ночь. Шпатель прогибается под нажимом, выкладывая широкие слои, которые она потом растушевывает маленькими точечными ударами. Мама любит красные тона. У меня мама, которая любит красное. Она ласково глядит на меня. «Ты тоже любишь красное, правда, Камиль…» Инстинктивно Камиль отшатывается, охваченный страхом.


Камиль внезапно проснулся в четыре с небольшим утра. Он склонился над отяжелевшим телом Ирэн. На мгновение перестал дышать, чтобы услышать ее медленное размеренное дыхание, ее легкое похрапывание отяжелевшей женщины. Осторожно положил руку ей на живот и, только коснувшись теплой кожи, только ощутив гладкое напряжение ее живота, понемногу задышал. Еще не придя в себя после резкого пробуждения, он оглядывается вокруг: ночь, их спальня, окно, в которое пробивается рассеянный свет фонарей. Старается унять удары сердца. «Что-то я совсем расклеился», — говорит он себе, заметив, что капли пота скатываются со лба на ресницы и уже застилают глаза.

Он осторожно встает и выходит в гостиную. Проходит дальше в ванную и долго трет лицо холодной водой.

Камилю редко снятся сны. «Мое подсознание ко мне не лезет» — такая у него присказка.

Он наливает себе стакан ледяного молока и усаживается на диван. Чувствует усталость во всем теле: ноги тяжелые, спина и затылок напряжены. Чтобы расслабиться, медленно поводит головой, сначала вверх-вниз, потом справа налево. Старается отогнать образ двух девушек, изрезанных на куски в лофте в Курбевуа. Его преследует чувство безотчетного страха.

«Что на меня нашло? — спрашивает он сам себя. — Соберись». Но голова по-прежнему затуманена. «Дыши. Прикинь, сколько ужасов ты навидался в жизни, сколько изувеченных тел эту жизнь разметили: очередные два просто ужаснее прочих, но они не первые и не последние. Ты выполняешь свою работу, вот и все. Работу, Камиль, а не миссию. Служебные обязанности. Делай что можешь, поймай тех типов или типа, только не позволяй этому заполонить твою жизнь».

Но из сна к нему внезапно выплывает последняя картина. Его мать нарисовала на стене лицо девушки — в точности молодой покойницы из Курбевуа. И это потухшее лицо оживает, развертывается, раскрывается, как цветок. Темно-красный цветок с множеством лепестков, как хризантема. Или пион.


И тут Камиль замирает. Он стоит посредине гостиной. И знает, что в нем происходит нечто, к чему он пока не может подобрать название. Он неподвижен. Ждет, осторожно дыша, с вновь напряженными мускулами. Боится что-то нарушить. Где-то в нем натянулась тоненькая ниточка, такая хрупкая… Не шевелясь, с закрытыми глазами Камиль исследует этот образ: голова девушки, прибитая к стене. Но сердцевина сна не она, а цветок… Что-то есть другое, и Камиль чувствует, как в нем крепнет уверенность. Он больше не позволяет себе ни единого движения. Мысли набегают волнами вдали от него… накатили и схлынули…

И с каждой волной близится уверенность.

— Черт!..

Эта девушка — цветок. Какой цветок, черт, какой же цветок? Вот теперь Камиль совершенно проснулся. Кажется, его мозг работает со скоростью света. Множество лепестков, как у хризантемы. Или пиона.

И вдруг прилив приносит слово — очевидное, сияющее, совершенно невероятное. И Камиль понимает свою ошибку. Сон относился вовсе не к Курбевуа, а к преступлению в Трамбле.

— Быть того не может… — говорит себе Камиль, все еще не веря.

Он кидается в кабинет и вытаскивает, проклиная собственную неловкость, фотографии с места преступления в Трамбле-ан-Франс. Наконец, вот они все, и он быстро проглядывает их, ищет очки, не находит. Тогда он перебирает их по одной, поднося каждую к синеватому свету, льющемуся из окна. Медленно продвигается к той фотографии, которая нужна, и наконец находит ее. Лицо девушки с улыбкой, увеличенной ударом бритвы от уха до уха. Он снова пролистывает дело, находит фотографии той, которая была разрезана надвое.

— Поверить не могу… — говорит себе Камиль, глядя в сторону гостиной. В сторону книжного шкафа.

Он выходит из кабинета и становится перед книжными полками. Нужно удостовериться. Пока он снимает с табурета книги и газеты, накопившиеся за последние недели, в уме у него сцепляются звенья: Гуинплен, «Человек, который смеется». Голова женщины с широченной улыбкой, сделанной бритвой, — женщина, которая смеется.

А что до цветка, какой еще пион…

Камиль взбирается на стремянку. Его пальцы пробегают по корешкам книг. Вот несколько Сименонов, какие-то английские авторы, американские, вот Хорас Маккой,[19] сразу за ним — Джеймс Хедли Чейз,[20] «Плоть орхидеи»…

— Орхидея… Точно нет, — заключает он, цепляя том за корешок и стаскивая его к себе. — Далия.

«И вовсе не красная».

Он устраивается на диване и какое-то время смотрит на книгу, которую держит в руке. На обложке изображено лицо молодой женщины с черными волосами, портрет годов пятидесятых, как кажется, возможно, из-за прически. Машинально он бросает взгляд на год копирайта:

1987.

На форзаце, четвертой странице обложки, он читает:

15 июня 1947 года на пустыре в Лос-Анджелесе было обнаружено обнаженное изувеченное тело, разрезанное надвое на уровне талии, принадлежавшее девушке 22 лет: Бетти Шорт, по прозвищу Черная Далия…

Он довольно хорошо помнит сюжет. Взгляд скользит по страницам, выхватывая отдельные отрывки, и внезапно останавливается на странице 99.

Это была молодая девушка, чье обнаженное изувеченное тело разрезали надвое на уровне талии. С левого бедра был срезан большой кусок плоти, а от отрезанной талии к центру покрытого волосами лобка шла длинная открытая резаная рана. Груди были усеяны ожогами от сигарет, а правая висела, отрезанная так, что с телом ее соединяли только обрывки кожи; левая грудь была изодрана вокруг соска. Разрезы доходили до кости, но самым ужасным было лицо девушки.

— Что ты там делаешь, почему не спишь?

Камиль поднимает глаза. Ирэн в ночной рубашке стоит в дверях.

Он откладывает книгу, подходит к ней, кладет руку на живот:

— Ступай спать, я уже иду. Приду совсем скоро.

Ирэн похожа на ребенка, разбуженного дурным сном.

— Уже иду, — повторяет Камиль. — Ну же, ступай в кровать.

Он смотрит, как Ирэн, сонно покачиваясь, возвращается в спальню. Книга на диване лежит обложкой кверху, открытая на той странице, где он остановился. «Дурацкая мысль», — говорит он себе. И все же возвращается к дивану, усаживается и вновь берется за книгу.


Переворачивает книгу, ищет нужное место и продолжает читать.

Это был сплошной фиолетовый кровоподтек: расплющенный нос глубоко вдавлен в лицевую полость, рот разрезан от уха до уха, и рана зияла улыбкой, скалящейся вам в лицо, будто желая посмеяться над всеми жестокостями, которые претерпело тело. Я знал, что эта улыбка будет преследовать меня всегда, и я унесу ее с собой в могилу.

«Черт побери…»

Камиль листает книгу еще пару секунд и откладывает в сторону. Закрыв глаза, снова видит Мануэлу Констанза, следы от веревок у нее на щиколотках…


Он опять принимается за чтение.

…на ее смоляных волосах не было ни следа крови, словно убийца промыл волосы шампунем, прежде чем бросить ее там.

Камиль откладывает книгу. Так хочется вернуться в кабинет, еще раз просмотреть фотографии. Но нет. Сон… Какая чушь.

Среда, 9 апреля 2003 г.

1

— Ты что, Камиль, действительно веришь в эту чушь?

9 часов. Кабинет комиссара Ле-Гуэна.

Камиль пару секунд разглядывал тяжелые обвислые усталые щеки своего шефа, размышляя, что такое тяжелое давит на них изнутри.

— Лично меня, — сказал он, — удивляет одно: как никто об этом не подумал. Ты же не можешь отрицать, что это впечатляет.

Ле-Гуэн слушал Камиля, отслеживая то, что тот прочел. Он перескакивал от закладки к закладке.

Потом Ле-Гуэн снял очки и положил перед собой. Камиль, заходя к нему в кабинет, всегда оставался стоять. Однажды он попытался усесться в одно из кресел напротив письменного стола Ле-Гуэна, но почувствовал себя как в глубине колодца, обитого подушками, и вынужден был сучить ногами как прóклятый, чтобы оттуда выбраться.

Ле-Гуэн перевернул книгу корешком вверх, посмотрел на обложку и сделал задумчивое лицо:

— …не читал.

— Ты не обидишься, если я скажу, что это классик.

— Возможно…

— Понял, — кивнул Камиль.

— Послушай, Камиль, по мне, так неприятностей нам и без того хватает. Конечно, то, что ты мне тут показал, ну… впечатляет, пусть так… но что это могло бы значить?

— А то, что парень копировал книгу. Не спрашивай меня почему, я понятия не имею. Просто все совпадает. Я перечитал отчеты. Все, что не имело никакого смысла в момент расследования, находит свое объяснение и место. Тело жертвы, расчлененное на уровне талии. Я уж не буду тебе рассказывать о сигаретных ожогах и следах от веревок на щиколотках — все абсолютно идентично. Никто так и не смог понять, зачем убийца помыл волосы жертвы. А теперь это приобрело смысл. Перечитай отчет о вскрытии. Никто не мог объяснить, почему отсутствуют кишечник, печень, желудок, желчный пузырь… а я тебе говорю: он так сделал, потому что так было в книге. Никто не смог сказать, почему были обнаружены отметины… — Камиль постарался подыскать точное выражение — «щадящие отметины» на теле, без сомнений, от ударов хлыста. Это математическое сложение, Жан, никто не знает, чему это соответствует, — Камиль указал на книгу, на которую Ле-Гуэн оперся локтем, — но это сложение. Вымытые волосы, плюс исчезнувшие внутренние органы, плюс ожоги на теле, плюс отметины от хлыста равны… книге. Там все это есть, черным по белому, точно, досконально…

Ле-Гуэн иногда немного странно поглядывал на Камиля. Он ценил его ум, даже когда тот зашкаливал.

— Ты себе представляешь, как будешь излагать это судье Дешам?

— Я нет. А ты?..

Ле-Гуэн удрученно рассматривал Камиля:

— Эх, старина…

Ле-Гуэн наклонился к своему портфелю, стоящему у ножки стола.

— После этого? — спросил он, протягивая сегодняшний номер газеты.

Камиль достал из нагрудного кармана пиджака очки, но на самом деле, чтобы разглядеть собственную фотографию и название статьи, они ему не нужны. И тем не менее он цепляет их на нос. Сердце забилось быстрее, и ему кажется, что ладони стали влажными.

2

«Ле Матен». Последняя страница.

Фотография: Камиль, вид сверху. Он смотрит в небо с хмурым видом. Снимок, безусловно, сделан в момент его общения с прессой. Над изображением поработали. Лицо Камиля стало вроде бы крупнее, чем в действительности, взгляд более жестким.

Под названием рубрики «Портрет» заголовок:

Работа на вырост

Чудовищная резня в Курбевуа, о которой уже писала наша газета, недавно приобрела еще больший масштаб, если такое вообще возможно. По словам судьи Дешам, которой поручено это дело, неоспоримая улика — идеально четкий фальшивый отпечаток пальца, нанесенный с помощью штемпельной подушечки, — явно связывает это преступление с другим, не менее ужасным, имевшим место 21 ноября 2001 г.: в этот день на свалке в Трамбле-ан-Франс было обнаружено вначале изувеченное, а потом буквально разрезанное надвое тело молодой женщины. Убийца так и не найден.

Для майора Верховена это означает, что теперь придется работать над обоими делами. Назначенный руководить этим двойным расследованием, которое носит совершенно исключительный характер, он сможет еще раз подтвердить свою репутацию полицейского, не вписывающегося в стандартные рамки. Ничего удивительного. Когда речь идет о поддержании собственного реноме, следует пользоваться любым случаем.

Руководствуясь поговоркой «Молчи, за мудреца сойдешь», Камиль Верховен немногословен и загадочен. Пусть и пресса, и прочие средства массовой информации посидят на голодном пайке. Камиля Верховена это мало волнует. Для него главное — остаться сыщиком первой величины. Сыщиком, который не рассуждает о преступлениях, а раскрывает их. Человеком действия и результата.

У Камиля Верховена есть и принципы, и учителя. Притом бесполезно искать этих учителей среди ветеранов Судебной полиции. О нет. Это было бы слишком банально для человека, который считает себя столь незаурядным. В общем и целом, примерами для подражания ему служили, скорее, Шерлок Холмс, Мегрэ и прочие Сэмы Спейды.[21] Или, скорее, Рультабий.[22] Он усердно развивает в себе чутье одного, терпеливость второго, искушенность третьего и что уж вам больше нравится четвертого. Его сдержанность стала притчей во языцех, но те, кто близко знаком с ним, легко могут догадаться, как велико в нем стремление стать легендой.

Его честолюбие, конечно, непомерно, но оно опирается на один непреложный факт: Камиль Верховен — великолепный профессионал. И в профессию он пришел нетипичным путем.

Сын художницы Мод Верховен, Камиль тоже когда-то баловался гуашью. Его отец, бывший фармацевт, ныне на покое, просто замечает: «Это было совсем неплохо…» То, что осталось от этого раннего призвания (несколько пейзажей в японском духе, тщательно выписанные, немного тяжеловесные портреты), сложено в картонной папке, которую его отец до сих пор с благоговением хранит. Трезвая оценка своих способностей или же сложности, связанные с известной фамилией, тому причиной, но Камиль решает поступать на юридический.

В то время отец мечтал увидеть сына врачом, но юный Камиль не спешит радовать родителей. Не художник и не медик, он предпочитает юридический диплом, который и получает с оценкой «очень хорошо». Без сомнения, студент он блестящий: перед ним открывается и университетская карьера, и адвокатская, выбор зависел от него. Но он пожелал поступить в Высшую национальную школу полиции. Семья недоумевала.

— Это был необычный выбор, — задумчиво говорит отец. — Да и сам Камиль очень необычный мальчик…

И действительно, юный Камиль был странным субъектом, который обманывает все ожидания и преуспевает против всех правил. Просто он любит оказываться там, где его никто не ждет. Можно себе представить, с каким трудом приемная комиссия, предвидя последствия его физического недостатка, согласилась допустить к конкурсу в полицию мужчину ростом 1 м 45 см, вынужденного использовать специально оборудованную машину и слишком зависимого от окружающих в массе повседневных бытовых мелочей. Невзирая ни на что, Камиль, который знает, чего хочет, выходит на первое место во вступительном конкурсе. Дальше больше, он становится лучшим в выпуске. Ему светит блистательная карьера. Уже тогда озабоченный своей репутацией, Камиль Верховен не желает никаких поблажек и, не колеблясь, выбирает самые сложные назначения в парижских предместьях, уверенный в том, что рано или поздно они приведут его в обетованный порт, куда он стремится: в бригаду уголовной полиции.

Случается так, что его друг, комиссар Ле-Гуэн, с которым он работал несколькими годами раньше, занимает там ответственный пост. После нескольких лет практики в беспокойных предместьях, где он оставил о себе приятные, но не слишком яркие воспоминания, наш герой получает направление во вторую группу той самой бригады, где он наконец-то сможет показать все, на что способен, и в полной мере проявить свои дарования. Мы говорим «герой», потому что это слово уже мелькает то тут, то там. Кто пустил его в ход? Неизвестно. Но Камиль Верховен его не оспаривает. Он поддерживает свой образ прилежного и трудолюбивого полицейского, но раскрывает несколько дел, привлекших внимание прессы. Он говорит мало, полагая, что за него говорят его таланты.

Если Камиль Верховен и держит весь мир на почтительной дистанции, сам он не без удовольствия полагает себя незаменимым и со сдержанным наслаждением насаждает вокруг себя атмосферу таинственности. В бригаде уголовной полиции, как и вне ее, о нем знают только то, что он находит нужным сделать известным. За личиной скромности скрывается человек ловкий и умелый: на самом деле этот одиночка выставляет напоказ свою пресловутую сдержанность и охотно демонстрирует свою скрытность на телеэкране.

Сейчас ему поручено скверное и довольно странное дело. Он сам говорит о нем как о «необычайно кровавом». Больше мы ничего не узнаем. Но слово уже вылетело, и слово мощное, краткое, действенное, вполне соответствующее образу героя. Хватило одного слова, чтобы дать понять, что он не занимается рутиной, а только серьезными преступлениями. Майор Верховен, который отлично представляет себе цену и вес каждого сказанного слова, с отточенным искусством использует литоты[23] и делает вид, что с изумлением обнаруживает медийные бомбы замедленного действия, которые сам же по рассеянности обронил по дороге. Через месяц он станет отцом, но это не единственный его способ работать на грядущие поколения: уже сейчас он является одним из тех, кого в любом контексте называют «большим профессионалом», — из тех, кто с бесконечным терпением творит свою собственную мифологию.

3

Камиль аккуратно сложил газету. Ле-Гуэну не понравилось внезапное спокойствие друга.

— Камиль, плюнь, слышишь? — И поскольку Камиль хранил молчание, добавил: — Ты знаешь этого типа?

— Он подходил ко мне вчера, да, — процедил Камиль. — Я его особо не знаю, а вот он, по-моему, знает меня очень неплохо…

— А главное, он, похоже, не очень тебя любит.

— Это как раз мне до лампочки. Нет, что меня тревожит, так это эффект снежного кома. Другие газеты подхватят и…

— И судья вряд ли оценила вчерашнюю вечернюю телепередачу… Дело только началось, а ты уже в центре внимания прессы, понимаешь? Вчера телевидение, и ты во весь экран. Знаю, ты тут ни при чем… а тут еще эта статья…

Ле-Гуэн взял газету и теперь держал ее кончиками пальцев, как икону. Или как кусок дерьма.

— Целая полоса, и какая! С фотографией и прочей мутью…

Камиль посмотрел на Ле-Гуэна.

— Выход один, Камиль, и ты это знаешь не хуже меня: действовать быстро. Очень быстро. В принципе, то, что дело объединили с тем убийством в Трамбле, должно тебе помочь и…

— Ты, вообще-то, его просмотрел, это дело в Трамбле?

Ле-Гуэн почесал обвислую щеку:

— Да, знаю, там все непросто.

— Непросто — это эвфемизм. У нас ничего нет. Просто-таки ничего. Или какая-то малость, и та только еще больше все запутывает. Очевидно, что мы имеем дело с одним и тем же типом, если он действительно один, что тоже не вполне достоверно. В Курбевуа он их насилует вдоль и поперек. В Трамбле не обнаружено никаких признаков изнасилования, ты какое-нибудь сходство улавливаешь, а? В одном случае он разрезает девиц ножом и электродрелью, в другом дает себе труд вымыть внутренности, по крайней мере те, которые оставляет на месте. Ты меня останови, когда обнаружишь аналогии, идет? В Курбевуа…

— Ладно, — сдался Ле-Гуэн. — Сопоставление двух дел, вероятно, напрямую и не поможет.

— Вероятно, не поможет, как ты точно подметил.

— И все же это не означает, что твоя история с книжкой, — Ле-Гуэн перевернул обложкой кверху книгу, название которой решительно не мог запомнить, — этой твоей «Черной Далией»…[24]

— Что ж, у тебя наверняка есть теория получше, — прервал его Камиль. — Сейчас ты мне все разъяснишь, — добавил он, роясь во внутреннем кармане пиджака, — это, должно быть, настоящая бомба. Если не возражаешь, я лучше запишу…

— Кончай свои штучки, Камиль, — сказал Ле-Гуэн.

Оба на несколько секунд замолчали; Ле-Гуэн разглядывал обложку книги, Камиль уставился в наморщенный лоб старого приятеля.

У Ле-Гуэна хватало недостатков, в чем единодушно сходились все его бывшие жены, но глупость в этот список не входила. В свое время он даже считался сыщиком высшего разряда и отличался блистательным интеллектом. Он был примером функционера, которого, согласно принципу Питера,[25] администрация продвигала вверх по служебной лестнице, пока он не достиг точки некомпетентности. Они с Камилем дружили уже много лет. Камиль мучился, глядя, как его старому товарищу навязывают роль руководителя, в которой его талант хиреет. А сам Ле-Гуэн сопротивлялся желанию всплакнуть о былых временах, когда был так увлечен своим делом, что это стоило ему трех браков. Он стал своего рода чемпионом по выплате алиментов. Камиль приписывал рефлексам самозащиты те бесчисленные килограммы, которые Ле-Гуэн набрал за последние годы. С его точки зрения, приятель таким образом пытался уберечься от нового брака и довольствовался тем, что разбирался с прежними, то есть наблюдал, как его зарплата ухает в провалы его бытия.

Протокол их общения был установлен раз и навсегда. Ле-Гуэн, в некотором смысле оставаясь верным тому положению, которое он занимал в служебной иерархии, сопротивлялся до последнего, пока аргументы Камиля не убеждали его окончательно. С этого самого момента он из ярых противников переходил в сообщники. И в той и в другой позиции он был способен почти на все.

Сейчас он колебался, что для Камиля было дурным знаком.

— Послушай, — проговорил наконец Ле-Гуэн, глядя ему в лицо, — нет у меня гипотезы получше. Но это не придает веса твоей. А что, собственно, такого? Ну, нашел ты книжку, в которой описывается похожее преступление. С начала времен, когда мужчины придумали убивать женщин, они мало-помалу исчерпали все возможные варианты. Они их насилуют, режут на куски, и покажи мне хоть одного мужика, которого ни разу не посещало подобное желание. Возьми, например, меня, хотя что там обо мне… сам видишь… И поэтому волей-неволей с какого-то времени все начинает повторяться. И незачем рыться в твоей библиотеке, Камиль, картинки мира у тебя и так перед глазами. — И, глядя на Камиля, продолжил чуть более грустным тоном: — Этого недостаточно, Камиль. Я поддержу тебя. Сделаю все, что смогу. Но предупреждаю прямо сейчас. Для судьи Дешам этого недостаточно.

4

— Джеймс Эллрой. Конечно, это несколько неожиданно…

— Больше тебе сказать нечего?

— Нет-нет, — запротестовал Луи. — Нет, я говорю, это действительно очень даже…

— Впечатляет, да, я знаю, мне Ле-Гуэн так и сказал. Он даже поделился со мной роскошной теорией относительно мужчин, которые убивают женщин с тех пор, как человечество издало первый писк. Понимаешь, о чем я? Нет, на все это мне плевать.

Мальваль стоял в дверях кабинета, опираясь о косяк и засунув руки в карманы, и являл миру свое утреннее лицо, еще более утомленное, чем в другие дни, хотя было всего 10 часов. Арман, почти слившись с вешалкой, задумчиво разглядывал собственные башмаки. Что до Луи, которого на этот раз Камиль пристроил за свой письменный стол, чтобы тому было удобнее читать, он сегодня надел красивый зеленый пиджак из легкой шерсти, кремовую рубашку и клубный галстук.


У Луи была совсем иная манера чтения, чем у комиссара. Когда Камиль указал ему на свое кресло, он удобно уселся и, положив ладонь на страницу, принялся внимательно читать. Камилю показалось, что это похоже на какую-то картину, но точно он припомнить не мог.

— Что навело вас на мысль о «Черной Далии»?

— Трудно сказать.

— Ваша идея заключается в том, что убийца из Трамбле некоторым образом подражал книге?

— Подражал? — переспросил Камиль. — Ну ты и скажешь… Он разрезает девушку надвое, вытаскивает внутренности, моет обе половины трупа, моет шампунем волосы на голове, прежде чем выбросить все, вместе взятое, на общественную помойку! Если это подражатель, то хорошо еще, что он обошелся без отсебятины…

— Нет, я хотел сказать…

Луи был весь красный от смущения. Камиль глянул на двух других своих подчиненных. Луи начал читать сосредоточенным голосом, но текст постепенно изменил его. На последних страницах он звучал так тихо, что приходилось напряженно прислушиваться. Первоначальная реакция не была бурной, и Камиль не знал, в чем причина: в содержании текста или в его гипотезе. В кабинете воцарилась тягостная атмосфера.

Верховен вдруг понял, что дело, возможно, не в сиюминутных обстоятельствах, а совсем в иных: его сотрудники тоже прочли статью в «Ле Матен». Газетная страница уже наверняка обошла всех членов бригады, судебную полицию и довольно быстро добралась до судьи Дешам, а там и до министра. Такого рода информация разносится благодаря собственной внутренней динамике, как раковая клетка. Что они об этом думали? Что поняли и какие выводы сделали? Их молчание было дурным знаком. Если б сочувствовали, то уже заговорили бы. Если б отнеслись с безразличием, то уже забыли бы. Но их молчание было красноречивей, чем любые речи. Целая страница посвящена ему одному — пусть не очень доброжелательная, но все же реклама! И в какой степени, по их мнению, он этому потворствовал или даже сам организовал? Ни слова не сказано про его команду. Доброжелательная статья или нет, все равно говорилось в ней только о Камиле Верховене, великом человеке дня, который теперь явился к ним со своими дурацкими гипотезами. Словно мир вокруг него исчез. Ответом на это исчезновение и стало их молчание, не осуждающее и не безразличное. Разочарованное.

— Возможно и такое, — осторожно проговорил наконец Мальваль.

— А что это должно означать? — спросил Арман. — Я хочу сказать, где тут связь с тем, что мы обнаружили в Курбевуа?

— Да не знаю я, Арман! У нас на руках дело полуторагодовой давности, которое до мелочей совпадает с описанием в книге, и больше я ничего не знаю. — И при всеобщем молчании добавил: — Вы правы. Думаю, мысль идиотская.

— Тогда… — спросил Мальваль, — что мы будем делать?

Камиль оглядел по одному всех трех мужчин:

— Спросим мнения женщины.

5

— И впрямь любопытно…

Странно, но по телефону в голосе судьи Дешам не чувствовалось того призвука сомнения, которого он ожидал. Ее слова прозвучали просто, словно она размышляла вслух.

— Если вы правы, — сказала судья, — преступление в Курбевуа также должно фигурировать в книге Джеймса Эллроя или в какой-то другой. Следует проверить…

— А может, и нет, — заметил Камиль. — Книга Эллроя основана на реальной полицейской хронике. Девушка по имени Бетти Шорт была убита именно при таких обстоятельствах в тысяча девятьсот сорок седьмом году, и книга является чем-то вроде художественного вымысла, излагающего свою историю прогремевшего в свое время преступления. Он посвятил книгу своей матери, которая тоже была убита — в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом… Тут есть несколько возможных ниточек.

— Действительно, это несколько меняет дело…

Судья ненадолго задумалась.

— Послушайте, — наконец снова заговорила она, — эта ниточка может показаться прокуратуре не очень серьезной. Разумеется, некоторые элементы согласуются, но я не очень хорошо понимаю, что с этим делать. И я слабо себе представляю, как смогу приказать судебной полиции перечитать все произведения Джеймса Эллроя и превратить бригаду уголовной полиции в филиал библиотеки, вы же понимаете…

— Разумеется… — согласился Камиль, который теперь ясно осознавал, как мало он заблуждался относительно ее реакции.

Очевидно, судья Дешам, по сути, была неплохим человеком. Судя по голосу, она искренне сожалела, что не может сказать ничего иного.

— Послушайте, если эта гипотеза подтвердится еще каким-либо образом, тогда посмотрим. На данный момент я предпочитаю, чтобы вы продолжили работу… более традиционными путями, понимаете?

— Понимаю, — сказал Камиль.

— Согласитесь, майор, обстоятельства несколько… особые. В конце концов, если бы речь шла только о нас с вами, мы могли бы, возможно, принять эту гипотезу за основу, но мы с вами не одни…

«Вот и добрались до сути», — сказал себе он. В желудке вдруг образовался тяжелый ком. Не из-за страха, а потому, что он опасался собственной уязвимости. Он уже дважды попадал в ловушку. Первый раз — по вине техников из «идентификации», которым приспичило тащить свои покойницкие мешки под носом у журналистов, а второй — по вине одного из журналистов, который сумел просочиться в его личную жизнь в самый неподходящий момент. Камиль не любил выступать в роли жертвы, еще больше он не любил отрицать собственные промахи, когда они были явными, — короче, ему совершенно не нравилось то, что сейчас происходило, как если бы от одного дела к другому, от Курбевуа к Трамбле или наоборот, его подталкивали куда-то, где он вовсе не желал оказаться. Ни Ле-Гуэн, ни судья, ни даже его собственная команда не приняли его гипотезу всерьез. Странным образом это принесло ему облегчение — настолько не уверен он был в собственной способности отследить ниточку, уходящую так далеко от привычных дел. Нет, что его ранило, так это то, о чем он говорил меньше всего. Слова из статьи Бюиссона в «Ле Матен» не выходили у него из головы. Кто-то влез в его личную жизнь, заговорил о его жене, о его родителях, кто-то произнес «Мод Верховен», знал и рассказал о его детстве, учебе, рисунках, сообщил, что он скоро станет отцом… На его взгляд, во всем этом была реальная несправедливость.


Около 11.30 Камилю позвонил Луи.

— Ты где? — раздраженно спросил Камиль.

— На Порт-де-ля-Шапель.

— Что ты там забыл?

— Я у Сефарини.

Камиль хорошо знал Густава Сефарини, специалиста по добыванию информации с самой разнообразной клиентурой. Он снабжал информацией налетчиков в обмен на тщательно подсчитанный процент; когда готовилось новое дело, ему часто поручали разведку на местности, и его цепкий глаз обеспечил ему солидную репутацию; короче, образец осторожного уголовника. На двадцатом году карьеры досье Сефарини было почти столь же девственно, как и его дочь, маленькая Адель, инвалид, предмет всех его забот, к которой он питал трогательную привязанность, если только можно найти трогательным типа, участвовавшего в организации налетов, которые за двадцать лет принесли ни много ни мало четыре трупа.

— Если у вас найдется минутка, было бы неплохо, чтобы вы заехали…

— Срочно? — спросил Камиль, взглянув на часы.

— Срочно, но много времени это у вас не займет, — прикинул Луи.

6

Сефарини жил в маленьком домике возле окружной дороги; перед окнами имелся пыльный садик, казалось содрогавшийся день и ночь под двойным напором не затихавшей ни на минуту автострады и проходящего прямо под фундаментом метро. При виде этого дома и притулившегося на тротуаре раздолбанного «Пежо-306» невольно возникал вопрос, куда уходят деньги, которые заколачивал Сефарини?

Камиль зашел как к себе домой.

Он обнаружил Луи и хозяина на кухне, обставленной пластиковой мебелью 60-х годов, за столом, покрытым клеенкой, об узоре на которой можно было только догадываться. Они пили кофе из пластиковых стаканчиков. Сефарини не слишком обрадовался появлению Камиля. Что до Луи, он не двинулся с места, просто рассеянно крутил в руках стаканчик, отхлебывать из которого не имел ни малейшего желания.

— Ну, в чем дело? — спросил Камиль, занимая единственный свободный стул.

— Так вот, — начал Луи, глядя на Сефарини, — я объяснял нашему другу Густаву… Что касается его дочери… Адели…

— Да, кстати, а где она, Адель-то?

Сефарини угрюмым взглядом указал на верхний этаж и снова уткнул глаза в стол.

— Я ему объяснял, — продолжил Луи, — что слухи расползаются быстро.

— Так… — осторожно сказал Камиль.

— Ну да… скверное дело, эти слухи. Я объяснял нашему другу, что его отношения с Аделью нас очень тревожили. Очень, — повторил он, глядя на Камиля. — Поговаривают о прикосновениях, о противозаконных отношениях, об инцесте… Должен сразу предупредить, что мы совершенно не верим этим настойчивым слухам!

— Разумеется! — подтвердил Камиль, который начал догадываться, куда Луи клонит.

— Мы-то нет, — гнул свое Луи. — Но вот социальные службы, с ними все не так просто… Мы-то нашего Густава знаем. Хороший отец и все такое… Но что вы хотите, они же получили письма…

— Письма — это погано, — сказал Камиль.

— Сами вы поганцы! — вскричал Сефарини.

— А вот это грубо, Густав, — заметил Луи. — Когда у тебя есть дети, черт, надо быть осторожней.

— И что теперь? — с любопытством спросил Камиль.

— А теперь, — продолжил Луи удрученным тоном, — я проходил неподалеку и сказал себе: дай-ка зайду навещу нашего друга Густава, доброго приятеля толстяка Ламбера, кстати сказать… И заодно объясню ему, что речь идет о помещении ребенка в специальный приют. Пока Густава полностью не оправдают. Ничего страшного, всего-то на несколько месяцев. Я не уверен, что Густав и Адель смогут вместе встретить Рождество, но если хорошенько попросить…

Антенны Камиля тут же пришли в боевую готовность.

— Давай, Густав, расскажи все майору Верховену. Я уверен, что он может многое сделать для Адели, верно?

— Ну, всегда можно что-нибудь придумать… — подтвердил Камиль.

С самого начала переговоров Сефарини что-то прикидывал в уме. Это было видно по сморщенному лбу и бегающим глазам, хоть он и свесил низко голову, что свидетельствовало об интенсивности мыслительного процесса.

— Ну же, дружище Густав, расскажи нам все по порядку. Толстяк Ламбер…

Сефарини было отлично известно все, что касалось налета в Тулузе, который произошел как раз в день убийства Мануэлы Констанзы, девушки, найденной в Трамбле-ан-Франс. И по простой причине… он сам засек слабые места коммерческого центра, сам разработал план и расписал по минутам всю операцию.

— И мне-то что до твоих рассказов, а? — спросил Камиль.

— Ламбера там не было. Это стопудово.


— И все же у Ламбера наверняка были более чем веские причины взять на себя налет, в котором он ни сном ни духом не участвовал. Ну очень веские.

Стоя на краю тротуара, прежде чем сесть в машину, двое мужчин разглядывали мрачный пейзаж окружной дороги. Зазвонил мобильник Луи.

— Мальваль, — сообщил Луи, разъединившись. — Ламбер получил условно-досрочное недели две назад.

— Надо действовать быстро. Прямо сейчас, если возможно…

— Я этим займусь, — согласился Луи, набирая номер телефона.

7

Улица Делаж, дом 16. Пятый этаж без лифта. Что будет с отцом через несколько лет? Когда смерть начнет бродить по его дому? Такой вопрос часто приходил Камилю в голову, но он тут же гнал его прочь, проникнувшись надеждой, в основе своей чисто мистической, что данное обстоятельство никогда не возникнет.

На лестнице пахло мастикой. Отец провел жизнь в своей аптеке, пропитанной запахами медикаментов, мать пахла скипидаром и льняным маслом. У Камиля были пахучие родители.

Он чувствовал себя усталым и подавленным. О чем он хотел поговорить с тем, кто был его отцом? Что вообще можно сказать любому отцу — ты просто видишь, что он жив, ты держишь его невдалеке от себя, под рукой, как заветный талисман, про который никогда толком не знаешь, зачем он, собственно, нужен.

После смерти жены отец продал их общую квартиру и обосновался в Двенадцатом округе, рядом с Бастилией, со сдержанным прилежанием вживаясь в образ современного вдовца — тонкой смеси одиночества и организованности. Они неловко обнялись — как обычно. Причина была проста: в отличие от всех прочих отцов этот остался выше сына.

Поцелуй в щеку. Запах мяса по-бургундски.

— Я купил мясо по-бургундски…

В этом был весь его отец: мастер изрекать очевидное.

Они выпили аперитив, сидя друг против друга, каждый в своем кресле. Камиль всегда садился в одном и том же месте, ставил стакан с соком на низкий столик, скрещивал руки на груди и спрашивал: «Ну, как дела?»

— Ну, — спросил Камиль, — как дела?

Едва зайдя в комнату, Камиль сразу увидел на полу возле отцовского кресла сложенный выпуск «Ле Матен».

— Знаешь, Камиль, — начал отец, указывая на газету, — мне жаль, что все так обернулось…

— Брось…

— Он просто пришел, без предупреждения. Я тебе сразу позвонил, ты ж понимаешь…

— Я так и думал, папа, брось, ничего страшного.

— …но у тебя было занято. А потом мы начали разговаривать. Мне показалось, этот журналист хорошо к тебе относится, я ничего такого не заподозрил. Знаешь, я напишу письмо его редактору! Потребую права ответить публично!

— Ах, папа, папа… Ничто из опубликованного в статье не является ложью. В остальном — лишь разные точки зрения. Юридически право на ответную публикацию — это совсем другое дело. Говорю тебе, оставь.

Он едва не добавил «Ты и так уже достаточно сделал», но сдержался. Хотя отец все-таки услышал.

— У тебя будут неприятности… — проговорил он и замолчал.

Камиль улыбнулся и предпочел сменить тему:

— Что ж, надеюсь, ты не расстроен тем, что будет внук?.. — спросил он.

— Ну, если уж ты решил разозлить своего отца…

— Это же не я утверждаю, а эхография… и потом, если ты злишься из-за того, что у меня будет сын, значит ты плохой отец.

— Как вы его назовете?

— Пока не знаю. Обсуждаем, спорим, решаем и меняем решение…

— Твоя мать выбрала тебе имя из-за Писарро. И продолжала любить твое имя, даже когда разлюбила художника.

— Я знаю, — сказал Камиль.

— О тебе поговорим позже. Сначала расскажи мне, как Ирэн…

— Думаю, ей уже надоело.

— Скоро это закончится… Мне она показалась утомленной.

— Ты ее видел? — спросил Камиль.

— Она заходила на прошлой неделе. Мне стало стыдно. Учитывая ее состояние, это я должен был бы сподобиться, но ты ж меня знаешь, я с таким трудом выбираюсь из дому. Она просто пришла, без предупреждения.

Камиль тут же представил себе, как Ирэн с трудом поднимается на пятый этаж, останавливаясь передохнуть на каждой лестничной площадке, может быть, придерживая живот. Он знал, что за этим посещением стоит нечто иное, чем простой визит вежливости. Некое послание в его адрес. Укор. Навещая его отца, она проявила заботу о нем. Он же, со своей стороны, скверно заботился о ней. Ему захотелось немедленно ей позвонить, но он тут же понял, что хочет не попросить прощения, а разделить собственное ощущение неловкости, рассказать, что чувствует. Он любил ее до невозможности. И чем хуже у него получалось любить ее, тем больше он страдал от своей неловкой любви.

Их маленькая светская церемония шла своим ходом до того момента, пока мсье Верховен нарочито рассеянным тоном не спросил:

— Кауфман… ты же помнишь Кауфмана?

— Ну да, помню.

— Он тут заходил ко мне недели полторы назад.

— Давненько он не появлялся…

— Да, после смерти твоей матери я его видел всего два или три раза.

Камиль почувствовал, как по спине пробежал холодок — легкий, едва ощутимый. Разумеется, не возвращение старого друга матери, работами которого он, кстати сказать, восхищался, послужило причиной его внезапной тревоги, а тон отца. В его нарочитой небрежности звучали смущение и натянутость. Замешательство.

— Ну-ка, рассказывай по порядку, — подбодрил его Камиль, глядя, как отец вертит ложечку и никак не может решиться.

— О, послушай, Камиль, как захочешь, так и будет. Я-то и заговаривать с тобой об этом не стал бы. Но он настаивает. Я ничего ему не предлагал, слышишь?! — добавил он, внезапно повысив голос, как будто отбиваясь от обвинений.

— Говори уже… — бросил Камиль.

— Я бы сказал «нет», но, в конце концов, это зависит не только от меня… Он съезжает из своей мастерской. Арендный договор не стали возобновлять, да и в любом случае ему там стало тесно. Он теперь пишет в большом формате, понимаешь?!

— Ну и?..

— Он спросил меня, не собираемся ли мы продавать мастерскую твоей матери.

Камиль понял еще до того, как отец закончил фразу. Он всегда боялся этой новости, но именно из-за своего страха был к ней готов.

— Я знаю, о чем ты подумаешь, и…

— Нет, ты ничего не знаешь, — оборвал его Камиль.

— Конечно, но я догадываюсь. Кстати, я так Кауфману и сказал: Камиль не согласится.

— И все же ты со мной об этом заговорил…

— Заговорил, потому что обещал ему! И потом, я решил, что при нынешних обстоятельствах…

— Обстоятельствах…

— Кауфман предложил хорошую цену. А сейчас, когда вы ждете маленького, может, у тебя новые планы, купить квартиру побольше, не знаю…

Камиль удивился собственной реакции.

Монфор был, в сущности, одним названием, последним следом деревни, когда-то раскинувшейся на окраине лесопарка, который, в свою очередь, примыкал к лесу Кламар. Но сегодня, побежденная массовой застройкой, окруженная претенциозными особняками, опушка леса уже не выглядела той своего рода границей, какой ее помнил Камиль, когда ребенком приходил сюда с матерью. Мастерская матери занимала бывшую сторожку большого имения, которое постепенно распалось, переходя, благодаря череде наследований, из одних неумелых рук в другие, не менее неумелые. В результате осталось только расположенное в уменьшенном до более чем скромных размеров парке это здание, где мать велела снести все внутренние перегородки. Камиль проводил долгие дни, глядя, как она работает в облаке запахов краски и скипидара, и рисуя за своим маленьким мольбертом, который она поставила для него рядом с дровяной печкой, от которой зимой исходило тяжелое пахучее тепло.

Говоря серьезно, сама мастерская особой привлекательностью не отличалась. Стены были просто покрыты известью, старая терракотовая плитка трещала под ногами, а стекла в окнах, которые обеспечивали доступ дневному свету, пребывали пыльными две трети года. Раз в год мсье Верховен отправлялся туда, проветривал, пытался бороться с пылью, но вскоре сдавался, садился в центре мастерской и глазами потерпевшего кораблекрушение разглядывал то, что осталось от существования женщины, которую он так любил.

Камиль помнил свой последний приезд туда. Ирэн хотела взглянуть на мастерскую Мод, но, столкнувшись с его уклончивой настороженностью, решила не настаивать. А потом в один прекрасный день, когда они возвращались после уик-энда и проезжали недалеко от Монфора, Камиль внезапно спросил:

— Хочешь посмотреть мастерскую?

Оба они прекрасно понимали, что на самом деле речь шла о желании самого Камиля. Они развернулись. Отец Камиля ежегодно приплачивал соседу, который явно не переутомлял себя лишними заботами, чтобы тот приглядывал за домом и пропалывал кустарник в парке. Камиль и Ирэн пробрались через крапиву и ключом, который на протяжении десятилетий хранился под цветочным горшком из мозаики, открыли глухо скрипнувшую входную дверь.

Освобожденная от своего содержимого, комната выглядела еще просторней, чем всегда. Ирэн без всякого смущения разглядывала ее, лишь изредка бросая на Камиля вопросительный взгляд, когда собиралась перевернуть раму или поднести к свету полотно, которое хотела рассмотреть поближе. Камиль, сам того не желая, уселся именно там, где сидел отец, когда бывал здесь один. Ирэн говорила о полотнах, и точность ее замечаний удивила Камиля, а потом надолго остановилась у одной из последних работ Мод, неоконченной: глубокие красные тона, нанесенные чуть ли не с яростью. Ирэн держала картину в вытянутых руках, и Камиль видел ее только со спины. Мелом Мод написала своим крупным размашистым почерком: «Безумная боль».

Одно из редких полотен, которым она соизволила дать имя.

Когда Ирэн опустила руки, чтобы поставить картину на место, она увидела, что Камиль плачет. Она прижала его к себе и долго не отпускала.

Больше он туда не возвращался.

— Я подумаю, — выговорил наконец Камиль.

— Все будет, как ты хочешь, — ответил отец и медленно допил кофе. — В любом случае деньги твои. Для твоего сына.

Мобильник Камиля оповестил об эсэмэске от Луи: «Ламбера нет в гнезде. Оставить засаду? Луи».

— Мне надо идти, — сказал Камиль, вставая.

Отец, как обычно, с недоумением посмотрел на него, — казалось, его удивляло, что время так быстро проходит и сыну уже пора уходить. Но в голове Камиля всегда звенел странный звоночек, с точностью до секунды подсказывавший, когда пора прощаться. И с этого момента он не мог усидеть на месте, до такой степени ему нужно, просто необходимо было уйти.

— А насчет журналиста… — начал отец, вставая.

— Не беспокойся.

Мужчины обнялись, и через несколько секунд Камиль уже был на улице. Когда он поднял голову к окнам отцовской квартиры, то без удивления увидел самого старика: облокотившись о перила балкона, тот прощался с сыном легким движением руки, которое часто заставляло Камиля думать, что придет день, когда он увидит отца в последний раз.

8

Камиль перезвонил Луи.

— Мы тут выяснили кое-что новенькое о Ламбере, — сказал Луи. — Он вернулся к себе в самом начале условного срока, второго числа. Как говорят соседи, у него все было в порядке. По сведениям его знакомого, некоего Мурада, дилера из Клиши, Ламбер собирался уехать, это было во вторник. Вместе с Даниэлем Руае, головорезом, о котором тоже ни слуху ни духу. С тех пор ничего. Мы организуем засаду у Ламбера.

— Густав в самом ближайшем времени постарается подстраховаться. У нас два дня, никак не больше. Потом Ламбер исчезнет надолго…

Они обсудили распределение групп, которые должны будут сидеть в засаде там, где Ламбер мог появиться. Определили два наиболее вероятных места. Чудо или дань настойчивости — в любом случае Ле-Гуэн знал, что команда Камиля слишком малочисленна, чтобы выполнить такую задачу, — но Камиль получил во временное распоряжение еще две группы, координировать действия которых было поручено Луи.

9

Он выложил на рабочий стол стопку книг: «Реквием по мафии», «Холм самоубийц», «Блюзы Дика Контино», «Убийца на дороге», «Подполье», потом «Лос-анджелесский квартет», состоящий из четырех частей: «Черная Далия», «Большое Нигде», «Секреты Лос-Анджелеса» и «Белый джаз». И наконец, «Американский таблоид».[26]

Он выбрал одну наугад. «Белый джаз». Но случайным его выбор не был. На обложке красовался женский портрет, до странности напоминавший портрет Черной Далии. Линия, стиль рисунка и женский типаж были общими на обеих обложках, разве что у второй женщины лицо было более круглое, прическа более пышная и тщательнее сделанная, макияж ярче и серьги в ушах. Иллюстратор изобразил немного вульгарную голливудскую женщину-вамп, отказавшись от более спонтанной манеры, которой он придерживался, чтобы передать образ Черной Далии. Камиль еще не рассматривал всерьез возможное сходство трех молодых женщин. Если без особой натяжки можно было сравнить Эвелин Руврей и Жозиану Дебёф из дела в Курбевуа, то что общего могло быть у них с малышкой Мануэлой Констанзой из Трамбле?

На обложке папки для бумаг он набросал три слова, добавил «Луи» и дважды подчеркнул.

— Замысловатая задача…

«Замысловатая»… Как только Луи удается использовать подобные выражения, просто уму непостижимо.

— Это тебе. А это мне, — сказал Камиль, разделив книги на две стопки.

— Ага!

— Мы ищем большую квартиру, двух изнасилованных и изрезанных на куски женщин. Надо постараться читать по диагонали.


Чем дальше, тем круче. Первые книги показались ему более или менее классическими. «Частные» сыщики прозябали в грязных маленьких офисах, потягивая кофе и поглощая пирожки перед кучей неоплаченных счетов. Свихнувшиеся убийцы внезапно давали волю своим психопатическим рефлексам. Потом стиль начал меняться. Все более патологический, все более резкий, Джеймс Эллрой стал выписывать бесчеловечность в самом грубом ее проявлении. Дно Лос-Анджелеса представало как метафора безнадежного и лишенного всяких иллюзий человечества. У любви был едкий привкус городских трагедий. Садизм, насилие, жестокость, осадок наших фантазмов воплощались вместе с неизбежной чередой несправедливостей и поборов, избитых женщин и кровавых убийств.

Послеполуденные часы пролетели быстро.

Устав, Камиль попробовал быстрее перелистывать страницы, которые ему еще предстояло проверить, и обращать внимание только на определенные ключевые слова… но какие именно? В результате он взял себя в руки. Сколько раз расследование буксовало или проваливалось только потому, что дознаватель действовал слишком поспешно, не прибегая к необходимой систематизации! Сколько безымянных убийц обязаны своей свободой рассеянности уставшего полицейского!

Каждый час Камиль выходил из-за стола и по дороге к кофеварке останавливался на пороге кабинета Луи, где тот корпел с серьезностью студента-теолога. Они не обменивались ни словом, но взгляды достаточно выразительно говорили, насколько изыскания, вначале столь многообещающие, теперь их обескураживали, насколько негодными выглядели разбросанные вокруг редкие листки с заметками при перечитывании. Оба понимали, что так, конечно же, будет продолжаться до полного исчерпания книг и человеческих сил.

Камиль делал свои заметки на белых листках бумаги. Просмотр их ничего, кроме депрессии, не вызывал. Подросток, задушенный трусиками, пропитанными ацетоновым клеем; обнаженная женщина, подвешенная за ноги над собственной кроватью; другая разрезана пилой для металла после того, как ей выстрелили в сердце; третья изнасилована и убита ударом ножа… Мир бойни, кишащий на первый взгляд психами, но психами скорее спонтанными, грязными делишками и сведением счетов, — все это довольно далеко от методичного прилежания убийцы из Курбевуа и Трамбле. Единственным поражающим сходством оставалась «Черная Далия», но целая пропасть разделяла идеальное соответствие Далии убийству в Трамбле и довольно расплывчатые общие признаки, схожие с делом в Курбевуа, которые встречались то в одной, то в другой книге.

Луи составил собственный список. Когда он зашел, чтобы подвести итог, Камиль бросил на него вопросительный взгляд и понял, что коллеге повезло не больше, чем ему. Он рассеянно глянул в блокнот, куда Луи своим вычурным почерком вписывал находки: выстрелы из револьвера, удары ножом или кастетом, несколько изнасилований, еще одно повешение…

— Ладно, пока хватит, — сказал Камиль.

10

В 18 часов команда собралась в кабинете Камиля на последнее за сегодняшний день совещание и подведение итогов.

— Кто начнет? — спросил Камиль.

Все переглянулись. Камиль глубоко вздохнул:

— Луи, давай.

— Мы в общих чертах просмотрели другие произведения Джеймса Эллроя, о которых шеф дум… Извините, — добавил он, прикусив язык.

— Две вещи, Луи, — отметил Камиль, улыбаясь. — Во-первых, что касается твоего «шефа» — ты верно сделал, что дал задний ход, ты же знаешь, как я к этому отношусь. И второе: насчет книг, не стоит ничего приукрашивать.

— Ладно, — сказал Луи, тоже улыбнувшись. — Короче говоря, мы пролистали практически все произведения Джеймса Эллроя и не нашли ничего, что подтверждало бы гипотезу о воспроизведении сцены из книги. Так пойдет?

— Отлично, Луи, ты настоящий джентльмен. Добавлю, что мы потеряли целых полдня. Оба. И что это была полная чушь. Думаю, тема исчерпана…

Все трое улыбнулись.

— Ну, Мальваль, а у тебя что? — продолжил Камиль.

— Что у нас стоит слева от «ничего»?

— Меньше, чем ничего, — сказал Луи.

— Трижды ничего, — рискнул Арман.

— Тогда, — продолжил Мальваль, — у меня меньше, чем трижды ничего. На искусственной коровьей шкуре нет никаких этикеток или отметок, которые бы позволили отследить ее покупку или найти изготовителей. Черно-белые обои в ванной не французского производства. Завтра мне обещали список основных зарубежных изготовителей. Их, должно быть, сотен пять по меньшей мере. Я начну глобальный розыск, но не думаю, что наш парень в открытую отправился покупать обои и представил фотокопию своего удостоверения личности.

— Это и впрямь маловероятно, — сказал Камиль. — Дальше?

— В гостинице «Меркурий», куда Эвелин Руврей в первый раз пришла с клиентом — ее будущим убийцей, — номер был оплачен наличными. Никто ничего не помнит. А в лаборатории не сумели восстановить серийные номера аудиовидеоаппаратуры, телевизора, CD-проигрывателя и всего прочего. Такие модели продаются тысячами. На этом след обрывается.

