Book: Цикл: 'Кей Скарпетта'. Компиляция. Романы 1-16



Цикл: 'Кей Скарпетта'. Компиляция. Романы 1-16
Цикл: 'Кей Скарпетта'. Компиляция. Романы 1-16
Цикл: 'Кей Скарпетта'. Компиляция. Романы 1-16

Посвящается Джо и Дайан

Патриция Корнуэлл

Вскрытие показало

Глава 1

Шестого июня, в пятницу, в Ричмонде лил дождь.

Дождь начался на рассвете. Он шел целый день и к вечеру сбил чашечки лилий — торчали только голые стебли; лепестки, еще недавно белые, а теперь потемневшие, устилали тротуар. Улицы превратились в реки, а игровые площадки и газоны — в болота. Я заснула под стук капель по шиферной крыше и увидела прескверный сон. Короткая летняя ночь постепенно уступала место тусклому и туманному утру.

Мне снилось, будто сквозь стекло, иссеченное дождем, на меня уставилось белое лицо — бесформенное, нечеловеческое. Оно походило на лицо самодельной куклы: ну, когда вместо головы — набитый ватой чулок, на котором нарисованы глаза, нос и все остальное. Дешевые чернила расплылись, из-за окна смотрело лишь белое пятно, однако выражение этого пятна было вполне определенное: злоба сочилась из мутных глаз, дьявольскую хитрость таил капроновый провал рта.

Я проснулась — за окном была одна темнота. Снова зазвонил телефон, и только тут я поняла, что меня разбудило. Долго нашаривать трубку не пришлось — телефон стоял на прикроватной тумбочке.

— Доктор Скарпетта?

— Слушаю.

Я зажгла свет. 2:33.

— Это Пит Марино. У нас труп. Адрес — Беркли-авеню, 5602. Думаю, вам следует приехать. Жертва — Лори Петерсен, белая, тридцати лет. Найдена мужем полчаса назад…

Сержант Марино мог бы и не вдаваться в подробности. Я все поняла, едва услышав в трубке его голос. А может быть, даже раньше — когда зазвонил телефон. Люди, верящие в оборотней, боятся полнолуния, я же с некоторых пор стала бояться ночей с пятницы на субботу, точнее, времени с полуночи до трех утра, когда город безмятежно спал.

Как правило, на место преступления вызывают дежурного медэксперта. Но сегодняшнее убийство, несомненно, имело связь с тремя предыдущими. После второго убийства я настоятельно попросила сержанта Марино немедленно — независимо от времени суток — позвонить мне, если снова произойдет нечто подобное. Марино согласился, хоть и без энтузиазма. Дело в том, что два года назад меня назначили главным судмедэкспертом штата Виргиния, и с тех самых пор Марино стал просто невыносим. Никогда не могла понять: он вообще женоненавистник или только я вызываю у него отрицательные эмоции?

— Беркли — это в южной части города. Вы представляете, как туда проехать? — Марино, по обыкновению, не преминул меня уколоть.

Пришлось признаться, что понятия не имею, и наскоро записать его ценные указания. Я окончательно проснулась — адреналин взбадривает не хуже кофе. Черный саквояж, весьма потертый, я всегда держу под рукой. А в доме стояла тишина…

На улице было словно в остывшей сауне. Свет в соседних домах не горел. Выезжая за ворота, я смотрела на фонарь над крыльцом и на окно первого этажа — там, в комнате для гостей, спала моя десятилетняя племянница Люси. Еще один день девочке предстояло провести без меня — а мне без нее. Не далее как в среду Люси передали мне с рук на руки в аэропорту. Она гостила в моем доме уже два дня, а у нас даже не было времени вместе поесть.

До самого Паркуэя навстречу не попалось ни одной машины. Я ехала по мосту через Джеймс-ривер. Далеко впереди светились красным фары, в зеркале заднего вида смутно отражались очертания города. Мост словно парил над темнотой с вкраплениями едва тлеющих огоньков. А ведь он где-то рядом, думала я. Он может быть кем угодно, он, как все, передвигается на двух ногах, имеет по пять пальцев на каждой руке, скорее всего белый и скорее всего много моложе меня (мне сорок). Да-да, убийца — самый обыкновенный гражданин: наверняка у него нет «БМВ», он не ходит по дорогим ресторанам и не одевается в модных бутиках.

А вдруг и ходит, и одевается, и катается на «БМВ»? Этот мистер Никто мог быть кем угодно. Вот именно — мистер Никто. Тип со стандартной внешностью — с таким проедешь в лифте двадцать этажей и не вспомнишь, какого цвета у него волосы.

Мистер Никто держал в страхе весь город, мистер Никто стал навязчивой идеей, ночным кошмаром для тысяч людей, которые его даже никогда не видели. Он стал моим ночным кошмаром.

Первое убийство произошло два месяца назад — значит, маньяк, возможно, не столь давно вышел из тюрьмы или выписался из сумасшедшего дома. Эту версию отрабатывали еще на прошлой неделе; потом ее отмели, как и энное количество предыдущих.

Лично я с самого начала не сомневалась, что преступник в Ричмонде недавно, что раньше он «работал» в других городах и, как говорится, не сидел и не привлекался. Этот тип — не новичок в своем «деле», он хладнокровен, собран и, уж конечно, вменяем.

Так, Уилшир — поворот налево на втором перекрестке, а Беркли — сразу за ним, направо.

Показались синие и красные огни в двух кварталах от поворота. На улице была полная иллюминация. Завывала сирена «скорой помощи», бесновались проблесковые маячки двух полицейских фургонов, да еще три белые патрульные машины светили фарами. Только что прибыла съемочная группа двенадцатого канала. Полуодетые граждане выглядывали из окон, желая узнать, из-за чего переполох.

Я припарковалась за репортерской машиной. Оператор уже суетился на улице. Низко наклонив голову, пряча лицо за воротником оливкового плаща, я почти побежала к крыльцу по мощенной кирпичом дорожке. Ненавижу, когда меня показывают в вечерних новостях. С тех пор как в Ричмонде начались зверские убийства, репортеры доставали меня дурацкими вопросами: «Доктор Скарпетта, если это маньяк, можем ли мы ожидать новых жертв?» — будто они с нетерпением ожидали этих жертв. «А правда ли, что на шее последней жертвы вы обнаружили следы укусов?» Неправда, конечно, но им-то что за дело? Скажешь: «Без комментариев» — и репортеры тут же напишут, что укусы были. Ответишь: «Неправда» — и в следующем номере появится дивная фраза: «Доктор Кей Скарпетта отрицает, что на телах жертв были обнаружены следы укусов». Маньяк тоже читает газеты — почему бы и нет, раз они подкидывают свежие идейки?

Последние выпуски новостей отличались шокирующими подробностями, числом далеко превосходящими минимум, необходимый, чтобы предупредить людей. Женщины, особенно одинокие, потеряли покой. Через неделю после третьего убийства объемы продаж револьверов и засовов выросли вдвое, а из приютов для бездомных животных разобрали всех собак — о чем газеты не преминули сообщить на первых полосах. Не далее как вчера Эбби Тернбулл, корреспондент криминальных новостей, завоевавшая все возможные призы за профессиональную деятельность и пользующаяся дурной славой, в очередной раз продемонстрировала собственное нахальство — ворвалась ко мне в офис и предприняла безуспешную попытку получить копии отчетов о вскрытии, оправдывая свои действия законом о свободе информации.

У нас в Ричмонде корреспонденты криминальных новостей всегда отличались беспардонностью. По данным ФБР, в прошлом году наш добрый старый город занял второе в Штатах место по количеству убийств на душу населения (которое составляет двести двадцать тысяч человек). Бывало, судмедэксперты из Британского содружества по месяцу торчали у меня в лаборатории, практикуясь в определении видов пулевых ранений, а амбициозные копы вроде Пита Марино переезжали к нам из Нью-Йорка или Чикаго только для того, чтобы убедиться: по сравнению с Ричмондом эти криминогенные центры просто богадельни.

Но такого не видел даже наш милый городок. Среднестатистический гражданин мог не иметь отношения к убийствам, совершаемым «под кайфом», или к так называемой «бытовухе»; он мог не посещать заведения, где за один косой взгляд человек рискует получить бутылкой по голове — и считать себя застрахованным. Но ведь три убитые женщины ничего подобного и не делали! Они мирно спали в собственных постелях и были повинны лишь в том, что не закрыли на ночь окна. «А если и со мной случится то же самое, что с моей приятельницей, коллегой, соседкой?..» — вот что думала добропорядочная налогоплательщица, и ужас охватывал ее. Еще вчера чья-то дочь, сестра, возлюбленная ходила по магазинам, пила коктейль на вечеринке, после работы стояла в очереди в супермаркете. А сегодня ночью мистер Никто забрался в ее спальню через окно…

У распахнутой двери дежурили двое ребят в форме. Проем перекрывала желтая лента с надписью «Место преступления. Вход воспрещен».

Совсем юный полицейский почтительно приподнял ленту, пропуская меня в дом. Мне пришлось согнуться в три погибели.

Гостиная в теплых розовых тонах отличалась идеальной чистотой и безупречным вкусом. Изящная стенка из вишни, на ней небольшой телевизор, скрипка, ноты. У окна, выходящего на лужайку перед домом, — диван, на столике со стеклянной столешницей — аккуратная стопка журналов, в том числе «Сайентифик американ» и «Нью-Ингланд джорнэл оф медисин». На китайском коврике бежевого цвета с изображением дракона — ореховый книжный шкаф. Учебники по медицине занимали целых две полки.

Гостиная оказалась проходной. Вторая дверь вела в коридор, по правой стороне которого располагалось несколько жилых комнат, а по левой — кухня. Именно там юный полицейский и Марино допрашивали сейчас молодого человека — по всей видимости, мужа убитой.

Я невольно отметила про себя, что на столешнице ни единого пятнышка; что электрический чайник и микроволновка оттенка «цветущий миндаль» (так его называют в каталогах) явно подбирались в тон линолеуму, тоже очень чистому; что бледно-желтые занавески гармонируют с бледно-желтыми же обоями. Но прежде всего мое внимание привлек стол: на нем лежал выпотрошенный полицией красный нейлоновый рюкзак. Содержимое валялось тут же: стетоскоп, фонарик-авторучка, пластиковая коробка, в которой погибшая, вероятно, носила завтрак, и последние номера журналов «Энналс оф седжэри», «Ланцет» и «Джорнэл оф траума». Эти-то вещи несчастной добили меня окончательно.

Марино сначала неприязненно взглянул в мою сторону и лишь потом представил меня Мэтту Петерсену, мужу убитой. Петерсен скрючился в кресле и всем своим видом выражал отчаяние. Не каждый день встретишь такого красавца — стройный, худощавый, широкоплечий брюнет, кожа гладкая, загорелая, лицо безупречно тонкое, почти порочное в столь женственной прелести. На Петерсене были белая рубашка-поло и бледно-голубые джинсы, но эта дешевая одежда только лишний раз подчеркивала, насколько он хорош собой. Петерсен смотрел в пол, сцепив пальцы на коленях.

— Это все принадлежат убитой? — Вопрос был отнюдь не праздный — вдруг это муж занимался медициной?

Марино кивнул.

Петерсен медленно поднял глаза — они оказались синими. Видно было, что он недавно плакал. Кажется, до него только теперь дошло: приехал доктор. В глазах промелькнуло нечто похожее на облегчение, даже на надежду — доктор все объяснит, доктор скажет, что Лори почти не мучилась.

Явно плохо соображая, Петерсен забормотал:

— Я ей вчера вечером звонил. Она сказала, что будет дома где-то к полпервому. Что у нее дежурство в больнице. Я приехал, смотрю, света нет, думал, она спать легла. Я дверь сам открыл… — Тут голос у него задрожал, сорвался. Петерсен стал ловить ртом воздух. — И я зашел в спальню… — Синие глаза наполнились слезами. — Умоляю вас, — теперь он обращался лично ко мне, — умоляю вас, не показывайте ее никому. Я не хочу, чтобы ее видели такой…

— Мистер Петерсен, нам необходимо осмотреть тело вашей жены, — сказала я как можно мягче.

И вдруг убитый горем Петерсен шарахнул кулаком по столу.

— Да знаю я! Я имел в виду всю эту шайку! Копов и иже с ними! Сейчас налетят как стервятники, начнут фотографировать, потом в новостях покажут. — Крик пресекся, теперь голос Мэтта дрожал. — И какой-нибудь козел будет жрать пиццу и пялиться на мою Лори, мать его так!

У Марино ответ был наготове:

— Послушайте, Мэтт, у меня тоже есть жена. Я прекрасно понимаю ваши чувства. Обещаю, что не позволю фотографировать тело вашей супруги для новостей, как не позволил бы, будь это моя собственная жена.

Вот человек — врет и не краснеет.

Мертвые беззащитны. Я отлично понимала, что настоящие унижения у этой женщины еще впереди. Для начала беднягу сфотографируют, причем не абы как: от фотоаппарата не укроется ни один сантиметр ее тела. Снимки (увеличенные!) будут рассматривать эксперты, полицейские, адвокаты, судьи, присяжные, бог знает кто еще. Все особенности внешности и телосложения миссис Петерсен, все ее физические недостатки и все заболевания, которыми она когда-либо страдала, буде таковые найдутся, обсудят, обговорят, занесут в протокол, в базу данных, размножат на принтере. Работники лаборатории и морга вспомнят юность боевую и в обеденный перерыв в лицах разыграют процесс, на котором жертва и преступник поменяются местами, — самая популярная развлекуха у второкурсников мединститута. Они тщательно исследуют тело и сделают выводы о привычках миссис Петерсен, а судья не преминет вопросить, как она дошла до жизни такой.

Ничего не поделаешь, насильственная смерть касается не только родственников жертвы — этот аспект моей профессии всегда меня удручал. Я изо всех сил старалась защитить достоинство погибших, но сделать могла очень немного, особенно после того, как смерть человека становилась «делом номер таким-то», а сам человек — вещдоком. Так уж повелось — сначала «плохой парень» лишает человека жизни, затем «хорошие парни» лишают его чести.

Марино сделал мне знак, и мы вместе вышли из кухни — там остались только Петерсен и юный полицейский.

— Вы уже сфотографировали тело? — спросила я.

— Там сейчас наши парни пылят магнитным порошком, — отвечал Марино, имея в виду служащих отдела идентификации, обследующих место преступления. — Я запретил им прикасаться к телу.

Мы стояли в холле.

На стенах висели весьма недурные акварели и целая коллекция фотографий, изображавших Мэтта и Лори в университете, а также чету Петерсенов на пляже: оба загорелые, растрепанные, у обоих брюки закатаны до колен. А Лори была прехорошенькая — блондинка, тонкие черты лица, открытая улыбка. Она изучала медицину сначала в Медицинской школе Брауна, затем в Гарварде. Мэтт тоже заканчивал обучение в Гарвардском университете. Наверное, там они и познакомились. Мэтт был явно моложе своей жены.

Его жены Лори. Лори Петерсен. Сначала Браун, потом Гарвард. Лучшая студентка на курсе. Ей было всего тридцать. Ее мечта почти сбылась. Она восемь лет головы не поднимала от учебников, и вот наконец стала врачом. А теперь ее нет. Ради нескольких минут извращенного удовольствия какого-то отморозка загублена человеческая жизнь.

Марино тронул меня за локоть, чтобы отвлечь от созерцания фотографий.

— Вот как этот тип проник в дом, — проговорил детектив, указывая на открытую дверь, ведущую в маленькую комнатку.

Это оказалась ванная, такая же чистенькая, как и остальные комнаты в доме Петерсенов. Пол выложен белой керамической плиткой, стены оклеены голубыми обоями, в углу — плетеная корзина для белья. Окно над унитазом было открыто настежь. Сырой ветер шевелил накрахмаленные белые шторы. Из темноты доносилось пение цикад.

— Москитная сетка разрезана. — Марино смотрел на меня безразлично. — Болтается за окном. А прямо под окном — скамейка. Выходит, этот тип влез на скамейку и подтянулся на руках.

Я внимательно осмотрела пол, раковину, унитаз. Странно, ни грязи, ни следов от ботинок. Может, мне просто отсюда не видно? Но в ванную я, естественно, не пошла — не хватало еще наследить самой и добавить работы полицейским.

— Не знаете, окно было заперто?

— Непохоже, — отозвался Марино. — Остальные точно были заперты — я уже проверил. Убитая, кажется, не особенно беспокоилась на этот счет. А ведь забраться в дом легче всего через окно ванной — оно и к земле поближе, и не с фасада — свидетеля не будет. Сразу в спальню лезть неудобно — жертва может услышать. А тут все шито-крыто — видно, парню сноровки не занимать. Да и ванная от спальни далеко — как угодно чутко спи, не услышишь.

— А двери тоже были заперты, когда муж вернулся?

— Он утверждает, что да.

— Значит, убийца вышел тем же путем, что и вошел.

— Очень глубокомысленный вывод, — съязвил Марино. — Нет, каков подлец! — Детектив заглядывал в ванную, не переступая через порог. — Прямо лисичка-чистюля! Ни пятнышка не оставил, гаденыш, точно хвостом следы заметал! А ведь погодка-то была хреновая! — Марино посмотрел на меня так, словно я лично помогала убийце с уборкой. — Как ему удалось не промочить ботинки? Он летать умеет, что ли?

Интересно, куда это детектив клонит? Глядя на Марино, я никогда не могла понять: то ли он так хорошо владеет мимикой, то ли просто тормозит. По доброй воле я бы не стала работать с таким типом, но выбирать не приходится — я подчинялась этому доблестному сержанту. Марино стукнуло сорок девять, лицо у него было помятое — то ли жизнью, то ли от дурных привычек. Он мучительно долго лысел и потому расчесывал седые патлы на косой пробор в районе уха и забрасывал их через всю плешь к другому уху. Марино высокий, около метра восьмидесяти, под глазами у него мешки от большой любви к виски и пиву. Галстук он явно не менял со времен Вьетнамской войны — широченный, в красно-синюю полоску и вечно сальный (разумеется, на войне как на войне, не до стирок). Короче, Марино являл собой великолепный образчик копа из малобюджетных детективов. Не удивлюсь, если окажется, что он держит попугая, которого в свободное от работы время учит ругаться, и что его квартира завалена порножурналами.



Я прошла по коридору и остановилась напротив спальни. На душе было паршиво.

В спальне работали двое сотрудников отдела идентификации — один посыпал все вокруг магнитным порошком, другой занимался видеосъемкой.

Лори Петерсен лежала на постели. Бело-голубое покрывало почти сползло на пол. Одеяло было сбито в ком — явно ногами; полусорванная простыня открывала матрас, подушки валялись как попало. Бардак на кровати странно контрастировал с идеальным порядком спальни, являвшей собой образчик представлений среднего класса об уюте, который неизбежно ассоциируется с полированной дубовой мебелью.

Лори была абсолютно голая. На прикроватном коврике валялась ее ночная сорочка бледно-желтого цвета, распоротая ножом сверху донизу, — то же самое наблюдалось и во всех предыдущих случаях. На прикроватном столике — том, что ближе к двери, — стоял телефон, провод от него преступник сорвал со стены. У двух настольных ламп провода тоже были срезаны. Одним из них маньяк связал запястья Лори у нее за спиной, из второго же сделал хитроумный силок — именно так он поступал с прочими жертвами: петля охватывала шею женщины, провод по спине спускался к связанным запястьям, пропускался через эти наручники и крепко стягивал лодыжки. Пока ноги жертвы были согнуты в коленях, петля на шее болталась свободно. Но стоило только женщине вытянуть ноги — например, рефлекторно, от боли, или под тяжестью тела насильника, — как петля затягивалась на шее, как лассо.

Смерть от удушья наступает в считанные минуты. Но для клеток живого организма, каждая из которых вопиет о кислороде, эти минуты превращаются в вечность.

— Доктор, можете войти. Я закончил со съемкой, — произнес сотрудник отдела идентификации.

Внимательно глядя под ноги, я приблизилась к кровати и надела хирургические перчатки. Затем сделала несколько снимков жертвы на месте преступления. Ее лицо раздулось до неузнаваемости и было багровым, почти синюшным, от прилива крови, вызванного затянутой удавкой. Из носа и рта вытекли две багровые струйки. Я отметила, что Лори была довольно высокая — около метра семидесяти — и что она сильно располнела со времени поездки на море.

Внешность пострадавшего всегда имеет значение, особенно в нашем случае, когда отсутствие закономерности при выборе жертвы преступником стало почерком последнего. Четыре задушенные женщины были совершенно не похожи друг на друга, маньяк, кажется, не имел даже расовых предпочтений. Третья по счету жертва, очень стройная девушка, например, вообще была темнокожей. Первой жертвой стала рыжеволосая пышка, второй — миниатюрная брюнетка. И профессии не совпадали: школьная учительница, писательница, секретарша и вот теперь — врач. Вдобавок они жили в разных районах города.

Я измерила температуру в комнате и температуру мертвого тела. Воздух — 21 градус по Цельсию, тело — 34. На самом деле точно назвать время смерти не так-то просто. Скажу больше: если нет свидетеля или если часы убитого не остановились вместе с его сердцем, определить точное время гибели человека вообще невозможно. Лори Петерсен умерла не более трех часов назад. Тело остывает примерно на одну и две десятых градуса в час, тело же миссис Петерсен еще только начало коченеть.

Я осмотрелась в поисках улик, которые могли бы потеряться по дороге в морг. Посторонних волосков не обнаружилось, но я нашла множество ворсинок, преимущественно белых, от покрывала, и несколько темных. Я собрала их пинцетом в герметичные металлические контейнеры. Самыми значительными уликами казались мускусный запах и остатки спермы, засохшей на бедрах жертвы.

Сперму находили и на телах трех предыдущих жертв, но следствию пользы от нее не было никакой. Насильнику повезло: он принадлежал к двадцати процентам людей, у которых невозможно обнаружить антигены в слюне, сперме, поте и тому подобном. Иными словами, его группу крови нельзя было определить, имея образцы выделений тела. То есть без образца крови мы не сумели бы его идентифицировать. А кровь у него могла быть какой угодно группы.

Еще совсем недавно эта особенность убийцы сделала бы его неуязвимым, а вину — недоказуемой даже в случае совпадения остальных улик, однако сегодня генетика шагнула далеко вперед. Нам осталась самая малость: поймать маньяка, взять у него сперму на анализ — и ученые определили бы его ДНК и выяснили, совпадает ли эта ДНК с ДНК человека, оставившего сперму на телах жертв. Ну конечно, если у преступника случайно не обнаружилось бы однояйцевого брата-близнеца…

У меня за спиной откуда ни возьмись возник Марино.

— Петерсен говорит, что в прошлые выходные он сам забыл запереть окно в ванной.

Я молчала.

— Он говорит, что это ванная для гостей. По его словам выходит, будто он менял москитную сетку и забыл запереть окно. Всю неделю ванной никто не пользовался. Понятно, что она, — Марино кивнул на труп, — и не думала проверять это окно, она ведь его не открывала. И что интересно, — детектив сделал многозначительную паузу, — преступник сразу полез куда надо. Вот подфартило парню: сунулся в дом — и попал на незапертое окошко. На остальных москитные сетки целехоньки.

— А сколько окон выходит в сад? — поинтересовалась я.

— Три, — ответил Марино. — Из кухни, из душевой и из этой ванной.

— И все они подъемные, с замком вверху?

— Именно.

— Значит, если посветить фонариком снаружи, можно увидеть, заперто окно или нет?

— Может, и можно, — Марино в очередной раз смерил меня неприязненным взглядом, — но придется на что-нибудь влезть. С земли ничего не видать.

— Вы говорили, там есть скамейка.

— Вся фишка в том, что на газоне настоящее болото. Если бы преступник тащил скамейку к окну, на земле остались бы следы. И на скамейке остались бы, когда бы он на нее взгромоздился. Мои люди проверяли — под другими окнами вмятин нет. Непохоже, чтобы убийца вообще к ним подходил. Все указывает на то, что он пошел прямехонько к окну ванной.

— А если окно было открыто настежь?

— Тогда эта леди уж наверняка бы заметила непорядок.

Может, заметила бы. А может, и нет. Теперь легко рассуждать. Люди, как правило, не обращают внимания на такие мелочи, особенно если почти не заходят в комнату.

На столике напротив окна спальни валялись в беспорядке несколько медицинских журналов, учебное пособие по хирургии и медицинский словарь: убитая женщина была, как и я, врачом. Также там имелись две дискеты, помеченные карандашом как «I» и «II». Миссис Петерсен, наверное, работала с ними в колледже — в доме я не заметила компьютера.

На плетеном стуле обнаружилась одежда — аккуратно сложенные белые штаны, блузка в красно-белую полоску и лифчик. Миссис Петерсен явно проходила в этом весь день. Наверное, вечером у нее просто не было сил убрать одежду в шкаф — я тоже оставляла вещи на стуле, когда сильно уставала.

И просторный гардероб, и ванная были в полном порядке. Ясно, что преступника интересовала только женщина.

Парень из отдела идентификации обследовал комод, Марино с умным видом наблюдал.

— Что еще известно о ее муже? — спросила я.

— Он учится в аспирантуре в Шарлоттсвилле, там и живет, домой приезжает в пятницу вечером, уезжает в воскресенье вечером.

— И что он изучает?

— Литературу. — Марино умел смотреть сквозь человека и сейчас совершенствовал свое искусство на мне. — Получит докторскую степень.

— В чем?

— Да в литературе же!

— В каком разделе литературы?

Марино наконец соизволил меня заметить.

— В американской литературе, — произнес он, теряя терпение. — Так по крайней мере этот тип говорит. Но, по-моему, его особенно интересуют пьесы. Вроде как он даже занят в спектакле — поминал какого-то Шекспира, а пьеса называется «Гамлет» или что-то в этом роде. Парень вообще-то довольно много играл, даже снимался в фильмах и в рекламе.

Отдел идентификации наконец закончил работу.

Марино, указывая на дискеты, провозгласил:

— Хорошо бы посмотреть, что на этих штуках. Вдруг это Петерсен пьеску пишет?

— Можно открыть их у меня в офисе. У нас есть компьютеры, совместимые с «Ай-би-эм».

— Компью-у-у-теры, — протянул Марино. — Совместимые с «Ай-би-эм», очуметь. Такая роскошь не про нас. Мы все больше глаза портим, таращась в списанные компы — кто ж нам новые даст, когда мы так и норовим кофе на клавиатуру пролить?

В это время вездесущий работник отдела идентификации влез в нижний ящик комода и извлек из-под стопки свитеров длинный походный нож — классную игрушку с компасом на черной рукояти и маленьким точильным камнем в кармашке на ножнах. Нож отправился в герметичный пластиковый пакет.

Из этого же ящика появилась пачка презервативов. Я не преминула заметить Марино, что их наличие — явление, мягко говоря, странное: ведь жена Петерсена принимала противозачаточные таблетки, судя по коробочке в ванной.

Марино и отдел идентификации немало развеселились.

— Тело можно забирать, — сказала я, снимая перчатки.

Мужчины мигом притихли. Убитая смотрела прямо перед собой выпученными стеклянными глазами, рот ее застыл в мучительном оскале.

Через несколько минут явились двое с носилками, покрытыми белой простыней.

Тело Лори Петерсен подняли вместе с простыней, как я велела, и положили на носилки. Края простыни скрепили липучками, чтобы на тело не попали посторонние предметы — даже обычная пыль могла повредить — и чтобы не потерять ни единой улики.

Марино вышел вместе со мной и любезно предложил проводить до машины.

В коридоре торчал Мэтт Петерсен — серый, с остановившимся, погасшим взглядом. Он уставился на меня, в его потускневших глазах промелькнула мольба. Мэтт хотел услышать, что его жена не мучилась. Что маньяк сначала убил ее, а потом связал и изнасиловал. Что я могла сказать Петерсену? Марино почти волок меня к входной двери.

Лужайку перед домом ярко освещали прожекторы. В синих и красных лучах видеокамер и маячков она казалась нереальной, как пейзаж чужой планеты. Отрывистые команды диспетчеров пробивались сквозь несмолкающий вой полицейских сирен. Пошел мелкий дождь, туман понемногу рассеивался.

Репортеры так и сновали со своими блокнотами и диктофонами. Они дожидались кульминации шоу — выноса тела. Команда телевизионщиков дежурила на улице. Женщина в стильном плаще, подпоясанном ремнем, сделав серьезное лицо, «вела репортаж с места событий» — вечером мы увидим ее в новостях.

Билл Больц, прокурор штата, только что прибыл на место происшествия. Он неловко вылезал из машины, пряча от камер заспанное лицо. «Чего пристали? — говорил Больц всем своим видом. — Я сам только приехал, что я могу знать?» Интересно, кто ему сообщил — не Марино ли? Копы маялись от безделья — одни шарили прожекторами по окнам дома Петерсенов, другие вылезли из машин и травили анекдоты. Больц застегнул кожаную куртку и поспешил к дому. Наши глаза встретились, и он торопливо кивнул.

Шеф полиции и майор, оба бледные, давали интервью Эбби Тернбулл прямо из машины. Эбби приходилось задавать вопросы через окно. Едва мы вышли за ворота, как Эбби забыла про шефа полиции и метнулась к нам.

Марино отразил атаку сухим «Без комментариев» — Эбби, дескать, не дура, пускай придумает что-нибудь сама, ей за это деньги платят.

Детектив шагал широко, и мне было даже уютно в его тени.

— Нет, ну не западло ли? — возмущался он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет. — Дурдом.

Дождь приятно холодил лицо. Марино придержал дверцу автомобиля. Я включила зажигание. Он наклонился ко мне и ухмыльнулся:

— Осторожней на дороге, док.

Глава 2

Белый циферблат, как полная луна, висел над темным куполом вокзала, железной дорогой и эстакадой. Огромные ажурные стрелки остановились лет сто назад, одновременно с последним пассажирским поездом — на дальней окраине Ричмонда, у морга, всегда было 12:17.

Здесь будто остановилось само время. Никто не жил в этом районе — все дома запланировали под снос. День и ночь грохотали машины и поезда; я привыкла к грохоту, как привыкают к шуму моря. Вокруг простирались загаженные пустыри и не наблюдалось ни единого фонаря. Добрые люди сюда не заходили, разве что случайно проезжали мимо.

Белый циферблат следил за мной, пока я подъезжала к моргу, — следил совсем как белое лицо из моего сна.

Пахло сырым железом. Я припарковалась у свежеоштукатуренного здания морга — последние два года я бывала здесь каждый день. У морга уже стоял серый «плимут» Нейлза Вандера, специалиста по дактилоскопии, — Нейлз, как и я, ездил на служебной машине. Я позвонила ему сразу после того, как мне позвонил Марино. Из-за последних убийств нас, криминалистов, вытаскивали из дома в любое время дня и ночи, но Вандер в отличие от меня, получив информацию об очередном удушении, должен был ехать прямо в морг. Сейчас он находился в рентген-кабинете — очевидно, налаживал лазер.

Свет из окна лился на асфальтированную дорогу. Подъехала «скорая», из нее вылезли двое санитаров с носилками. Скучать не приходилось и по ночам — всех, кто умер насильственной смертью, или внезапно, или в той или иной степени подозрительно, отправляли к нам, не дожидаясь, когда наступит утро или кончатся выходные.

Санитары явно не рассчитывали увидеть меня в такую рань. Я распахнула дверь холла.

— Что это вы ни свет ни заря на работе? — поздоровался один.

Другой кивнул на труп на носилках:

— Самоубийство в Мекленбурге. Парень бросился под поезд. Запарились его с рельсов соскребать.

— Остались от козлика рожки да ножки…

Они пошли по коридору. Кровь еще капала с изуродованного тела, причем прямо на чистый пол.

Отвратительный запах смерти ничем не выведешь — ни хлоркой, ни освежителями воздуха, ни открытыми окнами: я и с завязанными глазами поняла бы, что это за место. Но по утрам вонь казалась еще невыносимее, чем в остальное время суток. Санитары загнали труп в морозильник и с грохотом, только подчеркнувшим мертвую пустоту коридоров, захлопнули дверцу.

Я прошла в кабинет, где Фред, охранник, прихлебывая кофе, дожидался, пока санитары зарегистрируют тело в журнале и уберутся. Фред уселся на краю стола таким образом, чтобы случайно не увидеть носилки. Он, наверное, и под дулом пистолета не пошел бы в морозильную камеру отслеживать, правильно ли обращаются с телом. Особенный ужас у нашего «стража» вызывали почему-то номерки, болтающиеся на пальцах ног у покойников.

Фред бросил тоскливый взгляд на часы — до конца его смены оставались считанные минуты.

— Еще одну женщину задушили, — попыталась я его подбодрить.

— Боже! — воскликнул Фред. — Какой же изувер это делает! Бедняжки! — Он еще ниже опустил голову.

— Ее привезут с минуты на минуту. Уж будь добр, проследи, чтобы дверь заперли и чтобы никто не имел доступа к телу. Репортеры слетятся как мухи на мед, но смотри никого на пушечный выстрел не подпускай к моргу. Понял? — Наверное, помягче надо было с ним — он такой впечатлительный, — да уж как смогла.

— Так точно, мэм, — отрапортовал Фред. — Не волнуйтесь, я все сделаю.

Я зажгла сигарету и стала звонить домой.

После второго гудка трубку сняла заспанная Берта.

— Берта, я просто проверяю, все ли в порядке.

— Да, доктор Кей. Когда я вошла, Люси даже не шевельнулась. Спит как сурок.

— Огромное спасибо, Берта. Просто не знаю, как вас благодарить. И еще я не знаю, когда приду.

— Не волнуйтесь, доктор Кей, я вас дождусь.

Берте тоже не было ни сна ни отдыха. Если меня поднимали среди ночи, я тут же звонила ей. Я дала Берте ключи и показала, как снимать дом с сигнализации. Она, видимо, прикатила сразу после моего отъезда. Я курила и думала о том, как огорчится Люси, когда утром вместо тети Кей увидит в кухне Берту.

Мы с Люси собирались сегодня в Монтиселло…

* * *

На хирургическом столике стоял прибор, внешне похожий на микроволновку, но поменьше, с ярко-зелеными лампочками на передней панели. В кромешной тьме лаборатории он казался неким космическим объектом вроде летающей тарелки. Витой шнур соединял его со светящимся шпателем, наполненным морской водой.

Эта конструкция (довольно простая) была не чем иным, как лазером, который наша лаборатория получила прошлой зимой.

В обычных условиях молекулы и атомы излучают свет независимо друг от друга и на волнах разной длины. Однако если на атом воздействовать теплом и если с ним столкнется световая волна определенной длины, атом станет излучать свет фазированно.

— Сейчас-сейчас. — Нейлз Вандер колдовал над лазером. — Что-то он сегодня тормозит. Да и я не лучше, — добавил он мрачно.

Я наблюдала за манипуляциями Нейлза сквозь желтые защитные очки. Прямо передо мной лежало то, что недавно было Лори Петерсен. Я совершенно успокоилась и сосредоточилась. Твердой рукой я откинула простыню. Тело еще не остыло — Лори испустила дух так недавно, что он, казалось, витал над оболочкой, как едва уловимый запах.



Наконец Вандер сказал: «Готово!» — и щелкнул выключателем.

И тотчас синхронизированный свет выхватил из темноты стол. Словно жидкий хризоберилл разлился в лаборатории и не рассеял тьму, а поглотил ее. Свет не сиял, а будто плескался на столе. Нейлз, облаченный в белый халат, тоже светящийся, стал водить шпателем по голове убитой.

Мы исследовали тело сантиметр за сантиметром. Тончайшие волокна вспыхивали под лучом лазера, и я собирала их пинцетом. Казалось, это никогда не кончится, я так и буду ходить туда-сюда, от залитого светом стола с телом к контейнерам с вещдоками. Лазер выхватывал то уголок рта, то кровоподтек на скуле, то кончик носа — убитая представлялась какой-то мозаикой, пазлом. Впрочем, я и пальцы свои воспринимала отдельно от себя.

Быстрая смена света и темноты вызывала головокружение: чтобы не упасть, я старалась сосредоточиться на каждой операции, настроить движения и мысли на одну волну.

— Санитар сказал, что она, — Вандер кивнул на тело, — проходила стажировку в хирургии.

— Угу.

— Вы были знакомы?

Странный вопрос. А я-то чего напряглась? Ну да, я читала лекции на медицинском факультете, но там таких студенток и стажерок человек триста. Разве всех упомнишь?

Разговор я не поддерживала, только давала Вандеру указания: «Посвети сюда», «Правее». Вандер тормозил и от этого нервничал. Я тоже была на пределе. Мы оба замучились — от лазера толку оказалось не больше, чем от пылесоса. Я уже смотреть не могла на волокна.

Мы и раньше часто использовали лазер, хотя реально он помог нам всего пару раз. Лазер высвечивает незаметные пылинки и волокна, а также может выявлять частички пота — под лучом они фосфоресцируют. Теоретически отпечаток пальца на коже способен светиться, и за счет этого его можно идентифицировать, если магнитный порошок и другие способы не годятся. Однако в моей практике был только один случай обнаружения отпечатков пальцев на коже — женщину убили в солярии, и преступник вляпался в крем для загара. Вряд ли нам с Вандером снова так повезет.

И вдруг мы увидели кое-что интересное.

Прямо над правой ключицей Лори Петерсен высветились три размазанных отпечатка, да так ярко, точно у преступника пальцы были в фосфоре. Вандер присвистнул, а у меня вспотела спина.

Вандер обработал ключицу магнитным порошком, и отпечатки стали еще заметнее.

Я уже и надеяться боялась.

— Ну что?

— Отпечатки частично смазаны, — отозвался Вандер и стал фотографировать плечо «Поляроидом». — Но то, что осталось, прекрасно видно. Думаю, мы сможем их идентифицировать. Я прямо сейчас посмотрю.

— Кажется, мы имеем дело с тем же веществом, — рассуждала я вслух, — которое находили прежде.

Маньяк снова оставил автограф. Нет, не могло нам так повезти. Не стоило и рассчитывать обнаружить отпечатки — это было бы слишком хорошо.

— Да, очень похоже. Но на этот раз у него, кажется, все руки были в этой дряни.

Прежде убийца не оставлял отпечатков, зато светящееся вещество, «блестки», как мы его назвали, находилось постоянно, так что мы не удивились. Только на этот раз «блесток» было гораздо больше. Вандер нашел их и на шее — в темноте «блестки» сверкали, как пресловутое горлышко бутылки. Вандер отложил шпатель, я потянулась за стерильной тканью.

Количество «блесток» возрастало от жертвы к жертве. На теле первой «блесток» было совсем чуть-чуть, четвертая же просто фосфоресцировала. Мы, конечно, отослали образцы на экспертизу, да их пока не удалось идентифицировать. Эксперты уверяли только, что «блестки» неорганического происхождения.

У нас уже имелся длинный список веществ, которыми «блестки» оказаться не могли, но легче от этого не было. В течение последних недель мы с Вандером только и делали, что тестировали все подряд — от маргарина до лосьонов для тела, причем мазались этим сами. Кое-какие вещества светились — мы и предполагали, что они будут светиться, — однако до неопознанных «блесток» им было далеко.

Я осторожно просунула палец под удавку и ощупала ссадину на шее. Края ссадины были неярко выраженные — значит, удушение происходило медленнее, чем я предполагала. Видимо, маньяк несколько раз затягивал и ослаблял петлю, пока наконец не затянул окончательно и бесповоротно. На удавке оказалась еще пара «блесток». Все. Нам, похоже, больше ничего не светило. Я велела Вандеру проверить провод на лодыжках.

Мы продолжали осмотр. Ниже на теле Лори Петерсен тоже обнаружилось несколько светлых «блесток», гораздо меньше, чем на шее. На лице, на волосах и на ногах, например, их не было вовсе. Немного «блесток» имелось на предплечьях, а плечи и грудь сияли не хуже Млечного Пути. Шнур, стягивавший запястья, мерцал, как лунная дорожка. «Блестки» угодили и на распоротую ночную сорочку.

Итак, восстановим ход событий, а сигарета нам поможет.

Руки преступника были в «блестках»; последние оставались на телах жертв. Сорвав с Лори Петерсен сорочку, маньяк схватил ее за плечо и оставил отпечатки пальцев на ключице. Совершенно ясно, что он прикоснулся сначала к плечу — там концентрация «блесток» оказалась самой высокой.

Вот это-то и было странно.

Прежде я думала, что преступник сначала запугивал жертву, возможно, приставив ей к горлу нож, затем связывал ее, а уж потом распарывал одежду и действовал согласно сценарию. Естественно, с каждым новым прикосновением «блесток» у него на руках убывало. Почему же их так много на ключице? Может, ключицы миссис Петерсен были обнажены? Вряд ли: ночная сорочка у нее из плотного хлопка, по фасону как закрытая футболка с длинными рукавами, без молний и пуговиц. Как мог убийца оставить «блестки» на ключице жертвы, одетой в такую броню? И вообще, почему на ключице столько «блесток»? В таких количествах они нам с Вандером еще не встречались.

Я вышла в холл и велела полицейским, подпиравшим стены, прекратить травить анекдоты, связаться с Марино и попросить его как можно скорее мне позвонить. Детектив ответил по рации, но мой номер набирать не спешил. Я ходила взад-вперед по анатомичке, стуча каблуками по кафельному полу. В полутьме поблескивали столы из нержавейки, с каталок скалились скальпели, где-то подтекал кран. Гнусно пахло дезинфектором, но другие запахи, которые он не мог перебить, были еще гнуснее. Телефон молчал, будто поддразнивая. Ну, не телефон, конечно, дразнил, а Марино — он знал, что я жду, и наслаждался, чувствуя себя хозяином положения.

Я забыла о трупе и думала теперь только о Марино — я всегда о нем думала, когда нервничала. Почему у нас с ним не получалось нормально сотрудничать? Что ему во мне не нравилось? Уж я, кажется, все предприняла для того, чтобы наладить деловые отношения. При первой встрече я поздоровалась с Марино за руку, вложив в рукопожатие все свое уважение к его заслугам. А он? Он смерил меня презрительным взглядом.

И позвонил — я засекла — ровно через двадцать минут.

Марино все еще торчал в доме Петерсенов — допрашивал мужа. Последний, по словам доблестного сержанта, оказался тупым, как дерево.

Я рассказала Марино о «блестках», повторив свои прежние соображения: возможно, «блестки» — это какой-нибудь порошок для чистки плиты или что-то в этом роде, раз мы обнаруживали их на телах всех четырех жертв; возможно, маньяк в своем безумном мозгу разработал целый ритуал убийства, и «блестки» — обязательный компонент этого ритуала.

Мы уже протестировали все вещества, которые люди держат в доме, — начиная с талька и заканчивая стиральным порошком. Если «блестки» не используются в хозяйстве — а интуиция подсказывала мне, что не используются, — значит, убийца подцепил их у себя дома или на работе и, может быть, сам не заметил как. В этом случае мы могли бы напасть на его след.

— Я думал об этом, — перебил Марино. — Только у меня имеются и собственные соображения.

— Какие?

— Этот муженек — он ведь актер, верно? У него репетиции каждую пятницу, вот он и приезжает домой поздно. Провалиться мне на этом месте, если актеры не пользуются гримом! — Марино выдержал паузу. — Что скажете?

— Скажу, что актеры гримируются только для генеральных репетиций и для спектаклей.

— Верно. — Сержант медлил, собираясь, видимо, поразить меня силой мысли. — Все верно. А Петерсен говорит, что именно вчера у него была генеральная репетиция и именно с этой репетиции он якобы вернулся и якобы нашел свою жену мертвой. Короче, мой внутренний голос подсказывает…

— А вы взяли у Петерсена отпечатки пальцев? — невежливо перебила я.

— Нет, блин, я тут всю дорогу спектаклем наслаждался!

— Пожалуйста, положите образец в пластиковый пакет и, как только подъедете, передайте мне.