— Понятно. Что-нибудь еще?

— Да, еще один тупик, если вам интересно…

— И все же расскажи.

— Видеопленка является отрывком из еженедельной американской передачи, которая вот уже больше десяти лет идет по US-Gag. Передача очень популярная, а этому отрывку четыре года.

— Как ты узнал?

— Первый канал. Они закупили всю серию. Но это такая фигня, что даже они прекратили показ. Только заткнули несколько дыр в программе тем, что сочли лучшими эпизодами. Тот, где собака чистит апельсин, показывали седьмого февраля этого года. Наш парень мог ее записать тогда. Что до спичечного коробка, то на самом деле он поддельный. Изначально это был самый обычный коробок, который продается в любом табачном ларьке. Надпись «Le Palio’s» была изготовлена при помощи цветного принтера, каких во Франции сотня тысяч. Бумагу использовали тоже самую расхожую. Это же относится и к макетному клею, которым завершили работу.

— Похоже на название ночного клуба или чего-то в том же роде.

— Конечно… или бара… Собственно, что так, что этак, дела не меняет…

— Да, именно, дела не меняет: у нас решительно ничего нет.

— Примерно так.

— Не совсем, — сказал Луи, не поднимая глаз от своего блокнота.

Мальваль и Арман посмотрели на него. Камиль заговорил, разглядывая собственные ступни:

— Луи прав. Вовсе не одно и то же. Мы имеем дело с высшим уровнем режиссуры. Существует две категории улик. Предметы, купленные в торговых сетях, которые невозможно отследить, и те, которые были тщательно подготовлены… Это как твоя история с японским диваном, — добавил он, глядя на Армана.

Арман, вырванный из своих размышлений, поспешно открыл блокнот:

— Ну да, можно и так сказать… Вот только мы не можем отследить этого самого Дюнфора. Ложное имя, оплата международным переводом, доставка дивана на мебельный склад в Жанвилье на имя… — он сверился с блокнотом, — какого-то Писа… Короче, здесь тоже облом.

— «Peace»… — прокомментировал Мальваль, — это значит «мир»? Да он шутник…

— Обхохочешься, — бросил Камиль.

— А почему он использует иностранные имена? — спросил Луи. — Это как-то странно…

— По-моему, он просто сноб… — изрек Мальваль.

— Браво, Мальваль, вот уж бесценная улика, — улыбнулся Камиль. — Возьми на себя поиск всех снобов во Франции и проверь их алиби, идет?

Мальваль только отмахнулся.

— Что еще? — поторопил Камиль.

— О журнале, — продолжил Арман, — тут кое-что поинтересней. Ну, вроде бы… Это весенний номер «Gentlemen’s Quaterly», американского журнала мужской моды.

— Английского, — уточнил Луи.

Арман сверился с блокнотом:

— Точно, английского, ты прав.

— И… что тут «поинтересней»? — потерял терпение Камиль.

— Журнал продается в нескольких английских и американских книжных магазинах в Париже. Но их не так уж много. Я позвонил в два-три. И мне повезло: какой-то мужчина заказал старый номер, а именно мартовский, в «Bretano’s», на авеню Опера, около трех недель назад.

Арман снова погрузился в свои записи, явно желая во всех подробностях рассказать, как он обнаружил искомый след.

— Короче, Арман, короче… — бросил Камиль.

— Так я уже… Заказ был сделан мужчиной, продавщица совершенно уверена. Он приходил в субботу после полудня. А в этот день и в это время у них наплыв клиентов. Он заказал и оплатил наличными. Девушка не помнит его примет. Сказала только: «Мужчина». Он вернулся на следующей неделе, в тот же день и тот же час. Тот же результат. Девушка его не помнит.

— Хорошенькое дело… — заметил Мальваль.

— Содержимое чемодана тоже ничего не дает, — продолжал Арман. — Исследования продолжаются. Все вещи там — предметы роскоши, но все-таки довольно распространенные, и если не случайное везение…

Камиль вдруг вспомнил:

— Луи… как звали того типа?

Луи, который, казалось, следовал за мыслью Камиля с чутьем хорошей охотничьей собаки, тут же ответил:

— Эйналь. Жан. Никакого следа. Не числится ни в одной картотеке. Я сделал запрос… избавлю вас от деталей. Те Жаны Эйнали, которые были обнаружены, или не подходят по возрасту, или умерли, или пребывают в далеких краях, причем давно… Работа продолжается, но и с этой стороны надеяться особо не на что.

— Согласен, — сказал Камиль.

Итог был, конечно, удручающим, но один след оставался. Отсутствие улик, кропотливость подготовки были значимы и сами по себе являлись важной зацепкой. Камиль даже думал, что рано или поздно все это сойдется в некой сумеречной точке, и у него возникало чувство, что в отличие от других дел, контуры которых проступали медленно, словно на постепенно проявляющейся фотографии, данный случай совершенно иного рода. Все прояснится внезапно. Вопрос терпения и упорства.

— Луи, — продолжил он, — постарайся связать историю тех двух девушек из Курбевуа с третьей из Трамбле: в каких общих местах могли появляться, даже если не были знакомы, их контакты — вдруг обнаружатся общие знакомые, ну, сам понимаешь…

— Будет сделано, — кивнул Луи, пометив что-то у себя.

Все три блокнота захлопнулись одновременно.

— До завтра, — сказал Камиль.

Они покинули кабинет.

Луи вернулся через несколько секунд. Он принес кипу книг, которые ему пришлось просмотреть, и выложил ее на стол шефа.

— Обидно, а? — поинтересовался развеселившийся Камиль.

— Да. Очень. Такое элегантное решение…

Уже выходя, он обернулся к Камилю:

— Наше ремесло не больно-то романическое, наверное…

Камиль подумал: «И в самом деле».

Четверг, 10 апреля 2003 г.

1

— Думаю, судье это не понравится, Камиль.

Курбевуа — Трамбле-ан-Франс

Вымысел, но вполне реальный

Судья Дешам, которой поручено следствие по делу двойного преступления в Курбевуа, сообщила, что фальшивый отпечаток, обнаруженный на месте преступления, связывает это дело с совершенным в ноябре 2001 г. убийством Мануэлы Констанзы, молодой проститутки 24 лет, чье тело было найдено разрезанным надвое на общественной свалке. По всей видимости, майор Верховен, ведущий расследование, столкнулся с серийным убийцей. То, что должно было упростить задачу, сделало ее, напротив, еще более сложной. Главная неожиданность: образ действий. Серийные убийцы обычно используют в своих преступлениях одни и те же приемы. Именно в этом плане оба дела кажутся ничем не связанными. Способы убийства молодых женщин различаются до такой степени, что невольно возникает вопрос, не является ли отпечаток, найденный в Курбевуа, на самом деле ложным следом? Если только… Если только объяснение не кроется совсем в другом и именно их различия не связывают оба дела. По крайней мере, такую гипотезу вроде бы выдвинул майор Верховен, который обнаружил поразительное сходство между преступлением в Трамбле-ан-Франс и… книгой американского романиста Джеймса Эллроя. В этом произведении…

Камиль яростно скомкал газету:

— Твою мать!

Потом разгладил мятые листы и дочитал заключительную часть статьи.


Однако можно поспорить, что, несмотря на удивительные совпадения, эта «романическая» гипотеза не вызовет спонтанного одобрения со стороны судьи Дешам, известной своим прагматизмом. На данный момент, и пока не будет доказано обратное, от майора Верховена ждут гипотез… менее фантастических.

2

— Вот говнюк.

— Возможно, но хорошо информированный.

Ле-Гуэн, развалившийся, как кашалот, в своем огромном кресле, пристально смотрел на Камиля:

— Ты о чем думаешь?

— Не знаю… Мне это совсем не нравится.

— Судье тоже, — заверил Ле-Гуэн. — Она позвонила мне ни свет ни заря.

Камиль бросил на друга вопросительный взгляд.

— Она спокойна. Она и не такое видала. Она знает, что ты тут ни при чем. И все равно. Она как все. С такими штучками как ни старайся сохранить спокойствие, рано или поздно они выведут из себя.

Камиль прекрасно это знал. Перед тем как зайти к Ле-Гуэну, он заскочил к себе в кабинет. Полдюжины редакций, радиостанций и три телеканала уже запросили подтверждения информации, опубликованной в «Ле Матен». Поджидая начальника, Луи — прекрасный костюм из шелка-сырца, соответствующая рубашка, бледно-желтые носки — изображал из себя секретаря, нажимая на кнопки с чисто британской флегмой и откидывая со лба прядь — левой рукой — каждые двадцать секунд.

— Общий сбор! — скомандовал Камиль глухим голосом.

Через несколько секунд Мальваль и Арман появились в кабинете. У первого из кармана куртки торчал экземпляр дневного выпуска «Пари-тюрф»,[27] уже размеченный зеленой ручкой, второй держал в руке сложенный вчетверо желтый листок бумаги и карандаш с надписью «ИКЕА». Камиль ни на кого не смотрел. Грозовая атмосфера.

Он развернул газету на четвертой странице.

— Этот тип ОЧЕНЬ хорошо информирован, — бросил он. — Наша задача еще больше усложнится.

Мальваль еще не читал статью и попросил у Камиля газету. Что до Армана, Камиль был уверен, что тот уже прочел. Арман выходил из дому с запасом в полчаса и устраивался в метро на скамейке, откуда он мог видеть три урны. Всякий раз, когда очередной пассажир бросал туда газету, Арман коршуном кидался, смотрел на название и возвращался на свою скамью. Он был крайне придирчив в выборе утренней прессы: признавал только «Ле Матен». Из-за кроссвордов.

Мальваль закончил чтение статьи и восхищенно присвистнул, кладя газету обратно на стол Камиля.

— Вот и я думаю… — согласился Камиль. — Я знаю, что этим делом занимается куча народу. Ребята из «идентификации», из лаборатории, сотрудники судьи… Утечка могла исходить откуда угодно. Но надо быть внимательными, как никогда. Я ясно выражаюсь?

Камиль тут же пожалел о своем вопросе, который мог прозвучать как обвинение.

— Я знаю, что сам первым свалял дурака. Признаю. Все, о чем я вас прошу на будущее, — делайте как я. Держите рот на замке.

Маленькая группа выразила полное согласие.

— О Ламбере по-прежнему ничего? — спросил Камиль голосом, который, как он надеялся, звучал примирительно.

— Мы не могли заводить поиски слишком далеко, — сказал Луи, — незаметно поспрашивали тут и там, чтобы не всполошить тех, кто с ним связан. Если он узнает, что мы его ищем… У нас есть подтверждение того факта, что он исчез, но никаких сведений ни о направлении, ни о месте, где он может находиться на данный момент.

Камиль на мгновение задумался.

— Если еще день-два ничего не выясним, устроим облаву среди его окружения и постараемся все прояснить. Мальваль, набросай мне список, чтобы мы были готовы, когда придет момент.

3

Вернувшись в свой кабинет, Камиль наткнулся на стопку произведений Эллроя. Он горестно вздохнул. На оставшемся чистым уголке папки с документами, среди неразберихи зарисовок, которые он безостановочно набрасывал, чтобы помочь себе думать, он записал: «Трамбле = Черная Далия = Эллрой».

Пока он пытался сосредоточиться на том, что только что сам написал, его взгляд наткнулся на другую книгу, про которую он совершенно забыл. «Детективный роман: тематика».

На спинке книги он прочел:

Детективный роман долгое время рассматривался как второсортный жанр. Потребовалось больше века, чтобы он получил права гражданства в «настоящей» литературе. Его длительная ссылка в ранг «псевдолитературы» объяснялась не только концепцией, которая издавна сложилась у читателей, авторов и издателей относительно того, что можно считать литературным и, следовательно, относящимся к области культуры, но и, в общем смысле, самим предметом данного жанра, то есть преступлением. Эта ложная очевидность, столь же древняя, сколь и сам жанр, умудряется игнорировать тот факт, что убийство и расследование занимают привилегированное место в творчестве самых классических авторов, от Достоевского до Фолкнера и от средневековой литературы до Мориака. В литературе преступление столь же старо, как и любовь.

— Это очень хорошая книга, — сказал продавец, увидев, что Камиль ее пролистывает. — Балланже настоящий знаток, специалист. Жаль, что он больше ничего не написал.

Камиль несколько мгновений смотрел в окно. Учитывая сложившиеся обстоятельства, что ему, собственно, терять… Он глянул на часы и снял телефонную трубку.

4

Снаружи университет слегка напоминал госпиталь, где никто не захотел бы лечиться. По мере продвижения вверх по этажам указателей становилось все меньше, и обозначение факультета современной литературы терялось в путанице коридоров, завешанных перегруженными расписаниями и призывами к солидарности с самыми разными сообществами.

По счастью, информация о факультативе Фабьена Балланже «Детективная литература: „Черная серия“» располагалась в нижней части стенда, как раз в пределах доступности для Камиля.

Ему потребовалось полчаса, чтобы найти нужную аудиторию. Он решил не прерывать занятия, поэтому следующие полчаса потратил на поиски благоухающего травкой кафетерия. В лекционном зале он появился как раз вовремя, чтобы встать в состоящую из молодых людей очередь к высокому худощавому преподавателю. Нервно ища что-то в набитом папками черном портфеле, тот торопливо и коротко отвечал на вопросы. Собравшиеся небольшими группами студенты громко спорили, так что Камилю почти пришлось кричать, чтобы его услышали:

— Майор Верховен. Я вам недавно звонил…

Балланже опустил глаза на Камиля и перестал рыться в портфеле. На нем была совершенно бесформенная серая кофта. Даже когда он ничего не делал, глаза его озабоченно бегали, как у человека, который продолжает размышлять, что бы ни происходило. Он нахмурил брови, давая понять, что не помнит никакого телефонного звонка.

— Майор Верховен, уголовная полиция.

Балланже оглядел аудиторию, будто искал кого-то.

— У меня мало времени… — выдавил он.

— Я расследую смерть трех молодых женщин, которых изрезали на куски. Так что я тоже спешу.

Балланже снова на него уставился:

— Не понимаю, чем я…

— Если вы уделите мне несколько минут, я вам все объясню, — прервал его Камиль.

Балланже один за другим поддернул рукава кофты, как другие поправляют очки. В конце концов он улыбнулся, явно через силу. Он был не из тех, кто улыбается на пустом месте.

— Хорошо. Дайте мне десять минут.

Ему хватило и трех. Балланже вышел в коридор, где его ждал Камиль.

— У нас около четверти часа, — сказал он, неожиданно пожимая Камилю руку, как если бы они только что встретились. Чтобы не отстать от него в коридорах, майору пришлось ускорить шаг.

Балланже остановился перед дверью своего кабинета, достал три ключа и один за другим открыл три замка:

— Кто-то ворует компьютеры… в прошлом году дважды.

Пропустил Камиля вперед. Три письменных стола, три компьютера, несколько этажерок с книгами и тишина оазиса. Балланже указал Камилю на кресло, уселся напротив и внимательно оглядел, не говоря ни слова.

— Несколько дней назад две молодые женщины были найдены разрезанными на куски в одной квартире в Курбевуа. У нас очень мало данных. Известно, что они подвергались сексуальным пыткам…

— Да, я слышал об этом, — кивнул Балланже.

Отодвинувшись от стола и опершись локтями о расставленные колени, он внимательно и неотрывно смотрел на Камиля, как будто хотел помочь тому сделать особо тягостное признание.

— Преступление имеет сходство с другим, более давним. Убийство молодой женщины, тело которой было найдено на общественной свалке, разрезанное надвое по талии. Вам это ни о чем не говорит?

Балланже внезапно выпрямился. Он побелел.

— А должно? — сухо спросил он.

— Нет, успокойтесь, — сказал Камиль. — Я обращаюсь в данный момент к профессору.

Отношения между людьми часто напоминают железнодорожные линии. Когда рельсы расходятся и удаляются друг от друга, нужно дождаться перевода стрелки, и тогда удастся снова направить их на параллельные пути. Балланже показалось, что его обвиняют. Камиль предложил перевести стрелки.

— Возможно, вы слышали об этом деле. Ноябрь две тысячи первого года, Трамбле-ан-Франс.

— Я мало читаю газеты, — бросил Балланже.

Камиль чувствовал, что тот весь напрягся на своем стуле.

— Не понимаю, что у меня может быть общего с двумя…

— Абсолютно ничего, господин Балланже, успокойтесь. Я обратился к вам, потому что данные преступления могут быть связаны — разумеется, это только гипотеза — с преступлениями из детективной литературы.

— То есть?

— Мы ничего в точности не знаем. Преступление в Трамбле странным образом похоже на то, которое описал Джеймс Эллрой в «Черной Далии».

— Оригинально!

Камиль не знал, чего было больше в реакции Балланже: облегчения или удивления.

— Вам знакома эта книга?

— Разумеется. И… что заставляет вас думать…

— Мне довольно сложно говорить о деталях расследования. Согласно нашей гипотезе, эти два дела связаны. Поскольку первое преступление, судя по всему, было непосредственно навеяно книгой Джеймса Эллроя, мы задались вопросом, не были ли и другие…

— …взяты из других книг Эллроя!

— Нет, мы проверили, ничего подобного. Нет, я думаю, что другие преступления могли быть позаимствованы из других книг. Необязательно Эллроя.

Балланже снова уперся локтями в колени. Он положил подбородок на ладонь и уставился в пол:

— И вы спрашиваете меня…

— Не буду скрывать, господин Балланже, я не большой поклонник детективного жанра. Мои познания в этой области скорее… скудные. Я ищу кого-то, кто смог бы мне помочь, и вот подумал о вас.

— Почему я? — спросил Балланже.

— Из-за вашей книги о «Черной серии». Я подумал, что, может быть…

— О, — бросил Балланже, — это старая вещица. Надо будет ее подправить. С тех пор многое переменилось.

— Вы можете нам помочь?

Балланже почесал подбородок. У него был смущенный вид врача, который вынужден сообщить дурную новость.

— Не знаю, посещали ли вы университет, господин…

— Верховен. Да, я заканчивал юридический в Сорбонне. Признаюсь, давненько это было.

— О, некоторые вещи не меняются даже со временем. Все мы остаемся специалистами.

— Именно поэтому я здесь.

— Я не совсем то хотел сказать… Я специализируюсь на детективной литературе. Это весьма обширная область. Мои исследования касаются тематики романов «Черной серии». И только «Черной серии». Я даже ограничился первой тысячей номеров, чтоб вам было понятно… Их я знаю очень хорошо, но речь все же идет только о тысяче книг жанра, насчитывающего несколько миллионов томов. Изучение детективной тематики, разумеется, повлекло некоторые вылазки за рамки «Черной серии». Джеймс Эллрой, о котором вы говорите, не издавался в той подборке, которая является предметом моих исследований, он не принадлежит — или пока еще не принадлежит — к классикам жанра. Я знаком с ним, то есть я его читал, но не могу претендовать на звание специалиста…

Камиль почувствовал раздражение. Балланже изъяснялся книжным языком, стремясь объяснить, что читал недостаточно много.

— А можно яснее? — спросил Камиль.

Балланже бросил на него взгляд — раздражение, смешанное с изумлением, — который он наверняка приберегал для самых отсталых своих студентов:

— Пожалуйста. Если дела, о которых вы говорите, имеют отношение к изучаемым мною текстам, возможно, я смогу вам помочь. Учтите, это весьма ограниченная область.

Скверный прикуп. Камиль порылся во внутреннем кармане пиджака, вытащил два сложенных листка и протянул их Балланже:

— Вы найдете здесь краткое описание дела, о котором я говорил. Если бы вы глянули, кто знает…

Балланже взял листки, развернул их, решил отложить чтение на потом и убрал в карман.

В этот момент телефон Камиля завибрировал.

— Вы меня извините? — спросил он и, не дожидаясь ответа, нажал кнопку.

Это был Луи. Камиль поспешно достал из кармана блокнот и набросал несколько знаков, понятных только ему.

— Встретимся там, — бросил он почти сразу.

Потом резко встал. Захваченный врасплох Балланже тоже вскочил, словно его дернуло током.

— Боюсь, господин Балланже, — сказал Камиль, направляясь к двери, — что зря вас побеспокоил…

— А… — пробормотал Балланже с неожиданным разочарованием. — Это было не то?

Камиль повернулся к нему. В голову ему пришла одна идея.

— Очень может быть, — протянул он, как если бы эта мысль внезапно его огорчила, — что мне придется обратиться к вам в самом ближайшем времени.

В такси, по дороге в центр Парижа, Камиль спросил себя, прочел ли он тысячу книг за всю свою жизнь. Попытался прикинуть хотя бы приблизительно, исходя из двадцати книг в год (в хороший год), округлил до четырех сотен и некоторое время горько размышлял о скудости своего культурного багажа.

5

Улица Кардинала Лемуана. Книжный магазин в старинном стиле. Ничего общего с огромными светящимися пространствами специализированных магазинов. Тут все носило отпечаток штучного производства: вощеный паркет, этажерки из лакированного дерева, стремянки из начищенного алюминия, лампы, льющие рассеянный свет. В атмосфере нечто спокойное и внушительное, что побуждало инстинктивно понизить голос. Предвкушение вечности. Рядом с дверью витрина со специализированными журналами, в центре стол, заваленный книгами всех размеров. На первый взгляд все в целом казалось пыльным и беспорядочным, но взгляд более внимательный замечал, что все разложено со старанием и в соответствии со своей внутренней логикой. Справа все книги отливали желтизной обложек, дальше, с другой стороны, выстроилась коллекция — со всей очевидностью полная — «Черной серии». Вы попадали не столько в книжный магазин, сколько в определенную культуру. За этой дверью вас ждало логово специалистов, нечто среднее между монастырем и сектой.

Когда они прибыли, магазин был пуст. Колокольчик над входной дверью вскоре вызвал откуда-то, словно из небытия, высокого мужчину лет сорока с серьезным, почти тревожным лицом, в тонких очках, синих брюках и жилете, без намека на элегантность. От мужчины исходила уверенность с чуть заметным налетом удовлетворения. «Я на своей территории, — казалось, говорил его долговязый силуэт. — Я хозяин этих мест. Я специалист».

— Чем могу помочь? — спросил он.

Он подошел к Камилю, но держался на дистанции, словно не желая, если приблизится вплотную, смотреть на него слишком свысока.

— Майор Верховен.

— А да… — Он повернулся, чтобы взять что-то позади себя и протянул Камилю книгу. — Я прочел статью в газетах. По-моему, нет никаких сомнений…


Это было издание карманного формата. Владелец магазина отметил нужное место в середине книги желтой закладкой. Камиль сначала посмотрел на обложку. С нижнего ракурса изображен мужчина в красном галстуке, в шляпе, руки в кожаных перчатках, в руках нож. Кажется, он стоит на лестнице, а может, и нет.

Камиль достает очки, надевает их, читает титульную страницу.

Брет Истон Эллис

Американский психопат.

Копирайт 1991. На следующий год — копирайт французского издания.

Он переворачивает страницу, потом другую. Предисловие, подписанное Мишелем Бродо.

Брет Истон Эллис родился в 1964 г. в Лос-Анджелесе. <…> Его литературный агент выбил для него аванс в 300 000 долларов, чтобы он написал роман о нью-йоркском серийном убийце. Когда рукопись была представлена издателю, тот пренебрег затратами и отказался ее публиковать. Он был в ужасе. А вот издательство «Винтаж» опубликовало роман без колебаний. Вопреки (или благодаря) скандалу, вызванному публикацией всего лишь отдельных пробных отрывков, оно не посчиталось ни с общественным мнением, ни с лигами феминисток. <…> Эллису пришлось нанять телохранителя, он получил несметную тучу оскорблений и смертельных угроз. И продал тысячи экземпляров «Американского психопата» в Соединенных Штатах.

Луи не хочет читать через плечо шефа. Он бродит между стеллажами, пока хозяин магазина, заложив руки за спину, рассматривает улицу сквозь витринное стекло. Камиль чувствует, как в нем поднимается нечто напоминающее возбуждение.

В том месте, которое книготорговец отметил закладкой, происходят настоящие ужасы.

Камиль принимается читать молча, сосредоточенно. Время от времени он покачивает головой справа налево, бормоча: «Ну надо же…»

Луи уступает искушению. Камиль слегка отстраняет книгу, чтобы заместитель мог читать вместе с ним.

Страница 388

Полночь. Я разговариваю с двумя девчонками, обе совсем молоденькие, блондинки, большие аппетитные сиськи; разговор недолгий, потому что мне становится трудно себя сдерживать в моем смятенном состоянии.

Хозяин книжного:

— Я еще поставил крестик на тех пассажах, которые показались мне… значимыми.

Камиль не слушает и не слышит. Он читает.

Это начинает возбуждать меня меньше… <…>

Торри просыпается привязанной, с выгнутой спиной на краю кровати. Ее лицо залито кровью, потому что я отрезал ей губы маникюрными ножницами. А Тиффани привязана с другой стороны кровати шестью подтяжками, принадлежавшими Полю, — стонущая от страха, совершенно парализованная чудовищностью того, что с ней произошло. Желая, чтобы она смотрела на то, что я сейчас сделаю с Торри, я пристроил ее таким образом, чтобы она не могла не смотреть. Как обычно, в надежде понять, что представляют собой эти девушки, я снимаю их смерть. Для Торри и Тиффани я использую установленную на штативе сверхминиатюрную камеру Minox LX с пленкой 9,5 мм, линза 15 мм f/3,5, настройка выдержки и фильтра плотности встроенная. Я вставил диск «Traveling Wilburys» в портативный CD-плеер, который поставил у изголовья кровати, чтобы заглушить возможные крики.

— Твою мать!..

Камиль говорит это самому себе. Его глаза бегают по строчкам. Пытается размышлять. Ничего не получается. Он весь ушел в буквы, которые иногда начинают плясать перед его глазами. Он должен сосредоточиться: тысяча мыслей, тысяча ощущений внезапно заполнили голову.

Потом, снова повернув ее, замершую от ужаса, я срезаю всю плоть вокруг ее рта и…

Камиль поднимает глаза на Луи и видит выражение собственного лица, словно у двойника.

— Что это за книга? — в полном недоумении спрашивает Луи.

— Что это за тип? — отвечает Камиль, снова принимаясь за чтение.

Я погружаю руку в живот одного из трупов и окровавленным пальцем черчу «Я ВЕРНУЛСЯ» стекающими буквами над панно из искусственной коровьей кожи в гостиной.

6

— Скажу только одно слово: браво.

— Издеваешься, да…

— Нет, Камиль, — заверил Ле-Гуэн, — я ведь не поверил твоей истории. Ладно, признаю… Но сначала, Камиль, одна вещь.

— Давай, — ответил Камиль, свободной рукой нажимая клавишу, чтобы подключиться к электронной почте.

— Успокой меня и скажи, что я ошибаюсь: ты не отправлял запрос в Европейский банк данных, ссылаясь на разрешение, выданное судьей Дешам?

Камиль прикусил губу:

— Я все оформлю…

— Камиль… — перебил его Ле-Гуэн усталым тоном. — Нам что, и так дерьма не хватает? Она мне только что звонила. В ярости. История с телевидением в первый же день, назавтра твоя персональная реклама в газете, а теперь это!.. Все одно к одному! Я ничем не могу тебе помочь, Камиль, тут я ничего не могу поделать.

— Я разберусь с ней сам. Объясню…

— Судя по тону, которым она со мной разговаривала, тебе придется туго. В любом случае за все твои выкрутасы она считает ответственным меня. Кризисное собрание завтра утром у нее. Как можно раньше. И поскольку Камиль не отвечал: — Камиль? Ты меня слышал? Как можно раньше! Камиль, ау!


— Я получила ваш факс, майор Верховен.

Камиль сразу отметил сухой, резкий тон судьи Дешам. В другое время он бы приготовился склонить шею. На этот раз он только обошел вокруг стола: принтер слишком далеко, чтобы он мог достать листок, который только что из него выполз.

— Я сейчас прочла текст, который вы мне направили. Похоже, ваша гипотеза подтвердилась. Я должна буду встретиться с прокурором, как вы сами понимаете. И по правде говоря, это не единственное, о чем мне хотелось бы с ним переговорить.

— Да, понимаю, мне только что звонил дивизионный комиссар. Послушайте, господин судья…

— МАДАМ судья, с вашего позволения! — оборвала она.

— Извините, у меня проблемы со стилем.

— И уж точно со стилем административным. Я только что получила подтверждение того факта, что вы сослались на мое разрешение, чтобы объявить розыск на европейском уровне. Вы не можете не знать, что это нарушение…

— Грубое?

— Серьезное, майор. И мне это не нравится.

— Послушайте, мадам судья, я все оформлю…

— О чем вы, майор! Это я должна оформить в установленном порядке! Это я имею право давать вам разрешение — вы, кажется, об этом забыли…

— Я ничего не забываю. Но послушайте, мадам судья, даже если я не прав с административной точки зрения, я прав с технической. И думаю даже, что с вашей стороны было бы весьма предусмотрительно немедленно приступить к оформлению.

На другом конце трубки повисло угрожающее молчание.

— Майор Верховен, — проговорила она наконец, — думаю, мне придется просить прокурора отстранить вас от данного дела.

— Это в вашей власти. Когда будете просить его отстранить меня, — добавил Камиль, перечитывая листок, который держал в руке, — сообщите ему также, что у нас на руках третье преступление.

— Простите?

— На ваш европейский запрос только что ответил следователь… — (ему потребовалась секунда, чтобы найти имя отправителя на верхней строчке мейла), — Тимоти Галлахер. Из уголовной полиции Глазго. У них нераскрытое преступление, совершенное десятого июля две тысячи первого, молодая девушка. На ней был обнаружен тот же фальшивый отпечаток пальца, который мы им переслали. Если желаете знать мое мнение, мой преемник должен позвонить им как можно скорее…

Повесив трубку, он вернулся к своему списку:

Трамбле = Черная Далия = Эллрой

Курбевуа = Американский психопат = Эллис

и добавил:

Глазго =? =??

7

Следователя не было на месте, и Луи соединили с его начальником, суперинтендантом Смоллеттом, судя по акценту чистопородным шотландцем. На вопрос Луи суперинтендант объяснил, что Шотландия одной из последних присоединилась к европейской системе обмена полицейской информацией. Это присоединение состоялось только 1 января сего года, а потому они были не в курсе первого объявленного розыска, где фигурировал отпечаток, оставленный убийцей из дела Трамбле.

— Спроси его, какие еще страны были в числе последних.

— Греция, — начал перечислять Луи под диктовку суперинтенданта, — и Португалия.

Камиль пометил для себя направить запросы в полиции обеих стран. Следуя его указаниям, Луи попросил собеседника получить по мейлу копии основных данных по делу и связаться с ними в ближайшее время.

— Спроси, говорит ли Галлахер хоть немного по-французски.

Прикрыв микрофон левой рукой, Луи перевел Камилю с уважительной улыбкой, не лишенной доли иронии:

— Вам повезло: его мать француженка…

Прежде чем повесить трубку, Луи обменялся с собеседником парой фраз и рассмеялся.

Перехватив вопросительный взгляд Камиля, пояснил:

— Я спросил, оправился ли Мак-Грегор от травмы.

— Мак-Грегор…

— Их полузащитник схватки.[28] Пару недель назад он получил травму в Ирландии. Если он не будет играть в субботу, у шотландцев практически нет шансов против «Галлов».

— И?..

— Он оправился, — заявил Луи с удовлетворенной улыбкой.

— Ты что, интересуешься регби? — спросил Камиль.

— Не то чтобы, — ответил Луи. — Но если нам нужны шотландцы, лучше говорить на их языке, верно?

8

Камиль вернулся домой около 19.30. Озабоченный. Он жил на спокойной улице в оживленном квартале, где за долгие годы у него сформировалось множество привычек и не осталось ни одного торговца, который не приветствовал бы его пожатием руки или окликом. Перспектива уехать отсюда, потому что втроем им будет тесно, еще больше, чем предстоящее появление ребенка, которое стало логическим продолжением его любви к Ирэн, вызывала в нем чувство, будто еще одна страница его жизни вот-вот перевернется. Он мельком вспомнил предложение отца. По дороге к дому, пока его мысли, впервые за день, отдалялись от уголовных дел, он подумал, что все-таки есть надежда найти более просторную квартиру на той же улице, но в общем и целом не так уж сильно он этого хотел. Поменять жизнь, возможно, это неплохая гигиена. Он помахал бакалейщице, высокой женщине, носившей цветастые платья, которые вошли в моду после войны, и тут его телефон зазвонил. Он посмотрел на экран. Луи.

— Не забудьте о цветах… — просто сказал Луи.

— Спасибо, Луи, ты незаменим.

— Надеюсь.

Вот до чего дошел Камиль: просить своего сотрудника напомнить, чтобы он подумал о жене. Он яростно развернулся, потому что уже прошел цветочный магазин, даже не заметив, и буквально уперся лбом в грудь мужчины.

— Извините…

— Ничего, майор, все в порядке.

Еще не подняв головы, Камиль узнал голос.

— Теперь вы за мной следите? — раздраженно спросил он.

— Я просто старался вас где-нибудь перехватить.

Не говоря ни слова, Камиль продолжил путь. Бюиссон, разумеется, без труда догнал его.

— Вам не кажется, что вы повторяетесь? — спросил Камиль, резко останавливаясь.

— У нас есть время выпить по рюмочке? — спросил Бюиссон, приглашающим жестом указывая на кафе, словно они оба рады случайной встрече.

— У вас — возможно, у меня нет.

— И вы повторяетесь. Послушайте, майор, приношу вам извинения за ту статью. Я был задет за живое, как говорится.

— Какую статью, первую или вторую?

Мужчины остановились прямо посреди тротуара, и так не широкого, мешая прохожим, которые спешили сделать покупки до закрытия магазинов.

— Первую… Вторая была чисто информативной.

— Именно, мсье Бюиссон, мне представляется, вы слишком хорошо проинформированы…

— Это наименьшее, чего можно ждать от журналиста, верно? Вы не можете меня в этом упрекать. Нет, я чувствую себя неловко из-за вашего отца.

— Вряд ли это вас сильно беспокоит. Похоже, вы любите легкую добычу. Надеюсь, вы воспользовались случаем, чтобы подбить его на годовую подписку.

— Ну же, майор, я угощу вас кофе. Пять минут.

Но Камиль уже развернулся и пошел дальше. А поскольку журналист продолжал идти следом, спросил:

— Чего вы хотите, Бюиссон?

Теперь в его голосе было больше усталости, чем гнева. Наверное, вот так журналист обычно и добивался своего: измором.

— Вы-то сами верите в эту историю с романом? — спросил Бюиссон.

Камиль и раздумывать не стал:

— Если честно, то нет. Просто удивительное совпадение, не более того. Возможный след, и все.

— И все же вы в него верите!..

Бюиссон был куда лучшим психологом, чем думал Камиль. Он пообещал себе, что больше не будет его недооценивать. Он уже дошел до двери дома.

— Я верю не больше вашего.

— Нашли что-нибудь другое?

— Неужели вы всерьез полагаете, что, если бы мы нашли что-нибудь другое, — ответил Камиль, набирая код на домофоне, — именно с вами я бы пустился в откровения?

— А Курбевуа как в книжке Эллиса, это тоже «удивительное совпадение»?

Камиль замер на месте и обернулся к журналисту.

— Я предлагаю вам обмен, — продолжил Бюиссон.

— Я не ваш заложник.

— Я придержу информацию на несколько дней, чтобы вы могли продвигаться без помех…

— В обмен на что?

— Впоследствии вы мне дадите небольшую фору, вот и все, всего несколько часов. Так будет по-честному…

— А если нет?

— Ну, майор! — ответил Бюиссон, изобразив глубокий вздох сожаления. — Разве вам не кажется, что мы могли бы договориться?

Камиль посмотрел ему в глаза и улыбнулся:

— Ну, до свидания, Бюиссон.

Он толкнул дверь и вошел. Завтра предстоит тяжелый день. Очень тяжелый.

Открывая дверь квартиры, он воскликнул:

— Черт!

— Что случилось, милый? — раздался голос Ирэн из гостиной.

— Ничего, — ответил Камиль, подумав: «Цветы…»

Пятница, 11 апреля 2003 г.

1

— Ну, они ей понравились?

— Что?..

— Цветы ей понравились?

— И представить себе не можешь.

По его тону Луи понял: что-то произошло, и не стал настаивать.

— У тебя газеты есть, Луи?

— Да, в кабинете.

— Ты их прочел?

Луи довольствовался тем, что откинул прядь правой рукой.

— Я должен быть у судьи через двадцать минут, Луи, так что расскажи мне вкратце. Ну…

Он сверился с часами. Они с Ле-Гуэном договорились встретиться на площади. Он зашел к себе в кабинет и, не снимая пиджака, начал собирать документы, которые ему понадобятся во время встречи.

— Курбевуа равно «Американский психопат», вся пресса в курсе.

— Какой говнюк! — пробормотал Камиль.

— Кто говнюк? — поинтересовался Луи.

— Ах, Луи, говнюков полным-полно. Но Бюиссон, парень из «Ле Матен», среди них чемпион.

И рассказал о вчерашней встрече.

— Ему мало было выдать информацию. Он еще передал ее всем коллегам, — прокомментировал Луи.

— А чего ты хочешь, он парень щедрый. Себя не переделаешь. Слушай, вызови мне машину, ладно? Не хватает только, чтобы я опоздал.


На обратном пути, в машине Ле-Гуэна, Камиль наконец решил просмотреть газеты. Судья ограничилась тем, что упомянула о них. На этот раз заголовки были у него перед глазами, и он понимал ее гнев.

— Я взялся за дело как полный болван, да? — спросил он, листая первые страницы.

— Да ладно тебе, — бросил Ле-Гуэн, — не уверен, что у тебя был выбор.

— Знаешь, для начальника ты мил. Привезу тебе килт.

Пресса уже подобрала прозвище для убийцы: Романист. Начало славы.

— По-моему, ему это понравится, — заметил Камиль, надевая на нос очки.

Ле-Гуэн с удивлением повернулся к нему:

— Тебя это вроде бы не слишком трогает, судя по всему… Тебе грозит снятие с должности за нарушение субординации и отстранение от дела за нарушение тайны следствия, но ты и в ус не дуешь.

Руки Камиля упали на газету. Он снял очки и посмотрел на друга.

— Меня это достало, Жан, — проговорил он, совершенно подавленный, — ты просто представить себе не можешь, как меня это достало!

2

В конце дня Камиль зашел в кабинет Армана, когда тот вешал трубку. Прежде чем поднять глаза на Камиля, он медленно огрызком карандаша из «Икеи», от которого осталось всего несколько миллиметров, вычеркнул одну строчку на информационной распечатке, развернутые листы которой свисали со стола до самого пола.

— Это что? — спросил Камиль.

— Список розничных торговцев обоями. Тех, которые продают обои с далматинским узором.

— И на каком ты номере?

— Ну… на тридцать седьмом.

— И?..

— Что ж, буду звонить тридцать восьмому.

— Разумеется. — Камиль бросил взгляд на стол Мальваля. — А где Мальваль?

— В магазине на улице Риволи. Продавщице показалось, что она вспомнила мужчину, которому она три недели назад продала чемодан от Ральфа Лорена.

На столе Мальваля всегда царил редкий беспорядок: папки, бумажки, фотографии из досье, старые блокноты, но еще и игральные карты, журналы о скачках, квитанции ставок на трех лошадей, на четырех… Все вместе напоминало детскую комнату во время каникул. В этом был весь Мальваль. В самом начале их сотрудничества Камиль как-то сделал ему замечание, намекнув, что его стол только выиграет, если будет приведен в относительный порядок.

— Вдруг тебя придется срочно заменить…

— А я незаменимый, шеф.

— Во всяком случае, не утром.

Мальваль улыбнулся:

— Один тип как-то сказал, что существует два вида порядка: порядок жизненный и порядок геометрический. Я за порядок жизненный.

— Это Бергсон, — сказал Луи.

— Какой сон?

— Да нет, Бергсон. Философ.

— Может быть, — не стал спорить Мальваль.

Камиль улыбнулся:

— Не у всех в уголовке есть сотрудник, способный цитировать Бергсона!

Несмотря на это замечание, в тот же вечер он посмотрел в словаре, кто же такой этот философ, получивший Нобелевскую премию, ни одной строчки которого он не прочел.

— А Луи?

— Он пошел по борделям, — ответил Арман.

— Слабо верится.

— Я хочу сказать, он опрашивает бывших коллег Мануэлы Констанзы.

— А ты не хотел бы пойти в бордель, вместо того чтобы возиться с обоями?

— Знаешь, эти бордели… достаточно побывать в одном…

— Ладно, если в понедельник мне придется уехать в Глазго, имеет смысл сегодня пораньше вернуться домой. Так что я тебя покидаю. Если что-то случится…

— Камиль! — окликнул его Арман, когда он уже выходил. — Как Ирэн?

— Устала она.

— Ты должен уделять ей побольше времени, Камиль. Все равно мы здесь завязли.

— Ты прав, Арман. Я пошел.

— Поцелуй ее от меня.

Проходя мимо кабинета Луи, Камиль заглянул в приоткрытую дверь. Все там стояло на своих местах, аккуратно разложенное и расписанное. Он зашел. Бювар от Ланселя, чернила «Монблан»… И разложенные по темам папки, блокноты, памятки. Вплоть до фотографий жертв из Курбевуа и Трамбле, прилежно прикрепленных к пробковой доске и выровненных по высоте, словно картины на выставке. В атмосфере не чувствовалось скрупулезности, присущей кому-то типа Армана: все было рационально, упорядоченно, но без маниакальности. На выходе Камиля остановила какая-то деталь. Он обернулся, поискал глазами, ничего не нашел и направился к двери. Ощущение все же не отпускало — так бывает, когда выхватываешь какое-то слово в рекламе или имя в газете… Он зашагал по коридору, но ощущение оставалось, и уходить, так и не внеся ясность, было неприятно, как если бы он заметил знакомое лицо, но не мог вспомнить имя. Это раздражало. Он вернулся обратно. И тут он нашел. Подошел к столу. Слева Луи положил список Жанов Эйналей, о котором они говорили. Он провел по списку пальцем, ища того, кого мельком увидел.

— Твою мать! Арман! — взревел он. — Давай сюда!

3

Благодаря мигалке ему потребовалось всего десять минут, чтобы добраться до набережной Вальми. Полицейские влетели в здание SOGEFI за несколько минут до закрытия в 19 часов.

Секретарша попыталась сначала жестом, а потом словом их остановить. Но шаги их были так решительны, что она только и смогла, что побежать следом.

Они ворвались в кабинет Коттэ. Секретарша за ними.

— Мсье… — начала она.

— Подождите здесь, — остановил ее жестом Камиль.

Обойдя стол, он вскарабкался в кресло Коттэ.

— Наверное, неплохо быть шефом, — пробормотал он, вытягивая шею и глядя перед собой, хотя ноги его при этом не касались пола.

Он раздраженно спрыгнул с кресла, быстро снова влез на него, встал на колени, но, недовольный и этой попыткой, встал в кресле во весь рост, и нехорошая улыбка внезапно осветила его лицо.

— Теперь ты, — сказал он Арману, спускаясь на пол.

Арман, ничего не понимая, обошел стол и в свою очередь устроился на директорском месте.

— Никаких сомнений, — почти сразу сказал он с удовлетворением, глядя в окно, расположенное напротив стола на другом конце комнаты. Там, за кромкой дальних крыш, мигала зеленым неоновая вывеска, на которой одно из «а» уже испустило дух: «Транспорт Эйналь».

— Итак, как насчет мсье Франсуа Коттэ? — спросил Камиль, выделяя каждый слог. — Где его можно найти?

— Так ведь, честно говоря… никто не знает, где он. Он исчез с вечера понедельника.

4

Две первые машины остановились у дома Коттэ, а машина Армана по прибытии снесла мусорный бак, некстати оставленный на тротуаре.

Здесь чувствовались деньги. Это первое, что пришло в голову Камилю перед домом Коттэ, большим трехэтажным зданием, широкое крыльцо которого выходило в обнесенный оградой парк, а огромная кованая решетка отделяла его от улицы. Один сотрудник из группы сопровождения выскочил из машины и открыл решетку. Три машины подрулили к крыльцу. Еще до того, как они остановились, четверо мужчин, одним из которых был Камиль, спрыгнули на землю. Дверь открыла женщина, похоже разбуженная звуком сирен, несмотря на совсем не поздний вечерний час.

— Мадам Коттэ? — спросил Верховен, поднимаясь на крыльцо.

— Да…

— Мы ищем вашего мужа. Он здесь?

Лицо женщины неожиданно осветилось легкой улыбкой, как если бы она вдруг осознала, что у ее дома развертывается целая полицейская операция.

— Нет, — ответила она, чуть отстранившись от двери, — но вы можете войти.

Камиль знаком приказал агенту обойти вокруг дома, чтобы проверить выходы, оставил еще одного у входной двери, а остальная часть команды последовала за ним внутрь.

Камиль очень хорошо помнил Коттэ, его внешность, возраст. Жена, высокая и худая, когда-то наверняка красивая, была старше его лет на десять и совершенно не походила на ту, которую Камиль себе представлял. Хотя прелести ее слегка подувяли, манера держаться и осанка выдавали в ней женщину со вкусом, даже шикарную, что разительно не соответствовало облику ее мужа, чьи повадки продвинувшегося по служебной лестнице продавца свидетельствовали совсем о другом уровне. Одетая в домашние брюки, знававшие лучшие времена, и совершенно заурядную блузку, она воплощала — мягкой ли плавностью движений? замедленностью жестов? — то, что называют высокой культурой.

Арман в сопровождении двух коллег быстро осмотрел дом, открывая двери комнат и шкафов, обыскивая помещения, пока мадам Коттэ привычным жестом наливала себе стаканчик виски. Лицо хозяйки свидетельствовало о том, насколько эта привычка способствовала его увяданию.

— Можете ли вы сказать нам, где находится ваш муж, мадам Коттэ?

Она удивленно подняла глаза. Потом, смущенная тем, с какой высоты разглядывает столь низенького человека, удобно устроилась на диване.

— У шлюх, предполагаю… А что?

— И как давно?

— Честно говоря, не имею никакого представления, мсье…

— Майор Верховен. Поставлю вопрос по-другому: как давно он отсутствует?

— Ну, скажем… а какой сегодня день?

— Пятница.

— Уже? Тогда, скажем, с понедельника. Да, с понедельника, как мне кажется.

— Вам кажется…

— С понедельника. Уверена.

— Четыре дня, и вас это, похоже, не беспокоит.

— О, знаете ли, если бы я беспокоилась всякий раз, когда мой муж отправляется… «на прогулку». Он так это называет.

— А вы знаете, в каком месте он обычно «прогуливается»?

— Я туда с ним не хожу. И ничего не знаю.

Камиль окинул взглядом огромную гостиную с монументальным камином, круглыми столиками, картинами и коврами:

— Вы здесь одна?

Мадам Коттэ небрежным жестом обвела комнату:

— А как вы полагаете?

— Мадам Коттэ, ваш муж разыскивается по делу об уголовном преступлении.

Она посмотрела на него внимательнее, и Камилю показалось, что он различил мимолетную улыбку Джоконды.

— Я высоко ценю ваше чувство юмора и хладнокровие, — вернулся он к разговору, — но у нас на руках две девушки, разрезанные на куски в квартире, которую сдал ваш муж, и мне не терпится задать ему несколько вопросов.

— Две девушки, вы сказали? Проститутки?

— Две молодые проститутки, да.

— Мне кажется, мой муж скорее сам куда-то ходит, — сказала она, вставая, чтобы налить себе еще. — Он не принимает на дому. Нет, мне не верится.

— Вы вроде бы не очень в курсе того, что делает ваш муж.

— Действительно, — резко ответила она. — Если он режет девушек на куски во время своих «прогулок», то не докладывает мне об этом после возвращения. А жаль, заметьте, меня бы это развлекло.

На какой стадии опьянения она находилась на самом деле, Камиль не мог бы сказать. Изъяснялась она ясно, четко выделяя каждый слог, но это могло означать, что она старается сбить его с толку.

Вернулся Арман с двумя коллегами. Знаком подозвал Камиля.

— Извините, я на секунду…

Арман пошел впереди и привел Камиля в небольшой кабинет на втором этаже: великолепный черешневый стол, навороченный компьютер, несколько папок с документами, этажерки, полка с книгами по законодательству, буклеты по недвижимости. И четыре этажерки детективов.

— Вызывай отдел идентификации и лабораторию, — сказал Камиль, спускаясь. — И свяжись с Мальвалем, пусть побудет здесь вместе с ними. И даже если придется остаться на ночь. На всякий случай… — Потом обернулся: — Полагаю, мадам Коттэ, нам предстоит немного побеседовать о вашем муже.

5

— Два дня, и не больше.

Камиль посмотрел на Ирэн, скорее лежащую, чем сидящую на диване в гостиной: тяжелый живот, расставленные колени.

— И чтобы отпраздновать это, ты принес мне цветы?

— Нет, потому что я еще вчера собирался…

«Господи, — подумал он, — ну как я умудряюсь влипать в подобные ситуации…»

— А вчера ты забыл? — спросила она, с трудом поднимаясь с дивана.

Он заколебался, не соврать ли. Этим вечером он собирался рассказать ей о встрече с судьей, об угрозе его отстранения, а может, и увольнения. «В очередной раз поговорить о себе…» — подумал он.

— Конечно, сегодня неудачно получилось.

— Когда ты вернешься, у тебя, возможно, уже будет сын.

— Ирэн, я уезжаю не на три недели, а на два дня.

— Уже не три недели осталось… Да ладно…

Ирэн пошла за вазой.

— Знаешь, что мне действует на нервы, — заметила она, улыбаясь, — я и хотела бы немного подуться, но у меня не получается. Они красивые, твои цветы.

— Это твои цветы.

В дверях кухни она обернулась к Камилю.

— Мне хочется дуться, — продолжила она, — потому что мы дважды говорили о том, что хорошо бы съездить в Шотландию, ты два года размышляешь и наконец решаешься и едешь туда без меня.

— Я ведь не в отпуск еду, ты же знаешь…

— А я бы предпочла в отпуск, — заключила Ирэн и скрылась в кухне.

Камиль поспешил за ней, попытался обнять, но Ирэн воспротивилась.

Мягко, но воспротивилась.

В этот момент позвонил Луи:

— Я хотел сказать вам… За Ирэн не беспокойтесь. Я… Скажите, что я в ее распоряжении в любой момент.

— Ты очень любезен, Луи.

— Кто это был? — спросила Ирэн, когда он разъединился.

— Мой ангел-хранитель.

— А я думала, что твой ангел — я, — сказала Ирэн, прижавшись к нему.

— Нет, ты моя матрешка, — ответил он, кладя руку на ее живот.

— О Камиль! — вздохнула она. И тихонько заплакала.

Суббота, 12 апреля, и воскресенье,

13 апреля 2003 г.

1

В субботу вся команда собралась в 8.30. В том числе Ле-Гуэн.

— Ты уже связался с финансовым управлением?

— Через час у тебя будут все данные.

Камиль распределил задачи. Лицо остававшегося на ночь в Сен-Жермене Мальваля свидетельствовало о его триумфе. Арману было поручено отработать связи Коттэ по его записной книжке, проверить профессиональные и личные мейлы, а также убедиться, что накануне вечером приметы беглеца и его объявление в розыск разосланы. Луи занимался банковскими счетами — персональными и профессиональными, приездами-отъездами и вообще графиком перемещений.

— Нашему убийце необходимы три вещи. Время, а Коттэ им располагал, будучи собственным начальником. Деньги, а Коттэ их имел, достаточно глянуть на его компанию и дом… даже если не все программы по недвижимости оказывались успешными. Организационные способности. Опять-таки наш парень должен ими обладать.

— Ты забыл про мотивацию, — заметил Ле-Гуэн.

— Что до мотивации, Жан, мы его об этом спросим, когда найдем. О Ламбере по-прежнему никаких новостей, Луи?

— Никаких. Мы обновили состав групп, которые сидят в засаде в трех местах, где он регулярно появляется. На данный момент пусто.

— Засада больше ничего не даст.

— Я тоже так думаю. Мы действовали, стараясь не привлекать внимания, но слухи все равно поползли…

— Ламбер, Коттэ… Не понимаю, какая между ними может быть связь. Надо поискать и в этом направлении. Луи, займешься.

— Не многовато вы на меня навешиваете, а?

Камиль повернулся к Ле-Гуэну:

— Луи говорит, мы на него многовато навешиваем.

— Если б у меня были лишние люди, вы б уже знали, верно?

— Ладно, Жан. Спасибо за помощь. Я предлагаю устроить облаву в окружении Ламбера. Мальваль, ты подготовил конечный список?

— Я выделил одиннадцать человек из числа самых близких. Потребуются минимум четыре группы, если мы хотим действовать согласованно и чтобы никто не просочился через прореху в сети.

— Жан? — спросил Камиль.

— Только для облавы могу найти команды на сегодняшний вечер.

— Я предлагаю объединенную операцию около двадцати двух часов. В это время можно захватить всех. Мальваль, организуй мне это. Арман, держи связь с ним, чтобы заняться допросами. Ладно, а я пока останусь здесь и постараюсь разобраться с тем, что нам дала ночь, — продолжил он, глядя на свою команду. — Всем быть здесь до полудня. Если появится что-то новое, звоните немедленно сюда или на мобильник. Вперед!


Ближе к полудню, сопоставляя сведения, полученные во время вчерашней беседы с его женой, Камилю удалось воссоздать бóльшую часть жизненного пути Франсуа Коттэ.

В двадцать четыре года, без особых успехов закончив обычную коммерческую школу, он поступил на работу в должности начальника небольшого отдела в SODRAGIM. Этой компанией по недвижимости руководил ее основатель, некто Эдмон Форестье. Новому сотруднику было поручено отвечать за развитие программ индивидуальной застройки. Три года спустя ему в первый раз крупно повезло: он женился на дочери собственного босса.

— Мы попали в… Нам пришлось пожениться, — рассказала его жена, — что, впрочем, оказалось не нужно. Короче, выйти за моего мужа — двойное несчастье.

Затем, два года спустя, Коттэ повезло во второй раз: в Арденнах, на горной дороге, разбился на машине его тесть. Таким образом, ему еще не было тридцати, когда он возглавил компанию, которую позже превратил в SOGEFI, создавая различные субподрядные фирмы в зависимости от колебания рынков и тех программ, которые намеревался запустить. К сорока годам ему удался своего рода подвиг: он умудрился почти угробить компанию, которая до него прекрасно функционировала, что красноречиво свидетельствовало о его предпринимательских талантах. Его жена, оставшаяся наследницей достаточно крупного состояния, неоднократно вносила собственные средства, чтобы покрывать неудачные инициативы мужа. Однако, судя по настойчивости, с которой он вновь и вновь совершал грубые финансовые промахи, и ее состоянию рано или поздно должен был прийти конец.

Стоит упомянуть, что жена его ненавидела.

— Вы же встречались с ним, майор, так что ничего нового я вам не скажу: мой муж — человек на удивление вульгарный. Заметьте, в тех кругах, где он вращается, это должно расцениваться как достоинство.

Мадам Коттэ полтора года назад инициировала бракоразводный процесс. Но запутанная финансовая ситуация и натиск адвокатов привели к тому, что решение о разводе до сих пор не было принято. Интересный факт: у Коттэ были нелады с полицией в 2001 году. Его задержали 4 октября, в половине третьего ночи, в Булонском лесу, где он, после того как ударил в живот и в лицо проститутку, с которой отошел от дороги, был отловлен несколькими головорезами ее сутенера и своим спасением был обязан только ниспосланному Провидением вмешательству районного полицейского патруля. После двух дней в больнице он был осужден на два месяца тюрьмы условно за насилие и развратные действия и с того момента более никогда и ни за что не привлекался. Камиль сверил даты. Первое известное преступление было совершено 10 июля 2001 года. Возможно, после ареста Коттэ нашел свой истинный путь? Плюс бесконечные упоминания его женой о «шлюхах». Они могли основываться по большей части на той ненависти, которую она к нему питала, и на ее очевидном удовольствии от того, что он влип в грязную историю.

Камиль достал первые заключения доктора Кресса, которые на настоящий момент могли быть подтверждены вырисовывающимся наброском психологического профиля.

2

Первое совещание по результатам состоялось в 12.45.

— Лаборатория закончила сбор данных рано утром, — объявил Камиль.

Конечно, потребуется два-три дня, чтобы получить результаты исследований образцов, собранных в доме (предметы одежды Коттэ, обувь, волокна тканей, волосы и т. д.). В любом случае, пока они не найдут Коттэ, результаты, даже положительные, невозможно использовать.

— Уж не знаю, что у нашего Коттэ в голове, — начал Арман, когда Камиль дал ему слово, — но его жена права, этот тип любит девочек. В его компьютере полно фотографий, и еще бонусы в куче эскорт-агентств, поставляющих девиц… Это должно было занимать у него немало времени, потому что там их столько… И стоить прорву денег, — не удержавшись, добавил он в заключение.

Все улыбнулись.

— В списке его контактов я проституток не обнаружил. Наверное, он находил их в Интернете. В остальном — беспорядочная куча профессиональных контактов, потребуется время, чтобы отобрать представляющие интерес для нас. И ни одного адреса, который указывал бы на улики, которыми мы располагаем.

— То же с его счетами, — подхватил Луи. — Никакого намека на оплату предмета, имеющего прямое или отдаленное отношение к нашим уликам, ни покупки пистолета для забивания гвоздей, ни чемодана от Ральфа Лорена, ни японского канапе. Зато, что более интересно, он снимал много наличных. На протяжении более трех лет. Нерегулярно. Сопоставления показывают, что такие случаи имели место и в периоды, предшествующие преступлениям, и в другое время тоже. Нужно будет расспросить его, чтобы все выяснить. В момент преступления в Глазго Коттэ был в Испании.

— Остается узнать, был ли он там в действительности, — заметил Камиль.

— Мы послали запросы, но знать будем только в начале той недели. В ноябре этого года он был в Париже. Трамбле в ближнем предместье, что не доказывает ни что он там был, ни что его там не было; то же самое относительно Курбевуа. Опять-таки, пока мы его не возьмем…

Приметы Коттэ были отправлены во все отделения жандармерии и полиции еще вчера вечером, так что участники совещания приняли решение разойтись до утра понедельника; Луи оставался на телефоне. Добровольно. Подразумевалось — уточнять лишний раз не потребовалось, — что, если появится что-то новое, он свяжется с Камилем в любой час во время уик-энда.

3

После полудня, вернувшись домой, Камиль внес пакеты в маленькую комнату, которую жена, оставив работу, обустраивала для маленького. В первое время Камиль помогал ей, потом служба его поглотила. Эта комната раньше была чем-то вроде кладовки, куда они складывали все, чем не пользовались в течение года. Ирэн сделала там уборку, обклеила неяркими, но веселыми обоями, и маленькое помещение, дверь которого выходила в их спальню, теперь напоминало кукольный домик. «Как раз мне по мерке», — подумал Камиль. За последний месяц Ирэн купила мебель для младенца. Все до сих пор стояло в упаковках, и Камиль ощутил нечто вроде холодного пота. Ирэн вышла на финишную прямую перед родами, и давно уже пора было этим заняться.


Он подскочил, услышав звонок мобильника. Луи.

— Нет, ничего нового. Я звоню, потому что вчера вы оставили дело Трамбле на столе. Вы не берете его с собой в Глазго?

— Я его забыл…

— А я его забрал. Хотите, завезу?

Камиль раздумывал долю секунды, посмотрел на коробки, которые предстояло распаковать, и услышал, как Ирэн напевает под душем.

— Нет, ты очень любезен, я могу подъехать в уик-энд?

— Без проблем. Я на связи, так что буду здесь.

Несколько минут спустя Камиль и Ирэн уже принялись распаковывать коробки, и Камиль решил сразу приступить к серьезной операции по сборке кровати и комода (взять болты А и поместить их в отверстия 1с, затем поместить выступ F на перекладины 2с, мать их за ногу, где еще эти перекладины, имеется восемь болтов А и четыре В, не завинчивать до конца, прежде чем не установите фиксаторы В в точки, обозначенные буквой Е, Ирэн, иди посмотри. Бедный мой, думаю, ты собрал ее наоборот, и т. д.).

Хороший день.

Вечером они поужинали в ресторане, и Ирэн, подсчитывая дни в календаре, решила, что не хочет оставаться одна во время пребывания Камиля в Шотландии, лучше ей съездить на несколько дней к родителям, которые после выхода на пенсию поселились в Бургундии.

— Я попрошу Луи отвезти тебя на вокзал, — предложил Камиль. — Или Мальваля.

— Я возьму такси. Луи есть чем заняться. И потом, если уж кого-то просить, я бы предпочла, чтобы это был Арман.

Камиль улыбнулся. Ирэн питала к Арману очень теплые чувства. По-матерински теплые, в некотором роде. Она находила его восхитительно неловким, а его невроз — трогательным.

— Как он?

— Измерение уровня скупости по шкале Рихтера[29] дало сбой, любовь моя. Арман зашкаливает.

— Не может же быть хуже, чем раньше.

— Отнюдь, с Арманом — может. Иногда просто дух захватывает.


Мальваль позвонил около 22.30.

— К вопросу о Ламбере: забрали всех. Не хватает только одного.

— Это дерьмово.

— Нет. Речь идет о малыше Мураде. Его убили вчера вечером ударами ножа, тело нашли в подвале в Клиши около полудня. С этими типами никогда нельзя быть уверенным, что список точен.

— Я вам нужен?

Подумав об Ирэн, Камиль вознес Небу краткую молитву, чтобы никто не выдернул его из дому до отъезда в Глазго.

— Нет, не думаю, мы их изолировали друг от друга. Луи решил остаться с нами. Вместе с Арманом нас трое… Позвоним, как только появится что-то новое.


«Новое» появилось сразу после полуночи. Оно оказалось старым.

— Никто ничего не знает, — заверил Мальваль Камиля, который уже собирался ложиться. — Сопоставление показаний дало единственный результат: Ламбер сказал всем одно и то же и в одно и то же время.

— Что именно?

— Ничего. Все или почти все думают, что он уехал с Даниэлем Руае. Сказал, что некоторое время его не будет. Некоторым говорил о небольшой отлучке, одной из дочерей сказал «дня два», не больше. О том, куда поехал, — ничего. О возвращении — ничего.

— Ладно, отпустите всех. Писаниной займетесь в понедельник. Идите спать.

4

Пока Ирэн готовилась к выходу в ресторан на ужин, Камиль решил быстренько заскочить к Луи. Дом напомнил майору о роскоши особняка четы Коттэ. Тщательно натертая воском лестница, двойные двери в квартиры. Приблизившись к двери Луи, он услышал голоса и замедлил шаг.

Посмотрел на часы и уже собрался нажать на звонок, как голоса раздались вновь. Мужские. Громкие. Он без труда узнал голос Луи, хотя слов разобрать не мог. Спор был жаркий, и Камиль понял, что пришел явно не вовремя. Лучше всего, подумал он, позвонить по телефону и предупредить о приходе. Он решил было спуститься, но четыре этажа… Потом предпочел подняться на площадку выше и уже вытащил мобильник, когда дверь квартиры распахнулась.

— И кончай меня доставать своими нравоучениями! — прокричал мужской голос.

«Мальваль», — подумал Камиль.

Он рискнул выглянуть за перила. На человеке, сбегавшем по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, была куртка, которую он сразу узнал.

Камиль решил, что лучше выждать, и ждал довольно долго. Погрузившись в свои мысли, он досчитал до восьми раз, заново включая таймер. Он не знал в точности, какие именно отношения связывают его коллег. Возможно, они ближе, чем он думал? У него возникло неприятное ощущение, что он полез в дела, которые его не касаются. Наконец он решил, что времени прошло достаточно, спустился и позвонил в дверь Луи.

Понедельник, 14 апреля 2003 г.

1

Утром в понедельник Коттэ по-прежнему был в бегах. Оставленная у него дома группа не заметила ничего необычного. Мадам Коттэ ненадолго уходила в субботу, потом вернулась и легла спать. Все нормально.

Самолет Камиля вылетал в 11.30.

Весь уик-энд он и так и этак вертел в голове одну мысль и утром, около половины девятого, понял, что обдумывать больше нечего, потому что решение уже принято.

Он позвонил Балланже в университет и оставил подробное сообщение. Потом набрал номер книжного магазина Лезажа. Как он и опасался, в понедельник там никого не оказалось. Автоответчик сообщил часы работы. Камиль уже собирался оставить то же сообщение, что и Балланже.

— Жером Лезаж, — сдержанно произнес голос, прервав текст автоответчика.

— Вы не закрыты?

— Закрыты, но я часто прихожу в понедельник из-за всякой административной работы.

Камиль глянул на часы:

— Можно встретиться с вами буквально на несколько минут?

— Сегодня понедельник. Магазин закрыт.

Голос хозяина был не то чтобы нетерпеливым. Тон чисто профессиональный, непосредственный. Полиции здесь уделялось не больше внимания, чем обычному клиенту. Говоря яснее, в книжном магазине Лезажа не полиция олицетворяла закон.

— Но вы же там… — сделал попытку Камиль.

— Да, и я вас слушаю.

— Я бы предпочел повидаться.

— Если только недолго, — уступил Лезаж после недолгого колебания, — я могу вам открыть на несколько минут.


Камилю достаточно было пару раз стукнуть указательным пальцем в железные жалюзи, и на пороге соседней двери возникла фигура хозяина. Мужчины обменялись быстрым рукопожатием и вошли в магазин, боковая дверь которого вела прямо в коридор соседнего дома.

В полутьме магазин выглядел мрачно, почти угрожающе. Этажерки, маленький письменный стол хозяина, притулившийся под лестницей, стопки книг и даже вешалка приобретали в приглушенном свете фантастические контуры. Лезаж зажег пару ламп. На взгляд Камиля, ничего не изменилось. Без света с улицы помещение сохраняло таинственную и давящую атмосферу. Логовище.

— Я улетаю в Шотландию, — сказал Камиль, не дав себе времени подумать.

Машинально он посмотрел на часы.

Лезаж спокойно глянул на него, не говоря ни слова, и приподнял брови в знак недоумения.

— Ну что ж, приятного вам отпуска, — наконец выговорил он.

— Нет, я еду в командировку.

— А, тогда другое дело, конечно.

Тон книготорговца вдруг стал очень холоден. Он отвернулся, сделав вид, будто рассеянно перекладывает что-то на столе, как если бы Камиля здесь не было.

— И… чтобы объявить мне это, вы и…

— Задушена молодая женщина, лет двадцати, — ответил Камиль.

— Простите? — не понял Лезаж.

— Тело нашли в парке.

— Бывает…

Камиль сжал челюсти. Этот торговец начал здорово его раздражать и наверняка сам это чувствовал.

— Я не очень понимаю…

— Я подумал, может, и это дело вам что-нибудь напомнит, — объяснил Камиль, заставляя себя проявить терпение.

— Послушайте, майор, — заговорил Лезаж, надвигаясь на него, — у вас своя работа, у меня своя. Прочтя о том, что произошло в Курбевуа, я без труда обнаружил сходство с книгой Брета Истона Эллиса. Мне показалось естественным сообщить вам, но на этом мое «сотрудничество» с полицией заканчивается. Я, видите ли, продавец книг, а не полицейский. И не имею ни малейшего желания менять профессию.

— И это должно означать…

— Это должно означать, что я не желаю, чтобы меня дергали каждые два дня на предмет выслушивания отчета о ваших текущих делах. Во-первых, потому, что у меня нет на это времени. И потому, что мне это не доставляет удовольствия.

Лезаж вплотную подошел к Камилю и на этот раз не сделал ни малейшей попытки соблюдать некоторую дистанцию.

Редко Камиль так остро испытывал чувство, что на него «глядят свысока», хотя это ему было привычно.

— Если бы я решил стать полицейским осведомителем, вы бы об этом знали, верно?

— Вы однажды уже сыграли эту роль, и без всякой просьбы.

Торговец покраснел.

— У вашей щепетильности весьма изменчивая геометрия, мсье Лезаж, — заметил Камиль, поворачиваясь к двери.

В своем раздражении он забыл, что железная штора по-прежнему опущена. Он развернулся, обогнул стол с книгами и направился к боковой двери, в которую они вошли.

— Где? — спросил Лезаж ему в спину.

Камиль остановился и обернулся.

— Эта ваша девушка… где все случилось?

— В Глазго.

К Лезажу вернулась его самоуверенность. Мгновение он рассматривал свои башмаки, наморщив лоб.

— Что-нибудь особенное?.. — спросил он.

— Ее изнасиловали. Содомия.

— Одетая?

— Джинсовый костюм, желтые туфли без каблука. Насколько мне известно, всю одежду нашли, кроме одной детали.

— Трусики?

Гнев Камиля мгновенно улетучился. Он почувствовал упадок сил. Посмотрел на Лезажа. У того профессорская повадка уступила место манерам онколога. Торговец сделал несколько шагов, заколебался всего на краткое мгновение и достал с этажерки книгу. Со сдержанным высокомерием протянул ее полицейскому. На обложке мужчина в фетровой шляпе рукой опирался о бильярдной стол, а из глубины кафе на него, как казалось, надвигался плохо различимый силуэт другого мужчины. Камиль прочел: William McIllvanney. «Laidlaw».[30]

— Черт подери! — вырвалось у него. — Вы уверены?

— Разумеется, нет, но детали, о которых вы говорили, есть в книге. Я ее проглядывал совсем недавно и неплохо помню. А теперь, как говорят, не верьте в худшее.[31] Возможно, есть и существенные различия. Возможно, это не…

— Благодарю вас, — сказал Камиль, листая книгу.

Лезаж сделал жест, подчеркивающий, что теперь, когда и эта формальность выполнена, ему не терпится вернуться к своей работе.

Заплатив, Камиль крепко ухватил книгу, посмотрел на часы и вышел. Такси так и стояло во втором ряду.

В момент, когда он покидал магазин, Камиль представил себе количество мертвецов во всех книгах, собранных на полках и этажерках Лезажа.

Голова закружилась.

2

По дороге в аэропорт Камиль позвонил Луи и поделился своим открытием.

— «Лэйдлоу», говорите?

— Точно так. Читал?

— Нет. Я передам судье?

— Нет. Не стоит ее тревожить пока. Сначала я почитаю и разберусь вместе с нашими английскими коллегами…

— Шотландскими… Если вы там назовете их английскими…

— Спасибо, Луи. С нашими шотландскими коллегами… совпадают ли детали дела с деталями в книге. Это вопрос нескольких часов. Не поздно будет и после моего возвращения…

Молчание Луи выдавало его замешательство.

— Ты не согласен, Луи.

— Да нет, согласен. Я о другом. Он знает все свои книги до мельчайших подробностей, этот ваш букинист?

— Я тоже об этом подумал, Луи. И червячок меня гложет. Но, честно говоря, я не верю в такие совпадения.

— Он был бы не первым убийцей, который сам наводит полицию на след виновного.

— Это классика жанра, знаю. Что ты предлагаешь?

— Познакомиться с ним поближе. Не засвечиваясь, конечно.

— Действуй, Луи. Для очистки совести.


В зале вылета Камиль пролистал роман Макилвенни, постоянно отвлекаясь и не в силах сосредоточиться. Так прошло десять минут, на протяжении которых он нервно постукивал пальцами по глянцевой бумаге.

— Не надо этого делать, — повторял себе он, пока голос стюардессы не объявил, что посадка начнется через десять минут.

Тогда, не в силах больше сдерживаться, он достал кредитную карточку и мобильник.

3

Тимоти Галлахер оказался мужчиной лет пятидесяти, темноволосым и сухощавым, с привлекательной улыбкой. Он ожидал Камиля у выхода, держа на виду картонку с его именем. И не выказал никакого удивления при виде физических особенностей Камиля. Было, кстати, сложно представить себе этого человека выражающим какое-либо удивление или вообще эмоции любого рода, не вписывающиеся в статус представителя мира и закона, коим была проникнута его персона.

Мужчины дважды созванивались. Камиль счел за благо отметить его великолепный французский, сожалея, что комплимент звучит как конъюнктурное заигрывание, хотя был совершенно искренним.

— Вашу гипотезу здесь сочли… весьма неожиданной, — сказал Галлахер, пока такси катило по Бьюкэнан-стрит.

— Мы тоже удивились, когда она возникла.

— Понимаю.

Камиль представлял себе город одного времени года, холодный и продуваемый ветрами из конца в конец. Редко случается, что какое-то место сразу и безоговорочно признает вашу правоту. Эта страна, казалось, не желала ни с кем ссориться.

У Камиля возникло ощущение, что Глазго таит в себе нечто античное, безразличное к миру, — он сам по себе был миром. Город, замкнувшийся в своем страдании. Пока такси везло их из аэропорта на Джозэлин-сквер, где располагался Дворец правосудия, Камиль предался созерцанию этого странного и невероятно экзотичного города в серо-розовых тонах, который, как казалось, ухаживал за своими парками в последней надежде, что однажды их посетит лето.


Камиль по порядку пожал несколько твердых открытых рук. И встреча в верхах началась в назначенный час, без спешки. Галлахер нашел время составить резюме, обобщающее результаты следствия, а услышав спотыкающийся английский коллеги из Франции, взял на себя обязанности синхронного переводчика. Камиль послал ему сдержанную благодарную улыбку, как если бы уже усвоил умеренность в манерах, присущую хозяевам.

— Грейс Хобсон, — начал Галлахер, — было девятнадцать лет. Студентка лицея, жила с родителями в Глазго-Кросс. С одной из своих подруг, Мэри Барнс, провела вечер в «Метрополитене», дискотеке в центре города. Единственным заслуживающим внимания фактом было присутствие бывшего бойфренда Грейс, Вильяма Килмара, из-за чего девушка весь вечер нервничала и раздражалась. Она все время исподтишка следила за ним и немало выпила. К двадцати трем часам молодой человек исчез, и Грейс встала. Ее подруга Мэри Барнс ясно видела, как она направилась к выходу. Поскольку девушка не возвращалась, друзья подумали, что молодые люди решили выяснить отношения, и не стали беспокоиться из-за ее отсутствия. К двадцати трем сорока пяти, когда компания начала расходиться, ее принялись искать. Никто не видел ее после того, как она ушла. Ее тело было обнаружено совершенно раздетым утром десятого июля две тысячи первого года в Келвингроув-парке. Ее содомизировали, потом удушили. Молодой человек заявил, что не видел ее. Он действительно покинул заведение около двадцати трех часов и встретился на улице с другой девушкой, которую проводил домой, после чего вернулся к родителям еще до полуночи. На обратном пути он встретил двух своих одноклассников, живущих в том же квартале; они возвращались с вечеринки. Они несколько минут поболтали. Показания кажутся достоверными, и ничего из сказанного молодыми людьми не входит в противоречие с фактами. Три детали вызвали наше удивление. Прежде всего, отсутствие трусиков девушки. Вся остальная одежда осталась на месте, кроме них. Затем — фальшивый отпечаток пальца, наложенный при помощи чернильной резиновой подушечки на палец ноги девушки. И наконец, фальшивая родинка на ее левом виске. Она выглядела очень естественно, и фальсификация выявилась только несколько часов спустя, когда родители пришли на опознание тела. Анализы выявили, что родинка была наложена после смерти девушки.

Камилю показали фотографии.

Тогда Камиль достал книгу, проданную ему Лезажем.

Даже это открытие, казалось, не вывело его собеседников из равновесия. Камиль вкратце изложил им сюжет, пока курьер ходил в ближайший книжный магазин за четырьмя экземплярами на английском.

В ожидании его возвращения выпили чая, и в 16.00 совещание возобновилось.

Перескакивая с английского издания на французское, они потратили немало времени, сравнивая текст оригинала с различными деталями дела, а главное, с фотографиями.

Ее тело было частично покрыто листвой… <…> Голова образовала странный угол с телом, словно она прислушивалась к чему-то. На левом виске он увидел родинку, про которую она думала, что та ее сильно портит.


В качестве ответного вклада Камиль представил результаты расследований, которые проводились во Франции. Шотландские полицейские изучили все детали дел с не меньшей серьезностью, чем если бы речь шла об их собственном расследовании. У Камиля было такое чувство, что он читает их мысли: «Перед нами факты, факты реальные и упрямые, о которых следует думать только одно: если во всем этом есть особое и непривычное безумие, значит полиция имеет дело с сумасшедшим, которого она обязана остановить».


Когда наступил вечер, Галлахер повез Камиля по местам, связанным с расследованием. Холодало. И все же в Келвингроув-парке люди прогуливались в футболках с короткими рукавами — душераздирающая попытка поверить в наступление лета. Погода, разумеется, делала что могла. Они прошли туда, где обнаружили тело Грейс Хобсон, и Камиль решил, что место идеально соответствует описанию у Макилвенни.

Квартал Глазго-Кросс, где жила жертва, выглядел как спокойный центр города, с высокими строгими зданиями, и у каждого перед входом с улицы высилась решетка, выкрашенная густой черной краской, не единожды обновленной. Галлахер спросил Камиля, не желает ли тот встретиться с родителями жертвы, — приглашение, которое Камиль дипломатично отклонил. Это было не его расследование, и он не хотел, чтобы сложилось впечатление, будто он заново начал плохо проведенное дознание. Они продолжили осмотр, поехав в «Метрополитен», бывший кинотеатр, переделанный под дискотеку. Как и у большинства подобных заведений, его внешний вид, с флюоресцирующими трубками и бывшими витринами, закрашенными красной краской, сводил на нет все попытки описания.


Камилю забронировали отель в центре города. Из номера он позвонил Ирэн, которая была у родителей:

— Луи тебя проводил?

— Конечно нет, Камиль. Я взяла такси, как большая. Вернее, как толстая…

— Устала?

— Немного. От чего я больше всего устаю, так это от родителей, ты ж понимаешь…

— Могу себе представить. Как они?

— Все такие же, и это хуже всего.

Камиль всего три-четыре раза ездил в Бургундию повидаться с тещей и тестем. Отец Ирэн, бывший преподаватель математики, историограф деревни и президент практически всех ассоциаций, был местной знаменитостью. Самодовольный до полного истощения, он забавлял Камиля на несколько минут своими ничтожными успехами, незначительными победами и триумфами, после чего предлагал зятю шахматный реванш, проигрывал три партии подряд и дулся исподтишка все оставшееся время, объясняя свое состояние несварением желудка. Мать Ирэн, которая никогда не могла взять над ним верх, обожала Камиля именно по той причине, что он всегда обыгрывал мужа в шахматы. Она изумительно готовила, и ее стряпня гораздо больше, чем успехи мужа, была достойна страниц местной прессы. Ирэн любила их и при этом очень с ними скучала. Единственная дочь — по причинам, которые она никогда не могла себе объяснить, — она еле-еле терпела беседы с матерью и выходила из себя от общения с отцом.

— Папа хотел бы, чтобы нашего сына звали Уго. Поди знай почему…

— Ты его спрашивала?

— Он говорит, что это имя победителя.

— Не поспоришь, но спроси, что он думает о «Цезаре».

После короткой паузы:

— Мне тебя не хватает, Камиль.

— И мне тебя…

— Мне его не хватает, а он мне привирает… Какая там у тебя погода?

— Здесь говорят «mixed». Что значит «дождь шел вчера и пойдет завтра».

Вторник, 15 апреля 2003 г.

1

Самолет из Глазго приземлился в четырнадцать с чем-то. Едва пройдя раздвижные двери, Камиль заметил, что Мальваль выглядит еще хуже, чем обычно.

— Бесполезно спрашивать, не случилось ли чего плохого. Достаточно глянуть на твою физиономию…

Мужчины совершили обмен: Мальваль взял чемодан Камиля и протянул ему газету.

«Ле Матен» — Вместе с «Лэйдлоу» Романист подписывает свое третье «произведение».

Было только одно объяснение: Лезаж.

— Мать-перемать!

— Вот и я так сказал. Луи был более сдержан, — прокомментировал Мальваль, трогаясь с места.

На мобильнике Камиля три пропущенных звонка, все от Ле-Гуэна. Он даже не сделал попытки прослушать сообщения и убрал телефон в карман.

Может, он был не прав, ответив подобным образом журналисту? Сумел бы он выиграть еще немного времени?

Но в уныние он впал не из-за этого. Из-за неизбежной реакции, которую вызовет статья, а также, без всякого сомнения, все другие статьи на ту же тему, которые появятся уже завтра. Он не счел необходимым до отъезда проинформировать Ле-Гуэна или судью о совпадениях между убийством в Глазго и книгой Макилвенни, и был не прав. Его начальство из прессы получило сведения, которыми он владел уже два дня. Его отстранение теперь не было под вопросом, оно стало делом решенным. Как видно, он постоянно попадал впросак, отставая от всего и всех, — с самого начала этого расследования. Совершено уже четыре убийства, а он все еще не может похвастаться ни одним следом, высказать ни одного весомого предположения. Даже журналисты казались более информированными, чем он.

Его расследование оборачивалось полным крахом.

Никогда за всю свою карьеру Камиль не чувствовал себя столь беспомощным.

— Отвези меня домой, пожалуйста. — Камиль произнес это убитым голосом, почти неслышно. — Все кончено, — добавил он, будто про себя.

— Мы найдем его! — заявил Мальваль в прекрасном порыве энтузиазма.

— Кто-то его найдет, но только не мы. Во всяком случае, не я. Мы сойдем со сцены, и не позже сегодняшнего вечера.

— Как это?

Камиль в двух словах обрисовал ему ситуацию, и отчаяние его сотрудника стало для него неожиданностью, — казалось, тот подавлен еще больше, чем он сам, и без устали твердил:

— Вот дерьмо, быть не может…

Вернее не скажешь.


Камиль читал статью, естественно подписанную Бюиссоном, и его уныние перерастало в ярость.

…После Джеймса Эллроя в Трамбле и Брета Истона Эллиса в Курбевуа полиция обнаружила, что Романист свирепствует не только во Франции. Согласно хорошо информированным источникам, он также автор убийства молодой девушки, совершенного в Глазго 10 июля 2001 г., которое на этот раз явилось точным воспроизведением преступления, придуманного Уильямом Макилвенни, шотландским писателем, в его произведении под названием «Лэйдлоу».

Несколько раз Камиль отрывался от чтения, пару мгновений размышлял, а то и говорил вслух:

— Нет, но каков говнюк…

— Да они все такие, вот что я думаю.

— Ты о ком?

— О журналюгах!

— Нет, я сейчас думаю не о нем, Мальваль.

Мальваль сдержанно замолчал. Камиль посмотрел на часы:

— Мне кое-куда надо заскочить, прежде чем ехать домой. Сверни направо.

2

Говорить, в общем-то, было не о чем. Едва Камиль решительным шагом вошел в магазин с газетой в руке, Жером Лезаж встал и вытянул вперед обе руки, словно желая воздвигнуть невидимую стену:

— Мне очень жаль, майор… Уверяю вас…

— Сведения, которыми вы располагали, разглашают тайну следствия, мсье Лезаж. Вы можете быть привлечены по закону.

— Вы пришли арестовать меня, майор? А где же ваша благодарность?

— Что за игру вы ведете, Лезаж?

— Информация, за которой вы ко мне обратились, возможно, разглашает тайну следствия, — сказал книготорговец, — но никаких литературных тайн она не разглашает, вовсе нет. Остается только удивляться тому…

— Тому, как низок наш культурный уровень, не правда ли? — язвительно предположил Камиль.

— Я бы так далеко не заходил. Хотя… — Легкая улыбка скользнула по губам книготорговца. — В любом случае… — начал он.

— В любом случае, — прервал Камиль, — вы не побрезговали воспользоваться этой вашей культурой, чтобы обеспечить себе небольшую рекламу. У вас мораль торгаша.

— Все мы делаем себе рекламу, майор. Заметьте, однако, что мое имя названо не было. В отличие от вашего, если мне не изменяет память.

Его ответ задел Камиля, потому что на то и был нацелен. Он ощутил, насколько напрасен его визит в книжный магазин. И пожалел о своем порыве, импульсивном и необдуманном. И бросил газету на стол под нос хозяину.

Камиль не стал объяснять Лезажу, каковы будут для хода расследования неизбежные последствия его поступка, побудительных причин которого он, кстати, так до конца и не понял. Разочарование и усталость взяли свое. Он вышел, не говоря ни слова.

— Я брошу чемодан и переоденусь, — сказал он Мальвалю, садясь обратно в машину, — а потом в штаб, пробил час отставки.


Включив мигалку, Мальваль припарковался во втором ряду. Камиль достал почту из ящика и тяжело поднялся по лестнице. Без Ирэн квартира показалась ему невероятно пустой. И все же он улыбнулся, увидев в приотворенную дверь пребывающую в ожидании хозяина детскую. Совсем скоро у него будет время заняться ими.

То, что должно было задержать его всего на несколько минут, на самом деле заняло куда больше времени. Мальваль начал подумывать, не позвонить ли шефу на мобильник. Он ждал уже долго и жалел, что с самого начала не посмотрел на часы. Выйдя из машины, он прикурил сигарету, потом вторую и все поглядывал на окна квартиры Камиля, где не было заметно никакого движения. Наконец он решился и уже достал телефон — в тот самый момент, когда Камиль появился на тротуаре.

— Я уже стал беспокоиться… — начал было Мальваль.

Очевидно, удар, который нанесла Камилю статья, начал свое разрушительное дело. Мальваль заметил, что лицо у шефа осунулось еще больше, чем когда он выходил из машины. Камиль на несколько секунд задержался на тротуаре, чтобы прослушать два сообщения от Ле-Гуэна, — всего их было три.

Первое было яростное:

— Камиль, ты меня достал! Вся пресса в курсе, а я нет! Позвони, как только прилетишь, слышишь?

Второе, отправленное несколько минут спустя, содержало больше информации:

— Камиль… Я только что общался с судьей… Нам с тобой срочно надо поговорить, потому что… это будет непросто. Позвонишь мне?

Последнее было откровенно сочувственным:

— Мы должны быть у судьи в пятнадцать тридцать. Если до этого я не получу от тебя известий, то буду ждать там.

Камиль стер все три сообщения. Мальваль наконец тронулся с места. Оба промолчали всю дорогу.

3

Ле-Гуэн встал первым, пожал Камилю руку, а другой рукой сдавил его локоть. Это походило на выражение сочувствия. Судья Дешам не расщедрилась даже на приветственный жест, только указала на единственное пустующее кресло в кабинете. Потом глубоко вздохнула.

— Майор Верховен, — начала она спокойно, сосредоточившись на своих ногтях, — это не самая распространенная процедура, и я приступаю к ней без всякого удовольствия.

Судья Дешам была исполнена административной свирепости, не показной, но направленной прямо в цель. Точно выбранные слова, спокойный и твердый голос, каким говорят в решающие минуты, резкий тон. Она подняла наконец голову:

— Вашим упущениям больше нет ни извинения, ни оправдания. Не буду скрывать, что я даже не пыталась защитить вас. Это было бы безнадежной попыткой. После тех нарушений, о которых я вас предупреждала ранее, сам факт информирования прессы до прокуратуры…

— Все совсем не так! — прервал ее Камиль.

— Это не имеет ни малейшего значения, майор Верховен, поскольку результат один! И мне совершенно неинтересно, каким именно образом все в реальности произошло! С сожалением сообщаю вам, что вы отстранены от данного дела.

— Госпожа судья… — начал Ле-Гуэн.

Камиль немедленно поднял руку, чтобы прервать его:

— Оставь, Жан! Госпожа судья, я не информировал вас о сходстве между преступлением в Глазго и книгой, о которой утром сообщила пресса, потому что это сходство не было доказано. Сегодня оно доказано, и я здесь, чтобы вам это подтвердить.

— Я уже знаю обо всем из газеты, майор, чему очень рада. Но дело топчется на месте, майор. Вся пресса только о вас и говорит, а вы… вы не имеете ни малейшей зацепки. И так с первого дня.

Камиль вздохнул. Он открыл портфель, спокойно достал из него брошюрку, напечатанную на глянцевой бумаге, и протянул судье Дешам:

— Журнал называется «Белые ночи». Еженедельник. Специализируется на детективной литературе. Публикует статьи о новинках, эссе о писателях, интервью. — Камиль открыл его и загнул на пятой странице. — И объявления. В основном с целью найти какую-нибудь редкую книгу, экземпляр распроданного тиража, в таком роде.

Ему пришлось встать с кресла, чтобы передать журнал, потом он уселся обратно.

— Я обвел одно объявление, внизу слева. Очень короткое.

— БИЭ? Это? А внизу… ваш личный адрес?

— Да, — сказал Камиль. — БИЭ — это Брет Истон Эллис.

— И что это означает?

— Я попытался связаться с нашим убийцей. И дал небольшое объявление.

— По какому праву…

— Нет, госпожа судья, прошу вас, — оборвал ее Камиль. — Все это уже было. Припев о нарушениях, призывы к порядку, к соблюдению установленных процедур — я все прекрасно услышал. Я еще раз нарушил субординацию, знаю. Ну что вы хотите, я несколько импульсивен, мне просто пришло это в голову, ну и… — Он протянул ей две отпечатанные страницы. — А вот что, — добавил он, — прислали мне по почте сегодня утром.

Мсье,

ну наконец-то вы проявились. Ваше объявление стало для меня истинным облегчением. Я бы даже сказал, избавлением. Представьте, до какой степени на протяжении всех этих лет я страдал, видя наш мир столь тупым и слепым. Столь нечувствительным. Уверяю вас, время тянулось для меня очень медленно. С течением лет у меня сложилось о полиции весьма нелицеприятное мнение. Уж и навидался я инспекторов и следователей! Ни грана интуиции, ни тени тонкости. Эти люди, заверяю вас, казались мне воплощением глупости. Я думал, что постепенно превращаюсь в человека, лишенного иллюзий. В моменты отчаяния (а видит бог, они у меня бывали!) я чувствовал, как меня гнетет очевидность того, что никто никогда не поймет.

Столько других до вас прошли передо мной как слепцы, что ваше появление внезапно пробудило во мне надежду. Вы не такой, как они, в вас есть нечто иное. С того момента, как вы появились на сцене, которую я сам выстроил с бесконечным долготерпением, я увидел, как вы вьетесь вокруг главного, и знал, что вы найдете. И вот вы проявились. Я знал это после чтения статьи в газете — вашего портрета, кстати весьма пристрастного. Пока это были только гипотезы. Однако я знал, что вы поняли. Я знал, что вскоре мы об этом поговорим.

БИЭ, спрашиваете вы.

Это долгая история. Очень старый проект, к которому я не мог и надеяться приступить, не имея уверенности, что окажусь на высоте того, что для меня остается примером. Брет Истон Эллис — настоящий мастер, и только с должной скромностью и самоуничижением можно надеяться послужить такому произведению, как это. И с огромным счастьем тоже. Заметили ли вы (знаю, что да), какого уровня точности мне удалось достичь? С какой верностью я служил мастеру? Дело было трудное. И подготовка к нему была долгой. Я искал в тысяче мест, пересмотрел столько квартир! Когда я встретился с Франсуа Коттэ, то сразу же его раскусил, разумеется, как и вы. Каков недоумок, верно? Но место было идеальным. Умаслить нашего кретина оказалось несложно. Его нужда в деньгах читалась в каждой черте, а персональное банкротство сочилось изо всех пор. У него создалось впечатление, что он прокрутил выгодное дельце. С такими людьми это действует безотказно. Но в оправдание ему должен заметить, что он проявил себя добросовестным и услужливым. Он даже без колебаний согласился сам встретить машину, которую я зафрахтовал… чего еще от него требовать. (Вы должны были заметить, что заказ на мебель был сделан на фамилию Пис,[32] — очевидная отсылка к автору йоркширской тетралогии…) Он, разумеется, знать не знал, что в тот момент его роль заканчивается. Было также нетрудно заставить его уехать в понедельник вечером. Вы перепугали его до смерти, и он был готов на что угодно, лишь бы выпутаться из дела, в котором, серьезно говоря, он и замешан-то особо не был. Я убил его без всякой радости. Я ненавижу смерть. Его исчезновение было простой необходимостью, ничем больше. Вы найдете его тело закопанным в лесу Эз, рядом с Клермон-де-Луаз (в трехстах пятидесяти метрах к северу от места, называемого Кавалерия, я там сложил пирамидку из камней, чтобы точно вам обозначить). Уверен, что вы сумеете крайне сдержанно сообщить об этом его семейству.

Но вернемся к главному, если не возражаете. Вы заметили, как тщательно я старался с максимальной точностью воссоздать обстановку. Каждая вещь там на своем месте, идеально на своем, и я уверен, что Эллис был бы счастлив увидеть этот декор, так хорошо устроенный, в полном соответствии с его пожеланиями: чемодан и его содержимое, купленные задолго до того в Англии, диван, доставленный благодаря самоотверженным усилиям нашего друга Коттэ. Самым трудным оказалось найти чудовищные обои с далматинским узором, которые описал БИЭ (какая чудесная находка). Мне пришлось выписывать их из США.

Выбор молодых исполнительниц драмы тоже был непростой задачей.

Герой БИЭ, Патрик Бейтмэн, на своем немного вульгарном жаргоне золотого мальчика говорил, что у них «большие сиськи» («совсем молоденькие, аппетитные» — уточнял он). Я отнесся к этому с большим вниманием. Как и к их возрасту. Вы без труда представите себе, что молодых женщин с тяжелыми грудями пруд пруди, так что сложность была не в этом. Требовалось, чтобы они были именно такими, какие понравились бы Патрику Бейтмэну. А это уже вопрос интуиции. И именно этим отличается истинный режиссер от простого постановщика трюков. Юная Эвелин — само совершенство. Заниматься с ней любовью в первый раз было не слишком тягостно. Я это делал, потому что так требовалось для разработанного мною плана. Я не нашел иного более надежного способа вызвать к себе доверие, кроме как проявить себя спокойным клиентом, не слишком требовательным — ровно то, что нужно, — и не скупым. Она включилась в игру с полным безразличием, и, возможно, именно это явное отстранение с налетом презрения к потребностям мужчин, которые ей платили, и обусловило мое решение остановить выбор на ней. Я очень гордился ею, когда увидел, что она приехала в Курбевуа вместе с маленькой Жозианой. Та тоже была идеальна. Я умею выбирать себе хорошее окружение, это основа основ.

В тот вечер я перетрусил, Камиль, так перетрусил! К моменту когда они появились, все было готово. Трагикомедия могла начинаться. Реальность наконец-то должна была слиться с вымыслом. Даже лучше: наконец-то должно было осуществиться слияние искусства и мира благодаря мне. В самом начале вечера мое нетерпение было так велико, что я опасался, как бы девушки не решили, что я слишком нервный. Мы ласкали друг друга втроем, я предложил шампанского и не требовал от них ничего, кроме минимума, необходимого для моего плана.

После часа утех, во время которых я просил их делать точно то, что делают героини БИЭ, момент наступил, и у меня защемило в груди. Мне потребовались тонны терпения, чтобы их тела оказались ровно в той позиции, что и у их прообразов. С той секунды, как я зубами вырвал половые органы Эвелин и она испустила свой первый вопль боли, все происходило, как в книге, в точности, Камиль. В ту ночь я пережил настоящий триумф. Да, именно это я тогда и почувствовал. Триумф. И полагаю, я вправе сказать, что это чувство в полной мере разделили со мной обе мои девушки. Если бы вы видели, как Эвелин плакала настоящими, чудесными долгими слезами, когда, намного позже в ночи, увидела, как я приближаюсь к ней с ножом для разделки мяса! И я знаю, что, если бы Брет Истон Эллис соизволил оставить ей губы целыми, в этот момент драмы Эвелин улыбнулась бы мне от счастья; я знаю, что она тоже почувствовала: то, что было плодом моего долгого терпения, становилось триумфом нас обоих. Я преподнес ей, как дар, возможность живой войти в произведение искусства и по ту сторону боли, полностью очищенной кульминацией драмы; я знаю: частица ее, самая потаенная, та, о которой она и не подозревала, страстно восторгалась этим мгновением. Я избавлял ее от безрадостного существования, в котором погрязли все Эвелин мира, и возвысил ее ничтожную жизнь до величия судьбы.

Нет более глубокого переживания — и это знают все истинные поклонники искусства, — чем то, которое передает нам художник. Такова моя собственная манера ощутить их, эти несравненные мгновения: я служу художнику. Знаю, что вы это поймете. Все было идеально соблюдено. До мельчайшей детали. И та сцена, которая предстала перед вами, была точным воспроизведением оригинального текста. Текст пропитывал меня всего, до последней запятой, и я чувствовал себя как актеры, когда они полностью освобождаются от текста роли, чтобы стать наконец самими собой. В один прекрасный день вы это увидите, потому что я заснял сцену той самой «сверхминиатюрной камерой Minox LX с пленкой 9,5 мм, линза 15 мм f/3,5», описанной Эллисом. Его замысел не предусматривал, что я брошу камеру на месте, поэтому вы остались без фильма. Досадно, но так пожелал художник. Я часто просматриваю эту запись. Когда вы ее увидите, вы тоже будете потрясены правдивостью драмы, «суровой правдой». Вы услышите музыку «Traveling Wilburys» в момент, когда я маникюрными ножницами пытаюсь отрезать пальцы молодой женщины; вы ощутите дьявольскую мощь той сцены, где я, Патрик Бейтмэн, дисковой пилой отрезаю голову Эвелин и прогуливаюсь по комнате с ее головой, насаженной на мой возбужденный член, и еще той, от которой я никогда не устану, где я голой рукой вскрываю живот девушки. Это чудесно, Камиль, заверяю вас, чудесно.

Все ли я сказал, что нужно? Ничего не упустил? Если вам чего-то недостает, обращайтесь без колебаний. Так или иначе, я знаю, что нам еще предстоит не раз пообщаться.

Искренне ваш.

P. S. Оглядываясь назад и совершенно не желая вас обидеть, надеюсь, вы порадовались тому, что именно вам поручено расследование дела Черной Далии, которую на самом деле звали Бетти Шорт. Теперь вам представляется возможность действовать с открытыми глазами. Я добавляю этот постскриптум для вашего начальства — на случай, если ему придет в голову неудачная мысль отстранить вас от расследования (мы теперь ВМЕСТЕ, вы и я, Камиль, вы же знаете!). Доведите хорошенько до их сведения, что без вас их надежды прочесть мое новое письмо испаряются… но дело мое продолжится.

Судья Дешам отложила письмо и несколько мгновений смотрела на него, потом взяла снова и через стол протянула Ле-Гуэну:

— Мне решительно не нравятся ваши манеры, майор…

— Куда там! — ответил Камиль. — По сравнению с манерами убийцы я просто…

Но под взглядом судьи он предпочел дать задний ход.

— Прошу вас ненадолго задержаться, господин дивизионный комиссар, — сказала наконец судья, как если бы в ее глазах Камиль внезапно перестал существовать. — Я должна посоветоваться с моим начальством.


Стоя в коридоре, Ле-Гуэн дочитывал письмо. Он улыбнулся:

— Я так и думал, что ты вывернешься. Только и представить себе не мог, что таким образом.

4

— Хорошо съездил? — спросил Арман, с наслаждением истосковавшегося по куреву бомжа выпуская едкий клуб дыма.

— Плохо вернулся, Арман. С кучей нервотрепки.

Арман секунду разглядывал окурок, который держал вертикально между пальцами, и вынужден был признать, что еще одной затяжки не будет. Он с сожалением затушил его в пепельнице с логотипом «Современная оптика в Шатору».

— Есть новости. И дрянные…

— А…

Голос Луи донесся до него из коридора.

— В последний раз! — говорил он жестким и на удивление громким голосом.

Камиль встал, вышел из кабинета и обнаружил Луи лицом к лицу с Мальвалем.

Оба повернулись к нему и неловко заулыбались. В чем бы ни было дело, эта распря пришлась как нельзя некстати. Он предпочел сохранить нейтралитет и сделать вид, что ничего не замечает.

— Давай, Луи, труби сбор, чтоб все были, — сказал Камиль, направляясь к ксероксу.

Когда все собрались, он роздал своим сотрудникам копии письма убийцы, которые каждый прочел в религиозном молчании.

— Ле-Гуэн выбьет для нас оперативное подкрепление, — объявил он. — Завтра или послезавтра, он еще не знает, а нам оно точно понадобится.

— Мм… — хором ответили не успевшие дочитать Арман, Мальваль и Луи. Камиль не торопил.

— Полный псих, — заключил Мальваль.

— Я попросил Кресса обновить его психологический профиль. Но в принципе я согласен: он псих. Помимо этого, у нас есть новые данные.

— Ничто не доказывает, что это он… — осторожно сказал Арман. — Я имею в виду то, что он пишет, уже во всей прессе есть…

— По-моему, через несколько часов мы откопаем тело Коттэ… Уверен, тебя это убедит.

— Его письмо подтверждает все, но дает нам мало нового, — проанализировал Луи.

— Я тоже обратил на это внимание. Парень очень осторожен. И все же подведем итоги. Обои американские. Арман, посмотри, что сможешь сделать. Известно также, что он побывал во многих квартирах. Это усложняет дело. Нужно искать в Париже и в пригородах подходящие программы по застройке, которые он мог бы посетить. У нас имеется подтверждение, что Жозиану Дебёф он нашел через Эвелин Руврей. Тут ловить нечего. Может, камера «Minox», которую он, как говорит, использовал…

— Не сказал бы, что мне не терпится увидеть фильм, — заметил Мальваль.

— Как и нам всем. И тем не менее нужно добавить эту деталь в первый список. Мальваль, попробуй показать недавнюю фотографию Коттэ на мебельном складе в Жанвилье. И… вроде бы все.

— Действительно, не слишком много.

— Ах да, еще одно: письмо отправлено из Курбевуа. С места преступления. Очень тонко, ничего не скажешь…

5

Лес Эз простирается к северу от Клермон-де-Луаз на многие сотни гектаров. Это спокойный, печальный лес, совершенно губительный для застройщиков.

Местная жандармерия сделала все необходимое, чтобы обеспечить сохранность места, а «идентификация» выехала в полном составе. Выбранный уголок был тихим, в отдалении от гуляющих, легкодоступен с дороги, что позволяло предположить, что Коттэ могли убить где-то еще, а тело перевезти потом. Техники работали уже некоторое время под светом мощных прожекторов, подключенных к электрогенераторам, прочесывая местность в поисках возможных улик, прежде чем группа, которой поручена эксгумация, сможет выдвинуться и приступить к работе. К 21 часу по-настоящему похолодало. В свете прожекторов и мигалок, синие вспышки которых высвечивали пробивающуюся листву, ночной лес превратился в причудливое видение. К 22 часам труп эксгумировали без всяких сложностей.

На нем был бежевый костюм и светло-желтая рубашка. Едва тело извлекли из ямы, стало очевидно, что Коттэ получил пулю в голову. Чисто сработано. Камиль взял на себя оповещение жены и присутствие на опознании, Мальваль должен был явиться на вскрытие.

Среда, 16 апреля 2003 г.

1

— Я попрошу одного из своих сотрудников снять с вас показания, мадам Коттэ. Однако я должен задать вам вопрос…

Они стояли в холле морга. По обыкновению, Верховен держался на небольшом расстоянии, чтобы иметь возможность смотреть на нее, не сворачивая себе шею.

— Кажется, ваш муж был большим любителем детективных романов…

Каким бы странным ни выглядел вопрос, ее он, похоже, не удивил.

— Он только их и читал, да. Он читал то, что способен был понять.

— Не могли бы вы рассказать мне об этом поподробнее? — попросил Камиль.

— О, знаете ли, мы уже давно вообще не разговаривали. А редкие беседы в основном не касались нашего круга чтения.

— Извините меня за этот вопрос… не был ли ваш муж человеком жестоким? Я хочу сказать, с вами он никогда…

— Мой муж не был человеком смелым. Он был достаточно… физиологичен, конечно, несколько груб, без сомнения, но не в том смысле, на какой вы намекаете.