Марино не понял, куда я клоню.

Я не стала объяснять — не то настроение было.

На прощание Марино сказал:

— Не знаю, когда смогу заехать. Работы вагон. Чувствую, проторчу тут целый день.

Все ясно: до понедельника ни Марино (бог с ним), ни отпечатков (а это уже хуже) мне увидеть не светило. Сержант напал на след — на этот след нападают все полицейские, не обремененные интеллектом. Будь муж погибшей хоть святым Антонием, находись он хоть в другом полушарии на момент убийства, для колов он первый (хорошо, если не единственный) подозреваемый.

Конечно, случается, что мужья отравляют, забивают до смерти, режут кухонными ножами или застреливают из именного оружия своих жен, но вряд ли найдется муж, который, желая избавиться от жены, станет ее связывать, насиловать и медленно душить.

* * *

Голова у меня совсем не варила.

Неудивительно — с полтретьего ночи я была на ногах, а уже пробило шесть вечера. Полицейские давно уехали. Вандер свалил еще в обед. Почти одновременно с ним ушел Винго, один из моих помощников в анатомичке. Я осталась в морге одна.

Вообще-то я не выношу шума, но сейчас тишина, в прямом смысле мертвая, действовала мне на нервы. Меня трясло, пальцы были как лед, ногти посинели. Я подпрыгивала от каждого телефонного звонка.

Охранники в морг всегда выделялись по остаточному принципу, и никого, кроме меня, это не волновало. На мои жалобы не реагировали. В морге, рассуждали чиновники, красть нечего: даже если устроить день открытых дверей, сюда никого на веревке не затащишь. Покойники сами себе охрана, и надпись «Морг» действует эффективнее, чем плакат «Не влезай — убьет!» или «Осторожно, злая собака».

Покойников я не боюсь — чего их бояться. Живые — вот с кем надо быть начеку.

Несколько месяцев назад какой-то тип с ружьем ворвался в приемную терапевта и выпустил в пациентов целую обойму. После этого я перестала ждать милостей от природы и купила за свои деньги цепь и висячий замок. И когда я забаррикадировала застекленные двери главного входа, мне сразу же полегчало.

Внезапно кто-то с такой силой затряс входную дверь, что, когда я прибежала на грохот, цепь еще раскачивалась, хотя людей поблизости не наблюдалось. Вообще-то, бывало, бомжи пытались воспользоваться нашим туалетом…

Я вернулась за рабочий стол, но думать уже больше ни о чем не могла. Услышав, что в холле открылись двери лифта, я взяла большие ножницы и приготовилась к обороне. Но это оказался охранник — он пришел сменить прежнего.

— Случайно, не ты только что ломился в застекленную дверь?

Тот покосился на ножницы и сказал, что нет. Вопрос, конечно, прозвучал глупо — охранник прекрасно знал, что застекленная дверь на цепи, и у него имелись ключи от остальных дверей. Зачем ему главный вход?

Я пыталась надиктовать на пленку отчет о вскрытии. Однако звуки собственного голоса странно раздражали и даже пугали. До меня постепенно доходило: никто, даже Роза, моя секретарша, не должен знать о том, что нам с Вандером удалось выяснить в ходе экспертизы, — ни о «блестках», ни об остатках спермы, ни об отпечатках пальцев, ни о следах от удавки, ни, самое главное, о том, что убийца еще и садист. Ведь если информация просочится в газеты или новости, маньяк озвереет окончательно.

Ему, выродку, было уже недостаточно насиловать и убивать. Да-да, я это поняла, когда сделала несколько надрезов в подозрительно красных местах на коже последней жертвы и прощупала пальцы в местах переломов. Именно тогда — жаль, что не раньше! — мне стада ясна картина преступления.

Повреждения еще не успели превратиться в кровоподтеки и гематомы, заметные невооруженным глазом, но вскрытие показало и то, что сосуды были порваны во многих местах, и то, что миссис Петерсен ударили тупым предметом или коленом. Слева были сломаны три ребра подряд; так же маньяк поступил с пальцами рук. Во рту, в основном на языке, обнаружились волокна — значит, убийца воспользовался кляпом.

Я вспомнила о скрипке и медицинских журналах. Преступник, вероятно, понял, что руки — самое ценное, что есть у жертвы. Он связал миссис Петерсен и переломал ей пальцы. Один за другим.

Я выключила диктофон — все равно ведь молчу, — села за компьютер и начала сама печатать отчет о вскрытии.

В записи, сделанные в процессе вскрытия, я не заглядывала — помнила их наизусть. Мне не давала покоя фраза «в норме». Все-то у погибшей было в норме — и сердце, и легкие, и печень. Лори Петерсен умерла здоровой. Я увлеклась и не слышала, как к двери подошел Фред. Лишь случайно подняв глаза, я увидела, что он стоит в дверном проеме и смотрит на меня.

Ничего себе заработалась! Фред успел смениться и снова заступить на дежурство, а я все сижу. С момента, когда я последний раз видела Фреда, будто прошла целая вечность — так бывает в дурных тягостных снах.

— Вы все еще здесь? — Бесстрашный охранник колебался, не зная, можно ли меня отвлечь. — Там приехали родственники парня, которого привезли утром. Аж из Мекленбурга. А где Винго? Я его обыскался. Они тело не могут найти…

— Винго давно ушел. Что за парень?

— Какой-то Робертс. Он бросился под поезд.

Робертс, Робертс. Кроме Лори Петерсен, сегодня было еще шесть трупов. Под поезд, ну да, конечно.

— Так он в морозильнике.

— Они говорят, что не могут его опознать.

Я сняла очки и потерла глаза.

— А ты для чего?

Фред состроил дурацкую мину и поежился.

— Доктор Скарпетта, вы ж знаете. Я боюсь покойников.

Глава 3

Увидев у ворот «понтиак» Берты, я успокоилась. Она открыла дверь прежде, чем я нащупала ключ.

— Как погода в доме?

Берта поняла, что я имею в виду. Этот вопрос я всегда задавала, вернувшись с работы — если Люси гостила у меня.

— Скверная. Девчонка целый день просидела в вашем кабинете, носом в компьютер. А когда я приносила ей бутерброд, она начинала кричать. Ужас! Но я-то знаю, в чем все дело. — Темные глаза Берты потеплели. — Она просто расстроена, что вас нет дома.

Мне стало стыдно.

— Я читала вечернюю газету, доктор Кей. Господи, помилуй нас, грешных!

Берта уже успела надеть плащ.

— Я знаю, почему вам пришлось проработать чуть не целые сутки. Какой кошмар! Хоть бы полиция скорей его поймала! Как только земля таких носит!

Берта знала, кем я работаю, и никогда не задавала лишних вопросов. Она не стала бы расспрашивать меня, случись даже что-нибудь подобное на ее улице.

— Вечерняя газета здесь, — произнесла Берта, указывая в сторону гостиной. Она взяла с полки книгу под названием «Роковая страсть» и объяснила: — Я спрятала ее под диванную подушку, чтобы Люси не нашла. Я подумала, вам не понравится, если девочка прочитает про это убийство.

И Берта погладила меня по плечу.

Я проводила «понтиак» взглядом. Надеюсь, Берта доберется до дома без приключений. Я больше не извинялась перед ней за своих родных. И моя племянница, и моя мама, и моя сестра всеми способами без устали доводили бедную Берту. Берта все понимала. Берта не жаловалась и не сочувствовала, но порой мне казалось, что она меня жалеет. Естественно, от этого мне было только хуже. Я пошла на кухню.

Кухня — мое любимое место в доме. Потолок в ней высокий, и она не перегружена комбайнами и миксерами, потому что я все предпочитаю делать руками — и резать спагетти, и месить тесто. Конечно, у меня имеется несколько необходимых приборов, причем самых современных. Прямо посреди рабочей зоны красуется мраморная доска для разделки мяса: она подогнана под мой рост — метр шестьдесят без тапок. Барная стойка расположена напротив огромного окна, которое выходит в тенистый двор, на кормушку для птиц. Шкафы и панели из светлого дерева, но смотрятся нескучно, потому что я всегда срезаю для кухни самые свежие желтые и красные розы в моем обожаемом цветнике.

Люси в кухне не было. Посуда от ужина стояла на сушилке. Видно, Люси снова торчала у меня кабинете.

Я достала из холодильника бутылку шабли и налила себе полный бокал. Облокотившись на барную стойку и закрыв глаза, с наслаждением стала пить маленькими глотками. Как же быть с Люси?

Прошлым летом она впервые гостила в этом доме — впервые с тех пор, как я закончила школу судмедэкспертов и переехала в Ричмонд из города, в котором родилась и в который вернулась после развода. Люси — моя единственная племянница. Ей всего десять, а она уже решает задачи по математике и разбирается в точных науках на уровне абитуриента. Люси — настоящий вундеркинд. Вся в своего отца-ученого — он умер, когда она была совсем крошкой. И сладу с ней никакого. Мать Люси, моя сестра Дороти, слишком занята сочинением детских книжек, чтобы еще волноваться о какой-то дочери. Меня Люси обожает — не понимаю за что, — но это обожание требует душевных сил, которых у меня сейчас просто нет. По дороге домой я прикинула, что лучше бы отправить девочку в Майами раньше, чем планировалось. И все же не смогла себя заставить перебронировать ее билет.

Люси бы ужасно обиделась. Люси бы не поняла. Отправить Люси к Дороти — значит лишний раз напомнить девочке, что она мешает. Люси уже привыкла мешать матери, однако мешать тете Кей… Она весь год мечтала, как будет жить у меня. Да и я, признаться, считала дни до приезда племянницы.

Я потягивала вино и распутывала комок собственных нервов.

Я живу в новом районе в западной части Ричмонда. У нас тут хорошо — под каждый дом отведен участок в целый акр, с большими деревьями, и машин почти нет, разве что семейные седаны да почтовые фургоны. Соседи тихие, ни домушников, ни хулиганов — уж и не помню, когда последний раз по нашей улице курсировала полицейская патрульная машина. За спокойствие и переплатить не жалко. Завтракая в своей любимой кухне, я всякий раз радуюсь, что единственные нарушители спокойствия в нашем районе — это белки и сойки, ссорящиеся у кормушки.

Я перевела дух и сделала еще глоток. Я стала бояться ложиться спать, бояться тягучей бесконечности между щелчком выключателя и погружением в сон. Мне казалось, что перестать думать о маньяке — все равно что снять бронежилет. Перед глазами стояло багровое лицо Лори Петерсен. Дальше — больше: фрагменты изувеченного тела, которые я видела сегодня в луче лазера, стали с пугающей точностью складываться в моей голове в пазл.

А потом пленка пошла крутиться назад. Вот маньяк в спальне жертвы. Лицо у него расплывчатое, белое. Сначала Лори пыталась его урезонить. Бог знает, сколько времени прошло с момента ее пробуждения от ледяного клинка на горле до момента, когда убийца скрутил ей руки. Он отрезал провода от телефона и ламп в считанные минуты, показавшиеся жертве вечностью. Лори Петерсен, наивная, думала, что высшее образование поможет ей задобрить маньяка — маньяка, которого правильная речь жертвы еще больше разъярила.

Дальше события развивались с бешеной скоростью, и с такой же скоростью крутилась пленка в моей голове. Только фон у всех сцен был один и тот же — ужас, животный, неконтролируемый ужас. У меня не осталось больше сил смотреть это кино. Надо было успокоиться.

Окна моего кабинета выходят на лужайку, окруженную старыми платанами. Жалюзи я обычно не поднимаю — не могу сосредоточиться, если есть хоть малейшая вероятность, что меня увидят. Я стояла в дверях и смотрела, как Люси ловко стучит по клавиатуре моего компьютера. В кабинет я не заходила уже несколько недель, соответственно, не прибиралась, — неудивительно, что там конь не валялся. Валялись только книги и журналы, зато в самых неподходящих местах. Стену подпирали мои многочисленные дипломы и сертификаты — я все собиралась развесить их в офисе, да руки не доходили. На китайском коврике ждала редактуры стопка статей для журналов. Карьера, ко всем своим прелестям, имеет еще и другое преимущество: никто не потребует от успешной бизнес-леди идеального порядка в доме. Однако меня лично раздражал этот бардак.

— Ты что, решила за мной шпионить? — процедила Люси, не поворачивая головы.

— Да кто за тобой шпионит? — Я поцеловала ее рыжую макушку.

— Ты, — ответила Люси, продолжая печатать. — Я тебя видела. Ты отражалась в мониторе. Ты за мной следила.

Я обняла девочку, устроив подбородок на ее темечке, и стала смотреть на светящийся экран. Мне раньше никогда не приходило в голову, что на экране можно отражаться, как в зеркале. А ведь Маргарет, наш системный администратор, всегда говорит «Доброе утро, Джон», не поворачивая головы от компьютера. Меня давно мучил вопрос, как она узнает, что за ее спиной именно Джон, а не, скажем, Роза. Теперь все стало ясно. Лицо Люси отражалось нечетко — хорошо видны были только «взрослые», в черепаховой оправе, очки. Обычно при встрече Люси повисала на мне, как мадагаскарский ленивец, но сегодня она была не в духе.

— Прости, пожалуйста, что не смогла поехать с тобой в Монтиселло, — бросила я пробный шар.

Люси передернула плечами.

— Мне хотелось поехать не меньше, чем тебе, но я правда не могла, — продолжала я.

Люси снова передернула плечами:

— Мне больше нравится сидеть за компьютером.

Врет, конечно, а все равно обидно.

— У меня сегодня была чертова куча дел, — холодно продолжала Люси, кликая команду «назад». — У тебя не база данных, а настоящая помойка. Зуб даю, ты ее год не чистила. — Она крутнулась в кожаном кресле, и я выпустила ее из объятий. — Вот мне и пришлось провести форматирование.

— Что-что провести?

Нет, Люси не могла так поступить. Она не могла очистить жесткий диск, нет, только не это. Ведь на жестком диске у меня хранилось штук шесть статистических таблиц, которые я использовала, когда писала для журнала — если сроки поджимали. Плакали твои таблицы, простонал внутренний голос. Последний раз я их дублировала месяца три назад.

Люси не мигая смотрела на меня своими зелеными, несколько совиными из-за толстых очков глазами. Выражение ее круглой хитрой мордашки было как никогда серьезным.

— Я сначала прочитала инструкцию. Все очень просто. Нужно только напечатать «IOR I» в графе «С», а когда все отформатируется, зайти на сайты Addall и Catalog.ora. Только полный мудак с этим не справится.

Я не нашлась что ответить. Я даже не отругала Люси за ее лексикон.

У меня подкашивались ноги. Помню, года два назад мне позвонила Дороти. Она была в шоке. Оказывается, пока моя сестрица ходила по магазинам, Люси пробралась к ней кабинет и успешно отформатировала все дискеты до единой, иными словами, удалила все данные. На двух дискетах были главы из книги Дороти, которые она еще не успела ни распечатать, ни продублировать. Теперь очередь дошла и до меня.

— Люси, как ты могла?

— Не волнуйся, — мрачно ответила девочка. — Я сохранила все данные. Так было написано в инструкции. А потом я импортировала их назад и снова присоединила. Все на месте. Зато теперь у тебя на диске много свободных килобайтов.

Я придвинула пуф и уселась напротив Люси. И только тут увидела под россыпью дискет вечернюю газету. Я извлекла ее и открыла на первой странице. Хоть бы там было написано что-нибудь другое — что угодно! Но нет: заголовок, набранный самым крупным шрифтом, гласил:

Убита молодая женщина-хирург.

Полиция считает, что это четвертая жертва маньяка.

Тридцатилетняя женщина-хирург, проходившая стажировку в одной из больниц сети некоммерческих лечебных учреждений, «Вэлли медикал сентер», найдена сегодня ночью с удавкой на шее в своем собственном доме на Беркли-Даунз. На теле убитой следы жестоких побоев. По заявлению шефа полиции есть все основания полагать, что смерть этой женщины имеет прямое отношение к предыдущим убийствам в Ричмонде. За последние два месяца это уже четвертая молодая женщина, задушенная в собственной постели.

Имя убитой — Лори Энн Петерсен. Она окончила Гарвардский университет, медицинский факультет. Последний раз ее видели живой вчера, приблизительно в полночь, выходящей из травматологического отделения больницы после дежурства. Лори Петерсен скорее всего сразу поехала домой. Убийство произошло между половиной первого и двумя часами ночи. Маньяк, вероятно, проник в дом через незапертое окно ванной, разрезав москитную сетку…

* * *

И так далее в том же духе. Не обошлось и без фотографий: двое санитаров с носилками выходят из дома, смутная фигура в оливковом плаще спешит к крыльцу. Подпись гласила: «На место преступления прибыла доктор Кей Скарпетта, главный судмедэксперт города».

Люси смотрела на меня округлившимися глазами. Берта проявила предусмотрительность — она спрятала газету, но и Люси оказалась не промах — без труда газету нашла. Я не знала, что сказать. О чем думает десятилетняя девочка, читая подобные статьи, особенно если они сопровождаются фотографией ее любимой тети?

Люси не была посвящена в подробности моей работы. Нечего ей так рано узнавать о самых скверных сторонах жизни. Не хватало еще, чтобы девочка потеряла веру в добро, как ее старая тетка, которую профессия заставила с головой окунуться в купель жестокости и насилия.

— Прямо как в журнале «Геральд», — сказала Люси, немало удивив меня информированностью. — Там всегда пишут про убийства. На прошлой неделе полицейские нашли в канале дядю с отрезанной головой. Наверное, он был очень плохим, раз ему отрезали голову.

— Совсем не обязательно. И даже очень плохому человеку нельзя просто так отрезать голову. К тому же не все люди, которых калечат или убивают, плохие.

— А мама говорит, что все. Она говорит, что хорошего человека не убьют. Убивают только шлюх, наркодилеров и воров. — Подумав, Люси добавила: — И еще полицейских, когда они пытаются поймать плохого человека.

Похоже на мою сестрицу — внушать ребенку такую чушь. Главное, Дороти сама верит в то, что говорит. Так бы и двинула ей.

— Но ведь тетя, которую сегодня задушили, — Люси колебалась, не сводя с меня огромных глаз, — она ведь была доктором. Как же она могла быть плохой? Ты тоже доктор — значит, та тетя была похожа на тебя.

Я глянула на часы — ба, да ведь уже ночь на дворе! — выключила компьютер, взяла Люси за руку и повела ее на кухню.

— Поешь перед сном? — наклонилась я к Люси.

Девочка кусала нижнюю губку, в глазах у нее стояли слезы.

— Люси, почему ты плачешь, глупенькая?

Она обняла меня и разрыдалась. Вцепилась в меня мертвой хваткой, и единственное, чего от нее удалось добиться, было:

— Я не хочу, чтоб ты умерла!

Вон оно что! А я-то думала, откуда у девочки эти вспышки гнева, это раздражение. Блузка промокла от ее слез.

— Все будет хорошо, малышка. — Умнее я ничего не могла придумать, только крепче прижала девочку к себе.

— Тетя Кей, я не хочу, чтобы ты умерла!

— Люси, я не собираюсь умирать.

— Да, а вот папа умер!

— Я не умру, не бойся.

Однако Люси была безутешна. Надо же, какое впечатление произвела на нее эта чертова статья. Да, Люси у нас вундеркинд, у нее интеллект взрослой девушки, но воображение-то детское! Плюс (точнее, минус) такая обстановка в семье.

Главное, я совершенно не представляла, как ее успокоить. В голову полезли мамины упреки. Все-то у меня не как у людей. И даже детей нет. А если б и были, бедным крошкам пришлось бы все время сидеть одним, потому что их мамочка, видите ли, занята только своей карьерой. «Лучше бы тебе родиться мужчиной, — сказала мама во время очередного переливания из пустого в порожнее. — Вот состаришься — воды некому будет подать, попомни мое слово».

Когда мне бывало скверно, я представляла себя старой и усохшей, тщетно молящей о стакане воды.

Не придумав ничего лучшего, я налила Люси бокал вина, хотя и не была уверена, что поступаю правильно.

Я отвела девочку в спальню, легла с ней в постель, и мы пили вино вместе. Люси устроила настоящий допрос. «Почему одни люди делают больно другим? Это для них вроде игры? Ну, я имею в виду, тот дядя убивает для развлечения? Как в кино? Но там все понарошку. Может быть, он не понимает, что им больно?»

— Просто некоторые люди злы от природы. — Я тщательно подбирала слова. — Ты же знаешь, что бывают злые собаки, они кусаются просто так. С людьми то же самое. Они злые, и их уже не исправишь.

— Может, это оттого, что их обижали?

— Бывает и так, хотя не всегда. Иногда люди рождаются злыми. И потом, не все, кого обижают, становятся плохими. У человека всегда есть выбор. И если человек злой, значит, он сам решил, что будет злым. Такова жизнь, и с этим ничего не поделаешь.

— Гитлер был злой, — прошептала Люси, сделав большой глоток.

Я погладила ее по голове.

Люси уже засыпала, но продолжала развивать мысль:

— Джимми Грум тоже злой. Он живет на нашей улице. Он стреляет в птичек из ружья, таскает яйца из гнезд и разбивает их об асфальт. Ему нравится смотреть, как умирают птенчики. Ненавижу его! Ненавижу Джимми Грума! Один раз он ехал на велосипеде, а я бросила в него камнем и попала. Как он взвыл! Только он не знал, что это я, потому что я пряталась за кустом.

Я потягивала вино и гладила Люси по голове.

— Ведь Бог не допустит, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое?

— Конечно, нет, милая. Даже не сомневайся.

— Тетя Кей, а если я попрошу Бога позаботиться о тебе. Он позаботится?

— Он обо всех нас заботится, малышка. — Хм, как-то неубедительно это прозвучало…

Люси нахмурилась — наверное, не поверила.

— Тетя Кей, ты ведь ничего не боишься, правда?

— Все чего-нибудь да боятся, Люси. — Я не могла сдержать улыбки. — Но я в полной безопасности. Со мной ничего не случится.

Уже засыпая, Люси пробормотала:

— Тетя Кей, как бы мне хотелось всегда жить у тебя. Тогда бы я стала как ты.

Люси заснула два часа назад. Мне не спалось. Я смотрела в книгу, а видела известно что. Зазвонил телефон.

У меня уже выработался условный рефлекс, как у собаки Павлова. Я мгновенно схватила трубку. Мне казалось, что сейчас я услышу голос Марино, что этот кошмар будет повторяться до скончания века, что прошедшая суббота станет Днем сурка.

— Алло!

А в ответ — тишина.

— Алло!

В трубке играла приглушенная, точно из-под земли сочащаяся музыка — такая обычно служит фоном для фильмов ужасов. Интересно, что это за ужастик показывают с утра пораньше?

Послышались короткие гудки.

* * *

— Кофе будешь?

— Буду.

Когда бы я ни пришла в лабораторию Нейлза Вандера, он вместо приветствия спрашивал: «Кофе будешь?» Я всегда была рада травануться кофеином или никотином, а лучше и тем и другим.

Ни за что не куплю машину без надежной системы безопасности, ни за что не включу зажигание, не пристегнувшись. По всему дому у меня противопожарная сигнализация плюс дорогущая сигнализация от взлома. Ненавижу летать на самолете.

А вот кофеин, никотин и холестерин — мои лучшие друзья, и мне наплевать, что они — чума двадцатого века. Периодически я посещаю конференции судмедэкспертов — уж казалось бы, кто лучше представителей нашей профессии знает, что именно губит людей! Однако семьдесят процентов медиков не занимаются йогой, не делают зарядку, ненавидят пешие прогулки, не упускают возможности посидеть лишнюю минутку, предпочитают лифт и обходят горы стороной. Треть медиков курит, подавляющее большинство не прочь пропустить стаканчик и все едят так, словно завтра наступит конец света.

Мы оправдываем свои дурные привычки стрессом, депрессией, дефицитом положительных эмоций. Как говорит моя подруга, помощник начальника полиции в Чикаго: «Жить вообще вредно — от этого умирают». Золотые слова!

Вандер пошел к кофе-машине. Сто лет он варит мне кофе, а все не может запомнить, что я пью черный.

Мой бывший муж тоже не мог запомнить, что я люблю и чего не люблю. Мы прожили шесть лет, а он так и не усвоил, что кофе я предпочитаю черный, бифштекс — среднепрожаренный, а не с кровью и не с коричневой коркой. Я уже не говорю об одежде. У меня сорок шестой размер и хорошая фигура, мне идет практически любой фасон, но я не выношу всякие рюшки, блестки, перья и тому подобное. Тони же постоянно покупал мне фривольные неглиже сорок четвертого размера. Вот с собственной мамашей проколов у него не возникало. Свекровь любила все ярко-зеленое, носила одежду пятидесятого размера, обожала оборки, ненавидела пуловеры, предпочитала молнии, страдала аллергией на шерсть, не желала заморачиваться с химчисткой и глажкой, органически не переносила фиолетовых и пурпурных вещей, считала белый и бежевый цвета непрактичными, ни за что не надела бы ничего в горизонтальную полоску или с узором пейсли, под страхом смерти не стала бы носить вареную замшу, свято верила, что ей не идет плиссировка, и была неравнодушна к карманам — чем больше, тем лучше. И Тони демонстрировал феноменальную память на все эти подробности.

Вандер, по своему обыкновению, насыпал по две полные ложки сухих сливок и сахара в обе чашки.

Никогда не видела Вандера опрятным — вечно он был растрепан, жидкие седые волосы дыбом, халат будто с чужого плеча заляпан чернилами, которые используют для снятия отпечатков пальцев, карманы на груди оттопырены из-за целой коллекции шариковых ручек и фломастеров. Вандер был высокий, руки и ноги имел длинные и тощие, живот непропорционально объемный. Голова его формой напоминала лампочку, в блекло-голубых глазах постоянно отражалась напряженная работа мысли.

Как-то зимой, еще когда я работала здесь первый год, Вандер заехал ко мне в офис вечером, специально чтобы сообщить, что на улице идет снег. На нем был длиннющий красный шарф, на голове кожаный летный шлем — не иначе как из каталога товаров Банановой республики. В таком шлеме Вандер отлично смотрелся бы в кабине истребителя. Мы прозвали Вандера Летучим Голландцем — он вечно торопился, носился по коридорам со скоростью звука, путаясь в слишком длинных полах халата.

— Ты читала газеты? — спросил Вандер и подул на кофе.

— Их только ленивый не читал, — мрачно отозвалась я.

Воскресная газета оказалась под стать субботней. Заголовок, набранный самым крупным шрифтом, с трудом втискивался в узкие рамки полосы. На боковой врезке помещалась краткая биография Лори Петерсен, фотографию Эбби тоже выбрала впечатляющую. У Тернбулл хватило наглости и бестактности попытаться взять интервью у родных миссис Петерсен, для чего она не поленилась слетать в Филадельфию. Родственники убитой, по всей видимости, послали ее куда подальше, и тогда Эбби в статье назвала их «обезумевшими от горя».

— Хорошую они нам свинью подложили, — проговорил Вандер. — Хотел бы я знать, откуда просачивается информация — тогда я бы кое-кого подвесил вверх тормашками.

— В полицейской академии не учат держать язык за зубами — а то на что же копы станут жаловаться? — объяснила я.

— Не думаю, что это копы. А моя жена сама себя не помнит от страха. Живи мы в городе, она бы сегодня же устроила переезд.

Вандер уселся за свой стол. Об этом столе стоит рассказать отдельно. Там среди залежей распечаток, под толстым слоем фотографий и стикеров всегда можно найти бутылку пива или кусок кафельной плитки с засохшим следом окровавленной подошвы — это, оказывается, вещдоки, ранее аккуратно упакованные в герметичные пакеты. На столе также имеются — правда, в разных углах — с десяток коробочек с формалином, в каждой из которых находится обуглившийся отпечаток пальца, отрезанный точно на второй фаланге. В случае если труп успел разложиться или сильно обгорел, отпечатки пальцев для установления личности добыть непросто, и обычные методы тут не годятся. Венчает этот бардак флакон крема для рук на вазелиновой основе.

Вандер намазал руки и надел хлопчатобумажные перчатки. У него была чувствительная кожа, а ведь ему постоянно приходилось возиться с ацетоном и ксиленом и полоскаться в воде. Порой Вандер так увлекался выявлением скрытых отпечатков пальцев, что начинал работать с нингидрином, не надев перчаток, а потом целую неделю ходил с багровыми руками. Он закончил свои процедуры, и мы пошли на четвертый этаж.

Там у нас помешалась лаборантская с компьютерами. Количество последних, а также неземная стерильность помещения наводили на мысли о космическом корабле. Прибор, более всего напоминавший ряд умывальников и сушилок для рук, был не чем иным, как устройством для идентификации отпечатков пальцев, способным найти конкретные отпечатки в обширной базе данных, хранящейся на магнитных дисках. Эта штуковина сличала восемьсот отпечатков в секунду. Вандер не любил сидеть без дела, ожидая результатов. Обычно он задавал программу и оставлял компьютер работать на всю ночь — мой коллега утверждал, что так у него есть стимул встать рано утром и поехать на работу.

Основную по времени часть поисков Вандер закончил в субботу: он увеличил снимки найденных нами отпечатков в пять раз, каждый снимок снабдил листом кальки, отметил фломастером наиболее заметные характеристики и все это отсканировал. Затем Вандер вернул снимки в масштаб «один к одному». Он переместил снимки на схему и загрузил последнюю в компьютер. Теперь оставалось только кликнуть на иконку «печатать».

Вандер уселся в кресло с достоинством пианиста перед концертом. Мне даже показалось, что он грациозно откинул полы лаборантского фрака и возложил музыкальные пальцы в перчатках на клавиатуру. Его роялем были монитор, сканер и процессор для идентификации отпечатков пальцев. Сканер, помимо всего прочего, считывал образцы отпечатков, какие берут у подозреваемых. И вот процессор сразу выдал все характеристики.

Вандер распечатал длиннющий список подозреваемых и разделил его на десять частей, отметив фамилии тех личностей, с которыми уже имел дело.

Нас особенно интересовал идентификационный номер 88-01651 — именно он был присвоен отпечаткам пальцев, найденным на теле Лори Петерсен.

При сличении на компьютере «пальчиков» используется та же лексика, что и на политических выборах. Лица из базы данных, для которых вероятность идентичности их отпечатков и отпечатков, найденных на месте преступления, весьма велика, называются кандидатами, их классифицируют по количеству совпадений в рисунках папиллярных линий: каждое совпадение — это «голос». В нашем случае оказался только один «кандидат», он набрал более тысячи «голосов». Попался, голубчик.

У Вандера от возбуждения случился приступ красноречия:

— Мы сделали это! Мы его вычислили! Ай да мы! — кричал он.

Победитель носил ничего нам не говоривший номер NIC112.

Я не ожидала, что мы так быстро его идентифицируем.

— Выходит, отпечатки, оставленные на теле жертвы, уже имеются в базе данных?

— Верно, — отвечал Вандер.

— Значит, у этого типа криминальное прошлое?

— Не исключено, но вовсе не обязательно, — сказал Вандер, начиная проверку данных. Несколько секунд он смотрел на монитор, потом добавил: — Возможно, у него взяли отпечатки, когда он оформлял лицензию на вождение такси.

Вандер задал программу поиска. На экране появилась таблица с указанием пола кандидата, его расовой принадлежности, даты рождения и прочих данных.

— На. — Вандер протянул мне распечатку.

Я уставилась в таблицу. Я перечитала ее несколько раз.

Жаль, что с нами не было Марино.

Если верить компьютеру — а он не ошибается, — отпечатки пальцев на плече Лори Петерсен принадлежали Мэтту Петерсену, ее мужу.

Глава 4

В том, что Мэтт Петерсен прикасался к телу жены, ничего удивительного я не видела — вполне естественно, что человек, найдя возлюбленную мертвой, отказывается верить глазам, трясет ее, словно пытаясь разбудить. Странно было другое. Во-первых, отпечатки удалось выявить, потому что на пальцах того, кто прикасался к миссис Петерсен, оказались «блестки». Во-вторых, образцы отпечатков Мэтта Петерсена еще не доставили в лабораторию. Следовательно, они уже имелись в базе данных, раз компьютер их идентифицировал.

Не успела я попросить Вандера поискать в базе данных, в какое время и при каких обстоятельствах у Петерсена брали отпечатки пальцев, как ввалился Марино.

— Ваша секретарша сказала, что вы наверху, — буркнул детектив вместо «Здрасьте» — он, как всегда, был весьма любезен.

Доблестный сержант жевал глазированный пончик, явно прихваченный у Розы — та всегда по понедельникам приносила целую упаковку. Марино оглядел компьютеры и всучил мне конверт из грубой коричневой бумаги:

— Извини, Нейлз, но доктор Скарпетта первая их попросила.

Вандер с интересом наблюдал, как я открываю конверт. Внутри оказался пластиковый пакет с образцами отпечатков Мэтта Петерсена. Образцы следовало отправить в лабораторию, а не отдавать мне лично в руки — теперь Вандер мог решить, что я его подсиживаю. Марино не прочь втянуть меня в интригу — прекрасно. Ничего, я ему это припомню.

Я сразу придумала, что сказать Вандеру:

— Просто я не хотела, чтобы конверт валялся у тебя на столе без присмотра. Петерсен предположительно пользовался в тот вечер театральным гримом. Если у него на руках были остатки грима, они, возможно, окажутся и на карточке с отпечатками.

У Вандера округлились глаза. До него дошло.

— Мы сейчас же включим лазер.

Марино стал мрачнее тучи.

— А что у нас с походным ножом? — спросила я нежнейшим голоском.

Марино извлек из-за пазухи еще один конверт — у него их была целая пачка, судя по оттопыренной куртке.

— Вот. Как раз нес его Фрэнку.

— Давайте с ножа и начнем, — предложил Вандер.

Он сделал еще одну распечатку характеристик кандидата номер NIC112 и вручил ее Марино.

Тот аж присвистнул: дескать, а я что говорил! И смерил меня торжествующим взглядом. Я, впрочем, этого ожидала. В тусклых глазках Марино ясно читалось: «Ну что, госпожа начальница, съели? Я, может, университетов и не кончал, зато в таких делах смыслю побольше вашего».

Над Мэттом Петерсеном явно сгущались тучи, а ведь было ясно как день, что он не убивал ни своей жены, ни остальных женщин. Их убил некто, нам пока неизвестный.

Пятнадцать минут спустя Вандер, Марино и я сидели в темной комнате, смежной с лабораторией, и пытались найти следы грима или «блесток» на отпечатках пальцев Петерсена и на его ноже. Было темно хоть глаз выколи, да еще Марино терся своим пузом о мой локоть. Действительно, на «пальчиках» Мэтта оказались «блестки». Они обнаружились и на рукоятке ножа. Последняя была из каучука, материала слишком грубого, чтобы на нем оставались отпечатки.

На широком, идеально гладком лезвии ножа тоже оказалось несколько еле различимых, смазанных «пальчиков». Вандер посыпал их магнитным порошком, направил на них луч лазера, затем посмотрел на отпечатки на карточке. Вандер — профессионал, ему одного взгляда было достаточно, чтобы сличить что угодно с чем угодно.

— Несомненно, отпечатки на ноже принадлежат Петерсену, — провозгласил он.

Вандер выключил лазер, и на мгновение мы оказались в полной темноте. Зажегся верхний свет, и нас ослепили ярко-белые пластиковые панели.

Я надела защитные очки и попыталась урезонить Марино, пока Вандер возился с лазером.

— Поймите, отпечатки на ноже ничего не доказывают. Нож принадлежит Петерсену — ясно, что он время от времени берет его в руки. А насчет «блесток» — да, очевидно, что у Петерсена в ту ночь руки были в каком-то веществе, но мы пока не можем с уверенностью сказать, что именно это вещество находили на телах остальных жертв, да и на теле Лори Петерсен в других местах. Нам еще нужно рассмотреть образцы «блесток» и вещества с пальцев Петерсена под инфракрасным излучением и под микроскопом.

— Да ладно, — не поверил Марино. — Вы хотите сказать, что у Петерсена и маньяка руки были в разной дряни, а под лазером эта дрянь выглядит одинаково?

— Под лазером, к вашему сведению, почти все вещества выглядят очень похоже. Если вещество вообще реагирует на лазерный луч, оно наверняка будет светиться, как белые неоновые огни. — Я старалась не потерять терпения.

— Очень может быть. Но согласитесь, далеко не у всех руки намазаны черт-те чем.

Я согласилась.

— По-вашему выходит, что у Мэтта чисто случайно оказались на руках «блестки».

— Вы ведь сами говорили, что он вернулся с генеральной репетиции.

— Я только повторил его слова.

— Нужно взять пробы грима, которым Мэтт пользовался в пятницу.

Марино одарил меня полным презрения взглядом.

* * *

На втором этаже у нас имелось несколько персональных компьютеров, один из них в моем кабинете. Он соединялся с главным компьютером в холле, но на нем можно было работать, по крайней мере в «Ворде», даже если главный компьютер «зависал».

Марино принес две дискеты, обнаруженные в спальне Петерсенов. Сейчас мы с ним пытались их открыть.

На одной оказалась диссертация Мэтта Петерсена на тему «Теннесси Уильямс: секрет успеха пьес, в которых за показным аристократизмом и благородством героев скрывается их стремление к доминированию над другими посредством насилия, агрессии и грубого секса».

Довольный Марино, заглядывая мне через плечо, выдал:

— Что и требовалось доказать. Теперь понятно, почему он аж позеленел, когда я сказал, что забираю дискеты. Да сами посмотрите.

Я стала быстро «листать» страницы. Замелькали слова «гомосексуальность», «каннибализм», обрывки спорных трактовок этих явлений от лица Уильямса. Бросились в глаза ссылка на Стэнли Ковальски и упоминание жиголо-кастрата из «Сладкоголосой птицы юности». Однако не нужно было быть телепатом, чтобы прочитать мысли Марино, примитивные, как первая страница бульварной газеты. Он считал все эти высокие отношения не более чем сюжетом для порнофильма, учебным пособием для психопатов, вызывающим у них новые извращенные фантазии. Для Марино не существовало никакой разницы между улицей и сценой, каждый спектакль он воспринимал как очередное дело.

Ведь ясно же, что люди вроде Петерсена или самого Уильямса, интересующиеся грязными сторонами жизни, сами никогда ничего подобного не делают.

Я смерила Марино уничтожающим взглядом.

— А что бы вы сказали, если бы выяснилось, что Петерсен посещает воскресные службы?

Марино пожал плечами и посмотрел, по своему обыкновению, сквозь меня.

— Вряд ли в церкви читают проповеди о сексуальных извращениях.

— Об изнасилованиях, расчлененке и проституции там тоже не говорят. А что касается литературы… Даже Трумэн Капоте не был серийным убийцей. Не так ли, сержант?

Марино отвернулся от экрана и уселся на стул позади меня. Я крутанулась на компьютерном кресле, чтобы видеть его. Обычно Марино, когда заходил ко мне в кабинет, ни за что не хотел садиться — ему больше нравилось стоять у меня над душой. Но теперь он почему-то сел, и мы могли беседовать, глядя друг другу в глаза. Наверное, Марино решил у меня задержаться.

— Давайте-ка распечатаем петерсеновскую диссертацию — будет что почитать на сон грядущий. — Марино неестественно улыбнулся. — А вдруг там есть выдержки из маркиза де Сада?

— Маркиз де Сад был француз.

— Какая разница?

Бывают же такие тупицы! Интересно, что бы сделал Марино, если бы убили жену какого-нибудь судмедэксперта? Полез бы шарить по книжным полкам, забитым томами по истории криминалистики? Уж там бы он нашел более чем достаточно доказательств вины мужа. Согласно его теории, конечно.

Не спуская с меня сузившихся глаз, Марино зажег сигарету и затянулся. Он держал паузу, выпуская в потолок длинную струйку дыма.

— Не могу понять, почему вы симпатизируете Петерсену. Признайтесь, все дело в том, что он актер и окончил университет?

— Никому я не симпатизирую. Мне ничего не известно о Петерсене, но я совершенно уверена, что он не душил ни свою жену, ни остальных женщин.

Марино сделал умное лицо.

— А вот я кое-что о нем знаю. Я его несколько часов допрашивал. — Сержант извлек из кармана своего клетчатого драпового пиджака две микрокассеты и положил их на стол.

Я тоже закурила.

— Вот послушайте, как все было. Мы с Беккером и Петерсеном торчим на кухне. Полицейская машина только что уехала. И не успела она отчалить вместе с телом, как — что бы вы думали? — Петерсена точно подменили. Он уже сидит прямо, говорит как по писаному да еще и жестикулирует, будто на сцене! Я просто обалдел! То у него скупая мужская слеза покажется, то голос задрожит, то он бледнеет, то краснеет. Ну, думаю, это уже не допрос, это спектакль!

Марино откинулся на спинку стула и ослабил свой знаменитый галстук.

— Смотрю я, значит, на Петерсена, а сам думаю: где я это видел? Уж очень похож он был на Джонни Андретти — я его допрашивал в Нью-Йорке. Тоже, бывало, сидит, весь из себя — костюм шелковый, сигареты импортные — элегантный, как рояль. До того, паршивец, обаятельный, что как-то упускаешь из виду, что он больше двадцати человек замочил. А то еще был такой Фил-Сутенер — тот колотил своих шлюшек вешалками и двух забил до смерти, а потом лил крокодильи слезы в своем ресторане — а ресторан-то только прикрытие для его бизнеса. Так переживал за своих «девочек», бедняга, все меня просил: «Пит, поймайте этого негодяя, это животное. Попробуйте наше кьянти, Пит. Вам понравится». Я к чему клоню: таких, как Петерсен, я уже немало повидал. И попомните мое слово: он нарочно стрелки переводит, как и Андретти, и Фил. Он думает, раз я в Гарварде не учился, так, значит, клюну на его паршивую комедию. Щас!

Не реагируя на тираду Марино, я вставила кассету в плейер.

Детектив одобрительно кивнул.

— Акт первый, сцена первая. Кухня в доме Петерсенов. Главный герой — Мэтт. Роль — трагическая. Бледный, глаза запали. Он в ударе. Что делаю я? Я смотрю спектакль. Сроду не был в Бостоне и не отличу Гарвард от сортира, но, верите ли, тут прямо-таки воочию увидал всю его гребаную «альму-матер».

Марино замолчал, потому что раздался голос Петерсена. Сержант опоздал на несколько секунд включить диктофон, и первая часть фразы оказалась «съедена». Петерсен рассказывал о Гарварде, видимо, отвечая на вопрос, как они с Лори познакомились. Мне в свое время тоже приходилось проводить допросы, я знала, как это делается, но тут, кажется, чего-то не понимала. Какая разница, где и когда Петерсен познакомился со своей женой? Какое отношение к убийству имеют обстоятельства развития их романа? Однако внутренний голос подсказывал мне, что это действительно важно.

Марино тщательно взвешивал каждое слово Петерсена, Марино пытался найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то намек на его одержимость или склонность к извращениям, а еще лучше — доказательства того, что Петерсен — психопат.

Я закрыла дверь. Тихий голос на пленке продолжал:

«…я уже несколько раз видел ее в кампусе. Все время у нее была стопка учебников и отрешенный вид, и все время она торопилась.»

Марино: Мэтт, а почему вы обратили внимание на Лори? Потому что она блондинка?

Петерсен: Конечно, нет. То есть не только поэтому… В ней, понимаете ли, было что-то загадочное, что привлекает на расстоянии. Это трудно объяснить. Может быть, все дело в том, что Лори постоянно была одна, постоянно торопилась и не обращала ни на кого внимания. Точно преследовала какую-то одной ей видимую цель. Она меня заинтриговала.

Марино: И часто с вами такое бывает? Я имею в виду, часто ли вас заинтриговывают на расстоянии привлекательные женщины?

Петерсен: Нет. То есть не чаще, чем всех остальных. Но с Лори все было иначе.