— А точнее, в сексуальном плане каким мужчиной он был? — резко спросил Камиль, которого уже начали раздражать все эти разглагольствования с недомолвками.

— Из быстрых, — ответила мадам Коттэ, решительно настроенная противостоять его раздражению. — Я бы даже сказала, молниеносный, если память мне не изменяет. Без отклонений. Ограниченное воображение. Даже до простоватости. Скорее оральный, в меру содомит, что еще сказать…

— Полагаю, достаточно…

— Раннее семяизвержение.

— Спасибо, мадам Коттэ… Спасибо…

— К вашим услугам, мсье Верховен, обращайтесь. Всегда приятно поговорить с джентльменом.

Камиль решил поручить допрос Луи.

2

Камиль пригласил Луи и Ле-Гуэна пообедать.

На Луи был красивый темно-синий костюм с маслянистым черным отливом, рубашка в чуть заметную полоску и галстук цвета летней ночи с расположенным идеально по центру узла значком какого-то английского университета. Ле-Гуэн всегда смотрел на Луи как на антропологическую диковинку. Его по-прежнему изумляло, что человечество, мало-помалу исчерпавшее все возможные комбинации, еще способно порождать подобные экземпляры.

— На данный момент, — говорил Камиль, приступая к порею, — у нас три преступления, три книги и двое исчезнувших.

— Плюс пресса, судья, прокуратура и министр, — добавил Ле-Гуэн.

— Если пересчитывать все неприятности, ты прав.

— «Ле Матен» вчера слегка всех опередила. Потом к ней подтянулись главные силы, ты видел.

— Не могу сказать, что это моя любимая газета, нет…

— И ты не прав. Если так и дальше пойдет, твой Романист получит Гонкуровскую премию, причем единогласно. Мне только что звонила судья Дешам. Ты будешь смеяться…

— Вряд ли.

— …похоже, министр «взволнован».

— Взволнованный министр? Ты шутишь?

— Вовсе нет, Камиль. На мой взгляд, взволнованный министр — это само по себе волнующе. И потом, министерское волнение нам на пользу. Все, что вчера еще казалось невозможным, сегодня становится первоочередным. После обеда у тебя будет новое помещение и подкрепление.

— Я могу выбирать?

— Не до такой степени! Волнение не означает щедрость, Камиль.

— Я иногда путаюсь в словах. Итак?

— Дам тебе троих. Скажем, на шестнадцать часов.

— Значит, на восемнадцать.

— С точностью до двух-трех минут, да.

Все трое некоторое время молча продолжали есть.

— И все-таки, — рискнул наконец Луи, — учитывая ваше заявление, кажется, мы некоторым образом снова в игре.

— Некоторым образом, — кивнул Камиль.

— Этот тип держит нас за яйца, — сказал Ле-Гуэн.

— Жан! Мы здесь все джентльмены! По крайней мере, так утверждала мадам Коттэ сегодня утром.

— Что она за дамочка? — Камиль поднял глаза на Луи.

— Умная, — сказал Луи, пригубив вино. — Из хорошей семьи. Она давно практически не жила с мужем в полном смысле слова, они просто существовали рядом. Они изначально не принадлежали к одному кругу, а с годами расхождение становилось все больше. Она не очень осведомлена о его личной жизни, они игнорировали друг друга.

— Ну, ей без труда удавалось быть умнее мужа. Редкий был козел… — добавил Камиль.

— Похоже, манипулировать им было несложно, — согласился Луи. — Мальваль показал его фотографию на мебельном складе в Жанвилье. Без всякого сомнения, там был именно он.

— Он служил всего лишь инструментом. Нам это мало что дает.

— Теперь можно считать подтвержденным, — сказал Луи, — что наш парень воспроизводит преступления из детективных романов и…

— Просто из романов, — прервал его Камиль. — Пока он брался только за детективные. Но, судя по его письму, ничто не доказывает, что в этом суть его плана. С тем же успехом он может спихнуть женщину под поезд, чтобы воссоздать Анну Каренину, убить женщину ядом в каком-нибудь уголке Нормандии, чтобы представить мадам Бовари в натуральном виде… или…

— …сбросить атомную бомбу на Японию, чтобы поиграть в «Хиросима, любовь моя»,[33] — добавил Ле-Гуэн, который думал, что демонстрирует должный уровень культуры.

— Если угодно, — подыграл ему Камиль.

Какова могла быть внутренняя логика этого человека? Почему он выбрал именно эти три книги, а не какие-нибудь другие? Сколько их он уже воспроизвел до преступления в Трамбле? Что до вопроса, сколько он еще воспроизведет, прежде чем его остановят, то эту мысль Камиль старательно гнал прочь, хотя она явно уже начинала портить ему аппетит.

— Что скажешь, Камиль?

— О чем?..

— О том, что говорит Луи…

— Я хочу Коба.

— Не вижу связи…

— Слушай, Жан, на остальных мне плевать, но из компьютерщиков я хочу Коба.

Ле-Гуэн на мгновение задумался.

В свои сорок лет Коб был в полиции чем-то вроде легенды. Имея весьма скромный диплом, он еще совсем молодым поступил в отдел информатики уголовной полиции на самую скромную должность. Рассчитывая только на выслугу лет в том, что касалось продвижения по службе, совершенно неприспособленный к административным играм, Коб, похоже, довольствовался более чем подчиненным положением, потому что его талант обеспечивал ему ключевую позицию в сложных делах. Любой хоть раз слышал о компьютерных подвигах Коба, особенно его начальники, которые охотно задвигали его в тень, по крайней мере вначале, до того дня, когда поняли, что им нечего опасаться с его стороны. После того как во всех службах, куда его назначали, он стал воплощением угрозы, каковой неизбежно является присутствие кого-то сверходаренного, он был востребован как редкий бриллиант. Его рвали на части. Камиль не был с ним близко знаком. Чаще всего они встречались в столовой, и Камилю нравился его стиль. Коб походил на экран своего монитора: широкая квадратная физиономия, бледный, с закругленными краями. Под его чуть насупленным видом скрывалась насмешливая отстраненность — этакий неулыбчивый шутник, который забавлял Камиля. Но вспомнил он о нем сейчас отнюдь не из-за его чувства юмора. Нынешний этап расследования требовал талантливого компьютерщика, а всякий в службе знал, что лучше Коба нет никого.

— Ну ладно, но что ты все-таки думаешь о том, что сказал Луи? — гнул свое Ле-Гуэн.

Камиль, который вообще не слышал их разговора, с улыбкой посмотрел на заместителя:

— Думаю, Луи всегда прав. Таков мой принцип.

3

— Разумеется, все это относится к тайне следствия…

— Разумеется, — сказал Фабьен Балланже, ничего не понимая.

Сидя за письменным столом в позе мыслителя, Балланже ждал, пока Камиль не покончит с колебаниями, и, казалось, подбадривал его взглядом, словно желая освободить от груза, заранее дав ему гарантию отпущения грехов.

— Сейчас мы имеем три преступления.

— На одно больше, чем в прошлый раз…

— Именно…

— Разумеется, это много, — заметил Балланже, разглядывая свои руки.

Камиль вкратце рассказал ему, каким образом совершены все три преступления.

— Теперь мы уверены, что каждое из них в точности воспроизводит один из романов: «Американского психопата», «Черную Далию» и «Лэйдлоу». Вы читали эти книги?

— Да, все три.

— И что в них, на ваш взгляд, общего?

— Априори ничего, — сказал Балланже, подумав. — Один шотландский автор, два американских… Все трое принадлежат к разным школам. Между «Лэйдлоу» и «Американским психопатом» лежит пропасть. Я не помню точно даты выхода в свет. Но и тут не вижу, что может их связывать.

— Если гипотеза верна, у них обязательно должны быть точки соприкосновения!

Балланже подумал мгновение и сказал:

— Может, он просто любит эти книги!

Камиль не смог сдержать улыбку, и она покорила собеседника.

— Об этом я не подумал, — сказал он наконец. — Как глупо.

— В этой области читатели очень эклектичны, знаете ли…

— Убийцы несколько меньше. В некотором роде они более логичны. Или, по крайней мере, у них «своя» логика.

— Если бы я не боялся показаться бестактным…

— Да ладно уж, говорите.

— Я бы сказал, что он все-таки выбирал чертовски хорошие книги!

— Вот и отлично, — проговорил Камиль, снова улыбаясь, — я предпочитаю разыскивать человека со вкусом. Как-то престижней.

— Ваш… ваш убийца… прекрасно выбирает, что читать. Он явно настоящий знаток.

— Без всякого сомнения. И что еще более достоверно, он больной. У нас остается главная проблема. Где все это началось?

— То есть? — не понял Балланже.

— Нам стало известно о его преступлениях с того времени, как он решил их подписывать. В лучшем случае мы знаем, на чем он пока остановился. Мы не знаем, где, когда и с какой книги эта серия началась.

— Ясно… — пробормотал Балланже, хотя в его голове ясность и не брезжила.

— Следует опасаться, что имеются и другие, только еще раньше. Безусловно, до преступления в Глазго. Периметр его поля действий весьма обширен, а планы амбициозны. Книги, о которых нам известно, — вы говорите, что это классика жанра? — спросил Камиль.

— О, это очень известные произведения. Возможно, не «классики». Ну, не в том смысле, в каком подобное определение используется в университете.

— В таком случае, — подхватил Камиль, оживившийся при таком ответе, — я удивлен. Если он таким образом отдает должное детективной литературе, почему его серия не началась с того, что вы называете «великим классиком». Было бы логично, верно?

Лицо Балланже осветилось.

— Разумеется. Это кажется вполне допустимым.

— На ваш взгляд, сколько существует таких «великих классиков»?

— Ну, не знаю, их полно. Хотя, — добавил Балланже, поразмыслив, — нет, в сущности, не так уж и много. Определение, кто есть классик в данной области, очень приблизительно. В моем понимании оно скорее социологическое и историческое, чем литературное. — И в ответ на вопросительный взгляд Камиля добавил: — Проблема носит социологический характер, в том смысле, что не слишком искушенная публика может считать некоторые книги шедеврами, даже если, на взгляд специалистов, это совсем не так. Важен также исторический аспект. Классическое произведение необязательно является шедевром. «Город мертвецов» Либермана[34] — шедевр, но еще не классика. «Десять негритят» — обратный случай. «Убийство Роджера Экройда»[35] — одновременно и шедевр и классика.

— Мне будет проще, если мы разобьем на категории, — сказал Камиль. — Будь я преподавателем литературы, я бы, безусловно, улавливал такие нюансы, мсье Балланже. Но я расследую преступления, где потрошат животы настоящим женщинам… По-вашему, этих шедевров, «классиков», короче, значимых книг — их сколько? Приблизительно…

— Навскидку я бы сказал — триста. Приблизительно.

— Триста… Вы могли бы набросать список произведений… действительно бесспорных и сказать мне, где можно найти их краткое содержание? Мы могли бы попробовать поискать в архиве, если у нас будут ключевые элементы каждой истории…

— А почему вы обращаетесь с такой просьбой именно ко мне?

— Я ищу специалиста, способного структурировать известные нам данные, сделать их синтез. В уголовной полиции, знаете ли, маловато специалистов по литературе. Я подумывал обратиться в специализированный книжный магазин…

— Хорошая мысль, — прервал его Балланже.

— Один такой нам известен, но его хозяин не очень склонен к сотрудничеству. Я предпочитаю обратиться, как бы сказать… к тому, кто находится на службе у республики.

«Отличный ход», казалось, было написано на лбу у Балланже. В случае отказа ссылка на это выспреннее определение ставила его в затруднительное положение и взывала к долгу резервиста, который не мог основываться только на его порядочности.

— Да, это возможно, — сказал он наконец. — Такой список нетрудно составить. Хотя выбор останется очень предвзятым.

Камиль кивнул в знак того, что прекрасно это понимает и особого значения не придает.

— Мне нужны будут монографии, резюме, еще кое-какие материалы. Могу подключить нескольких студентов… Два дня?

— Замечательно.

4

По средствам, которые предоставляются полиции, можно судить об интересе, вызванном в верхах тем или иным громким делом, широко освещаемым прессой. Камиль получил большое помещение в подвальном этаже. Без окон.

— Глупо, но еще одно убийство, и нам бы добавили окна, — заметил он Ле-Гуэну, с которым совершал первый обзорный визит.

— Может быть, — ответил Ле-Гуэн, — но одним трупом меньше, и у тебя не было бы компьютеров.

Уже устанавливали пять компьютерных точек, рабочие прилаживали пробковые доски для оперативной информации, подключали кулеры, расставляли рабочее оборудование, стулья, тянули телефонные линии. Судья позвонила Камилю на мобильник, чтобы договориться о времени первого брифинга. Сошлись на 8.30 завтра.

В 18.30 команда была в полном сборе. Не хватало только пары стульев. В любом случае Камиль, верный традиции, провел первое собрание стоя.

— Как положено, для начала представимся. Я майор Верховен. Здесь меня называют просто Камилем, не будем усложнять. Вот Луи. Он будет координировать действия группы. Все полученные вами результаты должны прежде всего поступать к нему. Он же отвечает за распределение задач.

Четверо новеньких молча посмотрели на Луи и кивнули.

— Это Мальваль. Теоретически он Жан Клод, но практически Мальваль. Ему поручена вся материальная часть. Компьютеры, машины, оборудование и так далее — со всем этим обращайтесь к нему.

Взгляды устремились в другой угол комнаты, к Мальвалю, который в знак приветствия поднял руку.

— И наконец, вот Арман. Не считая меня, он здесь дольше всех. В технической области никого лучше вы не найдете. Если возникли сомнения в данных, можете на него рассчитывать. Он поможет без проблем. Это человек большой щедрости.

Арман клюнул носом и порозовел.

— Так, теперь новенькие. — Камиль достал из кармана листок и развернул его: — Элизабет…

Женщина лет сорока, крупная, со светлым лицом, одетая в костюм, не имеющий возраста.

— Здравствуйте, — сказала она, поднимая руку. — Я из третьей бригады. Рада оказаться с вами.

Она Камилю понравилась. Ее манера говорить, простая непринужденность.

— Добро пожаловать, Элизабет. Вы работали над крупными делами?

— Да, Ангел Версини…

Все в уголовке помнили этого парижского корсиканца, который задушил одного за другим двоих детей, умудрился ускользать от всех на протяжении более чем восьми недель и был убит практически в упор на бульваре Мажента после погони, следствием которой оказался крупный ущерб. И не менее крупные заголовки.

— Браво… Надеюсь, наше сотрудничество добавит вам лавров.

— Я тоже…

Казалось, ей не терпится приступить к работе. Она быстро глянула на Луи и ограничилась дружеской улыбкой и кивком.

— Фернан? — спросил Камиль, сверившись со списком.

— Это я, — отозвался мужчина лет пятидесяти.

Камиль мгновенно оценил его. Серьезный вид, немного потерянный взгляд, гноящиеся глаза, землистая кожа алкоголика. Прагматичный Ле-Гуэн предупредил: «Советую задействовать его в первой половине дня. Потом это пустое место…»

— Вы из «нравов», да?

— Да, в уголовных делах я не очень разбираюсь.

— Уверен, вы будете нам полезны… — добавил Камиль, стараясь внушить доверие, которого сам в действительности не питал. — Вы работаете с Арманом.

— Следуя дедукции, вы, полагаю, Мехди?.. — обратился он в заключение к молодому человеку, которому было не больше двадцати четырех — двадцати пяти лет.

Синие джинсы, облегающая майка, не без доли бахвальства подчеркивающая мускулатуру, которая, безусловно, является результатом регулярного посещения спортзалов, наушники МР3-плеера, небрежно висящие на шее, и темный живой взгляд, который Камиль нашел привлекательным.

— Именно так. Восьмая бригада… Ну… не так давно.

— Это будет хорошим опытом. Так что добро пожаловать. Ты будешь работать с Мальвалем.

Мужчины обменялись понимающими взглядами еще до того, как Камиль успел задуматься над правилом, увы, вполне тривиальным, согласно которому он вдруг обратился на «ты» к молодому человеку, хотя остальных называл на «вы». Возраст дает о себе знать, подумал он без сожаления.

— И последний — это Коб, — сказал Камиль, пряча листок в карман. — Мы знакомы, хотя никогда еще не работали вместе.

Коб поднял на Камиля невыразительный взгляд:

— Пока нет, верно.

— Он будет нашим компьютерщиком.

Коб не шелохнулся, когда по группе прошла волна перешептываний, и в знак приветствия ограничился легким поднятием бровей. Люди уже были наслышаны о некоторых его подвигах.

— Посмотри вместе с Мальвалем, чего тебе недостает, дело первостепенной важности.

Четверг, 17 апреля 2003 г.

1

— На данный момент ничто не противоречит первым выводам. Этот человек ненавидит женщин.

Судья Дешам приступила к подведению итогов в назначенный час, с точностью до секунды. Доктор Кресс положил плашмя портфель на стол и сверялся только с некоторыми заметками на листочке в крупную клетку. Почерк был вытянутый и наклонный.

— Его письмо дополняет клиническую картину, которую я попытался набросать. По сути, оно ей не противоречит. Мы имеем дело с человеком образованным и претенциозным. Он много читал, и не только детективы. Получил высшее образование. Без всякого сомнения, в области литературы или философии, истории, что-то в этом роде. Возможно, гуманитарные науки. Претенциозный, потому что хочет продемонстрировать вам уровень своей культуры. Разумеется, нельзя не отметить очень теплый тон, которым он обращается к вам, майор. Он хочет вызвать в вас симпатию. Вы ему нравитесь. И он вас знает.

— Лично? — спросил Камиль.

— Разумеется, нет. Хотя… все возможно. Но я думаю, скорее, знает так, как могут знать те, кто видел вас по телевизору или читал о вас в газетах…

— Честно говоря, меня это больше устраивает, — пробормотал Камиль.

Мужчины улыбнулись друг другу. Впервые они обменялись такой улыбкой. А первая улыбка между двумя мужчинами — это начало признания или бед.

— Ваше объявление было очень ловким ходом, — продолжил доктор Кресс.

— А…

— Да. Вы задали правильный вопрос. Короткий и не касающийся его личности. Вы попросили рассказать о «его работе». И вот это ему понравилось. Хуже всего было бы спросить, что им движет, как если бы вы сами не понимали. Своим вопросом вы позволили предположить, что вы это и так знаете, что вы его поняли, и он немедленно почувствовал себя, как бы сказать, в своей тарелке.

— На самом деле я особо не размышлял.

Кресс на несколько мгновений оставил замечание Камиля повисеть в воздухе, потом продолжил:

— Что-то в вас как следует поразмыслило, верно? Вот что главное. Однако я не уверен, что мы узнали намного больше о его мотивациях. Письмо показывает, что он выполняет то, что называет своим «делом», что он хочет подняться, с подобием ложной скромности, до высот великих образцов, выбранных им в детективной литературе.

— Почему? — спросила Элизабет.

— А вот это уже другой вопрос.

— Неудавшийся писатель? — спросила она, озвучив гипотезу, невольно пришедшую в голову каждому из присутствующих.

— Можно предположить, разумеется. Я бы даже сказал, это наиболее вероятная гипотеза.

— Если это неудавшийся писатель, он должен был написать какие-нибудь книги, — подхватил Мехди. — Надо поискать у издателей!

Наивность молодого человека никого не покоробила. Камиль испустил легкий вздох, сдержанно массируя себе веки.

— Мехди… Каждый второй француз пишет. Каждый первый рисует. Издатели получают каждый год тысячи рукописей, а самих издателей сотни. Если взять только последние пять лет…

— Ладно-ладно, — прервал его Мехди, словно для защиты поднимая обе руки.

— Его возраст? — спросила Элизабет, выручая молодого человека.

— Сорок — пятьдесят лет.

— Уровень культуры? — спросил Луи.

— Я определил бы его как верхушку среднего класса. Он хочет показать, что является носителем высокой культуры. И перегибает палку.

— Как с отсылкой письма из Курбевуа… — сказал Луи.

— Именно! — кивнул Кресс, удивленный этим замечанием. — Совершенно справедливо. В театре сказали бы, что он «переигрывает». Это немного… демонстративно. Возможно, в этом наш шанс. Он осторожен, но так убежден в собственной значимости, что может допустить оплошность. Его ведет идея, о которой ему нравится думать, что она превосходит его самого. Он явно жаждет восхищения. Зациклен на самом себе. Возможно, это и есть суть его противоречия. И не единственного, разумеется.

— Что вы хотите сказать? — не понял Камиль.

— Осталось немало теневых зон, естественно, но должен сказать, что одна из них меня беспокоит. Я задал себе вопрос, почему он отправился в Глазго, чтобы осуществить убийство, описанное Макилвенни.

— Потому что именно там преступление и должно было совершиться! — тут же откликнулся Камиль.

— Да, такая мысль у меня была. Но тогда почему преступление из «Американского психопата» он совершил в Курбевуа, а не в Нью-Йорке? Ведь оно произошло там, разве не так?

Камилю пришлось признать, что это противоречие никому не пришло в голову.

— Его преступление в Трамбле тоже должно было бы произойти за границей, — продолжил Кресс. — Не знаю где…

— В Лос-Анджелесе, — подсказал Луи.

Больше никто не сказал ни слова.

— Вы правы, — наконец произнес Камиль. — Я ничего не понимаю. — Он фыркнул, мгновенно отгоняя эту мысль. — А теперь нужно поразмыслить над следующим сообщением, — сказал он.

— Да, я об этом тоже подумал. Теперь требуется его приручить. Спросить сейчас о причине его действий — значит разрушить результат всех ваших первоначальных усилий. С ним следует продолжить говорить на равных. В его глазах вы должны быть тем, кто его прекрасно понимает.

— Что предлагаете? — спросил Камиль.

— Ничего личного. Может быть, попросить рассказать о деталях другого преступления. А там посмотрим.

— Журнал выходит по понедельникам. Значит, между объявлениями проходит неделя. Это долго. Слишком долго.

— Можно действовать быстрее.

Коб впервые подал голос:

— У журнала есть сайт в Интернете. Я проверил. Можно размещать объявления прямо там. Выйдут назавтра.


Камиль и доктор Кресс уединились, чтобы вместе подумать над содержанием второго объявления, текст которого, переданный по мейлу, был представлен на одобрение судье Дешам. Он состоял из трех слов: «Ваша Черная Далия?..» Как и первое, оно было подписано только инициалами Камиля Верховена. Кобу было поручено выложить его на сайт журнала.

2

Список, составленный Фабьеном Балланже, содержал сто двадцать названий романов. «Резюме будут позже. Через 5–6 дней…» — приписал он от руки. Сто двадцать! Напечатано в две колонки… это чтения на… — сколько? — года на два, может, на три. Настоящий требник для любителя детективов, маленькая идеальная библиотека, совершенная с точки зрения читателя, решившего достичь высокого культурного уровня в данной области, но совершенно непригодная в рамках уголовного расследования. Камиль не смог удержаться и пересчитал среди названных книг те, которые он читал (их набралось восемь), и те, о которых хотя бы слышал (общая сумма достигла шестнадцати). Он на мгновение пожалел, что убийца не выбрал себе в качестве увлечения живопись.

— А ты сколько из этого читал? — спросил он у Луи.

— Не знаю, — ответил тот, просматривая список, — штук тридцать, наверное…

Балланже действовал как специалист, и именно этого от него и ждали, но столь объемный список делал поиск невозможным. По зрелом размышлении Камиль решил, что сама идея была классическим примером «ложной хорошей идеи».

По телефону чувствовалось, что Балланже гордится собой:

— Мы сейчас занимаемся тем, что собираем вам резюме. Я усадил трех студентов за работу. Они потрудились на совесть, правда?

— Этого слишком много, мсье Балланже.

— Да нет, не беспокойтесь, я их особо не нагружал в этом семестре…

— Нет, я имел в виду список: сто двадцать названий, мы с этим работать не можем…

— А сколько вам нужно?

Тон университетского преподавателя достаточно ясно давал понять, что они живут на разных планетах: один на мрачной и будничной планете заурядных преступлений, а другой на горних высях культуры.

— Честно говоря, мсье Балланже, представления не имею.

— Но не мне же за вас решать…

— Если наш убийца выбирает названия в зависимости от своего вкуса, — продолжил Камиль, делая вид, что не заметил раздражения, — список, который я у вас прошу, будет непригодным для использования. По тем данным, которыми мы располагаем, наш герой обладает реальными познаниями в данной области. И все же было бы странным, если бы в его собственном списке не фигурировал как минимум один или два романа из очень классических. Вот что нам помогло бы. И в чем вы могли бы нам помочь.

— Я сам переделаю список.

Камиль поблагодарил в пустоту: Балланже уже повесил трубку.

Пятница, 18 апреля 2003 г.

1

Арман и Фернан составили отличный дуэт. Через два часа после первой встречи они уже напоминали пожилую семейную пару: Арман наложил руку на журнал, ручку и блокнот своего коллеги, без зазрения совести шарил в его пачке сигарет (и даже засунул несколько в карман, предвидя вечернюю нехватку) и делал вид, что не замечает коротких отлучек Фернана, который регулярно возвращался из туалета, посасывая мятные леденцы. По распоряжению Луи они отложили список производителей обоев, бесконечно длинный, — данные списка были переданы Кобу — и сосредоточились теперь на застройках, которые мог посетить убийца, пустившись на поиски чего-то вроде лофта в Курбевуа. Мехди, чтоб не болтаться без дела, отправился на главную почту Курбевуа в безнадежной попытке найти свидетелей, пока Мальваль занимался покупателями дисковых пил и камер «Minox». Луи, со своей стороны, вооружившись запросом судьи, поехал в издательство альманаха «Белые ночи» за списком абонентов.

Ближе к полудню Камиля ожидал сюрприз в виде приезда профессора Балланже. Ни следа гнева или раздражения, как накануне по телефону. Он зашел в помещение со странной робостью.

— Не стоило беспокоиться… — начал было Камиль.

И, едва произнеся эти слова, он понял, что Балланже руководило прежде всего любопытство, когда он решил привезти плод своих изысканий лично, хотя прекрасно мог отправить его по электронной почте. И теперь профессор разглядывал все окружающее с зачарованным интересом посетителя катакомб.

Камиль принял посетителя со всеми церемониальными почестями, представил ему Элизабет, Луи и Армана, единственных, кто на тот момент оставался в штабе, подчеркивая, какую «ценную помощь» профессор Балланже готов им оказать…

— Я пересмотрел список…

— Очень любезно с вашей стороны, — заметил Камиль, забирая протянутые ему Балланже скрепленные листки.

Пятьдесят одно заглавие с коротким резюме — от нескольких строчек до четверти страницы. Он быстро просмотрел список, выхватывая то тут, то там некоторые названия: «Украденное письмо», «Дело Леруж», «Собака Баскервилей», «Тайна желтой комнаты»… И тут же глянул в сторону компьютеров. Отдав дань учтивости, теперь он хотел как можно быстрее избавиться от Балланже.

— Благодарю вас, — сказал он, протягивая руку.

— Возможно, я смогу дать вам кое-какие пояснения.

— Резюме кажутся мне вполне четкими.

— Если я могу…

— Вы и так уже много сделали. Ваша помощь для нас очень ценна.

Вопреки опасениям Камиля, Балланже не оскорбился.

— Тогда я вас покину, — только и сказал он с легким сожалением.

— Еще раз спасибо.

Едва Балланже вышел, Камиль кинулся к Кобу:

— Вот список «классических» романов.

— Догадываюсь…

— Выделяем основные элементы преступления, описанные в романе. И ищем нераскрытые дела, которые соответствуют этим критериям.

— Когда ты говоришь «выделяем», «ищем»…

— То имею в виду «ты выделяешь», «ты ищешь», — уточнил Камиль, улыбаясь.

Он отошел на несколько шагов и, внезапно задумавшись, вернулся обратно:

— Мне нужно еще кое-что…

— Камиль, того, что ты уже попросил, хватит на несколько часов…

— Знаю. И все же мне нужно еще кое-что… И это будет непросто.

Коба можно было взять, только задев за живое. А живым во всей его личности было в основном то, что касалось компьютеров. Ничто не могло подвигнуть его на свершения надежнее, чем сложный поиск, — кроме, возможно, поиска невозможного.

— Давай.

— Это касается нераскрытых дел. Я хочу использовать те данные, которыми мы располагаем относительно modus operandi.[36]

— И… что мы ищем?

— Иррациональные элементы. Элементы, которым там нечего делать, про которые понять невозможно, откуда они взялись в данном деле. Ни с чем не связанные преступления с несуразными уликами. Сначала прочешем список классических детективов, но очень может быть, что парень действует, исходя из собственных вкусов. Он мог взять за образец книги, которых нет в списке. Единственный способ их засечь — это иррациональные элементы, которые ничему не соответствуют, потому что на самом деле соответствуют только романам, из которых взяты.

— У нас нет такого типа ключей к расследованию.

— Прекрасно знаю. Если бы были, я бы не к тебе обращался. Я бы взялся за микрофон и все сделал сам.

— Несуразные улики?..

— Да. Такие вещи, которые, как ни верти, не поймешь, при чем они в данном деле.

— Разброс?..

— Скажем, вся национальная территория на протяжении последних пяти лет.

— Пара пустяков!

— Сколько времени займет?

— Откуда я знаю, — задумчиво протянул Коб. — Нужно найти ход…

2

— Ты на него нацелился с самого начала, — сказал Камиль, улыбаясь.

— Нет, не особенно, — попробовал защититься Луи. — Ну… он был бы не первым убийцей, который сам предупредил полицию.

— Ты мне это уже говорил.

— Да, но теперь я нашел кое-что интересное.

— Излагай.

Луи открыл свой блокнот:

— Жером Лезаж, сорок два года, холостяк. Книжный магазин принадлежал его отцу, скончавшемуся в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом. Филологический факультет. Сорбонна. Магистратура по теме «Устная традиция в детективном романе». Оценка «очень хорошо». Семья: сестра Клодина, сорок лет. Они живут вместе.

— Шутишь?

— Ни в коей мере. Занимают квартиру над магазином. Это тоже часть полученного ими наследства. Клодин Лезаж, вышла замуж в тысяча девятьсот восемьдесят пятом за Алана Фруассара. Бракосочетание состоялось одиннадцатого апреля…

— Какая точность!

— Это важно: ее муж разбился на машине двадцать первого апреля, десять дней спустя. Он был наследником солидного состояния, семья с севера, начинали с производства шерсти и шерстяных изделий, потом перешли на выпуск рабочих комбинезонов и другой верхней одежды. Муж был единственным сыном. Двадцать первого апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого его жена унаследовала все. Она провела недолгое время в психиатрической клинике, в последующие годы еще дважды подолгу лечилась в специализированных санаториях. В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом она окончательно вернулась в Париж и поселилась у брата. Там она и по сей день.

— Ты ее видел?

— Еще нет, — начал оправдываться Луи, откидывая прядь. — Я действовал незаметно. Вы же сами…

— Знаю, Луи, ты все сделал правильно. Ну, продолжай.

— Тот, кого мы ищем, не стесняется в средствах, а у семьи Лезаж много денег. Пункт номер один. Пункт номер два: расписание. Десятое июля две тысячи первого, убийство Грейс Хобсон в Глазго. Магазин закрыт весь июль. Брат и сестра в отпуске. Официально в Англии. У Лезажа контрагент в Лондоне, брат и сестра живут у него две недели, с первого по пятнадцатое. Из Лондона до Глазго на самолете не больше часа.

— Немного головоломно…

— Но не исключено. Двадцать первого ноября две тысячи первого, убийство Мануэлы Констанзы. Парижский регион. Для Лезажа возможно. Ничего особенного в его распорядке дня. Одиннадцатого апреля этого года, Курбевуа. Та же картина. Париж, Трамбле, Курбевуа — все они находятся внутри ограниченного периметра парижского региона, ничего невозможного.

— И все же негусто…

— Он указывает нам две книги из трех… И сам первым звонит нам. И пока мы не можем точно определить, из каких соображений он слил информацию в прессу. Сам он утверждает, что попал в ловушку… Но он мог и поддаться желанию сделать себе рекламу…

— Очень может быть…

— Он подписан на «Белые ночи», — добавил Луи, доставая пачку листков.

— Ну, Луи! — сказал Камиль, хватая бумаги и начиная их листать. — У него же специализированный книжный магазин. Он и должен быть подписан на все, что выходит. На, посмотри: среди абонентов десятки владельцев книжных магазинов. Кого там только нет: книготорговцы, писатели, информационные службы, газеты — все там. Не исключено, что даже мой отец… Бинго! И он есть! А к их сайту в Интернете доступ у всех, объявления принимаются в свободном режиме и… — Луи поднял руки в знак капитуляции.

— Ладно, — сказал Камиль. — Что ты предлагаешь?

— Финансовое расследование. Как и во всех магазинах, в книжный поступает немало наличных. Нужно посмотреть поближе, какие там приходы, расходы, что он покупал, есть ли значимые и необъяснимые выплаты и т. д. Эти преступления стоят все-таки немалых денег…

Камиль задумался:

— Соедини-ка меня с судьей.

Суббота, 19 апреля 2003 г.

1

Лионский вокзал. 10 часов утра.

Глядя, как Ирэн приближается вперевалку, Камиль вдруг поразился: лицо ее стало полнее, а живот еще объемистей. Он поторопился забрать у жены чемодан на колесиках. Неловко поцеловал. Она казалась измученной.

— Как съездила? — спросил он.

— Главное ты уже знаешь, — едва отдышавшись, ответила она.

Они взяли такси, и, едва войдя в квартиру, Ирэн рухнула на диван со вздохом облегчения.

— Что тебе приготовить? — спросил Камиль.

— Чай.

Ирэн стала рассказывать о поездке:

— Отец все говорит, говорит и говорит. О себе, о себе, о себе. А чего ты хочешь, он только это и может.

— Утомительно.

— Они милые.

Камиль спросил себя, как он отреагирует, если однажды услышит, что сын называет его «милым».

Она поинтересовалась, как идет расследование. Дав ей прочесть копию письма убийцы, Камиль спустился за почтой.

— Пообедаем вместе? — спросила она, когда он вернулся.

— Не думаю… — ответил Камиль, внезапно побледнев и глядя на запечатанный конверт, который держал в руке.


Письмо было отправлено из Трамбле-ан-Франс.

Дорогой майор,

рад видеть, что вы проявляете интерес к моей работе.

Я знаю, что вы активно ищете во многих направлениях и что для вас и ваших сотрудников это означает большую занятость и большую усталость. Мне искренне жаль. Поверьте, если бы я мог облегчить вашу задачу, я бы это сделал без колебаний. Но мне нужно продолжить мой труд, и я знаю, что вы и это способны понять.

Ну вот, я все говорю и говорю и не отвечаю вашим ожиданиям.

Итак, Черная Далия.

Какая чудесная книга, не правда ли? И со всею скромностью хочу обратить ваше внимание на то, какую чудесную дань почитания этого изумительного произведения я отдал. «Моя» Далия, как вы изящно выразились, была проституткой самого низкого пошиба. Никакого шарма, ничего общего с немного вульгарной, конечно, но такой привлекательной Эвелин. С нашей первой встречи я понял, что она будет больше на своем месте в книге Эллроя, чем на тротуаре. Ее внешность соответствовала требованиям, скажем так. Эллрой описывает ее, но он описывает в большей степени мертвое тело, чем живое. Ночами напролет я твердил про себя фразы из книги, пока, как неприкаянная душа, блуждал по злачным улицам Парижа. Я терял надежду когда-нибудь обнаружить этот перл творения. И в один прекрасный день она предстала передо мной, нежданно-негаданно, я бы сказал, попросту, на углу улицы Сен-Дени. Она была одета самым кричащим образом: высокие красные сапоги, декольте и юбка с разрезом спереди, выставленное напоказ нижнее белье. Но именно ее улыбка заставила меня принять окончательное решение. У Мануэлы был большой рот и волосы настоящего иссиня-черного цвета. Я спросил цену и поднялся с ней. Истинное испытание, Камиль, уверяю вас. Местечко было гнуснее не придумаешь, комната пропиталась запахом пота, который не могла вытравить ароматическая свеча, горящая на комоде. А кровать такая, что ни один человек в здравом уме ни за что не решился бы на нее лечь. Мы все сделали стоя, это лучшее, что можно было придумать.

Остальное было делом долгой стратегии. Эти проститутки очень недоверчивы, а их сутенеры, даже если непосредственно не появляются, дают почувствовать свое присутствие за приоткрытой дверью. Тень, встреченная в коридоре. Мне пришлось возвращаться много раз, чтобы создать у нее представление о спокойном, милом, не очень требовательном, привлекательном клиенте.

Я не собирался ни наведываться в этот бордель слишком часто, ни приходить в определенные часы. Боялся, что мое присутствие будет замечено, что ее товарки в конце концов запомнят меня и потом смогут опознать.

Итак, я предложил ей встретиться в другом месте «на всю ночь». Цену пусть назовет сама. Я и не предполагал, что вопрос вызовет столько сложностей. Следовало обсудить все с ее сутенером. Я мог передумать и поискать другую сообщницу, но за время нашего знакомства я спроецировал на эту девушку все образы из книги. Я так отчетливо представлял ее в этой роли, что мне уже недоставало мужества отказаться. Пришлось встретиться с толстяком Ламбером. Ну и тип! Не знаю, были ли вы знакомы с ним, — ах да, он умер, я к этому еще вернусь. Он был человек очень… романический. Карикатурный сверх всякой меры. Он говорил со мной свысока, а я не возражал. Такова игра. Он желал «знать, с кем имеет дело», как он мне объяснил. Он любил свою работу, этот парень, уверяю вас. Наверняка он колотил своих девиц, как и все прочие, но говорил о них как защитник, почти как отец. Короче, я объяснил, что хочу одну из «его девочек» на ночь. Он меня обобрал, уверяю вас, Камиль… просто стыд. Что ж, такова игра. Я даже вынужден был заплатить половину авансом, без всякой гарантии, разумеется. Он потребовал сказать ему адрес места нашей встречи. Свободы маневра у меня почти не оставалось. Я дал ему фальшивый адрес, разыграв нерешительность женатого человека. Этого хватило, чтобы его успокоить. По крайней мере, я так думал. Мы встретились с Мануэлой на следующий день чуть дальше на бульваре. Я опасался, как бы они меня не прокатили, но дело, с их точки зрения, было выгодным.

В квартале на улице Ливи, в двух шагах от свалки, стоит множество домов, где никто давным-давно не живет, потому что они предназначены под снос. У многих окна и двери заколочены досками или заложены пеноблоками, выглядит это зловеще. Остальные две улицы просто безлюдны. Я выбрал дом номер 57. Повез туда Мануэлу ночью. Я чувствовал, что, оказавшись в таком квартале, она занервничала. Старался казаться милым, неловким, даже неуклюжим — такой внушит доверие самой вздорной шлюхе.

Все было готово. Едва мы зашли, я нанес ей мощный удар по затылку. Она упала, не успев и пикнуть. После чего я оттащил ее тело в подвал.

Она пришла в себя два часа спустя, привязанная к стулу, под лампой, голая. Она задрожала, взгляд стал безумным. Я объяснил ей, что должно произойти, и в первые часы она извивалась изо всех сил, пытаясь высвободиться, пробовала кричать, хотя скотч, который пересекал ее лицо, не оставлял на это ни малейших надежд. Ее возбужденность раздражала меня. Я решил перебить ей ноги с самого начала. Бейсбольной битой. Дальше дело пошло легче. Неспособная подняться, она могла только ползать по полу, да и то недолго. И недалеко. Моя задача сильно упростилась как в том, что касалось хлестания ее кнутом, так и в прижигании грудей сигаретами. Самым сложным оказалось с первой попытки успешно воссоздать улыбку Черной Далии. Я не имел права на ошибку. Действительно великий момент, Камиль.

В моей работе, как вы понимаете, все имеет значение.

Вроде пазла, который достигает формального совершенства только тогда, когда все его элементы собраны и каждый находится на своем, именно ему предназначенном месте. Достаточно отсутствовать одному элементу, и все произведение становится другим — ни более красивым, ни менее красивым, просто другим. А моя миссия заключается в том, чтобы в точности воспроизвести воображаемую реальность наших великих людей. Именно эта «точность» делает мою задачу великой, именно здесь мельчайшая деталь должна быть внимательно изучена, взвешена во всех своих последствиях. Поэтому было так важно преуспеть с улыбкой, причем добиться полного успеха. Мое искусство — имитация, я создатель репродукций, копиист, иными словами, монах. Мое самоотречение всеобъемлюще, моя преданность не знает границ. Я посвятил свою жизнь другим.

Когда я, держа голову за волосы как можно ближе к черепу, на добрый сантиметр вонзил лезвие ей под ухо и сделал глубокий разрез до уголка рта, по истинно животному воплю, который поднялся из глубин ее тела и расцвел в новом полурту, из которого тяжело струилась кровь, стекая большими долгими слезами, я ощутил всю полноту моего жеста. И я почувствовал, как воплощается мое произведение. Я приложил все старания, когда занялся второй половиной нашей улыбки: разрез был, возможно, чуть слишком глубок, не знаю… Как бы то ни было, эта улыбка Далии была для меня, как вы можете себе представить, чудесной наградой. Изумительная улыбка, которая в моей жизни вдруг предстала средоточием всей красоты мира в одном произведении. Я еще раз удостоверился в том, до какой степени моя миссия находила свой смысл в скрупулезном прилежании.

Когда Мануэла умерла, я разрезал ее, как он и сказал, мясницким ножом. Я не специалист в анатомии и должен был множество раз сверяться с книгой, хотя заблаговременно тщательно ее изучил, чтобы найти внутренние органы, недостающие у Черной Далии. Кишки — это просто, печень и желудок тоже, но вот вы сами, например, знаете, где находится желчный пузырь?

Чтобы промыть части тела, мне пришлось подняться наверх, а поскольку в этих строениях давно уже не было ни воды, ни электричества, я использовал дождевую воду из бочки, которую бывшие владельцы оставили в саду позади дома. С особым тщанием я вымыл волосы.

Ранним утром было уже слишком светло, чтобы я мог закончить свое произведение на свалке. Я опасался случайных свидетелей и предпочел остаться дома. Я был совершенно измучен — вы себе не представляете! — и счастлив. Назавтра, в самом начале ночи, я вернулся туда, чтобы закончить мой труд, расположив две половинки тела на свалке, как и описано в книге.

Моей единственной ошибкой, если можно так выразиться, было то, что затем я прокатился на машине мимо домика. И только уже подъезжая, я осознал, что за мной следует мотоцикл. Я открывал дверь своего подъезда, когда он промчался мимо. Мотоциклист, лицо которого было скрыто каской, на мгновение повернул ко мне голову. Я понял в ту же секунду, что попал в ловушку. Мануэла не вернулась днем, и ее сутенер не встревожился, потому что она работала только ночью. Но когда он не увидел ее на следующую ночь… Из этого я заключил, что за мной следили накануне, просто я ничего не заметил. Мотоциклист вернулся на то же место, чтобы посмотреть, в чем дело, увидел меня, когда я проезжал мимо домика, и пристроился за мной… Толстяк Ламбер теперь знал, где я живу, я был в его власти, и моя обычная безмятежность испытала настоящий шок. Я тут же покинул Париж. Это длилось всего один день, но какой день!.. Какой страх, Камиль! Нужно пережить подобную ситуацию, чтобы понять. Назавтра ко мне вернулось прежнее спокойствие. Из газет я узнал, что Ламбера арестовали за участие в налете. В отличие от полицейских, которые его задержали, и судьи, который его посадил, я-то знал, что у Ламбера была куда более сложная стратегия и что он не имел никакого отношения к делу, которое привело его в тюрьму. Восемь месяцев за решеткой. Обоснованная надежда провести там не более трети срока — это стоило того, что он надеялся вытянуть из меня, оказавшись на свободе. Я спокойно ждал его. В первые недели я ничего не делал, чтобы уйти от наблюдения, которое Ламбер из своей камеры вел за мной. Самым благоразумным было жить нормальной жизнью, ничем не выдавая возможную тревогу. Моя стратегия окупилась. Он успокоился. Что его и погубило. Как только я узнал, что его точно скоро выпустят, оставив под судебным надзором, я взял несколько дней отпуска и уехал в свой родовой дом в провинции. Я там редко бываю, потому что мне там никогда не нравилось. Я люблю парк, но сам дом слишком большой и стал слишком уединенным теперь, когда окрестные деревни обезлюдели. Я спокойно ждал его. Он наверняка был очень уверен в себе и очень нетерпелив. Приехал почти сразу вместе с одним из своих подручных. Они вошли ночью через заднюю дверь, чтобы застать меня врасплох, и были убиты двумя выстрелами в голову из охотничьего ружья. Я похоронил их в парке. Надеюсь, вы не слишком спешите их найти… Вот так. Я уверен: теперь, когда вы видите, насколько внимательно я отношусь к своей задаче, вы лучше поймете меня и оцените — по крайней мере, вы — мои произведения так высоко, как они того заслуживают.

Искренне ваш.

Понедельник, 21 апреля 2003 г.

1

«Ле Матен»

Полиция связывается с Романистом посредством небольших объявлений.

Решительно, дело Романиста оказалось исключительным со всех точек зрения. Исключительным прежде всего по природе самих преступлений: полиция уже обнаружила тела четырех женщин (одно из них в Шотландии), убитых чудовищным образом. Исключительным также по тому, как действует убийца (установлено, что он воспроизводит в реальности преступления из детективных романов). И наконец, по тому, как полиция ведет расследование.

Майор Верховен (см. его «портрет» в номере от 14 апреля), которому поручено вести дело под руководством судьи Дешам, попытался войти в контакт с серийным убийцей посредством… небольших объявлений: «Расскажите мне о БИЭ». Речь, разумеется, идет о Брете Истоне Эллисе, американском писателе, авторе «Американского психопата», который вдохновил Романиста на двойное убийство в Курбевуа. Объявление вышло в номере за этот понедельник. Неизвестно, прочел ли его убийца и ответил ли, но сама идея как минимум оригинальна. Не боясь никаких новшеств, майор Верховен дал второе объявление, на этот раз на интернет-сайте издания. Составленное столь же лаконично, что и первое: «Ваша Черная Далия?..» — это объявление, которое и сейчас висит на сайте, ясно намекает на другое преступление Романиста: убийство молодой проститутки в ноябре 2001 г., тело которой, разрезанное по талии на две части, было найдено на общественной свалке в Трамбле-ан-Франс, — убийство, непосредственно вдохновленное шедевром Джеймса Эллроя «Черная Далия».

Чтобы узнать, одобряют ли государственные органы столь неортодоксальные методы, мы попытались связаться с Министерством юстиции, а также с министром внутренних дел. Наши собеседники не пожелали высказаться, и мы их понимаем.

На данный момент…

Камиль швырнул газету через всю комнату под притворно отсутствующими взглядами всей команды.

— Луи! — заорал он, оборачиваясь. — Найди мне его!

— Кого?

— Этого козла, этого… Бюиссона! Тащи его задницу ко мне сюда! Мигом!

Луи не шевельнулся. Он только задумчиво склонил голову и откинул прядь. Первым заговорил Арман:

— Камиль, ты делаешь глупость, извини, конечно…

— Какую глупость? — снова заорал тот, оборачиваясь.

Он пересек комнату яростным шагом, хватаясь то за один предмет, то за другой и швыряя их на место с явным желанием что-нибудь разбить. Все равно что.

— Ты должен успокоиться, Камиль, послушай меня!

— Арман, этот тип у меня уже вот где сидит! Только его нам и не хватало, чтобы оказаться в полном дерьме. Никакой профессиональной этики. Он просто тварь. Он публикует, а нам расхлебывать! Луи, найди мне его!

— Но мне нужно…

— Абсолютно ничего тебе не нужно! Ты отправишься за ним и притащишь мне его сюда. Если он не захочет идти, я пошлю бригаду, я выведу его из редакции в наручниках и засуну в каталажку!

Луи предпочел не сопротивляться. Майор Верховен со всей очевидностью утратил чувство реальности.

В тот момент, когда Луи выходил, Мехди протянул Камилю свой телефон:

— Начальник, тут журналист из «Монд».

— Скажи ему, чтобы шел в жопу! — рявкнул Камиль, поворачиваясь спиной. — А если ты еще раз выдашь мне этого «начальника», то отправишься в жопу вместе с ним.

2

Луи был весьма осмотрительным молодым человеком. Он решил действовать, как если бы был воплощением супер-эго[37] своего командира, — ситуация куда более частая, чем обычно полагают. Он добился, чтобы Бюиссон сам решил отправиться с ним «по приглашению майора Верховена», на которое журналист охотно откликнулся. У Камиля было время успокоиться. Но стоило появиться Бюиссону, как он заявил:

— Вы просто дерьмоед, Бюиссон.

— Вы, конечно, хотели сказать «журналист»?

Возникшая при первой встрече взаимная антипатия восстановилась так же спонтанно и естественно. Камиль предпочел принять Бюиссона у себя в кабинете из опасения, как бы тот не уловил во время разговора обрывки информации, которая не предназначалась для его ушей. Что до Луи, он остался рядом с Камилем, готовый вмешаться, если дело примет дурной оборот.

— Мне необходимо знать, откуда вы берете вашу информацию.

— Ну, майор, мы оба, и вы и я, слишком большие мальчики, чтобы играть в подобные игры! Вы просите меня выдать источники, которые разглашают профессиональные секреты, а сами прекрасно их знаете…

— Некоторые сведения затрагивают тайну следствия. У меня есть средства…

— Нет у вас никаких средств, — оборвал его Бюиссон, — у вас даже нет никакого права.

— У меня есть право поместить вас под арест. И это ничего не будет мне стоить.

— Вам это будет стоить лишнего скандала. И кстати, за что? Вы желаете оспорить право на свободу информации?

— Только не надо мне тут разглагольствовать о профессиональной этике. А то всех рассмешите. Даже моего отца…

— Послушайте, майор, чего вы хотите добиться? Посадить под замок всю парижскую прессу? У вас мания величия…

Камиль мгновение разглядывал его, словно впервые видел. Бюиссон смотрел на него все с той же мерзкой улыбочкой, как будто они были давным-давно знакомы.

— Зачем вы это делаете, Бюиссон? Вы знаете, что расследование и без того очень сложное, что мы обязаны остановить этого типа, а все, что вы публикуете, существенно затрудняет нашу работу.

Бюиссон, казалось, вдруг расслабился, словно подвел Камиля именно к тому, к чему и собирался.

— Я же предложил вам сделку, майор. Вы отказались, так что это не моя вина. Сейчас, если вы…

— Ни грана, Бюиссон. Полиция не заключает сделки с прессой.

Бюиссон расплылся в широкой улыбке и выпрямился во весь рост, глядя на Камиля как только мог свысока:

— Вы человек деятельный, майор, но не осторожный.

Камиль продолжал молча смотреть на него и через несколько секунд бросил:

— Благодарю вас за то, что нашли время приехать, мсье Бюиссон.

— Для меня это было истинным удовольствием. Обращайтесь.


Истинным удовольствием стала вечерняя пресса. С 16 часов «Монд» начал распространять информацию Бюиссона. Когда Камиль час спустя позвонил Ирэн, чтоб узнать, как у нее дела, она сообщила, что и по радио то же самое. Судья Дешам даже не связалась с ним напрямую, что было, естественно, нелучшим знаком.


Камиль набрал на своей клавиатуре: «Филипп Бюиссон, журналист».

Луи наклонился к монитору.

— Зачем вы это делаете? — спросил Луи, пока Камиль выходил на сайт под названием «Who’s Who во французской журналистике».

— Люблю знать, с кем имею дело, — ответил Камиль, ожидая результата, который не замедлил появиться. Камиль присвистнул. — Вот те на, а он из дворянчиков, ты знал?

— Нет.

— Филипп Бюиссон де Голавль, ни больше ни меньше. Тебе это о чем-то говорит?

Луи ненадолго задумался.

— Я бы сказал: перигорские корни. Они, наверное, связаны с Бюиссонами де ла Мортьер, да?

— О, разумеется! — сказал Камиль. — Только не вижу, чем это может…

— Перигорское дворянство. Разорилось во время революции.

— Да здравствует равенство! Кроме этого, что мы имеем? Учился в Париже, Школа журналистики. Первое место работы — ежевечерняя газета «Уэст-Франс», пописывал статейки для провинциальных газет, стажировка на «Франс-три» в Бретани, потом «Ле Матен». Холост. Да, тут ничего такого… И перечень статей. Заметь, список пополняется, а! Я на видном месте…

Камиль закрыл окно, выключил компьютер. Посмотрел на часы.

— Может, вам лучше поехать домой? — спросил Луи.

— Камиль! — сказал Коб, просовывая голову в дверь. — Зайди, пожалуйста, а?

3

— Первый поиск. Список Балланже — это самое простое, — начал Коб.

Он ввел в файл нераскрытых дел значимые элементы из резюме, подготовленных Балланже и его студентами, и расширил поиск до десяти последних лет. Первый полученный таким способом список содержал всего пять дел, по некоторым признакам сходных со знаменитыми романами. Распечатка объединяла данные каждого досье, содержащиеся в них даты, имена следователей, а также срок, когда дело в силу отсутствия результатов было переведено в «спящий режим». В последнюю колонку Коб ввел название соответствующей книги.

Камиль водрузил на нос очки и просмотрел только главное:


Июнь 1994 — Перриньи (Йонна) — Убийство семьи фермеров (родители и двое детей) — Возможный источник: Трумен Капоте «Хладнокровное убийство».

Октябрь 1996 — Тулуза — Мужчина убит выстрелом в день своей свадьбы — Возможный источник: Уильям Айриш «Невеста была в черном».

Июль 2000 — Корбей — Женщина найдена мертвой в реке — Возможный источник: Эмиль Габорио «Преступление в Орсивале».

Февраль 2001 — Париж — Полицейский убит во время налета — Возможный источник: У. Райли Барнетт «Маленький Цезарь».

Сентябрь 2001 — Париж — Полицейский кончает с собой в машине — Возможный источник: Майкл Коннелли «Поэт».


— Второй поиск, — продолжил Коб, — твой список «странных элементов». Это очень сложная штука, — добавил он, бегая пальцами по клавиатуре.

— Я действовал поэтапно: modus operandi, обстоятельства и улики, места, связанные с личностью жертв. Короче, эта твоя штука — полный бардак…

Наконец на экране застыла страница. 37 строк.

— Если убрать преступления спонтанного характера, — прокомментировал Коб, щелкая мышкой, — преступления явно непредумышленные, останется двадцать пять. Я составил для тебя список. Из этих двадцати пяти — семь соответствуют делам, в которых фигурируют несколько предполагаемых убийц. Это второй список. Из восемнадцати оставшихся девять имеют очевидные экономические мотивы, или жертвы очень престарелого возраста, или заведомо садомазохистские дамы и так далее. Остается девять.

— Хорошо.

— Это вон тот список, внизу.

— Интересный?

— Кому как…

Камиль взглянул на него:

— Что значит «кому как»?

— Ни в одном деле нет по-настоящему несообразных улик. Я хочу сказать, в том смысле, как ты это понимаешь. Остается много неизвестного, конечно, но ни совершенно неподходящих мест, ни неожиданных предметов, ни использования оригинального оружия, ничего действительно соответствующего тому, что мы ищем.

— Посмотрим… — Камиль обернулся и поднял глаза на Элизабет. — Ваше мнение?

— Возьмем это все в архиве, посидим ночь и с первыми проблесками зари подведем итоги…

— О’кей, действуйте, — сказал Камиль, подхватывая выползающий из принтера лист и вручая его Элизабет.

Она в свою очередь посмотрела на часы и ответила ему вопросительным взглядом. Камиль помассировал веки:

— Завтра утром, Элизабет. С приходом розоперстой Эос.


Перед тем как тоже двинуться домой, Камиль отправил мейл доктору Крессу, предлагая такой текст для следующего объявления: «А Ваши другие произведения?.. К. В.».

Вторник, 22 апреля 2003 г.

1

К 8 часам в комнату, где все уже собрались, зашла Элизабет, толкая перед собой тележку на колесиках с грудой досье, извлеченных из архива. Одиннадцать объемистых дел, которые она разложила, сверяясь со списком Коба, на две стопки.

— А что у нас с Лезажем?

— Только что судья дала зеленый свет, — ответил Луи. — Пока что, по ее мнению, «не имеется достаточных оснований» для помещения под арест, но финансовая служба только что предоставила Кобу все ключи, чтобы познакомиться с банковским счетом семьи Лезаж, их авуарами, ипотеками и т. д. Теперь все зависит от него.

Коб был уже занят и сосредоточен.

Давно он здесь? Коб прихватил информационную точку Фернана — тот, начиная с полудня, все равно не отличал экран от клавиатуры — и подсоединил его комп к своему. Теперь компьютерщик был почти скрыт двумя большими мониторами, угадывались только руки, порхающие по двум клавиатурам, которые он выложил перед собой, одну над другой, как органист.

Перед грудой папок Камиль на несколько секунд задумался, глядя на членов своей команды. Чтобы рассортировать все дела, нужен верный глаз и умение быстро ориентироваться. Мехди недостаточно опытен для такой работы. Что до Мальваля, он явился с физиономией лучших дней — свидетельством того, что ночь для него едва закончилась. Ему не хватит внимания. О помощи Фернана Камиль не мог и помыслить. Его дыхание уже источало смешанный аромат совиньона и ментола.

— Так, Элизабет, Арман, Луи… и я сам.

Все четверо устроились за большим столом, где теперь были разложены архивные коробки.

— Эти досье относятся к нераскрытым делам. Все они содержат необычные или сравнительно необычные детали, такие, которые не вписываются в контекст жертвы и могли оказаться там из соображений верности тексту книги. Сама гипотеза немного притянута за уши, не спорю. И еще: нет смыла тратить слишком много времени. Цель: составить ясное резюме по делу. Две страницы или около того… Резюме предназначены для профессора Балланже и нескольких его студентов. Они, возможно, смогут нам сказать, соответствуют ли эти дела известным им книгам. Они ждут наших резюме к полудню.

Камиль на мгновение умолк, чтобы подумать.

— Луи, ты отправишь резюме по факсу еще и Жерому Лезажу. Посмотрим на его реакцию. Если мы закончим резюме, скажем, к полудню, они их получат после обеда и смогут сразу прочесть.

Он хлопнул в ладоши, как голодный, который наконец-то собирается усесться за стол:

— Ну, за работу. Нужно закончить это до полудня.

2

Вниманию профессора Балланже


Девять уголовных дел, не раскрытых до сегодняшнего дня, могли быть основаны на французских или иностранных детективных романах. Они касаются шести женщин, двоих мужчин и одного ребенка и произошли менее десяти лет назад. Бригада уголовной полиции ищет максимально точные совпадения с текстом романов, которые могли послужить образцами.


Дело 1 — 13 октября 1995 — Париж — Чернокожая женщина 36 лет найдена расчлененной в собственной ванне.

Необъясненные детали:

После расчленения тело жертвы было одето в мужскую одежду.

Дело 2 — 16 мая 1996 — Фонтенбло — Коммивояжер 38 лет убит выстрелом в голову в лесу Фонтенбло.

Необъясненные детали:

1. Редкость использованного оружия: кольт «вудсмен-22».

2. Одежда жертвы ему не принадлежала.

Дело 3 — 24 марта 1998 — Париж — Беременной женщине 35 лет вспороли живот в пакгаузе.

Необъясненные детали:

У ног жертвы, сироты, выросшей в государственном приюте, обнаружен похоронный венок с надписью: «Моим дорогим родителям».

Дело 4 — 27 сентября 1998 — Мезон-Альфор — Мужчина 48 лет, скончавшийся от сердечного приступа, найден в сточной канаве гаража.

Необъясненные детали:

1. Жертву, провизора из Дуэ, три независимых свидетеля видели на его рабочем месте в предполагаемый день и час его смерти.

2. Смерть наступила за три дня до его перевозки в гараж, где было обнаружено тело.

Дело 5 — 24 декабря 1999 — Кастельно (65) — Девочка 9 лет была найдена повешенной на вишне в саду, удаленном на 30 километров от ее дома.

Необъясненные детали:

Пупок юной жертвы был вырезан куттером[38] до повешения.

Дело 6 — 4 февраля 2000 — Лилль — Смерть от гипотермии женщины 47 лет без определенного места жительства.

Необъясненные детали:

Ее тело было обнаружено в действующем морозильном шкафу заброшенной скотобойни, электропитание к которому было подведено от уличного фонаря.

Дело 7 — 24 августа 2000 — Париж — Обнаженное тело задушенной молодой женщины извлечено из черпака механизма для чистки речного дна на берегу канала Урк.

Необъясненные детали:

1. На жертве было ложное родимое пятно (на внутренней стороне левого бедра), нанесенное несмываемыми чернилами.

2. Свежий ил, извлеченный из канала, частично покрывал тело жертвы, хотя механизм в последнее время не использовался.

Дело 8 — 4 мая 2001 — Клермон-Ферран — Женщина 71 года, вдова, бездетная, убита двумя пулями в сердце.

Необъясненные детали:

Убийство совершено и тело найдено в машине марки «рено» 1987 г., которая числилась уничтоженной за 6 лет до убийства.

Дело 9 — 8 ноября 2002 — Ла-Боль — Женщина 24 лет, задушена.

Необъясненные детали:

Тело жертвы в городской одежде, найденное на пляже, было покрыто сухим льдом из промышленного огнетушителя.

3

После полудня команда принялась за первый список Коба. Луи было поручено изучить дело в Перриньи, Элизабет — тулузское дело, Мальвалю достался полицейский, убитый в Париже, Арману — дело в Корбее, а Камилю — самоубийство парижского полицейского.

Хорошие новости не заставили себя ждать. Ни в одном деле не обнаружилось, при сравнении с синопсисами романов, представленных профессором Балланже, достаточного сходства ни с одним из сюжетов. Как теперь было достоверно установлено, убийца отличался скрупулезностью вплоть до мельчайших деталей, а каждое дело обнаруживало серьезные расхождения с текстом, который мог бы послужить его основой. Луи первым сдал свое досье менее чем через три четверти часа («Невозможно…» — только и бросил он), вскоре за ним последовала Элизабет, потом Мальваль. Камиль добавил свою папку в общую кипу с легким облегчением:

— Всем по чашечке кофе от меня лично?

— Только не мне… — ответил Арман, появляясь в кабинете с глубоко удрученным взглядом.

Камиль сложил руки, медленно помассировал веки в почти молитвенной тишине.

Все взоры обратились к худосочной фигуре Армана.

— Я сопоставил все данные, которые у меня были… Думаю, тебе придется позвонить дивизионному. И судье Дешам…

— Что оказалось?

— Штука под названием «Преступление в Орвикале».

— В Орсивале, — мягко поправил Луи.

— Орвикаль или Орсиваль, называй как хочешь, — гнул свое Арман, — но для меня это дело в Корбее. Тютелька в тютельку.


Именно этот момент выбрал профессор Балланже, чтобы позвонить Камилю.

Свободной рукой Камиль снова принялся массировать веки. С того места, где он стоял, ему была видна пробковая доска с приколотыми фотографиями двойного убийства в Курбевуа (отрезанные пальцы девушки, уложенные венчиком), в Трамбле (сложенные вместе половинки разрезанного по талии тела Мануэлы), в Глазго (тело маленькой Грейс Хобсон в его трогательном одиночестве). Он почувствовал, что ему стало трудно дышать.

— Есть новости? — спросил он осторожно.

— Ни одно дело не соответствует полностью чему-то, что нам известно, — заговорил Балланже профессорским тоном. — Один из моих студентов думает, что узнал ваш сюжет — то дело в марте тысяча девятьсот девяносто восьмого года, история женщины со вспоротым животом в пакгаузе. Я этой книги не знаю. Называется она… — Балланже поискал в своих бумагах, — «Убийца из тени». Автор Филип Шуб или Хуб. Совершенно неизвестный. Я заглянул в Интернет и ничего о нем не нашел. Книга, должно быть, очень старая, и тираж распродан. И еще, майор, другое дело, этот коммивояжер из леса в Фонтенбло… Признаюсь, у меня остались кое-какие сомнения. Некоторые детали не на месте, но, вообще-то, сильно похоже на роман «Конец тьмы» Джона Д. Макдональда, его еще называют «Капкан на „Волчью стаю“», знаете ли…

4

Луи принес Верховену уведомление о получении нового объявления, переданного Кобом, которое появится в электронной версии журнала самое позднее завтра утром. Молодой человек уже собирался покинуть кабинет, но Камиль задержал его:

— Луи! Я хотел бы знать, что происходит у вас с Мальвалем.

Лицо заместителя тут же приобрело замкнутое выражение. Камиль мгновенно понял, что ничего не узнает.

— Какие-то мужские дела?.. — запустил он все-таки пробный шар, пытаясь заставить коллегу отреагировать.

— Это вообще не дела. Так… небольшое разногласие, ничего больше.

Камиль встал и подошел ближе. В таких случаях у Луи всегда срабатывал один и тот же рефлекс. Он как бы съеживался немного, словно хотел свести на нет их разницу в росте или проявить преданность, что одновременно и льстило Камилю, и раздражало.

— Я просто скажу тебе, Луи, и не хочу, чтобы пришлось повторять. Если ваши дела касаются нашей работы…

Он не успел даже закончить фразу, как Луи прервал его:

— Никоим образом!

Камиль секунду вглядывался в его лицо, выбирая, какой тактики придерживаться:

— Мне это не нравится, Луи.

— Это личное.

— Интимное?

— Личное.

— Ле-Гуэн ждет, мне пора, — закончил разговор Камиль, возвращаясь к столу.

Луи тут же исчез. Камиль отследил, какой рукой тот откинет прядь, но уже не помнил кода расшифровки. Он посидел в задумчивости еще несколько мгновений, позвонил Кобу по внутренней линии и наконец решил уйти.

5

В конце дня Ле-Гуэн дочитывал две памятки, которые Камиль второпях для него напечатал. Вольготно раскинувшись в новом кресле, он держал документ двумя руками, а кофе на животе. Пока он читал, в голове Камиля прокручивался фильм о двух возникших делах, по крайней мере в том виде, в каком он сумел их воссоздать.


Первая памятка касалась «достаточно отдаленного сходства», обнаруженного профессором Балланже между американским романом 1950 года под названием «Конец тьмы» и делом в Фонтенбло.

16 мая 1996 года поздним утром Жан Клод Бонифас и Надеж Вермонтель наткнулись в лесу Фонтенбло на труп мужчины с пулей в голове.

Мужчину быстро идентифицировали как Ролана Сушье, торгового представителя, занимающегося санитарным и отопительным оборудованием. Пуля из автоматического оружия 22-го калибра, редко встречающегося в здешних краях. В картотеке оно не значилось. Бумажник, деньги и кредитные карточки исчезли. Гипотеза об убийстве с целью ограбления была тем более убедительна, что его кредиткой воспользовались в тот же день на маленькой автозаправке в тридцати километрах к югу и что беглец использовал машину Сушье.

Две детали все же привлекли внимание следователей. Первой было малоизвестное оружие 22-го калибра. Баллистическая экспертиза показала, что это кольт «вудсмен», американское оружие, используемое на соревнованиях, производство которого было прекращено в 60-х годах. Только несколько экземпляров были зафиксированы во Франции.

Второй любопытный факт касался одежды жертвы. В тот день на нем была спортивная голубая рубашка и белые мокасины. Его жена обнаружила этот факт при опознании тела. Она была совершенно категорична: у ее мужа никогда не было такой одежды. В ее заявлении даже упоминалось, что никогда «она не позволила бы ему надеть нечто подобное».

— Не слишком убедительно… — протянул Ле-Гуэн.

— Самому слабо верится.

Они сравнили детали расследования с отрывками из книги, которую факсом переправил им Балланже. Джон Д. Макдональд, № 698 в «Черной серии».

Французский перевод вышел в 1962-м.

Стр. 163

В семи-восьми метрах от них лежала куча камней.

<…> Мужчина лет тридцати пяти стоял у открытой дверцы машины. Он потер затылок и скривился. <…> На нем была голубая спортивная рубашка, влажная под мышками, серые брюки и черно-белые башмаки. <…>

— Чуть дальше, — продолжил Камиль, — автор говорит об убийце.

Он прицелился снова. Маленькая круглая дыра появилась во лбу Бечера, наверху, чуть слева. Глаза его расширились. Он шагнул, попытался расставить ноги, чтобы устоять на земле. Потом медленно осел, будто стараясь смягчить падение.

— М-да, — хмыкнул Ле-Гуэн с гримасой отвращения.

Какое-то мгновение они сидели в задумчивости.

— Ладно, — начал Камиль, — мне тоже кажется, что это пустой номер. Слишком много расхождений в деталях. В книге определенно сказано, что мужчина получил «удары перочинным ножом» и что у него «на мизинце левой руки тяжелый перстень»: нет и следа чего-то подобного у покойника в Фонтенбло. В романе на месте убийства находят огрызок сигары и полбутылки бурбона: этого тоже нет. Как и коробки с итальянской плиткой, брошенной на камни. Нет, не сходится. Обманка.

Ле-Гуэн думал о другом.

Последовавшее молчание касалось уже не этого дела, которое для них было решенным, а другого, и с неизбежностью вело к менее тихим берегам…

— А что до этого… — глухим голосом проговорил Ле-Гуэн, — тут я с тобой более или менее согласен. Думаю, надо предупредить судью.


Жан Франсуа Рише отпуск не брал, но работа торгового представителя оставляла ему свободное время, особенно в июле. Как-то вечером во вторник он предложил своему шестнадцатилетнему сыну Лорану поехать порыбачить на Сену. Что они и проделали 6 июля 2000 г. По традиции место выбирал сын. Лоран искал «подходящий уголок» для того дня, но найти не успел. Едва отойдя на несколько шагов, он напряженным тревожным голосом позвал отца: у берега реки, животом вниз, в неглубокой воде плавал труп женщины. Лицо погружено в ил. На ней было серое платье, покрытое кровью и грязью.

Двадцать минут спустя прибыли жандармы из Корбея. Расследование, порученное подполковнику Андреани, было немедленно начато. Менее чем через неделю стало известно приблизительно то же, что и осталось известным: практически ничего.

Молодая женщина, белая, около 25 лет, со следами жестокого избиения, во время которого ее буквально таскали за волосы, о чем свидетельствует содранная кожа на лбу и целые пригоршни вырванных волос. Для нанесения ударов убийца использовал молоток. Вскрытие, проведенное неким доктором Монье, показало, что жертва умерла не от жестоких побоев, а немного позже, от двадцати одного удара ножом. Никакого следа сексуального насилия не выявлено. Жертва зажала в руке обрывок серой ткани. Смерть наступила около сорока восьми часов назад.

Расследование быстро установило, что молодая женщина была жительницей Корбея по имени Мариза Перрэн, о чьем исчезновении четыре дня назад заявили ее родители; исчезновение подтверждали ее друзья и работодатели. Молодая парикмахерша, которой было 23 года, проживала на бульваре Республики, дом 16, в съемной трехкомнатной квартире, которую она делила со своей кузиной Софи Перрэн. Все, что о ней можно было сказать, выглядело вполне банальным: каждое утро на общественном транспорте отправлялась на работу в салон, на работе ее ценили, в конце недели вместе с кузиной выбиралась в какое-нибудь модное местечко, флиртовала с мальчиками, с некоторыми из них спала. В общем, ничего примечательного, кроме того факта, что она покинула свой дом в четверг, 7 июля, около 7.30, одетая в белую юбку, белую блузку, розовую куртку и туфли на низком каблуке, и нашли ее только два дня спустя, одетую в серое платье, с наполовину разбитой головой, погруженной в ил. Эта смерть осталась необъяснимой. Ни одна деталь не позволила выяснить ни как она исчезла, ни как попала на берег Сены, ни что делала все то время, которое прошло между исчезновением и смертью, ни кого она встретила, ни кто, по всей вероятности, ее убил.

Следователи выявили несколько странных моментов в этом на первый взгляд банальном деле. Например, тот факт, что жертва не подверглась сексуальному насилию. В большинстве случаев, когда девушек обнаруживают в сходных обстоятельствах, есть следы такого насилия. Здесь — ничего подобного. Насколько мог установить судмедэксперт, последние сексуальные контакты Маризы Перрэн имели большой срок давности. Говоря яснее, настолько большой, насколько имеющееся в его распоряжении оборудование могло определить. Такого рода периоды исчисляются неделями. И действительно, ее кузина на втором допросе подтвердила, что жертва в последнее время «не тусовалась» из-за любовного разрыва, который едва начал затягиваться («Она прям места себе не находила!» — подчеркнула кузина, похоже с оттенком восхищения). Герой этого разрыва, некий Жоэль Ванекер, почтовый служащий, был допрошен и тут же освобожден от подозрений.

Настоящей странностью (ни изнасилование, ни его отсутствие в наши дни не дают оснований для разговора о странности в буквальном смысле), воистину диковинным фактом было серое платье, в котором обнаружили жертву. Ее след потерялся на несколько дней, девушка вполне могла переодеться, и даже не один раз, но чего следователи не могли объяснить, так это почему ее выловили одетой в длинное платье, сшитое приблизительно в 1870 году. Сам факт, кстати, был установлен довольно поздно. Казалось странным, прежде всего родителям и кузине, что девушку нашли в бальном платье. Эта деталь не вязалась ни с ее привычками, ни со сложившимся представлением о ней, к тому же никакого бального платья у нее отродясь не было. Внимание экспертов привлекла и степень ветхости платья, которая шла вразрез с продолжительностью пребывания тела в воде. Тогда следователи обратились к специалистам и провели экспертизу ткани и пошива. Мнение было единодушным: платье было произведено, без сомнения, в парижском регионе, нитками и пошивочными приемами, восходящими к середине ХIХ века. Использованные пуговицы, как и синий позумент, позволили уточнить дату — 1863 год, с возможным отклонением плюс-минус три года.

Экспертов, консультировавших расследование, попросили определить цену платья. В преступлении не было, если можно так сказать, ничего беспричинного, раз уж убийца решился отправить в реку вместе с трупом антикварное изделие стоимостью в три тысячи евро. Единственным объяснением, которое сумели придумать, было то, что он, возможно, не знал его истинной стоимости.

Поиски продолжились среди антикваров и старьевщиков. Из-за нехватки людей область расследования ограничилась районом преступления, и после долгих недель работы выводы не продвинулись ни на миллиметр.

Если упоминалось, что девушка была «найдена одетой в это платье», то потому, что умерла она не в нем. Девушку жестоко избили и убили в другой одежде, а приблизительно через тридцать шесть часов переодели в это проклятое бальное платье — и тут опять-таки имелась странная деталь. Убийца не удовольствовался тем, что бросил тело в воду. Он уложил тело девушки с определенной деликатностью: и складки платья, и глубина, на которую лицо было погружено в ил, все указывало на старание, на особые предосторожности — что было весьма удивительно со стороны человека, который несколькими часами раньше убил ее ударами молотка.

Следователи так и остались в недоумении относительно значения этой детали.

Сегодня, благодаря появлению «Преступления в Орсивале», изданного в 1867 году романа Эмиля Габорио, который Балланже поместил среди романов-основателей детективного жанра, ни одна из странных деталей этого преступления не казалась больше загадочной. Графиня Треморель, жертва из романа Габорио, была, как и малышка Перрэн, блондинкой с голубыми глазами. Все сходилось: то, как было расположено тело, способ, каким она была убита, ее одежда, обрывок серой ткани, который она продолжала сжимать в левой руке, — короче, каждая деталь точь-в-точь совпадала с романом. Совершенство в деталях: даже платье было изготовлено в год, соответствующий действию книги. У Камиля, конечно же, не оставалось и тени сомнения: перед ним было четвертое дело.

— Кроме отпечатка, — обронил Ле-Гуэн. — Почему этот тип оставляет фальшивый отпечаток на каждом теле, кроме этого?

— Галлахер подтвердил мне, что шотландская полиция присоединилась к банку данных только первого января этого года. По той же причине было невозможно провести сверку раньше. Этот тип стал подписывать свои преступления, начиная с Глазго, и не спрашивай меня почему. С того момента он их подписывает все. А следовательно, других преступлений после Глазго мы не обнаружим. Единственная хорошая новость.

— Теперь остается только ждать новых дел… — проговорил Ле-Гуэн, словно обращаясь к самому себе.

6

Ирэн приготовила травяной чай.

Устроившись в кресле в гостиной, она смотрела, как начавшийся вечером дождь бьет в стекла со спокойным упорством, которое не оставляло сомнений в его решимости.

Они устроили что-то вроде интимного ужина. Ирэн теперь готовила только холодные блюда. Не говоря о том, что с начала месяца у нее вообще не было желания стоять у плиты. Она никогда не знала, во сколько они смогут сесть за стол.

— Отличная погода для преступлений, любовь моя, — задумчиво заметила она, держа чашку двумя руками, как будто грея ладони.

— Почему ты так говоришь? — спросил он.

— О, просто так…

Он взял книгу, которую листал, и пристроился у нее в ногах.

— Уста…

— Устала?

Они заговорили одновременно.

— Как это называют? — спросил Камиль.

— Не знаю… Общение на бессознательном уровне, наверное.

Они довольно долго просидели молча, каждый был погружен в свои мысли.

— Ты сильно скучаешь, да?

— Сейчас да. Время тянется так медленно.

— Что бы ты хотела делать завтра вечером? — спросил Камиль без особой уверенности.

— Хорошо бы рожать…

— Интересно, где моя аптечка первой помощи…

Он положил книгу рядом с собой и рассеянно листал страницы, рассматривая череду картин Караваджо. Он остановился на репродукции «Экстаза Магдалины». Ирэн чуть перегнулась, чтобы посмотреть через его плечо. На полотне Магдалина тянется лицом к небу, рот полуоткрыт, руки скрещены на животе. Длинные рыжие волосы сбегают с правого плеча, подчеркивая линию груди, причем левая грудь едва прикрыта. Камиль любил этот женский образ. Он вернулся на несколько страниц назад и секунду разглядывал Марию, какой ее изобразил Караваджо в «Отдыхе на пути в Египет».

— Это та же? — спросила Ирэн.

— Не знаю.

Эта склонилась над младенцем. Здесь рыжина ее волос отливала пурпуром.

— Мне кажется, она кончает, — сказала Ирэн.

— Нет, мне кажется, кончает Тереза.

— Они все кончают.

Магдалина в экстазе, Мария с ребенком. Он этого не сказал, но именно так, думая о ней, он видел Ирэн. Он чувствовал ее за спиной, тяжелую и теплую. Последствия появления Ирэн в его жизни были неисчислимы. Он поймал ее руку у себя за плечом.

Среда, 23 апреля 2003 г.

1

Из тех женщин, о которых ничего не скажешь: ни красивы, ни уродливы, почти без возраста. Примелькавшееся лицо, часть семейного окружения, как старая школьная приятельница. Лет сорок, одежда безнадежно скромная, женская копия своего брата: Кристина Лезаж сидит напротив Верховена, чопорно сложив руки на коленях. Испытывает она страх или волнение, сказать сложно. Ее взгляд упорно не отрывается от коленей. Камиль чувствует в ней решимость, которая может дойти до абсурда. Хотя лицо ее несет отпечаток поразительного сходства с братом, в Кристине Лезаж угадывается куда более сильная воля.

Однако в ней проступает и нечто потерянное, глаза иногда становятся пустыми, словно она на мгновение отключается.

— Мадам Лезаж, вы знаете, почему вы здесь… — начинает Камиль, снимая очки.

— В связи с моим братом, так мне сказали…

Ее голос, который Камиль слышит впервые, кажется чересчур высоким и тонким, как если бы ее вынуждали отвечать на провокацию. Сам тон, каким она произнесла слово «брат», говорит о многом. В своем роде материнский рефлекс.

— Именно. У нас возникло несколько вопросов в связи с ним.

— Не понимаю, какие у вас могут быть к нему претензии.

— Как раз в этом мы и постараемся вместе разобраться, если вы не возражаете. От вас мне потребуется несколько разъяснений.

— Я уже сказала все, что могла, вашему коллеге…

— Да, — продолжает Камиль, указывая на лежащий перед ним документ, — но в том-то и дело, что вы ничего существенного не сказали.

Кристина Лезаж снова складывает руки на коленях. Для нее беседа только что закончилась.

— Нас особенно интересует ваше пребывание в Великобритании. В… — Камиль на секунду снова надевает очки, чтобы свериться с памяткой, — июле две тысячи первого года.

— Мы не были в Великобритании, инспектор…

— Майор.

— Мы были в Англии.[39]

— Вы уверены?

— А вы нет?

— Нет, должен признаться, что мы — нет… Во всяком случае, не все время. Вы приехали в Лондон второго июля… Вы согласны?

— Возможно…

— Точно. Ваш брат уехал из Лондона восьмого в Эдинбург. В Шотландию, мадам Лезаж. Некоторым образом, в Великобританию. Его обратный билет подтверждает возвращение в Лондон двенадцатого июля. Я ошибаюсь?

— Если вы так считаете…

— А вы не заметили почти пятидневного отсутствия брата?

— Вы сказали с восьмого по двенадцатое. Получается четыре, а не пять.

— Где он был?

— Вы же сами сказали: в Эдинбурге.

— Что он там делал?

— У нас там контрагент. Как и в Лондоне. Мой брат встречается с нашими контрагентами всякий раз, когда представляется случай. Это… бизнес, если вам так больше нравится.

— Ваш контрагент — это мсье Сомервиль, — продолжает Камиль.

— Именно так, мсье Сомервиль.

— Вот тут у нас небольшая проблема, мадам Лезаж. Мсье Сомервиль был сегодня допрошен полицией Эдинбурга. Он действительно виделся с вашим братом, но только восьмого. А девятого ваш брат покинул Эдинбург. Не могли бы вы мне сказать, чем он занимался с девятого по двенадцатое?

У Камиля мгновенно возникает ощущение, что эта информация для нее новость. Вид у нее делается недоверчивый и недобрый.

— Туризмом, полагаю, — цедит она наконец.

— Туризмом. Ну конечно. Он осмотрел Шотландию, ее ланды, озера, замки, привидения…

— Избавьте меня от банальностей, инспектор.

— Майор. А могло ли любопытство завести его в Глазго, как вы думаете?

— Майор, я ничего не думаю по этому поводу. И кстати, не понимаю, что ему там делать.

— Убить там малышку Грейс Хобсон, например? — Верховен должен был попытаться. Иногда стратегический успех достигается и куда менее обоснованными предположениями. Но Кристина Лезаж и бровью не ведет:

— У вас есть доказательства?

— Вам знакомо имя Грейс Хобсон?

— Я видела его в газетах. Тех, где столько говорится о вас, майор.

— Подвожу итог: ваш брат покидает Лондон, чтобы отправиться на четыре дня в Эдинбург, остается там всего на день, и вы не знаете, что он делал оставшиеся три дня.

— Приблизительно так, да.

— Приблизительно…

— Да. Уверена, что ему не составит труда…

— Увидим. Перейдем к ноябрю две тысячи первого, если не возражаете.

— Ваш коллега меня уже…

— Я знаю, мадам Лезаж, я знаю. Вы только подтвердите мне все, и мы больше не будем к этому возвращаться. Итак, двадцать первое ноября…

— А вы сами помните, что делали двадцать первого ноября два года назад?

— Мадам Лезаж, вопрос задан не мне, а вам! По поводу вашего брата. Он ведь часто отсутствует, верно?

— Майор, — терпеливо, будто ребенку, отвечает Кристина Лезаж, — мы держим магазин. Старые книги, книги, купленные по случаю… мой брат покупает и перепродает. Он посещает частные библиотеки, чтобы купить книги или лоты, он проводит экспертизы, покупает у коллег, перепродает им же, сами понимаете, всего этого не сделаешь, стоя за прилавком. Поэтому да, мой брат часто отсутствует.

— А значит, никогда не известно, где он…

Кристина Лезаж довольно долго размышляет, прикидывая, какой стратегии придерживаться.

— Вам не кажется, что мы могли бы сэкономить время? Если бы вы мне прямо сказали…

— Это довольно просто, мадам Лезаж. Ваш брат позвонил нам, чтобы навести на след преступления и…

— Вот и помогай вам…

— Мы не просили его о помощи, он сам предложил ее. В порыве чувств. Великодушно. Он сообщил нам, что двойное преступление в Курбевуа было инспирировано произведением Брета Истона Эллиса. Он хорошо осведомлен. И оказался прав.

— Это его профессия.

— Убивать проституток?

Кристина Лезаж немедленно краснеет.

— Если у вас есть доказательства, майор, я вас слушаю. Кстати, если б они у вас были, я не сидела бы здесь и не отвечала на ваши вопросы. Я могу идти? — заключает она, делая вид, что встает.

Камиль ограничивается тем, что просто внимательно на нее смотрит. Она неохотно остается на месте, так и не закончив движения, которое якобы собиралась сделать.

— Мы забрали еженедельники вашего брата. Он человек скрупулезный. И вроде бы очень организованный. Наши агенты сейчас перепроверяют расписание его встреч. За последние пять лет. На данный момент мы провели только поверхностный опрос, и просто невероятно, сколько там оказалось нестыковок. Особенно для человека столь организованного.

— Нестыковок?.. — удивленно переспрашивает она.

— Да, читаем, что он был там-то и там-то… а его там не было. Отмечает несуществующие встречи. И все в таком роде. Записывает, что он с кем-то, а сам где-то в другом месте. Естественно, мы начали задумываться.

— О чем задумываться, майор?

— Ну как же, о том, что же он делал в это время. Что он делал в ноябре две тысячи первого, в то время, когда кто-то разрезал на две равные части проститутку; что он делал в начале этого месяца, когда резали на куски двух проституток в Курбевуа. Он часто ходит по проституткам, ваш брат?

— Вы отвратительны.

— А он?

— Если это все, что у вас имеется против моего брата…

— Ну что ж, мадам Лезаж, это не единственные вопросы, которые у нас возникли в связи с ним. Нам также интересно узнать, куда уходят его деньги.

Кристина Лезаж поднимает на Камиля ошеломленный взгляд:

— Его деньги?

— Вообще-то, ваши деньги. Потому что, как мы поняли… это ведь он управляет вашим состоянием?

— У меня нет «состояния»!

Она выделяет слово, как будто это ругательство.

— И все же… У вас имеется… дайте посмотреть… пакет акций, две квартиры в Париже, которые вы сдаете, фамильный дом. Да, кстати, мы туда послали наших людей.

— В Вильреаль? И можно узнать, зачем?

— Мы ищем два трупа, мадам Лезаж. Большой и маленький. Мы к этому еще вернемся. Итак, ваше состояние…

— Управление им я доверила брату.

— Что ж, мадам Лезаж, не убежден, что вы сделали правильный выбор…

Кристина Лезаж довольно долго смотрит на Камиля. Удивление, гнев, сомнение… Ему так и не удается разобрать, что выражает этот взгляд. Но почти сразу выясняется, что там была только глухая решимость.

— Все, что брат сделал с этими деньгами, сделано с моего разрешения, майор. Все. Без исключения.

2

— И что мы с этого имеем?

— Честно, Жан, сам не знаю. У этой парочки действительно странные отношения. Нет, не знаю.


Жером Лезаж сидит на стуле очень прямо и демонстрирует нарочитое и подчеркнутое спокойствие. Он желает, чтобы все видели: с ним такие штучки не пройдут.

— Я только что беседовал с вашей сестрой, мсье Лезаж.

Несмотря на очевидную решимость не проявлять никакого волнения, Лезаж чуть заметно вздрагивает.

— Почему с ней? — спрашивает он, как если бы спрашивал меню или железнодорожное расписание.

— Чтобы лучше вас понять. Чтобы постараться лучше вас понять.


— Она защищает его, как наседка цыплят. Будет трудно вклиниться между ними.

— Что ж. В конце концов, они пара.

— И непростая пара, да.

— Пара — это всегда непростые отношения. Мои-то точно всегда были очень непростыми.


— Ваши передвижения трудно отследить, вы в курсе? Даже ваша сестра, которая хорошо вас знает…

— Она знает только то, что я считаю нужным ей сообщать.

Он складывает руки на груди. Для него тема закрыта. Камиль предпочитает молчание.

— Можете мне сказать, какие у вас ко мне претензии? — спрашивает наконец Лезаж.

— У меня нет к вам претензий. Я веду уголовное расследование. И у меня немало трупов на руках, мсье Лезаж.

— Я вообще не должен был вам помогать, даже в тот первый раз.

— Желание перевесило.

— Это верно.

Казалось, Лезаж сам удивляется своему ответу.

— Я был горд тем, что распознал книгу Эллиса, когда прочел отчеты о преступлении, — продолжает он задумчиво. — Но это не делает из меня убийцу.


— Она его прикрывает. Он ее защищает. Или наоборот.

— Что у нас есть, Камиль? Нет, правда, что у нас есть?

— Прорехи в его расписании, во-первых.


— Прежде всего мне бы хотелось, чтобы вы объяснили ваше пребывание в Шотландии.

— Что вы хотите знать?

— Ну, что вы делали между девятым и двенадцатым июля две тысячи первого года. Вы приехали в Эдинбург девятого. Уехали оттуда тем же вечером и снова объявились только двенадцатого. Получается дыра почти в четыре дня. Чем вы занимались в эти дни?

— Туризмом.


— Он дает объяснения?

— Нет. Тянет время. Ждет, пока у нас будут доказательства. Он прекрасно понял, что мы ничего против него выдвинуть не можем. Они оба поняли.


— Туризмом… Где именно?

— То здесь, то там. Я прогуливался. Как все. Когда люди на отдыхе…

— Люди на отдыхе не отправляются убивать молоденьких девушек в первой подвернувшейся им столице, мсье Лезаж.

— Я никого не убивал!..

Впервые с начала допроса книготорговец позволяет себе взорваться. Выказывать свое презрение к Верховену — одно дело, а рисковать тем, что тебя примут за убийцу, — совсем другое.

— Я этого и не говорил…

— Да, вы этого не говорили… Но я сам вижу, как вы стараетесь сделать из меня убийцу.

— Вы писали книги, мсье Лезаж? Романы?

— Нет. Никогда. Я — читатель.

— Настоящий читатель!

— Это мое ремесло. Разве я укоряю вас тем, что вы общаетесь с убийцами?

— Жаль, что вы не пишете романов, мсье Лезаж, ведь у вас такое богатое воображение. Зачем вы придумываете воображаемые встречи — встречи с никем? И куда вы деваете все это время? Для чего вам нужно столько времени, мсье Лезаж?

— Мне нужно гулять на свежем воздухе.

— Что ж вы никак не надышитесь! Бываете у проституток?

— Иногда. Как и вы, думаю…


— И дыры в его бюджете.

— Большие дыры?

— Коб сейчас проверяет. Порядка многих тысяч евро. И почти все траты наличными. Пятьсот здесь, две тысячи там… Ну и набегает.

— Как давно?

— Минимум лет пять. У нас нет разрешения заглядывать дальше.

— А сестрица ни о чем не догадывалась?

— Вроде нет.


— Мы сейчас проверяем ваши счета. Сестра будет удивлена…

— Не впутывайте во все это мою сестру!

Лезаж бросает взгляд на Камиля, словно впервые удостаивает его информацией, содержащей нечто личное:

— Она очень уязвимая женщина.

— Мне она показалась крепкой.

— После смерти мужа она очень депрессивна. Именно поэтому я забрал ее к себе. И это тяжелая ноша, уверяю вас.

— Вы щедро себя вознаграждаете, на мой взгляд.

— Это дело мое и ее, а вас совершенно не касается.

— Вы знаете хоть что-то, не касающееся полиции, мсье Лезаж?


— Ну, ты на каком этапе?

— Что сказать, в этом-то и проблема, Жан…


— Мы еще вернемся ко всему этому, мсье Лезаж. Спешить нам некуда.

— Я не могу оставаться здесь.

— Не в вашей власти это решать.

— Я хочу видеть адвоката.

— Конечно, мсье Лезаж. Полагаете, он вам понадобится?

— С такими людьми, как вы, адвокат нужен всем.

— Только один вопрос. Мы послали вам список нераскрытых дел. Я был удивлен вашей реакцией.

— Какой реакцией?

— Вот именно. Ее отсутствием.

— Я предупредил, что больше не буду вам помогать. А что я должен был, по-вашему, сделать?

— Не знаю… Заметить сходство между одним из наших дел и «Концом тьмы» Джона Д. Макдональда, например. Но возможно, вам незнакома эта книга…

— Я прекрасно ее знаю, мсье Верховен! — внезапно выходит из себя книготорговец. — И могу вам сказать, что эта история совершенно не соответствует книге Макдональда. Слишком много расхождений в деталях. Я проверил по тексту.

— И все же проверили! Надо же! Но не сочли нужным мне сообщить. Жаль.

— Я вам уже сообщал. Дважды. Это привело меня сюда. Так что теперь…

— Вы заодно сообщили прессе. Для полноты картины, без сомнения.

— Я с вами уже объяснился на эту тему. Мое заявление тому журналисту не подпадает под действие закона. Я требую, чтобы меня немедленно отсюда выпустили.

— Еще более удивительно, — продолжает Камиль, как будто ничего не услышал, — для человека вашей образованности не узнать среди восьми «историй» такую классику, как «Преступление в Орсивале» Габорио!

— Вы меня действительно за недоумка держите, майор!

— Безусловно, нет, мсье Лезаж.

— Кто вам сказал, что я не узнал?

— Вы сами. Раз вы нам об этом не сказали.

— Я узнал с первого взгляда. Кто угодно узнал бы. Кроме вас, естественно. Я мог бы вам и не то порассказать…


— Проблема… Нам что, без того проблем не хватает?

— Вот и я об этом сразу подумал. Но чего ты хочешь, Жан, им конца-краю не видно.

— И что на этот раз?


— Что именно вы могли бы нам порассказать, мсье Лезаж?

— Предпочитаю промолчать.

— Вы только усилите наши подозрения. Ваше положение и так не самое приятное…


— Наш список нераскрытых дел. Я с ним об этом еще раз говорил. Он не пожелал ничего рассказать. Ну, сам знаешь, у каждого свои амбиции…


— Так что вы не хотели нам говорить?

— …

— Ну, вам же до смерти хочется рассказать, — подбадривает его Камиль.

Лезаж холодно его разглядывает. Почти неприкрытое презрение.

— То ваше дело… Девушка в землечерпалке.

— Да?

— До того как ее убили, она была в пляжной одежде?

— Думаю, да, это можно было различить по полоскам загара. Что вы хотите сказать, Лезаж?

— Думаю… это «Розанна».

3

Окружная дорога, большие магистрали, бульвары и проспекты, каналы, навесные переходы. Сколько в таких местах происходит драм и мерзостей, несчастных случаев и скорбных историй! И радостных тоже, конечно. Глянешь невооруженным глазом, и кажется, что все там мелькает и ничто не останавливается, кроме того, что падает и чей след мгновенно исчезает, словно поглощенный водами реки. Не счесть и того, что там находят: башмаки и металлические листы, одежду, целые состояния, ручки, картонки, котелки и канистры.

И даже тела.

24 августа 2000 года. Службы снабжения готовились запустить черпаковую драгу, которой предстояло в очередной раз прочесать глубины, чтобы поднять со дна безымянный ил, а затем перелить его в резервуар.

Зевак было хоть отбавляй. Рыбаки, пенсионеры, соседи, прохожие — все сгрудились на мосту Блерио, чтобы поглазеть на предстоящий маневр.

К 10.30, слегка всхрапывая и выпуская черный как сажа выхлопной дым, заурчал мотор. Баржа с резервуаром, спокойная, как дохлая рыбина, в ожидании болталась на середине канала. Несколько минут спустя драга тоже была в готовности. Разверстый ковш глядел на мост, где собралось человек двенадцать. Стоящий рядом с драгой Люсьен Бланшар, ответственный за операцию, поднял руку, давая отмашку водителю агрегата, и тот дернул рычаг управления. Раздался сухой металлический скрежет. Широкий ковш резко дернулся. Он выровнялся по перпендикуляру к мосту и двинулся на свое первое погружение.

Не успел он опуститься и на метр, как внимание Люсьена Бланшара было привлечено движением среди небольшой толпы, наблюдавшей за шлюзом с моста. Люди переговаривались между собой, указывая на ковш. Три или четыре человека кричали ему что-то, отчаянно жестикулируя и тыча руками куда-то над их головами. Когда ковш коснулся воды, люди принялись кричать громче, и Бланшар понял, что дело неладно. Сам не понимая почему, он проорал рулевому команду прекратить маневр. Ковш тут же замер, наполовину погрузившись в воду. Бланшар глянул на мост: тот был слишком далеко, чтобы разобрать, что именно люди кричат. Мужчина на первом плане, вытянув руки с растопыренными ладонями, поводил ими снизу вверх. Бланшар понял, что его просят поднять ковш. Разозленный, он бросил сигарету на палубу. Он всегда сам руководил операцией и не привык, чтоб его вот так прерывали. На самом деле он просто не знал, что сейчас делать, и эта нерешительность действовала на нервы. Но поскольку теперь уже все стоящие на мосту повторяли жест мужчины, махали изо всех сил и продолжали кричать, он наконец решился и скомандовал обратный подъем. Ковш вынырнул из воды, внезапно качнулся назад и снова застыл. Люсьен Бланшар двинулся вперед, сделав знак рулевому опустить ковш, чтобы посмотреть, что там такое. Едва ковш опустился до уровня его глаз, Бланшар понял, что влип в передрягу. В глубине ковша из-под стекающей воды показалось обнаженное тело женщины, наполовину погруженное в лужу черноватой тины.

Первые заключения определили труп как тело женщины от 25 до 30 лет. Фотографии не оставляли иллюзий по поводу ее возможной привлекательности. Камиль разложил их на письменном столе: дюжина снимков большого формата.

Действительно, она и при жизни не была слишком красива. Широкие бедра, очень маленькие груди, тяжелые ляжки. Ее внешность напоминала черновик, как если бы природа проявила рассеянность, смешав в одном теле разнородные составляющие: тяжеловесность и худобу, внушительный зад и крошечные ножки японки. Молодая женщина наверняка принимала ультрафиолетовые ванны (анализ эпидермиса указывал, что, скорее всего, солнечные). Ясно различались следы от купальника, который она носила. На теле не было никаких явных следов жестокого обращения, кроме ссадины, которая шла от талии к подвздошной кости. Остаточные следы цемента позволяли думать, что тело молодой женщины тащили по полу. Что касается ее лица, размягченного пребыванием в воде и илом, на нем выделялись черные брови, довольно густые, рот, скорее крупный, и обрамление из темных волос средней длины.

Расследование, которое было поручено лейтенанту Маретту, установило, что женщина была задушена после того, как подверглась сексуальному насилию в извращенной форме. Хотя убийца действовал жестоко и грубо, он не позволил себе издеваться над телом. Изнасилование с содомией, потом удушение.

Камиль читал не торопясь. Много раз он поднимал голову, словно желая пропитаться информацией, прежде чем продолжить, как если бы ждал внезапного озарения, внутреннего щелчка. Ничто не срабатывало. Дознание было смертельно унылым. Оно не давало ничего или почти ничего.

Отчет о вскрытии не позволил Камилю уточнить тот портрет жертвы, который он обрисовал в уме. Ей было около 25 лет, рост 168 см, вес 58 килограммов и никаких шрамов. Отметки, оставленные ультрафиолетовыми лучами, показывали, что она носила раздельный купальник, очки и пляжные сандалии. Жертва некурящая, у нее не было ни детей, ни выкидышей. Можно было предположить, что она была ухоженной и чистенькой, но не уделяла слишком много внимания своей внешности. На ней не было никаких следов украшений, которые мог бы сорвать убийца, ни лака на ногтях, ни даже следа косметики. Последний раз пищу она принимала за шесть часов до смерти. Трапеза состояла из мяса, картошки и клубники. Она также выпила значительное количество молока.

Тело пробыло в тине около двенадцати часов, прежде чем его обнаружили. Две детали в этих заключениях все-таки привлекли внимание следователей, две странные детали, относительно которых ни один отчет не предлагал никаких выводов, ограничиваясь констатацией факта. Прежде всего, жертва была найдена уложенной в ковш и прикрытой тиной.

Наличие этой тины было удивительным обстоятельством. Тело находилось в ковше до того, как рабочие приступили к очистке дна. Черпак начал опускаться в воду канала, но не успел погрузиться достаточно глубоко, чтобы вытащить всю эту тину. Из чего можно было заключить, как бы нелепо это ни выглядело, что убийца принес тину в ковш после того, как уложил туда труп. Какие мотивы стояли за этим действием?.. Лейтенант Маретт не изложил никакой гипотезы, он только настойчиво подчеркнул этот факт. Если приглядеться, вся сцена выглядела довольно странно. Камиль попытался восстановить ее, прокрутил в голове возможные ходы и заключил, что убийце пришлось проделать странную работу. Затащив тело в ковш (судя по отчету, высота от земли не превышала 1.30 м), он должен был достать ил из канала (в этом отношении анализы были категоричны: речь шла о том же самом иле), чтобы затем набросать его на тело. Количество ила предполагало, что убийце необходимо было сделать несколько ходок, если он использовал ведро или что-то в этом роде. Следователи, которые изначально вели дело, так и не пришли ни к какому выводу относительно значения этого действия.

Камиль почувствовал странное покалывание в позвоночнике. Эта деталь не могла его не взволновать. Никакая логическая причина не могла толкнуть на подобный поступок, если только речь не шла о подражании книге…

Второй странный факт отметил в своем резюме Луи, а именно странную отметину на теле жертвы. Она была похожа на родимое пятно, какие обнаруживаются на множестве тел. Так было сказано в протоколах первых осмотров. Действовать пришлось быстро. Несколько фотографий на месте, топографические измерения, рутинный сбор данных. Настоящее обследование тела было проведено уже в морге. Согласно отчету о вскрытии, на самом деле речь шла о фальшивом пятне. Около пяти сантиметров в диаметре, коричневого цвета, оно было сделано при помощи широко используемой акриловой краски, тщательно нанесенной кисточкой. Его форма отдаленно напоминала силуэт животного. Следователи, в зависимости от предпочтений подсознания каждого, склонялись то к форме собаки, то свиньи. Нашелся даже один, достаточно продвинутый в зоологии, некий Вакье, тоже принимавший участие в расследовании, который углядел в пятне бородавочника. Пятно было покрыто применяемым в живописи прозрачным матовым лаком на основе сиккативной кислоты. Камиль внимательно изучил этот факт. Он и сам уже использовал эту технику, давно, когда работал акриловыми красками. Потом он отказался от них в пользу масла, но еще помнил исходящий от этих лаков запах эфира — одуряющий запах, про него даже не можешь сказать, нравится он тебе или нет, зато, говорят, он обеспечивает чудовищную головную боль в случае длительного использования. Для Камиля этот факт мог означать только одно. Убийца хотел, чтобы пятно осталось, чтобы пребывание тела в воде не стерло его.

Поиск, который тогда был проведен по картотеке без вести пропавших, ничего не дал. Приметы были переданы во все службы, способные добыть хоть какую-то информацию, но все впустую. Личность жертвы так и не установили. Поиск на основе улик тоже оказался безрезультатным, хотя лейтенант Маретт приложил максимум стараний. И краска и лак использовались так широко, что не могли обеспечить надежный след. Что касается наличия ила в таком количестве, данный факт так и не нашел объяснения. Дело было отправлено под сукно за отсутствием перспективы расследования.

4

— Черт, ты-то сам как это выговариваешь? — сказал Ле-Гуэн, щурясь и разглядывая имена: Sjöwall и Wahlöö.[40]

Камиль обошелся без комментариев. Он просто открыл книгу «Розанна» и объявил:

— Страница двадцать три: Смерть наступила в результате удушения, подумал Мартин Бек.