Марино: Ну-ну, продолжайте. Как вы с ней познакомились?

Петерсен: Это случилось весной, в начале мая. Мы вместе оказались на вечеринке, которую устраивал приятель моего соседа по комнате. Этот парень жил в самбм городе, а не в кампусе. Оказалось, что он и Лори вместе работают в лаборатории, поэтому она тоже была приглашена. Лори пришла примерно в девять — я как раз собирался уходить. Тим — ну, парень, с которым она работала, — открыл для нее пиво, и они стали разговаривать. А прежде я ни разу не слышал ее голоса. У Лори оказалось контральто, очень мягкое, очень приятное. Ее голос будто гладил по шерсти, если вы понимаете, о чем я. Услышав такой голос, сразу начинаешь искать, кому он принадлежит. Лори рассказывала какие-то байки об одном профессоре, и вокруг все смеялись. И так всегда бывало: стоило Лори открыть рот, как окружающие замолкали и слушали только ее.

Марино: Другими словами, с вечеринки вы не ушли. Вы увидели Лори и решили побыть еще.

Петерсен: Именно.

Марино: Расскажите, как Лори тогда выглядела.

Петерсен: Волосы у нее были длиннее, она их высоко закалывала, как балерина. Она была намного тоньше и очень, очень хороша собой.

Марино: Значит, вам нравятся стройные блондинки. Это ваш тип женщин.

Петерсен: Просто она казалась мне очень привлекательной. И дело не только во внешности. Лори была умница. Такую женщину не часто встретишь.

Марино: Ну-ну, продолжайте.

Петерсен: Что вы имеете в виду?

Марино: Просто хочу понять, что вас привлекло в Лори. (Пауза). Мне просто интересно.

Петерсен: Ну как вам объяснить? Любовь — это загадка. Никогда не знаешь, почему нравится один человек и не нравится другой. Вдруг встречаешь женщину, и в тебе все переворачивается. Не знаю почему. Думаю, человеку не дано этого знать — в этом-то вся суть.

Снова пауза, на сей раз длинная.

Марино: То есть вы хотите сказать, что Лори была из тех женщин, которые сразу привлекают внимание?

Петерсен: Именно. Причем в любой обстановке. Не важно, сидели мы с Лори в кафе или приходили на вечеринку к друзьям — она тут же оказывалась в центре внимания. Мне до нее было далеко. Но я не обижался. Наоборот: мне это нравилось. Я, бывало, помалкивал, смотрел на Лори и пытался понять, почему люди к ней тянутся. У нее была харизма. А харизма такая штука: она либо есть, либо нет.

Марино: Вы говорите, когда вы видели Лори в кампусе, она ни на кого не обращала внимания. А вообще она легко сходилась с людьми? Могла она сама заговорить с незнакомцем — например, в магазине или на заправке? Могла пригласить в дом посыльного или заболтаться с почтальоном?

Петерсен: Боже упаси. Лори никогда не разговаривала с незнакомыми людьми, никогда не впустила бы в дом ни посыльного, ни кого другого. Тем более одна, без меня. Одно время она жила в Бостоне и привыкла быть начеку. И еще Лори работала в хирургии, а туда такие экземпляры поступают, только держись. Она ни за что не открыла бы дверь незнакомцу. А когда начались эти убийства, Лори вообще покой потеряла. Вы бы видели, как мы расставались по воскресеньям! Лори чуть не плакала! Она и прежде не любила ночевать одна, а тут стала просто бояться.

Марино: Получается, она должна была проверять все замки, в том числе и на окнах, когда ложилась спать.

Петерсен: Я ей говорил. Наверное, она думала, что окно закрыто.

Марино: Но ведь это вы не заперли окно ванной!

Петерсен: Я не помню, запер его или не запер. Просто это единственное объяснение, какое приходит мне в голову.

Беккер: А Лори, случайно, не говорила, что кто-то ошивается около дома или что видела какого-нибудь подозрительного типа? Припомните, пожалуйста: любая мелочь может оказаться зацепкой. Может, она заметила на улице чужую машину. Может, к ней кто-то приставал.

Петерсен: Нет, ничего такого Лори не говорила.

Беккер: А она вообще стала бы вам рассказывать о подобных вещах?

Петерсен: Разумеется. Лори мне обо всем рассказывала. Пару недель назад ей послышался какой-то шум во дворе — так она тут же позвонила в полицию. Приехала патрульная машина. Оказалось, это кошка катала консервную банку. В общем, у Лори не было от меня секретов.

Марино: Чем она еще занималась, помимо работы?

Петерсен: У Лори было мало друзей. В основном она общалась с двумя девушками — они вместе работали в больнице. С ними Лори иногда выбиралась перекусить или прошвырнуться по магазинам, пару раз в кино. Но в целом Лори было не до развлечений. После смены она сразу ехала домой. Лори постоянно занималась, иногда играла на скрипке. По будням у нее просто не оставалось времени, а на выходные она ничего не планировала, чтобы побыть со мной — мы всегда проводили субботу и воскресенье вместе.

Марино: Последний раз вы видели вашу жену в Прошлое воскресенье?

Петерсен: Да, в воскресенье днем, около трех — потом я уехал в Шарлоттсвилл. День был дождливый, мы никуда не пошли. Сидели дома, пили кофе, разговаривали…

Марино: Как часто вы перезванивались в течение недели?

Петерсен: При любом удобном случае.

Марино: Последний раз вы разговаривали по телефону в четверг вечером?

Петерсен: Я позвонил Лори и предупредил, что немного задержусь, потому что у нас генеральная репетиция. В эти выходные у нее не было дежурства. Мы собирались поехать на пляж, если погода позволит.

Пауза. Петерсен, видимо, старался взять себя в руки.

Марино: А она вам не говорила, что у нее какие-то проблемы? Может, заметила что-нибудь необычное? Может, кто-то звонил ей на работу или домой?

Пауза.

Петерсен: Нет, ничего такого. Лори была веселая, смеялась. Говорила, как здорово было бы наконец выбраться на пляж. Она так ждала этой поездки!

Марино: Мэтт, расскажите о вашей жене поподробнее. Нам каждая мелочь может пригодиться. Например, кто ее родители, какой у нее был характер, к чему она стремилась?

Петерсен (глухо и словно по бумажке): Лори родилась в Филадельфии, ее отец — страховой агент. У Лори два брата, оба младшие. Она всегда хотела только одного — стать врачом. Говорила, что это ее призвание.

Марино: А какая именно область медицины ее привлек кала?

Петерсен: Пластическая хирургия.

Беккер: А вот это уже интересно. Почему именно пластика?

Петерсен: Когда Лори было лет десять, ее мать заболела раком груди. Ей полностью удалили грудь. Мать Лори выжила, но, кажется, потеряла самоуважение вместе с грудью. Она, наверное, думала, что всем теперь противна, что никому больше не нужна. Лори иногда об этом говорила. Вот почему она решила стать пластическим хирургом.

Марино: А еще ваша жена играла на скрипке.

Петерсен: Да.

Марино: Она когда-нибудь участвовала в концертах? А может, она играла в оркестре?

Петерсен: Не знаю, разве что когда в школе училась. Я же говорю, у нее совершенно не было времени.

Марино: Вот вы заняты в спектакле. А ваша жена любила театр? Как она относилась к вашему увлечению?

Петерсен: Лори обожала театр. Меня это сразу в ней подкупило, еще когда мы только познакомились. Мы ушли с вечеринки, ну, с той самой, и несколько часов бродили по улицам. Я стал ей рассказывать, что хожу на курсы актерского мастерства, и сразу понял, что она разбирается в театральном искусстве. Мы разговорились о театре. Я тогда был занят в пьесе Ибсена, и беседа у нас сама собой перешла на такие материи, как реальность и иллюзия, благородство и подлость, личность и общество. В творчестве Ибсена, если вам это о чем-нибудь говорит, одна из ведущих тем — отчуждение от родных, от дома. Ее-то мы и обсуждали. И вот тут Лори меня удивила. Никогда не забуду, как она со смехом сказала: «Вы, люди искусства, думаете, будто только вы одни и разбираетесь в этих высоких материях. А ведь все остальные тоже чувствуют опустошенность, тоже бывают одиноки. Только мы, простые смертные, не умеем выразить своих ощущений. Потому и страдаем. Причем я уверена, что все люди чувствуют примерно одно и то же — независимо от национальности, социального положения и тому подобного». Мы заспорили — по-дружески заспорили, ни о какой ссоре и речи не шло. Я не соглашался с Лори. Я говорил, что есть люди с более тонкой душевной организацией, что есть чувства, недоступные большинству, и вообще у каждого своя система чувств. Вот поэтому-то каждый человек в душе одинок…

Марино: Вы действительно так считаете?

Петерсен: Я так воспринимаю мир. Я не всегда разделяю чувства другого, но я всегда могу понять эти чувства. Меня ничем не удивишь — ведь я изучал литературу, актерское мастерство и чего только не начитался и не насмотрелся! Влезать в чужую шкуру — моя профессия. Чтобы сыграть роль, я должен научиться чувствовать, как мой персонаж — только тогда поступки этого персонажа в моем исполнении будут казаться естественными. Но конечно, я не вселяюсь в своих персонажей, и если я что-то и проповедую со сцены, совсем не обязательно разделяю эти убеждения. Мне кажется, я потому считаю себя не таким, как все, что хочу все испытать в жизни, весь спектр человеческих эмоций, понять каждого человека, побывать на месте каждого человека.

Марино: А чувства человека, который сделал такое с вашей женой, вы тоже можете понять?

Молчание.

Петерсен (едва слышно): Господи, нет, конечно.

Марино: А вы в этом уверены?

Петерсен: Уверен. Уверен, что не могу понять. И не хочу!

Марино: Мэтт, я отдаю себе отчет, что вам страшно об этом думать. Но попытайтесь. Представьте, что репетируете роль маньяка-убийцы. Каким он должен быть?

Петерсен: Не знаю! Я не хочу играть такого отморозка! (Тут голос Мэтта сорвался, и внезапно ярость, видимо, давно уже накопившаяся у него на Марино, вырвалась наружу.) Не понимаю, зачем вы меня об этом спрашиваете! Чертовы копы! Это вы должны вычислить убийцу, вы, а не я!

И он замолчал.

Пленка продолжала мотаться, но ничего, кроме кашля Марино и скрипа стульев, не было слышно.

Марино: Беккер, у вас, случайно, нет запасной кассеты?

Петерсен (явно сквозь слезы): У меня есть кассеты, но они в спальне.

Марино (холодно): Вы очень нас обяжете.

* * *

Через двадцать минут Мэтт Петерсен стал рассказывать о том, как обнаружил тело своей жены.

Это был кошмар. Голос заполнил кабинет, и мое воображение, не сдерживаемое видом соответствующего антуража, разбушевалось не на шутку.

Петерсен: Да, уверен. Нет, я не перезванивал. У нас с Лори это не было заведено. Я просто сразу поехал домой — нигде не задерживался, ни с кем не разговаривал. Репетиция закончилась, я сдал костюм и поехал. Было примерно полпервого. Я очень торопился — я ведь не видел Лори целую неделю.

Я приехал около двух. Мне сразу бросилось в глаза, что в окнах нет света. Я решил, что Лори уже спит. У нее очень напряженный график… был. Полсуток на работе, сутки дома. Кто такое выдержит? А в эту пятницу она работала до полуночи, субботу, то есть сегодня, должна была отдыхать… Завтра она заступала на дежурство в полночь — и до двенадцати дня в понедельник. Вторник — выходной, среда — дежурство с полудня до полуночи. И так все время.

Я сам открыл дверь и включил свет в гостиной. Все выглядело как всегда. И знаете, хоть у меня в тот момент еще не было причин волноваться, я отметил, что свет в холле выключен. Лори оставляла свет для меня, потому что я всегда сразу шел в спальню. И если Лори не чувствовала себя совершенно разбитой — а это редко бывало, — мы сидели на кровати, пили вино, разговаривали почти до утра, а потом спали до обеда.

В спальне меня сразу же что-то насторожило. Темно было, хоть глаз коли, но я все равно почувствовал неладное. Так животные чуют. И еще мне казалось, что в спальне повис какой-то странный запах. Я не мог его опознать, и это только еще больше смутило меня.

Марино: Что за запах?

Молчание.

Петерсен: Я пытаюсь вспомнить. Запах был слабый, едва уловимый, но все-таки он был и смущал меня. Неприятный такой, похожий на аромат гнилых фруктов. Я не мог взять в толк, откуда он появился.

Марино: Похож на запах пота или спермы?

Петерсен: Похож, да. Но это было что-то другое. Более сладкое, более противное. Причем этот запах сразу бил в ноздри.

Беккер: А раньше вы что-нибудь подобное нюхали?

Пауза.

Петерсен: Нет. Кажется, нет. Запах был очень слабый, хотя, может, я его так явственно почувствовал потому, что в первый момент ничего не видел и не слышал. У меня из всех чувств работало только обоняние, и запах сразу ударил по нервам. И я подумал… ну, то есть не подумал, конечно, это все произошло очень быстро, только в голове на мгновение мелькнуло: наверное, Лори что-то ела уже в постели. Что-то сладкое, вроде вафель с сиропом или оладий. Мне даже пришло в голову, что ее стошнило: она часто ходила в третьесортные забегаловки и покупала всякую жирную дрянь — могла отравиться. Лори, когда нервничала, начинала есть что попало. А когда я стал ездить в Шарлоттсвилл, она распустилась, постоянно ела сладкое и сильно располнела… (Петерсен едва сдерживал рыдания.) Запах был тошнотворный, будто Лори весь день пролежала в постели с отравлением. Я еще надеялся, что именно поэтому и свет не горел.

Тишина.

Марино: Мэтт, продолжайте.

Петерсен: Я постепенно привык к темноте, но не верил своим глазам. Я разглядел кровать, но не мог поверить, что это наша с Лори кровать, потому что покрывало так странно свисало. И тут я увидел Лори. Она лежала в этой ужасной позе совсем голая. Я сразу все понял сердцем, а вот в голове страшная правда еще не укладывалась. Я включил свет, и последняя надежда исчезла. Я выл, но не слышал собственного голоса, как будто вой бился в черепной коробке и не мог вырваться наружу. Мне казалось, что у меня сейчас голова лопнет и мозги брызнут во все стороны. На простыне была кровь, из носа и рта у Лори еще текла кровь. А потом я увидел ее лицо. Я не мог поверить, что у человека вообще может быть такое лицо. Будто маска. Будто издевательская гримаса судьбы…

Марино: Мэтт, а что вы сделали, когда увидели вашу жену? Вы к ней прикасались? Вы трогали что-нибудь в спальне?

Петерсен (лишь через несколько минут): Нет, то есть да. Я прикасался к ней. Бессознательно. Я просто коснулся ее плеча, ее руки. Может быть, я обнимал Лори, не помню. Она была теплая. Я хотел прощупать пульс и не смог найти запястья. Потому что руки у нее были связаны за спиной и она на них лежала. Тогда я стал искать пульс на шее и нащупал удавку. Кажется, я прикладывал ухо к ее груди, чтобы услышать сердце. Я знал, понимаете, знал, что она мертва, однако еще на что-то надеялся. Я отказывался понимать, что ничего не поправишь, хотя ее вид не вызывал сомнений в том, что она мертвая. Я побежал на кухню. Я не помню, чтб говорил по телефону, не помню даже, как набирал 911. Но знаю, что позвонил в полицию. А потом я ходил по дому, просто ходил из спальни в коридор и обратно. Я прислонялся к стене и плакал и говорил с Лори. Я разговаривал с Лори, пока не приехала полиция. Я просил ее не умирать. Понимаете, я подходил к кровати и просил ее не умирать, а сам все прислушивался, не идет ли кто. Этому не было конца…

Марино: Вы не пытались развязать провода? Вы вообще прикасались к проводам или еще к чему-нибудь? Можете вспомнить?

Петерсен: Нет, то есть не могу вспомнить. Нет, кажется, не прикасался. Что-то меня останавливало. Я хотел накрыть Лори, но мне как будто кто-то сказал: «Не делай этого, это помешает полиции.»

Марино: У вас есть нож?

Молчание.

Марино: Нож, Мэтт. Мы нашли походный нож с точильным камнем на ножнах и компасом, вмонтированным в рукоятку. Это ваш?

Петерсен (в замешательстве): Ах нож… Да, это мой. Я его купил несколько лет назад. Заказал по почте за пять долларов девяносто пять центов или около того. Одно время я часто выезжал на природу и тогда им пользовался. Там в рукоятке леска и спички…

Марино: Где вы последний раз видели нож?

Петерсен: На столе. Лори, кажется, вскрывала им письма. По крайней мере последние несколько месяцев нож валялся на столе. Может, Лори чувствовала себя увереннее, если нож был под рукой — ну, когда ночевала одна. Я ей предлагал завести собаку, но у нее аллергия… была…

Марино: Если я вас правильно понял, последний раз вы видели нож на столе. То есть в прошлые выходные, когда вы меняли москитную сетку в ванной, нож лежал на виду?

Молчание.

Марино: А вы, случайно, не знаете, зачем вашей жене было убирать нож, например, запихивать его в комод? Она когда-нибудь раньше так поступала?

Петерсен: Кажется, нет. Нож все время был на столе, возле лампы.

Марино: В таком случае объясните, как нож оказался в ящике комода, под свитерами, рядом с коробкой с презервативами. В вашем ящике, кстати сказать.

Молчание.

Петерсен: Не знаю. А вы его именно там нашли?

Марино: Именно там.

Петерсен: Насчет презервативов. Они там сто лет лежат. (Нервный, задыхающийся смешок.) Я их покупал еще до того, как Лори стала принимать противозачаточные таблетки.

Марино: А вы в этом уверены? Я имею в виду, вы использовали презервативы только с вашей женой?

Петерсен: Разумеется. Лори стала принимать гормональные где-то через три месяца после свадьбы. А поженились мы как раз перед тем, как сюда переехать. Еще и двух лет не прошло.

Марино: Мэтт, поймите меня правильно. Я должен задать вам несколько вопросов личного характера. Не подумайте, что я хочу поставить вас в неловкое положение. У меня свои причины. Мы должны кое-что выяснить, для вашей же пользы. Договорились?

Марино (щелкая зажигалкой): Значит, договорились. Итак, презервативы. Скажите, Мэтт, у вас были женщины на стороне?

Петерсен: Да как вы можете?!

Марино: Новы ведь целую неделю проводили без жены. Я бы на вашем месте не выдержал.

Петерсен: А я на своем выдерживал. Мне никто, кроме Лори, не был нужен.

Марино: Может, у вас были отношения с какой-нибудь актрисой из вашей труппы?

Петерсен: Да нет же!

Марино: Что вы так бурно реагируете? Все мы люди, все мы человеки. А вам, наверное, женщины сами на шею вешаются — с вашей-то внешностью. Да вам сам Бог велел завести интрижку. Каждый, как говорится, «имеет право на лево». Но если вы с кем-то встречались, вы должны нам обо всем рассказать. Возможно, тут какая-то связь.

Петерсен (чуть слышно): Я же вам сказал, у меня никого не было, кроме Лори. И никакой тут связи нет, если только вы не собираетесь обвинить во всем меня.

Беккер: Мэтт, никто вас ни в чем не обвиняет.

Раздался скрежет: возможно, передвинули пепельницу.

Марино: Когда последний раз вы занимались сексом со своей женой?

Молчание.

Петерсен (дрожащим голосом): Боже.

Марино: Я понимаю, это ваше личное дело. Но у нас есть причины задавать вопросы подобного рода.

Петерсен: Утром в прошлое воскресенье.

Марино: Мэтт, вы, надеюсь, понимаете, что нам, кроме отпечатков ваших пальцев, понадобится ваша кровь и сперма на анализ. Мы должны все выяснить, сравнить — только тогда ситуация прояснится…

На этом пленка оборвалась. Марино нажал на перемотку и сказал:

— После допроса мы отвезли Петерсена куда следует и составили протокол. Бетти уже исследует его кровь.

Я машинально кивнула. Был час дня. Меня тошнило.

— Ну и каково? — зевнул Марино. — Я же говорил, что этот любящий муженек не так прост. Ну разве может нормальный человек через час после того, как нашел свою жену в таком виде, заливаться соловьем? Нормальные люди в таких случаях двух слов не свяжут. А этот распинался бы до Второго пришествия, если б я ему позволил. Попомните мое слово, Петерсен — скользкий тип. Жену изнасиловали и задушили, а он пьесы пересказывает. У меня это просто в голове не укладывается.

Я сняла очки и стала массировать виски. Голова гудела, спина взмокла. Больше всего на свете хотелось забыться и заснуть. Однако я еще пыталась возражать Марино:

— Поймите, он актер. Слова — это его орудие труда. Художник на месте Петерсена нарисовал бы картину. Для Мэтта слова — все равно что краски и кисти для художника. Он так выражает себя, он иначе не умеет. Для людей вроде Петерсена говорить — значит думать.

Я надела очки и взглянула на Марино. Мои слова явно сбили его с толку, он даже покраснел.

— Допустим, а как насчет ножа? Ведь на лезвии отпечатки Петерсена, в то время как сам он утверждает, что ножом пользовалась его жена, причем уже несколько месяцев. А на рукоятке «блестки» — такие же, как на петерсеновых руках. Вдобавок нож был в комоде, будто спрятан. Есть над чем подумать, не так ли, доктор Скарпетта?

— Что тут думать? Да, нож лежал на столе, а отпечатков миссис Петерсен на лезвии нет, потому что она использовала нож для вскрытия конвертов, и то редко. Зачем ей трогать лезвие? — Я так и представила Лори Петерсен, вскрывающую письмо здоровенным ножом. — Раз нож лежал на видном месте, ничего удивительного, что убийца его заметил. Он вполне мог вынуть нож из ножен. Убийца мог даже пугать им жертву.

— Пугать?

— А почему бы и нет?

Марино передернул плечами. Я продолжала:

— Он ведь маньяк. Откуда нам знать, что на уме у маньяка? Может, он любит разговаривать с жертвами. Может, он спрашивал миссис Петерсен, чей это нож. Она, конечно же, отвечала — тут я даже не сомневаюсь. Убийца узнал, что нож принадлежит ее мужу, и рассудил примерно так: «Вот и славно. Поиграю ножичком и спрячу его в комод — копы ведь любят все перевернуть, наверняка и нож найдут». Не исключено, что, маньяк вообще не думал о ноже — просто отрезал им провода. Вы хотите сказать, что маньяк не идиот — у него должен был, быть собственный нож? Отвечаю: нож Петерсена показался ему более подходящим. Забирать его с собой убийца не стал, запихнул в комод, будто так и было — вот и все объяснение, и нечего заморачиваться.

— А может, все это сделал сам Петерсен? — Марино гнул свое.

— Ну уж нет, только не он. Вы когда-нибудь видели мужа, который прежде, чем убить жену, связывает ее и насилует? Да еще перебивает ей пальцы, ребра ломает, душит со смаком? Любой психолог вам скажет, что человек, будь он хоть трижды маньяк, может так поступить лишь с женщиной, которую он не знает, видит первый раз, но никак не с той, с которой он спит в одной постели, ест за одним столом, каждый день разговаривает. И потом, как же быть с тремя предыдущими убийствами?

Однако доблестный детектив успел отработать и эту версию.

— А вот как. Все убийства были совершены в ночь с пятницы на субботу, верно? Петерсен как раз в это время возвращается из Шарлоттсвилла. Возможно, жена заподозрила его, и ему пришлось ее убрать. Петерсен изнасиловал и связал ее, чтобы убийство походило на предыдущие и чтобы мы подумали, будто и Лори тоже маньяк замочил. А может, Петерсен — извращенец, он давно уже хотел сделать такое со своей женой и убил трех женщин только для отвода глаз. Так сказать, три Лии ради одной Рахили, хе-хе.

— Да, Агата Кристи отдыхает… Но как вам, возможно, известно, сержант, в жизни все гораздо проще, чем в детективных романах. Один человек убивает другого, предварительно изучив привычки жертвы, лишь чтобы вернее нанести удар. — Я встала, давая Марино понять, что разговор окончен.

Сержант тоже поднялся.

— В жизни, многоуважаемая доктор Скарпетта, на телах жертв обычно не обнаруживается странное вещество — такое же, как на руках мужа, который нашел тело жены и до приезда полиции успел измазать весь дом чертовыми «блестками». В жизни, доктор Скарпетта, у жертвы обычно муж не такой красавчик, не играет в театре и не пишет диссертацию о сексе, насилии, каннибализме, наручниках, удавках и так далее.

— А помните, — вкрадчивым голосом сказала я, — Мэтт говорил о странном запахе. Вы ведь приехали раньше меня — вы ничего такого не унюхали?

— Нет, — отвечал Марино, — ни черта я не унюхал. Может, это просто спермой воняло, если, конечно, Петерсен не врет.

— Думаю, запах спермы не привел бы Петерсена в замешательство.

— Но он же не ожидал такого поворота событий. Неудивительно, что он сразу не опознал этот запах. Я вот, когда вошел в спальню, ничего похожего на петерсеновы домыслы не почувствовал.

— А в трех предыдущих случаях вы тоже ничего не чувствовали?

— Ровным счетом ничего. И это только лишний раз подтверждает, что Петерсену либо приглючился этот чертов запах, либо он его выдумал, чтоб запутать следствие.

— Так ведь во всех случаях, кроме последнего, жертву находили только на следующий день после убийства, то есть через двенадцать часов.

Марино остановился в дверях.

— Вы, значит, настаиваете на том, что Петерсен явился домой сразу после того, как маньяк скрылся с места преступления, и на том, что у этого маньяка какой-то специфический запах пота?

— Не настаиваю, а предполагаю.

Марино усмехнулся и вышел. Я проводила его взглядом. А в коридоре довольно долго отзывалось весьма отчетливое эхо:

— Чертова баба!..

Глава 5

Мне было необходимо развеяться, и универмаг на Шестой улице, огромный, весь из стали и стекла, залитый солнцем, для этой цели вполне подходил. Он располагался в самом центре города, по соседству с огромным количеством банков. Не часто я обедала вне дома, и уж тем более сегодня не было времени на подобные излишества, но три трупа за одно утро — две внезапные смерти и одно самоубийство — выбили меня из колеи. Поэтому я все же решила выбраться в приятное место перекусить, несмотря даже на деловую встречу, что должна была состояться через каких-то сорок минут.

Марино меня достал. Его ухмылки, взгляды, бурчание под нос и якобы безадресные реплики слишком живо напоминали обстановку в медицинском университете, в котором я имела удовольствие учиться.

У нас на курсе, кроме меня, было только три девушки. И поначалу я, наивная, не понимала, что происходит. Постепенно до меня дошло: внезапное желание одногруппников передвинуться на стульях именно в тот момент, когда профессор называл мою фамилию, отнюдь не являлось совпадением; тот факт, что разработки и распечатки, курсировавшие по кампусу, никогда не попадали ко мне, также не был простой случайностью. Если я пропускала лекцию (всегда по более чем уважительной причине), одолжить у кого-нибудь тетрадь было невозможно. Ответы сокурсников на мои просьбы не отличались разнообразием: «Ты не поймешь мой почерк» да «Я уже отдал тетрадь… Только не помню кому». Я чувствовала себя мухой, попавшей в паутину «мужской солидарности» — и это «попадание» оказалось единственно возможным для меня видом взаимоотношений с сильным полом.

Изоляция — самое жестокое наказание. Я никогда не могла понять, почему меня считают «человеком второго сорта» только из-за того, что я родилась женщиной. Одна из моих сокурсниц в конце концов вынуждена была бросить университет, другая пережила нервный срыв. Я решила не сдаваться и из кожи вон лезла, чтобы учиться лучше всех, — ведь только так я могла одержать победу над этими шовинистами.

Мне казалось, что студенческие страдания позади, но тут появился Марино… А из-за маньяка я чувствовала себя особенно уязвимой — ведь я, женщина, постоянно подвергалась опасности, в то время как Марино и иже с ним могли спать спокойно. Причем сержант, кажется, уже все решил насчет Мэтта Петерсена. Да и насчет меня.

Прогулка оказалась приятной — солнце светило так ярко и так радостно играло на стеклах проносившихся автомобилей, будто подмигивало, что я несколько успокоилась. Двойные двери оставили открытыми, и свежий воздух свободно проникал в помещение универмага. В кафе, как я и предполагала, яблоку было негде упасть. Стоя в очереди за салатом, я рассматривала людей. В основном сюда приходили парами, и поэтому одинокие женщины (непременно в дорогих деловых костюмах) сразу бросались в глаза — они с серьезными, озабоченными лицами потягивали диетическую колу или без аппетита ели бутерброды с бездрожжевым хлебом.

Как знать — быть может, маньяк выбирает жертв именно в таких людных местах. Может, он тут работает на раздаче салатов, и четырех убитых женщин связывало только одно — кассовые чеки из кафе.

Только одна нестыковка — убитые женщины жили и работали в разных районах города. Значит, они делали покупки, обедали в ресторанах и оплачивали банковские счета где поближе. Ричмонд — большой город, и во всех четырех районах имеются собственные супермаркеты, рестораны и все остальное. Ясно, что человек, живущий на севере Ричмонда, не потащится за покупками на юг, и наоборот. Лично я выезжаю за пределы своего западного района исключительно на работу.

Женщина, которая приняла мой заказ на греческий салат, на мгновение задержала на мне взгляд, будто узнала. Наверняка видела меня в субботней газете, а может, по телевизору — местный канал имеет дурную привычку несколько раз в неделю прокручивать криминальную хронику. В любом случае мне стало не по себе.

Я всегда хотела затеряться в толпе, раствориться. Но по ряду причин этот номер у меня не проходил. Ведь в Штатах женщин-судмедэкспертов раз-два и обчелся, и репортеры не упускают ни единого случая снять меня для новостей. Вдобавок они не скупятся на эпитеты. Как только меня не называли в газетах — я и «заметная», и «блондинка», и «привлекательная». Мои предки с севера Италии — там сохранилась народность, родственная савоярам, швейцарцам и австрийцам, — люди со светлыми волосами и голубыми глазами.

Семья Скарпетта всегда боролась за чистоту крови — мои предки вступали в браки исключительно с жителями Северной Италии. Моя мама не может пережить, что у нее нет сыновей, потому что дочери, по ее глубокому и скорбному убеждению (многократно озвученному), являются генетическими тупиками. Дороти испортила благородную кровь Скарпетта, произведя на свет Люси (отец моей племянницы был мексиканец), а мне, в моем-то возрасте и с моим семейным положением (точнее, отсутствием такового), кажется, даже этот постыдный поступок совершить уже не грозит.

Практически ни один выходной, который я провожу с мамой, не обходится без ее слез: мама оплакивает несуществующих многочисленных внуков. «Подумать только, на нас прервется род Скарпетта! Стыд-то какой! А ведь у нас кровь, можно сказать, голубая! В нашем роду были архитекторы, художники, мы в родстве с самим Данте! Кей, Кей, как ты можешь быть такой безответственной перед своей семьей! О, почему Пресвятая Дева не дала мне сына!» — и так далее в том же духе.

Мама утверждает, что первые упоминания о Скарпетта появились в Вероне, городе Ромео и Джульетты, Данте, Пизано, Тициана, Беллини и Паоло Калиари, причем она уверена, что мы в родстве с этими выдающимися историческими личностями. Я пытаюсь ее урезонить, напоминая, что Беллини, Пизано и Тициан, хоть и оказали огромное влияние на веронскую школу живописи, родились в Венеции; Данте же родился во Флоренции, откуда был изгнан после того, как к власти пришли «черные» гвельфы, скитался по всей Италии и всего-навсего заехал в Верону по пути в Равенну. Я уж не говорю о Ромео и Джульетте. Наши прямые предки пахали землю и работали на железной дороге — два поколения назад они иммигрировали в США не от хорошей жизни.

Я поправила на плече ремешок белой сумочки и вышла из универмага. Как славно, как тепло было на улице! Приближалось время обеденного перерыва, и народ из офисов так и валил в рестораны и кафе. Я ждала, когда загорится зеленый свет, и вдруг что-то заставило меня обернуться. Из китайского ресторана выходили двое мужчин. Знакомый профиль, светлые, редкого оттенка, волосы — конечно, один из них был не кто иной, как Билл Больц, прокурор штата. Он небрежным жестом надевал солнечные очки, не прерывая беседы с Норманом Таннером, ответственным за общественную безопасность в Ричмонде. Больц на несколько секунд задержал на мне взгляд, но не ответил на мой приветственный жест. Может, не узнал? Больше я не стала махать. Через минуту Больц и Таннер растворились в толпе.

Зеленый все не загорался. Наконец у светофора проснулась совесть, и я смогла перейти на другую сторону улицы. Я поравнялась с магазином компьютеров и вспомнила о Люси. В магазине нашлось кое-что для нее интересное — не какая-нибудь «стрелялка», а учебное пособие по истории, с репродукциями, биографиями художников и музыкантов и с тестами. Вчера мы с Люси взяли напрокат катамаран и вдоволь наплавались по небольшому озеру в парке. Люси, подрулив к фонтану, устроила мне настоящий душ, я не осталась в долгу — в общем, мы обе основательно промокли. Потом мы купили булочек и стали кормить гусей, потом до посинения языков ели виноградное мороженое. В четверг утром Люси должна лететь обратно в Майами, и я не увижу девочку до самого Рождества — если, конечно, вообще увижу ее в этом году.

В пятнадцать минут второго я вошла в приемную главного офиса отдела судмедэкспертизы. Бентон Уэсли опередил меня — он уже читал «Уолл-стрит джорнэл», усевшись на кушетку.

— Надеюсь, у тебя в сумочке найдется бутылочка чего-нибудь эдакого, — оживился Уэсли при моем появлении. Он сложил газету и потянулся к своему портфелю.

— А как же. Специально для тебя припасла винный уксус.

— Не обращай внимания. Порой мне бывает так паршиво, что я воображаю, будто в кондиционере у нас вместо воды — чистейший джин.

— Такое воображение достойно лучшего применения.

— Видишь ли, это единственная из моих фантазий, которую я осмеливаюсь озвучить в присутствии дамы.

Уэсли служил в ФБР — отвечал за работу с подозреваемыми. Его кабинет располагался в другом здании, но там Уэсли практически не появлялся. Свободное от разъездов время он посвящал преподавательской деятельности — читал в Национальной академии в Квонтико курс по расследованию убийств и делал все, что мог, чтобы программа немедленного задержания особо опасных преступников не канула в Лету, едва вступив в силу. Одним из нововведений этой программы явилось создание региональных команд, которые должны были стать промежуточным звеном между главным прокурором и опытными детективами. Уэсли позвонили из полицейского управления Ричмонда после того, как была найдена вторая женщина с удавкой на шее. Марино же совмещал обязанности сержанта полиции и представителя региональной команды, то есть был партнером Уэсли.

— Я пришел пораньше, — оправдывался Бентон уже в коридоре, — потому что прямо от зубного. Но ты можешь есть в моем присутствии, меня это не смутит.

— Думаешь, мне кусок в горло полезет?

Уэсли ухмыльнулся.

— Извини. Я забыл, что ты не доктор Кэгни. Он, видишь ли, всегда держит на столе в анатомичке пакет сырных крекеров и прямо там устраивает перекус. Вот ему кусок в горло лезет в любой обстановке.

Мы вошли в крохотную комнатку, где имелись холодильник, автомат по продаже кока-колы и кофе-машина.

— Просто удивительно, как Кэгни до сих пор не подцепил гепатит или СПИД, — заметила я.

— СПИД был бы в самый раз, — засмеялся Уэсли.

Доктор Кэгни, как большинство старых циников, слыл убежденным гомофобом. «Опять педераст, мать его», — ругался он, когда на экспертизу доставляли труп человека, при жизни придерживавшегося соответствующей ориентации.

Я спрятала салат в холодильник. Уэсли продолжал развивать мысль:

— Хорош был бы Кэгни, если б подцепил СПИД. Доказывал бы тогда, что он не верблюд.

При первой встрече Уэсли мне не понравился — уж очень его внешность и повадки соответствовали образу агента ФБР, а я на тот момент имела собственные предубеждения. Правильные, несколько резкие черты лица Уэсли, ранняя благородная седина, предполагавшая, что в молодости волосы у него были темные, поджарая фигура неизбежно вызывали ассоциации с определенным типажом из крупнобюджетных боевиков. Уэсли носил дорогие туфли, безупречные костюмы цвета хаки, синие шелковые галстуки с вычурным узором и непременно белые накрахмаленные рубашки. Я никогда не видела его не при полном параде.

Уэсли имел степень по психологии. Раньше он был ректором высшей школы в Далласе. В Бюро Уэсли начинал региональным агентом, затем внедрился в группировку взяточников, затем его перевели сюда. Теперь Уэсли работает с подозреваемыми. Кого попало в этот отдел не возьмут — человек должен иметь аналитический ум. Мне даже кажется, что одного аналитического ума недостаточно — необходимы паранормальные способности. В общем, сейчас у меня с Уэсли дружеские отношения.

Мы налили себе по стаканчику кофе и, пройдя по коридору и повернув налево, оказались в конференц-зале. Марино, к моему немалому удивлению, уже явился и теперь, сидя за длинным столом, разбирал документы, которые принес с собой в толстом портфеле.

Не успела я выдвинуть стул, как Марино пошел в наступление.

— Заскочил сегодня в отдел серологии. Думаю, вам интересно будет узнать, что у Мэтта Петерсена первая группа крови и нет антигенов в слюне и сперме.

Уэсли посмотрел Марино прямо в глаза:

— Это вы о муже последней жертвы?

— Конечно. У него нет антигенов в слюне и сперме. И у маньяка их тоже нет.

— Вообще-то антигенов нет у двадцати процентов населения, — холодно заметила я.

— Знаю, знаю. У двух из десяти, — отвечал Марино.

— А это приблизительно сорок четыре тысячи человек в таком городе, как Ричмонд. Если учесть, что половина из них женщины, остается двадцать две тысячи, — продолжала я.

Марино, одарив меня неприязненным взглядом, щелкнул зажигалкой.

— Знаете что, доктор Скарпетта? — произнес он медленно, растягивая слова и не вынимая сигарету изо рта. — Вы сейчас говорите как последний продажный адвокат.

* * *

Через полчаса мы с Уэсли и Марино (я — во главе стола, мужчины по бокам) рассматривали фотографии четырех убитых женщин.

Самая сложная (и занимающая уйму времени) работа — определение внешнего вида, социального положения и возраста убийцы. Затем ищут общие черты у всех его жертв и снова высказывают предположения относительно характеристик преступника.

Уэсли взялся описать убийцу. Это был его конек: никто лучше Уэсли не мог дать психологический портрет маньяка и охарактеризовать его эмоции во время совершения убийства. Во всех четырех случаях маньяк действовал в соответствии с предварительно составленным планом. Он избивал, насиловал и душил холодно, спокойно, методично.

— Думаю, убийца — белый, но голову на отсечение не дам. Сесиль Тайлер была темнокожая, а маньяки, как правило, предпочитают насиловать женщин своей расы, если только у них нет навязчивой идеи «отомстить» представителям другой расы. — Уэсли взял фотографию Сесиль Тайлер, очень хорошенькой секретарши, работавшей в инвестиционной компании на севере Ричмонда. Как и Лори Петерсен, она была связана и задушена.

— В последнее время мы часто сталкиваемся с такой формой извращения, — продолжал Уэсли. — Однако тут есть одна загвоздка: черные мужчины насилуют белых женщин, но белые мужчины не насилуют черных женщин. Проститутки не в счет. — Он со вздохом окинул взглядом фотографии жертв. — Эти женщины не были проститутками. В противном случае, — пробормотал фэбээровец, — наша работа была бы полегче.

— Чего не скажешь об их работе, — хмыкнул Марино.

Уэсли не улыбнулся.

— Тогда мы по крайней мере могли бы провести определенную параллель. А так я просто ничего не понимаю. По какому принципу он выбирает жертвы?

— А что по этому поводу сказал Фортосис? — спросил Марино, имея в виду психиатра, доктора судебной медицины.

— Да ничего определенного, — отозвался Уэсли. — Не далее как сегодня утром я с ним разговаривал. Он отвечал очень уклончиво. Видимо, убийство доктора Лори Петерсен заставило его пересмотреть кое-какие версии. Но он по-прежнему уверен, что маньяк — белый.

Перед моим мысленным взором появилось белое расплывчатое лицо из ночного кошмара.

— Ему от двадцати пяти до тридцати пяти лет, — продолжал Уэсли, неотрывно глядя в хрустальный шар, украшавший стол. — Так как убийства происходили в разных районах города, маньяк наверняка передвигается на автомобиле — именно на автомобиле, а не на мотоцикле, грузовике или в фургоне. Думаю, он оставляет машину где-нибудь в темном переулке и дальше идет пешком. Машина у него старой модели, возможно, отечественного производства, темная, бежевая или серая — в общем, неприметная. Очень может быть, что его автомобиль похож на те, на которых ездят полицейские, когда не хотят привлекать к себе внимание.

Уэсли и не думал шутить. Бывают такие отморозки: они интересуются работой полиции и словно бросают полицейским вызов. Обычное поведение обиженного психопата, которого не взяли на службу в полицейский участок. Классика жанра. Такой тип прикончит человека, спрячет тело где-нибудь в лесу, а потом будет проявлять подозрительное рвение, оказывая содействие полиции. Он даже может стать своим в полицейском участке и попивать пиво с копами, свободными от дежурства.

Примерно один процент населения — психопаты. Но наличие соответствующего гена говорит лишь о том, что такой человек способен стать хорошим руководителем. Данное генетическое отклонение при хорошем раскладе делает из человека тайного агента, героя войны, генерала, миллиардера или Джеймса Бонда, а при плохом — Нерона, Гитлера или Джека Потрошителя. Это уже асоциальные элементы, хотя с медицинской точки зрения такие граждане вполне вменяемы. Они совершают зверские убийства, но не чувствуют при этом раскаяния.

— Преступник — этакий одинокий волк, — строил Уэсли свою теорию. — Ему трудно близко сходиться с людьми, хотя окружающим он кажется приятным, а то и обаятельным парнем. Ни друзей, ни постоянной женщины у него нет. Он может подцепить девушку в баре, провести с ней ночь — но для него это все не то. Обычный секс кажется ему примитивным, не приносит удовлетворения.

— Как я его понимаю! — не преминул спошлить Марино.

Уэсли развивал мысль.

— Гораздо больше его возбуждает жесткое порно, детективы, журнальчики соответствующие. Возможно, сначала он только предавался извращенным сексуальным фантазиям и лишь потом стал воплощать их в жизнь. Не исключено, что он любит подглядывать, смотреть на чужие окна, наблюдать за одинокими женщинами. Дальше — больше. Он начинает насиловать. Постепенно к изнасилованию как таковому добавляется избиение жертвы. Наконец он доходит до точки — изнасилование завершается убийством женщины. Убийства, в свою очередь, становятся раз от раза все более жестокими. И вот уже цель нападения на женщину — не изнасилование, а убийство. Изнасилование идет в комплекте. Скоро маньяку уже и убийства недостаточно. Он начинает методично издеваться над жертвами.

Уэсли потянулся за фотографиями Лори Петерсен (из-под рукава пиджака агента показался безупречный накрахмаленный манжет). Он долго, с непроницаемым лицом рассматривал снимки, затем положил на место.

— Совершенно ясно, — сказал Уэсли, повернувшись ко мне, — что в случае с доктором Петерсен убийца применял настоящие пытки. Вы согласны?

— Абсолютно, — ответила я.

— Вы о переломанных пальцах? — Марино, кажется, решил втянуть нас в спор. — Это по части хулиганья. Сексуальные маньяки такими делами не занимаются. Доктор Петерсен играла на скрипке, ведь так? Значит, тот, кто ломал ей пальцы, об этом знал. Тут личные счеты, можете не сомневаться.