Он просмотрел фотографии: шлюз, механик на землечерпалке, ковш крупным планом, тело на дамбе, тело в морге. <…> Он увидел ее перед собой такой, какой она была на фотографии, голая и покинутая, узкие плечи и черная прядь, обвившаяся вокруг горла. <…> Рост 166 см, глаза серо-голубые, волосы светло-каштановые. Здоровые зубы. На теле нет никаких послеоперационных шрамов или других особых примет, кроме родимого пятна, расположенного на верхней части внутренней стороны левого бедра приблизительно в 3,75 см от промежности. Пятно коричневое, размером приблизительно с десять крон, с неровными очертаниями, по форме напоминающее поросенка…

— Согласен… — бросил Ле-Гуэн.

— Последний раз она ела, — продолжил чтение Камиль, — за три-пять часов до смерти. Мясо, картошка, клубника и молоко… И здесь:

Это была женщина. Они положили ее на брезент на берегу канала. Мужчина с моста… Нет, это я пропущу, а вот здесь, слушай: Она была голой и не носила никаких украшений. Ее тело было загорелым, и, судя по более светлым полоскам, она принимала солнечные ванны в бикини. У нее были широкие бедра и сильные ляжки.

5

Луи и Мальваль в общих чертах изложили все детали расследования дела на канале Урк. Главной причиной, по которой следствие зашло в тупик, была невозможность установить личность молодой жертвы. Поиск по всем доступным картотекам, обращение в международный банк данных — все усилия ни к чему не привели. Угадывая в глубине комнаты силуэт Коба, скрытый за экранами, Верховен думал о парадоксе, каким являлось простое и очевидное исчезновение молодой женщины в так всесторонне задокументированном обществе. Реестры, списки, ведомости, регистрации всех существенных элементов нашей жизни, отслеживание всех звонков, передвижений, трат, и при этом некоторые индивидуальные судьбы в силу стечения непредвиденных обстоятельств и совпадений, граничащих с чудом, умудрялись ускользнуть от любых попыток их обнаружить. Молодая женщина 25 лет, у которой были родители, друзья, любовники, работодатели, гражданский статус, могла просто-напросто исчезнуть — и никто не удивился и не встревожился. Вот прошел месяц, а подруга не заметила, что та ей не звонит, вот пролетел целый год, а ее парень, когда-то так влюбленный, не забеспокоился, что она не возвращается из путешествия. Родители не получили ни открытки, ни ответного звонка после оставленного сообщения — девушка исчезла еще до того, как умерла для них. Если только речь не идет об одиночке, сироте, бунтовщице в бегах, которая так рассорилась со всем миром, что перестала писать кому бы то ни было. Может быть, еще до того, как она исчезла, все они исчезли для нее.

На доске с огромным листом ватмана Луи сделал для всех присутствующих краткий исторический обзор, как если бы необходимость наглядного пособия стала очевидной. В последние дни новые дела всплывали в таком ритме, что никому было не уследить.


7 июля 2000, Корбей: «Преступление в Орсивале» (Габорио)

Жертва — Мариза Перрэн (23 года)

24 августа 2000, Париж: «Розанна» (Валё и Шевалль)

Жертва —?

10 июля 2001, Глазго: «Лэйдлоу» (Макилвенни)

Жертва — Грейс Хобсон (19 лет)

21 ноября 2001, Трамбле: «Черная Далия» (Эллрой)

Жертвы — Мануэла Констанза (24 года) + Анри Ламбер (51 год)

7 апреля 2003, Курбевуа: «Американский психопат» (Б. И. Эллис)

Жертвы — Эвелин Руврей (23 года) + Жозиана Дебёф (21 год) + Франсуа Коттэ (40 лет)


— Группа, которая работает на месте в Вильреале, фамильном доме Лезажей, все еще ничего не нашла, — сказал Луи. — Они сначала осмотрели парк. По их словам, потребуется несколько месяцев, чтобы прочесать подобную территорию…

— Кристина Лезаж вернулась к себе, я послал за ней хвост, — добавил Мальваль.

— Хорошо.

Наверняка все ощущали серьезность момента, раз уж Элизабет не вышла на улицу покурить. Фернан пару раз отлучился, с достоинством покачиваясь. Обычно, если он исчезал в это время, увидеть его можно было только назавтра. Армана это, похоже, не раздражало. Он стащил у напарника последнюю пачку сигарет и мог спокойно подождать завтрашней дозаправки.

Мехди и Мальваль с одной стороны, Луи и Элизабет — с другой занимались сопоставлением данных, которые уже имелись о Жероме Лезаже, и тех деталей пяти дел, которыми они располагали. Первый тандем сверял даты, передвижения и встречи Лезажа, второй — бюджетные показатели. Арман с помощью Коба, который пытался удовлетворить требованиям всей команды, рассылая одновременно кучу запросов, снова сосредоточился на отдельных элементах каждого из пяти дел, оценивая их в свете информации, поступающей от других групп. Понадобится много часов, чтобы качественно выполнить эту работу, от которой в большой степени будут зависеть первые результаты завтрашних допросов. Чем точнее и надежнее будет проведена сверка данных, тем больше у Верховена шансов поставить Лезажа в затруднительное положение, а следовательно, больше шансов быстро добиться признания.

— Относительно финансов, — проинформировал его Луи, положив ладони на стол и указывая на каждую папку в отдельности, — со счетов часто снимали наличность через нерегулярные промежутки времени. Мы с Кобом сейчас прикидываем, какие суммы должны были уйти на организацию каждого преступления. А пока отмечаем все подозрительные списания и поступления тоже. Это довольно сложно, потому что источники поступлений самые разные. Проданные или обмененные акции с прибавочной стоимостью, объем которой нам иногда неизвестен, продажа за наличные в магазине, покупка и перепродажа целых библиотек, долевое участие в сделках коллег. Что касается расходов, тут тоже все непросто… Если не удастся прояснить все самим, потребуется помощь экспертов из финансовой службы.

— Я позвоню Ле-Гуэну, попрошу связаться с судьей Дешам и быть наготове, чтобы передать запрос.

Коб раздобыл третий компьютер, который из-за нехватки места не смог поставить в ряд с двумя уже имеющимися у него другими экранами, и теперь вскакивал каждые две-три минуты, чтобы активировать поиски, которые вел с отдаленной точки.

Мальваль и Мехди принадлежали оба к компьютеризированному поколению и практически не делали заметок от руки. Камиль обнаружил их прижавшимися друг к другу у общего экрана, у каждого в руке было по мобильнику, что позволяло им обзванивать, едва высвечивались данные, деловых партнеров Лезажа.

— Некоторые встречи, — комментировал Мальваль, пока Мехди дожидался ответа очередного собеседника, — довольно давние. Мы просим людей проверить, они потом перезванивают, это занимает время. Тем более что…

Мальваля прервал звонок мобильника Камиля.

— Дивизионный меня только что предупредил, — сказала судья Дешам. — Дело на канале Урк…

— Личность жертвы так и не установлена, — сказал Камиль. — Это еще больше все усложняет…

Они несколько минут обсуждали вопросы выбора стратегии.

— Не думаю, что диалог через объявления продлится очень долго, — заметил Камиль в заключение. — Сейчас этот тип пожинает плоды рекламы, о которой мечтал. На мой взгляд, все закончится на последнем объявлении.

— Что заставляет вас так думать, майор?

— Прежде всего интуиция. Но и факты тоже. Если мы правы, старых дел больше не осталось. Технически ему больше нечего нам сказать. И потом, это становится чем-то механическим. Очень скоро он и утомится, и вспомнит об осторожности. В любой привычке заложено зерно риска.

— Во всяком случае, новое дело… А дальше? Пресса нас завтра распнет, майор.

— Особенно меня.

— Вас — пресса, меня — министр. У каждого свой крест.

Тон судьи Дешам сильно переменился по сравнению с первыми днями, что само по себе было парадоксом. Чем больше буксовало расследование, тем она становилась покладистей. Ничего хорошего это не сулило, и Камиль пообещал себе до ухода перемолвиться словом с Ле-Гуэном.

— А что с вашим книготорговцем, как движется дело?

— Сестра постарается обеспечить ему алиби, в котором он наверняка будет нуждаться. Вся команда трудится, чтобы подготовить завтрашние допросы.

— Вы собираетесь по-прежнему держать его под стражей? — спросила она наконец.

— Да. И даже собираюсь пойти дальше.

— День был долгий, и завтрашний не обещает быть короче.

Камиль взглянул на часы. Тут же всплыло лицо Ирэн. Он дал сигнал к отбою.

Четверг, 24 апреля 2003 г.

1

«Ле Матен»

Два новых «произведения» Романиста:

паника в уголовной полиции.

Романист не перестает удивлять…

Став автором двойного преступления в Курбевуа 7 апреля этого года, он уже имел за плечами убийство молодой Мануэлы Констанзы, чье тело, разрезанное надвое по талии, было найдено на общественной свалке в Тамбле-ан-Франс в ноябре 2001 г. Когда было установлено, что он также является автором убийства в том же году молодой девушки Грейс Хобсон, жестоко умерщвленной в Глазго, что было воспроизведением преступления, описанного шотландским писателем Уильямом Макилвенни в романе «Лэйдлоу», его зловещий список вырос до четырех жертв, все молодые, все «казнены» при обстоятельствах столь же ужасных, сколь мрачных.

На сегодняшний день стали известны еще два новых дела.

Убийство в июле 2000 г. молодой парикмахерши 23 лет более чем двадцатью ударами ножа явилось методичным воссозданием одного из классических произведений детективного жанра: «Преступление в Орсивале» Эмиля Габорио, романа конца… XIX века.

В августе 2000 г. убийство другой молодой женщины приблизительно того же возраста, задушенной после того, как она стала предметом отвратительного сексуального насилия, стало воспроизведением детективного романа двух шведских писателей Валё и Шевалль, под названием «Розанна».

На сегодняшний день уже пять книг послужили основой для безумного замысла. Шесть молодых женщин нашли свою смерть чаще всего при кошмарных обстоятельствах.

Полиция, буквально в ужасе от этой череды серийных убийств, была вынуждена, как мы знаем, войти в контакт с убийцей посредством маленьких объявлений… последнее из которых — «А ваши другие произведения?..» — ясно свидетельствует об удивительном восхищении, которое, как кажется, следователи питают к этому преступнику.

Последняя новость: арестован парижский книготорговец мсье Жером Лезаж, на сегодняшний день являющийся подозреваемым номер один. Его сестра Кристина Лезаж, допрошенная вчера Бригадой уголовной полиции, совершенно подавлена арестом брата и вне себя от праведного гнева: «Жером был единственным, кто помог полиции, когда та ничего не могла понять в этом деле… И вот их благодарность! Учитывая полное отсутствие доказательств, наш адвокат потребует немедленного освобождения».

И действительно, полиция, по всей видимости, не располагает по отношению к этому «удобному» подозреваемому никакими существенными уликами и оправдывает арест только серией совпадений, жертвой которых вполне мог бы стать любой из нас… Сколько еще обнаружится преступлений? Сколько безвинных девушек еще будут убиты, изувечены, изнасилованы, зверски растерзаны, пока полиция не схватит убийцу?

Эти вопросы с понятной тревогой задает себе каждый из нас.

2

Несмотря на видимое спокойствие, Жером Лезаж, конечно же, ночью не сомкнул глаз. Лицо его побледнело, он ссутулился, хотя на стуле сидел с торжественной напряженностью, пристально глядя в стол и сжимая руки в попытке унять чуть заметную дрожь.

Камиль устроился напротив, положил на стол папку и листок, на котором неразборчивым почерком набросал несколько заметок.

— Мы более внимательно изучили ваши еженедельники за последние месяцы, мсье Лезаж.

— Мне нужен адвокат, — ответил Лезаж серьезным резким голосом, в котором все же угадывалась нервная дрожь.

— Я вам уже говорил, еще не время.

Лезаж посмотрел на него, словно решив принять вызов.

— Если вы нам объясните все это, мсье Лезаж, — продолжил Камиль, хлопая ладонью по папке, — мы отпустим вас домой. — Он надел очки. — Прежде всего, ваше расписание. Возьмем просто последние месяцы, не возражаете? Навскидку… четвертого ноября у вас встреча с коллегой мсье Пелисье. Его не было в Париже, и в этот день он с вами не встречался. Семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого декабря вы должны были провести на аукционе в Масоне. Никто вас там не видел, вы даже не записались. Одиннадцатого января, встреча с мадам Бертльман для проведения экспертизы. Она встречалась с вами только шестнадцатого. С двадцать четвертого января вы на салоне в Колони, на протяжении четырех дней. Вы туда и ногой не ступали… Дальше…

— Прошу вас…

— Да?

Лезаж разглядывал свои руки. Камиль хотел выстроить между ними дистанцию и потому не отрывал взгляда от бумаг. Когда он поднял голову, Жером Лезаж выглядел совсем иначе. Внешняя уверенность уступила место огромной усталости.

— Это ради сестры… — пробормотал он.

— Ради сестры?.. Вы делаете вид, что работаете, ради вашей сестры, так?

Лезаж только коротко кивнул.

— Почему?

Камиль довольно долго ждал, не заговорит ли Лезаж, но тот молчал, и Камиль решил протиснуться в наметившуюся брешь:

— Ваши… отсутствия случаются нерегулярно, но довольно часто. Проблема в том, что они в большинстве случаев совпадают с моментами убийства девушек. Мы вынуждены были задуматься.

Камиль дал Лезажу немного времени поразмыслить.

— Тем более, — продолжил он, — исчезали не только вы, но и крупные суммы из вашего бюджета. Давайте посмотрим… в феврале и марте этого года вы продали пакет акций, принадлежащих вашей сестре, капиталом которой вы официально управляете. Кстати, довольно трудно разобраться в ваших биржевых манипуляциях. В любом случае акций было продано не меньше чем на четыре с половиной тысячи евро. Могу я спросить, что вы сделали с этими деньгами?

— Это личное! — сказал Лезаж, резко вскидывая голову.

— Уже не личное, поскольку крупные суммы, исчезнувшие с ваших счетов, соответствуют периодам, когда убийца готовил свои преступления, на что ему потребовалось немало денег, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Это не я! — заорал книготорговец, ударив кулаком по столу.

— Тогда объясните мне и ваши отлучки, и ваши траты.

— Это вы должны доказывать, а не я!

— Спросим у судьи, что она думает по этому поводу.

— Я не хочу, чтобы моя сестра…

— Да?..

Лезаж сделал над собой максимальное усилие, на какое только был способен.

— Вы не хотите, чтобы она узнала, что вы не работаете столько, сколько хотели показать, и тратите деньги, которые принадлежат ей, вот что.

— Не вмешивайте ее во все это. Она очень уязвима. Оставьте ее в покое.

— Вы не хотите, чтобы она узнала что?

В ответ на его упрямое молчание Камиль глубоко вздохнул.

— Ладно, пойдем дальше. В день, когда в Глазго была убита Грейс Хобсон, вы исчезаете из Лондона, где проводили отпуск. Из Лондона до Глазго, — добавил Камиль, поднимая глаза поверх очков, — один шаг. В момент, когда…

Луи зашел в комнату для допросов так тихо, что Камиль заметил его присутствие, только когда молодой человек уже, наклонившись к его уху, стоял рядом.

— Можете выйти на минуту? — спросил он шепотом. — Телефон. Это срочно…

Камиль медленно поднялся, глядя на свесившего голову Лезажа.

— Мсье Лезаж, или вы сможете объяснить нам все это — и чем раньше, тем лучше, — или не сможете, и тогда у меня возникнут к вам другие вопросы, куда более интимного свойства…

3

Ирэн упала на улице Мартир. Оступилась на тротуаре.

Подбежали прохожие. Ирэн уверяла, что все в порядке, но оставалась лежать на тротуаре, держа живот обеими руками и стараясь перевести дыхание. Кто-то из торговцев вызвал «скорую помощь». Бригада прибыла на место уже через несколько минут и нашла Ирэн сидящей с раздвинутыми ногами в лавке колбасника, жена которого рассказывала всем и каждому подробности случившегося. Сама Ирэн ничего не помнила, кроме тревоги и боли, которая теперь охватила все тело. Торговец повторял раз за разом:

— Помолчи, Ивонна, от тебя в ушах звенит…

Ирэн предложили стакан апельсинового сока, и она, не притронувшись к соку, так и держала стакан обеими руками, как священный предмет.

Потом ее уложили на носилки, которые проделали непростой путь от лавки до машины «скорой помощи».


Запыхавшийся от бега Камиль нашел ее в кровати на третьем этаже клиники Монтамбер.

— Ну как ты? — спросил он.

— Я упала, — ответила Ирэн просто, словно ее рассудок так и не мог оторваться от этой непостижимой очевидности.

— Тебе больно? Что говорят доктора?

— Я упала…

И Ирэн начала тихо плакать, глядя на него. Камиль сжал ее руки. Он бы тоже заплакал, если бы это лицо с такой точностью не напомнило ему Ирэн из его сна, когда она говорила ему: «Разве ты не видишь, что он делает мне больно?..»

— Тебе больно? — повторил Камиль. — Скажи, тебе больно?

Но Ирэн плакала, держась за живот:

— Мне сделали укол…

— Прежде всего ей надо успокоиться и потихоньку прийти в себя.

Камиль обернулся.

У врача был вид первокурсника. Маленькие очочки, длинноватые волосы, улыбка вчерашнего подростка. Он подошел к кровати и взял Ирэн за руку:

— Все будет в порядке, верно?

— Да, — сказала Ирэн, наконец-то улыбнувшись сквозь слезы. — Да, все будет в порядке.

— Вы упали, вот и все. И испугались.

Камиль, изгнанный теперь в изножье кровати, почувствовал себя лишним. Ему пришлось буквально проглотить вопрос, который едва не вырвался, и с облегчением услышал, как врач продолжил:

— Малышу не очень понравилась вся эта кутерьма. Ему стало неудобно там, где он есть, и не терпится посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

— Вы думаете? — спросила Ирэн.

— Я уверен. На мой взгляд, он будет очень даже спешить. Через несколько часов мы узнаем больше. Надеюсь, его комната готова, — добавил он со славной улыбкой.

Ирэн смотрела на врача с беспокойством:

— И что же будет?

— Преждевременные роды, но всего на три недели раньше, ничего страшного.


Луи позвонил Элизабет и попросил присоединиться к ним дома у Камиля. Они приехали вместе, как в синхронном плавании.

— Ну, — спросила Элизабет, улыбаясь, — скоро будете папой?

Камиль еще не совсем пришел в себя. Он бродил из спальни в гостиную, совершенно беспорядочно пытаясь собрать вещи, которые тут же терял.

— Я помогу вам, — предложила Элизабет, которой Луи ободряюще подмигнул, прежде чем спуститься на улицу.

Методичная и организованная, она без труда нашла маленький чемодан, который Ирэн приготовила давным-давно и где лежало все, что могло ей понадобиться в клинике. Камиль был удивлен, увидев его, хотя Ирэн наверняка показывала мужу, где он стоит, на случай если…

Элизабет проверила содержимое чемоданчика, потом, задав несколько вопросов Камилю, чтобы лучше ориентироваться в квартире, добавила еще две-три вещи:

— Вот, я думаю, все готово.

— Пфффф… — выдохнул Камиль, сидя на диване. Он смотрел на Элизабет с признательностью и неловко улыбался. — Очень любезно… — выговорил наконец Камиль. — Я отнесу ей все это…

— Может, Элизабет сама отвезет?.. — рискнул предложить Луи, поднявшийся в квартиру с почтой.

Все трое в молчании смотрели на конверт, который он держал в руках.

4

Дорогой Камиль,

какое удовольствие вы мне вновь доставили вашим объявлением!

«Другие ваши произведения…» — спрашиваете вы. Я ожидал большей тонкости с вашей стороны. Заметьте, я совершенно не в обиде на вас: каждый делает что может. И никто бы не сделал больше вас.

Но послушайте, ваше последнее объявление шито белыми нитками. Какая наивность!

Договоримся не трогать больше эту тему. Я расскажу вам о делах, которые уже стали известны, но приберегу сюрпризы, иначе… иначе в чем же будет удовольствие? Потому что они вас еще ждут, сюрпризы!

Итак, Глазго. О нем вы меня еще не спрашивали, хотя я знаю, что вопрос так и рвется у вас с языка. Здесь все было непросто. Гениальный роман Макилвенни содержит главный перечень деталей этого дела, элегантность которого вам предстоит оценить. Книга основана на реальном происшествии и к нему же возвращается. Я люблю эти идеальные витки спирали, которые столь идеально связывают литературу и жизнь.

Я заметил малышку Грейс Хобсон у входа в ночной клуб, рядом с которым припарковал арендованную машину. Мой выбор сразу пал на нее. Со своим личиком вчерашнего ребенка, бедрами еще худыми, но уже предвещающими тяжеловесность тридцатилетней — она была воплощением этого волнующего ностальгического города. Было уже поздно, и улицы давно обезлюдели, когда я вдруг увидел, как она выскочила одна на тротуар, встревоженная и взволнованная. Я и не мечтал о такой удаче. Я предполагал следить за ней, установить маршруты и привычки, потом похитить… я не собирался слишком долго оставаться в Глазго и не надеялся, что она сама попадется мне в руки. Я немедленно вышел из машины с картой Глазго в руке и на английском, который специально коверкал мило и неловко, спросил у нее придуманную дорогу. И смущенно улыбался. Мы стояли прямо у входа в клуб, и мне не хотелось там задерживаться. Поэтому, слушая ее и хмуря брови, как если бы внимательно следил за объяснениями, сложными из-за слишком беглого для меня английского, я направлял ее к машине. Мы положили карту на капот. Я сказал, что мне нужно достать карандаш из бардачка. Оставил дверцу открытой. Внезапно, прижав ее очень крепко к себе, я приложил к ее лицу тряпку, обильно смоченную хлороформом, и через несколько минут мы спокойно катили вместе по пустынному городу — я, который осторожно вел машину, и она, спокойно и доверчиво спящая. Я сделал то, что не предполагал делать. Я изнасиловал ее прямо в машине на заднем сиденье. Она мгновенно проснулась, когда я проник в нее, как и описано в книге. Мне пришлось усыпить ее снова. Я задушил ее в тот самый момент, когда еще был в ней. Мы были едины в оргазме и в смерти — а вы и я, мы знаем, что речь идет об одном и том же.

Мне пришлось заехать к себе в гостиницу, чтобы забрать необходимый инвентарь. Ее трусики я взял с собой.

Ваши шотландские коллеги наверняка показали вам фотографии той сцены, которую я выстроил в Келвингроув-парке. Мне не хотелось бы изображать ложную скромность, но смею надеяться, что Уильям Макилвенни, который живет в Глазго, чувствовал за меня гордость, равную тому восхищению, которое я к нему питаю.

«Лэйдлоу» — мое первое произведение, которое я решил подписать. Просто до этого ни одна полиция не способна была понять хоть что-то в моей работе, и я устал. Я знал, что следовало навести кого-нибудь на след, нужен был отличительный знак, позволяющий связать моего «Лэйдлоу» с другими моими работами. Я перебрал в уме множество различных способов. Решение в виде отпечатка на теле показалось мне наиболее приемлемым. На самом деле, тогда я уже замыслил, хотя и не чувствовал себя вполне готовым, поработать над текстом Эллиса, в котором отпечаток нанесен так явно. Оставив отличительный знак, подпись, я надеялся, что если уж не полицейские, которые — за исключением вас, Камиль, — все поголовно тупые скоты, то эстеты, истинные любители, смогут ознакомиться с работой, которую я на себя взвалил, и оценить ее по достоинству. И потом, этот отпечаток на большом пальце ноги малышки Хобсон ничем не нарушал ту изумительную картину, которой мне удалось добиться в парке Келвингроув. Все там было идеально на своем месте. Думаю, что сделать лучше было невозможно.

Я знаю, что вы нашли также замечательную книгу наших шведов. «Розанна» повергла меня в настоящий шок, знаете ли. Потом я постарался прочесть другие сочинения этого дуэта. Увы, ни одно из них не доставило мне того поистине волшебного наслаждения, как первое.

От чего зависит магия книги? Вот еще одна великая тайна… Этот роман неподвижен, как воды канала Урк, в нем мало что происходит. Он весь соткан из бесконечного терпения. Мартин Бек, детектив, представляется мне человеком угрюмым и привлекательным, он так далек от жалких частных сыщиков большинства американских авторов, как и от пошлых умничающих следователей подавляющего большинства авторов французских.

Разумеется, переписать «Розанну» на французский манер, как это сделал я, было делом немыслимым, настоящим вызовом. Декорации следовало перенести с достоверностью, которая позволила бы ощутить саму атмосферу оригинала в его подобии. В этом отношении я не поскупился на средства.

И представьте, Камиль, мою радость, я бы даже сказал, ликование, когда в то утро 24 августа, стоя среди других зевак над шлюзом канала, я увидел, как черпак разворачивается к нам, словно поднимается театральный занавес, увидел, как человек рядом со мной, облокотившийся о перила, вскрикивает: «Смотри, там же баба какая-то!..» Новость облетела маленькую группу, как вспышка пороха.

Моя юная исполнительница… Я уверен, вы заметили, насколько ее физические данные совпадают с портретом Розанны, даже несколько тяжеловесное и неизящное тело, даже тонкие лодыжки и запястья.

Шевалль & Валё оставили без уточнений то, как именно умерла Розанна. Максимум, что можно вынести: «смерть жертвы наступила в результате удушения, сопровождаемого сексуальным насилием». Нам сообщается, что убийца «действовал грубо. Отмечены признаки извращений». Описание предоставляло мне значительную свободу действий. Но в одном авторы категоричны: «Крови было немного». Вот с этим мне и предстояло разобраться. Больше всего озадачивал, конечно, отрывок, где уточнялось: «Не исключено, что она подверглась членовредительству после смерти. Или, как минимум, пока была без сознания. В данных вскрытия есть детали, которые оправдывают подобное предположение».

Разумеется, есть еще эта «ссадина», идущая от талии до подвздошной кости, но что это? Вот вы, как бы вы это интерпретировали?

Я выбрал ссадину, нанесенную куском цемента, который я изготовил у себя в подвале. Искренне верю, что авторы приветствовали бы строгую простоту такого решения. Что до остального, молодая особа была задушена голыми руками после того, как я очень жестоко содомизировал ее рожком для обуви. Что касается упоминания о членовредительстве, оно тоже довольно расплывчато, и я решил убить одним ударом двух зайцев, выбрав рожок, который, полагаю, достаточно разрушил слизистую и в то же время не вызвал обильного кровотечения.

Самым сложным было, разумеется, нанесение этой фальшивой родинки. Ваши анализы, конечно же, показали, что я использовал самый распространенный материал. Точно так же мне пришлось долго искать, пока я нашел силуэт животного, максимально схожий с родинкой Розанны. Я не такой замечательный рисовальщик, как вы, Камиль.

Я перевез тело на арендованной машине к каналу Урк. Знаете ли вы, Камиль, что я ждал почти год, пока служба снабжения не решит очистить дно канала Урк на том его отрезке, который соответствует месту действия? Хотел бы я сказать пару слов администрации! Шучу, Камиль, вы ж меня знаете.

Было часа три ночи, вокруг все спокойно. И все же мне пришлось действовать быстро. Боже мой, какая же эта девушка стала тяжелая после смерти! Ил я собрал накануне при помощи простого ведра, которое наполнял раз за разом двумястами метрами вверх по течению, там, где присутствие рыбаков обычное дело.

Полагаю, вы сгораете от нетерпения узнать ответ на вопрос, который задаете себе с самого начала этого дела: кто такая Розанна?

Настоящее имя Розанны Алиса Хеджес. Она была кем-то вроде студентки (я отправляю вам ее бумаги, чтобы вы могли, если повезет, найти ее семью где-то в Арканзасе и поблагодарить их за ту готовность к сотрудничеству, которую продемонстрировала их дочь). Важная часть моей работы, я бы даже сказал важнейшая, сводилась к тому, чтобы личность жертвы не могла быть установлена слишком быстро, как в книге, где главная интрига основана на загадке ее личности. «Розанна» — это прежде всего история долгого поиска, а он был бы смешон и даже непристоен, если бы ваши службы идентифицировали ее за два дня. Я встретил ее на венгерской границе шестью днями раньше. Девушка путешествовала автостопом. В первых же разговорах с Розанной я выяснил, что она не подавала вестей родителям вот уже два года и до того, как отправилась в путешествие по Европе, о котором никто из ее окружения ничего не знал, жила одна. Что и позволило мне осуществить этот маленький шедевр, который теперь, к моему величайшему удовольствию, нашел свое признание.

Вы наверняка думаете, что я болтлив. Просто ни с кем в мире я не могу поговорить о моей работе. С того момента, когда я понял, чего ждет от меня мир, я изо всех сил стараюсь отвечать этим ожиданиям без всякой надежды на диалог. Господи, как невежествен мир, Камиль. И как эфемерен. Как редки вещи, действительно оставляющие следы. Никто не понимал, что я хочу подарить миру, и иногда это приводило меня в ярость, признаю. Да, я взбунтовался, и в большей степени, чем вы можете вообразить. Простите за банальность, но гнев — никудышный советчик. Мне потребовалось в тишине и спокойствии перечитать великих классиков, одно только прикосновение к которым вселяет в вас надежду на возвышение души, чтобы овладевшее мною бешенство улеглось. Месяцы и месяцы ушли на то, чтобы не отрекаться от того, кем я был и есть. Это была жестокая битва, но я победил, и посмотрите, как щедро я был вознагражден. Ибо за сумраком того периода последовал свет откровений. Это не слишком сильное слово, Камиль, поверьте. Я вспоминаю, как если б это случилось вчера. Мой гнев на мир вдруг испарился, и я наконец понял, чего от меня ждут, понял, почему я оказался там, понял, в чем моя миссия. Невероятный успех детективной литературы со всей очевидностью показывает, до какой степени мир нуждается в смерти. И в тайне. Мир ищет этих образов не потому, что они ему нужны. У него они и так повсюду. Не считая военных конфликтов и неслыханной бесплатной бойни, которые политика предлагает людям, чтобы насытить их неукротимую потребность в смерти, что еще они имеют? Образы. Человек набрасывается на образы смерти, потому что хочет смерти. И только художник способен утолить это желание. Писатели пишут о смерти для людей, которые хотят смерти, они творят трагедии, чтобы удовлетворить потребность в трагедии. И миру всегда мало. Мир не хочет только бумаги и историй, ему нужна кровь, настоящая кровь. Человечество пытается оправдать свое желание, преображая реальность, — впрочем, не этой ли миссии — успокоить мир, предлагая ему образы, ваша мать, великая художница, посвятила свое творчество? — но это желание ненасытимо, неоспоримо. Оно жаждет реального, настоящего. Оно жаждет крови. Но нет ли между художественным изображением и реальностью узенькой тропы для тех, кто питает достаточно сочувствия к человечеству, чтобы кое-чем пожертвовать ради него? О Камиль, я не считаю себя освободителем, нет. Ни святым. Я довольствуюсь тем, что исполняю свою скромную партию, и, если бы все люди делали со своей стороны то же усилие, что и я, мир был бы более пригодным для жизни и менее злым.

Вспомните, какие слова Габорио вложил в уста своего инспектора Лекока. «Есть люди, — говорит он, — помешанные на театре. В какой-то мере я отношусь к ним. Но я придирчивее или, если угодно, пресыщенней, чем остальная публика, и мне нужны подлинные комедии или реальные трагедии. Общество — вот мой театр. Мои актеры искренне смеются или плачут настоящими слезами».[41] Эта фраза всегда глубоко меня волновала. Мои собственные актеры тоже плакали настоящими слезами, Камиль. Как и к Эвелин Брета Истона Эллиса, я питаю особую нежность к Розанне, потому что обе они чудесно плакали. Они также выказали себя идеальными актрисами, обе на высоте той роли, для которой я их ангажировал. Я вполне вознагражден за то доверие, с каким к ним отнесся.

Возможно, вы это предчувствовали. Пришла пора закончить нашу переписку. Уверен, что рано или поздно мы возобновим этот диалог, благодаря которому мы узнали столько нового — как вы, так и я. Но час еще не пробил. Я должен закончить свое «произведение», а это требует огромной сосредоточенности. Я добьюсь успеха, уверен. Не сомневайтесь во мне. Мне осталось завершить то здание, которое я возводил с таким старанием. Тогда вы оцените, насколько мой проект, столь кропотливо осуществленный, столь умело разработанный, достоин занять свое место среди великих шедевров нашего едва начавшегося века.

Преданный вам. С искренней расположенностью.

5

— Доктор снова заходил. Он удивлен, что у меня до сих пор нет схваток.

— Да брось, — с улыбкой сказал Камиль, — мальчонка вцепился как надо. Ему и там прекрасно, я его понимаю.

Он услышал, как Ирэн улыбается.

— А что теперь будет?

— Мне сделали эхографию. Мальчонка передает тебе привет. Если у меня через час не начнутся схватки, я возвращаюсь домой, и будем ждать, пока ему не заблагорассудится.

— Как ты себя чувствуешь?

— На сердце тяжело. Я испугалась. Думаю, потому меня тут и держат.

Камиль тоже ощутил тяжесть на сердце. В нежности, с которой Ирэн это говорила, была такая просьба и такая настойчивость, что он почувствовал, как его разрывает на части.

— Я приеду.

— Не стоит, любовь моя. Твоя Элизабет была очень мила, знаешь. Поблагодари ее, ладно? Она немного посидела со мной, мы поболтали. Но я чувствовала, что она предпочла бы оказаться в другом месте. Она сказала, ты получил новое письмо. Тебе тоже, должно быть, нелегко.

— Трудновато… Ты знаешь, что я с тобой, ты же знаешь, правда?

— Я знаю, что ты есть, и не тревожусь.


— Пока что он держится. Расписание его передвижений, перемещения денежных средств — у нас все же есть много сомнительных деталей.

— И вы думаете, что он мог послать это письмо до ареста?

— Технически возможно.

В этот день судья Дешам выбрала ансамбль из брюк и пиджака невыносимого уродства, нечто серое с широкими обшлагами, смахивающее на мужской костюм, детский комбинезон и болеро. Взгляд этой женщины оставался необычайно умным, и Камиль понял, насколько волнующе притягательна она может быть для некоторых мужчин.

Она держала в руках письмо Романиста и пробегала его еще раз быстрым взглядом, от которого, казалось, ничто не могло ускользнуть.

— Вы предпочли отпустить сестру?

— На данный момент важнее всего изолировать их друг от друга, — ответил Ле-Гуэн. — Она готова все подтвердить. Слепая вера.

— Ей будет не так просто это сделать, — сказал Камиль. — Не достаточно просто заявить, что он был с ней, когда его там не было. У нас есть множество установленных фактов, с которыми нельзя не считаться.

— Судя по тому, что вы о нем говорите, похоже, он потерял голову.

— Если он полный извращенец, то от него можно ждать чего угодно. Если он на протяжении многих лет вел с сестрой двойную игру, все будет непросто: он здорово натренировался. Мне потребуется помощь доктора Кресса. И нужна будет другая комната для допросов, чтобы доктор мог за ним наблюдать.

— В любом случае вы правы. Пока он остается взаперти, контакт разорван. Он станет даже более опасным. Если нам придется его выпустить, сможете обеспечить непрерывное наблюдение, господин комиссар?

Ле-Гуэн кивнул на свернутую в трубку газету, которую держал в руке с начала совещания.

— Судя по тому, как развивается дело, не думаю, что мне будет сложно получить достаточно людей, — бросил он мрачно.

Судья воздержалась от любых комментариев.

— Он нам угрожает, — пошел напрямик Ле-Гуэн. — Может, просто к слову пришлось… Может, он и сам не знает, куда его занесет.

— Ццц, — процедила судья сквозь зубы, не отрывая глаз от письма. — Трудно себе представить, — продолжила она, — чтобы этот человек разработал подобный план, не имея намерения идти до конца. Нет, нечто главное он нам сообщил, — заключила она, твердо глядя на обоих мужчин, — он говорит, что делает, и делает, что говорит. С самого начала. И что меня пугает, — добавила она, глядя прямо на Камиля, — что план разработан давно. С самого начала он знает, к чему идет…

— …а мы нет, — закончил Камиль ее фразу.

6

Луи начал допрос Лезажа, его сменил Мальваль, потом Арман. У каждого из них была своя методика, и контраст между четырьмя подходами уже не раз давал результаты в других расследованиях. Луи, внимательный, элегантный, вел допрос с подчеркнутой деликатностью, как если бы у них впереди была целая вечность, с ангельским терпением, долго раздумывая над каждым вопросом, выслушивая каждый ответ с нервирующим вниманием, заставляющим сомневаться в том, как этот ответ можно истолковать. Мальваль, верный во всем своей технике дзюдоиста, действовал внезапными ускорениями. Он охотно шел на приятельские отношения, вызывая доверие. Он и здесь действовал как обольститель, но мог неожиданно сделать крайне жесткий вывод, подчеркивая противоречие с такой же силой, какую в другой обстановке вкладывал в решающий бросок. Арман оставался Арманом. Уткнувшись в свои записи, вроде вообще не глядя на собеседника, он задавал конкретные, казалось бы, мелочные вопросы, скрупулезно записывал все ответы, возвращался к самой незначительной детали, мог целый час досконально разбирать любое пустяковое событие, уточнять крошечную неточность или приблизительность в оценке и выпускал кость, только когда она была обглодана дочиста. Луи допрашивал извилисто, Мальваль по прямой, Арман по спирали.

Когда Камиль прибыл, Луи уже провел с Лезажем добрый час, а Мальваль закончил свой сеанс. И теперь, склонившись над заметками, они обменивались выводами. Камиль направился к ним, но был перехвачен Кобом, который замахал ему из-за своих экранов.

Обычно Коб не проявлял особой экспрессии. Именно это и удивило Камиля. Коб откинулся в кресле, всем телом навалившись на спинку, и смотрел на приближающегося Камиля с сосредоточенным видом, в котором ощущалось замешательство.

— Плохая новость? — спросил Камиль.

Коб уперся локтями в стол и положил подбородок на скрещенные ладони:

— Из самых паршивых, Камиль.

Оба долгое время неуверенно смотрели друг на друга. Потом Коб протянул руку к принтеру и, даже не глядя на взятый с лотка листок, сказал:

— Мне очень жаль, Камиль.

Камиль прочел страницу. Длинная колонка цифр, дат и часов. Потом поднял голову и надолго уставился в экран Коба.

— Мне правда очень жаль… — повторил Коб, глядя в спину уходящего Камиля.

7

Верховен прошел через комнату, на ходу, не останавливаясь, хлопнул по плечу Луи:

— Идем со мной.

Луи глянул направо и налево, не понимая, что происходит, торопливо поднялся и двинулся за Камилем к лестнице. Они не обменялись ни словом, пока не зашли на другой стороне улицы в небольшую забегаловку, где иногда, прежде чем отправиться по домам, выпивали по кружечке. Камиль выбрал столик на застекленной террасе, устроился на кожаной банкетке, оставив Луи стул спиной к улице. Молча подождали, пока гарсон примет заказ.

— Кофе, — попросил Камиль.

Луи просто сделал знак «то же самое». Потом, ожидая, пока гарсон принесет заказанное, оглядел стол и Верховена исподтишка.

— Мальваль тебе много должен, Луи?

И прежде чем Луи успел сделать хотя бы попытку что-то отрицать, Камиль с такой силой ударил кулаком по столу, что задрожали чашки с кофе, а посетители за соседними столиками обернулись. Он не добавил ни слова.

— Ну, немало, — выдавил наконец Луи. — Нет, ничего непомерного…

— Сколько?

— Я не знаю точно…

Камиль снова занес над столом яростный кулак.

— Около пяти тысяч…

Камиль, который так и не научился хорошо считать в евро, быстро произвел в уме математическую операцию:

— В чем дело?

— Игра. Он много потерял в последнее время и задолжал немало денег.

— И давно ты строишь из себя банкира, Луи?

— Честное слово, нет. Он у меня уже одалживал по мелочам, но всегда довольно быстро возвращал. Ну да, в последнее время это участилось. Когда вы зашли ко мне домой в то воскресенье, я выписал ему чек на полторы тысячи евро. И предупредил, что это в последний раз.

Камиль не глядел на него; одну руку он держал в кармане, другой нервно теребил мобильник.

— Все это частное дело… — спокойно продолжил Луи. — Никакого отношения к…

Фразу он не закончил. Разглядел протянутый Камилем листок и положил его, разгладив, перед собой на стол. У Камиля в глазах стояли слезы.

— Вы хотите, чтобы я подал в отставку? — помолчав, спросил Луи.

— Не бросай меня сейчас, Луи. Только не ты…

8

— Я должен буду тебя уволить, Жан Клод…

Мальваль, сидя напротив Камиля, быстро замигал, не зная, за что уцепиться.

— Мне это очень тяжело… Ты представить себе не можешь… Почему ты мне ничего не сказал?

В образе Мальваля Камиль вдруг увидел свое будущее, и это причинило ему огромную боль. Вышвырнутый со службы, без работы, по горло в долгах, Мальваль будет вынужден «выкручиваться», страшное слово, оставленное для тех, кто не знает, что делать.

Камиль выложил перед Мальвалем список телефонных звонков, сделанных с его мобильника журналисту «Ле Матен».

Коб ограничился выпиской с 7 апреля, дня, когда было обнаружено преступление в Курбевуа.

Звонок прошел в 10.14.

Более полных сведений получать было невозможно.

— Когда это началось?

— В конце прошлого года. Он сам со мной связался. Вначале я ему подкидывал по мелочи. Этого хватало…

— А потом… тебе стало все труднее сводить концы с концами, так?

— Я немало проиграл, да. Луи помог мне, но этого не хватало, и тогда…

— Твоего Бюиссона я мог бы хоть сейчас взять за задницу, — сказал Камиль с едва сдерживаемым гневом. — Коррумпирование госслужащего, да я мог бы раздеть его догола прямо посреди редакции.

— Я знаю.

— И знаешь, если я этого не делаю, то только ради тебя.

— Знаю, — с благодарностью ответил Мальваль.

— И давай избежим шумихи, если не возражаешь. Мне придется позвонить Ле-Гуэну, я постараюсь устроить все как можно проще…

— Я пойду…

— Ты останешься здесь! И уйдешь, только когда я тебе скажу, понял?

Мальваль лишь кивнул.

— Сколько тебе нужно, Жан Клод?

— Мне ничего не нужно.

— Не доставай меня! Сколько?

— Одиннадцать тысяч.

— Твою мать…

Прошло несколько секунд.

— Я выпишу тебе чек. — И поскольку Мальваль хотел возразить, мягко добавил: — Жан Клод, вот как мы сделаем, ладно? Прежде всего ты расплатишься с долгами. Потом посмотрим, как будешь возвращать. Что касается административных формальностей, я постараюсь, чтобы все прошло быстро и хорошо. Если у меня будет возможность добиться, чтобы тебе позволили самому подать в отставку, я постараюсь так и сделать, но это не только от меня зависит.

Мальваль не поблагодарил. Он качал головой, глядя куда-то вдаль, словно вдруг осознал весь размах катастрофы.

9

Арман в конце концов вышел из допросной и появился в общей комнате, где царила тяжелая атмосфера, — он ощутил это, едва зайдя.

Коб молча работал, Луи, забаррикадировавшись у себя за столом, не поднимал глаз с момента, когда вернулся. Что до Мехди и Элизабет, оба они ощутили внезапное напряжение обстановки и, не зная, чем ее объяснить, говорили между собой тише обычного, как в церкви.

Луи занялся подведением итогов Армана и сопоставлением деталей различных этапов допроса.


В 16.30 Камиль все еще оставался у себя в кабинете, когда Луи постучал в дверь. Услышав, что тот говорит по телефону, он осторожно вошел. Камиль, поглощенный разговором, не обратил на него никакого внимания.

— Жан, я прошу тебя об услуге. Эта история и так полный бардак, а теперь представь, если нам еще и такое свалится на голову. Мы окажемся в полном дерьме. Все пробки вылетят разом. И никто не знает, чем это закончится…

Луи терпеливо ждал, прислонившись спиной к двери и лихорадочно откидывая прядь.

— Давай так, — заговорил наконец Камиль, — ты подумаешь и позвонишь мне. Позвони в любом случае, прежде чем что-либо предпринимать, договорились? Ладно, пока…

Камиль повесил трубку и тут же снял ее, набирая домашний телефон. Он терпеливо подождал, потом набрал номер мобильника Ирэн.

— Я позвоню в клинику. Наверное, Ирэн выехала позже, чем собиралась.

— Это может подождать? — спросил Луи.

— А почему ты спрашиваешь? — Камиль снова повесил трубку.

— Из-за Лезажа. Есть новости.

Камиль отставил телефон:

— Выкладывай…

10

Фабьена Жоли. Тридцатилетняя, пухленькая, чистенькая, как для воскресного выхода. Короткие волосы. Блондинка. Очки. Вообще-то, простенькая, но что-то в ней было, и это что-то Камиль попытался определить. Сексуальность. Может, дело в скромной кофточке, три верхние пуговицы на которой были расстегнуты и открывали верхнюю часть груди? Или ноги? Она скрестила их с излишней сдержанностью. Положив сумочку рядом со стулом, она смотрела Камилю прямо в лицо с видом человека, который не позволит себя запугать. Она положила руки на колени и, казалось, могла промолчать столько, сколько потребуется.

— Вы знаете, что все сказанное здесь вами будет рассматриваться как показания, которые вам придется подписать?

— Разумеется. Именно для этого я здесь.

Чуть глухой голос немало добавлял к ее необычной привлекательности. Из тех женщин, которых не замечают, а однажды заметив, уже не могут отвести глаз. Очень красивый рот. Камиль не поддался желанию сохранить кое-что для себя и сделать набросок портрета на бюваре.

Луи остался стоять рядом со столом Камиля, делая записи в своем блокноте.

— Тогда я попросил бы вас повторить мне все, что вы говорили моему сотруднику.

— Меня зовут Фабьена Жоли. Я живу по адресу: улица Фратерните, дом двенадцать, в районе Малакофф. Я секретарь, владею двумя языками, на данный момент не работаю. И я любовница Жерома Лезажа с одиннадцатого октября тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Молодая женщина добралась до конца фразы, которую приготовила заранее, и немного смешалась.

— Ну и?..

— Жером с большим вниманием относится к здоровью сестры Кристины. Он убежден, что, если она узнает о нашей связи, у нее снова начнется депрессия, в которую она впала после смерти мужа. Жером всегда старался защитить ее. И я согласилась.

— Не совсем понимаю… — начал Камиль.

— Все, чего не может объяснить Жером, связано со мной. Я знаю из газет, что вы со вчерашнего дня держите его под арестом. Думаю, он отказывается давать вам объяснения… на его взгляд, компрометирующие меня. Я знаю, что он придумывал предлоги, связанные с работой, чтобы мы могли видеться. Ну, из-за сестры, вы понимаете…

— Начинаю понимать, да… И все же я не уверен, что этого будет достаточно, чтобы объяснить…

— Объяснить что, господин комиссар?

Камиль не стал останавливаться:

— Мсье Лезаж отказывается дать объяснение относительно своего рабочего расписания и…

— В какой день? — прервала его молодая женщина.

Камиль бросил взгляд на Луи:

— Ну, например, в июле две тысячи первого мсье Лезаж отправился в Эдинбург…

— Совершенно верно, да, десятого июля, а точнее, девятого вечером. Я прилетела к нему в Эдинбург вечерним рейсом. Мы провели четыре дня на высокогорье, а потом Жером вернулся к сестре в Лондон.

— Просто утверждать — это еще не все, мадемуазель Жоли. В ситуации мсье Лезажа не достаточно свидетельств под честное слово, боюсь, что так.

Молодая женщина с трудом сглотнула.

— Я хорошо понимаю, что вам это покажется немного смешным… — начала она, краснея.

— Ничего-ничего, — подбодрил ее Камиль.

— Наверное, во мне запоздалая школьница говорит… Я веду дневник, — выговорила она, поднимая сумку и запуская туда руку.

Она достала толстую тетрадь в розовой обложке с синими цветочками, призванными подчеркнуть общую романтичность.

— Да, я знаю, это ужасно глупо, — сказала она с деланым смехом. — Я записываю все важное. Дни, когда мы видимся с Жеромом, куда мы ходим, я вклеиваю билеты на поезд, на самолет, карточки гостиниц, где мы останавливаемся, меню ресторанов, где мы ужинаем.

Она протянула тетрадь Камилю, тут же осознала, что он слишком маленький, чтобы взять ее через стол, и повернулась отдать ее Луи:

— В конце тетради я отмечаю еще и траты. Я не хочу быть ему должна, вы понимаете. Арендную плату, которую он вносит за меня в Малакофф, обстановку, которую он помог мне купить, — короче, все… Это текущая тетрадь. У меня есть еще три.

11

— Мне только что нанесла визит мадемуазель Жоли, — сказал он спокойно.

Лезаж поднял голову. Враждебность уступила место гневу.

— Вы и впрямь суете нос повсюду. Вы просто…

— Прекратите немедленно! — предупреждающе окрикнул его Камиль. — Потом спокойнее продолжил: — Вы готовы были сказать глупость, которая подпадает под действие закона, и я предпочел избавить вас от этого. Мы проверим те сведения, которые изложила нам мадемуазель Жоли. Если они покажутся нам достоверными, вас немедленно освободят.

— А в противном случае?.. — спросил Лезаж провокационным тоном.

— В противном случае я вас арестую за убийства и передам в прокуратуру. Будете объясняться со следователем.

Гнев Камиля был скорее наигранным, чем искренним. Он привык, что к нему относятся с уважением, и поведение Лезажа его задевало. «Я вышел из возраста перемен и усилий», — повторил он себе, как делал довольно часто.

Оба помолчали несколько секунд.

— Что касается моей сестры… — начал Лезаж более покладистым тоном.

— Можете не беспокоиться. Если эта информация окажется доказательной и исчерпывающей, она останется в рамках расследования, то есть на нее будет распространяться тайна следствия. Можете рассказывать сестре все, что вам заблагорассудится.

Лезаж поднял на Камиля глаза, в которых впервые отразилось нечто похожее на признательность. Камиль вышел и, оказавшись в коридоре, приказал отвести Лезажа обратно в камеру и накормить его.


— Соединяю вас с приемной.

Камиль решил позвонить из штабной комнаты.

До сих пор он сопротивлялся желанию связаться с больницей, довольствуясь тем, что оставлял очередное сообщение на домашнем автоответчике.

— Вы не знаете, у нее мобильник с собой? — спросил он у Элизабет, прикрыв трубку ладонью.

— Я его ей принесла. Вместе с чемоданом, не беспокойтесь.

Именно это его и беспокоило. Он только поблагодарил.

— Нет, я вам точно говорю, — снова зазвучал наконец женский голос. — Мадам Верховен покинула клинику в шестнадцать часов. У меня перед глазами книга учета приходов и уходов: в шестнадцать ноль пять ровно. А что, какие-то проблемы?

— Нет, никаких проблем, спасибо, — произнес Камиль, не вешая трубку. Его глаза глядели в пустоту. — Еще раз спасибо. Луи, подгони мне машину, я должен заехать домой.

12

В 18.08 Верховен бегом поднимался по лестнице, не отрывая мобильника от уха. Он все еще дожидался ее ответа, когда толкнул входную дверь, оставшуюся приоткрытой. Странным образом он услышал ответное эхо звонка. Как бы глупо это ни казалось, он держал телефон у уха, заходя в квартиру и двигаясь к гостиной. Только раз позвал: «Ирэн! Дорогая?» — как делал иногда, приходя домой, когда Ирэн была на кухне или в ванной. Он насторожился. Теперь вместо звонка звучал голос автоответчика. Слушая сообщение, знакомое до мельчайшей интонации и каждого слога, он оказался в гостиной. Чемодан Ирэн, красивый небольшой чемоданчик, который она подготовила для поездки в больницу, был там, открытый и вывернутый на пол. Ночная рубашка, косметичка с туалетными принадлежностями, одежда…

«С вами говорит автоответчик…»

Стол в гостиной был перевернут, и все предметы — книги, корзинка, журналы — валялись, как мертвые, на ковре, и так до самых зеленых штор, одна из которых свисала, оторванная от карниза.

«…Ирэн Верховен. Вы мне звоните, а меня нет…»

С телефоном, будто приклеившимся к уху, еле сдерживая навалившееся головокружение, Камиль дошел до спальни. Ночной столик был опрокинут. Длинный кровавый след на ковре привел его в ванную.

«…по таким мелочам видно, какая глупость судьба…»

У его ног растекалась маленькая лужица крови, совсем маленькая, прямо у ванны. Все, что стояло на полочке под зеркалом, было сметено и валялось на полу или в самой ванне.

«Оставьте мне сообщение, и как только я вернусь…»

Камиль бегом пересек спальню, гостиную и остановился на пороге кабинета, где мобильник Ирэн, брошенный на пол, эхом заверил его: «…как только я вернусь, перезвоню вам».

Камиль машинально набрал номер, стоя там, на пороге комнаты, загипнотизированный телефоном Ирэн, ее голосом.

«До скорого».

Мысленно он твердил: «Позвони мне, любимая… позвони, умоляю…» — когда услышал голос Луи:

— Луи Мариани, слушаю вас.

Тогда Камиль рухнул на колени.

— ЛУИ! — взревел он, плача. — Луи, приезжай скорей. Умоляю…

13

Вся бригада примчалась через одиннадцать минут. Три машины с включенными сиренами остановились на улице; Мальваль, Мехди и Луи взбежали по лестнице, перескакивая через ступеньки и цепляясь за перила, за ними, каждый в своем темпе, ускоренном до последней возможности, поспевали Арман и Элизабет. Замыкающим карабкался Ле-Гуэн, задыхаясь и шумно отдуваясь на каждой площадке. Мальваль свирепым ударом ноги распахнул дверь и кинулся в квартиру.


В тот самый момент, когда они вошли и увидели прямо перед собой открытый брошенный чемодан Ирэн, сорванную штору и сидящего на диване Камиля, по-прежнему сжимающего в руках телефон и озирающегося так, как будто видел этот дом впервые, все поняли, что произошло. И каждый немедленно начал действовать. Луи первым опустился на колени перед Камилем, вытащил из его рук телефон с медленной и осторожной аккуратностью, с какой забирают игрушку у заснувшего ребенка.

— Она исчезла, — проговорил Камиль в отчаянии. — Потом, бросив полный ужаса взгляд в сторону ванной, произнес: — Там кровь…

От тяжелых шагов в квартире содрогался пол. Мальваль на лету подхватил кухонную тряпку и открывал все двери, одну за другой, пока Элизабет с телефоном в руке вызывала отдел идентификации.

— Никому ничего не трогать! — заорал Луи, увидев, как Мехди голыми руками начал открывать шкафы.

— На, возьми, — бросил ему проходящий мимо Мальваль, протягивая другую тряпку.

— Мне срочно нужна группа… — сказала Элизабет и продиктовала адрес.

— Дай-ка мне их, — пропыхтел Ле-Гуэн, бледный и задыхающийся, вырывая телефон у нее из рук. — Ле-Гуэн, — сказал он. — Мне нужна команда отдела идентификации через десять минут: отпечатки, фото, все полностью. И еще третья группа. В полном составе. Скажите Морину, чтобы немедленно мне позвонил.

Потом, с трудом достав собственный телефон из внутреннего кармана, с напряженным взглядом набрал номер:

— Дивизионный комиссар Ле-Гуэн. Соедините меня с судьей Дешам. Абсолютный приоритет.

— Никого, — бросил Мальваль, возвращаясь к Луи.

Слышно было, как Ле-Гуэн орет:

— Я сказал «немедленно», мать вашу!

Арман сидел на диване рядом с Камилем, упершись локтями в расставленные колени и глядя в пол. Камиль начал понемногу приходить в себя; он медленно поднялся, и все повернулись к нему. Что произошло в сердце Камиля и в его голове, он сам, скорее всего, никогда не узнал. Мгновение он оглядывал комнату, рассматривая каждого из своих сотрудников, и некая машина начала набирать ход, сотворенная из опыта и гнева, технических навыков и смятения — странной смеси, которая может толкнуть и лучшие души на худшие поступки, но у иных пробуждает все чувства, обостряет зрение, рождает решимость почти животную. Может быть, это и называется страхом.

— Она ушла из больницы в шестнадцать ноль пять, — произнес он таким тихим голосом, что все невольно придвинулись ближе, напрягая слух. — Она заезжала сюда, — добавил Камиль, указывая на чемодан, который все тщательно обходили. — Элизабет, пройди по дому, — внезапно сказал он, забирая у Мальваля тряпку, которую тот все еще держал в руках.

Он дошел до секретера, мгновение порылся в бумагах и вытащил недавнюю фотографию: они с Ирэн прошлым летом, во время отпуска.

Протянул Мальвалю:

— В моем кабинете в принтере встроенный сканер. Просто нажми зеленую кнопку…

Мальваль исчез в направлении кабинета.

— Мехди вместе с Мальвалем — на вас улица. Ее там знают, но все же возьмите фото. Это первоочередное. Ирэн беременна, он не мог забрать ее так, чтобы никто ничего не заметил, особенно если она… ранена, я не знаю. Арман, возьми копию фотографии и отправляйся в больницу: приемная, все этажи. Как только остальные подъедут, я всем пришлю подкрепление. Луи, возвращайся в контору, будешь координировать все группы и введи в курс дела Коба, пусть держит одну линию свободной. Он нам понадобится.

Мальваль вернулся. Он сделал две копии и отдал оригинал Камилю, который засунул фотографию в карман. В ту же секунду все разошлись. Слышен был только топот людей, сбегающих по лестнице.

— Как ты? — спросил Ле-Гуэн, подходя к Камилю.

— Буду в порядке, когда мы его возьмем, Жан.

Мобильник Ле-Гуэна зазвонил.

— Сколько у тебя людей? — спросил он у собеседника. — Они нужны мне все. Да, все. И немедленно. И ты тоже. У Камиля… Нет, лучше… Жду тебя, шевелись.

Камиль сделал несколько шагов и опустился на колени у чемодана Ирэн. Кончиком авторучки поворошил край какой-то одежды, отпустил, поднялся, подошел к оторванной шторе и стал разглядывать ее снизу доверху.

— Камиль, — проговорил Ле-Гуэн, подходя, — я должен тебе сказать…

— Да, — ответил Камиль, живо оборачиваясь. — Позволь, я догадаюсь…

— Ну да, ты меня правильно понял… Судья тоже совершенно категорична. Ты не можешь оставить за собой это дело. Я должен буду передать его Морину. — Ле-Гуэн покачал головой. — Он хорош, Морин, ты же знаешь… Вы с ним знакомы… ты слишком затронут лично, Камиль, это просто невозможно.

В этот момент на улице раздался звук сирен.

Камиль не шелохнулся, погруженный в напряженные размышления:

— Нужен кто-то другой, так? Обязательно?

— Ну да, Камиль, нужен кто-то, не затронутый лично. Дело не в тебе…

— Тогда это будешь ты, Жан.

— Что?

Лестница загудела под торопливыми мужскими шагами, дверь распахнулась, первым появился Бержере. Он пожал руку Камилю, сказав только:

— Мы все сделаем быстро, Камиль, будь уверен. Я подключу всех, кого можно.

Прежде чем Камиль успел что-нибудь ответить, Бержере уже отвернулся и начал раздавать инструкции, переходя из комнаты в комнату. Двое техников установили прожектора. Квартиру тут же залил слепящий свет. Отражатели были направлены на то, что подлежало экспертизе в первую очередь; одновременно трое других техников, молча пожав Камилю руку, натянули перчатки и открыли свои чемоданчики.

— Что ты такое несешь? — вернулся к разговору Ле-Гуэн.

— Я хочу, чтобы ты взял на себя дело. И ты знаешь, что это возможно, не морочь мне голову.

— Слушай, Камиль, я слишком давно не работал. Я утратил хватку, ты же сам знаешь. Просто курам на смех меня об этом просить!

— Ты или никто. Ну?

Ле-Гуэн почесал в затылке, потер подбородок. Его взгляд выдавал всю фальшь его видимых размышлений. В глазах читалась чудовищная тоска.

— Нет, Камиль, я не…

— Ты или никто. Берешься — да или иди на хрен? — Голос Камиля не допускал никаких увиливаний.

— Ну… да… Я… клянусь, это…

— Это «да»?

— Ну… да… но…

— Но что, срань господня?

— Ну «да», и пошел ты! Да!

— О’кей, — сказал Камиль, не дожидаясь продолжения. — Значит, ты. А теперь вот что: у тебя больше нет практических навыков, хватка притупилась, ты сядешь в лужу!

— А я тебе что говорил, Камиль! — взревел Ле-Гуэн.

— Отлично, — сказал Камиль, пристально на него глядя. — Значит, ты должен опереться на опытного человека и передать ему свои права. Я согласен. Спасибо, Жан.

Ле-Гуэн не успел снова взвиться. Камиль уже отвернулся:

— Бержере!.. Я тебе покажу, что мне нужно.

Ле-Гуэн полез в карман за мобильником и набрал номер:

— Дивизионный комиссар Ле-Гуэн. Соедините меня с судьей Дешам. Приоритет. — И в ожидании, пока его не соединят, пробормотал: — Говнюк…

Камиль что-то горячо обсуждал с техниками из отдела идентификации.

14

Группа Морина прибыла несколько минут спустя. Чтобы не мешать техникам, короткое совещание устроили на лестничной площадке, где уместились только Ле-Гуэн, Камиль и Морен, а пятеро остальных детективов расположились лесенкой на ступенях.

— Следствие по делу об исчезновении Ирэн Верховен буду вести я. С согласия судьи Дешам я решил передать полномочия майору Верховену. Комментарии?

Тон, каким Ле-Гуэн сообщил эту новость, не располагал к критическим замечаниям. Повисла красноречивая пауза, которую Ле-Гуэн потянул, чтобы подчеркнуть окончательность своего решения.

— Давай, Камиль, — добавил он затем.

Верховен кратко извинился перед Морином — тот поднял обе руки в знак согласия, — тут же распределил команды при помощи коллеги, и все бегом бросились вниз.


Техники с алюминиевыми чемоданчиками, коробками и ящиками сновали туда-сюда по этажам. Двое агентов дежурили в самом здании, один на верхнем этаже, другой на площадке под квартирой, чтобы предупредить возможные перемещения жильцов. Ле-Гуэн поставил еще двоих агентов на тротуаре у входной двери.

— Ничего. Между шестнадцатью часами и настоящим моментом только в четырех квартирах хоть кто-то находился, — говорила Элизабет. — Все остальные были на работе.

Камиль сидел на верхней ступеньке лестницы, вертя в руках телефон и регулярно оборачиваясь к широко распахнутой двери в квартиру. Сквозь вечно закрытое окно с матовым стеклом, предназначенное для того, чтобы на площадку попадала хоть толика света, он мог наблюдать за пульсирующими всполохами мигалок, установленных на блокирующих улицу полицейских машинах.


Дом, где жили Камиль и Ирэн, находился метрах в двадцати от угла улицы Мартир. Канализационные работы, начавшиеся больше двух месяцев назад, перекрыли всю ее противоположную сторону. Землекопы давно уже миновали их здание и теперь работали в трехстах метрах дальше, на другом конце улицы, выходящем на бульвар. Тем не менее заграждения, не позволяющие парковаться напротив дома, остались. Хотя никаких работ здесь больше не велось, свободные стоянки позволяли строительной технике и самосвалам располагаться здесь, а чуть поодаль находились три строительных вагончика, где хранилось оборудование, а в обеденное время они служили столовой. Две полицейские машины блокировали улицу с двух сторон. Остальные машины, в том числе два фургона отдела идентификации, даже не пробовали припарковаться. Они выстроились цепочкой прямо посреди улицы, вызывая интерес пешеходов и прилипших к окнам обитателей соседних домов.

Камиль никогда не обращал внимания на эти детали, но, когда он вышел из дому, его взгляд надолго задержался на улице и строительных заграждениях. Он перешел на другую сторону и посмотрел, как они установлены. Потом вернулся, чтобы осмотреть вход в дом, глянул на перекресток, потом на окна своей квартиры, потом снова на заграждения.

— Ну конечно же… — пробормотал он.

И со всех ног бросился к улице Мартир с Элизабет, которая с трудом поспевала за ним, прижимая сумочку к груди.


Он знал эту женщину, но не мог вспомнить ее имени.

— Мадам Антонапулос, — подсказал Мальваль, указывая на торговку.

— Антанопулос, — поправила женщина.

— Ей кажется, она их видела… — объяснил Мальваль. — Машина остановилась у дома, и Ирэн в нее села.

Сердце Камиля заколотилось так, что грохот отдавался в висках. Он едва не ухватился за Мальваля, но только прикрыл глаза, чтобы изгнать из сознания любую возникающую картину.

Он заставил пересказать всю сцену. Дважды. Она, впрочем, заключалась в нескольких словах и подтверждала то, что предчувствовал Камиль несколькими минутами раньше, когда проводил собственные наблюдения. Около шестнадцати сорока пяти машина темного цвета остановилась у дома. Мужчина, скорее высокий, которого хозяйка лавочки видела только со спины, вышел из автомобиля, слегка сдвинул заграждение, чтобы припарковать машину, не мешая движению. Когда она снова выглянула на улицу, правая задняя дверца была распахнута настежь. Женщина только что уселась, хотя она видела лишь ее ноги в тот момент, когда мужчина помогал ей забраться внутрь, а потом захлопнул дверцу. Тогда торговка внимательно не разглядывала. Когда посмотрела снова, машина исчезла.

— Мадам Антанопулос, — сказал Камиль, указывая на Элизабет, — я вас попрошу пойти с моей коллегой. Нам понадобится ваша помощь. И ваша память.

Торговка, которая думала, что уже рассказала все, что помнила, вытаращила глаза. Этот вечер обещал обеспечить ее пищей для разговоров на ближайшие полгода.

— Продолжай, проверь всю улицу, особенно первые этажи соседних домов. И найди мне рабочих с того угла. Они заканчивают рано. Надо связаться с компанией. Я возвращаюсь в бригаду. Держи меня в курсе.

15

Без агентов, отправленных на задания, рабочая комната казалась погруженной в ожидание. Коб возле экрана продолжал свои изыскания, перескакивая с карты дорожного движения в Париже к списку строительных компаний и к именному списку технического персонала клиники Монтамбер, чтобы снабдить данными все рабочие группы.

Луи вместе с молодым агентом, которого Камиль не знал, уже полностью переоборудовал зал — пробковые доски, стенды с ватманом, папки. Теперь посредине стоял огромный стол, на котором он в новом порядке выложил все текущие дела, а треть времени проводил на телефоне, передавая всем информацию. Едва оказавшись в штабе, он также связался с доктором Крессом и попросил его приехать, как только тот сможет. Без сомнения, у него имелась задняя мысль: он позаботился и о той помощи, которая в ближайшие часы может понадобиться Камилю.

Кресс встал, когда появился Камиль, и очень мягко пожал ему руку. Камиль глянул в его глаза, как в зеркало. Во внимательном и спокойном лице Кресса он увидел свое, в котором ужас уже прочертил глубокие морщины, обвел глаза, придавая всему облику напряженный и жесткий вид.

— Мне очень жаль… — сказал Кресс мирным голосом.

Камиль услышал другие слова, не нуждающиеся в том, чтобы их произносили вслух. Кресс вернулся на свое место в конце стола, где Луи освободил ему уголок, и разложил там письма Романиста. На полях их копий Кресс делал пометки, рисовал стрелки, обозначал ссылки.

Камиль заметил, что Коб добавил к своему оборудованию телефонные наушники, что позволяло ему говорить с агентами, которые ему названивали, не отрываясь от клавиатуры. Луи подошел для первого доклада. Взглянув на суровое лицо Камиля, он ограничился простым:

— Пока ничего… — и собрался было откинуть прядь, но странным образом прервал жест на полдороге. — Элизабет в комнате для допросов с хозяйкой лавки. Та помнит только то, что уже вам сказала, ничего нового не всплыло. Мужчина, рост около ста восьмидесяти, темный костюм. Она не помнит марки машины. Со времени, когда она видела, как машина паркуется, и до момента, когда она уехала, прошло меньше четверти часа.

Подумав о комнате для допросов, Камиль спросил:

— Лезаж?

— Дивизионный переговорил с судьей Дешам, и я получил приказ отпустить его. Он уехал двадцать минут назад.

Камиль глянул, который час. 20.20.

Коб распечатал краткий отчет о результатах, полученных группами на местах.

В клинике Монтамбер Арман ничего не нашел. Он опросил почти весь персонал, находившийся на рабочем месте, когда Ирэн покидала клинику. Со всей очевидностью, Ирэн уехала одна и свободно. Для очистки совести Арман записал адреса двух медсестер и двоих технических сотрудников, работавших в тот момент, но переговорить с ними не смог, так как они уже ушли. Четыре группы выехали допросить их на дому. Две из них уже позвонили и доложили, что никто никаких странностей не заметил. Обход улицы дал результаты не лучше. Не считая мадам Антанопулос, никто ничего не заметил. Незнакомец действовал спокойно и хладнокровно. Коб нашел координаты многих рабочих из компании, которая работала на улице. Три группы выехали по адресам, чтобы провести допросы. Сведения пока не поступили.

Почти ровно в 21 час Бержере прибыл лично, чтобы изложить первые результаты. Мужчина не использовал перчатки. Кроме бесчисленных отпечатков Ирэн и Камиля, во многих местах были обнаружены чужие отпечатки.

— Ни перчаток, ничего, никаких мер предосторожности. Ему плевать. Недобрый знак…

Бержере в то же мгновение понял, что употребил не самое удачное выражение.

— Простите, — взволнованно проговорил он.

— Ничего, — бросил Камиль, похлопывая его по плечу.

— Мы сразу проверили по картотеке, — с трудом продолжил Бержере. — Этот тип у нас не значится.

Сцена не могла быть восстановлена во всех деталях, но многое прояснилось. Свежий пример его неловкости заставил Бержере взвешивать каждое слово, а иногда и слог:

— Он, без сомнения, позвонил в дверь, и… твоя жен… Ирэн пошла ему открывать. Она, наверное, поставила чемодан в прихожей, и мы думаем, что это удар… удар ногой… который…

— Послушай, старина, — прервал его Камиль, — так мы из этого никогда не выберемся. Ни ты, ни я. Значит, называем ее Ирэн, а в остальном используем слова такими, какие они есть. Удар ногой… Куда?

Бержере с облегчением взялся за свои бумаги и больше не поднимал головы, углубившись в записи:

— Вероятно, он ударил Ирэн, как только она открыла дверь.

Камиля замутило, и он, закрыв глаза, поспешно прижал руку к губам.

— Думаю, мсье Бержере, — вступил доктор Кресс, — должен сначала передать все эти данные мсье Мариани. На первых порах…

Камиль не слушал. Он закрыл глаза, снова открыл их, опустил руку и поднялся. Подошел, под взглядами остальных, к кулеру и выпил подряд два стакана ледяной воды, потом вернулся и сел рядом с Бержере:

— Он звонит. Ирэн открывает. Он сразу бьет ее. Известно — как?

Бержере растерянно поискал согласия доктора Кресса и, получив в ответ ободряющий жест, продолжил:

— Мы обнаружили следы желчной слюны. Наверное, ее затошнило и она согнулась пополам.

— Можно ли узнать, куда он ее ударил?

— Нет, нельзя.

— Дальше?

— Она побежала вглубь квартиры, скорее всего к окну. Это она, схватившись за шторы, сорвала одну из них. На бегу мужчина, вероятно, опрокинул чемодан, который при этом открылся. Непохоже, чтобы кто-то из них к нему прикасался до того, как покинуть квартиру. Потом Ирэн побежала в ванную, и с уверенностью можно сказать, что именно там он ее догнал.

— Кровь на полу…

— Да. Удар по голове. Не слишком сильный, без сомнения, только чтобы ее оглушить. Она немного поранилась, когда упала. Или до падения, или поднимаясь, Ирэн смела все с полочки под зеркалом. Кстати, она должна была порезаться: мы нашли немного крови на осколках. Начиная с этого момента мы не знаем в точности, как все произошло. В одном мы уверены: он дотащил вашу жену до двери. Обследование паркета выявило борозды, оставленные ее каблуками. Обошел квартиру. Можно предположить, что он это сделал под конец, перед тем как уйти. Спальню, кухню, он там дотронулся до двух-трех предметов…

— Каких?

— В кухне он открывал ящик, где лежат приборы. Мы также нашли его отпечаток на шпингалете кухонного окна и на ручке холодильника.

— Почему он это сделал?

— Ждал, пока она очнется. Ну и рылся повсюду. Мы нашли в кухне стакан с его отпечатками и еще на кране раковины.

— Он так приводил ее в чувство.

— Думаю, да. Он принес ей стакан воды.

— Или выплеснул в лицо.

— Нет, не думаю. Следов воды нет. Я думаю, он дал ей попить. Мы нашли несколько волос Ирэн, он должен был приподнять ей голову. А дальше неизвестно. Мы пробовали обследовать лестницу. Бесполезно. Слишком много народу там прошло, ничего не найти.

Камиль, приложив руку ко лбу, старался восстановить в уме сцену.

— Что-нибудь еще? — наконец спросил он, поднимая глаза на Бержере.

— Да. У нас его волосы. Волосы короткие, каштановые. Их не много. Сейчас проводят анализы. И у нас есть его группа крови.

— Каким образом?

— Ирэн, наверное, его поцарапала, я думаю, когда они боролись. Мы сняли небольшое количество в ванной и с полотенца, которым он утирался. На всякий случай сравнили с твоей кровью. У него группа первая, резус-положительный. Одна из самых распространенных.

— Шатен, волосы короткие, группа первая, резус-положительный, что еще?

— Это все, Камиль! У нас не…

— Извини. Спасибо.

16

Большое совещание устроили, когда вернулись все группы. Результаты были скудные. В 21 час известно было не больше, чем в 18.30, или почти. До этого Кресс изучил последнее письмо Романиста и по большей части подтвердил то, что Камиль знал, и то, что он чувствовал. Ле-Гуэн, устроившись в единственном настоящем кресле в комнате, выслушал отчет психиатра, понимая всю его важность.

— Ему доставляет удовольствие играть с вами. Он немного нагнетает напряжение в начале письма, как если бы вы играли в игру. На пару. Это подтверждает то, что мы чувствовали с самого начала.

— Он превратил это в личное дело? — спросил Ле-Гуэн.

— Да, — ответил Кресс, поворачиваясь к нему. — Мне кажется, я знаю, куда вы клоните… Но только поймите меня правильно. Изначально это не было личным делом. Говоря яснее, я не думаю, что речь идет о ком-то, кого майор арестовывал, например, или о чем-то в этом роде. Нет. Это не было личным делом. Оно им стало. А именно когда он прочел первое объявление. Сам факт использования не вполне ортодоксальных методов, подпись собственными инициалами, предложение использовать для ответа личный адрес…

— Ну не кретин ли я? — спросил Камиль у Ле-Гуэна.

— Такое невозможно предвидеть, — ответил Ле-Гуэн вместо психиатра. — В любом случае ты вроде меня — мы не из тех людей, которых трудно найти.

Камиль на мгновение задумался над высокомерием того типа. Кем же он себя возомнил, чтобы действовать вот так, на столь личной основе, как если бы речь шла о разборке между двумя мужиками. Он вспомнил о судье Дешам, о разговоре в ее кабинете, когда она пригрозила ему отстранением. Почему ему захотелось показать, что он сильнее? Жалкая победа, которая теперь стоила дороже любого поражения.

— Он знает, к чему стремится, — продолжил Ле-Гуэн, — и знает это с самого начала, так что действуй ты по-другому — это ничего бы не изменило. Кстати, нам это известно, потому что он сам прямо говорит в письме: «Вы закончите дело только тогда и так, как я решу».

— Но главное сосредоточено в последней части письма, в его длинном разглагольствовании со множеством ссылок, где он приводит целые отрывки из книги Габорио.

— Он считает, что на нем лежит миссия, я знаю…

— Так вот, рискуя удивить вас, я в это верю все меньше и меньше.

Камиль насторожился, как и Луи, который наконец-то решился присесть рядом с Ле-Гуэном.

— Видите ли, — сказал Кресс, — он выражается слишком нарочито. Просто из кожи вон лезет. В театре сказали бы, что он «переигрывает». Некоторые его фразы откровенно напыщенны.

— Что вы хотите сказать?

— Он не безумец, а всего лишь извращенец. Он разыгрывает перед вами законченного психопата, который не отличает реальное от виртуального или, в данном случае, литературу от реальности, но это просто очередная хитрость. Я не знаю, зачем он это делает. Он не то, что он пишет в письмах. Он играет, стараясь заставить вас поверить, а это совсем другое дело.

— С какой целью? — спросил Луи.

— Представления не имею… Его долгое рассуждение о потребностях человечества, о преобразовании реальности… Это так надуманно, что становится карикатурным! Он не пишет того, что думает. Он делает вид, что так думает. Не знаю почему.

— Чтобы запутать следы? — предположил Ле-Гуэн.

— Может быть, да. Может быть, из высших соображений…

— То есть? — спросил Камиль.

— Потому что это часть его плана.


Заново распределили досье всех текущих дел. По два человека на досье. Задача: все перепроверить заново, все косвенные доказательства, все совпадения; потом распределили столы. К 21.45 технические службы установили четыре новые телефонные линии, три дополнительные компьютерные точки, которые Коб немедленно связал в сеть, чтобы у каждого компьютера был выход в банк данных, где он объединил всю имеющуюся информацию. Помещение наполнилось гулом, каждая группа без конца спрашивала и переспрашивала сотрудников Камиля всякий раз, когда возникала новая деталь.

Камиль, вместе с Ле-Гуэном и Луи стоя у большой пробковой доски, заново просматривал по одному все обзоры и резюме, лихорадочно поглядывая на часы. С момента исчезновения Ирэн прошло уже около пяти часов, а ни для кого не было секретом, что каждая минута стоила вдвойне и что обратный отсчет неумолимо пошел, но никто не знал его конечного срока.

По просьбе Камиля Луи выписал на установленном на треноге бумажном планшете все места преступлений (Корбей — Париж — Глазго — Трамбле — Курбевуа), а также список жертв (Мариза Перрэн — Алиса Хеджес — Грейс Хобсон — Мануэла Констанза — Эвелин Руврей — Жозианна Дебёф), потом все даты (7 июля 2000 — 24 августа 2000 — 10 июля 2001 — 21 ноября 2001 — 7 апреля 2003). Все поочередно останавливались на каждом списке, безуспешно пытаясь нащупать совпадения и обмениваясь гипотезами, которые никуда не вели. Молчаливый доктор Кресс, сидя в сторонке, подчеркнул, что логика Романиста носит скорее литературный характер и имело бы смысл исходить из распределения копируемых произведений, список которых Луи тут же вывесил рядом («Преступление в Орсивале» — «Розанна» — «Лэйдлоу» — «Черная Далия» — «Американский психопат»), но дело не сдвинулось.

— Дело не в этом, — убежденно сказал Ле-Гуэн. — Здесь произведения, которые он уже закончил. Прошедший этап.

— Верно, — подтвердил Камиль, — мы сейчас на этапе следующей книги. Но какой?

Луи отправился за списком Балланже, сделал ксерокопии, увеличив каждую страницу до формата А3, и прикрепил их кнопками к стенам.

— Многовато книг… — заметил Кресс.

— Слишком много, да… — сказал Камиль. — Но должна быть одна среди них… или нет… которая… — Он на мгновение сосредоточился на мелькнувшей мысли. — В какой из них речь идет о беременной женщине, Луи?

— Ни в какой, — ответил Луи, берясь за пачку резюме.

— Да нет же, Луи, была одна!

— Не могу найти…

— Да нет же, черт! — яростно сказал Камиль, выхватывая список у него из рук. — Была одна. — Он быстро просмотрел документ и вернул его Луи. — Не в этом списке, Луи, в другом.

Луи уставился на Камиля:

— Верно, я про него забыл…

Он кинулся к своему столу и откопал первый список Коба. Луи своим прекрасным элегантным почерком набросал множество заметок, которые теперь быстро пробежал глазами.

— Вот, — наконец сказал он, протягивая листок.

Читая заметки Луи, Камиль отчетливо вспомнил разговор с профессором Балланже: «Один из моих студентов… то дело в марте тысяча девятьсот девяносто восьмого, история женщины со вспоротым животом в пакгаузе. Я этой книги не знаю… „Убийца из тени“… Совершенно неизвестный».

За это время Луи вывесил таблицу, отметив в ней подозрительные дела, детали которых были переданы профессору Балланже.


— Да, я знаю, что уже поздно, мсье Балланже…

Он отвернулся, не желая, чтобы его было слышно, и быстро вполголоса описал ситуацию.

— Да, я его вам передаю… — в результате сказал он, протягивая трубку Камилю.

Камиль в нескольких словах напомнил ему давний разговор.

— Да, но я же сказал, что сам эту книгу не знаю. Он, кстати, тоже был не уверен — так, просто мелькнула мысль… Ничто не доказывает…

— Мсье Балланже! Мне нужна эта книга. Немедленно. Где он живет, этот ваш студент?

— Откуда мне знать… Я должен посмотреть в картотеке, а она у меня на работе.

— Мальваль! — позвал Камиль, даже не ответив Балланже. — Возьмешь машину, поедешь за мсье Балланже, отвезешь его в университет, я найду вас там.

Еще до того, как Камиль продолжил разговор с профессором по телефону, Мальваль помчался к двери.


Коб уже извлек штук тридцать адресов, которые Арман и Элизабет отмечали на карте парижского региона. Каждый адрес, каждое место и все детали, которые Кобу удавалось получить, тщательно изучались. Составили два списка. Первый, приоритетный, включал самые изолированные и заброшенные пакгаузы, второй — те, которые не обладали всеми необходимыми признаками, но оставались возможными с точки зрения поиска.

— Арман, Мехди, вы берете на себя работу Коба, — решил Камиль. — Элизабет, ты формируешь группы, и немедленно начинаем объезжать точки. Начни с самых близких: сначала Париж, если там что-то есть, потом пригороды, концентрическими кругами. Коб, найди мне книгу. Хуб, Шуб, что-то вроде этого. «Убийца из тени». Книга старая. Кроме этого, у меня ничего нет. Я поехал в университет. Звони мне на мобильник. Давай, Луи, поехали.

17

— Это Коб. Я ничего не нашел.

— Этого не может быть! — закричал Камиль.

— Камиль! Я провел поиск по двумстам одиннадцати системам! Ты уверен в своей информации?

— Погоди, я передаю тебе Луи, не вешай трубку.

Ночью только два фонаря из пяти бросали на фасад университета бледный желтоватый свет, растекавшийся у ног профессора Балланже.

Сам похожий на порождение ночи, Балланже только что протянул Камилю университетское досье некоего Сильвена Киньяра; палец профессора упирался в графу, где был указан домашний телефон. Камиль схватил мобильник Луи и набрал номер. Сонный голос проговорил глухое «алло».

— Сильвен Киньяр?

— Нет, это его отец… Слушайте, вы хоть знаете, который час?

— Майор Верховен, уголовная полиция. Немедленно позовите к телефону вашего сына.

— Кто это?..

Камиль повторил более спокойным тоном и добавил:

— Немедленно сходите за вашим сыном, мсье Киньяр. Немедленно!

— Ну ладно…

Камиль различил шум шагов, перешептывание, потом раздался более молодой и ясный голос.

— Вы Сильвен?

— Да.

— Майор Верховен, уголовная полиция. Я здесь с вашим профессором, господином Балланже. Вы участвовали в одном исследовании для нас, если помните…

— Да, помню.

Камиль бросил взгляд на его досье. Парень живет в Вильпаризи. Даже если ехать очень быстро… Он посмотрел на часы.

— У вас есть эта книга? — спросил он. — У вас она есть?

— Нет, это старое издание, мне просто показалось, что я вспомнил…

— Вспомнили что?

— Ситуацию… Точно не знаю, просто мне это что-то напоминает…

— Слушайте меня хорошенько, Сильвен. Была похищена беременная женщина. Сегодня после полудня. В Париже. Мы обязательно должны найти ее до того, как… Эта женщина может быть… Я хочу сказать… Это моя жена.

Произнести эти слова… Камиль с трудом сглотнул слюну.

— Мне нужна эта книга. Немедленно.

Молодой человек в телефоне ненадолго замолчал.

— У меня ее нет, — сказал он наконец спокойным голосом. — Я читал эту книгу лет десять назад, как минимум. В названии я уверен: «Убийца из тени», в имени автора тоже. Филип Шуб. Издателя не помню. Я стараюсь… но не могу вспомнить. Обложка стоит перед глазами, и это все.

— Что на обложке?

— Знаете, вроде тех книг с такими… напыщенными иллюстрациями: кричащие перепуганные женщины… тень мужчины в шляпе у них за спиной, что-то такое…

— Ситуация?

— Мужчина похищает беременную женщину, в этом я уверен. Меня это поразило, потому что в то время я читал совсем другие книги. Было довольно жутко, но подробностей я не помню.

— Место?

— Пакгауз, думаю, или что-то вроде.

— Какой пакгауз? Где?

— Честно, больше ничего не помню. Насчет пакгауза — точно…

— Куда вы дели книгу?

— За десять лет мы трижды переезжали. Не могу вам сказать, куда она делась.

— А издатель?

— Представления не имею.

— Я вам пришлю кого-нибудь прямо сейчас, вы расскажете ему все, о чем можете вспомнить, договорились?

— Да… Думаю, да.

— В разговоре вы можете вспомнить что-нибудь еще, какие-то детали, которые могут нам помочь. Все может иметь значение. А пока оставайтесь дома и не отходите от телефона. Постарайтесь припомнить эту книгу, время, когда вы ее читали, место, где вы были, что вы тогда делали. Иногда это помогает. Записывайте, мой заместитель сейчас продиктует вам несколько телефонных номеров. Если о чем-то вспомните, о чем угодно, немедленно позвоните, вы меня слышите?

— Да.

— Хорошо, — заключил Камиль и добавил, прежде чем поменять телефон на тот, который протягивал ему Луи: — Сильвен?

— Да?

— Спасибо вам… Постарайтесь вспомнить… Это очень важно.

Камиль позвонил Крессу и попросил его съездить в Вильпаризи:

— Мальчик вроде бы умный. И готов сотрудничать. Нужно внушить ему доверие, чтобы он вспомнил. Может, что-то всплывет. Мне бы хотелось, чтобы это были вы.

— Отправляюсь немедленно, — спокойно сказал Кресс.

— Луи сейчас перезвонит вам по другой линии, даст адрес и найдет машину с хорошим водителем.

Камиль сразу же набрал следующий номер.


— Я знаю, мсье Лезаж, что вы не испытываете большого желания помогать нам…

— Что верно, то верно. Если вы за помощью, придется вам обратиться к кому-то другому.

Луи обернулся и смотрел на Камиля, склонив голову, как если бы пытался уловить изменения на его лице.

— Послушайте, — продолжил Камиль. — Моя жена беременна, восемь с половиной месяцев… — Голос его прервался, он сглотнул слюну. — Ее похитили из дому сегодня после полудня. Это он, вы понимаете, это он… Я должен найти ее.

На том конце провода повисло долгое молчание.

— Он убьет ее, — сказал Камиль. — Он ее убьет…

И эта очевидность, хоть и вертелась у него в голове на протяжении часов, вдруг предстала перед ним, возможно впервые, как осязаемая реальность, как уверенность столь несомненная, что он едва не выронил телефон и был вынужден опереться рукой о стену.

Балланже дернулся помочь. Луи не шевельнулся, только в упор смотрел на Камиля, но как бы сквозь него, словно тот стал прозрачным. Взгляд у него был застывший, губы дрожали.

— Мсье Лезаж… — проговорил наконец Камиль.

— Что я могу сделать? — спросил книготорговец; голос его звучал почти механически.

Камиль прикрыл глаза от облегчения:

— Книга. «Убийца из тени». Филип Шуб.

Луи повернулся к Балланже.

— У вас есть английский словарь? — спросил он глухим голосом.

Балланже встал и, обойдя Луи, остановился у стеллажа.

— Я знаю эту книгу, да, она старая, — заговорил наконец Лезаж. — Издана где-то в семидесятых или восьмидесятых годах, скорее, в конце семидесятых. Издательство Бильбана. Сам издатель исчез в восемьдесят пятом. Его каталог не возобновлялся.

Луи положил на стол, раскрыл Harrap’s,[42] врученный ему Балланже. И повернулся к Камилю с белым как мел лицом.

Камиль пристально на него посмотрел и почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди.

Автоматически он спросил Лезажа:

— А у вас, случайно, нет этой книги?

— Нет, я сейчас перепроверю… Нет, не думаю…

Луи снова взглянул в словарь, потом опять на Камиля. Его губы произнесли слово, которого Камиль не разобрал.

— А где ее можно найти?

— С такими изданиями сложнее всего. Это серии, не имеющие особой ценности, как и сами книги, впрочем. Не так много людей хранит их. Найти можно только по случаю. Тут нужно везение.

Не спуская глаз с заместителя, Камиль продолжил:

— Думаете, сможете ее найти?

— Завтра гляну… — В ту же секунду Лезаж осознал, до какой степени неуместна его фраза. — Я… я посмотрю, что смогу сделать.

— Благодарю вас, — закончил разговор Камиль. Потом, не выпуская телефон из рук, спросил: — Луи?..

— Шуб… — произнес Луи — По-английски это такая рыба.

Камиль по-прежнему не спускал с него глаз:

— Ну и?..

— По-французски… голавль.

Камиль открыл рот и выронил телефон, который упал на пол с металлическим звуком.

— Филипп Бюиссон де Голавль, — сказал Луи. — Журналист из «Ле Матен».

Камиль резко повернулся и посмотрел на Мальваля.

— Жан Клод, что же ты наделал…

Мальваль покачивал головой, уставив в потолок глаза, полные слез:

— Я не знал… я не знал…

18

Едва машины остановились у дома на бульваре Ришар-Ленуар, трое мужчин ринулись вверх по лестнице; Мальваль, самый высокий, опережал Луи и Камиля на много ступенек.

Камиль высунул голову за перила, но не увидел ничего, кроме уходящей вверх до самой крыши спирали лестничных площадок со второго по шестой этаж. Когда он добрался до распахнутой двери, замок которой Мальваль выбил выстрелом из револьвера, то увидел погруженную в полумрак прихожую, освещенную рассеянным светом лампы, стоящей чуть подальше справа. Вытащив револьвер, Камиль медленно двинулся вперед. Справа в коридоре он заметил спину Луи, осторожно передвигавшегося от двери к двери, плотно прижимаясь к стене. Слева Мальваль исчез в одном из помещений, которое должно было быть кухней, и появился снова, напряженно присматриваясь. Камиль молча сделал ему знак прикрыть Луи, который мощным толчком распахивал каждую дверь, тут же отшатываясь под прикрытие стены. Мальваль быстро прошел к нему. Камиль остался на пороге гостиной напротив входной двери. Пошел вперед, кидая быстрые взгляды направо и налево. У него вдруг возникла уверенность, что в квартире пусто.

Камиль снова повернулся лицом к гостиной и двум окнам, выходящим на бульвар.

Со своего места он мог окинуть взглядом всю комнату. Почти пустую. Не отрывая глаз от окон, он нащупал рукой выключатель. В глубине справа услышал приближающиеся шаги Луи и Мальваля, почувствовал их присутствие за спиной. Нажал на выключатель, и слева зажегся неяркий свет. Все трое вместе зашли в комнату, которая теперь, при свете, казалась больше. На стенах были видны следы от снятых картин, у окна стояли три или четыре картонные коробки, одна из них была открыта, рядом плетеный стул. Навощенный паркет. Единственным, что притягивало глаз, был одинокий стол слева и стул перед ним, такой же, как первый.

Они опустили револьверы. Камиль убрал свой и медленно подошел к столу. На лестнице раздались новые шаги. Мальваль обернулся и быстро подошел к входной двери. Камиль услышал, как тот что-то неразборчиво говорит. Весь свет исходил от поставленного на стол ночника, шнур от которого шел вдоль стены к розетке, вделанной в стену рядом с угловым камином.

На краю стола пухлая папка из красного картона, раздувшаяся, когда ее перетягивали ремешком.

И листок, положенный на виду, в центре стола. Камиль немедленно хватает его.

Дорогой Камиль,

я счастлив, что вы здесь. Квартира, конечно, несколько пуста, что не очень гостеприимно, признаю. Но вы знаете, что это ради правого дела. Вы наверняка разочарованы тем, что оказались там в одиночестве. Без сомнения, вы надеялись обнаружить вашу очаровательную жену. Придется подождать еще немного…

Через несколько мгновений вы сумеете оценить весь размах моего проекта. Все наконец прояснится. Знаете, хотел бы я быть рядом и посмотреть на вас…

Как вы уже поняли и поймете еще лучше, вся моя «работа» была в достаточной мере надувательством. С самого начала.

Полагаю, что могу с уверенностью сказать: наш успех обеспечен. Нашу «историю» будут рвать из рук, я это чувствую… Она уже написана. Она здесь, на столе, в красной папке, перед вами. Законченная… или почти. Я воссоздал с терпением, которое вам теперь знакомо, преступления из пяти романов.

Я мог бы сделать больше, но демонстрация от этого ничего бы не выиграла. Пять — это не много, но для преступлений вполне приемлемо. И каких преступлений!.. Последнее будет венцом, можете мне поверить. К моменту, когда я пишу эти строки, ваша прелестная Ирэн уже готова сыграть в нем главную роль. Она очень хороша, ваша Ирэн. Она будет идеальна.

Все великолепие и законченность моего произведения заключаются в том, что я заранее написал книгу о самом прекрасном преступлении… после того, как совершил преступления из самых прекрасных книг. Разве это не чудесно? Разве в совершенстве этой спирали, столь совершенно предсказанной, нет чего-то близкого к идеалу?

Какая победа, Камиль! Только подумайте! История столь реалистичная, столь подлинная, предваряемая уголовным делом, хроника которого полностью включена в содержание книги, его описывающей… Вскоре издатели будут драться за книгу автора, которого никто и знать не хотел. Они будут в ногах валяться, Камиль, вот увидите… И вы будете гордиться мной, гордиться нами, и вы сможете гордиться вашей восхитительной Ирэн, которая ведет себя просто замечательно.

Искренне ваш. Вы позволите мне на этот раз подписаться именем, которое составит мою славу… и вашу.

Филип Шуб

Камиль медленно кладет письмо на стол. Он придвигает стул и тяжело садится. У него разламывается голова. Он массирует виски и остается так целую минуту, не говоря ни слова и неотрывно глядя на перетянутую ремешком папку, потом решается и пододвигает ее к себе. С трудом расстегивает ремешок. Читает:

— Алиса… — проговорил он, глядя на то, что любой, кроме него, назвал бы молодой девушкой.

Назвав ее по имени, он попытался заложить доверительные отношения, но не добился никакой ответной реакции. Опустил глаза на записи, набросанные Арманом во время первого допроса: Алиса Ванденбош, 24 года.


Перелистал несколько страниц.

— Кошмар, — выговорил Луи. Голос его дрожал. — Настоящая резня. Не как обычно, если вы понимаете, что я имею в виду…

— Не совсем, Луи, не совсем…

— Я такого и близко никогда не видел…


Большим и указательным пальцем он подхватывает сразу несколько страниц и перелистывает их.

Мама работает с красным цветом. Она использует его в невероятных количествах. Кроваво-красный, карминный, темно-красный, глубокий, как ночь.


Камиль заглядывает чуть дальше.

Молодая женщина, белая, около 25 лет, со следами жестокого избиения, во время которого ее буквально таскали за волосы, о чем свидетельствует содранная кожа на лбу и целые пригоршни вырванных волос. Для нанесения ударов убийца использовал молоток.


Камиль внезапно переворачивает папку и раскрывает последнюю страницу на последних словах.

Весь свет исходил от поставленного на стол ночника, шнур от которого шел вдоль стены к розетке, вделанной в стену рядом с угловым камином.

На краю стола пухлая папка из красного картона, раздувшаяся, когда ее перетягивали ремешком. И листок, положенный на виду, в центре стола, Камиль немедленно хватает его…


Оторопевший Верховен оборачивается и смотрит вглубь комнаты, где так и остался Мальваль.

Стоя сзади, Луи продолжает через его плечо дочитывать последние строки. Он держит в руках пачку страниц и торопливо листает, то пропуская большие пассажи, то останавливаясь на отдельных строчках, иногда поднимает голову, чтобы подумать, прежде чем снова погрузиться в текст.

Мысли Камиля налезают одна на другую, ему никак не удается справиться с бешеным калейдоскопом картинок, заполнивших мозг.

Бюиссон, его «произведение», его книга.

Книга, рассказывающая об истории и расследовании Камиля…

Хоть головой о стенку бейся.

Что в этом правда?

Как отличать в очередной раз правду от выдумки?

Но главное Камиль понял: Бюиссон совершил пять преступлений.

И все они ведут к единому финалу…

И этот финал, к которому все сходится, — шестое преступление, основанное на его собственной книге.

Преступление, которое вот-вот совершится.

Самое прекрасное преступление.

И героиней его должна стать Ирэн.

Как он это сформулировал?

«Я заранее написал книгу о самом прекрасном преступлении… после того, как совершил преступления из самых прекрасных книг».

Найти ее.

Где она?

Ирэн…

Вторая часть

1

Бригада — 22.45.

Папка с ремешком открыта, лежит на столе. Без своего содержимого. Арман отнес все на ксерокс.

Все стоят. Верховен из-за стола по очереди смотрит на каждого.

Единственный, кто сидит, — Ле-Гуэн. Он схватил карандаш и нервно его грызет. Подставкой ему служит собственный живот.

На живот он положил блокнот, в котором небрежным почерком делает записи, слово здесь, слово там. Но прежде всего Ле-Гуэн размышляет. И слушает. И внимательно смотрит на Камиля.

— Филипп Бюиссон… — начинает Верховен.

Он подносит руку к губам, прочищает горло.

— Бюиссон, — продолжает он, — в бегах. В данный момент у него Ирэн, которую он похитил после полудня. Весь вопрос в том, где он. И что собирается делать… И когда… Вопросов получается много. И мало времени на ответы.

Ле-Гуэн больше не видит на лице друга той паники, которая читалась, когда он появился в комнате несколькими минутами раньше. Верховен больше не Камиль. Он снова стал майором Верховеном, возглавляющим бригаду, собранным, внимательным.

— Обнаруженный у него текст, — продолжает Верховен, — излагает историю нашего расследования такой, какой он ее себе вообразил. Это наш первостепенный источник. Что касается… того, что он собирается сделать, существует второй источник, которого у нас нет: первая книга Бюиссона, изданная под псевдонимом Шуб, на которую он опирается…

— Это точно? — спрашивает Ле-Гуэн, не поднимая головы.

— Если сведения, полученные нами об этой книге, верны, то да: беременная женщина, убитая в пакгаузе, — это мне кажется более чем вероятным.

Он бросает взгляд в сторону Коба, который оставил свои компьютеры, чтобы принять участие в общем сборе. Рядом с ним доктор Вигье, он внимательно слушает, полуприсев на стол, вытянув ноги и скрестив руки на уровне пояса. Он смотрит не на Верховена, а на членов команды. Коб отрицательно качает головой и добавляет:

— Тут пока ничего.

Арман возвращается с пятью комплектами ксерокопий. Мальваль по-прежнему — теперь это длится уже около часа — переминается с ноги на ногу, как будто хочет писать.

— Итак, три группы, — продолжает Верховен. — Жан, Мальваль и я работаем с первым источником. Вместе с доктором Вигье. Вторая группа, которую координирует Арман, продолжает поиски пакгауза в парижском районе. Работа неблагодарная, потому что след «слепой». Но на данный момент ничего другого у нас нет. Луи, ты покопаешься в биографии Бюиссона: связи, места, источники денежных средств, все, что сможешь найти… Коб, ты продолжишь поиск, надо попытаться достать книгу, подписанную Филипом Шубом. Вопросы?

Вопросов нет.


Организационно все было проделано почти мгновенно.

Два стола передвинули, поставив друг против друга, с одной стороны Камиль и Ле-Гуэн, с другой — Мальваль и психиатр.

Арман пошел к принтеру Коба за последним списком пакгаузов, теперь он проверяет его с карандашом в руке, вычеркивая те, что уже осмотрены двумя группами на выезде, которые тут же снова отправляются по новым адресам. Луи уже на телефоне, трубка зажата между ухом и плечом, руки бегают по клавиатуре компьютера.

У Коба появился новый след: имя издателя книги Шуба — Бильбан. Поисковые системы уже в действии. В помещении пульсирует напряженное молчание, слышны только щелчки пальцев по клавиатурам и переговоры по телефону.


Прежде чем приняться за работу, Ле-Гуэн извлекает мобильник из кармана брюк и приказывает держать наготове двоих агентов на мотоциклах и бригаду быстрого реагирования. Верховен это слышит. Ле-Гуэн перехватывает его взгляд и обреченно разводит руками.

Верховен знает, что тот прав.

Если возникнет реальная зацепка и потребуется срочное вмешательство, в подобных операциях нужны профессионалы.

Бригада быстрого реагирования.

Он уже видел их в действии. Высокие молчаливые здоровяки, одетые в черное, в суперэкипировке, как роботы, — непонятно, каким образом они умудряются так быстро двигаться во всех этих причиндалах. Но еще и с научной подготовкой. Они изучают местность при помощи спутниковых данных, составляют с чисто военным расчетом план операции, учитывающий практически все детали, обрушиваются на цель как гнев Божий и могут запросто смести городской квартал в несколько минут. Бульдозеры.

С того момента, как у них будет адрес, конкретное место, такая бригада все возьмет на себя. К добру и к худу. Камиль сильно сомневался в уместности такого типа вмешательства. На его взгляд, оно не соответствовало тому тонкому психологизму, который продемонстрировал Бюиссон при подготовке своего плана. Расчет против расчета. Бюиссон слишком их опережает. На протяжении недель, а то и месяцев он готовит свое дело с терпением энтомолога. С их вертолетами, дымовыми снарядами, радарами и оптическими прицелами элитные стрелки из бригады быстрого реагирования будут стрелять по воробьям.

Верховен уже начал было объяснять это Ле-Гуэну, но осекся. А что еще можно сделать?

Уж не он ли, Камиль Верховен, пойдет спасать Ирэн со своим служебным оружием, которым пользуется раз в год на обязательных контрольных стрельбах?


Все четверо открыли досье на первой странице, но скорость чтения у них разная. И методика тоже.

Вигье, старый психиатр, парит с внимательностью орла, похоже, что он скорее обозревает страницы, чем читает их. Он листает их с живостью, словно окончательное решение уже принято. Причем ищет не то, что другие. Прежде всего его заинтересовал портрет Бюиссона — такой, каким тот себя описывает. Он изучает манеру изложения, рассматривая действующих лиц как вымышленных персонажей.

Все в этом тексте вымысел, за исключением убитых девушек.

Остальное для него — сам Бюиссон, взгляд Бюиссона, его манера видеть мир, переделывать действительность; Вигье старается уловить присущий тому способ манипулировать фактами, подстраивая их под свое восприятие мира.

Мира не того, каков он есть, а того, каким он хотел бы его видеть. Фантазм в чистом виде на трехстах страницах…

Ле-Гуэн честно трудится. Он быстро схватывает, но медленно читает. Соответственно, он выбрал методику, подходящую его натуре. Он начинает с конца и идет по тексту назад, глава за главой. И делает мало заметок.

Никто вроде бы не замечает, что Мальваль не переворачивает страницы. Его взгляд уже долгие минуты не отрывается от самой первой. Доктор Вигье предлагает вполголоса свои предварительные комментарии, а он все еще не сдвинулся с места, сидит, упершись в эту неизменную страницу. Надо бы встать, надо бы подойти к Камилю и сказать ему… Но у него нет сил: пока он не переворачивает страницы, он чувствует себя в безопасности. Он на краю пропасти, и знает это. Он знает также, что через несколько минут кто-нибудь толкнет его в спину и начнется падение. Головокружительное. Он должен опередить, собрать все свое мужество, найти свое имя где-то в конце текста, удостовериться, что обещанная катастрофа неминуема. Что ловушка, в которую он попал, вот-вот захлопнется. И принять решение. Но он не может двинуться. Ему страшно.