Я ответила как можно спокойнее:

— Сержант, у Лори Петерсен на столе лежали медицинские справочники, скрипка стояла на видном месте. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы получить представление о роде ее занятий.

— Конечно, может быть, сломанные пальцы и ребра — результат борьбы жертвы с насильником, — предположил Уэсли.

— Не может, — отрезала я. — Никакой борьбы не было. Из чего видно, что они дрались?

Марино смерил меня неприязненным взглядом своих карих глазок.

— По-вашему, синяки и ссадины — это не доказательства того, что жертва защищалась. Очень любопытно. А что тогда доказательства?

— Хотите, чтобы я их перечислила? Пожалуйста. — Я выдержала взгляд Марино. — Сломанные ногти — раз. Ссадины и другие повреждения на руках, как если бы жертва заслонялась от ударов — два. Достаточно? У Лори Петерсен ничего подобного не обнаружено.

— Таким образом, мы пришли к выводу, что на этот раз преступник был особенно жесток, — подытожил Уэсли.

— Да что там жесток — он просто садюга, — поспешно произнес Марино, словно боясь, что это за него скажем мы с Уэсли. — А что я всю дорогу пытаюсь втолковать — убийство Лори Петерсен отличается от трех предыдущих.

Я чуть не взорвалась, но сдержалась. Три женщины были связаны, изнасилованы и задушены. Это что, не проявление садизма? Надо было и им пальцы переломать, тогда бы Марино остался доволен?

— Можете не сомневаться: с пятой жертвой маньяк поступит еще более жестоко, — мрачно предрек Уэсли. — Там точно не обойдется без пыток. Преступник убивает, потому что не может не убивать. Для него это как наркотик: чем больше он мучает своих жертв, тем больше ему хочется их мучить. Но каждое новое убийство приносит ему все меньше удовлетворения, что, конечно же, злит его и толкает на поиски очередной жертвы. Маньяк как будто становится менее восприимчивым, и для удовлетворения ему надо каждый раз придумывать что-нибудь новенькое. Только удовлетворение, даже от самого жестокого убийства, проходит, и с каждым разом все быстрее. Напряжение убийцы нарастает день ото дня, и он вынужден искать новую жертву. Промежутки времени между убийствами становятся все короче. Не исключено, что скоро он перестанет насиловать, а будет только убивать — так Банди делал, помните?

Да, есть о чем подумать. Первая женщина была убита 19 апреля, вторая — 10 мая, третья — 31 мая. Лори Петерсен погибла 7 июня — то есть между двумя последними убийствами прошла всего неделя.

То, что еще поведал нам Уэсли, я знала и без него: убийца происходит из неблагополучной семьи, в детстве подвергался унижениям, либо физическим, либо моральным, со стороны матери. На жертвах вымещал злобу, накопившуюся у него против матери и необъяснимым образом связанную с сексуальным влечением.

Интеллект преступника, по словам Уэсли, выше среднего уровня. У маньяка имеются навязчивые идеи, он отличается одержимостью и невероятной педантичностью. У него наверняка свои заморочки и фобии — например, он очень следит за своим внешним видом или у него наблюдается мания чистоты, а может, он строго придерживается какой-то определенной (и вряд ли действительно необходимой для здоровья) диеты. В общем, преступник всеми способами стремится упорядочить свою жизнь, и это дает ему ощущение, что он все держит под контролем.

Работает он где-нибудь на производстве или в автосервисе, то есть занимается механическим трудом.

Лицо Марино постепенно краснело и к моменту, когда Уэсли дошел до работы преступника, стало совсем багровым. Он беспокойно оглядывался.

— Для маньяка, — продолжал Уэсли, — самое приятное — процесс планирования убийства. Он предается сексуальным фантазиям и разрабатывает план. Убийство как таковое — просто неизбежный элемент этого плана. Как, по-вашему, при каких обстоятельствах он впервые видит свою жертву?

Хотела бы я знать! Но и сами женщины, останься они в живых, не смогли бы сказать ничего определенного. Разве можно идентифицировать тень, мелькнувшую на границе поля зрения? Однако где-то ведь преступник встречал своих жертв. Может быть, он намечал очередную жертву в супермаркете или в автомобиле, остановившемся на светофоре.

— Что именно его возбуждало в каждой конкретной женщине? — Уэсли снова задал риторический вопрос.

И снова мы не знали ответа. У погибших женщин не было ничего общего, кроме того обстоятельства, что каждая из них становилась легкой добычей, потому что жила одна, или, как в случае с Лори Петерсен, преступник полагал, что женщина живет одна.

Тут вмешался Марино.

— Вас послушать, так преступник — этакий работяга.

Мы с Уэсли опешили.

Стряхнув пепел, Марино всей своей грузной фигурой подался ко мне.

— Это у вас гладко звучит. Но я, знаете ли, не девочка Элли, которая идет по дороге из желтого кирпича. Не все такие пути ведут в Изумрудный город, не так ли? Сантехник, говорите? А вспомните-ка Теда Банди. Он был студентом, причем учился на юриста. А вспомните насильника, что орудовал в округе Колумбия. Ну-с, кем он работал? Зубным врачом. А наш маньяк может оказаться хоть бойскаутом.

Марино тупо и упорно проталкивал свою версию. Я уже знала, что он скажет в следующий момент.

— Я к чему клоню: этот тип может быть студентом. Или даже актером, которого профессия обязывает иметь богатое воображение. Все убийства на сексуальной почве похожи независимо от того, кто их совершает, если, конечно, маньяк не пьет кровь и не жарит жертву на вертеле. И если хотите знать, почему такие убийства, за редким исключением, почти одинаковые, пожалуйста: потому что все люди одинаковые. И врач, и судья, и индейский вождь, если они одержимые, думают и действуют одинаково. Ничего не изменилось со времен, когда неандертальцы за волосы утаскивали своих женщин в темный лес.

Уэсли сначала долго смотрел на Марино, потом спросил как можно мягче:

— Пит, вы в самом деле так думаете?

— Я вам сейчас скажу, что я думаю! — Сержант сжал челюсти, на шее у него выступили вены. — Меня достали эти домыслы насчет характеристик убийцы. Меня от них уже тошнит. Я знаю только одно: есть тип, который пишет леденящую кровь диссертацию о сексе, насилии и каннибализме. Мало того что он сам по себе странный, так у него на руках обнаружены «блестки» — такое же вещество, как на телах всех четырех жертв. Его отпечатки найдены на теле его жены, в комоде у него нож — а на ноже тоже «блестки». Плюс гаденыш каждую неделю возвращается домой в ночь с пятницы на субботу именно в то время, когда совершаются убийства. Но нет, по-вашему, выходит, он невиновен. А все почему? Потому, что он, видите ли, не «синий воротничок». Он слишком утонченный для убийцы.

Уэсли в замешательстве уставился на Марино. Я смотрела на фотографии, разложенные на столе, фотографии мертвых женщин, которым и в самых страшных снах не снилось, что с ними может такое произойти.

— Вам нужны еще доказательства? Пожалуйста. — Ого, тирада, оказывается, не закончилась. — Все дело в том, что миляга Мэтт далеко не такой белый и пушистый, как некоторым хотелось бы думать. Я сегодня, пока дожидался результатов в серологии, позвонил Вандеру. Хотел узнать, откуда в картотеке отпечатки Петерсена. И как вы думаете, откуда? — Вопрос относился ко мне. — А я вам скажу. Вандер через своих ребят все выяснил. Ваш красавчик Мэтт шесть лет назад был арестован в Новом Орлеане. Это случилось как раз в то лето, когда он поступал в университет, задолго до того, как он встретил свою докторшу. Она, бедняжка, небось так об этом и не узнала.

— О чем об этом? — спросил Уэсли.

— О том, что ее муженька-актера обвиняли в изнасиловании, вот о чем.

Повисла бесконечная пауза.

Уэсли крутил на столе шариковую ручку и играл желваками. Марино действовал не по правилам. Ему следовало сразу нам все рассказать, а не выдавать информацию как козырную карту. Мы с Уэсли чувствовали себя проигравшей стороной в суде.

Наконец я произнесла:

— Раз Петерсена обвиняли в изнасиловании, но не осудили, значит, его оправдали.

Надо было видеть, каким взглядом смерил меня Марино — под дулом пистолета я, наверное, и то почувствовала бы себя спокойнее.

— Я ведь еще не закончил изучать его прошлое, — сказал Марино.

— Сержант, к вашему сведению, в такие престижные учебные заведения, как Гарвард, не принимают уголовников.

— А вдруг они не знали? — не сдавался детектив.

— Они могли не знать только в одном случае — если обвинение с Петерсена было снято.

— Мы это проверим, — сказал Уэсли, чтобы как-то разрядить обстановку.

Марино извинился и поспешно вышел. Не иначе, в туалет побежал.

Уэсли и бровью не повел, будто поведение Марино было в порядке вещей. Он только спросил как бы невзначай:

— Кей, какие новости из Нью-Йорка? Результаты исследований готовы?

— Определение ДНК требует времени, — отвечала я рассеянно. — До второго убийства мы ничего не посылали в лабораторию. Скоро результаты по первым двум убийствам будут у меня на руках. Что касается Сесиль Тайлер и Лори Петерсен, анализы будут готовы не раньше июля.

Уэсли одобрительно кивнул.

— Мы пока знаем только, что во всех четырех случаях убийца — человек, у которого антигены не обнаруживаются.

— Да, больше нам ничего не известно.

— Не сомневаюсь, что все убийства совершены одним человеком.

— Совершенно с тобой согласна.

Мы молча ждали Марино. Его голос все еще бил меня по барабанным перепонкам, я взмокла, сердце колотилось.

Уэсли, должно быть, прочитал мои мысли относительно Марино и понял, что я уже окончательно причислила доблестного сержанта к разряду неприятных и опасных в своем служебном рвении людей, с которыми невозможно работать, потому что вдруг нарушил тишину:

— Кей, ты должна его понять.

— Как хочешь, Бентон, но это выше моих сил.

— Он хороший следователь. Один из лучших.

Я не ответила.

Снова повисло молчание.

Мое раздражение все росло и наконец вырвалось наружу:

— Черт возьми, Бентон! Мы должны найти этого отморозка! Мы не смогли защитить этих женщин, так надо хотя бы предотвратить следующие убийства. Пока Марино за уши притягивает улики к Петерсену, настоящий маньяк еще кого-нибудь задушит. У Марино, видите ли, амбиции, а погибнут невинные люди.

— Ничего он не притягивает.

— Нет, притягивает. — Я взяла себя в руки и заговорила на полтона ниже: — Он хочет посадить Петерсена, разве ты не видишь? А значит, и настоящего убийцу искать не станет.

Марино, слава Богу, не торопился возвращаться. Уэсли перестал играть желваками, но, когда заговорил, избегал смотреть мне в глаза.

— Я бы тоже не сбрасывал Петерсена со счетов. Я понимаю, звучит неправдоподобно, что один и тот же человек убил жену и еще трех женщин. Только Петерсен — особый случай. Вспомни Гэйси. Мы до сих пор не знаем, сколько народу он на тот свет отправил. Одних лишь детей тридцать три человека. А может, их было несколько сот. И всех, заметь, он видел первый и последний раз в жизни. А потом Гэйси убил родную мать, расчленил тело и затолкал куски трупа в мусорный контейнер…

Да за кого он меня принимает? Уэсли, видно, решил прочитать мне лекцию «для новичков» — то-то он выпендривается, как подросток на первом свидании.

— Или возьми Чэпмена. Когда его арестовали после убийства Джона Леннона, при нем была книга «Над пропастью во ржи». В Рейгана стрелял некто Брэйди, который, между прочим, с ума сходил по одной актрисе. Улавливаешь связь? Наше дело — предотвратить преступление, видеть на шаг вперед. Но это не всегда получается. Не у всякого преступника можно разгадать ход мыслей.

От перечисления маньяков Уэсли перешел к статистике. Двенадцать лет назад убийства составляли девяносто пять — девяносто шесть процентов всех преступлений. Сейчас эта цифра снизилась до семидесяти четырех процентов и продолжает падать. Причем чужих убивают чаще, чем своих. Я почти не слушала.

— Кей, честно говоря, Мэтт Петерсен меня очень беспокоит, — вдруг произнес Уэсли.

Мне стало интересно.

— Он ведь человек искусства. А психопаты по сравнению с обычными убийцами, совершающими преступления из ревности, ради денег или из мести, тоже своего рода художники, рембрандты, так сказать. Петерсен — актер. Откуда нам знать, что за роли он играет в собственном воображении? Откуда нам знать, что он не воплощает их в жизнь? А вдруг он дьявольски умен? Может, он убил жену из практических соображений.

— Каких-каких соображений? — Я не поверила собственным ушам, тем более что передо мной лежали фотографии задушенной Лори Петерсен: лицо багровое, ноги связаны, провод натянут между икрами и шеей, как тетива. Я снова и снова прокручивала в уме сцену изнасилования. А он говорит «из практических соображений»!

— Кей, я хотел сказать, что Петерсену необходимо было избавиться от жены, — объяснил Уэсли. — Вдруг она заподозрила, что именно ее муж убил первых трех женщин? Петерсен запаниковал и решил убрать жену. И не придумал ничего лучше, чем поступить с ней так же, как с остальными жертвами, чтобы сбить полицию со следа.

— Эта песня не нова, — холодно заметила я. — Сержант Марино уже излагал мне свою теорию.

Медленно и раздельно Уэсли произнес:

— Кей, мы должны отрабатывать все версии.

— Вот именно, все. А если Марино зациклился на одной версии — возможно, у него есть на то свои причины, — мы далеко не уедем.

Уэсли бросил взгляд на открытую дверь и сказал чуть слышно:

— Согласен, у Пита свои предубеждения.

— И хорошо бы, ты мне о них поведал.

— Полагаю, будет достаточно, если я скажу следующее. Когда мы в Бюро решили, что Марино — подходящая кандидатура для региональной команды, мы стали наводить о нем справки. Я знаю, в какой семье и в каких условиях вырос Пит. Тебе такое и в страшном сне не снилось. Не всем везет.

Уэсли не сообщил мне ничего принципиально нового. Я и сама уже поняла, что Марино не повезло родиться в состоятельной семье. Люди в его представлении делились на благополучных и неблагополучных, и с первыми Марино было не по себе, так как он ассоциировал их с правильно «прикинутыми» одноклассниками и высокомерными одноклассницами, презиравшими его за то, что он не принадлежал к их кругу, за то, что его отец был простым работягой с вечной грязью под ногтями.

Все эти слезоточивые истории я слышала уже предостаточно. У личностей вроде Марино в жизни только два преимущества — они белые и крутые, а потому считают, что «пушка» и полицейский значок сделают их еще белее и круче.

— Бентон, нам нельзя себя оправдывать. Мы ведь не оправдываем преступников только из-за того, что у них было трудное детство. Если мы начнем использовать данные нам полномочия против людей, которые всего лишь напоминают нам о нашем тяжелом детстве, то куда же мы придем?

И не то чтобы я такая черствая. Я прекрасно понимаю, что значит расти в неблагополучной семье. И раздражение Марино могу объяснить. Я сотни раз сталкивалась с предубеждением, которое свойственно практически каждому. Например, в суде. Ведь известно: если обвиняемый — симпатичный молодой человек с аккуратной стрижкой и в костюме за двести долларов, то, как бы ни были убедительны улики, присяжные в глубине души не поверят, что он действительно виновен.

Сама я могла тогда поверить во что угодно, лишь бы улики были неоспоримые. Но разве Марино анализирует улики? И способен ли он вообще хоть что-нибудь анализировать?

Уэсли отодвинулся от стола, встал и потянулся.

— У Пита свои тараканы в голове. Ты привыкнешь. Я его сто лет знаю. — Он выглянул в коридор. — Да куда этот Марино, черт возьми, запропастился? Его что, волной смыло?

* * *

Уэсли покончил с неприятными делами в отделе судмедэкспертизы и канул в солнечный полдень — ему предстояли не менее неприятные дела.

Мы перестали ждать Марино — он точно куда-то провалился. Впрочем, у меня и не было времени размышлять над его странным исчезновением, потому что ко мне в кабинет, как раз когда я запирала ящик стола, вошла Роза.

По тому, как Роза поджала губы, я поняла, что ее сообщение меня не обрадует и она об этом знает. После долгой тяжелой паузы Роза произнесла:

— Доктор Скарпетта, Маргарет вас ищет. Она очень просила меня сразу же, как у вас закончится собрание, сказать вам об этом.

Мое лицо выдало меня прежде, чем я успела подумать о том, что хорошо бы скрыть раздражение. Меня поджидали несколько трупов, предназначенных к вскрытию, и чертова куча телефонных звонков. И без того работы на десятерых, а тут еще Маргарет с какой-то ерундой.

Роза вручила мне стопку документов на подпись и продолжала стоять над душой и буравить меня сквозь очки. Наконец она не выдержала и сказала менторским тоном:

— Маргарет у себя. По-моему, дело не терпит отлагательства.

Роза наверняка знала, что это за дело (она вообще всегда знала, что происходит в офисе), но мне сообщать не собиралась. И хотя я не могла поставить ей это в вину, меня здорово раздражали ее замашки школьной директрисы и командный тон. Нет чтобы сказать прямо! Но Роза ни за что не хотела приносить плохие новости. Наверное, годы работы с моим предшественником, доктором Кэгни, научили ее осторожности.

Кабинет нашего системного администратора Маргарет находился в центральной части здания. Стены в этой маленькой комнатке, отличавшейся спартанской обстановкой, были выкрашены той же тусклой бежевой краской, что и в остальных кабинетах. Пол, выложенный темно-зеленой керамической плиткой, постоянно казался пыльным независимо от частоты уборок. На каждой более или менее пригодной для этого поверхности громоздились кипы распечаток, из шкафа чуть не вываливались инструкции, кабели, картриджи и дискетницы. Ничего личного — ни фотографий, ни постеров, ни безделушек. Никогда не могла представить, как Маргарет терпит этот канцелярский бардак. Впрочем, насколько мне известно, все компьютерщики таковы.

Маргарет сидела спиной к двери, уставясь в монитор. На коленях она держала практическое руководство по программированию. Повернувшись вместе с креслом и увидев меня, Маргарет подвинулась. Ее лицо было мрачно, короткие темные волосы растрепаны, будто она их ерошила, в глазах застыло отчаяние.

— Я с утра была на собрании, — начала Маргарет. — А когда вернулась, увидела на экране вот это.

Она протянула мне распечатку с последовательностью команд, позволявших запросить базу данных. В первый момент я ничего не поняла: команда «Характеристики», список фамилий, несколько раз повторенная команда «Найти». Сначала «Найти» требовалось фамилию «Петерсен» и имя «Лори». Под этим запросом значился ответ программы: «Ничего не найдено». Затем некто запросил данные по всем погибшим, носившим фамилию Петерсен.

Лори Петерсен в списках не значилась — я еще не отдавала ее дело для занесения в базу данных.

— Маргарет, вы точно не давали программе эти команды?

— Разумеется, нет, — с достоинством произнесла Маргарет. — И никто не давал. Это невозможно.

Я напряглась.

— В прошлую пятницу перед уходом, — продолжала Маргарет, — я сделала то же самое, что всегда делаю в конце рабочего дня, — поставила компьютер в режим ожидания на случай, если вам понадобится связаться с офисом из дома. Никто не может зайти в программу, пока компьютер в этом режиме, разве что с другого компьютера через модем.

Дело постепенно прояснялось. Офисные компьютеры связаны с компьютером в кабинете Маргарет, сервером, как мы его называем, но не соединены с компьютером в министерстве здравоохранения и социальных служб, несмотря на настоятельные рекомендации начальства. Я ни за что не пойду на такой шаг, потому что данные, хранящиеся у нас, секретные — дело касается тайны следствия. Если перекачать их в главный компьютер, к базе данных которого имеют доступ служащие многочисленных отделений министерства, проблем с безопасностью не оберешься.

— Из дома я не связывалась с офисом, — сказала я.

— Не сомневаюсь, — отозвалась Маргарет. — Зачем бы вы стали набирать эти команды? Вам-то лучше других известно, что дело Лори Петерсен еще не внесено в базу данных. Это сделали не вы, и не другие служащие, и не врачи, что у нас работают. Они бы при всем желании не смогли — ведь все компьютеры, кроме вашего и того, который стоит в морге, просто ящики.

Маргарет напомнила мне, что «просто ящики» состоят из монитора и клавиатуры, подключенных к серверу. Если отключить сервер или поставить его в режим ожидания, остальные компьютеры тоже отключатся или будут находиться в режиме ожидания. Иными словами, все компьютеры в офисе были в режиме ожидания с вечера пятницы до убийства Лори Петерсен.

Попытка взлома произошла либо в выходные, либо сегодня рано утром.

Значит, у нас появился шпион.

Этот шпион хорошо знал, что мы используем под базу данных одну из самых популярных программ, которую совсем не сложно освоить. Удаленный доступ к домашнему компьютеру Маргарет был аналогичен удаленному доступу в домашнюю директорию министерства — она сделала это, чтобы не напрягаться лишний раз. Если в вашем компьютере соответствующее программное обеспечение, если у вас модем, совместимый с модемом нашего сервера, если вам известно, что Маргарет — наш системный администратор, и если вы наберете ее номер удаленного доступа, вы можете подключиться к компьютеру Маргарет. Но не более того. Ни к другим компьютерам, ни к базе данных доступа вы не получите. Даже в электронную почту залезть не сможете, если не знаете имен и паролей пользователей.

Маргарет смотрела на экран сквозь очки с дымчатыми стеклами, хмурилась и грызла ноготь большого пальца.

Я пододвинула стул и села.

— Как это могло случиться? Ведь взломщику были нужны имя и пароль пользователя. Откуда он мог их узнать?

— Ума не приложу. Имя и пароль знают всего несколько человек — я, вы, другие врачи и служащие, которые вносят информацию в базу данных. А имена пользователей и пароли у нас не те, что я официально зарегистрировала в базе.

Несмотря на то что все остальные пользователи были подключены к такой же, как у меня, сети, у них имелась своя база данных, но не было открытого доступа к серверу. Непохоже было (если честно, я даже представить себе такого не могла), что кто-то из моего начальства пытался получить информацию подобным способом.

— Может быть, взломщик просто угадал или вычислил пароль? — робко предположила я.

Маргарет отрицательно покачала головой.

— Исключено. Я сама пробовала. Как-то я забыла измененный пароль для электронной почты и пыталась его вспомнить, но после трех неудачных попыток компьютер перестал реагировать, и телефонная связь прервалась. В итоге пароль пришлось сменить. Вдобавок эта версия базы данных очень не любит нелегальных вторжений. После определенного количества попыток угадать пароль с целью проникнуть в систему или получить доступ к таблице на экране появляется окно «Ошибка», вылезает таймер с обратным отсчетом времени, и по истечении этого времени, если не ввести правильный пароль, вся база данных летит к чертям.

— А можно узнать пароль другим способом? Вдруг он записан где-нибудь? А что, если мы имеем дело с профессиональным программистом?

— Нет, этот номер не пройдет, — отрезала Маргарет. — Я не оставляю пароли где попало. Да, существует программа для хранения имен пользователей и паролей, но ее не так-то просто открыть — нужно понимать, что именно делаешь. В любом случае я эту систему давно удалила от греха подальше.

Я молчала.

Маргарет с тревогой смотрела мне в лицо, видимо, боясь обнаружить признаки недовольства или по моим глазам понять, что я считаю ее виновной в инциденте.

— Просто кошмар! — выпалила Маргарет. — Не представляю, что все это может означать. Неужели администратор базы данных работать перестал?

Ничего себе! Администратор базы данных — это программа, предоставляющая выдающимся сотрудникам вроде Маргарет и меня право доступа ко всем таблицам и право использовать их по своему усмотрению. Администратор базы данных, который вдруг перестал работать, — это все равно что ключ от дома, который вдруг перестал подходить к замку.

— Маргарет, что вы имеете в виду? — Говорить спокойно становилось все труднее.

— То, что сказала. Я не смогла получить доступ к таблицам. Пароль почему-то не действовал. Мне пришлось перезайти в систему.

— Ну, а это как произошло?

— Не знаю. — На Маргарет было жалко смотреть. — Может, изменить все доступы и выдать новые пароли, ну, для безопасности?

— Пока не надо, — ответила я машинально. — Просто не будем вносить дело Лори Петерсен в базу данных. Этот тип, кто бы он ни был, не получит секретную информацию.

Я поднялась.

— В этот раз у него ничего не вышло.

Я похолодела от ужаса. Да что она такое говорит?

Маргарет медленно, но верно заливалась румянцем.

— Я хотела сказать, может, он уже пытался проникнуть в базу данных, только я об этом ничего не знаю, потому что копий уже не было. Все эти команды, — Маргарет ткнула пальцем в распечатку, — копии команд, которые этот тип набирал на компьютере. Я обычно отключаю эту функцию, на случай если вы будете связываться с сервером из дома, — ну, чтобы на экране ничего не осталось и чтобы кому не положено не смог ничего прочитать. А в пятницу я торопилась. Наверное, я забыла отключить эту функцию. А может, отключила, а потом забыла, что отключила, и снова включила. Не помню. — Маргарет скорчила жалобную мину и добавила: — И кажется, это даже к лучшему.

Мы с Маргарет обернулись одновременно. В дверном проеме стояла Роза. С соответствующим выражением лица. «Ох, Господи, за что мне все это?»

Роза дождалась, пока я выйду в коридор, и доложила:

— На первой линии судмедэксперт из Колониал-Хайтс, на второй — следователь из Эшланда, и только что звонила секретарша спецуполномоченного…

— Что? — перебила я. На самом деле я уловила только последние слова Розы. — Секретарша Эмберги звонила?

Роза вручила мне несколько розовых стикеров и изрекла:

— Спецуполномоченный хочет с вами встретиться.

— Господи Боже, для чего? — Если Роза снова скажет, что подробности я должна узнавать сама, я за себя не ручаюсь.

— Не знаю, — без зазрения совести отвечала Роза. — Его секретарша мне не говорила.

Глава 6

Я просто не могла сидеть на месте. Я мерила шагами кабинет, пытаясь успокоиться.

Кто-то взломал мой компьютер, и Эмберги назначил мне встречу менее чем через два часа. Ясно же, что он не на чай меня пригласил.

Однако пора было и делами заняться. Обычно я начинала с пробежки по многочисленным отделам нашей лаборатории — так хороший доктор обходит больных. Но сегодня выдался просто сумасшедший день.

Бюро судебной медицины представляет собой нечто вроде пчелиного улья: здание разделяется на множество комнаток-лабораторий, а по коридорам снуют люди в белых халатах и пластиковых защитных очках.

Я проходила мимо открытых дверей, и коллеги кивали и улыбались мне, не поднимая глаз от работы. На ум почему-то пришла Эбби Тернбулл, а за ней и другие назойливые журналисты.

Вдруг это Эбби или кто-нибудь вроде нее пытался добыть информацию о Лори Петерсен?

И главное, как давно она (он, они) этим занимаются?

Я сама не заметила, как оказалась в отделе серологии. Только подняв глаза, я увидела черные столы, уставленные мензурками, пробирками, спиртовками. В стеклянных шкафах теснились пакеты с уликами и сосуды с реактивами, а посередине, на длинном столе, лежали простыни и покрывала с кровати Лори Петерсен.

— Ты как раз вовремя, — произнесла Бетти вместо приветствия. — Проходи, не стесняйся — уж что-что, а несварение желудка я тебе обеспечу.

— Спасибо, я как-нибудь обойдусь.

— У меня оно уже есть, а ты что, особенная?

Бетти собиралась на пенсию. У нее были седые волосы стального оттенка, правильные резкие черты лица и карие глаза — последние могли казаться как непроницаемыми, так и удивительно добрыми — в зависимости от того, кто в них смотрел. Бетти, главный серолог, отличалась дотошностью и проницательностью, обладала острым, как скальпель, умом. Что касается личных качеств и увлечений, она обожала наблюдать за птицами и превосходно играла на пианино, никогда не была замужем и никогда об этом не жалела. Бетти понравилась мне при первой же встрече — возможно, потому, что напоминала монахиню из приходской школы Святой Гертруды, сестру Марту, когда-то поразившую мое юное воображение.

На рабочем столе Бетти, уже успевшей надеть хирургические перчатки, стояли пробирки с ватными тампонами и пакет с описаниями и фотографиями повреждений, заметных невооруженным глазом, по делу Лори Петерсен. На конверте с пленками, на пакетах с волосками и на пробирках имелись ярлыки, выдаваемые компьютерной программой — очередным изобретением Маргарет — и подписанные моими инициалами.

Мне вспомнился слушок, пробежавший на последнем симпозиуме врачей-судмедэкспертов. Якобы за какие-то несколько недель после внезапной кончины мэра Чикаго было предпринято около девяноста попыток взломать компьютер ответственного медэксперта. Выяснилось, что это репортеры пытались добыть результаты вскрытия и токсикологической экспертизы.

Кто же все-таки забрался в мой компьютер?

И зачем?

— Он торопится изо всех сил, — продолжала Бетти.

— Кто он? — Я неловко улыбнулась.

— Доктор Глассман, — терпеливо повторила Бетти. — Я сегодня утром с ним разговаривала. Он делает все, что может, чтобы скорее получить результаты по первым двум убийствам. Он сказал, что они будут готовы дня через два.

— Бетти, а ты отправила на экспертизу образцы по двум последним убийствам?

— Только что. — Бетти отвинтила крышку коричневого пузырька. — Бо Френд передаст их в собственные руки…

— Бо Френд? — перебила я.

— Он же Общий Друг — так его называют в определенных кругах. Представь, Бо Френд — это настоящие имя и фамилия. В свое время он был гордостью отряда скаутов. Так, давай прикинем: до Нью-Йорка на машине примерно шесть часов, значит, Бо Френд доставит образцы в лабораторию сегодня к вечеру. Надеюсь, они уже тянули спички.

— Кто?

Зачем же все-таки Эмберги меня вызвал? Может, он просто хотел узнать, как продвигается исследование ДНК? Это ведь самый животрепещущий вопрос…

— Да копы же, — продолжала Бетти. — Некоторые из них сроду не были в Нью-Йорке.

— С них и одного раза хватит, — высокомерно заметила я. — Они ведь ни перестроиться на шоссе, ни припарковаться толком не умеют.

Эмберги ведь мог просто потребовать, чтобы я отправила ему отчет о ходе исследования ДНК по электронке. Раньше он всегда так делал. Вот именно, раньше.

— Полегче, полегче, — сказала Бетти. — Не забывай, что наш Бо родился и вырос и Теннесси: он не расстается со своей пушкой.

— Надеюсь, хоть в Нью-Йорк-то он ее с собой не потащил. — Я отвечала автоматически, мысли мои были далеко.

— Не факт. Начальник предупреждал его, что на Севере действует закон о ношении оружия. А Бо только улыбался и поглаживал себя по кобуре — думал, она не видна под курткой. У него, насколько я помню, револьвер а ля Джон Уэйн, с длиннющим стволом. Просто смешно, как мужчины носятся с оружием. Сразу старина Фрейд приходит на ум.

Я припоминала сообщения о детях, запросто взламывавших компьютеры крупнейших корпораций и банков.

У меня дома на столе стоял модем, позволявший связываться с компьютером на работе. И Люси прекрасно знала, что ей даже подходить к этому модему нельзя. Девочка понимала, сколь серьезные последствия может повлечь ее вторжение в базу данных главного офиса отдела судмедэкспертизы. В остальном я давала Люси полную свободу — для племянницы я даже могла наступить на горло собственническим замашкам, неизбежно развивающимся у одиноких людей.

Да, Люси это прекрасно знала. Но в голову мне так и лезли странности, которые я в последнее время замечала за племянницей. Люси нашла спрятанную Бертой вечернюю газету. Люси с пристрастием и со странным выражением лица расспрашивала меня об убийстве Лори Петерсен. Наконец, я обнаружила, что кто-то (кто, кроме Люси?) прикрепил список домашних и рабочих телефонов моих подчиненных — в нем имелся и добавочный номер Маргарет — к пробковой панели для заметок, висевшей у меня дома над рабочим столом.

В какой-то момент я поняла, что Бетти уже давно молчит и внимательно смотрит мне в лицо.

— Кей, у тебя что-то случилось?

— Нет. Извини, задумалась.

Помолчав, Бетти произнесла, видимо, желая меня утешить:

— Надо же, до сих пор нет подозреваемых. Меня это тоже гложет.

— И я ни о чем другом думать не могу. — Последние часа полтора я думала только о взломе, и мне стало стыдно, что я забыла о главном.

— Пока хоть кто-то не будет пойман, от ДНК, даже идентифицированной, пользы ни на грош. Черт, не хотелось мне этого говорить.

— Да уж, нам с тобой не дожить до прекрасной поры, когда ДНК будут храниться в центральной базе данных, как сейчас — отпечатки пальцев, — пробормотала я.

— Это время наступит не раньше, чем Союз гражданских свобод скажет хоть пару слов на эту тему.

Вот интересно, я вообще что-нибудь хорошее сегодня услышу? Головная боль от затылка медленно, но верно поднималась к темени.

— Просто мистика какая-то, — продолжала Бетти, капая фосфатом на фильтровальную бумагу. — Кому-нибудь этот тип уж точно попадался на глаза. Не невидимка же он, в самом деле! И он не наугад лезет в дом — наверняка сначала выслеживает женщин. Может, маньяк ошивается в магазинах или парках, где и выбирает себе жертву. Тогда он не мог остаться незамеченным.

— Если его кто и видел, то мы об этом не знаем. И не то чтобы люди нам не звонили — порой телефоны в отделе криминалистики просто разрываются. Да вот пока ничего достойного внимания никто не сообщил.

— У страха глаза велики.

— Да уж, больше некуда.

Бетти перешла к сравнительно легкой стадии исследования. Она вынимала тампоны из пробирок, смачивала их водой и мазала каждым по фильтровальной бумаге. Затем Бетти капала фосфатом и солевым реактивом на пятно, и, если в последнем присутствовала сперма, пятно тотчас же становилось пурпурным.

Я смотрела на пятна. Почти все они были пурпурными.

— Козел, — сквозь зубы произнесла я.

— И еще какой. — Бетти принялась объяснять свои манипуляции. — Вот эти пробы, взятые с бедер, вступили в реакцию мгновенно, чего не скажешь о пробах из заднего прохода и влагалища. Но это неудивительно — сперма успела смешаться со слизью жертвы, что замедлило реакцию. Пробы изо рта жертвы также дали положительную реакцию.

— Козел, — повторила я едва слышно.

— Пробы, взятые из пищевода, дали отрицательную реакцию. Что мы имеем? То же, что в случаях с Брендой, Пэтти и Сесиль, — большая часть семени осталась снаружи, иными словами, у маньяка преждевременное семяизвержение.

Бренда была задушена первой, Пэтти — второй, Сесиль — третьей. Бетти называла имена этих женщин таким тоном, что я не могла не содрогнуться — так она могла бы говорить о своих сестрах. Мне тоже казалось, что несчастные были моими родственницами. А ведь ни я, ни Бетти не знали их при жизни.

Пока Бетти прятала пипетку, я стала смотреть в микроскоп. На предметном стекле оказалось несколько разноцветных волокон, плоских, как ленты, местами перекрученных. Они не могли быть ни человеческими волосами, ни нитками.

— Бетти, это волокна с ножа? — Ох, не хотелось мне задавать этот вопрос…

— Да. Это хлопок. На самом деле волокна состоят из розовых, зеленых и белых нитей. Цвет, который имеет готовая крашеная ткань, обычно достигается комбинацией разноцветных волокон, оттенки которых невозможно различить невооруженным глазом.

Ночная сорочка Лори Петерсён была из бледно-желтого хлопка.

Я подрегулировала микроскоп.

— Не думаю, что волокна остались от хлопчатобумажной ткани. Лори обычно использовала нож для вскрытия конвертов.

— А вот и нет. Кей, я уже сличила образцы волокон с ее ночной сорочки с волокнами, обнаруженными на ноже. Они абсолютно идентичны.

Деловой разговор у нас получался. Идентичны-неидентичны… Сорочка Лори Петерсен распорота ножом ее мужа. То-то обрадуется Марино, чтоб ему провалиться.

Бетти продолжала:

— Могу также сообщить, что волокна, которые ты сейчас рассматриваешь, не идентичны волокнам, найденным на теле Лори Петерсен и на раме окна ванной. Те волокна черные, темно-синие или красные, и они из смеси полиэстера и хлопка.

В ту ночь на Мэтте Петерсене была белая рубашка — вряд ли в ее составе имеются черные, красные или темно-синие волокна, к тому же она наверняка из чистого хлопка. Еще на Петерсене были джинсы, а джинсовая ткань, как известно, не содержит полиэстера.

Вряд ли волокна, о которых сейчас говорила Бетти, могли остаться от одежды Мэтта — если только он не сменил костюм перед приездом полиции.

«По-вашему, Петерсён — идиот? — Я прямо слышала голос Марино. — Со времен Уэйна Уильямса каждый младенец знает, что с помощью волокон с одежды кого хочешь можно за жабры взять».

Я вышла от Бетти и, дойдя до конца коридора, оказалась в лаборатории, где производили экспертизу огнестрельных ранений и следов от острых предметов. На столах рядами лежали, поджидая суда, оснащенные ярлыками пистолеты, ружья, мачете и дробовики. Также во множестве имелись разнокалиберные патроны. В углу стоял наполненный водой резервуар из гальванизированной стали, использовавшийся для проверки оружия. На поверхности воды покачивалась резиновая утка.

Над микроскопом сгорбился Фрэнк, офицер в отставке, седой и удивительно жилистый. При моем появлении он лишь зажег курительную трубку — Фрэнк не мог сообщить мне то, что я хотела услышать.

Исследование москитной сетки, снятой с окна в доме Лори Петерсён, ничего не дало — так как сетка была синтетическая, определить хотя бы, изнутри или снаружи ее разрезали, не представлялось возможным. Пластик в отличие от металла под ножом не гнется.

А ведь это могло бы существенно прояснить ситуацию. Если сетку разрезали изнутри, значит, никто не влезал в дом Лори Петерсён через окно, то есть подозрения Марино относительно Петерсена более чем обоснованны.

— Единственное, что я могу вам сказать, — произнес Фрэнк, выпуская в потолок колечко ароматного дыма, — сетку разрезали чем-то очень хорошо заточенным — например, бритвой или кинжалом.

— Например, тем же, чем преступник распорол ночную сорочку жертвы?

Фрэнк рассеянно снял очки и принялся протирать их носовым платком.

— Да, ее сорочку также разрезали чем-то очень острым, но я не поручусь, что мы имеем дело с одним и тем же предметом. Я даже не могу определенно сказать, что это такое — стилет, сабля или ножницы.

Провода от телефона и настольных ламп и походный нож наводили совсем на другие мысли.

На основании исследования срезов на проводах Фрэнк предположил, что последние были сделаны походным ножом Петерсена. Следы на лезвии оказались полностью идентичны срезам. Я опять подумала о Марино. Косвенные улики не имели бы решающего значения, если бы походный нож лежал на виду, а не был спрятан в комоде, под одеждой Петерсена.

Я снова начала прокручивать в уме сцену убийства (естественно, не с Петерсеном в главной роли). Вот маньяк заметил на столе нож и решил им воспользоваться. Но зачем он его спрятал? Если преступник именно этим ножом распорол сорочку Лори Петерсен и отрезал провода, значит, последовательность событий была не такой, как я первоначально себе представляла.

Прежде я думала, что у убийцы, когда он проник в спальню Лори, уже был в руках нож — ведь разрезал же он чем-то москитную сетку. А вот отчего ему вдруг вздумалось поменять ножи? Мог ли он в тот момент, когда вошел в спальню, случайно бросить взгляд на стол и увидеть походный нож?

Исключено. Стол стоял довольно далеко от кровати, да и в спальне было темно. Преступник не мог заметить нож Петерсена.

Преступник не заметил бы нож, пока не включил свет, а к тому моменту он уже успел запугать Лори, приставив ей к горлу собственное оружие. Зачем ему понадобился нож Петерсена? Чепуха какая-то.

А вдруг его что-то отвлекло?

Вдруг случилось нечто неожиданное, заставившее маньяка изменить сценарий убийства?

Мы с Фрэнком переглянулись.

— Тогда выходит, что убийца не Петерсен, — сказал Фрэнк.

— Да. Выходит, что маньяк не был знаком с Лори. У него собственный сценарий убийства, свой модус операнди, но в последнем случае его что-то отвлекло.

— Лори что-то такое сделала…

— Или сказала. Она могла сказать нечто такое, от чего маньяк просто опешил, — предположила я.

— Может, и так, — с сомнением в голосе произнес Фрэнк. — Она, конечно, могла ошеломить преступника какой-то фразой, и он мог, переваривая эту фразу, заметить нож и придумать, как с ним поступить. Но по-моему, убийца нашел нож раньше, потому что проник в дом еще до того, как приехала Лори.

— Не думаю.

— Почему? Это вполне вероятно.

— Нет, потому что Лори убили не сразу после того, как она переступила порог.

Я эту версию уже отрабатывала.

Лори вернулась с дежурства, открыла дверь своим ключом, вошла в дом и заперлась изнутри. Потом прошла в кухню и бросила рюкзак на стол. Потом поужинала — содержимое ее желудка свидетельствовало, что она съела несколько сырных крекеров незадолго до того, как была убита. Еда еще только начала усваиваться. Потрясение, которое Лори испытала, полностью прервало процесс переваривания пищи. Сработал один из защитных механизмов. Пищеварение затормаживается, чтобы кровь приливала к конечностям, а не к желудку и таким образом помогала живому существу защищаться или спасаться бегством.

Вот только Лори не могла бороться с насильником. И бежать ей было некуда.

Перекусив, Лори пошла в спальню. Полиция выяснила, что она принимала контрацептивы перед сном. Таблетка, которую следовало принять в пятницу, в коробочке отсутствовала. Лори умылась и почистила зубы, надела ночную сорочку и аккуратно повесила одежду на стул. Когда маньяк напал на нее, она уже лежала в постели. Он, возможно, следил за домом из-за кустов, ждал, пока погаснет свет. Убийца полез в окно не сразу, он выдержал определенное время, которое счел достаточным для того, чтобы жертва уснула. Не исключено, что он давно выслеживал Лори и знал, во сколько она возвращается с работы и ложится спать.

Одеяло было сбито — совершенно ясно, что Лори лежала в постели, когда на нее напали. Да и в других комнатах, и даже в самой спальне не наблюдалось следов борьбы — беспорядок обнаружился только на кровати.

Тут я вспомнила еще кое о чем.

А именно о запахе, который Мэтт Петерсен охарактеризовал как сладкий и тошнотворный.

Если у маньяка какой-то особенный запах пота, значит, этот запах должен был тянуться за ним, как шлейф, по всем комнатам, в которые он заходил. Значит, если бы маньяк прятался в спальне, Лори почуяла бы его, едва переступив порог.

Она ведь была врачом.

Запах часто является признаком болезни. Многие яды имеют специфический запах. Студентов медицинских факультетов обучают различать запахи, можно сказать, натаскивают, как ищеек. Я, например, оказавшись на месте преступления, сразу определяю, пил или не пил убитый незадолго до смерти. Если кровь либо содержимое желудка пахнет миндальным печеньем или самим миндалем, наверняка налицо отравление цианидами. Если дыхание пациента отдает влажными листьями, значит, у него туберкулез.

Лори была врачом, как и я.

Если бы она почувствовала странный запах, едва переступив порог спальни, она бы не успокоилась, пока не нашла бы его источник.