Верховен с бесстрастным лицом листает быстро, пропуская целые абзацы, набрасывая пометки то здесь, то там, возвращается назад, чтобы проверить какую-то деталь, поднимает голову, задумавшись. Он пробегает придуманную Бюиссоном сцену его знакомства с Ирэн, но, разумеется, все было не так. Да и что он может знать, Бюиссон, про его встречу с Ирэн? Куда годится эта нелепая история с телепередачей… «Простая получилась история. Шесть месяцев спустя он женился на Ирэн». Простая, а то как же. Вот только Бюиссон ее высосал из пальца от начала и до конца.

Словно утопающий, перед глазами которого, говорят, в долю секунды прокручивается вся его жизнь, Камиль видит настоящие картины из прошлого, которые его память сберегла нетронутыми. Магазинчик в музее Лувра. И молодая женщина воскресным утром ищет книгу о Тициане, «для подарка». Колеблется, смотрит один альбом, потом второй, откладывает оба, чтобы остановить выбор на третьем. Плохом. И он, маленький Верховен, без всякого сознательного намерения просто говорит: «Лучше не этот, на мой взгляд…» Молодая женщина улыбается ему. И мгновенно возникает сама Ирэн, ослепительная и простая, ее улыбка. И уже его Ирэн говорит: «Правда…» — с делано послушным видом, который вынуждает его извиниться. Он извиняется, объясняет, говорит несколько слов о Тициане — несколько слов, они не должны звучать претенциозно, но именно так и звучат, потому что исходят от человека, считающего себя знатоком. Он что-то лепечет, путаясь в словах. Как давно он не краснел. Он краснеет. Она улыбается: «Значит, вот этот хороший?» Он хотел бы сказать столько всего одновременно, безуспешно пытается свести все к короткому ответу, в котором смешались и его страх показаться снобом, и смущение оттого, что он посоветовал самую дорогую книгу, и все же говорит: «Самый дорогой… Я хорошо понимаю…» На Ирэн платье на пуговичках спереди, пуговички спускаются до самого низа. «Что ж, в конце концов, это почти как с туфлями», — с улыбкой говорит Ирэн. Теперь краснеет она. «Только это Тициан». Теперь ей стыдно, что она так принизила разговор. Позже она скажет, что до того дня не бывала в Лувре лет десять. А Камиль еще долго не осмелится признаться ей, что он там бывает почти каждую неделю. Когда она отходит и направляется к кассам, он не говорит ей, что не желает знать, кому она собирается сделать подарок, что он приходит сюда в основном по воскресеньям утром и понимает, что встретить ее снова у него один шанс на миллион. Ирэн платит, близоруко прищурившись, набирает код кредитной карточки, склоняясь над прилавком. И исчезает. Камиль возвращается к стеллажам, но уже без всякого удовольствия. Через несколько минут, охваченный усталостью и непонятной грустью, он решает уйти. С изумлением видит ее, стоящую под стеклянной пирамидой; она внимательно читает буклет, оборачивается, пытаясь сориентироваться и найти дорогу среди множества висящих наверху указателей. Он проходит рядом с ней. Она видит его, улыбается, он останавливается. «А по поводу навигации в музее вы тоже знаете что-нибудь дельное?» — спрашивает она, улыбаясь.

Верховен снова сосредотачивается на следующем абзаце.


В тот момент, когда Верховен собирается вернуться к себе в кабинет, он поднимает глаза и видит Мальваля. Его руки безвольно лежат на папке, а застывший взгляд устремлен на Ле-Гуэна, который, покачивая головой, смотрит на него.

— Камиль, — говорит Ле-Гуэн, не глядя на Камиля, — думаю, нам предстоит небольшая беседа с нашим другом Мальвалем.


Верховен заканчивает чтение:

— Я должен буду тебя уволить, Жан Клод…

Мальваль, сидя напротив Камиля, быстро замигал, не зная, за что уцепиться.

— Мне это очень тяжело… Ты представить себе не можешь… Почему ты мне ничего не сказал?

<…>

— Когда это началось?

— В конце прошлого года. Он сам со мной связался. Вначале я ему подкидывал по мелочи. Этого хватало…

Верховен кладет очки на стол. Сжимает кулаки. Когда он смотрит на Мальваля, его холодная ярость проступает так ясно, что Мальваль вместе со стулом незаметно отодвигается, а Ле-Гуэн считает нужным вмешаться:

— Ладно, Камиль, нужно действовать по порядку. Мальваль, — продолжает он, поворачиваясь к молодому человеку, — то, что там написано, правда?

Мальваль отвечает, что не знает, что еще не все прочел, что надо посмотреть…

— Посмотреть на что? — спрашивает Ле-Гуэн. — Это ты был его осведомителем, да или нет?

Мальваль опускает голову.

— Что же, на данный момент ты, разумеется, арестован…

Мальваль хватает ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды.

— Пособничество типу, на котором столько убийств, а ты чего ждал? — спрашивает Верховен.

— Я не знал… — выдавливает Мальваль. — Клянусь, что…

— Это ты, дружок, прибереги для судьи! А сейчас ты говоришь со мной!

— Камиль! — пытается остановить его Ле-Гуэн.

Но Камиль его не слушает:

— Тип, которого ты снабжал информацией на протяжении месяцев, похитил мою жену. Ирэн! Ты же ее знаешь, это Ирэн, Мальваль! Тебе ж она нравится, моя Ирэн, а?

Молчание. Даже Ле-Гуэн не знает, как его прервать.

— Она такая милая, Ирэн, — продолжает Камиль. — Беременна на девятом месяце. Ты приготовил подарок или уже растратил все деньги?

Ле-Гуэн закрывает глаза. Камиль, когда его так несет…

— Камиль…

Но Камиль летит по спирали, от слова к слову, от фразы к фразе, собственная речь затягивает его, и гнев питается тем, что сам же заставляет произносить.

— Начальники угро со слезами на глазах — это в романах, Мальваль. Мне, скорее, хочется врезать тебе по морде. Мы тебя быстренько передадим в «специальную службу», если ты понимаешь, что я имею в виду. А потом — прокуратура, следователь, каталажка, судебный процесс и я в роли американской телезвезды. Моли Небо, чтобы мы нашли Ирэн очень быстро и целой. Потому что иначе ты у меня выплачешь все слезы, говнюк!

Ле-Гуэн бьет кулаком по столу. И в ту же секунду ему приходит в голову мысль, которой так не хватало.

— Камиль, мы теряем слишком много времени…

Камиль мгновенно останавливается и смотрит на него.

— Мы еще успеем все вытрясти из Мальваля. Я сам займусь этим. А ты вернись к работе. Я попрошу подкрепления в Генеральной инспекции.[43] — И добавляет: — Так будет лучше, Камиль, поверь.

Он уже на ногах и всеми силами старается выиграть спор, исход которого пока сомнителен. Камиль по-прежнему смотрит Мальвалю в глаза.

Наконец он тоже встает и выходит, хлопнув дверью.


— Где Мальваль? — спрашивает Луи.

Камиль ограничивается коротким:

— С Ле-Гуэном. — И добавляет: — Это ненадолго.

Он сам не знает, почему так сказал. Слово вылетело само. Часы идут, они топчутся на месте, время утекает, а у них по-прежнему нет ничего существенного.

Когда стало известно о похищении Ирэн, все ожидали, что Камиль будет раздавлен, но на передовой стоит майор Верховен.

Снова взявшись за текст, он наталкивается на имя Ирэн.

Каким образом Бюиссону с такой точностью было известно, как Ирэн укоряла его за то, что чувствует себя совсем одинокой? Что он не уделяет ей достаточно внимания?

Наверное, так происходит во всех семьях полицейских. И журналистов.


Уже больше 23 часов. Луи сохраняет полное хладнокровие. По-прежнему безупречен. На рубашке ни складочки. Несмотря на всю дневную суету, ботинки идеально начищены. Можно подумать, он регулярно бегает в туалет, чтобы пройтись по ним щеткой.

— Филипп Бюиссон де Голавль. Родился шестнадцатого сентября тысяча девятьсот шестьдесят второго года в Перигё. Некий Леопольд Бюиссон де Голавль становится наполеоновским генералом в двадцать восемь лет. Сражается при Йене. Императорским указом семье возвращаются все владения и имущество. А это очень немало.

Камиль на самом деле его не слушает. Если бы Луи удалось нарыть что-нибудь реальное, он бы с этого начал.

— Ты знал про Мальваля? — внезапно спрашивает Камиль.

Луи смотрит на него. Хочет задать вопрос, но прикусывает губу. И наконец решается:

— Знал что?

— Что он на протяжении нескольких месяцев снабжал информацией Бюиссона. Что именно он держал Бюиссона в курсе того, как продвигается расследование. Что именно благодаря Мальвалю Бюиссон всегда намного опережал нас.

Луи бледен как смерть. Верховен проникается убеждением, что тот ничего не знал. Луи рушится на стул под грузом новостей.

— Все есть в книге, — добавляет Верховен для полноты картины. — Ле-Гуэн довольно быстро на это наткнулся. Мальваля сейчас допрашивают.

Бесполезно объяснять что-либо еще. Луи обладает живым умом, так что в его голове каждая деталь мгновенно встает на свое место. Его глаза перебегают с предмета на предмет, отражая работу мысли, губы приоткрываются.

— Это верно, что ты одалживал ему деньги?

— Как вы…

— Тоже из книги, Луи, там есть всё. Наверняка Мальваль с ним разоткровенничался на этот счет. Так что и ты герой романа. Мы все герои, Луи. Разве не чудесно?

Луи инстинктивно поворачивается в сторону комнаты для допросов.

— Вряд ли он нам чем-нибудь поможет, — говорит Камиль, предвосхищая его мысль. — На мой взгляд, Мальваль знает о Бюиссоне только то, что Бюиссон хотел, чтобы он знал. Его дергали за ниточки с самого начала. Задолго до первого дела в Курбевуа. Бюиссон готовился долго и терпеливо. Мальваля поимели по полной программе. И нас за компанию.

Луи так и сидит, уставившись глазами в пол.

— Ладно, давай, — говорит Камиль. — Я тебя слушаю, на чем ты остановился?

Луи снова берется за свои записи, но голос его еле слышен:

— Отец Бюиссона…

— Громче! — кричит Камиль, отходя к кулеру с холодной водой.

Луи повышает голос. Такое ощущение, что он тоже сейчас закричит. Но сдерживается. Только голос начинает дрожать.

— Отец Бюиссона промышленник. Мать, урожденная Прадо де Ланкэ, приносит в семью приданое, заключающееся в основном в недвижимости. Училась в Перигё, но бессистемно. Следует отметить краткое пребывание в санатории в семьдесят восьмом. Я послал туда человека, посмотрим… Кризис коснулся Бюиссонов, как и всех, в начале восьмидесятых. Сам Бюиссон становится лиценциатом по литературе в восемьдесят втором, но бросает курс, отдав предпочтение Школе журналистики, которую и заканчивает в восемьдесят пятом, ничем особенным не выделяясь. Отец его умирает за год до этого. С девяносто первого он уходит на вольные хлеба. Поступает в «Ле Матен» в девяносто восьмом. Ничем не блещет до дела в Трамбле-ан-Франс. Его статьи привлекают внимание, он получает повышение в должности и становится заместителем главного редактора рубрики общественной жизни. Двумя годами раньше умирает его мать. Бюиссон единственный сын и холост. Что касается остального, состояние семьи уже не то. Бюиссон практически все распродал, за исключением фамильной резиденции, и все полученные средства вложил в портфель акций, управление которыми поручено компании «Гамблен & Шоссар», и в различные ренты недвижимости, доходы от которых все же в шесть раз превышали его зарплату в «Ле Матен». Весь портфель был ликвидирован в течение двух последних лет.

— И что это означает?

— Что он все просчитал загодя, и задолго. Кроме фамильного имущества, Бюиссон все распродал. Все его деньги теперь на счете в швейцарском банке.

Верховен сжимает челюсти.

— Что еще? — спрашивает он.

— По поводу остального — окружение, друзья, быт — нужно будет опросить тех, с кем он общался. Что не кажется мне на данный момент уместным. Пресса немедленно сделает стойку, журналисты полезут из всех углов, и мы потеряем дикое количество времени.

Верховен знает, что Луи прав.

Список пакгаузов, которые мог бы использовать Бюиссон, практически исчерпан.

Лезаж звонит в 23.25.

— Я не сумел связаться со всеми коллегами, с которыми хотел бы, — говорит он Камилю. — С некоторыми я связывался только по рабочим телефонам. В таких случаях я оставлял сообщение. Но на этот час ни следа книги. Мне очень жаль.

Камиль благодарит.

Двери захлопываются одна за другой.

Ле-Гуэн по-прежнему с Мальвалем. Все начинают чувствовать усталость.

Дольше всех над текстом просидел Вигье. Камиль видит, как тот пытается скрыть зевок. Так и казалось, что за несколько месяцев до пенсии, после рабочего дня, длившегося почти пятнадцать часов, этот маленький толстячок, склонившийся, словно прилежный ученик, над рукописью Бюиссона, скоро упадет на месте, но взгляд его по-прежнему остается ясным, и пусть от усталости под глазами проступили круги, в голосе нет и следа слабости.

— Разумеется, здесь имеются большие расхождения с действительностью, — говорит Вигье. — Полагаю, что Бюиссон назвал бы это «творческой составляющей». В его книге меня зовут Кресс и я лет на двадцать моложе. Также там фигурируют трое ваших агентов под именами Фернан, Мехди и Элизабет, но без фамилий, первый — алкоголик, второй — молодой араб, третья — женщина лет пятидесяти. Хорошая социологическая выборка, есть чем порадовать любого читателя… А еще студент по имени Сильвен Киньяр, которому поручено навести вас на след книги Шуба, вместо профессора Дидье, который в книге именуется Балланже.

Значит, Вигье, как, без сомнения, Ле-Гуэн и как он сам, не смог удержаться, чтобы не посмотреть, каким выведен его персонаж. Все они оказались перед огромным кривым зеркалом литературы. Какую истину о каждом из них оно показывает?

— Ваш портрет, каким он его набросал, весьма удивителен, — продолжает Вигье, как будто услышав мысль Камиля. — Портрет скорее лестный. Возможно, вам хотелось бы быть таким, каким он вас описал, не знаю. Вы там предстаете умным и добрым. Разве не каждый человек мечтает, чтобы таким его и видели? Я нахожу в этом горячее стремление к восхищению, в полном соответствии с его письмами и литературными предпочтениями. Уже давно известно, что Бюиссон сводит смертельные счеты с властью, которая для него воплощает образ отца. С одной стороны, он всячески умаляет власть, с другой — ею восхищается. Этот человек — ходячее противоречие, с головы до пят. Он выбрал вас для воплощения своей борьбы. И безусловно поэтому через Ирэн он старается причинить вам боль. Это классический случай психологической конверсии. Он делает из вас предмет восхищения, но потом старается вас уничтожить. Таким образом он надеется выстроить себя заново в собственных глазах.

— Почему Ирэн? — спрашивает Камиль.

— Потому что она существует. Потому что Ирэн — это вы.

По-прежнему очень бледный, Верховен молча опускает глаза на рукопись.

— Письма, которые он приводит в книге, — продолжает Вигье, — это те же, которые вы получили. До последней запятой. Только ваш портрет в «Ле Матен» вымышлен от начала и до конца. Что до остальной рукописи, нужно будет, конечно же, провести тщательный анализ текста. Но в общем-то… С первого взгляда видны основные тенденции…

Верховен откидывается на стуле. Его взгляд падает на настенные часы, про которые он вроде бы забыл.

— Он совершит в точности то же преступление, что в книге, так ведь?

Внезапная смена темы нимало не сбивает Вигье. Он терпеливо откладывает свои бумаги и смотрит на Камиля. Взвешивает каждое слово и выговаривает его как можно тщательнее. Хочет, чтобы Камиль понял все, что он собирается ему сказать. В точности.

— Мы пытались нащупать его логику. Теперь мы ее знаем. Он хочет воспроизвести в реальности преступление, которое когда-то описал в книге, и закончить новую книгу, описав это, теперь уже реальное, преступление. Бюиссона надо остановить, потому что у него твердое намерение исполнить свой замысел.

Говорить правду. Сразу же. Ничего не скрывать от Камиля. Подтвердить то, что он уже знает. Верховен понимает ход его мыслей. И он с ним согласен. Именно так и следует поступать.

— Однако некоторые неизвестные представляются более… обнадеживающими, — добавляет Вигье. — Пока мы не обнаружим книгу, которую он собирается воспроизвести в реальности, мы не будем знать ни в каком именно месте, ни в какой именно час происходит преступление. Нет никаких объективных оснований полагать, что это должно случиться сейчас или даже в ближайшие часы. Возможно, по его сценарию он должен удерживать заложницу день, два или больше, мы этого знать не можем. Даже то, в чем мы вроде бы уверены, остается не вполне достоверным, не говоря уже о новых данных, по сути являющихся лишь предположениями.

Вигье надолго замолкает, не глядя на Верховена. Кажется, он ждет, чтобы его слова дошли до сознания Камиля. Потом вдруг — очевидно, по его прикидке, времени на размышления было достаточно — возвращается к своим заключениям:

— Имеется два вида фактов. Те, которые он предвидел, и те, которые он придумал.

— Как он смог столько всего предвидеть?

— Это вы у него спросите, когда поймаете.

Вигье незаметным движением подбородка указывает на комнату для допросов:

— Насколько я понял, у него были отличные источники… — Потом с задумчивым видом оттягивает указательным пальцем ворот рубашки. — По всей видимости, он менял текст в зависимости от происходящего. В некотором роде «репортаж с места событий». Дело для него крайне увлекательное. Он хотел, чтобы его история походила на реальность, насколько возможно. Тем более что вы несколько раз здорово его удивили. Но даже эти сюрпризы были, если мне будет позволено так выразиться, предвидены заранее. Он должен был знать, что ему придется приспосабливать свой сюжет к вашим реакциям и поступкам, — что он и сделал.

— Что вы имеете в виду?

— Например, он и вообразить не мог, что вы попытаетесь связаться с ним посредством объявлений. С вашей стороны это был блестящий ход. Наверняка на него это подействовало крайне возбуждающе. Кстати, он вас расценивает отчасти как соавтора сценария его истории. «Вы будете гордиться нами», — пишет он вам, помните? Но больше всего поражает, конечно же, точность его предвидения. Он знал, что вы способны связать одно из его преступлений и книгу, послужившую основой. И что вы вцепитесь в этот след, возможно оказавшись один против всех. Вы не упрямый человек, майор, но он достаточно хорошо вас знает, чтобы признать за вами некоторую… непреклонность. Вы твердо верите в собственные интуитивные догадки. И он знал, что это может быть ему на руку. Точно так же он знал, что один из вас рано или поздно увидит связь между его псевдонимом Шуб и его фамильным именем. На таких отправных точках и строилась вся его стратегия. Он знает вас лучше, чем мы думали, майор.


Ле-Гуэн вышел на несколько минут из комнаты для допросов, оставив Мальваля одного. Пусть «дозреет» — это проверенная техника. Оставить подозреваемого одного, начать заново, передать в руки коллеги, потом вернуться, снова оставить одного, сделать порядок событий непредсказуемым… Даже самые привычные к этим приемам подозреваемые — в том числе и сами полицейские — ничего не могли поделать, так или иначе это срабатывало.

— Пойдем в ускоренном темпе, но…

— Что? — перебивает его Верховен.

— Он знает меньше, чем можно было надеяться. Бюиссон благодаря ему знает больше, чем он знает о Бюиссоне. Он передал много информации, вначале о мелких делах. Это помогло Бюиссону добиться его доверия. Он начал издалека и пошел по нарастающей. Незначительные сведения, мелкие суммы. Он обеспечил ему нечто вроде ренты, связанной со служебным положением. Когда случилось преступление в Курбевуа, Мальваль уже был готов. Он так и не понял, куда все катится. Новичок, этот твой Мальваль.

— Он не «мой» Мальваль, — отвечает Камиль, возвращаясь к своим заметкам.

— Как скажешь.


— Издательский дом Бильбана был основан в тысяча девятьсот восемьдесят первом и прекратил свое существование в мае восемьдесят пятого. В то время мало кто из издателей имел свой сайт в Инете. Я все же отыскал отрывки из его каталога по разным местам. И сделал сводный список. Хочешь взглянуть?

Не дожидаясь ответа, Коб сделал распечатку.

Сотня романов, изданных между 1982 и 1985 годом. Вокзальное чтиво. Верховен пробежал глазами названия. Из шпионской серии — «Нет известий от агента ТХ», «Агент ТХ против абвера», «Проброс и козырь», «Улыбка шпиона», «Кодовое слово: „Океан“»… из детективной — «Рифифи в Малибу», «Мели, Емеля», «Дневные пули для ночных красавиц»… из любовной — «Обожаемая Кристель», «Чистейшее сердце», «Покончить с любовью»…

— Специализацией Бильбана была скупка авторских прав и последующее их коммерческое использование под новыми названиями.

Коб говорил, как всегда, не глядя на Камиля и продолжая стучать по клавиатурам.

— Имена есть?

— Только управляющего, Поль Анри Вейс. У него были доли в нескольких мелких предприятиях, но Бильбаном он управлял лично. Он представил итоговый отчет и больше в книгоиздательском бизнесе не появлялся до самой своей смерти в две тысячи первом. Насчет остального я в полном разочаровании.

— Нашел!

Камиль добежал первым.

— Ну, я так думаю… Погоди…

Коб продолжает печатать то на одной клавиатуре, то на другой, файлы мелькают на обоих экранах.

— Это что? — нетерпеливо спрашивает Камиль.

Ле-Гуэн и Луи присоединились к ним, остальные уже двинулись в их сторону, и Камиль едва сдерживает жест раздражения:

— Мы этим займемся, продолжайте свою работу.

— Ведомость служащих Бильбана. Здесь не все. Я нашел шестерых.

На экране появляются данные. Список из шести колонок с именами, адресами, датами рождения, номерами социального страхования, временем поступления на работу и датами ухода. Шесть строк.

— А теперь, — бросает Коб, откидываясь на стуле и массируя поясницу, — представления не имею, что ты с этим будешь делать.

— Распечатай мне.

Коб просто кивает на аппарат, который уже печатает четыре копии ведомости.

— Как ты это нашел? — спрашивает Луи.

— Слишком долго объяснять. У меня не было всех допусков. Пришлось искать обходные пути, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Коб бросает кроткий взгляд на дивизионного комиссара Ле-Гуэна, который довольствуется тем, что берет одну из копий и делает вид, что ничего не слышал.

Стоя рядом с компьютерами, они внимательно читают список.

— Остальное сейчас будет, — говорит Коб, снова щелкая клавишами и вглядываясь в экран.

— Что «остальное»? — спрашивает Камиль.

— Вся их подноготная.

Принтер снова заработал. Дополнительные данные. Одна из служащих скончалась в начале этого года. Другой вроде бы исчез из поля зрения.

— А этот? — спрашивает Луи.

— Не могу его нигде найти, — говорит Коб. — Ни слуху ни духу. Невозможно узнать, что с ним стало. Изабель Руссель, родилась в пятьдесят восьмом. Поступила к Бильбану в восемьдесят втором, но проработала всего пять месяцев. — (Камиль отмечает ее имя.) — Жасент Лефебр, родилась в тридцать девятом. Она появилась в восемьдесят втором и оставалась до конца. Николя Бриюк, родился в тридцать девятом. Поступил в год создания издательства, ушел в восемьдесят четвертом. Теодор Сабен, родился в двадцать четвертом. Поступил в восемьдесят втором, уволился, когда закрылось предприятие. Сейчас на пенсии.

Камиль быстро прикидывает: 79 лет. Адрес: дом престарелых в Жуи-ан-Жоза. Он помечает для себя.

— Эти двое, — говорит Камиль, указывая на два имени, обведенные кружочками: Лефебр и Бриюк.

— Уже ищу, — кивает Коб.

— А можно узнать, чем именно они там занимались? — спрашивает Луи.

— Нет, этого у меня нет. Вот. Жасент Лефебр, пенсионерка, авеню дю Бель-Эр, дом сто двадцать четыре, в Венсенне.

Пауза.

— И Николя Бриюк. Улица Луи-Блан, дом тридцать шесть. Париж, Десятый округ, без определенных занятий.

— Бери первую, а я другого, — кидает Камиль Луи, устремляясь к телефону.


— Простите, что беспокою вас в столь поздний час… Да, я понимаю… и тем не менее прошу вас, не вешайте трубку. Я Луи Мариани из уголовной полиции…


У Бриюка телефон звонит и звонит.


— А вы, простите?.. А ваша мать дома?

Верховен рефлекторно начинает считать: семь, восемь, девять…


— В каком госпитале, простите?.. Да, я понимаю…


Одиннадцать, двенадцать. Верховен собирается повесить трубку, когда раздается щелчок. На другом конце провода кто-то подошел к телефону, но никакого голоса не слышно.

— Алло? Мсье Бриюк? Алло? — кричит Камиль. — Вы меня слышите?


Луи вешает трубку и кладет перед Камилем листок: госпиталь Сен-Луи. Отделение паллиативного ухода.


— Черт подери!.. Есть там кто-нибудь? Вы меня слышите?

Новый щелчок и короткие гудки. Трубку повесили.

— Пойдешь со мной, — говорит он, поднимаясь.

Ле-Гуэн делает знак двоим агентам идти следом. Оба вскакивают, схватив по дороге пиджаки. Камиль уже кинулся было к двери, но возвращается бегом к своему столу, открывает ящик, достает служебный револьвер и снова бросается к выходу.

Время — половина первого ночи.


Двое агентов на мотоциклах едут куда быстрее, чем Камиль, хотя тот изо всех сил пытается не отстать. Рядом с ним Луи беспрестанно откидывает прядь, не говоря ни слова. На заднем сиденье двое агентов хранят сосредоточенное молчание. Сирены воют, к ним присоединяются властные свистки мотоциклистов. Движение в этот час наконец-то стало спокойнее. 120 км в час по авеню де Фландр, 115 — по улице Фобур-Сен-Мартен. Меньше чем через семь минут обе машины останавливаются на улице Луи-Блан. Мотоциклисты спереди и сзади уже перекрыли улицу. Четверо мужчин выпрыгивают из машины и влетают в дом 36. Покидая бригаду, Камиль даже не посмотрел, каких именно агентов Ле-Гуэн отправил с ними. Он быстро понял, что оба они молоды. Моложе его. Первый на мгновение задержался у почтовых ящиков, сдержанно обронив: «Третья слева». Когда Камиль добрался до площадки, оба агента уже барабанили в дверь, крича: «Откройте, полиция!» И действительно, открывают. Но не ту дверь. Другую на той же площадке, справа. На краткое мгновение показывается голова старухи, и дверь захлопывается. Снизу слышен звук еще одной открывающейся двери, но в остальном дом остается спокойным. Один из агентов достает оружие, смотрит Камилю в глаза, потом на дверной замок, потом снова на Камиля. Второй опять начинает стучать. Верховен пристально смотрит на дверь, отстраняет молодых людей, становится сбоку на площадке, определяя угол, под которым может пройти пуля, выпущенная в упор в замок квартиры с неизвестной им планировкой.

— Тебя как зовут? — спрашивает он молодого человека.

— Фабрис Пу…

— А тебя? — прерывает он, глядя на другого.

— А я Бернар.

Первому, наверное, лет 25, второй чуть старше. Верховен снова смотрит на дверь, немного наклоняется, потом становится на цыпочки, вытягивает руку вверх, указательным пальцем левой руки намечая угол попадания. Взглядом проверяет, правильно ли его поняли, и отодвигается, дав знак старшему, тому, который Бернар.

Молодой человек становится на его место, вытягивает обе руки, крепко сжимая оружие, и в этот момент в двери слышится звук поворачиваемого ключа, потом щелкает замок, и наконец сама дверь медленно приотворяется. Камиль толкает ее резким движением. В прихожей стоит мужчина лет шестидесяти. На нем трусы и заношенная, когда-то белая майка. Вид у него совершенно невменяемый.

— Это что за… — выговаривает он, выпученными глазами уставившись на направленный на него револьвер.

Камиль оборачивается, делая знак молодому агенту убрать оружие.

— Мсье Бриюк? Николя Бриюк? — спрашивает он с неожиданной осмотрительностью.

Мужчина перед ним покачивается. От него так несет спиртным, что перехватывает дух.

— Только этого не хватало… — цедит Камиль, мягко подталкивая его внутрь.


Включив весь свет в гостиной, Луи настежь распахивает окна.

— Фабрис, приготовь кофе, — велит Камиль, продолжая подталкивать мужчину к продавленному дивану. — А ты, — обращается он ко второму агенту, — уложи-ка его здесь.

Луи уже в кухне. Сунув руку под кран, включает воду, которая не скоро становится холодной. Камиль открывает дверцы шкафов в поисках какой-нибудь посудины. Находит стеклянную салатницу, протягивает ее Луи и возвращается в гостиную. Квартира не кажется разоренной. Только запущенной. Такое ощущение, что на нее просто махнули рукой. Голые стены, на покрытом бледно-зеленым линолеумом полу валяется одежда. Стул, стол с клеенкой и следами еды, работающий без звука телевизор, который Фабрис решительно выключает.

Мужчина на диване закрыл глаза. У него землистое лицо, многодневная щетина с пробивающейся сединой, острые скулы, худые ноги и узловатые колени.

Мобильник Камиля звонит.

— Что там… — спрашивает Ле-Гуэн.

— Этот тип совершенно пьян, — бросает Верховен, глядя на тяжело мотающего головой Бриюка.

— Прислать команду?

— Нет времени. Я перезвоню.

— Погоди…

— Что?

— Только что звонила бригада из Перигё. Фамильный дом Бюиссонов пуст и даже опустошен. Ни мебели, ничего.

— А тела? — спрашивает Камиль.

— Прошло два года, но он особо не парился. Закопал их в лесу прямо за домом. Группа займется эксгумацией. Буду держать тебя в курсе.


Луи протягивает Камилю салатницу с водой и линялое кухонное полотенце. Верховен погружает тряпку в воду и прикладывает к лицу мужчины. Тот едва реагирует.

— Мсье Бриюк… Вы меня слышите?

Бриюк прерывисто дышит. Камиль повторяет процедуру, еще раз прикладывая смоченную тряпку к его лицу. Потом наклоняется. Рядом с диваном, в дальнем углу у стены, валяются пивные банки. Он насчитывает дюжину.

Берет Бриюка за руку и нащупывает пульс.

— Ладно, — говорит он, посчитав удары. — Тут душ имеется?


Мужик даже не заорал. Пока двое агентов держат его в ванне, Верховен, подкручивая кран, старается найти нужную температуру, ни слишком холодную, ни слишком горячую.

— Давайте, — командует он, протягивая старшему душевой шланг.

— Вот дерьмо! — жалуется Бриюк, когда вода, выплескиваясь над его головой, мочит одежду и та прилипает к его тощему телу.

— Мсье Бриюк, — спрашивает Камиль, — теперь вы меня слышите?

— Да, черт, слышу, отвалите…

Верховен делает знак. Молодой человек кладет душ, не выключая воду, которая теперь брызжет на ноги Бриюка. Тот, весь вымокший, задирает то одну ступню, то другую, будто шагает по морю. Луи, взяв полотенце, протягивает его Бриюку. Тот поворачивается и тяжело садится на бортик ванны. Вода со спины сбегает на пол. Он долго писает в ванну, отогнув край трусов.

— Приведите его сюда, — говорит Верховен, направляясь в гостиную.

Луи осмотрел всю квартиру, тщательно обследовал кухню, спальню, кладовку. Теперь он открывает ящики и дверцы буфета в стиле Генриха II.

Бриюк сидит на диване. У него стучат зубы. Фабрис сходил в спальню за покрывалом и набросил ему на плечи. Камиль придвигает стул и усаживается напротив. В первый раз мужчины смотрят друг на друга. Бриюк медленно приходит в себя. Он наконец замечает, что вокруг него четверо незнакомцев, двое стоят и смотрят на него с видом, который ему кажется угрожающим, еще один роется в ящиках, а прямо перед ним сидит маленький человечек и холодно его разглядывает. Бриюк протирает глаза. И внезапно пугается и вскакивает. Камиль и шевельнуться не успел, как Бриюк толкает его, и Верховен тяжело рушится на пол. Но Бриюк и шага не сделал, как двое агентов схватили его и уложили на пол с заломленными за спину руками. Фабрис надавил подошвой на затылок, а Бернар с силой удерживает его руки за спиной. Луи кидается к Камилю.

— Да отстань ты от меня! — бросает Камиль, яростно отмахиваясь, словно отгоняя осу.

Он поднимается, держась за голову, и становится на колени перед Бриюком, лицо которого так вдавлено в пол, что ему тяжело дышать.

— А теперь, — произносит Камиль голосом, в котором сквозит едва сдерживаемое ожесточение, — я тебе объясню…

— Я ничего… не сделал… — с трудом выдавливает Бриюк.

Камиль кладет ладонь на щеку мужчины. Поднимает глаза на Фабриса и кивает ему. Молодой человек давит ногой сильнее, у Бриюка вырывается крик.

— Слушай меня хорошенько. У меня очень мало времени…

— Камиль… — говорит Луи.

— Я тебе объясню… — продолжает Камиль. — Я майор Верховен. Сейчас где-то умирает женщина. — Он убирает руку и медленно наклоняется. — Если ты мне не поможешь, — шепчет он ему на ухо, — я тебя убью…

— Камиль… — повторяет Луи громче.

— Ты сможешь надираться, сколько тебе влезет, — продолжает Верховен очень мягким голосом, но с такой силой, что дрожь идет по всей комнате. — Но после… Когда я уйду. А сейчас ты меня выслушаешь и, главное, ответишь. Я ясно выражаюсь?

Камиль не заметил, как Луи сделал знак Фабрису и тот медленно убрал ногу. Бриюк все равно не двигается. Он так и лежит, растянувшись на полу и прижавшись к нему щекой. Смотрит в глаза маленького человечка и читает в них решимость, которая его пугает. Головой он делает знак «да».


— Мы все пустили под нож…

Бриюк снова сидит на диване. Верховен выдал ему пиво, и тот одним глотком всосал половину. Слегка взбодрившись, он выслушал краткие объяснения Камиля. Не все понял, но кивал, как будто понял все, и для Верховена этого было вполне достаточно. Они ищут книгу, сказал себе он. Вот все, что он понял. Бильбан. Он проработал у них кладовщиком… сколько лет? Ему трудно сообразить, сколько же он проработал, понятие времени утратило реальность. И это было давно. Когда предприятие закрылось? Куда делся нераспроданный товар? На лице Бриюка написано, что до него не доходит, какое значение теперь могут иметь эти дерьмовые книжки и их запасы. А главное, откуда такая срочность. И он-то здесь при чем… Напрасно он пытается сосредоточиться, в голове полная неразбериха, и расставить все по местам никак не удается.

Верховен не вдается в объяснения. Ему по-прежнему нужны только факты. Главное — не дать разуму Бриюка унестись к новым туманным горизонтам. «Если он попытается понять, мы потеряем время», — говорит себе Камиль. Только факты. Где сейчас книги?

— Мы пустили под нож все запасы, клянусь. А что с ними еще было делать? Это ж был полный отстой.

Бриюк поднимает руку, чтобы допить пиво, но Верховен точным движением перехватывает руку:

— Потом!

Бриюк взглядом ищет поддержки, но натыкается на замкнутые лица трех остальных. Его снова охватывает страх, и он начинает дрожать.

— Успокойся, — говорит Верховен, не двигаясь. — Не заставляй меня терять время…

— Да говорю ж вам…

— Да, я понял. Но никогда невозможно уничтожить все. Никогда. Товар разбросан по разным складам, где-то хранились экземпляры, которые доставили уже после того, как остальные были отправлены на переработку… Вспоминай.

— Все пустили под нож… — тупо повторяет Бриюк, глядя на банку пива, которая дрожит в его руке.

— Ладно, — говорит Верховен; его внезапно оставляют силы.

Он смотрит на часы. 1.20 ночи. Его вдруг пробирает холод в этой комнате, и он смотрит на распахнутые окна. Упирается руками в колени и встает:

— Из него ничего больше не вытянешь. Пошли отсюда.

Луи наклоняет голову в знак того, что это действительно лучшее, что можно сделать. Все выходят на площадку. Фабрис и Бернар спускаются первыми, спокойно отстраняя тех соседей, которые вышли посмотреть, что происходит. Верховен снова трет голову. Чувствует, как за несколько минут начала вздуваться шишка. Возвращается в квартиру, дверь которой осталась распахнутой. Бриюк так и сидит в том же положении, с банкой пива в руках, локти упираются в колени, вид ошалелый. Камиль проходит в ванную, забирается на мусорный бак, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Сбоку на черепе след мощного удара, круглый и уже начинающий синеть. Он кладет на него палец, открывает холодную воду и смачивает синяк.

— Я не совсем уверен…

Камиль резко оборачивается. Бриюк стоит в дверном проеме, жалкий в мокрых трусах и с шотландским пледом на плечах, как беженец после катастрофы.

— По-моему, я привез несколько коробок для сына. А он их так и не забрал. Они должны быть в подвале, гляньте, если хотите…


Машина несется слишком быстро. Теперь за рулем Луи. С этими бесконечными поворотами, внезапными рывками и торможениями, не считая оглушительного завывания сирен, Верховен не может прочесть ни строчки. Правой рукой он держится за дверцу, постоянно пытаясь отцепить руку, чтобы перевернуть страницу, но его тут же кидает вперед или вбок. Он выхватывает отдельные слова, текст кувыркается перед глазами. Времени надеть очки у него не было, и теперь все расплывается перед глазами. Читать пришлось бы, держа книгу на вытянутой руке. После нескольких минут безнадежной борьбы он сдается. Крепко сжимает книгу, держа ее на коленях. На обложке изображена женщина, молодая, светловолосая. Она лежит на чем-то похожем на кровать. Расстегнутый корсаж обнажает верх полной груди и округлый живот. Ее руки тянутся к шее, как если бы она была привязана. В ужасе, с широко раскрытым ртом, она кричит, вращая обезумевшими глазами. Верховен на мгновение высвобождает руку и переворачивает книгу. Задняя сторона обложки черно-белая.

Ему не удается различить буквы, они слишком мелкие. Машина делает резкий поворот направо и влетает во двор полиции. Луи яростно жмет на ручной тормоз, вырывает книгу из рук Верховена и бежит впереди него к лестнице.


Ксерокс выплюнул сотни страниц за несколько очень длинных минут, и Луи наконец возвращается с четырьмя экземплярами, разложенными по четырем одинаковым зеленым картонным папкам, в штабную комнату, где мечется Камиль.

— Получается… — начинает Камиль, открыв папку с конца, — двести пятьдесят страниц. Если что-то удастся найти, то только в финале. Скажем, со страницы сто тридцатой. Арман, ты начнешь отсюда. Луи, Жан и я читаем конец. Доктор, вы просмотрите начало на всякий случай. Мы не знаем, что ищем. Все может иметь значение. Коб! Брось все остальное. По мере того как вы находите детали дела, вы сообщаете их Кобу, громким голосом, чтобы все могли слышать, понятно? Давайте!


Верховен открывает папку. Пока он пролистывает ее к концу, несколько абзацев привлекают его внимание, он пробегает отрывок в пару строк, подавляя желание прочесть и понять, — прежде всего следует искать. Опускает очки, которые свешиваются на нос.

Согнувшись почти до пола, Матео умудряется разглядеть тело Кори, распластанное на земле. Дым перехватывает ему горло и вызывает жестокий кашель. И все же он ложится и продвигается ползком. Оружие мешает. На ощупь он сдвигает предохранитель и, перегнувшись, с трудом убирает оружие в кобуру.

Он переворачивает пару страниц.

Он не мог разглядеть, жив ли еще Кори.

Вроде бы он не двигался, но видел Матео смутно. Глаза чудовищно щипало. В…

Камиль смотрит на номер страницы и решительно переходит на страницу 181.


— У меня некто Кори, — бросает Кобу Луи, не поднимая головы.

Повторяет фамилию по буквам.

— Но пока нет имени.

— Девушку зовут Надин Лефран, — говорит Ле-Гуэн.

— У меня их будет тыщи три, — бормочет Коб.


Страница 71

Надин вышла из клиники около 16 часов и пошла к машине, оставленной на стоянке супермаркета. Получив результаты эхографии, она ощутила внутренний трепет. В это мгновение все, что окружало ее, казалось прекрасным. Погода, хоть и пасмурная, воздух, хоть и холодный, город, хоть и…

«Дальше», — говорит себе Верховен. Он быстро пролистывает несколько страниц, выхватывая отдельные слова, но ничто не привлекает особого внимания.


— У меня комиссар Матео. Франсис Матео, — говорит Арман.

— Похоронное бюро в Ленсе, в районе Па-де-Кале, — объявляет Ле-Гуэн. — «Дюбуа и сын».

— Не так быстро, парни, — ворчит Коб, на полной скорости стуча по клавиатурам. — У меня восемьдесят семь Кори. Если кому-нибудь попадется имя…


Страница 211

Кори пристроился у окна. Из предосторожности, не желая рисковать и привлекать внимание какого-нибудь прохожего, даже в этом столь малолюдном районе он не стал протирать стекла, серые от пыли, скопившейся с момента, когда в двери последний раз поворачивался ключ, десять лет назад. Перед собой в свете двух еще сохранившихся фонарей он видел…


Верховен возвращается на несколько страниц назад.

Страница 207

Кори долгое время просидел в машине, разглядывая заброшенные здания. Он сверился с часами: 22.00. Еще раз перепроверил свои подсчеты и вернулся к тому же результату. Время, пока она оденется, спустится, дойдет, а неизбежная паника, которая должна ее охватить, добавит еще несколько необходимых для поиска дороги минут, — итого Надин будет здесь минут через двадцать. Он слегка приспустил окно и прикурил сигарету. Все было готово. Если все…


Раньше. Еще раньше.

Страница 205

Это было вытянутое в длину здание, расположенное в конце улицы, которая двумя километрами дальше выходила к въезду в Паренси. У Кори было…

— Город называется Паренси, — говорит Камиль. — Это деревня.

— Нет никакого похоронного агентства «Дюбуа и сын», — говорит Коб. — У меня четыре другие фирмы Дюбуа: водопроводчики, бухгалтерия, покрышки и садовые работы. Я распечатаю список.

Ле-Гуэн встает и идет к принтеру, чтобы принести распечатку.


Страница 221

— Говорите же, — повторил комиссар Матео.

Казалось, Кристиан его не слышит.

— Если бы я знал… — пробормотал он. — Через…

— Девушка работает у адвоката по имени Перно, — говорит Арман. — В Лилле, улица Святого Христофора.

Верховен прерывает чтение. «Надин Лефран, Кори, Матео, Кристиан, похоронное бюро, Дюбуа», — повторяет он в уме, но эти слова не вызывают у него никаких ассоциаций.

Страница 227

Молодая женщина наконец-то пришла в себя. Она повернула голову в одну сторону, потом в другую и обнаружила Кори, который стоял рядом и странно улыбался.

Верховена вдруг прошиб пот, руки снова начинают дрожать.

— Это вы? — сказала она.

Охваченная внезапной паникой, она попыталась подняться, но ее руки и ноги были крепко связаны. Стягивающие ее путы были такими тугими, что конечности заледенели. «Сколько времени я уже здесь?» — спросила себя она.

— Хорошо поспали? — поинтересовался Кори, прикуривая сигарету.

Надин, впав в истерику, принялась кричать, мотая головой во все стороны. Она кричала до тех пор, пока не стала задыхаться, и наконец замолкла, без голоса и без сил. Кори и бровью не повел.

— Ты очень красива, Надин. Правда… Очень красива, когда ты плачешь.

Не переставая курить, он положил руку на огромный живот женщины. От этого прикосновения она мгновенно задрожала.

— И я уверен, что ты очень красива, когда умираешь, — бросил он с улыбкой.

— Нет никакой улицы Святого Христофора в Лилле, — говорит Коб. — И никакого мэтра Перно тоже.

— Вот черт! — бросает Ле-Гуэн.

Камиль поднимает глаза на него, потом на открытую перед ним папку. Тот тоже читает последние страницы. Верховен опускает взгляд на свою собственную папку.

Страница 237

— Красиво, правда? — спрашивает Кори.

Надин удалось повернуть голову. Ее лицо распухло, заплывшие глаза наверняка пропускали только узенький лучик света, кровоподтеки на надбровных дугах уже приобретали неприятный оттенок. И если рана на щеке перестала кровоточить, то с нижней губы до самой шеи по-прежнему стекали густые темно-красные капли. Ей было трудно дышать, и грудь вздымалась тяжело, рывками.

Кори, закатав рукава рубашки до локтей, подошел к ней.

— Почему, Надин? Разве тебе не кажется, что это красиво? — добавил он, указывая на какой-то предмет, расположенный в ногах кровати.

Надин с полными слез глазами рассмотрела нечто вроде деревянного креста на подставке. Шириной он был сантиметров пятьдесят. Как церковный крест в миниатюре.

— Это для младенца, Надин, — произнес он очень мягким голосом.

Он погрузил ноготь большого пальца так глубоко под груди Надин, что она издала вопль боли. Ноготь медленно опустился до самого лобка, будто прокладывая борозду в натянутой коже живота и вырывая у молодой женщины протяжный глухой крик.

— Достанем его отсюда, — мягко говорил Кори, следуя движению руки. — Что-то вроде кесарева. Потом ты уже не будешь достаточно живой, чтобы увидеть его, но этот младенец будет очень красив на кресте, уверяю тебя. Твой Кристиан будет доволен. Его маленький Иисус…


Верховен резко встает, хватает рукопись Бюиссона и яростно ее листает. «Крест… — бормочет он — на подставке…» Наконец он находит. Страница 205, нет, следующая. Тоже ничего, страница 207. Внезапно он замирает, словно делая стойку на текст. Вот оно, прямо перед ним: Кори очень тщательно выбрал обстановку. Здание, которое лет десять служило складом обувной фабрики, было идеальным местом. Бывшая мастерская гончара, которую тот забросил, разорившись…

Верховен круто оборачивается. Оказывается нос к носу с Луи.

Возвращается к тексту Бюиссона, лихорадочно листает страницы назад.

— Что ты ищешь? — спрашивает Ле-Гуэн.

Тот на него даже не смотрит:

— Если он говорит о…

Страницы мелькают, и Камиль вдруг ощущает полную ясность.

— Его пакгауз, — говорит он, потрясая пачкой страниц, — он как… как бывшая мастерская художника. Мастерская художника… Он отвез ее в Монфор. В мастерскую моей матери.


Ле-Гуэн кидается к телефону, чтобы вызвать бригаду быстрого реагирования, но Камиль уже схватил пиджак. Он вытаскивает связку ключей и бросается к лестнице. Прежде чем кинуться следом, Луи собирает всех и дает указания. Только Арман остается за столом, уткнувшись в раскрытую перед ним папку. Формируются группы, Ле-Гуэн ведет переговоры с агентом из бригады быстрого реагирования, объясняя ему ситуацию.

В тот момент, когда он уже собирается бежать к лестнице, чтобы догнать Верховена, внимание Луи привлекает одна застывшая точка. Среди всеобщего мельтешения кое-что не двигается. Это замерший Арман, неотрывно глядящий в лежащую перед ним папку. Луи хмурится и вопросительно на него смотрит.

Не отводя пальца, указывающего на строку, Арман произносит:

— Он убивает ее в два часа ночи, ровно.

Все глаза обращаются к настенным часам. На них без четверти два.


Верховен резко подает назад, и Луи забирается в машину, которая тут же трогается.

Пока они двигаются по бульвару Сен-Жермен, в голове у обоих прокручивается неотвязная картина: молодая женщина, привязанная, опухшая, кричащая, и палец, скользящий по ее животу.

Камиль все прибавляет скорость, а Луи, стянутый ремнем безопасности, тем временем поглядывает на него краем глаза. Что происходит в данный конкретный момент в уме майора Верховена? Может быть, за маской решимости он различает зовущий его голос Ирэн, все твердящей: «Камиль, приходи скорее, приходи за мной», пока машина закладывает крутой вираж, чтобы объехать автомобиль, остановившийся на красный свет на авеню Данфер-Рошро, — конечно, он слышит ее, и его руки так вцепляются в руль, что едва не ломают пластик.

Луи в мыслях вдруг видит Ирэн, которая вопит от ужаса, поняв, что сейчас умрет — вот так, беспомощная, связанная, отданная смерти.

Вся жизнь Камиля тоже наверняка сконцентрировалась на лице Ирэн, с которого капает кровь, растекаясь по шее, пока машина вихрем проносится через перекресток, чтобы устремиться по авеню Генерала Леклерка, занимая всю центральную полосу, быстро, так быстро. «Только бы нам сейчас не разбиться», — думает Луи. Но боится он не за свою жизнь.

«Камиль, только не разбейся сейчас, — говорит голос Ирэн, — приезжай живым, найди меня живой, спаси меня, потому что без вас я умру здесь, сейчас, а я не хочу умирать, ведь я жду вас уже много часов, показавшихся мне годами, я вас жду».

Улицы неслись мимо, тоже неистовые, пустые, быстрые, такие быстрые в этой ночи, которая могла бы быть прекрасна, если бы все сложилось иначе. Ревущий автомобиль добирается до выезда из Парижа и вонзается, как бурав, в заснувший пригород, лавирует между машинами, на полной скорости вылетает на перекресток, заворачивает так, что становится на два колеса, скребет корпусом о мостовую, натыкается на тротуар. «Это всего лишь удар», — думает Луи. И все же машина, кажется, взмывает в воздух, отрываясь от земли. Это уже наша смерть? Дьявол заберет и нас тоже? Камиль конвульсивно жмет на тормоза, визжит под колесами асфальт, справа несутся припаркованные автомобили, он задевает их, врезается в один, потом в другой, от их обезумевшей машины во вспышках мигалки летят искры, высеченные железом, колеса воют, машина становится на дыбы, ее кидает от одной стороны улицы к другой, она ураганом проносится поперек проезжей части под вопль вдавленных до упора тормозов.


Машину несло в опасной близости от припаркованных вдоль тротуара автомобилей, она задела один, потом другой, отскакивая раз за разом от одной стороны проезжей части к другой, вспарывая дверцы, вырывая боковые зеркала, пока Верховен, изо всех сил давя на тормоза, пытался выровнять ее ставшую безумной траекторию. После всех курбетов она наконец испустила дух, забравшись двумя колесами на тротуар на углу перекрестка на въезде в Плесси-Робинсон.

Внезапная тишина оглушила. Сирена смолкла. Мигалку во время столкновений снесло с крыши, и теперь она свисала вдоль кузова. Верховен, которого отбросило к дверце, сильно ударился головой, из раны обильно текла кровь. С ними поравнялась какая-то машина, проехала медленно, блеснули устремленные на них глаза и исчезли. Камиль поднимает голову, проводит рукой по лицу, рука полна крови.

У него болит спина, болят ноги, он оглушен ударом, пытается разогнуться, отказывается от попытки и тяжело падает. Остается лежать несколько секунд, потом снова безуспешно старается встать. Рядом с ним Луи в полубессознательном состоянии. Он мотает головой из стороны в сторону.

Верховен приходит в себя. Кладет руку на плечо Луи и легонько встряхивает его.

— Я нормально… — выговаривает молодой человек, приходя в себя. — Сейчас пройдет.

Верховен ищет свой телефон. Наверное, выпал при ударе. Он шарит на ощупь, даже под сиденьями, но света слишком мало. Ничего нет. Его пальцы наталкиваются на какой-то предмет, это его оружие; изогнувшись, он убирает его в кобуру. Понимает, что жестяной грохот в середине ночи в пригороде привлечет людей: мужчины выйдут на улицу, женщины прилепятся к окнам. Он упирается в дверцу и резким толчком умудряется открыть ее; железо со скрежетом поддается. Вытянув ноги наружу, он наконец встает. Кровь идет сильно, но он не может понять, откуда именно.

Пошатываясь, обходит вокруг машины, открывае