* * *

У Кэгни, уж конечно, никогда не возникало ни подобных проколов, ни волнений по их поводу. Порой мне казалось, что дух предшественника, которого я даже никогда не видела, витает надо мной как символ неуязвимости и силы — именно этих качеств мне всегда недоставало. В нашем мире все давно забыли, что такое рыцарство, а доктор Кэгни просто гордился своим цинизмом — щеголял им, как пышным плюмажем на шлеме, и я в глубине души завидовала его хладнокровию.

Он умер внезапно. Буквально упал как подкошенный на пути к телевизору — показывали Кубок кубков, и доктор Кэгни намеревался его посмотреть. Тело обнаружили рано утром в понедельник — и отправили на вскрытие. Доктор Кэгни не остался сапожником без сапог. Однако доступ в его лабораторию всегда был открыт только патологоанатому. И три месяца никто не заходил в его кабинет — разве что Роза вытряхнула пепельницу.

Первое, что я сделала, когда меня перевели в Ричмонд, — осквернила ремонтом святая святых, кабинет доктора Кэгни. Я не пощадила ничего, что могло бы напоминать мне или посетителям о прежнем хозяине. Начала я с пафосного портрета доктора Кэгни в университетской мантии, висевшего над огромным столом и оснащенного подсветкой. Портрет отправился в ссылку в отдел патологии одной из больниц сети «Вэлли медикал сентер». За ним последовал шкаф, набитый вещественными доказательствами из особо ужасающих случаев из практики покойного. Почему-то считается, что все судмедэксперты увлекаются такого рода коллекционированием, хотя на самом деле доктор Кэгни являлся скорее исключением, чем правилом.

Бывший кабинет доктора Кэгни — а теперь мой — был прекрасно освещен, устлан ярко-голубым ковром и увешан гравюрами пасторального содержания. Лишь по нескольким штрихам можно определить, чем занимается хозяйка кабинета, и лишь один из этих штрихов намекал на сентиментальность последней — посмертная маска с лица убитого мальчика, личность которого так и не удалось установить. К основанию шеи маски я прикрепила распластанный свитер. Неопознанный мальчик смотрел на дверь грустными пластиковыми глазами, словно ждал, что сейчас его позовут по имени.

В общем, мой кабинет отличался хорошим вкусом, был удобным, но не позволял расслабиться. Я не перегружала рабочее место игрушками, календариками и прочей ерундой. И хотя порой не без самодовольства я убеждала себя, что лучше быть профессионалом, чем легендой, меня не оставляли сомнения.

Присутствие Кэгни чувствовалось до сих пор.

О моем предшественнике мне не напоминал только ленивый. Я постоянно вынуждена была выслушивать истории о докторе Кэгни, обраставшие с течением времени все менее правдоподобными подробностями. Кэгни якобы работал без перчаток. Он принимался за бутерброд, едва прибыв на место преступления. С полицейскими Кэгни ездил на охоту, с судьями — на барбекю, и предыдущий спецуполномоченный рассыпался перед ним мелким бесом, потому что доктору удалось его до смерти запугать.

В общем, я не выдерживала никаких сравнений с доктором Кэгни — а нас все время сравнивали, в этом я даже не сомневалась. Охоту и барбекю мне с успехом заменяли суды и конференции — на первых я играла роль мишени, на вторых — бекона. Если в течение первого года в кресле спецуполномоченного Элвин Эмберги только «раскачивался», то последующие три года не сулили его подчиненным ничего хорошего. Эмберги так и норовил занять мою беговую дорожку — мало ему было своей. Он контролировал мою работу. Недели не проходило, чтобы спецуполномоченный не отправил мне по электронке требование срочно предоставить статистические данные или ответить со всей определенностью, почему кривая убийств упорно ползет вверх, в то время как процент остальных преступлений медленно, но все же понижается. Как будто я несла личную ответственность за то, что населению штата Виргиния нравилось заниматься самоуничтожением.

Вот чего Эмберги никогда прежде не делал, так это не назначал мне встречу с бухты-барахты.

Если ему требовалось что-то обсудить, он сообщал мне о предмете разговора либо по электронке, либо через одного из своих помощников. Я не сомневалась, что и на этот раз в планы Эмберги не входило гладить меня по головке и рассыпаться в благодарностях за отлично проделанную работу.

Я изучала завалы на собственном столе, подыскивая что-нибудь, что могло бы послужить мне щитом, например, папку или файл. Войти в кабинет к Эмберги с пустыми руками было бы для меня все равно что явиться к нему в одном белье. Выпотрошив карманы халата, в которые я имела привычку собирать что ни попадя, я ограничилась тем, что прихватила с собой к Эмберги пачку сигарет, или «раковых палочек», как называл их наш спецуполномоченный. Я вышла из офиса. День клонился к вечеру.

Эмберги «царствовал» буквально через дорогу, в здании Монро, на двадцать четвертом этаже. Выше его в прямом смысле никого не было — разве только какой-нибудь голубь вздумал бы устроить гнездо на чердаке. Все подчиненные Эмберги помещались в порядке убывания своих полномочий под ним, на нижних этажах. Я еще никогда не удостаивалась чести посетить кабинет спецуполномоченного.

Двери лифта выпустили меня в просторную приемную, где за U-образным столом, как крепость возвышавшимся на ковре цвета спелой пшеницы, окопалась секретарша Эмберги. Это была рыжая девица лет двадцати с внушительным бюстом. Когда она соизволила поднять глаза от компьютера и с самодовольной улыбочкой произнесла «Добрый день», мне показалось, что следующей ее фразой будет: «Вы уже забронировали номер? Коридорного прислать?»

Я назвалась, но мое имя, по-видимому, девице ни о чем не говорило. Пришлось добавить:

— Мистер Эмберги назначил мне встречу в четыре.

Девица сверилась с расписанием и бодро сообщила:

— Присядьте, пожалуйста, миссис Скарпетта. Доктор Эмберги скоро вас примет.

Я села на кожаную кушетку бежевого цвета и осмотрелась. На столе имелись журналы и композиции из искусственных цветов, но не наблюдалось ни единой пепельницы. Зато стены украшали целых два объявления: «Просьба не курить», «Спасибо за понимание».

Минуты ползли еле-еле.

Рыжая секретарша потягивала что-то через соломинку, не переставая печатать. В какой-то момент до нее дошло, что неплохо бы и посетительнице предложить напиток, но я, с достоинством улыбнувшись, ответила: «Спасибо, не надо», — и она продолжала стучать по клавишам, да так, что компьютер периодически пищал. Время от времени девица тяжко вздыхала, точно получила неутешительные известия от своего налогового инспектора.

Пачка сигарет буквально жгла мне карман. Хотелось уже только одного — пробраться в туалет и покурить.

В половине пятого заверещал местный звонок. Секретарша сняла трубку и, снова скроив дежурную улыбку, произнесла:

— Вы можете войти, миссис Скарпетта.

На слове «миссис» она почему-то запнулась.

Дверь в кабинет спецуполномоченного слабо щелкнула вращающейся медной ручкой, и тотчас же из-за стола поднялись трое мужчин — а я-то ожидала увидеть только одного. Кроме этого одного, в кабинете находились Норман Таннер и Билл Больц. Когда очередь пожать мне руку дошла до Больца, я посмотрела ему прямо в глаза, и он нехотя, но все же ответил на мой взгляд.

Меня это задело. Больц мог бы и сказать, что собирается к Эмберги. И вообще мог бы подать хоть какие-то признаки жизни после нашей мимолетной встречи у дома Лори Петерсен.

Эмберги одарил меня кивком, который можно было расценить в большей степени как «Чего притащилась?», чем как приветствие, и процедил:

— Спасибо, что уделили нам время.

Эмберги был мал ростом, глазки у него постоянно бегали. Прежде он работал в Сакраменто — там-то наш спецуполномоченный и понабрался замашек коренного калифорнийца, позволявших ему теперь скрывать, что вообще-то он родился и вырос в Северной Каролине. Эмберги происходил из семьи фермеров и стыдился этого. Он любил узкие галстуки с серебряными булавками и был всей душой предан полосатым костюмам. На безымянном пальце правой руки Эмберги носил серебряный перстень с бирюзой. Глаза спецуполномоченный имел мутно-серые, как лед, голову практически лысую — ее выпуклости и вогнутости еще больше подчеркивала слишком тонкая кожа.

Кресло цвета слоновой кости, с подушечкой для головы, отодвинули от стены явно специально для меня. Когда я присела, кожа скрипнула. Эмберги уселся за свой стол. Об этом столе ходили легенды, но мне еще не доводилось его видеть. Действительно было на что посмотреть — из розового дерева и богато украшенный резьбой, он казался настоящим произведением искусства, вещью, которая выпячивала как свою антикварную ценность, так и китайское происхождение.

За спиной Эмберги из дорогущего панорамного окна открывался великолепный вид на центр города, на Джеймс-ривер, которая поблескивала вдали, и на южную часть Ричмонда, напоминавшую отсюда лоскутное одеяло. Эмберги щелкнул замком портфеля из страусиной кожи и извлек стопку гербовой бумаги, исписанной каракулями. Мой босс основательно подготовился к этой встрече — он никогда ничего не делал без шпаргалки.

— Думаю, вам известно, насколько общественность обеспокоена последними убийствами, — произнес Эмберги, обращаясь ко мне.

— Разумеется.

— Вчера мы с Биллом и Нормом провели, так сказать, экстренное совещание. В числе прочего мы обсуждали статьи, которые появились в субботней и воскресной газетах. Как вы, доктор Скарпетта, возможно, знаете, новость о последнем убийстве, то есть трагической гибели молодой женщины-хирурга, уже распространилась по всему городу.

Я этого не знала, но нисколько не удивилась.

— Уверен, что вам задавали вопросы по поводу этого убийства, — мягко продолжал Эмберги. — Мы должны в корне пресекать попытки взять интервью, иначе нам несдобровать. Именно об этом мы вчера и говорили.

— А если бы вы в корне пресекали убийства, — заметила я не менее мягко, — то давно бы уже получили Нобелевскую премию.

— Именно к этому мы и стремимся в первую очередь, — сказал Больц. Он успел расстегнуть свой темный пиджак и откинулся в кресле. — Мы постоянно работаем с полицейскими. Однако мы также считаем, что подобные утечки секретной информации недопустимы. Журналисты раздувают подробности, и в итоге люди паникуют, а убийца в курсе всех наших планов.

— Совершенно с вами согласна. — Тут мой язык меня подвел, и я затем горько пожалела о своих следующих словах: — Можете быть уверены: я не делала никаких заявлений из офиса, не давала никакой информации, кроме самой необходимой.

Я ответила на еще не заданный вопрос, и мой внутренний голос натянул поводья, сдерживая идиотскую прямоту. Если меня вызвали для того, чтобы обвинить в неосторожности, я должна была по крайней мере заставить их — или хотя бы одного Эмберги — перейти к обсуждению скользкой темы. А я сама на блюдечке поднесла им доказательства, то есть дала понять, что их подозрения справедливы.

— Итак, — подытожил Эмберги, глядя на меня своими глазками-буравчиками, — вы только что предъявили нам нечто, что требует более пристального изучения.

— Я ничего такого не предъявляла, — сказала я безразлично. — Просто констатировала факт.

В дверь тихонько постучали — это рыжая секретарша принесла кофе. В кабинете мгновенно повисла тишина. Однако секретаршу это не смутило — она не спешила уходить, с достойным лучшего применения рвением проверяя, каждому ли достались чашка, ложка, сахар. А Билла Больца она прямо-таки опутала липкой, как паутина, заботой. Больц, возможно, был не лучшим из прокуроров штата, но, без сомнения, самым красивым. Он принадлежал к тому редкому типу блондинов, к которым время относится более чем лояльно — ни волосы у них не выпадают, ни пивной живот не образуется. Только тоненькие «гусиные лапки» в уголках глаз говорили о том, что Биллу почти сорок.

Когда секретарша наконец удалилась, Больц произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Нам известно, что у полицейских периодически возникают проблемы с утечкой информации. Мы с Нормом говорили с одним высшим чином. Никто понятия не имеет, откуда просачиваются сведения.

Я подавила желание высказаться. А чего, интересно, они ожидали? Что какой-нибудь высший чин крутит роман с Эбби Тернбулл? Что какой-нибудь коп с виноватым видом скажет: «Извините, ребята, это я раскололся»?

Эмберги хлопнул по столу стопкой листов.

— Пока что, доктор Скарпетта, в статьях обнаружились ссылки на некий «медицинский источник». Этот самый источник цитировали семнадцать раз с момента первого убийства, что наводит меня на определенные мысли. Подтверждает мои подозрения и характер подробностей, приведенных в прессе, а именно: поврежденные проводом сосуды, свидетельства сексуального насилия, способ, которым убийца забирается в дом, информация о том, где именно были найдены тела, а также тот факт, что в данный момент идет работа по идентификации ДНК. Согласитесь, все эти подробности легко соотносятся с упомянутым «медицинским источником». — Эмберги посмотрел на меня долгим взглядом. — И, насколько я понимаю, вся эта информация соответствует действительности?

— Не совсем. В газетах были некоторые неточности.

— Например?

Ох и не хотелось мне вдаваться в подробности! Вообще не хотелось обсуждать эту тему с Эмберги. Но он имел полное право спрашивать. Я должна была обо всем докладывать спецуполномоченному, потому что над ним стояло высшее начальство — и тоже требовало отчета.

— Например, после первого убийства в новостях сообщалось, что Бренду Степп задушили поясом коричневого цвета. А на самом деле это были колготки.

Эмберги законспектировал мои слова.

— Еще что?

— В случае с Сесиль Тайлер писали, что ее лицо, а также постельное белье было в крови. Это, мягко говоря, преувеличение. На теле не обнаружено столь серьезных повреждений. Да, у Сесиль шла кровь из носа и рта, однако это результат удушения, не более.

— А упоминали ли вы об этом в предварительных отчетах? — поинтересовался Эмберги, закончив писать.

Вот оно. Наконец-то понятно, что у него на уме. Впрочем, мне понадобилось лишь несколько секунд, чтобы успокоиться. Эмберги имел в виду предварительный отчет о ходе расследования. Эксперт просто описывает то, что видит на месте преступления и узнает от полиции. Данные в таком отчете не всегда точны, потому что он пишется в не самых подходящих для сосредоточения условиях и до вскрытия.

К тому же пишут отчет не судмедэксперты, а обычные практикующие врачи, добровольцы, за пятьдесят долларов, положенных за каждый выезд на место аварии, самоубийства или убийства, способные сорваться с места среди ночи или испортить семье выходные. В первую очередь они должны определить, требуется ли вскрытие, все подробно описать и сделать побольше фотографий. Даже если один из врачей-волонтеров, находящихся у меня в подчинении, и спутал спросонья колготки с поясом, никакого криминала в этом не было — мои врачи никогда не давали интервью.

Но Эмберги уперся рогом:

— И все же я хочу знать, были ли упомянуты в предварительных отчетах коричневый пояс и окровавленные простыни.

— Нет, по крайней мере не так, как об этом писали журналисты.

— Знаем мы, как пишут журналисты — делают из мухи слона, — встрял Таннер.

— Послушайте, — начала я, по очереди оглядев всех троих, — если вы намекаете на то, что информация просочилась в прессу через моих врачей-добровольцев, то вы глубоко заблуждаетесь. Я прекрасно знаю обоих врачей, которые писали отчеты о первых двух убийствах. Я с этими людьми уже несколько лет работаю. Они ни разу не прокололись. Отчеты по третьему и четвертому убийствам я составляла сама. Журналисты получают сведения не из моего офиса. На месте преступления толклось достаточно народу — проболтаться мог кто угодно. Хотя бы ребята из бригады «скорой помощи».

Эмберги заерзал в кресле — заскрипела кожа.

— Я это проверил. Всего было задействовано три бригады. Ни в одном из четырех случаев ни один санитар не появлялся непосредственно на месте преступления.

Я спокойно заметила:

— Как правило, неизвестные источники при ближайшем рассмотрении оказываются сложной комбинацией источников известных. Ваш «медицинский источник» может быть этаким дайджестом: что-то сказал санитар, что-то — полицейский, остальное журналист подслушал или подсмотрел, пока вертелся около дома жертвы.

— Все это вполне возможно, — кивнул Эмберги. — Думаю, никто из нас не считает, что информация в прессу просачивается из главного офиса судмедэкспертизы — по крайней мере, что она просачивается умышленно…

И тут я взорвалась.

— Умышленно? Вы что, намекаете, что мы умышленно информируем журналистов? — Я уже приготовилась привести убийственные аргументы в свою защиту, однако слова внезапно застряли у меня в горле.

По шее вверх поползла горячая волна. Я все поняла. Моя база данных. Неужели Эмберги намекает на вторжение в мою базу данных? Откуда же он узнал?

Эмберги продолжал как ни в чем не бывало:

— Люди любят поговорить, и наши сотрудники не исключение. Вечером поделился с женой, назавтра рассказал приятелю — и все без задней мысли. Теперь поди найди крайнего. Как говорится, слухами земля полнится. Оглянуться не успеешь — а журналюгам уже известно все и даже больше. Мы должны выяснить, чьих это рук дело — камня на камне не оставить, но выяснить. Надеюсь, вы понимаете, что утечка кое-каких сведений — уже произошедшая утечка — может существенно усложнить расследование?

Таннер был лаконичен:

— Мэр очень недоволен. Мало того что Ричмонд лидирует по количеству убийств на душу населения, так еще и пресса расстаралась. Более неподходящий момент для таких статей и представить трудно. У нас тут отелей понастроили для конференций, а после сообщений про маньяка кто к нам приедет? Кому охота жизнью рисковать?

— Никому, — холодно отвечала я. — Только вряд ли кто-нибудь одобрит такую позицию городских властей. Вряд ли кому-нибудь будет приятно узнать, что мэр только и думает, как бы не сократились доходы от туризма.

— Кей, — Больц попытался меня урезонить, — никто ничего такого не имел в виду.

— Ни в коей мере, — поспешно встрял Эмберги. — Но мы все должны учитывать. А ситуация чревата. Одна ошибка с нашей стороны — и нам всем несдобровать.

— Несдобровать? Почему? — спросила я осторожно и по привычке посмотрела на Больца.

Больц напрягся — видно было, что он нечто знает. Наконец он неохотно произнес:

— Из-за последнего убийства мы все словно на пороховой бочке. В деле Лори Петерсен есть некие обстоятельства, о которых пока не говорят. Слава Богу, журналисты еще не пронюхали. Правда, это только дело времени. Кто-нибудь да разузнает, и если мы первые не решим проблему — без шума и пыли, — то слетит немало голов.

Эстафету перехватил Таннер — его длинное, точно фонарь, лицо было мрачно, как этот же фонарь после акта вандализма.

— Здесь пахнет крупной судебной тяжбой. — Таннер посмотрел на Эмберги и, прочитав во взгляде последнего одобрение, продолжал: — Видите ли, произошла роковая ошибка. Оказывается, Лори Петерсен звонила в полицию из дома в ночь с пятницы на субботу. Мы узнали об этом от одного из дежуривших тогда диспетчеров. Без одиннадцати минут час оператор службы 911 зафиксировал звонок. На экране компьютера появился адрес дома Петерсенов, но связь тут же прервалась.

Ко мне наклонился Больц.

— Если помнишь, телефон стоял на прикроватной тумбочке, а шнур был сорван со стены. Наша версия: доктор Петерсен проснулась, когда убийца проник в дом. Она дотянулась до телефона, однако единственное, что успела, — набрать 911. Ее адрес появился на экране, но и только. Подобные звонки положено переадресовывать полиции. В девяти случаях из десяти это детишки забавляются, однако полиция обязана проверять все звонки. Вдруг у человека сердечный приступ или припадок? Вдруг на него напали? Поэтому оператор должен присваивать таким звонкам первую степень важности и переадресовать их дежурному патрулю, чтобы тот как минимум приехал по указанному адресу и проверил, все ли в порядке. А ничего подобного оператор не сделал. Он присвоил звонку Лори Петерсен четвертую степень важности. Сейчас этот оператор отстранен от работы.

Вмешался Таннер:

— В ту ночь в городе было неспокойно. Телефон разрывался. А чем больше звонков, тем легче ошибиться при их распределении. Вот оператор и присвоил звонку Лори Петерсен четвертую степень важности. Будь звонков поменьше, он и классифицировал бы их иначе. Беда в том, что после того, как звонку присвоен номер, исправить ничего уже нельзя. Диспетчер рассматривает звонки в порядке убывания степени важности. Он ведь не знает, что стоит за каждым звонком, и не узнает, пока до звонка не дойдет очередь. А с какой радости диспетчер станет заниматься звонком четвертой степени важности, прежде чем разберется со звонками первой, второй и третьей степеней?

— Оператор, конечно, виноват, — мягко произнес Эмберги, — но ведь все мы люди…

Я едва дышала.

Больц так же монотонно подытожил:

— Полиция подъехала к дому Петерсенов только через сорок пять минут после звонка Лори. Патрульный полицейский утверждает, что включил прожектор и осветил дом с фасада. Света в окнах не было, все выглядело, по его словам, спокойно. Тут ему позвонили и сказали, что в разгаре драка и дело может кончиться плохо. Он поспешил по вызову. Вскоре после этого приехал мистер Петерсен и обнаружил тело своей жены.

Мужчины еще что-то говорили, что-то пытались объяснять. Вспомнили случай с Говардом Бичем — тогда из-за халатности полицейских в Бруклине зарезали несколько человек.

— Суды округа Колумбия и Нью-Йорка постановили, что правительство не несет ответственности за то, что не защитило граждан от преступника.

— Нам без разницы, что полиция делает и чего не делает.

— Абсолютно. Если на нас подадут в суд, мы выиграем процесс, но все равно проиграем из-за шумихи — а от нее никуда не деться.

Я не слышала ни слова. Воображение, подстегнутое рассказом о прерванном звонке в Службу спасения, рисовало в моем мозгу кошмарные картины убийства Лори Петерсен.

Я знала, что произошло.

Лори Петерсен после дежурства валилась с ног, да и муж сказал ей, что задержится. Она решила лечь и поспать хотя бы до его приезда — я тоже так делала, поджидая Тони, возвращавшегося из библиотеки юридической литературы в Джорджтауне. Я тогда еще жила при больнице. Лори проснулась, потому что почувствовала: в доме кто-то есть. Может, она услышала шаги, приближающиеся к спальне. Она позвала мужа по имени.

Ответа не последовало.

В кромешной тьме несколько мгновений, что прошли в ожидании ответа, наверное, показались Лори вечностью. Она поняла, что по коридору идет далеко не Мэтт.

В ужасе она зажгла лампу, чтобы позвонить в полицию.

Но едва Лори набрала 911, как убийца оказался в спальне. Он сорвал со стены телефонный провод прежде, чем Лори успела сказать хоть слово.

Возможно, он выхватил из ее рук телефонную трубку. Возможно, накричал на Лори или она стала умолять о пощаде. Все пошло не так, как планировал убийца.

Он озверел. Возможно, ударил Лори. Не исключено, что именно этим ударом он переломал ей ребра. Пока Лори корчилась от боли, преступник осматривал комнату, дико вращая глазами. Именно осматривал — ведь Лори включила лампу. Тогда-то убийца и заметил на столе охотничий нож.

А ведь до убийства могло и не дойти! Можно было спасти Лори Петерсен!

Если бы только звонку присвоили первую степень важности, если бы его сразу же переадресовали патрулю, полиция оказалась бы у дома Петерсенов в считанные минуты. Офицер увидел бы свет в окне спальни — как бы преступник отрезал шнуры от ламп и телефона и связывал свою жертву в полной темноте? Полицейский вышел бы из машины и услышал шум. А если бы и не услышал, его прожектор выхватил бы из мрака открытое окно, разрезанную москитную сетку, скамейку. Преступник следовал своему ритуалу, этот ритуал требовал времени. У полиции был шанс предотвратить убийство!

У меня пересохло во рту, и я была вынуждена отхлебнуть кофе. Лишь промочив горло, я смогла спросить:

— Сколько человек об этом знают?

— Кей, об этом пока никто не заговаривал, — ответил Больц. — Даже сержант Марино не в курсе — по крайней мере мы так думаем. В ту ночь было не его дежурство. Мы позвонили ему домой уже после того, как человек в форме прибыл на место преступления. Сами мы узнали обо всем из министерства. Полицейские, которым известно, что произошло на самом деле, ни с кем не станут обсуждать такие темы.

Я понимала, что это означает. Тому, кто распустит язык, грозит понижение до регулировщика или прозябание за столом регистратора.

— Мы все это для того вам рассказываем, — Эмберги тщательно подбирал слова, — чтобы вы понимали смысл действий, которые мы вынуждены будем предпринять.

Я напряглась. Эмберги подходил к самому главному.

— Вчера вечером я говорил с доктором Спиро Фортосисом, судебным психиатром. Доктор Фортосис был настолько любезен, что поделился с нами своими догадками. Я также обсуждал эти убийства с ФБР. И вот вам мнение людей, которые собаку съели на выявлении такого типа преступников: пресса и репортажи в новостях усугубляют проблему. Нашего маньяка все это вдохновляет на новые «подвиги». Он чувствует себя суперменом, когда читает в газетах о себе любимом. У него начинается головокружение от успехов.

— Не в нашей власти ограничить прессу в правах, — резко напомнила я. — Как прикажете контролировать журналистов?

— А вот как, — произнес Эмберги, глядя в окно. — Они не смогут написать ничего существенного, если мы им не расскажем ничего существенного. К сожалению, мы уже сообщили репортерам слишком много. — Спецуполномоченный выдержал паузу. — По крайней мере один из нас.

Я, конечно, не знала точно, на кого намекает Эмберги, но все указатели на выбранном им направлении целили в меня.

Эмберги продолжал:

— Сенсационная информация, просочившаяся в прессу — мы ее уже обсуждали, — стараниями журналистов превратилась в настоящие ужастики. Кошмарные подробности стали заголовками в полстраницы. Доктор Фортосис — а он эксперт — считает, что именно шумиха повинна в том, что преступник совершил четвертое убийство почти сразу после третьего. Маньяка подстегивает осознание того факта, что он теперь знаменитость. В нем снова просыпаются темные желания, и ему приходится искать новую жертву побыстрее. Как вы знаете, между убийствами Сесиль Тайлер и Лори Петерсен прошла всего неделя…

— А вы обсуждали это с Бентоном Уэсли? — перебила я.

— Нет, но я говорил с Саслингом, коллегой Уэсли из отдела бихевиоризма в Квонтико. Саслинг — известный специалист в этой области, он на тему бихевиоризма кучу статей написал.

Слава Богу. Если бы Уэсли три часа назад сидел у меня в конференц-зале и ни словом не обмолвился о том, что мне сейчас рассказали, я бы просто этого не пережила. Наверняка он разозлился не меньше моего. Спецуполномоченный тоже приложил руку к расследованию. Он вздумал обойти Уэсли, Марино, да и меня в придачу, и сам вести это дело.

Эмберги продолжал:

— Ошибка оператора Службы спасения из-за утечек информации может стать достоянием общественности. Не исключено, что в городе начнется паника. А это значит, доктор Скарпетта, что мы должны принять самые серьезные меры. Отныне право давать интервью будут иметь только Норм и Билл. Из вашего же офиса без моей санкции не должно просочиться ни единого слова. Я понятно излагаю?

Из моего офиса никогда прежде не просачивалась информация, и Эмберги об этом прекрасно знал. У нас не было ни малейшего желания «светиться». Я сама, когда мне случалось давать интервью, взвешивала каждое слово.

Вот интересно, что подумают журналисты — да и вообще все, — когда придут ко мне узнать о результатах вскрытия, а я им скажу: «Извините, теперь такую информацию дает господин спецуполномоченный»? Система судебной экспертизы существует в штате Виргиния сорок два года, но распоряжение Эмберги не имело прецедентов. Сначала спецуполномоченный затыкает мне рот, а там и от должности освободит на основании того, что мне нельзя доверять.

Я обвела мужчин взглядом. И Таннер, и Больц, и Эмберги избегали смотреть мне в глаза. Больц, плотно сжав челюсти, изучал свою чашку. Мог бы хоть ободряюще улыбнуться.

Эмберги снова взялся за свои бумажки.

— Особенно следует опасаться — и это ни для кого не новость — Эбби Тернбулл. Она получает награды не за скромность. — Следующая реплика относилась ко мне: — Вы знакомы?

— Эбби редко удается прорвать оборону, которую держит моя секретарша.

— Понятно. — Эмберги перевернул страницу.

— Тернбулл очень опасна, — встрял Таннер. — «Таймс» относится к одной из крупнейших в стране медиасетей. У них полно агентов.

— Совершенно ясно, что все зло от мисс Тернбулл. Остальные журналисты просто передирают ее статьи — так новости появляются во всех газетах и газетенках, какие только есть в Ричмонде, — с расстановкой произнес Больц. — Нам нужно выяснить, где эта зараза добывает сведения. — Больц повернулся ко мне: — Принимать во внимание следует все каналы. Скажи, Кей, у кого еще есть доступ к твоим документам?

— Я отсылаю копии в центральное управление и в полицию, — сказала я спокойно. И Больц, и Таннер имели отношение к центральному управлению и работали в полиции.

— А родственники жертв не могли проболтаться?

— Пока что я не получала запросов о результатах вскрытия ни от одной из семей убитых женщин, а если бы и получила, то направила бы их к вам.

— А страховые компании имеют право знать подробности?

— Да, они могут сделать запрос. Но после второго убийства я запретила своим служащим отсылать отчеты куда бы то ни было, кроме вашего офиса и полиции. Отчеты пока предварительные. Я изо всех сил тяну время, чтобы отчеты подольше никто не видел.

— Мы всех перечислили? — произнес Таннер. — Да, а как же отдел статистики? Они ведь, помнится, хранили данные об убийствах в своем головном компьютере. Вы отсылали им предварительные отчеты и отчеты о вскрытиях, разве нет?

Я настолько опешила, что не сразу нашлась что ответить. Таннер неплохо подготовился к нашей встрече. С чего это он так интересуется моими делами?

— Как только наш офис компьютеризировали, мы перестали отсылать в департамент статистики отчеты, написанные на бумаге, — объяснила я. — Конечно, отдел статистики в конце концов получает от нас данные. Когда они начинают работать над годовым отчетом…

Таннер перебил меня. Его предположение имело эффект приставленного к виску ствола.

— В таком случае остается ваш компьютер. — Таннер принялся размешивать остывший кофе. — Полагаю, у вашей базы данных достаточно степеней защиты.

— Я хотел задать этот вопрос, — пробормотал Эмберги.

Повисло напряженное молчание.

Лучше бы Маргарет не говорила мне о вторжении в базу данных.

Я пыталась придумать подходящий ответ, и вдруг меня охватил ужас. А что, если преступник был бы уже пойман, что, если бы талантливый хирург Лори Петерсен осталась жива, если бы не произошло утечки информации? Что, если неопознанный «медицинский источник» — вовсе не человек, а мой офисный компьютер?

Мне ничего не оставалось делать, кроме как признать:

— Несмотря на все меры предосторожности, случилось так, что некто проник в нашу базу данных. Сегодня мы обнаружили, что была совершена попытка получить информацию по делу Лори Петерсен. Попытка не увенчалась успехом, так как я еще не внесла эти данные в компьютер.

Давно я не чувствовала себя так скверно.

Несколько минут все молчали.

Я закурила. Эмберги глянул на мою сигарету с негодованием и произнес:

— А данные по первым трем убийствам были в компьютере?

— Да.

— Вы уверены, что тот, кто влез в базу данных, не ваш сотрудник или не представитель одного из районов?

— Уверена.

Снова повисло молчание. И снова нарушил его Эмберги.

— Кто бы ни был этот человек, возможно ли, что прежде ему удавалось добыть сведения?

— Я не могу поручиться, что это была его первая попытка проникнуть в базу данных. Обычно Маргарет оставляет компьютер в режиме ожидания, чтобы мы с ней могли связаться с офисом из дома. Ума не приложим, откуда этому типу стал известен пароль.

— Как вы узнали, что в базу данных было совершено вторжение? — Таннер был в замешательстве. — Вы ведь выяснили это сегодня? Похоже, если бы попытки вторжения происходили прежде, вы бы сразу их обнаружили.

— Мой системный администратор поняла, что кто-то пытался влезть в базу данных, потому что этот кто-то по небрежности не удалил команды — они были на экране. Иначе нам никогда бы не узнать о вторжении.

Глаза Эмберги сверкнули, он побагровел. Он вертел в руках нож для вскрытия почты, с рукояткой, инкрустированной эмалью, и водил большим пальцем по тупому лезвию. Это продолжалось целую вечность. Наконец спецуполномоченный вынес приговор:

— Полагаю, нам не мешает взглянуть на ваши компьютеры и попытаться узнать, какие именно данные искал этот тип. Возможно, они ничего общего не имеют с газетными статьями. Уверен, так оно и есть. Доктор Скарпетта, я также хочу еще раз ознакомиться с отчетами обо всех четырех убийствах. Мне постоянно задают множество вопросов. Я хочу знать все подробности.

Что я могла поделать? Оставалось сидеть и покорно слушать. Эмберги меня третировал. Он решил отдать меня вместе со всеми исследованиями, что проводятся в моем офисе — между прочим, сугубо частными, — на съедение бюрократической машине. Одна мысль о том, как он станет читать отчеты и рассматривать фотографии четырех замученных женщин, приводила меня в бешенство.

— Вы можете ознакомиться с делами жертв в моем офисе, который, как вам известно, находится через дорогу. Отчеты не подлежат ксерокопированию. Их нельзя выносить из моего офиса. Разумеется, исключительно из соображений безопасности, — холодно добавила я.

— Займемся этим прямо сейчас. — Эмберги посмотрел на Таннера и Больца. — Билл, Норм, вы идете?

Все трое поднялись. На выходе Эмберги сказал секретарше, что сегодня уже не появится. Секретарша проводила Больца томным взглядом.

Глава 7

Мы переждали поток машин и пересекли улицу. Все молчали. Я шла на несколько шагов впереди, ведя Эмберги, Больца и Таннера к служебному входу. Был уже вечер: главную дверь наверняка закрыли на цепь.

Я оставила мужчин в конференц-зале, а сама пошла взять документы из запертого ящика стола. За стеной Роза шуршала бумагами. Шестой час, а она все еще работает… Это меня несколько успокоило. Роза осталась, потому что почувствовала: Эмберги неспроста вызвал меня в свой офис — над моей головой сгущаются тучи.

Пока я ходила за бумагами, тройка в конференц-зале успела сдвинуть стулья. Я села напротив закурила, нарываясь на то, чтобы Эмберги попросил меня выйти. Однако он молчал, и я продолжала сидеть.

Пробило шесть.

Мужчины шуршали страницами и вполголоса переговаривались. Фотографии они разложили веером, точно игральные карты. Эмберги торопливо царапал что-то в блокноте. В какой-то момент папки соскользнули с колен Больца, и листы разлетелись по комнате.

— Я соберу, — сказал Таннер, неохотно отодвигая стул.

— Я сам. — Больц принялся собирать бумаги. На его лице почему-то было написано отвращение.

Больц и Таннер достаточно компетентны, чтобы сложить документы по порядку, думала я и не вмешивалась. Эмберги как ни в чем не бывало строчил в блокноте.

Время шло, я сидела.

Иногда мне задавали вопросы. Но по большей части мужчины разговаривали между собой, как будто меня вообще не было в комнате.

В половине седьмого мы переместились в кабинет Маргарет. Я села к компьютеру и деактивировала режим ожидания. Через секунду вспыхнул экран, порадовав нас оранжево-синей конструкцией — изобретением Маргарет. Эмберги заглянул в свои записки и попросил открыть файл с данными по делу Бренды Степп, первой жертвы.

Я запросила данные, и программа тотчас нашла файл.

На экране появилось шесть таблиц, прилагающихся к делу. Больц, Эмберги и Таннер принялись изучать данные, занесенные в оранжевые колонки таблиц. Прочитав страницу, они взглядами давали мне понять, чтобы я «листала» дальше.

На третьей странице открылась графа под названием «Одежда, телесные повреждения». В ней, помимо описания тела Бренды Степп со всеми кровоподтеками, огромными буквами значилось:

НА ШЕЕ — КОРИЧНЕВЫЙ ПОЯС ИЗ ТКАНИ

Эмберги навис надо мной и стал водить пальцем по экрану.

Я открыла файл с отчетом, чтобы он убедился: после вскрытия я диктовала совсем другое — в отчете, что был отпечатан на бумаге, значилось: «вокруг шеи — колготки телесного цвета».

— Да, но в отчете бригады «скорой помощи» фигурирует коричневый пояс, — не преминул напомнить мне Эмберги.

Я нашла этот отчет и снова прочитала его. Эмберги был прав. Санитар показал, что жертва была связана по рукам и ногам электрическими проводами, а на шее у нее «имелся кусок какой-то светло-коричневой ткани, что-то вроде пояса».

Вмешался Больц — видимо, ему хотелось сказать несколько слов в мою защиту.

— Возможно, одна из твоих помощниц, внося данные в компьютер, случайно глянула в отчет бригады «скорой помощи» именно тогда, когда писала про предмет на шее жертвы.

Короче говоря, она просто не заметила, что эти данные расходятся с данными из отчета, сделанного после вскрытия.

— Вряд ли, — возразила я. — Мои помощницы знают, что в компьютер нужно вносить данные только из отчетов, сделанных после вскрытия и лабораторных анализов, а также из свидетельств о смерти.

— Однако помощница могла и ошибиться, — сказал Эмберги, — ведь пояс упоминается в отчете.

— Конечно, от ошибок никто не застрахован.

— Тогда возможно, — предположил Таннер, — что этот коричневый пояс, заявленный в распечатанном отчете, взялся из компьютера. Не исключено, что журналист — или кто-то по его просьбе — проник в базу данных. Информация оказалась неточной, потому что сами записи в компьютере были неточные.

— Или информация была получена непосредственно от санитара, который не отличит пояса от колготок, — парировала я.

Эмберги отвернулся от компьютера и холодно сказал:

— Надеюсь, доктор Скарпетта, вы сделаете все необходимое, чтобы обеспечить секретность ваших отчетов. Пусть девушка, которая отвечает за компьютеры, сменит пароль. Во что бы то ни стало, слышите? И отчитайтесь о проделанной работе в письменном виде.

Уже выходя из кабинета, Эмберги продолжал давать ценные указания:

— Копии должны быть разосланы в соответствующие инстанции. Постоянно следите за безопасностью и принимайте необходимые меры заблаговременно.

С тем Эмберги и удалился. Таннер следовал за ним по пятам.

* * *

Когда все плохо, я готовлю. Это по крайней мере у меня получается всегда.

Некоторые после скверного дня идут играть в теннис, другие доводят себя до изнеможения в тренажерном зале. Одна моя приятельница из Корал-Гейблз любила свалить на побережье и там, лежа в шезлонге, снимать стресс посредством солнца и порнографического романа. Своим коллегам — а работала девушка судьей — она никогда бы не призналась, что читает подобные книги. Большинство копов стресс смывают пивом в забегаловках.

Я никогда не увлекалась спортом, а в пределах досягаемости не наблюдалось ни единого подходящего пляжа. Напиться и забыться — вообще не мой стиль. А на готовку у меня, как правило, не бывает времени. И хотя моя любовь к еде не ограничивается итальянской кухней, именно спагетти, пицца и лазанья удаются мне лучше всего.

— Тереть нужно на самой мелкой терке, — наставляла я Люси, перекрывая шум воды из-под крана.

— Да-а, на мелкой тру-удно, — ныла Люси.

— Зрелый пармезан сам по себе твердый. Смотри, костяшки не обдери.

Я вымыла зеленый перец, грибы и лук, вытерла их насухо и положила на разделочную доску. На плите закипал соус, который я сама делала прошлым летом из помидоров, базилика, орегано и толченого чеснока — всегда держу соус в холодильнике для таких вот случаев. Колбаса и подрумяненная постная говядина обсыхали на салфетках. Тесто пыхтело под влажным полотенцем, раскрошенный сливочный сыр моцарелла дожидался своего часа в миске. Когда я покупала сыр в своем любимом магазине на Уэст-авеню, он еще был в рассоле. Моцареллу привозят прямо из Нью-Йорка. При комнатной температуре он мягкий, как масло, а если его растопить, становится как тянучка.

— А мама всегда покупает какие-нибудь консервы и добавляет к ним ветчину, — сказала Люси, переводя дыхание. — Или приносит готовую еду из супермаркета.

— И это весьма прискорбно, — ответила я, зная, что говорю. — Разве такое можно есть? — Я начала шинковать овощи. — Вот когда мы были маленькие, мы бы к подобной еде и не притронулись. Ну разве что твоя бабушка подержала бы нас с недельку на хлебе и воде.

Моя сестра никогда не любила готовить. А я никогда не понимала почему. Лучшие часы в детстве мы провели именно за обеденным столом. Отец тогда еще не болел. Он обычно сидел во главе стола и церемонно накладывал нам целые тарелки дымящихся спагетти, фетуццини или — по пятницам — фрит-тата. Даже когда родителям приходилось туго, стол всегда ломился от еды и вина, и как же здорово было прийти домой из школы и уже с порога по запаху определить, какую именно вкуснятину приготовила сегодня мама.

Люси ничего этого не видела — ее мать упорно нарушала семейные традиции. Представляю, как бедная девочка, вернувшись из школы, попадает в атмосферу пофигизма. Для Дороти приготовление обеда — тяжкий крест, она откладывает этот процесс до последнего. Моя сестра никогда не была для Люси матерью. Порой я даже сомневаюсь, а итальянка ли Дороти вообще.

Я смочила ладони оливковым маслом и принялась месить тесто. Месила, пока не заныли руки.

— А ты можешь закрутить его, как показывают по телевизору? — спросила Люси, оставив терку, и приготовилась увидеть трюк.

Я продемонстрировала свое искусство.

— Ух ты, здорово!

— Это нетрудно, — улыбнулась я, наблюдая, как жгут из теста распрямляется буквально на глазах. — Весь фокус в том, чтобы не наделать в тесте дырок пальцами.

— А можно мне попробовать?

— Сначала дотри сыр, — велела я с напускной строгостью.

— Ну пожа-алуйста…

Люси слезла со скамейки для ног и подошла ко мне. Я взяла руки девочки в свои, намазала ей ладони оливковым маслом и сложила пальцы в кулаки. Странно, что ладони у Люси почти такого же размера, как мои. Когда она только родилась, кулачки у нее были величиной с грецкий орех, не больше. Помню, как Люси тянула ко мне ручонки и хватала меня за указательный палец. Она держалась за мой палец и улыбалась, а в груди у меня разливалось тепло, непривычное и чудесное. Я спрятала кулаки девочки в тесто и помогла ей раскрутить тестяной жгут. Получилось довольно неуклюже.

— Теста все больше и больше, — воскликнула Люси. — Классно!

— Тесто подходит под действием центробежной силы — в старину подобным способом делали стекло. Ты ведь видела витражные окна — на стекле неровности, точно волны, помнишь?

Люси кивнула.

— Стекло раскатывали в большой тонкий блин…

Тут послышался шорох шин по гравию, и мы обе выглянули в окно. К дому подъехала белая «ауди», и настроение у Люси стало стремительно портиться.

— Это он, — кисло произнесла девочка.

Из машины с двумя бутылками вина вылез Билл Больц.

— Люси, он тебе понравится, — увещевала я, ловко выкладывая тесто в форму. — Он просто мечтает с тобой познакомиться.

— Он твой парень.

Я вымыла руки.

— У нас всего лишь общие дела. И потом, мы вместе работаем.

— А он женат? — продолжала Люси развивать мысль, наблюдая, как Больц приближается к дверям.

— Его жена умерла в прошлом году.

— Ой, — смутилась Люси, но ненадолго. — А отчего она умерла?

Я чмокнула девочку в макушку и пошла открывать. У меня не было ни малейшего желания отвечать на вопрос Люси. Неизвестно, как бы она восприняла информацию, особенно в свете последних событий.

— Отошла после сегодняшнего? — спросил Билл, целуя меня.

Я заперла дверь.

— Какое там!..

— Погоди, сейчас я тебя вылечу. Пара бокалов этого живительного напитка — и все пройдет. — Билл кивнул на бутылки, точно это были трофеи удачливого охотника. — Из моих личных запасов. Тебе понравится.

Я коснулась его плеча, и он пошел за мной на кухню.

Люси пыхтела над теркой. Она снова взобралась на скамеечку для ног и нарочно стала спиной к двери. Когда мы вошли, она даже не соизволила оглянуться.

— Люси!

Натереть сыр было, конечно, важнее, чем поздороваться.

— Люси! — Я подтолкнула к ней Билла. — Это мистер Больц. Билл, это моя племянница.

Люси нехотя оставила терку в покое и посмотрела мне прямо в глаза.

— Тетя Кей, я содрала кожу на костяшках. Видишь? — И она продемонстрировала левую ручку. Костяшки слегка кровоточили.

— Ах ты Господи! Подожди, сейчас я принесу пластырь.

— Кусочек кожи попал в сыр, — продолжала Люси: было видно, что она готова разрыдаться.

— Кажется, пора вызывать «скорую», — произнес Билл. Он снял Люси со скамейки, обнял и сцепил пальцы в замок у нее под коленками, чем немало удивил девочку. Получилось живое кресло. Билл завыл, как сирена «скорой помощи», подхватил Люси и понес к раковине. — Алло, «скорая»? У нас тут одна славная девочка ободрала костяшки. Ну-ка, а что нам ответит диспетчер? А он ответит: «Доктор Скарпетта, немедленно окажите пострадавшей первую помощь».

Люси хихикала. Она моментально забыла об ободранных костяшках и с нескрываемым обожанием смотрела на Билла, откупоривавшего бутылку.

— Пусть подышит, — объяснил он Люси свои действия. — Видишь ли, сейчас вино резковато, а через часок будет в самый раз. Со временем оно становится мягче — как и все в этой жизни.

— А мне дадите попробовать?

— Лично я не против, — отвечал Билл с напускной серьезностью, — если твоя тетя Кей позволит. Не хотелось бы, чтобы ты перебрала.

Я укладывала на тесто мясо, овощи и пармезан и поливала все это соусом. Сверху положила кусочки моцареллы и задвинула пиццу в духовку. Вскоре густой чесночный аромат наполнил кухню. Я занялась салатом и сервировкой стола, а Люси и Билл болтали и смеялись.

Мы сильно припозднились с ужином, а вино пошло Люси на пользу. К тому времени как я начала убирать со стола, глаза у девочки уже слипались, и хотя ей давно пора было спать, она отказывалась пожелать нашему гостю спокойной ночи. Биллу удалось завоевать сердце Люси.

— Вот удивил так удивил, — сказала я Биллу, уложив наконец племянницу и вернувшись к нему на кухню. — Ты просто волшебник. От Люси, знаешь ли, можно было ожидать какой угодно реакции.

— Ты опасалась, что она приревнует тебя ко мне? — улыбнулся Билл.

— Можно и так сказать. Ее мать заводит романы практически со всем, что шевелится.

— То есть у нее остается не так уж много времени на ребенка? — Билл снова наполнил наши бокалы.

— Мягко говоря.

— А вот это жаль. Люси удивительная девочка. Умна не по годам. Наверное, пошла в свою тетушку. — Билл отхлебнул вина и спросил: — Чем она занимается целыми днями, пока ты на работе?

— С ней Берта. Обычно Люси торчит у меня в кабинете за компьютером.

— Играет?

— Станет она играть, как же! Да Люси разбирается в компьютере лучше меня. Последний раз, когда я застала ее у экрана, она, вообрази, занималась программированием на «бейсике» и реорганизацией моей базы данных.

Билл уставился на свой бокал. Через несколько минут он спросил:

— А с твоего компьютера можно войти в компьютер в городе?

— Ты на что намекаешь?

— Тогда бы еще ладно… Я просто надеялся… — Билл посмотрел на меня.

— Люси бы такого никогда не сделала, — с чувством произнесла я. — И что ты имеешь в виду, говоря «тогда бы еще ладно»?

— Что лучше десятилетняя племянница, чем журналист. Если бы это оказалась Люси, Эмберги отстал бы от тебя.

— Эмберги так просто не отстанет, — отрезала я.

— Это верно, — сухо произнес Билл. — Смысл его жизни — лишить тебя должности.

— Я это подозревала.

Эмберги пользовался авторитетом у афроамериканцев, потому что публично осудил действия полиции, якобы не обращавшей внимания на убийства, если жертвы были темнокожие. Когда темнокожего члена городской управы застрелили в собственной машине, Эмберги и мэр Ричмонда решили, что удачным пиар-ходом будет появиться на следующее утро в морге, не афишируя свои действия. По крайней мере так я объяснила себе их поведение.

Возможно, все было бы не так скверно, если бы Эмберги задавал мне вопросы, пока я проводила вскрытие, и если бы он держал язык за зубами после. Но в Эмберги боролись врач и политик. Победил последний — именно поэтому наш спецуполномоченный поделился с журналистами, оцепившими морг, «конфиденциальной информацией»: смерть члена городской управы наступила в результате выстрела из дробовика с близкого расстояния, свидетельством чего являются многочисленные следы от ранений дробью в верхней части грудной клетки. Позднее мне пришлось применить все свои дипломатические способности, объясняя журналистам, что «многочисленные следы от ранений дробью» были на самом деле следами от крупнокалиберных игл, с помощью которых санитары пытались сделать пострадавшему переливание крови, втыкая их в подключичные артерии. Смерть же члена городской управы наступила в результате единственного пулевого ранения в затылок.

Журналисты тогда неплохо попользовались идиотской ошибкой спецуполномоченного.

— Вся беда в том, что Эмберги по образованию врач, — сказала я Биллу, — и то, что он знает о человеческом организме, дает ему повод считать себя экспертом в судебной медицине. Эмберги уверен, что смог бы управляться лучше меня, а ведь он в моем деле ни черта не смыслит.

— И ты сваляла дурака, дав ему это понять.

— А что мне было делать? Кивать и притворяться, что знаю не больше Эмберги?

— Итак, мы имеем дело с самой обычной завистью, — подытожил Билл. — Такое случается.

— Я не знаю, с чем мы имеем дело. Откуда у тебя такая уверенность? Да люди в половине случаев не в состоянии объяснить свои поступки. Может, я напоминаю Эмберги его мамашу — так бывает, я читала.

Мое раздражение обрело второе дыхание, и по лицу Билла я поняла, что слишком разошлась.

— Полегче, Кей. — Он поднял руку, будто жестом хотел погасить мой гнев. — Не надо на мне зло срывать. Я здесь ни при чем.

— Но ты же был на сегодняшнем совещании.

— А что ты хотела? Чтобы я сказал Эмберги и Таннеру: «Извините, ребята, у нас с Кей особые отношения, поэтому я не могу присутствовать на совещании»?

— Может, и хотела, — буркнула я, чувствуя себя совершенно несчастной. — Может, я хотела, чтоб ты Эмберги морду набил.

— Неплохая мысль. Только проблема в том, что скоро перевыборы прокурора штата. И ты вряд ли станешь вызволять меня из кутузки. И залог за меня не внесешь.

— Смотря какую сумму запросят.

— Вот видишь!

— Почему ты меня не предупредил?

— О чем?

— О совещании. Ты наверняка знал о нем еще вчера. — А может быть, и за неделю, чуть было не сказала я. Не исключено, что именно поэтому Билл даже не позвонил мне в выходные! Я осеклась на полуслове и окинула его мрачным взглядом.

Билл снова начал изучать свой бокал. И явно обдумывал ответ. Наконец он произнес:

— Я не видел смысла в том, чтобы предупреждать тебя о совещании. Ты бы только лишние дни волновалась, к тому же мне казалось, что совещание — обычная формальность.

— Хороша формальность! — раздраженно бросила я. — Эмберги чуть меня не съел, офис мой распотрошил, а ты называешь это формальностью?

— Разве не ясно, что энтузиазм Эмберги был вызван лишь твоим замалчиванием факта взлома базы данных? А вчера я об этом не знал. Да что я — вчера даже ты, Кей, об этом не знала.

— Где ж не ясно — ясно, — холодно произнесла я. — Никто не знал о взломе, пока я сама все не рассказала.

Повисло молчание.

— Ты на что намекаешь?

— Удивительное совпадение — Эмберги вызвал меня на совещание всего через несколько часов до того, как мы обнаружили взлом базы данных. Я почти уверена, что он каким-то образом это выяснил.

— Может, и выяснил.

— Мне от этого не легче.

— Все равно теперь уже ничего точно не установить, — продолжал Билл таким тоном, словно речь шла о пустяках. — Допустим, Эмберги знал о взломе к началу совещания — и что с того? Может, кто-то сболтнул лишнего — например, системный администратор. И слух дошел до двадцать четвертого этажа. — Билл пожал плечами. — Эмберги подумал: «Только этого нам и не хватало». Ты правильно сделала, что сказала правду — так ты сняла с себя подозрения.

— Я всегда говорю правду.

— Не всегда, — кокетливо заметил Билл. — Ты лжешь о наших отношениях — то есть ты недоговариваешь…

— Возможно, Эмберги знал, — перебила я. — Мне только хотелось услышать, что ты был не в курсе.

— Клянусь, я ни сном ни духом, — уверил меня Билл. — Если бы мне что-то стало известно, я бы тебя предупредил. Кей, я бы ринулся к ближайшей телефонной будке и…

— И Супермен бы отдыхал.

— Черт, — пробормотал Билл, — ты что, смеешься надо мной?

Больц напустил на себя мальчишескую обидчивость. У него всегда было в запасе множество ролей, и с каждой он великолепно справлялся. Иногда я сомневалась в том, что он влюблен в меня. Может, это просто очередная роль.

Я бы голову дала на отсечение, что половина женского населения Ричмонда видела Билла Больца в самых сладких снах, и менеджер, проводивший предвыборную кампанию, умело этим пользовался. Фотографии Билла улыбались с дверей ресторанов и супермаркетов, с телеграфных столбов и жилых домов. И кто же устоит перед таким красавцем — волосы светлые, загар в любое время года (недаром Билл часами играет в теннис на открытом воздухе)? Лицо мистера Больца прямо-таки притягивало взгляды.

— Билл, никто над тобой не смеется, — устало ответила я. — Давай не будем ссориться.

— А я и не ссорюсь.

— Я так устала. Ума не приложу, что делать.

Билл явно уже думал об этом, потому что сразу сказал:

— Было бы неплохо, если бы ты прикинула, кто интересовался твоим компьютером. — Он выдержал паузу. — А еще лучше, если бы нашла доказательства своим подозрениям.

— Доказательства? — Я так устала, что еле ворочала языком. — Ты хочешь сказать, что кого-то подозреваешь?

— Да. Только у меня нет никаких видимых оснований.

— Кого? — Я зажгла сигарету.

Билл обвел взглядом кухню.

— Первая в списке подозреваемых — Эбби Тернбулл.

— Очень свежая мысль.

— Кей, я серьезно.

— Да, она амбициозна — и что с того? — сказала я нетерпеливо. — Тебе не кажется, что ее имя упоминается слишком часто? Эбби не настолько влиятельна, как кое-кому хотелось бы думать.

Билл со звоном поставил бокал на стол.

— Конечно, не настолько, черт возьми, — резко произнес он. — И все же Тернбулл — настоящая змея. Я знаю, что она карьеристка и все такое. Она даже хуже, чем кажется. Эбби злая и умеет манипулировать людьми. Она очень, очень опасна. Эта сука на все способна.

Билл говорил с такой горячностью, что я просто опешила. Обычно он не употреблял подобных выражений по отношению к кому бы то ни было. Особенно если знал человека недостаточно — а, по моим предположениям, Билл знал Эбби недостаточно.

— Вспомни, что она обо мне писала всего месяц назад.

Недавно «Таймс» наконец поместила очерк (между прочим, обязательный) о прокуроре штата. Очерк был длинный, вышел в воскресном номере, и я не помнила, что конкретно Эбби в нем настрочила. Единственное, что мне врезалось в память, — это нейтральный стиль. Зная Эбби, можно было ожидать гораздо более яркой статьи.

Так я и сказала Биллу.

— Насколько помню, статья была беззубая. От таких ни холодно ни жарко.

— Это неспроста, — вспылил Больц. — Подозреваю, что она собиралась писать совсем не то, что ее в конце концов заставили накропать.

Билл намекал совсем не на нейтральность очерка. Нет, тут крылось что-то другое. Я напряглась.

— В тот день она мне всю душу вымотала. Таскалась со мной повсюду, на все встречи, даже в химчистку поехала, и все в моей машине. Ты же знаешь, до чего эти журналюги назойливые. Стоит зазеваться — и они в туалет за тобой проскользнут. Ну так вот, чем ближе к вечеру, тем более неприятный и неожиданный оборот принимали дела.

Билл замолчал, чтобы уяснить, понимаю ли я, куда он клонит.

Я прекрасно понимала.

Билл продолжал с серьезным лицом:

— Она просто довела меня своим постоянным присутствием. На последнюю встречу мы поехали примерно в восемь. Потом она настояла на совместном ужине. Ужин оплачивала газета, а эта выдра еще не все вопросы мне задала. Не успели мы выйти из ресторана, как Эбби заявила, что ей дурно — перебрала, а может, переела. Короче, она хотела, чтобы я отвез ее не в редакцию, где была припаркована ее машина, а прямо домой. Я так и сделал — доставил ее к дому. И только я затормозил у ворот, как она у меня на шее повисла. Вот был кошмар.

— А ты что? — спросила я с деланным равнодушием.

— А я ничего. Она, естественно, обиделась — это же надо, отказать, если женщина просит! С тех пор она пытается стереть меня в порошок.

— И в чем это выражается? Она тебе звонит, а может, шлет письма с угрозами?

Я, конечно, спросила в шутку. Но ответ Билла меня весьма озадачил.

— А ты посмотри, что она обо мне пишет. А твоя база данных? Может, я псих, только мне кажется, тут личные мотивы…

— Утечка информации? Ты думаешь, Эбби влезла в мой компьютер и пишет статьи с сенсационными подробностями, чтобы стереть тебя в порошок?

— А если дойдет до суда, кому, по-твоему, не поздоровится?

Я не ответила. Я смотрела на Билла, не веря собственным глазам.

— Мне, кому же еще. Я буду вести эти дела. Преступления и без того гнусные, процесс и так станет сенсацией, а Тернбулл своими статейками еще усугубляет ситуацию. Меня по головке за это не погладят. И Тернбулл это знает, Кей, можешь не сомневаться. Она мне подлянку готовит.

— Билл, — произнесла я, понизив голос. — У Эбби работа такая — вынюхивать, делать из мухи слона. На то она и журналистка. Но не это главное. Главное — с помощью ее статей можно будет оказать давление на суд, только если единственной уликой будет признание обвиняемого. Тогда защита станет склонять его к отказу от своих показаний. Защита будет построена на том, что обвиняемый страдает психозом, а подробности убийств узнал из газет. Он якобы лишь воображает, будто совершил эти преступления. Выродок, что убил несчастных женщин, не признает себя виновным, нечего и рассчитывать на это.

Билл осушил бокал и налил еще вина.

— Возможно, копы будут разрабатывать эту версию. Скорее всего заставят подозреваемого заговорить. Может, именно так у них все и происходит. И не исключено, что с преступниками его будет связывать только это обстоятельство. Ведь у нас нет ни единого вещественного доказательства, которое нельзя было бы оспорить.

— Ни единого вещественного доказательства? — перебила я. Не иначе, я ослышалась. А может, Билл просто перебрал и теперь не понимает, что говорит? — Да ведь преступник оставил чуть ли не литр спермы. Когда его поймают, тест на ДНК подтвердит его виновность.

— Ах да, как же я забыл про ДНК. В нашем штате результаты теста на ДН К доходили до суда от силы два раза. Прецедентов практически нет, приговоров общенационального масштаба еще меньше, а по тем, что все-таки были вынесены, поданы апелляции. Эти процессы до сих пор не завершены. Попробуй объяснить суду присяжных в Ричмонде, что человек виновен на основании результатов теста на ДНК. Хорошо, если хоть один присяжный знает, как ДНК расшифровывается. У нас ведь как? Наш суд — самый гуманный суд в мире: оправдает каждого, у кого коэффициент IQ выше сорока пунктов. Я уже столько об этом говорил…

— Билл…

— Черт! — Больц забегал по кухне кругами. — У нас не вынесешь приговор, даже если пятьдесят человек присягнут, что видели, как преступник спустил курок. Адвокаты найдут кучу компетентных свидетелей, лишь бы воду замутить и безнадежно запутать дело. Тебе ли, Кей, не знать, насколько сложно провести тест на ДНК.

— Билл, мне не раз приходилось объяснять присяжным не менее сложные вещи.

Он хотел что-то сказать, однако осекся, снова обвел взглядом кухню и глотнул вина.

Повисла напряженная тишина. Если исход судебного процесса зависит исключительно от результатов теста на ДНК, то получается, что я — главный свидетель, выступающий со стороны обвинения. Мне неоднократно приходилось фигурировать в этом качестве, и что-то я не припомню, чтобы Билл так на данную тему переживал.

Теперь все было иначе.

— Да в чем дело, Билл? — Я прямо-таки заставила себя задать этот вопрос. — Ты волнуешься из-за наших отношений? Думаешь, кто-нибудь о них объявит и нас обвинят в служебном романе, скажут, что я подтасовываю результаты анализов, чтобы помочь обвинению?

Он покраснел.

— Ничего я не думаю. Да, мы встречаемся, но не более того. Мы всего-то раз выбрались в ресторан и раза три — в театр…

Билл не закончил мысль, да этого от него и не требовалось. Никто не знал о наших отношениях. Обычно он приезжал ко мне домой или мы ехали куда-нибудь подальше от Ричмонда, в Уильямсбург или в округ Колумбия, где вероятность встретить знакомых приближалась к нулю. Я всегда больше Билла опасалась, что о нас кто-нибудь узнает. По крайней мере Билл, если и боялся, то виду не подавал.

А если сейчас он намекает совсем не на наши совместные вылазки, а на нечто могущее куда сильнее задеть мои чувства?

Мы с Биллом не были любовниками в том смысле, который обычно вкладывается в это слово, и данное обстоятельство создавало небольшое, но ощутимое напряжение в наших отношениях.

Думаю, мы действительно очень нравились друг другу, и все же дали волю своим чувствам лишь несколько недель назад. Прежде Билл ограничивался тем, что после сложного и длинного процесса предлагал мне выпить. Мы шли в ближайший ресторан, а после пары скотчей Билл провожал меня домой. Все случилось внезапно. Мы завелись с полоборота, как подростки, между нами пробегали вполне реальные электрические разряды. Запретность этой близости сделала желание еще более неистовым, и, когда мы оказались на кушетке в моей темной гостиной, я запаниковала.

Билл набросился на меня так, словно несколько лет не видел женщин. Он довольно грубо повалил меня на кушетку, он не ласкал, а овладевал. Мне почему-то вспомнилась его покойная жена, как она лежала в кровати, осев на подушки голубого атласа, точно прелестная кукла. Ее белая кружевная сорочка впереди была заляпана уже запекшейся кровью, а в нескольких дюймах от ее безвольно опущенной правой руки лежал девятимиллиметровый самозарядный пистолет.

Когда я прибыла на место самоубийства, то знала только, что погибшая — жена прокурора штата. Мы с Биллом еще не были знакомы. Я осмотрела миссис Больц. Я в прямом смысле держала в ладонях ее сердце. И вот эти-то видения, четкие, точно нарисованные тушью, замелькали у меня перед глазами много месяцев спустя, в темной гостиной моего дома.

Больше мы не были близки. Я никогда не объясняла Биллу причин отказа, хотя он домогался меня еще несколько недель после этого случая, причем гораздо настойчивее. Нет, он по-прежнему мне нравился. Но между нами выросла стена. И я не могла ни разрушить эту стену, ни перелезть через нее. Да и не хотела.

Я пропустила мимо ушей тираду Больца, уловив только хвост.

— …и я не понимаю, как ты могла подтасовать результаты теста на ДНК, если соблюдаешь тайну следствия, руководишь частной лабораторией, в которой тесты проводятся, и половиной бюро судебной экспертизы в придачу…

— Что? — опешила я. — Подтасовала результаты теста?

— Да ты меня не слушаешь! — нетерпеливо воскликнул Билл.

— Да, я действительно задумалась и не слышала.

— Я говорю, никто не может тебя обвинить в подтасовке результатов каких бы то ни было тестов. Поэтому наши с тобой отношения не касаются того, о чем я подумал…

— Пусть так.

— Просто… — Он запнулся.

— Просто — что? — спросила я. Больц осушил свой бокал, и я добавила: — Билл, ты ведь за рулем…

Он отмахнулся.

— Так что ты хотел сказать? — не отставала я.

Билл сжал губы и отвернулся. Потом выдавил:

— Просто я не знаю, что к тому времени будут думать о тебе присяжные.

Если бы Билл дал мне пощечину, и то я не была бы так ошарашена.

— Господи… Билл, ты что-то знаешь. Что? Что?! Скажи мне, что замышляет этот сукин сын! Он решил извести меня из-за чертова вторжения в базу данных? Он это тебе сказал?

— Эмберги-то? Ничего он не замышляет, не бойся. Да ему это и не нужно. Если твоих подчиненных обвинят в распространении секретных сведений и если народ поверит в душераздирающие истории о том, почему преступнику требуется все меньше времени на поиски жертв, твоя голова полетит и без помощи Эмберги. Надо же найти козла отпущения. Я не могу позволить, чтобы у моего главного свидетеля были проблемы подобного рода.

— И вы с Таннером именно это с таким увлечением обсуждали после ленча? — Я чуть не плакала. — Я вас видела — вы выходили из «Пекина».

Последовало долгое молчание. Билл ведь тоже заметил меня тогда, но не подал виду. Почему? Да потому, что они с Таннером говорили как раз обо мне!

— Мы обсуждали последние убийства, — уклончиво ответил Больц. — И еще много чего.

Нервы мои были на пределе. Я не решалась раскрыть рот, чтобы не сорваться на визг или не разрыдаться.

— Послушай, Кей, — устало произнес Билл, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Так мы бог знает до чего можем договориться. Я совсем не хотел, чтобы наша беседа приняла такой оборот. Клянусь. Ты устала, расстроена, и я тоже устал и расстроен. Извини.

Я мрачно молчала.

Билл перевел дух.

— Неужели нам не о чем больше поговорить? Есть совершенно конкретные проблемы, и мы вместе должны их решать. Я сейчас просто прикидывал, как все может обернуться в худшем случае, чтобы мы с тобой были готовы к трудностям.

— А я, по-твоему, что должна делать? — Мне удалось произнести эту фразу так, чтобы голос не задрожал.

— Еще раз все обдумай. Это как в теннисе. Если проигрываешь или начинаешь психовать, соберись, успокойся. Концентрируйся на каждой подаче, ни на секунду не спускай глаз с мяча.

Аналогии Билла с игрой в теннис порой действовали мне на нервы. Сейчас как раз был такой случай.

— Я, Билл, всегда думаю о том, что делаю, — произнесла я с раздражением. — И не надо меня учить. Я, чтобы ты знал, подачи не пропускаю.

— Сейчас это особенно важно, и все из-за этой змеи Эбби. Она интригует против нас, голову даю на отсечение. Против нас обоих, заметь. Она пытается чужими руками жар загребать — использует тебя, точнее, твой компьютер, чтобы добраться до меня. А если в ходе процесса пострадает правосудие, так Эбби на это плевать. Дело замнут, а нас с тобой уволят, так и знай.

Может, он и был прав, но мне как-то не верилось, что Эбби Тернбулл такая сволочь. Да если в ее жилах течет хоть немного человеческой крови, она должна желать для преступника самого сурового наказания. Эбби не стала бы использовать четырех замученных женщин в качестве орудий мести — если она вообще замышляла месть, в чем я сильно сомневалась.

Я уже собиралась сказать Биллу, что он преувеличивает, что это его скверные воспоминания об Эбби Тернбулл представляют все в мрачном свете, но что-то меня остановило.

Мне больше не хотелось обсуждать случай у дома Эбби.

Я боялась его обсуждать.

И вот что меня особенно тревожило: Билл ждал сегодняшнего дня, чтобы рассказать мне о домогательствах Эбби. Почему? Ведь с тех пор прошло уже несколько недель. Если Эбби под нас копает, если она была так опасна для нас обоих, почему Больц не предупредил меня раньше?

— Думаю, тебе надо выспаться, — мягко сказала я. — Нам лучше прекратить этот разговор и вести себя так, как будто его и не было.

Билл отодвинулся от стола.

— Ты права. Ты, как всегда, права. Боже, я не хотел, чтобы все так получилось! — снова воскликнул он. — Я ведь приехал, чтобы тебя подбодрить. Какой же я осел…

Он извинялся всю дорогу до входной двери. Не успела я щелкнуть замком, как Билл стал меня целовать. Он был горячий, его дыхание отдавало винными парами. Мое тело отозвалось немедленно и независимо от меня: внизу позвоночника заворочался клубок, ужас пробежал по спине. Я против воли отстранилась и пробормотала:

— Спокойной ночи.

Билл пошел к машине. Его темный силуэт мелькнул на дорожке, в кабине на мгновение высветился его профиль. Уже и красные огоньки фар скрылись из виду, а я все стояла на крыльце, не в силах стряхнуть оцепенение.

Глава 8

Внутри серебристого «плимута» — служебного автомобиля сержанта Марино — царил такой бардак, какого я не могла бы даже вообразить.

Под задним сиденьем валялись коробка из «Бургер-кинга», скомканные салфетки и пакеты из-под гамбургеров, а также одноразовые стаканчики со следами кофе. Пепельница была полнехонька, на зеркале заднего вида болталась картонная елочка — предполагалось, что она наполняет салон автомобиля хвойным запахом, на самом деле толку от нее было не больше, чем от освежителя воздуха в мусорном ящике. Все покрывал толстый слой пыли и крошек, а ветровое стекло из-за сигаретной копоти стало практически светонепроницаемым.

— А вы не пробовали мыть машину? — спросила я, пристегивая ремень безопасности.

— Да я только и делаю, что вылизываю эту колымагу. Она записана на меня, это верно, но она мне не принадлежит. Мне не позволяют ездить на служебной машине домой или брать ее на выходные. Получается, я из кожи вон лезу, чтобы привести ее в божеский вид, средства для мытья литрами извожу, а мои сменщики являются на готовенькое и давай гадить. И когда приходит мой черед заступать на дежурство, возвращают мне тачку в таком вот виде. Ни разу не озаботились уборкой, халявщики. В конце концов мне это надоело, я решил облегчить им задачу и сам стал мусорить.

Зашумел мотор, замигали огоньки на панели приборов. Марино ловко вывел машину с переполненной автостоянки у моего офиса. Я не говорила с ним с понедельника, когда он столь неожиданно исчез из конференц-зала. Была уже среда. Несколько минут назад Марино появился в приемной и весьма меня заинтриговал, сообщив, что хочет со мной «прокатиться».

Как выяснилось, «прокатиться» означало сделать круг почета по местам убийств. Марино, очевидно, хотел, чтобы я представила себе географию преступлений. Возразить я не могла — идея была хорошая. Но от кого, от кого, а от Марино я подобного не ожидала. С каких, интересно, пор он со мной советуется — ему что, больше не с кем?

— Я должен вам кое-что рассказать, — произнес Марино, отрегулировав боковое зеркало.

— Конечно. Как я полагаю, если бы я не согласилась с вами «прокатиться», вы бы не нашли времени рассказать мне это «кое-что»?

— Полагайте как хотите.

Я терпеливо ждала, пока сержант спрячет зажигалку. Он тянул время, устраиваясь поудобнее в водительском кресле.

— Возможно, вам будет интересно узнать, — дозрел наконец Марино, — что мы вчера проверили Петерсена на детекторе лжи, и этот паршивец прошел тест. Что не снимает с него подозрений. Для психопата, который врет как дышит, пройти такой тест проще простого. А Петерсен к тому же актер. Может, у него ладони не вспотеют, даже если он объявит себя распятым Христом. Может, и тогда у него пульс будет ровнее, чем у нас с вами во время воскресной службы.

— Ну вы и хватили, — возразила я. — Обмануть детектор лжи очень трудно, почти невозможно — хоть психопату, хоть кому.

— Однако некоторым умельцам это удавалось. Вот почему суд не считает доказательством результаты таких тестов.

— Нет, я, конечно, не утверждаю, что детектор лжи — истина в последней инстанции.

— Вся беда в том, — продолжал Марино, — что у нас нет более или менее подходящего основания арестовать Петерсена или хотя бы взять с него подписку о невыезде. Но он у меня под наблюдением. Нас главным образом интересует, чем Петерсен занимается по ночам. Может, он катается по городу, планы на будущее составляет.

— Так Петерсен не уехал в Шарлоттсвилл?

Марино вытряхнул пепельницу в окно.

— Нет, он торчит в Ричмонде — типа слишком подавлен, чтоб учиться. Переехал — снял квартиру на Фримонт-авеню: якобы не может находиться в доме после всего, что случилось. Думаю, дом он продаст. Не то чтобы ему нужны были деньги… — Марино резко повернулся ко мне, и я на секунду увидела собственное искаженное отражение в его зеркальных черных очках. — Выяснилось, что миссис Петерсен была застрахована на кругленькую сумму. Безутешный вдовец получит двести штук. Сможет писать свои пьески и не жужжать.

Я молчала.

— Мы скорее всего закроем глаза на тот случай с Петерсеном, когда его привлекли за изнасилование, — а произошло это на следующий год после окончания школы.

— Вы выяснили, как было дело? — Я могла бы и не спрашивать — Марино не любил попусту трепаться.

— Оказалось, что Петерсен летом играл в любительском театре в Новом Орлеане и свалял дурака, связавшись с одной поклонницей своего таланта. Я говорил с полицейским, который вел это дело. Он мне поведал, что Петерсен был ведущим актером в труппе, а девчонка его домогалась, ходила на все спектакли с его участием, записки писала… В один прекрасный день она подкараулила Петерсена за кулисами. Кончилось тем, что они пошли в бар во Французском квартале. В четыре утра она звонит в полицию, бьется в истерике и утверждает, что Петерсен ее изнасиловал. А тому и крыть нечем — экспертиза подтверждает половой акт, в сперме не обнаруживается антигенов.

— Дело дошло до суда?

— С нашим Большим жюри дойдет оно, как же! Петерсен признал, что переспал с ней у нее в квартире. Но утверждал, что все произошло по обоюдному согласию, что она сама хотела. Девчонка была сильно избита, даже на шее нашли следы, точно ее душили. Только никто не смог доказать, что синяки свежие, и что понаставил их именно Петерсен, и именно когда насиловал ее. Большое жюри в случаях с типчиками вроде Пе-терсена особенно не копается. Он, дескать, играет в театре, а девушка сама пришла. А у Петерсена, между прочим, ее письма до сих пор в комоде хранятся. Видно, девчонка его здорово зацепила. Петерсен был очень убедителен, когда свидетельствовал: да, дескать, у девушки были синяки, их оставил ее парень, с которым она на днях поссорилась и с которым вообще собиралась порвать. Никто не обвиняет Петерсена. Девчонка была неразборчива в связях, прыгала на все, что в штанах, и сваляла дурака, выставив себя в самом неприглядном свете. Короче, опозорилась.

— В таких случаях практически невозможно что-либо доказать, — мягко заметила я.

— Да уж, свечку-то никто не держал, — произнес Марино и вдруг добавил будничным тоном, совершенно меня ошарашив: — Может, это просто совпадение. Позавчера вечером мне позвонил Бентон и сказал, что произошла попытка взлома головного компьютера в Квонтико. Некто пытался найти информацию о последних убийствах в Ричмонде.

— Где-где это случилось?

— В Уолхэме, штат Массачусетс. — Марино бросил на меня быстрый взгляд. — Два года назад — Петерсен как раз учился в Гарварде на последнем курсе, а Гарвард находится в двадцати милях к востоку от Уолхэма — в течение апреля и мая в собственных квартирах были задушены две женщины. Обе были одиноки и жили на первом этаже. Обеих нашли связанными ремнями и электрическими проводами. Маньяк проникал в квартиры через незапертые окна. В обоих случаях убийства происходили в выходные. Короче, сценарии — что уолхэмские, что наши — как под копирку.

— А когда Петерсен закончил университет и переехал в Ричмонд, убийства в Уолхэме прекратились?

— Вообще-то нет. Летом того же года было совершено еще одно убийство, и точно не Петерсеном — он уже жил в Ричмонде, его жена начала работать в больнице. Но в этом последнем случае картина преступления была несколько иной. Убили молодую девушку, причем милях в пятнадцати от Уолхэма. Она жила не одна, а со своим парнем — тот просто на время уехал. Полиция подозревала, что в этом случае убийца просто начитался «желтых» газет и решил все сделать как по писаному. Труп нашли только через неделю. Он успел разложиться, так что ни о каких образцах спермы не могло быть и речи. Убийцу вычислить не удалось.

— А в первых двух случаях взяли образцы спермы?

— Да. Сперма принадлежала человеку, у которого нет антигенов, — с расстановкой произнес Марино, глядя прямо перед собой.

Мы помолчали. Я пыталась напомнить себе, что в стране миллионы мужчин, у которых в сперме нет антигенов, что каждый год чуть ли не во всех крупных городах происходят убийства на сексуальной почве, и тем не менее параллели были слишком очевидны.

Мы свернули на узкую, в два ряда усаженную деревьями улицу одного из новых районов. Все дома были одинаковые — одноэтажные, приземистые, они своим видом наводили на мысли о ранчо Дикого Запада, а плотностью застройки и второсортными отделочными материалами — на дешевизну жилья в этой части города. Повсюду виднелись объявления «Продается» с адресами и телефонами риелторских компаний, некоторые дома еще не достроили. Газоны в основном успели засеять травкой и оживить низенькими кустиками барбариса и садовыми деревцами.

В двух кварталах от нас находился небольшой серый дом, в котором менее восьми недель назад была задушена Бренда Степп. Дом не продали и не сдали — кому захочется жить там, где совершилось жестокое убийство? У соседних с домом Бренды домов виднелись таблички «Продается».

Мы припарковались напротив и сидели тихо, открыв окна. Я отметила про себя, что на улице всего несколько фонарей. По ночам тут, наверное, хоть глаз коли, и если преступник оделся в темное и был достаточно осторожен, неудивительно, что его никто не заметил.

— Убийца проник через окно кухни — оно выходит во двор, — нарушил молчание Марино. — Бренда Степп пришла домой где-то в девять-полдесятого. В гостиной мы обнаружили пакет с продуктами. Самое позднее время, которое было зафиксировано на этикетке — восемь часов пятьдесят минут. Бренда вернулась домой, приготовила ужин. В тот вечер было тепло, и она решила проветрить кухню — логично, если учесть, что она жарила говяжьи котлеты с луком.

Я кивнула, вспомнив, что нашли у Бренды в желудке.

— После котлет с луком замучаешься проветривать. Духан стоит — хоть топор вешай, по крайней мере у меня дома. В мусорном ведре под раковиной мы нашли упаковку из-под готового фарша, пакет из-под соуса для спагетти, луковую шелуху, да еще в раковине отмокала жирная сковородка. — Марино помолчал, потом добавил глубокомысленно: — Так вот жаришь себе котлеты с луком и не знаешь, чем это чревато. Ведь если бы Бренда разогрела готовую запеканку с тунцом или съела бутерброд, ей, глядишь, и не пришлось бы оставлять окно открытым.

Любимое занятие всякого, кто расследует убийство, — размышлять: а что, если?.. Что, если бы мистеру N не приспичило зайти за пачкой сигарет в ближайший супермаркет как раз в тот момент, когда двое вооруженных бандитов взяли в заложники кассиршу? Что, если бы миссис В не вздумала выбросить старый наполнитель для кошачьего туалета как раз в тот момент, когда возле дома околачивался преступник, сбежавший из тюрьмы? Что, если бы мистер R не поссорился со своей девушкой, не сел в машину и не выехал на шоссе как раз в тот момент, когда пьяный водитель вырулил не с той стороны?

— А вы заметили, что магистраль проходит всего в миле отсюда? — спросил Марино.

— Конечно. За углом, как раз перед поворотом на эту улицу, есть автостоянка, — припомнила я. — Там удобно оставить машину, а до дома жертвы идти пешком.

— Несостыковочка, — возразил Марино. — Автостоянка закрывается в полночь.

Я закурила следующую сигарету и вспомнила высказывание о том, что детектив, если он хочет раскрыть преступление, должен научиться мыслить как преступник.

— Сержант, а что бы вы сделали на месте убийцы?

— На месте убийцы?

— Ну да, на месте убийцы.

— Все зависит от того, был бы я актеришкой вроде Мэтта Петерсена или просто маньяком, который выслеживает женщин и душит их.

— Предположим, вы были бы просто маньяком, — произнесла я ровным голосом.

Марино заржал, радуясь, что подловил меня.

— Ага, попались, доктор Скарпетта! Вы должны были спросить, в чем разница между маньяком-актером и просто маньяком. А разницы-то и нет никакой! Говорю вам, маньяк-актер и маньяк-сантехник ведут себя совершенно одинаково! Одинаково — и не важно, чем они занимаются днем на работе. Стоит мне, просто маньяку, выйти на дело, как все социальные и прочие заморочки отходят на второй план. Маньяк — он и есть маньяк, будь он хоть врач, хоть адвокат, хоть индейский вождь.

— Продолжайте.

— Перво-наперво женщину нужно увидеть и как-нибудь вступить с ней в контакт. Например, я коммивояжер, хожу по домам с товаром, или работаю посыльным — доставляю цветы. И вот я у двери, незнакомая женщина открывает, и мой внутренний голос нашептывает: «Это она». А может, я строитель, работаю по соседству с ее домом, то и дело вижу ее, и она всегда одна. Я западаю на эту женщину. Может, я слежу за ней с неделю, пытаюсь выяснить, каковы ее привычки — например, по свету в окнах определяю, во сколько она ложится спать, узнаю, какая у нее машина.

— Но почему вы западаете именно на нее? Разве мало других женщин?

— Потому что она меня цепляет, — коротко объяснил Марино.

— Своей внешностью?

— Не обязательно, — вслух размышлял Марино. — Скорее своим ко мне отношением. Она работает. Она живет в хорошем доме, значит, получает достаточно, чтобы обеспечить себе достойное существование. Часто успешные женщины высокомерны. Может, мне не понравилось, как она со мной разговаривала. Может, она задела мое мужское самолюбие, дала понять, что такой, как я, ей не пара.

— Все убитые были успешными женщинами, — произнесла я. — Впрочем, большинство одиноких женщин работает.

— Верно. И я, просто маньяк, непременно узнаю, что она живет одна, узнаю наверняка, по крайней мере внушу себе, что узнал наверняка. Я ей покажу, она у меня еще попляшет. Вот наступают выходные, и я чувствую, что готов. Дожидаюсь полуночи, сажусь в машину. Местность мне уже знакома. Я время даром не терял — все распланировал. Машину можно было бы оставить на стоянке, да вот беда — стоянка в полночь закрывается. Моя тачка будет торчать, как бельмо на глазу. Зато рядом с супермаркетом имеется автосервис. Почему бы не оставить тачку там? Автосервис работает до десяти, у ворот всегда полно машин — они дожидаются ремонта. Внимания на них никто не обращает — даже копы, которых я особенно опасаюсь. А вот если бы я оставил машину на стоянке, какой-нибудь дежурный полицейский уж наверное заметил бы ее и, чего доброго, позвонил бы куда следует и выяснил, кто владелец.

Марино рассказывал с леденящими кровь подробностями. Вот он, одетый в темное, пробирается по улице, стараясь держаться в тени деревьев. Когда он подходит к нужному дому, уровень адреналина у него повышается при мысли, что женщина, имени которой он, возможно, и не знает, сейчас в своей постели. Ее машина во дворе. Свет горит только на крыльце — значит, женщина спит.

Он медлит, стоя в тени, еще раз оценивает ситуацию. Оглядывается, убеждается, что его никто не засек. Идет во двор дома, где гораздо безопаснее. С улицы его теперь не видно, дома напротив находятся в акре от него, фонари не горят, вокруг ни души. Темень хоть глаз коли.

Маньяк приближается к окнам и сразу обнаруживает, что одно из них открыто. Остается только разрезать москитную сетку и отодвинуть шпингалет изнутри. Через несколько секунд рама с москитной сеткой валяется на траве. Маньяк влезает в окно и осматривается: даже в темноте видно, что он попал на кухню.

— Забравшись в дом, — продолжал Марино, — я с минуту стою затаив дыхание и прислушиваюсь. Все спокойно. Довольный, выхожу в коридор и ищу комнату, в которой спит моя жертва. Дом невелик, и я быстро обнаруживаю спальню. Я уже успел надеть лыжную шапку с прорезями для глаз.

— Зачем? Ведь женщине не суждено опознать преступника — минуты ее сочтены.

— А волосы? Я не такой дурак. На сон грядущий я читаю детективы, может, даже выучил наизусть все десять способов идентификации преступника, которые используют копы. Никто не найдет ни единого моего волоска — ни на жертве, ни в ее доме.

— Раз вы такой умный, — теперь я попыталась поймать Марино, — почему вы не подумали о ДНК? Вы что, газет не читаете?

— Еще не хватало, чтоб маньяк пользовался резинками! Вам меня не поймать — я слишком ловок. У вас не будет, с чем сравнить ДНК из моей спермы — нет, этот номер не пройдет. По волосам вычислить преступника все же легче. А я не хочу, чтоб вы знали, белый я или чернокожий, блондин или рыжий.

— А как насчет отпечатков пальцев?

— А перчатки на что? — усмехнулся Марино. — Точно такие перчатки, как вы надеваете, когда делаете вскрытие моих жертв.

— Мэтт Петерсен был без перчаток. В противном случае мы не нашли бы его отпечатков на теле Лори Петерсен.

— Если убийца — Мэтт, — уверенно произнес Марино, — ему незачем волноваться, что в его же собственном доме найдут его отпечатки. Уверен, их там полно. — Марино помолчал. — Если. Мы, черт побери, только ищем преступника. Мэтт может оказаться убийцей. А может и не оказаться — на нем свет клином не сошелся. Черт меня подери, если я знаю, кто на самом деле замочил его жену.

Перед моими глазами возникло лицо из сна — белое, расплывчатое. Солнце пекло как не в себе, но меня зазнобило.

Марино продолжал:

— Остальное нетрудно представить. Я ее не спугну. Я подкрадусь тихо и незаметно. Она проснется, когда я опущу ладонь ей на рот и приставлю к горлу нож. Пистолета у меня скорее всего нет — а то вдруг она начнет сопротивляться, выхватит его, выстрелит в меня, или я, чего доброго, застрелю ее, а она мне живой нужна. Для меня это крайне важно. Я все распланировал и намерен действовать по сценарию — иначе какой интерес? К тому же выстрел могут услышать соседи — тогда они вызовут полицию.

— Вы будете разговаривать с жертвой? — спросила я, кашлянув.

— Да, я вполголоса велю ей молчать — иначе прирежу. И буду периодически ей об этом напоминать.

— А еще что-нибудь вы ей скажете?

— Думаю, нет.

Марино завел мотор и развернул машину. Я бросила последний взгляд на дом, где произошло то, о чем сержант только что подробно рассказал, — по крайней мере я думала, что именно так, как он описывал, все и было. Я настолько ясно представляла себе каждое движение маньяка, словно видела его собственными глазами, словно это была не игра воображения, а откровения преступника — его хладнокровное, без тени раскаяния, признание.

А Марино-то, оказывается, не такой, как я о нем думала! Он далеко не тормоз, да и не дурак. Никогда еще я не испытывала к нему столь сильной антипатии.

Мы ехали на восток. Заходящее солнце запуталось в листве. Часы пик были в разгаре. На некоторое время мы попали в пробку. Чуть ли не вплотную к нам жались машины с мужчинами и женщинами, спешащими с работы домой. Я смотрела на них и чувствовала себя совершенно иной, отстранившейся от их забот. Эти люди думали об ужине, о каких-нибудь отбивных на гриле, о детях, о любовниках, которых вот-вот увидят, или о том, что произошло за день.

Марино снова заговорил:

— За две недели до убийства Бренде Степп была доставлена посылка. Мы уже проверили посыльного. Подходит! Незадолго до этого в доме побывал сантехник. И он подходит. Даже подозрительно, насколько все просто. Сейчас мы пришли к выводу, что преступником может быть какой-нибудь тип, занятый в сфере обслуживания — тот же посыльный. И он задушил всех четырех женщин. А вообще-то эти убийства сложно привести к общему знаменателю. Хоть бы что-нибудь совпадало! Профессии жертв, на худой конец.

Бренда Степп преподавала в пятом классе Квинтонской начальной школы. Жила неподалеку. Она переехала в Ричмонд пять лет назад. Недавно расторгла помолвку с тренером футбольной команды. Бренда была рыжеволосая, пышнотелая, живая, веселая. По свидетельствам подруг-учительниц и бывшего жениха, она ежедневно бегала трусцой, не употребляла алкоголь и не курила.

Я знала о Бренде, пожалуй, больше, чем ее родные, оставшиеся в штате Джорджия. Она была баптисткой, посещала все воскресные службы и ужины по средам. Бренда хорошо играла на гитаре и руководила детским церковным хором. В колледже ее специализацией был английский язык, его она и преподавала в школе. Помимо бега трусцой, Бренда расслаблялась с помощью чтения. Выяснилось, что перед тем, как погасить свет в тот роковой вечер, она читала Дорис Беттс.

— Мне тут пришло в голову, — произнес Марино, — что, возможно, есть некая связь между Лори Петерсен и Брендой Степп. Я на днях узнал, что Бренда два месяца назад была на приеме в больнице, где практиковалась Лори.

— Неужели? По какому поводу?

— Да так, ерунда. Ударилась головой, когда давала задний ход — был вечер, темно. Сама вызвала полицию, сказала, что у нее кружится голова. За ней приехала «скорая». В госпитале Бренда провела часа три — пока обследовали, пока сделали рентген. Ничего серьезного не обнаружили.

— А Лори Петерсен в тот день работала?

— Вот это-то самое интересное. Может, единственная зацепка на сегодняшний день. Я проверил у заведующего. Да, была смена Лори Петерсен. Я сейчас опрашиваю всех, кто в тот вечер мог видеть Бренду и Лори, — санитаров, врачей, уборщиц. Пока ничего, кроме одной нелепой мысли: эти женщины могли встретиться, не подозревая, что через каких-нибудь два месяца вы и ваш покорный слуга будем обсуждать их убийства.

Меня словно током ударило.

— А Мэтт Петерсен мог быть в тот вечер в больнице? Вдруг заскочил проведать жену?

Марино и это успел выяснить.

— Он утверждает, что был в Шарлоттсвилле. Это случилось в среду, где-то в полдесятого-десять вечера.

Конечно, больница может быть зацепкой, думала я. Все, кто там работает и имеет доступ к записям, наверняка знали Лори Петерсен. Не исключено, что они и Бренду Степп видели, а ее адрес должен быть в журнале регистрации.

Я предложила Марино опросить всех, кто был в больнице в тот вечер, когда Бренде Степп делали рентген.

— Их пять тысяч человек, — ответил Марино. — И единственное, что мы знаем, — подонок, который совершил все четыре убийства, тоже мог лечиться в этой больнице. Я не исключаю эту версию, хотя пока ничего из нее выжать не могу. Половина возможных свидетелей — женщины. Вторая половина — старикашки с инфарктами да парочка турок, которые попали в аварию. Эти последние — точно не маньяки; думаю, они до сих пор не вышли из комы. Народ так и сновал туда-сюда — это по журналу регистрации видно, на странице места живого нет. Вряд ли мне удастся составить полный список всех, кто в ту смену появился в больнице. И уж тем более тех, кто якобы случайно мимо проходил. Может, преступник — этакий стервятник, который по больницам высматривает себе жертв — медсестер, врачей, молодых женщин с незначительными травмами. — Марино передернул плечами. — А может, он посыльный — приносит пациентам цветы.

— Вы уже второй раз упомянули цветы, — заметила я. — И посыльных.

Сержант снова передернул плечами.

— Я знаю, что говорю. В юности мне пришлось одно время работать таким вот посыльным. Кому обычно посылают цветы? Женщинам, конечно. Если б я искал себе жертву, я бы нанялся в фирму по доставке букетов.

Я уже жалела, что затронула эту тему.

— Кстати, именно так я и познакомился со своей женой. Доставил ей так называемый «Букет для возлюбленной» — композицию из белых и красных гвоздик и парочки роз — розы символизировали влюбленных. Это прислал ей один тип, с которым она тогда встречалась. Дело кончилось тем, что я впечатлил ее больше, чем букет, и она дала своему ухажеру отставку — прислал цветочки на свою голову! А было это в Джерси, года за два до того, как я переехал в Нью-Йорк и стал полицейским.

Я мысленно зареклась принимать цветы через посыльных.

— Просто почему-то вспомнилось. Кем бы ни был убийца, он работает в сфере услуг. Именно во время работы он выбирает себе жертв. Ясно как божий день.

Мы еле проползли Истленд-молл и повернули направо.

Скоро пробка рассосалась. Мы летели через Брукфилд-Хайтс, или просто Хайтс, как обычно называли один из старейших районов Ричмонда, расположенный на холме. Молодые профессионалы начали осваивать его лет десять назад.

Вдоль улиц тянулись ряды домов. Некоторые были полуразрушены или стояли в строительных лесах, другие, уже отреставрированные, радовали глаз изящными коваными балконами и витражами. На севере ряды домов постепенно сходили на нет; ниже на склоне холма виднелись огороженные участки застройки.

— Кой-какие домики потянут на сто штук баксов, а то и больше, — заметил Марино, снижая скорость. — Лично мне такой и даром не нужен. Заходил я в пару-тройку таких домов. Очуметь. Нет уж, спасибо, в этом райончике я бы жить не стал. Вдобавок тут куча незамужних женщин. И все на голову больные.

Я смотрела на счетчик. Дом Пэтти Льюис оказался ровно в шести целых семи десятых мили от дома Бренды Степп. Районы были настолько не похожи и находились так далеко друг от друга, что как-то состыковать преступления по месту их совершения не представлялось возможным. Правда, тут тоже, как и в районе, где жила Бренда, велись строительные работы, но явно другими компаниями и бригадами.

Дом Пэтти Льюис, облицованный коричневым камнем, с витражным окном над красной входной дверью, казалось, стиснули два более высоких дома. Крыша была выложена шифером, на крыльце красовались кованые свежевыкрашенные перила. Во внутреннем дворике росли высокие магнолии.

Я видела фотографии, сделанные полицейскими. Тяжело было смотреть на них и думать, что в этом красивом, стильном доме могло произойти нечто ужасное. Пэтти Льюис продала дом в Шенандоу-Вэли — это позволило ей поселиться в таком дорогом районе, как Хайтс. Пэтти была независимым писателем. Много лет она безрезультатно посылала свои произведения в разные издательства, пока наконец прошлой весной ее повесть не опубликовал «Харперс». Этой осенью должен выйти роман. Посмертно.

Марино напомнил мне, что убийца не изменил своей привычке проникать в дом через окно — на сей раз это было окно спальни, выходившее во двор.

— Во-он, на втором этаже, видите? — указал он.

— По вашей версии, он взобрался на ближайшую к дому магнолию, оттуда прыгнул на козырек над крыльцом, а там уж залез в окно?

— Это не просто версия, — возразил Марино. — Уверен, что все так и было. Иначе ему не добраться до окна, разве что он лестницу с собой приволок. Влезть на магнолию, с нее на козырек, оттуда в окно — как делать нечего, я сам пробовал. Убийце это не составило труда. Все, что ему понадобилось, — стоя на толстой ветке, подтянуться на руках, ухватившись за козырек. Это под силу каждому мужчине, если только он не совсем дохляк, — добавил Марино.

В доме Пэтти имелась вентиляция в потолке, но не было кондиционеров. По свидетельству подруги, которая жила за городом и время от времени приезжала в гости, Пэтти частенько оставляла окно спальни открытым на всю ночь. Иными словами, ей приходилось делать выбор между свежим воздухом и безопасностью. В тот вечер она выбрала свежий воздух.

Марино не спеша развернулся, и мы двинулись на северо-восток.

Сесиль Тайлер жила в Джинтер-Парк, старейшем спальном районе Ричмонда. На ее улице возвышались монструозные трехэтажные дома в викторианском стиле. У каждого крыльцо было такой ширины, что по нему можно было кататься на роликах, на крыше красовалась башенка, а на карнизах — зубчики. В садах росли магнолии, дубы и рододендроны. Виноград вился по столбикам на верандах, густо оплетал беседки. Я представила себе темноватые гостиные под слепыми окнами, полинявшие восточные ковры, старинную мебель, лепные потолки, безделушки, занимающие каждый дюйм свободной поверхности. Не хотела бы я здесь жить. У меня в таких домах развивается клаустрофобия — совсем как при виде фикусов или испанского мха, напоминающего гигантскую густую паутину.

Сесиль жила в двухэтажном кирпичном, сравнительно скромном доме. Он находился ровно в пяти целых восьми десятых мили от дома Пэтти Льюис. В лучах заходящего солнца шиферная крыша сверкала так, что казалась свинцовой. Жалюзи и двери Сесиль успела зашкурить, но покрасить их ей было не суждено.

Убийца проник внутрь через подвальное окно, находящееся за самшитовой изгородью у северного крыла дома — замок, как и все остальное, требовал ремонта.

Сесиль была прехорошенькая афроамериканка. Незадолго до гибели она развелась с мужем, зубным врачом, проживающим сейчас в Тайдуотере. Работала секретаршей в агентстве по найму персонала, заканчивала учебу на вечернем отделении — должна была получить диплом менеджера. В последний раз Сесиль видели в прошлую пятницу примерно в десять вечера, часа за три до смерти, как я прикинула. В тот вечер она ужинала с подругой в мексиканском ресторане в своем же районе, оттуда сразу поехала домой.

Тело Сесиль обнаружили в субботу днем. Она договорилась с подругой прошвырнуться по магазинам. Та, увидев, что машина Сесиль стоит возле дома, принялась звонить по телефону и в дверь. Сесиль не отвечала. Тогда подруга заволновалась и заглянула в окно спальни, в щель между шторами. Сесиль — обнаженная, связанная, мертвая — лежала на скомканном одеяле. Такое зрелище не забудешь.

— А вы знаете, что Бобби — белая? — спросил Марино.

— Подруга Сесиль? — Я и забыла, что ее зовут Бобби.

— Она самая. Богатенькая сучка, которая нашла тело. Они были не разлей вода. Бобби — сногсшибательная блондинка, ездит на красном «порше», работает моделью. Она постоянно торчала у Сесиль дома, бывало, и на ночь оставалась. Подозреваю, что девчонки были розоватые. Просто не могу отделаться от этой мысли. Ну, я имею в виду, трудно представить, чтобы две такие красотки не могли найти себе нормальных парней. Наверняка у них отбою не было бы от кавалеров, стоило им только глазом моргнуть.

— Не все же кругом озабоченные, — раздраженно ответила я. — Поэтому не думаю, что ваши подозрения обоснованны.

Марино усмехнулся. Он снова меня подначивал.

— Я это к чему — может, убийца катался по району и заметил, как Бобби поздно вечером выходит из своего «порше». Может, он решил, что она здесь живет. Может, проследил за ней как раз в тот вечер, когда она вздумала заночевать у Сесиль.

— Вы считаете, что маньяк убил Сесиль по ошибке? Вместо Бобби?

— Я не отметаю эту версию. Бобби, как я уже сказал, белая. Остальные жертвы тоже белые.

Несколько минут мы молчали, глядя на дом.

Меня тоже смущало отсутствие у маньяка расовых предпочтений. Три белые женщины и одна темнокожая. Откуда такой расклад?

— И еще одна вещь не дает мне покоя, — произнес Марино. — Такое ощущение, что у маньяка имеется несколько кандидатур на каждое убийство. Ну, будто он выбирает, как из меню, и останавливается на том, что может себе позволить. Странно, что каждый раз, когда он выбирает жертву, у нее окно или не заперто, или открыто настежь, или сломано. Мне кажется, что маньяк либо катается по району и высматривает, у кого открыто окно — а это как повезет, — либо у него имеется доступ к адресам и он объезжает несколько домов, возвращается, если надо, пока не найдет подходящий.

Мне эта версия показалась неубедительной.

— А я думаю, что он выслеживает каждую жертву. Ему нужна не просто женщина, а конкретная женщина. Мне кажется, он следит за домом выбранной жертвы, но не всегда она ночует у себя, и не всегда у нее открыто окно. Возможно, убийца приходит к дому и, если обстоятельства складываются для него благоприятно, нападает.

Марино пожал плечами, прикидывая, могу ли я оказаться права.

— Пэтти Льюис убили через несколько недель после Бренды Степп. А за неделю до смерти Пэтти уезжала из Ричмонда к подруге. Пожалуй, маньяк подходил к дому Пэтти в те выходные, но обломался. Может, все так и было, хотя на сто процентов мы не знаем. Сесиль Тайлер он убил через три недели после Пэтти. А Лори Петерсен — ровно через неделю после Сесиль. Может, ему просто повезло — муж забыл запереть окно. Не исключено, что маньяк как-то пересекся с Лори Петерсен за несколько дней до убийства. Не будь у нее открыто окно в прошлые выходные, он явился бы в эти.

— Вот именно, выходные, — произнесла я. — Кажется, для него принципиально убивать именно в выходные, причем в ночь с пятницы на субботу.

Марино кивнул:

— Да, это неспроста. Лично я считаю, что маньяк работает с понедельника по пятницу, а в выходные отрывается по полной. Не исключено, конечно, что он убивает по выходным по какой-то другой причине. Например, ему приятно сознавать, что каждый раз в ночь с пятницы на субботу весь город, а особенно граждане вроде нас с вами, паникуют, как кошка на шоссе.

Поколебавшись, я решила развить тему:

— Как вам кажется, то, что временные промежутки между убийствами становятся все короче, не случайно? Неужели причина этой спешки — пресса: маньяка возбуждает шумиха вокруг его персоны?

Марино ответил не сразу, однако заговорил более чем серьезным тоном:

— Доктор Скарпетта, этот тип подсел на убийства. Раз начав, он уже не может остановиться.

— То есть вы хотите сказать, что шумиха в прессе никак не влияет на его поведение?

— Нет, этого я не говорил, — ответил Марино. — Поведение у него обычное — сидит себе тише воды, ниже травы, не жужжит. Возможно, маньяк не был бы настолько спокоен, если в наши доблестные журналисты не облегчили ему жизнь. Все эти сенсационные статьи для него просто подарок. Убийце и делать ничего не надо — за него все сделала «желтая» пресса, причем бесплатно. Вот если бы журналисты ничего о маньяке не писали, он бы засуетился, возможно, полез бы на рожон. Пожалуй, начал бы строчить письма, а то и звонить в полицию, чтоб расшевелить журналюг. Одним словом, оборзел бы.

Мы помолчали.

И вдруг Марино ошарашил меня вопросом:

— Вы что, говорили с Фортосисом?

— С чего вы взяли?

— Слухами земля полнится. А статейки просто доводят Фортосиса до белого каления.

— Это он вам сказал?

Марино небрежно снял солнечные очки и положил их на панель приборов. Он поднял на меня свои маленькие глазки — они поблескивали недобрым блеском.

— Нет. Но Фортосис сообщил об этом двум моим добрым друзьям. Один из них — Больц. Второй — Таннер.

— А вы-то как узнали?

— А у меня всюду уши — и в нашем министерстве их не меньше, чем на моем участке. Я всегда знаю, что происходит, а иногда знаю даже, чем все закончится.

Снова повисло молчание. Солнце садилось — оно было уже ниже крыш, и длинные тени ползли по лужайкам и по шоссе. Марино только что приоткрыл дверцу, которая могла привести нас к взаимному доверию. Он что-то знал. Он усиленно на это намекал. Я осмелилась распахнуть эту дверцу.

— Больц, Таннер и остальные сильные мира сего весьма огорчены тем, что секретная информация просачивается в прессу, — бросила я пробный камень.

— С тем же успехом они могут впадать в депрессию из-за дождя. Да, утечки информации случаются. Особенно если вы живете в одном городе с «дорогушей» Эбби.

Я невесело улыбнулась. Так оно и есть. Поведай тайну «дорогуше» Эбби Тернбулл, а уж она позаботится о том, чтобы твои секреты попали в «желтую» прессу.

— От Эбби один геморрой, — продолжал Марино. — У нее все схвачено, даже в нашем департаменте. Можете мне поверить: шеф полиции чихнуть не успеет, как ей уже все известно.

— Кто же ее информирует?

— Скажу только, что я кое-кого подозреваю, но доказательств у меня нет, а без доказательств, сами понимаете, никуда.

— А знаете, кто-то залез в мою базу данных, — сказала я таким тоном, словно это уже было известно каждой собаке.

Марино бросил на меня острый взгляд.

— Давно?

— Не могу сказать. Несколько дней назад кто-то вычислил пароль и пытался получить информацию по делу Лори Петерсен. Нам еще повезло, что мы вообще узнали об этом. Системный администратор допустила оплошность, благодаря которой команды этого взломщика остались на экране.

— Вы хотите сказать, что этот тип, возможно, уже несколько месяцев шарит в вашем компьютере, а вы об этом ни сном ни духом?

— Именно.

Марино напрягся и замолчал.

— Это известие заставило вас заподозрить кого-то другого, не Эбби? — попыталась я его расшевелить.

— Угу, — лаконично ответил сержант.

— Кого же? — раздраженно спросила я. — Скажите же что-нибудь!

— Сказать я могу только одно — под вас усиленно копают. Эмберги знает о компьютере?

— Знает.

— Полагаю, и Таннер в курсе?

— Да.

— Черт, — пробормотал Марино. — Теперь кое-что прояснилось.

— Например? — У меня начинался приступ паранойи. Думаю, детектив заметил, как меня затрясло. — Что конкретно прояснилось?

Марино не отвечал.

— Что прояснилось? — не отставала я.

Он медленно поднял на меня глаза.

— Вы действительно хотите знать?

— Думаю, мне лучше быть в курсе. — Голос у меня был спокойный, хотя страх уже почти перешел в панику.

— Ладно. Скажем так: если Таннер узнает, что мы с вами сегодня катались по городу, он, пожалуй, отберет у меня полицейский значок.

У меня глаза округлились от изумления.

— Не может быть!

— Еще как может. Сегодня утром я зашел к нему в управление. Таннер отозвал меня в сторону и сказал, что он и другие шишки намерены покончить с утечками информации. Таннер, мать его, велел мне держать язык за зубами. Можно подумать, я когда-нибудь трепался! Но он сказал еще кое-что — и вот это-то показалось мне полным бредом. Дело в том, что мне теперь нельзя сообщать никому из вашего офиса — проще говоря, вам — информацию по последним убийствам.

— Что?

Марино точно не слышал.

— Ни слова о том, как идет следствие, или о том, какие у полиции версии. В общем, вы ничего не должны знать. Таннер приказал нам только получать от вас информацию о вскрытиях и экспертизах, а вам ничего не рассказывать. Он сказал, что и так уже прессе известно слишком много и единственный способ прекратить этот бардак — ничего не обсуждать с теми, кого убийства не касаются непосредственно…

— Да, конечно, — перебила я. — И все же я-то здесь при чем? Эти убийства входят в мою компетенцию — они что, забыли?

— Успокойтесь, — мягко сказал Марино. — Мы ведь с вами сидим в этой машине, разве не так?

— Да. — Я взяла себя в руки. — Да, конечно.

— Мне вообще на Таннера с его приказами плевать. Может, он распсиховался из-за вашего компьютера. Или просто не хочет, чтоб полицейских можно было хоть в чем-то заподозрить.

— Пожалуйста…

— Или тут дело в чем-то еще, — пробормотал Марино себе под нос.

В любом случае он не собирался делиться со мной своими подозрениями.

Марино резко переключил передачу, и мы поехали к реке, к югу от Беркли-Даунз.

Следующие десять минут — а может, пятнадцать или двадцать, я не засекала — прошли в молчании. Я безразлично смотрела в окно. Мне казалось, что со мной сыграли злую шутку, что меня не посвятили в некую тайну, которая для всех остальных уже давно не тайна. Ощущение, что со мной никто не желает иметь дела, становилось невыносимым. Я была на грани истерики и уже не могла поручиться ни за правильность своих суждений, ни за свою сообразительность, ни даже за собственный рассудок — короче, вообще ни за что.

Мне оставалось только размышлять о жалких остатках того, что всего несколько дней назад казалось успешной карьерой. Меня и моих подчиненных обвинили в разглашении информации. Мои попытки провести модернизацию подорвали мою же систему строгой секретности.

Даже Билл больше мне не доверяет. Теперь вот и полицейским запретили со мной общаться. Кончится все тем, что я стану козлом отпущения: на меня свалят ошибки и промахи, которые были допущены при расследовании последних убийств. Эмберги, пожалуй, придется освободить меня от занимаемой должности — не сейчас, так в недалеком будущем.

Марино бросил на меня взгляд.

Я и не заметила, что мы уже припарковались.

— Сколько досюда миль? — спросила я.

— Откуда?

— Оттуда, откуда мы приехали, — от дома Сесиль.

— Ровно семь целых четыре десятых мили, — бросил Марино, даже не взглянув на спидометр.

При дневном свете я едва узнала дом Лори Петерсен.

Он казался нежилым, пустым, заброшенным. Белый сайдинг на фасаде в тени был темным, бело-голубые жалюзи казались тускло-синими. Лилии, что росли под окнами, кто-то вытоптал — наверное, следователи, прочесавшие каждый дюйм в поисках вещественных доказательств. На входной двери трепыхался обрывок желтой ленты, еще недавно огораживавшей место преступления, а в траве — ее давно следовало постричь — виднелась банка из-под пива, очевидно, выброшенная из проезжавшей мимо машины.

Лори жила в скромном аккуратном домике — в таких в Америке селятся представители среднего класса, подобных домов полно в каждом маленьком городке, в каждом недорогом районе. В таких домах люди начинают самостоятельную жизнь. Их покупают выпускники вузов, только что получившие хорошую работу, молодожены или пенсионеры, дети которых выросли и уехали — а потому большой дом стал не нужен.

Почти в таком же доме — он принадлежал неким Джонсонам — я снимала комнату, когда училась в медицинском университете в Балтиморе. Как и у Лори Петерсен, у меня был сумасшедший график — я выскакивала из дому рано утром и зачастую возвращалась только на следующий вечер. В моей жизни были только книги, лаборатории, экзамены — одни сменялись другими, и, чтобы выдержать все это, требовались недюжинные душевные и физические силы. Как и Лори Петерсен, мне никогда не приходило в голову, что некто неизвестный может отнять у меня жизнь.

— Доктор Скарпетта! — Голос Марино вывел меня из транса. Сержант смотрел с интересом. — Что с вами?

— Извините, я не слышала, о чем вы говорили.

— Я спрашивал, как вы думаете, можно ли плясать от районов, где жили жертвы. Ну, вы же составили себе мысленную карту убийств.

— Мне кажется, районы, где жили убитые женщины, не зацепка, — рассеянно ответила я.

Марино не выразил согласия или несогласия. Он по рации сообщил диспетчеру, что скоро будет. Рабочий день закончился. Поездка — тоже.

— Десять-четыре, семь-десять, — доносился из приемника голос Гордона Лайтфута. — Восемнадцать-сорок-пять, солнце у тебя в глазах, завтра наша песня вновь будет здесь звучать…

Где-то выли сирены, раздавались выстрелы, бились машины.

Марино попытался пошутить:

— Что-то у вас в глазах солнца все убывает и убывает. Тут уж не до песен, верно, док?

Я закрыла глаза и стала массировать виски.

— Конечно, все не так, как прежде, — сказал Марино. — Черт, все совсем не так.

Глава 9

Луна казалась шаром молочно-белого стекла, который то и дело выныривал в просветы между деревьями. Я ехала по улицам своего района. Было удивительно тихо.

На дороге трепетали тени от густой листвы, испещренный слюдой тротуар поблескивал в свете фар машины. Воздух был чистый и теплый — хотелось открыть все окна или пересесть в автомобиль с откидным верхом. Я же, наоборот, заблокировала двери изнутри, закупорила окна и включила кондиционер.

Да, прежде я бы назвала такой вечер волшебным, чудесным и еще бог знает каким, но сейчас именно тепло, которое я всегда любила, заставляло меня напрягаться и нервничать.

Картины прошедшего дня стояли у меня перед глазами, как эта вот луна, и были не менее яркими. Они преследовали меня, не отпускали. Я снова видела скромные домики в разных районах города. Как, по какому принципу преступник выбирает жертвы? Явно выбор его не случаен — в этом я не сомневалась. Должна же быть какая-то закономерность! Из головы у меня не шли «блестки», что мы обнаруживали на телах всех женщин. У меня не было никаких доказательств, но я верила, что «блестки» и есть то самое недостающее звено, связывающее маньяка с его жертвами.

Но на этой уверенности моя интуиция и застопорилась. Я попыталась развить мысль насчет «блесток», однако в голове точно заклинило. Являлись ли «блестки» той самой ниточкой, что должна была привести нас в логово преступника? Может быть, маньяк имел дело с «блестками» на работе или на отдыхе — и именно на работе или на отдыхе он вступал в контакт с женщинами, которых затем убивал? Или, что еще более странно, «блестки» были как-то связаны только с жертвами?

Возможно, «блестки» имелись в домах убитых женщин, или у них на работе, или на них самих. Например, женщины покупали у маньяка нечто содержащее «блестки». Одному Богу известно, что это за дрянь. Не можем же мы отсылать на экспертизу буквально все, что человек держит в доме, или в офисе, или еще где-нибудь — в ресторане или в спортзале, — тем более мы сами не знаем, что ищем.

Я повернула на свою улицу.

Не успела я припарковаться, как Берта открыла входную дверь. Она стояла на освещенном крыльце — руки в боки, сумочка болтается на запястье. Это означало, что она уже на низком старте. Даже думать не хотелось о том, как вела себя Люси.

— Ну? — спросила я, поднимаясь на крыльцо.

Берта покачала головой:

— Просто кошмар, доктор Кей. Этот ребенок меня в гроб вгонит. Не пойму, какой бес в нее вселился. Сил моих больше нет!

Вот я и приблизилась к изодранному краю изношенного дня. Люси, видимо, сегодня превзошла себя. По большому счету это была моя вина. Я не занималась племянницей. Уделяй я девочке больше внимания в определенный период, сейчас проблем было бы меньше.

Я не привыкла обращаться с детьми так же прямолинейно и резко, как со взрослыми, и поэтому не спросила Люси — даже обиняком — о взломе компьютера. Вместо этого в понедельник вечером, когда Билл ушел, я отключила модем, связывавший компьютер с офисом, и унесла его к себе в спальню.

Я думала, Люси решит — если, конечно, вообще заметит отсутствие модема, — что я либо взяла его в офис, либо отдала в ремонт. Вчера вечером она про модем не спросила, но казалась подавленной: я то и дело ловила на себе взгляд девочки, полный боли, — она украдкой смотрела на меня, а не на экран телевизора, хотя я специально для нее поставила фильм.

Мои действия казались совершенно логичными. Если была малейшая вероятность того, что именно Люси взломала компьютер в офисе, то, убрав модем, я лишу ее возможности вновь проникнуть в базу данных, но при этом избегну прямых обвинений и не спровоцирую скандал, который испортит нам обеим впечатление от общения. Если же проникновения в базу данных будут повторяться, это послужит доказательством невиновности Люси — не исключено, что вопрос встанет именно так.

Единственное, что я знаю наверняка: логика и здравый смысл управляют человеческими отношениями не более успешно, чем ссоры удобряют мои любимые розы. Я понимаю, что поиски убежища за стеной интеллекта и рассудка — всего лишь эгоистичная попытка самосохранения за счет благополучия других.

То, что я сделала с модемом, было настолько умно, что оказалось несусветной глупостью.

Мне вспомнилось детство. Как же я ненавидела игры, в которые играла со мной мама! Она садилась на краешек моей кровати и отвечала на вопросы о папе. То у него обнаружили «жучок» — нечто, что «попадает в кровь» и слишком часто вызывает рецидивы болезни. То он выгонял «одного цветного дядьку» или «кубинца», забравшегося в нашу бакалейную лавку. Или «папа много работает и очень устает, Кей». Все это была неправда.

Мой отец страдал хронической лимфатической лейкемией. Диагноз поставили, когда я еще и в школу не ходила. Мне было уже двенадцать, когда у отца наступило резкое ухудшение здоровья — лимфоцитоз нулевой стадии превратился в анемию третьей стадии. Лишь тогда мне сказали, что папа умирает.

Мы лжем детям, даже если сами в их возрасте уже способны были отличить правду от лжи. Не знаю, почему так происходит. Не знаю, почему я так поступила с Люси — умной не по годам девочкой.

В половине девятого мы с Люси сидели за столом на кухне. Девочка передвигала по столу стакан с молочным коктейлем, я пила скотч — после такого дня он был мне просто необходим. Перемена в поведении Люси меня раздражала — я начинала терять терпение.

Девочка стала подозрительно равнодушной; все ее капризы, все недовольство моим постоянным отсутствием куда-то делись. Я безуспешно пыталась расшевелить племянницу, но даже сообщение, что с минуты на минуту приедет Билл, чтобы пожелать ей спокойной ночи, вызвало лишь слабые проблески интереса. Люси сидела молча, избегая смотреть мне в глаза.

— Ты выглядишь совсем больной, — наконец буркнула девочка.

— Откуда ты знаешь? С тех пор как я переступила порог, ты на меня и не взглянула.

— Знаю, потому что с того момента ничего не изменилось.

— Я не больна, Люси, я просто очень устала.

— А вот мама, когда устает, больной не кажется, — произнесла Люси, почти обвиняя меня. — Она выглядит больной, только когда поругается с Ральфом. Ненавижу Ральфа. Он дебил. Когда он приходит, я заставляю его разгадывать кроссворды только потому, что знаю: он не умеет. Полный урод.

Я не отчитала Люси за грубость, я вообще ни слова не сказала. Люси настойчиво продолжала:

— Ты что, поругалась с Ральфом?

— Не знаю никакого Ральфа.

— А, понятно. — Люси нахмурилась. — На тебя злится мистер Больц.

— Не думаю.

— Злится, злится. Из-за меня…

— Люси, что за чушь? Ты очень понравилась Биллу.

— Ага, как же! Он бесится, потому что не может заняться этим, пока я у тебя гощу!

— Люси… — произнесла я тоном, не предвещавшим, по моим представлениям, ничего хорошего.

— Так оно и есть! Ха! Он бесится, потому что не может снять штаны.

— Люси, — строго сказала я, — замолчи сию же минуту.

Девочка наконец посмотрела мне в глаза, и я испугалась — до того они были злые.

— Видишь, я все знаю! — усмехнулась Люси. — Тебе досадно, что я здесь, потому что я тебе мешаю. Не будь меня, Биллу не приходилось бы уезжать на ночь. А мне по фигу! Трахайтесь сколько влезет. Мама — та все время спит со своими дружками, а мне и дела нет!

— Я не твоя мама!

Нижняя губка у Люси задрожала, точно я дала ей пощечину.

— Я и не говорила, что ты моя мама! И хорошо, что ты мне не мать! Ненавижу тебя!

Мы обе замерли.

Я была в шоке. Никто никогда не говорил, что ненавидит меня — даже если так оно и было.

— Люси. — Я запнулась. Свело желудок, меня затошнило. — Я не это хотела сказать. Я имела в виду, что я не такая, как твоя мама. Понимаешь? Мы с ней очень разные, всегда были очень разные. Но это не значит, что я тебя не люблю.

Люси не отвечала.

— Я знаю, что на самом деле ты не ненавидишь меня.

Люси продолжала играть в молчанку.

Я поднялась, чтобы налить еще скотча. Конечно, Люси не могла меня ненавидеть. Дети часто говорят такие вещи, на самом деле не имея в виду ничего подобного. Я попыталась вспомнить себя в десять лет. Я никогда не заявляла маме, что ненавижу ее. Думаю, втайне я действительно ненавидела мать, по крайней мере когда была маленькой, из-за того, что она мне лгала, из-за того, что, потеряв отца, я и ее потеряла. Болезнь и медленное умирание отца измучили маму не меньше, чем его самого. На нас с Дороти тепла не осталось.

Я солгала Люси. Я тоже измучилась, но мне не давали покоя не умирающие, а мертвые. Каждый день я боролась за справедливость. Только что значит справедливость для живой девочки, которая не чувствует себя любимой? О Господи. Люси меня не ненавидела, хотя могла бы я ее винить, если бы ее слова оказались правдой? Вернувшись за стол, я начала издалека.

— Думаю, я кажусь обеспокоенной потому, что у меня действительно крупные неприятности. Видишь ли, кто-то взломал компьютер у меня в офисе.

Люси молча слушала.

Я глотнула скотча.

— Я не уверена, что этот человек узнал что-то важное, и все же если бы я могла объяснить, почему он вообще смог влезть в базу данных, у меня бы гора с плеч свалилась.

Люси по-прежнему молчала.

Я продолжала уже с намеком:

— Если я не выясню, как это произошло, у меня будут большие проблемы.

— Почему у тебя будут проблемы?

— Потому что, — мягко объяснила я, — информация, что хранится у меня в компьютере, секретная и важные люди, которые управляют нашим городом, да и штатом, очень обеспокоены тем, что эта информация каким-то образом попала в газеты. Кое-кто думает, что журналисты получили сведения из моего офисного компьютера.

— Да?

— Если, например, журналист как-то проник в базу данных…

— А о чем там было написано?

— О последних убийствах.

— О той тете, что работала доктором?

Я кивнула.

Мы помолчали.

Затем Люси мрачно спросила:

— Тетя Кей, ты поэтому спрятала модем? Ты подумала, что я сделала что-то плохое?

— Нет, Люси, я так не подумала. Если ты и вошла в мой офисный компьютер, ты ведь не хотела ничего плохого. Не могу же я обвинять тебя за любопытство…

Люси подняла на меня глаза, полные слез.

— Ты спрятала модем, потому что больше мне не доверяешь?

И как прикажете отвечать? Солгать я не могла, а сказать правду значило согласиться, что я не доверяю племяннице.

Люси отодвинула молочный коктейль и сидела неподвижно, кусая нижнюю губку и уставившись в стол.

— Я действительно убрала модем, потому что решила, что это ты влезла в базу данных, — призналась я. — Зря я это сделала. Нужно было просто спросить тебя, Люси. Но наверное, я поступила так потому, что мне было больно. Мне было больно думать, что ты разрушила наше взаимное доверие.

Люси посмотрела на меня долгим взглядом. Когда она заговорила, мне показалось, что она очень довольна, почти счастлива.

— Ты хочешь сказать, что, когда я поступаю дурно, тебе бывает больно?

Кажется, мои слова вселили в девочку уверенность в своей силе — а именно этой уверенности ей так не хватало.

— Да. Потому что я тебя очень люблю, Люси, — ответила я. Кажется, я никогда раньше так прямо не говорила племяннице о своих чувствах. — Я не хотела сделать тебе больно — так же как и ты не хотела сделать больно мне. Прости меня.

— Мирись-мирись-мирись-и-больше-не-дерись…

Ложечка звякнула о край стакана — Люси снова взялась за коктейль. Она радостно провозгласила:

— Я знала, что ты спрятала модем. От меня, тетя Кей, не спрячешь! Я видела модем у тебя в спальне — заглянула, пока Берта готовила ленч. Он лежит на полке, как раз рядом с твоим револьвером тридцать восьмого калибра.

— Откуда ты знаешь, что тридцать восьмого? — ляпнула я (конечно, нужно было сказать что-нибудь другое).

— Энди, что был до Ральфа, носил такой на ремне, вот здесь, — пояснила Люси, указывая на попу. — У Энди ломбард, вот он и ходит с револьвером. Он мне его показывал и позволял пострелять. Вынет все пули и дает, чтоб я стреляла в телевизор. Бах! Бах! Классно! Бах! Бах! — повторяла Люси, нажимая на ручку холодильника, как на курок. — Энди нравился мне больше Ральфа, но, по-моему, маме он надоел.

На следующий день я должна была отправить Люси домой. Так вот с какими познаниями девочка уедет к матери! Я принялась читать ей лекции об огнестрельном оружии, повторяя страшилки о не в меру любопытных детях, игравших с пистолетами. Вдруг зазвонил телефон.

— Да, забыла сказать, — встрепенулась Люси. — Пока тебя не было, бабушка звонила. Целых два раза.

Нет, только не это. Мама умудрялась даже за самым бодрым голосом обнаружить тревогу или грусть, снедающие меня в тот или иной момент, и, раз обнаружив, не успокаивалась, пока не выясняла их причину.

— Ты чем-то огорчена. — Мама успела уже дважды сообщить мне эту новость.

— Я просто устала, — автоматически ответила я.

Я так и видела маму: сидит в кровати, обложившись подушками, перед телевизором — только звук убавила на время разговора. Цвет волос и глаз я унаследовала от отца; у мамы волосы темные — сейчас, конечно, уже седые. Они мягко обрамляют ее круглое полное лицо. Темно-карие глаза кажутся еще больше за толстыми очками.

— И неудивительно — ты только и делаешь, что работаешь, Кей. Что там у вас в Ричмонде творится — просто ужас! Я читала во вчерашнем «Геральде». Неслыханно! Я бы и не знала, да сегодня заскочила миссис Мартинес и принесла мне журнал. Я-то больше не выписываю воскресные издания — там одни купоны да реклама. Делать мне больше нечего — читать всю эту ерунду. А миссис Мартинес пришла, потому что в журнале было твое фото.

Я вздохнула.

— Я бы тебя и не узнала, если б не подпись. Фотография неудачная. Конечно, ведь было темно. Кей, почему ты не надела шляпу? Дождь, сыро, промозгло — а ты без головного убора. Куда это годится? Я тебе столько шляпок связала! Почему бы не надеть шляпу, которую мама сделала своими руками? Ты заработаешь воспаление легких!..

— Мама…

Она гнула свое.

— Мама!

Господи, да что за день сегодня! Будь я хоть Мэгги Тэтчер, мама все равно обращалась бы со мной как с пятилетним ребенком, у которого не хватает ума не выходить на улицу в дождь.

Следующим номером шли вопросы о том, как я питаюсь и достаточно ли сплю.

Тут я решила атаковать.

— Как дела у Дороти?

Мама на миг замолчала.

— Кстати, о Дороти. Из-за нее-то я и звоню.

Мама взяла тоном выше — новость того стоила. Дороти, оказывается, улетела в Неваду, чтобы… выйти замуж. Я осела на стул.

— Почему в Неваду? — задала я идиотский вопрос.

— Спроси чего полегче! Спроси, например, почему твоя единственная сестра встречается с каким-то типом, который занимается книгами и с которым она раньше только по телефону разговаривала, и ни с того ни с сего звонит мне из аэропорта и сообщает, что летит в Неваду, чтоб выйти замуж. Спроси, как моя дочь могла выкинуть такой фортель! Ты всегда считала, что у Дороти макароны вместо мозгов…

— А чем конкретно занимается этот тип? — Я бросила взгляд на Люси — девочка смотрела на меня округлившимися глазами.

— Не знаю. Дороти вроде говорила, что он художник. Думаю, он иллюстрирует ее книги. На днях он приезжал в Майами на какую-то конференцию, встретился с Дороти, чтобы обсудить ее книгу, или что-то в этом роде. Я не разбираюсь. Его зовут Джейкоб Блэнк. Еврей, конечно. Я сама догадалась — Дороти разве скажет! Зачем говорить матери, что собираешься замуж за еврея, который тебе в отцы годится, которого мать в глаза не видела и который за гроши рисует картинки для детских книжек?!

Что я могла сказать?

Нечего было и думать отсылать Люси к Дороти сейчас, когда у той в разгаре очередной роман. Маме и раньше приходилось оставлять девочку у себя на больший срок, чем планировалось — когда моя сестрица уезжала на какую-нибудь встречу с издателем, или в деловую поездку, или на презентацию очередной книги, — эти мероприятия всегда длились подозрительно долго. Люси жила у бабушки, пока блудная писательница не вспоминала о том, что у нее есть дочь, и не забирала девочку домой. Мы привыкли квалифицировать такие провалы в памяти как вопиющую безответственность. Возможно, даже Люси так считала. Но бежать в Неваду, чтобы выйти замуж? Видит Бог, это уже переходит все границы.

— А она не сказала, когда вернется? — спросила я, понизив голос и повернувшись к Люси спиной.

— Зачем? — снова вскинулась мама. — Зачем сообщать об этом мне? Кто я такая — подумаешь, мать! Кей, скажи мне, как она могла во второй раз такое сотворить? Он ей в отцы годится! Армандо тоже был вдвое старше, и вот результат — упал замертво у бассейна, когда Люси еще и на велосипеде кататься не умела…

Несколько минут ушло на то, чтобы как-то успокоить маму. Повесив наконец трубку, я поняла, что мне предстоит еще более трудная задача.

Как я сообщу обо всем Люси? «Детка, твоя мама ненадолго уехала из Майами. Она только выйдет замуж за мистера Блэнка, который рисует картинки к ее книжкам…»

Люси сидела неподвижно, как изваяние. Я распростерла для нее объятия со словами:

— Они сейчас в Неваде…

Люси вскочила, зацепив стул — он с грохотом упал, — и, увернувшись от меня, побежала в свою комнату.

Так поступить с родной дочерью! Этого я никогда не прощу Дороти, пусть не надеется! Такое не прощают. С нас и ее первого замужества хватило. Дороти было всего восемнадцать. Мы ее предупреждали. Мы приводили самые убедительные аргументы. Армандо едва говорил по-английски, по возрасту годился невесте в отцы. И его здоровье, и «мерседес», и золотой «Ролекс», и роскошные апартаменты с видом на море — все внушало нам подозрения. Армандо появился бог знает откуда, шиковал неизвестно на какие средства — таких типчиков в Майами полно.

Паршивка Дороти! Знала же, что я работаю как проклятая! Знала, что я и так сомневалась, стоит ли Люси приезжать, ввиду последних убийств! Но поездка была запланирована, и Дороти употребила все природное обаяние, чтобы убедить меня не отказываться от визита племянницы.

«Кей, если Люси будет тебе мешать, просто отошли ее обратно. Можно все переиграть, — сладко пела моя сестрица. — Сама знаешь — Люси так ждет этой поездки. Только о тебе и говорит. Она тебя просто обожает. Ты ее кумир. Никогда не видела, чтобы ребенок кем-то так восхищался!»

Люси сидела на краешке кровати, не шевелясь и уставившись в пол.

— Хорошо бы самолет разбился — вот и все, что сказала девочка, пока я помогала ей надеть пижаму.

— Ты ведь на самом деле так не думаешь, — произнесла я, расправляя вышитый маргаритками воротничок. — Побудешь у меня подольше. Это же здорово!

Люси зажмурилась и отвернулась к стене.

Я осеклась. Где найти слова, которые могли бы утешить Люси? Я села на край кровати и некоторое время беспомощно смотрела на девочку. Потом осторожно придвинулась и принялась гладить ее по спине. Кажется, подействовало — постепенно дыхание Люси стало ровным, как у спящей. Я поцеловала девочку в макушку и тихо закрыла дверь.

Входя в кухню, я услышала у дома машину Билла.

Я успела открыть дверь прежде, чем он позвонил.

— Люси спит, — прошептала я.

— Какая жалость, — игриво прошептал он в ответ. — Действительно, кто такой дядя Билл, чтобы его дожидаться?

Он внезапно замолчал, поймав мой испуганный взгляд. Я смотрела на дорогу. Фары выхватили из мрака поворот и тут же погасли, а невидимая машина внезапно остановилась. Потом дала задний ход. Громко работал двигатель.

Автомобиль развернулся — из-под колес полетели камешки и гравий — и на полной скорости скрылся.

— Ты кого-то ждешь? — спросил Билл, вглядываясь в темноту.

Я отрицательно покачала головой.

Билл украдкой бросил взгляд на часы и подтолкнул меня в дом.

* * *

Марино никогда не упускал случая подразнить Винго, моего лучшего помощника в анатомичке. К сожалению, при этом Винго отличался гиперчувствительностью.

Марино, не успев ввалиться в главный офис отдела судмедэкспертизы, выдал:

— Ба, да это она и была — «встреча, которая перевернет всю вашу жизнь»! Роковой поцелуй с «фордом»!

Ввалившийся вместе с Марино патрульный полицейский заржал.

Винго побагровел. Он тыкал вилкой в розетку, пытаясь включить пилу Страйкера. Желтый провод свешивался со стального стола.

— Не обращай внимания, Винго, — шепнула я. Руки у меня были в крови.

Марино прищурился на патрульного; я ждала продолжения хохмы.

Нельзя быть таким ранимым, особенно если работаешь в анатомичке. Я всерьез беспокоилась за Винго. Он принимал чужие страдания настолько близко к сердцу, что нередко плакал над покойниками, погибшими особенно мучительной смертью.

В то утро мы стали свидетелями очередной злой шутки, которые любит разыгрывать судьба. Накануне вечером молодая женщина засиделась в придорожном баре. В два часа ночи она пешком пошла домой, и на шоссе ее сбила машина, причем водитель скрылся с места происшествия. Патрульный в поисках документов полез в бумажник женщины и обнаружил там клочок бумаги с предсказанием судьбы — в такие заворачивают печенье. Предсказание было следующее: «Вас вскорости ожидает встреча, которая перевернет всю вашу жизнь».

— Может, она искала своего принца…

Я уже открыла рот, чтобы наговорить Марино резкостей, но тут Винго включил пилу Страйкера, и ее визг заглушил гогот доблестного сержанта. Пила завывала не хуже бормашины. Винго начал распиливать череп погибшей. Костные опилки полетели во все стороны, и Марино с патрульным вынуждены были ретироваться в дальний угол анатомички, где происходило вскрытие жертвы последнего убийства — в беднягу выпустили целую обойму.

Винго вскрыл черепную коробку и выключил пилу. Я оставила «свой» труп и подошла взглянуть на мозг погибшей в аварии женщины. Никаких кровоизлияний — ни в подкорку, ни в подпаутинную оболочку.

— Что тут смешного? — по своему обыкновению, возмущался Винго. — Что смешного в том, что человек погиб? Как можно острить на такие темы?!

Вскрытие черепной коробки показало, что смерть наступила не в результате удара по голове. Женщина умерла от множественных переломов костей таза. Удар по ягодицам был так силен, что на теле остался отпечаток решетки радиатора. Несчастную явно сбила не легковая машина, а грузовик, раз удар пришелся не по ногам, а по тазу.

— Эта женщина сохранила бумажку с предсказанием, потому что ей хотелось в него верить. Для нее предсказание было важно. Может, бедняжка и в бар пошла из-за него — искала человека, о котором мечтала много лет, человека, способного перевернуть всю ее жизнь. А это оказался пьяный водила, который свалил ее в кювет.

— Винго, — устало произнесла я, доставая фотоаппарат, — тебе не следует представлять все в таких душераздирающих подробностях.

— Они сами так и лезут в голову…

— Учись беречь от них свою голову.

Винго бросил в сторону Марино взгляд, исполненный боли. Сержант никогда не успокаивался, пока не доводил моего незадачливого ассистента. Коллеги-криминалисты тоже не уставали его дразнить. Они были слишком шумные для Винго, слишком грубые. Он не понимал черного юмора полицейских и санитаров морга, не любил смаковать подробности убийств. Он вообще был не от мира сего.

Высокий и узкокостный, Винго много внимания уделял своей прическе: коротко стриг черные волосы на висках, на макушке взбивал пышный кок, а на затылке оставлял жиденький кудрявый хвостик. Винго был женственно красив, а в несколько великоватой, но всегда очень модной одежде и туфлях из мягкой кожи (непременно сделанных в Европе) выглядел как фотомодель. Даже темно-синие халаты, которые Винго и покупал, и стирал сам, на нем казались стильными. Он со мной не заигрывал, не возмущался, когда я, женщина, говорила ему, что делать и чего не делать. Его, кажется, никогда не интересовало, что у меня под халатом, равно как и под деловым костюмом. Я настолько привыкла к Винго, что, если он случайно заглядывал в подсобку, когда я меняла жакет на халат, я совсем не стеснялась.

Думаю, если бы несколько месяцев назад, проводя с Винго собеседование, я поинтересовалась его наклонностями, у меня пропало бы желание принимать его на работу. Я всегда с большой неохотой признаю, что недолюбливаю геев.

Правда, с моей работой сложно относиться к ним лояльно. Чего только я не насмотрелась! Попадались трансвеститы с накладными грудями и подкладками на бедрах; «голубые», убивавшие своих любовников из ревности; любители мальчиков, рыскавшие в парках развлечений, — на них охотились люмпены-гомофобы. Были и заключенные с похабными татуировками и рассказами о том, как они насиловали в тюрьме все, что шевелится, и алчные сутенеры, «работавшие» в саунах и барах, которых не волновало, что одним носителем ВИЧ станет больше.

Впрочем, все это не имело отношения к симпатяге Винго.

— Сможете выключить? — Винго с остервенением мыл руки в окровавленных перчатках.

— Я закончу сама, — сказала я рассеянно, продолжая измерять огромное отверстие в груди.

По дороге к двери Винго собирал пузырьки с дезинфектором и грязные тряпки. Он включил плейер, отгородившись таким образом от окружающего мира.

Пятнадцать минут спустя Винго уже убирал в маленьком морозильнике, в котором мы на выходные оставляли образцы тканей, мазки и тому подобное. Краем глаза я видела, как Винго долго что-то рассматривал.

Он приблизился к моему столу. Наушники плейера Винго снял — они висели на нем, как ошейник. Лицо у моего ассистента было озадаченное, даже взволнованное. В руке он держал небольшой конверт — в таких мы хранили пробы, взятые с трупов.

— Смотрите, доктор Скарпетта, — произнес Винго, откашлявшись. — Я нашел это в морозильнике.

Он протянул мне конверт.

Пояснения были излишни.

У меня внутри все сжалось. Я бессильно уронила руку со скальпелем. На наклейке стояли номер дела, имя Лори Петерсен и дата вскрытия. Я точно помнила, что сдала эти материалы четыре дня назад.

— Это было в морозильнике?

Нет, тут явно какая-то ошибка.

— Да, в дальнем углу, на нижней полке, — ответил Винго и робко добавил: — На конверте нет ваших инициалов. Я хочу сказать, вы его не подписали.

Не может быть, чтобы не нашлось объяснения.

— Конечно, не подписала, — отрезала я. — У меня, Винго, был только один такой конверт.

Но уже когда я произносила эти слова, сомнения закрались в душу и охватили меня с быстротой лесного пожара. Я напрягла память.

Пробы с тела Лори Петерсен я хранила в морозильнике в течение выходных вместе с пробами, взятыми со всех остальных трупов, которые поступили в субботу. Я точно помнила, что взяла расписку в получении проб по ее делу из лаборатории, и было это в понедельник утром. Я сдала в лабораторию все, в том числе образцы мазков, взятые изо рта, заднего прохода и влагалища. Я не сомневалась, что у меня был только один такой конверт. Я никогда не отсылала образцы без конверта, но всегда аккуратно упаковывала их в пластиковый пакет: отдельно — тампоны с мазками, отдельно — в конвертах — волосы, отдельно — пробирки и все остальное.

— Понятия не имею, откуда это взялось, — произнесла я. Возможно, слишком жестко.

Винго в замешательстве переминался с ноги на ногу, избегая смотреть мне в глаза. Я знала, о чем он думает. Винго был не из тех, кто способен прямо сказать начальнику, что тот чрезмерно резок.

Мы с Винго все это время подвергались опасности. До сих пор нам удавалось ее избегать — даже когда Маргарет загрузила в компьютер программу, автоматически выдающую ярлыки.

Программа была следующая: перед тем как взяться за очередное дело, патологоанатом должен внести в компьютер информацию о «своем» покойнике. Тут же появлялись ярлыки на все случаи — для данных о группе крови, желчи, моче, содержимом желудка и повреждениях, заметных невооруженным глазом. Программа экономила массу времени и была удобна в использовании при условии, что патологоанатом не путал ярлыки и не забывал ставить на них свою фамилию.

Кое-что в этой программе меня сильно смущало. Дело в том, что несколько ярлыков неизбежно оставались незаполненными — ведь патологоанатом далеко не всегда берет все возможные образцы, особенно если в лаборатории работы невпроворот, а сотрудников не хватает. Зачем, спрашивается, отправлять на экспертизу образцы ногтей покойника, если это восьмидесятилетний старик, подкошенный инфарктом на собственной лужайке, которая так и осталась недостриженной?

Куда девать непонадобившиеся ярлыки? Не оставлять же их валяться на столе, где их всегда могут по ошибке приклеить не на ту пробирку. Патологоанатомы, как правило, просто рвали их на кусочки. Я всегда подшивала ярлыки к делу. Так проще было выяснить, какие анализы проводились, а какие нет и сколько пробирок с теми или иными образцами было отослано наверх.

Винго судорожно перебирал пакеты и водил пальцем по страницам журнала учета. Я почувствовала на себе взгляд Марино — сержант точно ждал, когда я отдам ему все пули из последнего трупа. Винго попятился, и Марино приблизился ко мне.

— К нам в тот день поступило шесть трупов, — напомнил Винго так, словно мы были с ним одни. — Это была суббота. Да, суббота, я уверен. На столе валялась куча ярлыков. Может, один из них…

— Не может, — отрезала я. — Не может, и точка. Я не оставляла чистых ярлыков по этому делу где попало. Они все у меня в папке, подшиты как положено…

— Черт, — подал голос Марино. Он с удивлением смотрел мне через плечо. — Это то, о чем я подумал?

Я поспешно сняла перчатки, взяла у Винго конверт и ногтем надорвала его. Внутри были четыре предметных стекла с мазками, но на них не имелось обычных отметок от руки, которые их идентифицируют. Стекла вообще не были маркированы, если не считать ярлыка на самой папке.

— Может, вы прикрепили ярлык, собираясь сделать запись, а потом передумали и забыли? — предположил Винго.

Я не ответила. Я не могла вспомнить!

— Когда ты последний раз заглядывал в морозильник?

Винго пожал плечами.

— На той неделе, может, неделю назад в понедельник, когда доставал образцы, чтобы сдать в лабораторию. В этот понедельник меня не было. Я сегодня первый раз на этой неделе полез в морозильник.

Я припомнила, что Винго в понедельник отпрашивался. Я собственноручно достала анализы Лори Петерсен из морозильника, перед тем как заняться другими делами. Могла ли я проглядеть этот конверт? А вдруг я от усталости настолько плохо соображала, что перепутала ярлыки и прикрепила к делу Лори Петерсен ярлык с анализами одного из пяти трупов, поступивших в тот день? Если так, то какой конверт с предметными стеклами действительно был из дела Лори — тот, что я отнесла наверх, или тот, что я сейчас держала в руках? Мне не верилось, что я могла так опростоволоситься. Я же такая внимательная!

Обычно я не выходила из морга в спецодежде. Даже во время учебной пожарной тревоги я успевала переодеться. Неудивительно, что, когда через несколько минут я выскочила из анатомички и понеслась по коридору в своем заляпанном кровью зеленом халате, у моих подчиненных округлились глаза. Бетти была у себя — пила кофе, пристроив чашку среди пробирок. Она взглянула на меня, и глаза ее потемнели.

— У нас проблемы, — начала я с порога.

Бетти посмотрела на конверт в моих руках, перевела взгляд на ярлык.

— Винго прибирался в морозильнике. Вот это он нашел всего несколько минут назад.

— О Господи, — только и смогла произнести Бетти.

По пути в лабораторию я объясняла, что точно не заводила второго конверта с пробами по делу Лори Петерсен. И понятия не имею, откуда взялся лишний ярлык.

Бетти надевала перчатки, одновременно тянулась к пузырькам в шкафу и пыталась меня разубедить.

— Кей, по крайней мере то, что ты отдала мне, в полном порядке. Мазки на предметных стеклах совпадают с мазками на тампонах и с описаниями. Все тесты показывают на то, что у преступника нет антигенов в сперме. Может, ты завела еще один конверт, просто забыла об этом?

Может быть! Может быть, я завела еще один конверт, а может, и не завела. Кто за это поручится? Только не я! Я не помню, что было в прошлое воскресенье! Разве я способна шаг за шагом проследить свои действия?

— А здесь нет тампонов? — спросила Бетти.

— Нет, только мазки. Больше Винго ничего не нашел.

— Гм, — задумалась Бетти. — Посмотрим, что мы имеем.

Она изучила под микроскопом все мазки и после долгого молчания выдала:

— Мы имеем крупные чешуйчатые клетки, а это значит, что мазки могут быть либо изо рта, либо из влагалища, но никак не из заднего прохода. Кроме того, — Бетти взглянула на меня, — здесь нет никакой спермы.

— Господи, — простонала я.

— Проверим еще раз, — сказала Бетти.

Она вскрыла упаковку стерильных тампонов, смочила их водой и осторожно провела каждым по мазку на предметном стекле. Всего понадобилось три тампона. Затем Бетти провела тампонами по белому бумажному фильтру.

Проделав все это, Бетти ловко накапала из пипеток фосфатом на бумажный фильтр. Затем в ход пошел соляной реактив. Мы замерли, ожидая, что сейчас капли станут пурпурными.

Однако мазки не вступали в реакцию. До чего же мучительно было смотреть на эти мокрые пятнышки! Время, за которое совершается реакция, давно истекло, а я все гипнотизировала их, словно от моего взгляда могло подтвердиться наличие спермы в мазках. Мне хотелось верить, что Винго нашел запасной конверт с предметными стеклами. Мне хотелось верить, что в случае с Лори Петерсен я действительно взяла по два образца мазков, просто забыла об этом. Мне хотелось верить во что угодно — только не в то, что было ясно как день.

Предметные стекла с мазками, которые нашел Винго, были не из дела Лори Петерсен. Просто не могли быть из ее дела.

По застывшему лицу Бетти я поняла, что она тоже встревожена и изо всех сил старается это скрыть.

Я покачала головой.

Бетти нехотя признала:

— Да, эти мазки явно не из дела Лори Петерсен. Конечно, я постараюсь их классифицировать. Проверю, присутствуют ли тельца Барра.

— Бетти… — Я сделала вдох.

Бетти продолжала, стараясь меня подбодрить:

— Слизь, которую я отделила от спермы преступника, принадлежит Лори Петерсен — она соответствует ее группе крови. Волноваться пока не стоит. Я уверена, что ты передала первый конверт…

— Вопрос уже поднимали, — произнесла я совершенно убитым голосом.

Адвокаты будут в восторге. Они просто запрыгают до потолка от счастья. Им удастся заставить присяжных усомниться в том, что пробы, кроме проб крови, принадлежат Лори Петерсен. Присяжные станут гадать, а те ли анализы были отправлены в Нью-Йорк на выявление ДНК. Как доказать, что анализы взяты именно с тела Лори Петерсен?

Срывающимся голосом я произнесла:

— Бетти, к нам в тот день поступило шесть трупов. У трех я брала те же пробы, что с тела Лори Петерсен, потому что они тоже подверглись сексуальному насилию.

— Все три — женщины?

— Да, — проговорила я едва слышно, — женщины.

В память мне врезались слова Билла, произнесенные в среду вечером, — он был тогда подавлен, да и алкоголь развязал ему язык. Как будут вестись эти дела, если меня обвинят в распространении секретной информации? Под вопросом окажется не только дело Лори Петерсен, но и дела Бренды Степп, Пэтти Льюис и Сесиль Тайлер. Меня загнали в угол, не оставили ни единой лазейки. Что же мне, делать вид, что никакого конверта не было? Он был и означал только одно: я не могла под присягой подтвердить, что цепочка улик не нарушена.

Поезд ушел. Я не смогу снова взять пробы, начать сначала. Анализы уже переданы в лабораторию в Нью-Йорк. Забальзамированное тело Лори Петерсен похоронили во вторник. Об эксгумации нечего и думать — толку от нее не будет, наоборот, она вызовет нежелательный интерес общественности. Люди захотят узнать, почему мертвую не оставляют в покое.

Мы с Бетти одновременно повернулись к двери как раз в тот момент, когда на пороге появился Марино.

— Мне тут кое-что пришло в голову. — Марино помолчал. Лицо у него было мрачное, он переводил глаза с предметных стекол на фильтр.

Я смотрела на Марино остановившимся взглядом.

— Я передал конверт Вандеру. Может, вы оставили конверт в морозильнике. Хотя… Может, и не вы.

Не успела я сообразить, к чему клонит Марино, как мой собственный мозг подбросил страшную догадку.

— Не я? Кто-то другой?

Марино пожал плечами:

— Я просто хотел сказать, что не следует исключать эту возможность.

— Но кто?

— Понятия не имею.

— И как такое могло случиться? Получается, кто угодно может зайти в анатомичку и влезть в морозильник! И ярлык был приклеен…

Ярлыки! Вот она, зацепка! Ярлыки, которые я не заполнила! Они же были в конверте с пробами с тела Лори Петерсен! А кроме меня, в конверт могли заглянуть только три человека — Эмберги, Таннер и Билл.

Когда эта тройка в понедельник вечером выходила из моего офиса, главная дверь была заперта на цепь. Всем троим пришлось идти через морг. Первыми ушли Эмберги и Таннер, Билл немного задержался.

Анатомичка была на замке, а морозильник — нет. Нам приходилось оставлять его незапертым, чтобы похоронные бюро и бригады спасателей могли привозить и забирать тела в нерабочие часы. В морозильник вели две двери: одна открывалась в коридор, другая — в анатомичку. Неужели Эмберги, Таннер или Билл из морозильника проник в анатомичку? Там на ближайшей к входу полке хранились улики, в том числе пробы. У Винго полки всегда были плотно заставлены.

Я позвонила Розе и велела ей отпереть ящик моего стола и открыть дело Лори Петерсен.

— Там в папке должны быть ярлыки, — сказала я.

Пока Роза искала папку, я напрягала память. Должно было остаться шесть, максимум семь ярлыков — не потому, что я взяла мало проб, а потому, что распечатала вдвое больше ярлыков. Должны были остаться ярлыки с надписями «сердце», «легкие», «почки» и другие органы. И еще один — для описания повреждений, заметных невооруженным глазом.

— Доктор Скарпетта, ярлыки на месте, — раздался в трубке голос Розы.

— Сколько штук?

— Сейчас посмотрю. Пять.

— С какими надписями?

— «Сердце», «легкие», «селезенка», «желчный пузырь» и «печень».

— И все?

— Все.

— Роза, а вы уверены, что там нет ярлыка «повреждения, заметные невооруженным глазом»?

Пауза.

— Уверена. Тут только пять ярлыков.

— Раз вы приклеили ярлык «повреждения», значит, на нем должны быть ваши отпечатки, — произнес Марино.

— Только если Кей была без перчаток, — вмешалась Бетти, с тревогой наблюдавшая за происходящим.

— Я обычно снимаю перчатки, чтобы наклеить ярлыки, — пробормотала я, — ведь перчатки в крови.

— Хорошо, — мягко продолжал Марино. — Вы, значит, перчатки сняли, а Динго не снял…

— Винго, — перебила я. — Его зовут Винго.

— Какая разница. — Марино собрался уходить. — Фишка в том, что вы трогали ярлык голыми руками — значит, на нем должны быть ваши отпечатки. — Уже из коридора Марино добавил: — А вот больше ничьих отпечатков быть не должно.

Глава 10

Больше ничьих и не было. Из всех отпечатков, что обнаружились на конверте, идентифицировать удалось только одни — мои собственные.

Правда, нашлось еще несколько пятен — и нечто настолько неожиданное, что я на секунду забыла, зачем вообще пришла к Вандеру.

Вандер направил на конверт луч лазера — и картон засветился, как ночное небо.

— Чтоб мне провалиться, — пробормотал Вандер третий раз подряд.

— Чертовы «блестки» были, наверное, у меня на руках, — произнесла я с сомнением. — Винго был в перчатках, Бетти тоже…

Вандер зажег верхний свет и покачал головой:

— Будь ты мужчиной, я бы сообщил куда следует.

— И я бы тебя за это не упрекнула.

Вандер посерьезнел.

— Кей, постарайся вспомнить, что ты делала сегодня утром. Мы должны быть уверены, что «блестки» — с твоих рук. Если это так, нам придется пересмотреть наши версии по последним убийствам. Вдруг это ты оставляла «блестки» на телах?

— Исключено, — перебила я. — Совершенно исключено, потому что я, Нейлз, всегда надеваю перчатки. Я снимаю их, только когда сажусь заполнять ярлыки. Поэтому и отпечатки на конверте обнаружились.

Но Вандер не унимался.

— А может, это лак для волос или пудра. Или еще что-нибудь, чем ты пользуешься каждый день.

— Вряд ли. — Я стояла на своем. — Мы не обнаружили «блесток», когда осматривали другие тела. «Блестки» имеются только на телах задушенных женщин.

— Да, ты права.

С минуту мы напряженно думали. Потом Вандер спросил, желая развеять все сомнения:

— А Бетти с Винго были в перчатках, когда брали в руки этот конверт?

— Да — поэтому и отпечатков не оставили.

— То есть «блестки» не могли попасть на конверт с их рук?

— Нет, только с моих. Если, конечно, больше никто не прикасался к конверту.

— Ты хочешь сказать — тот, кто положил конверт в морозильник, — скептически проговорил Вандер. — Но отпечатки-то только твои, Кей.

— А пятна? Их, Нейлз, мог оставить кто угодно.

Конечно, мог. Только я знала: Вандер так не считает.

— Кей, а что ты делала перед тем, как пойти наверх?

— Я делала вскрытие тела женщины, которую сбил грузовик, причем водитель скрылся с места происшествия.

— А потом?

— А потом Винго принес конверт, и я побежала с ним к Бетти.

Вандер окинул равнодушным взглядом мой заляпанный кровью халат и произнес:

— Вскрытие ты проводила в перчатках.

— Конечно. Но когда Винго принес конверт, я их сняла — я же говорю…

— Перчатки изнутри посыпаны тальком.

— Думаешь, это тальк?

— Может, и нет, да все-таки надо проверить.

Я сходила в анатомичку за новой парой латексных перчаток. Через несколько минут Вандер уже выворачивал перчатки наизнанку и светил на них лазером.

Это оказался не тальк. Честно говоря, мы и не рассчитывали, что тальк будет светиться — он не вступает в реакцию. Мы уже проверяли и лосьоны для тела, и пудру в надежде обнаружить, чем же на самом деле являлись «блестки». Ни одно из косметических средств, содержащих тальк, не вступало в реакцию.

Вандер включил свет. Я курила и думала. Я пыталась припомнить каждый свой шаг с момента, когда Винго показал мне пресловутый конверт, до момента, когда я вошла в лабораторию Вандера. Я исследовала коронарные артерии, когда Винго подошел ко мне с конвертом. Я отложила скальпель, сняла перчатки и вскрыла конверт, чтобы взглянуть на предметные стекла. Затем поспешно вымыла руки и вытерла их бумажным полотенцем. Затем пошла к Бетти. Может, я трогала что-нибудь у нее в лаборатории? Этого я не помнила.

Неужели это мыло фосфоресцировало?

— Нейлз, я вымыла руки с мылом. Может это быть мыло?

— Вряд ли, — ответил Вандер, не задумываясь. — Ты ведь тщательно сполоснула руки. Если бы мыло, которым ты ежедневно пользуешься, вступало в реакцию даже после тщательного споласкивания, мы бы находили «блестки» буквально на всем. Я почти уверен, что тут мы имеем дело с чем-то сыпучим, порошкообразным. У вас внизу дезинфицирующее жидкое мыло, разве не так?

Да, так оно и было, но я слишком спешила и поэтому не пошла в подсобку, где над умывальником был дозатор с жидким дезинфектором розового цвета. Я подскочила к ближайшему умывальнику в анатомичке, на котором стояла металлическая коробка с порошкообразным серым мылом — таким пользуются во всем нашем здании. Оно было дешевое, и наше ведомство закупало его тоннами. Я не имела представления о составе этого мыла. Оно практически не пахло, не расползалось от влаги и не пенилось — будто песком руки моешь.

В конце коридора был женский туалет. Я принесла оттуда целую пригоршню серого порошка. Вандер включил лазер.

Мыло светилось ярко-белым неоновым светом.

— Черт меня подери…

Вандера затрясло от волнения. Меня тоже. Да, я хотела узнать, что за «блестки» мы находили на телах жертв, но мне и в страшном сне не могло присниться, что это мыло, которого полно в нашем здании!

Я все еще сомневалась. Неужели «блестки» попали на конверт с моих рук? А что, если нет?

Мы продолжали проверку.

При тестировании огнестрельного оружия делается множество выстрелов для определения дальности и траектории полета пули. Мы же с Вандером до одурения мыли руки, пытаясь выяснить, насколько тщательно нужно сполоснуть руки водой, чтобы лазер не выявил «блесток».

Вандер как одержимый скреб руки порошком, старательно ополаскивал, вытирал бумажным полотенцем. Под лучом лазера загоралась пара «блесток», не больше. Я пыталась вымыть руки так же поспешно, как сегодня в анатомичке. В результате на всем, чего я касалась — на столе, на рукаве вандерова халата, — фосфоресцировали целые созвездия. С каждым новым прикосновением «блесток», естественно, убывало.

Я принесла из туалета целую кофейную чашку мыльного порошка. Мы продолжали мытье. Свет включали и выключали, лазер уже дымился. Вскоре умывальник изнутри стал выглядеть как Ричмонд темной ночью с высоты птичьего полета.

Нам удалось обнаружить нечто интересное: чем больше мы мыли и вытирали руки, тем больше на них оставалось «блесток». «Блестки» скапливались под ногтями, налипали на запястья, манжеты и рукава. Оттуда они попадали на полы халата, добирались до волос, оставались на лице, шее — на всем, до чего случалось дотронуться. Минут через сорок пять, намывшись на неделю вперед, мы с Вандером в свете лазера выглядели как две новогодние елки.

— Мать его так… — донеслось из темноты. Никогда не слышала, чтобы Вандер употреблял подобные выражения. — Ты только посмотри! У этого отморозка, должно быть, мания чистоты. Это по сколько же раз на день он моет руки, что после него столько «блесток» остается?

— Мы ведь еще не уверены, что он пользуется мыльным порошком, — охладила я Вандеров пыл.

— Да-да, конечно.

Хоть бы в лаборатории определили, что «блестки» на телах жертв — это и есть мыльный порошок! Но одного нашим химикам — да и никому — точно не выяснить: каково происхождение «блесток» на конверте и, если уж на то пошло, как сам конверт оказался в морозильнике.

Проснулся мой внутренний голос и снова стал меня изводить.

«Ты просто не можешь признать, что ошиблась, — зудел он. — Ты не хочешь принять правду. Ты сама перепутала ярлыки, а „блестки“ попали на конверт с твоих собственных рук».

Но что, если?.. Что, если все было не так безобидно? Я молча спорила с внутренним голосом. Что, если некто с каким-то умыслом положил конверт в морозильник и «блестки» попали на картон вовсе не с моих рук, а с рук этого злоумышленника? Странное предположение. Да, что-то фантазия разыгралась не на шутку.

Однако похожие «блестки» были найдены на телах всех четырех задушенных женщин.

Я знала, что, помимо меня, к конверту прикасались Винго, Бетти и Вандер. К конверту могли прикасаться еще только трое — Таннер, Эмберги и Билл.

Перед моим мысленным взором всплыло лицо Билла. Память услужливо развернула передо мной все события понедельника, и мне стало не по себе. Во время совещания с Эмберги и Таннером Билл вел себя так холодно, так отстраненно. Он даже в глаза мне смотреть не мог — ни у Эмберги в кабинете, ни позже, у меня в конференц-зале.

Я живо вспомнила, как с колен Билла соскользнули дела четырех жертв маньяка и в беспорядке рассыпались на полу. Таннер тут же предложил помочь их собрать — совершенно естественно предложил, из простой учтивости. Но именно Билл собрал все бумаги, среди которых находились и незаполненные ярлыки. Затем они с Таннером разложили бумаги по папкам. Прихватить ярлык и сунуть его в карман — пара пустяков…

Потом Эмберги и Таннер ушли вместе, а Билл остался со мной. Мы еще поговорили в кабинете Маргарет — минут пятнадцать, не больше. Билл был такой нежный, убеждал меня, что пара бокалов и вечер наедине способны творить чудеса.

Билл ушел, а я осталась — то есть никто не видел, каким путем он выходил из здания и куда направился…

Я гнала эти мысли, эти образы, я не позволяла себе плохо думать о Билле. Какой кошмар! Неужели я потеряла контроль над собой? Билл на такое не способен. Во-первых, зачем? Невозможно представить, какую выгоду он бы извлек из подобного саботажа. Наоборот, путаница с ярлыками испортила бы ему все обвинение, с которым он должен был выступать в суде. Да что там испортила бы — путаница стала бы крахом всей карьеры Билла!

«Ты, — продолжал внутренний голос, — ищешь крайнего, потому что не хочешь признать простую вещь: ты, возможно, сама виновата!»

В моей практике еще не было более сложного дела, чем эти зверские убийства, и страх охватывал меня при мысли, что я не справляюсь. Вдруг я разучилась мыслить логически, просчитывать каждый шаг? Вдруг наделала непростительных ошибок?

— Мы выясним химический состав этого чертового мыла, — приговаривал Вандер.

Как дотошные покупатели, мы должны были найти коробку из-под мыльного порошка и прочитать, какие ингредиенты входят в его состав.

— Я поищу в женских туалетах, — вызвалась я.

— А я займусь мужскими.

Занятие оказалось не из приятных.

Без толку прочесав женские туалеты во всем здании, я сообразила обратиться к Винго — в его обязанности входило следить, чтобы в туалетах всегда было мыло. Винго направил меня в подсобку, находившуюся на первом этаже, недалеко от моего кабинета. Там-то, на верхней полке, сразу за кучей тряпок, я и обнаружила большую серую коробку с надписью «Борное мыло».

Значит, основной ингредиент — бура.

Я быстро справилась по химическому справочнику и выяснила, почему мыльный порошок сиял, как салют в День независимости. Бура входит в состав бора, кристаллического вещества, которое проводит электричество, подобно металлу при высоких температурах. Диапазон использования буры в промышленности достаточно широк — от изготовления керамики, некоторых видов стекла, стирального порошка и дезинфекторов до производства абразивов и ракетного топлива.

По иронии судьбы львиная доля буры добывается в Долине смерти.

* * *

Вечер пятницы наступил и прошел. Марино не позвонил.

В субботу, в семь утра, я уже была в морге и судорожно листала журнал учета.

Мне не требовались уверения — я не сомневалась, что в случае чего узнаю обо всем одна из первых. В журнале не было записей о поступлении новых трупов, но тишина казалась зловещей.

Я не могла отделаться от мысли, что где-то меня поджидает труп очередной жертвы маньяка, что кошмар не закончился. С замиранием сердца я ждала звонка Марино.

В половине восьмого из дома позвонил Вандер.

— Пока ничего? — спросил он.

— Как только — так сразу. Не волнуйся, я тебе сообщу.

— Я буду на телефоне.

Лазер стоял на каталке в Вандеровой лаборатории — в случае необходимости нужно было только перевезти его в рентгеновский кабинет. Я заняла первый стол для вскрытия — накануне вечером Винго натер его до зеркального блеска и оставил на каталках все необходимые хирургические инструменты и контейнеры для проб и вещественных доказательств. Пока ни стол, ни инструменты никому не понадобились.

У меня на субботу было два трупа — погибший от передозировки кокаина прибыл из Фредериксбурга, утопленник — из округа Джеймс-Сити.

Приближался полдень. Мы с Винго заканчивали вскрытие.

Винго со скрипом проехался кроссовками по влажному кафельному полу, прислонил швабру к стене и выдал:

— Провалиться мне на этом месте, если сегодня ночью добрая сотня полицейских не работала сверхурочно.

— Будем надеяться, их труды были не напрасны, — ответила я, продолжая заполнять свидетельство о смерти.

— Были бы, если б они охотились за мной. — Винго принялся поливать из шланга заляпанный кровью стол. — Преступник не дурак, он дома отсиживается. Один коп сказал мне, что полиция останавливает каждого, кто ночью ходит по улицам. У всякого, кого заметят, проверяют документы. Да еще и чек со стоянки потребуют, если машину обнаружат в окрестностях.

Я подняла глаза на Винго:

— Какой, говоришь, коп тебе об этом поведал?

Сегодня к нам не поступали трупы из Ричмонда, соответственно и полицейские из Ричмонда не приезжали.

— Один из тех копов, что привезли утопленника из Джеймс-Сити.

— Коп из округа Джеймс-Сити? Откуда ему известно, что делается по ночам в Ричмонде?

Во взгляде Винго читалось: «Что ж тут непонятного?»

— Его брат служит в полиции в Ричмонде, — объяснил мой ассистент.

Я отвернулась, чтобы скрыть раздражение. Вот что называется «язык без костей». Какой-то коп, у которого брат, видите ли, служит в Ричмонде, запросто — и в красках — рассказывает первому встречному обо всех делах в полиции. Интересно, что он еще разболтал? Слишком много толков. Я другими глазами посмотрела на возникшую ситуацию — да уж, опасаться следовало всего и всех…

Винго продолжал:

— Мне кажется, преступник залег на дно. Решил выждать, пока все успокоятся. — Винго сделал паузу. По столу барабанили струи воды. — Тут одно из двух: либо маньяк затих, либо сегодня ночью он еще кого-то задушил, просто тело пока не обнаружили.

Я молчала, еле сдерживая гнев.

— А вообще-то кто его разберет? — Голос Винго заглушала вода. — Как-то не верится, что он так скоро взялся за свое. Ведь риск-то какой! Но я слыхал одну версию: вроде как такие маньяки, убив несколько человек, становятся безрассудными, будто дразнят, а на самом деле они хотят, чтобы их поймали. Получается, преступник уже и не хочет убивать, а все равно убивает и умоляет, чтобы ему помогли остановиться…

— Винго! — попыталась я прервать его тираду.

Однако он не отреагировал на мою реплику.

— Это как болезнь. Маньяк знает, что болен. Я почти уверен, что он знает. Может, он просит людей защитить его от самого себя…

— Винго! — Я повысила голос и развернулась вместе со стулом. Винго выключил воду, но было поздно. Мои слова в гулкой анатомичке прозвучали шокирующе громко:

— Он не хочет, чтобы его поймали!

Винго от удивления раскрыл рот, лицо его вытянулось — он не ожидал, что я могу быть такой резкой.

— О Господи! Простите, доктор Скарпетта, я не хотел вас огорчить. Я…

— Ты меня не огорчил, — отрезала я. — Однако заруби себе на носу: такие выродки не хотят, чтобы их поймали. Преступник — не больной. Он — отморозок, он — само зло, и он убивает, потому что ему нравится убивать, ты понял?

Винго проскрипел в своих кроссовках к умывальнику, взял губку и принялся, избегая смотреть на меня, оттирать ножки стола.

Зря я на него накричала.

Винго не отрывал глаз от тряпки.

Состояние у меня было прескверное.

— Винго! — позвала я, отодвигаясь от стола. — Винго!

Он нехотя подошел, и я коснулась его руки.

— Винго, прости меня. Не следовало срывать на тебе раздражение.

— Ничего страшного, — ответил он и так посмотрел, что я совсем расклеилась. — Я понимаю, каково вам приходится. Столько всего произошло! Как представлю, прямо мороз по коже. Я тут все думаю, как вам помочь — ну, как распутать этот клубок. Если б я только мог хоть что-нибудь для вас сделать!..

Так вот оно что! Я, оказывается, не столько обидела Винго, сколько своим раздражением подтвердила самые худшие его опасения. Винго волновался за меня. Он видел, что я в последние дни была как натянутая струна, в любой момент готовая лопнуть. Впрочем, не исключено, что это видели и все остальные. Сначала утечка информации, потом взлом базы данных, в довершение всего — перепутанные мазки. Да, пожалуй, никто не удивится, если в скором времени меня обвинят в некомпетентности…

«Все к тому и шло, — станут говорить обо мне. — Последние события совсем выбили ее из колеи».

Во-первых, я почти не спала. Пыталась расслабиться, но в моем организме заклинило выключатель. Мозг ни на минуту не прекращал работу и в конце концов раскалился, а нервы гудели, как телеграфные провода на ветру.

Накануне вечером я попыталась развеселить Люси — мы с ней были в ресторане, потом в кино. И что? Я все время проверяла, не пришло ли мне сообщение на пейджер и не сели ли в пейджере батарейки. Мне уже и тишина внушала подозрения.

К трем часам дня я успела надиктовать два отчета о вскрытии и стереть с пленки диктофона все лишнее. Я уже подходила к лифту, когда у меня в кабинете зазвонил телефон. Я метнулась к столу и схватила трубку.

Это оказался Билл.

— Твои планы не поменялись?

Я не нашла в себе сил сказать «нет». Вместо этого деланно бодрым голосом ответила:

— Жду встречи. Но вряд ли мое общество доставит тебе удовольствие.

— А никто не обещал, что будет легко.

Я вышла из здания.

День снова выдался солнечный, только стало еще жарче. Трава на газоне у офиса начала жухнуть, а по радио передали, что, если не пойдет дождь, весь урожай помидоров в Ганновере погибнет на корню. До чего же изменчивая выдалась весна! То несколько дней подряд светило солнце и дул сильный ветер, то неизвестно откуда появлялась целая армада тяжелых туч. Из-за грозы во всем городе отключали электричество, ливень стоял стеной. Он не приносил облегчения после жары — так не приносит облегчения страдающему от жажды полное ведро воды, опрокинутое на голову, — человек не успевает сделать ни единого глотка.

Порой параллели между явлениями природы и моей жизнью бывали просто поразительными. Например, мои отношения с Биллом очень напоминали эти вот бешеные ливни. Билл ворвался в мою жизнь, словно шторм (все-таки красота — страшная сила), мне же, как выяснилось, нужен был тихий дождик, способный смягчить мое иссохшее сердце. Я и хотела провести вечер с Биллом, и боялась этого свидания.

Билл, как всегда, был пунктуален — он подъехал ровно в пять.

— Это и хорошо, и плохо, — заметил Билл, когда мы у меня во дворике разводили огонь, чтобы жарить мясо на гриле.

— Плохо? — переспросила я. — Ты правда так думаешь?

День клонился к вечеру, но было все еще жарко. По небу неслись облака; они то и дело заслоняли солнце — нас накрывала тень, чтобы через несколько мгновений смениться нереально ярким светом. Ветер налетал порывами — погода никак не хотела установиться.

Билл вытер лоб рукавом рубашки и покосился на меня. Порыв ветра заставил склониться деревья, подхватил бумажное полотенце.

— А плохо, Кей, вот почему: затишье может означать, что маньяк уехал из Ричмонда.

Мы отвернулись от тлеющих углей и взяли по бутылке пива. Не хватало еще, чтобы преступник скрылся! Нет, я хотела, чтобы он оставался в Ричмонде. Мы по крайней мере знали, чего от него ожидать. Больше всего я боялась, что маньяк начнет орудовать в других городах, где его преступления станут расследовать детективы и медэксперты, не знающие всего того, что успели выяснить мы. Хуже нет, когда вести дело берутся несколько следователей. Полицейские удавиться готовы из-за «добычи». Каждый хочет лично арестовать преступника, каждый считает, что сможет сделать это лучше других. Каждый думает, что у него особые права на тот или иной сложный случай.

Да и я, если на то пошло, ничуть не лучше.

Я чувствовала ответственность за убитых женщин. Мне казалось, что единственный способ восстановить справедливость — поймать и наказать преступника именно в Ричмонде. Здесь маньяка, пожалуй, приговорили бы к высшей мере, а если его арестуют в другом штате, наказание может быть недостаточно суровым. Жестокая мысль. А вдруг убийства в Ричмонде только разминка для этого отморозка и его ждут еще более «великие» дела? Тогда его новые «подвиги» заслонят изнасилования и убийства, совершенные в нашем городе, и получится, что эти последние вовсе не повлияют на приговор. Значит, и я страдаю впустую.

Билл поливал угли «жидким дымом». Он повернулся ко мне — лицо было красное от жара — и спросил:

— Кей, а как твой компьютер? Что-нибудь выяснилось?

Мне стало не по себе, хотя поводов уклоняться от ответа вроде не было. Билл прекрасно знал, что я проигнорировала распоряжение Эмберги — не сменила пароль и не сделала ничего для «обеспечения безопасности» (конец цитаты). Билл как раз стоял рядом, когда в этот понедельник я активировала автоответчик и оставила на экране последнюю команду, что задал взломщик, словно вновь приглашая его поискать что-нибудь интересное. Это был военный маневр.

— Попыток проникнуть в базу данных больше не было, если ты это имеешь в виду.

— Очень интересно, — пробормотал Билл, отхлебнув пива. — Что-то я ничего не понимаю. Ты ведь рассчитывала, что взломщик снова попробует получить информацию по делу Лори Петерсен.

— Этих данных нет в компьютере, — напомнила я Биллу. — Я не заношу данные в компьютер, пока по ним ведется активное расследование.

— Так, значит, данных в компьютере нет. Но как эта стерва узнает, что их там нет, пока не посмотрит?

— Эта стерва?

— Эта стерва, этот гад — какая разница?

— Хорошо. Эта стерва, этот гад — короче, взломщик, которому с первого раза ничего не удалось узнать о деле Лори.

— Все равно непонятно, Кей, — гнул свое Билл. — Сама подумай. Даже когда взлом произошел в первый раз, он выглядел как-то подозрительно. Только представь человека, который сечет в компьютерах. Он наверняка понимает, что, если вскрытие проводилось в субботу, к понедельнику данных по нему в компьютере еще не будет. Чего ж он тогда лезет?

— Под лежачий камень и вода не течет, — пробормотала я.

Я злилась на Билла. Ему что, не о чем больше поговорить? Обязательно надо портить вечер?

Ребрышки в маринаде ждали своей очереди на кухне. Откупоренная бутылка красного вина «дышала» на столе. Люси готовила салат. Девочка пребывала в прекрасном настроении, учитывая, что от ее мамочки не было ни слуху ни духу. Люси, кажется, очень радовало это обстоятельство. В мечтах она уже видела себя постоянно проживающей у тети Кей, и частота, с которой племянница делала намеки на то, как мы с мистером Больцем поженимся, начинала меня напрягать.

Рано или поздно мне придется вернуть Люси с небес на землю: девочка отправится к матери, как только та снова появится в Майами, а мы с Биллом не собираемся жениться.

Я стала рассматривать Билла, словно видела его впервые. Он устремил задумчивый взгляд на огонь и, кажется, забыл о бутылке пива, которую держал в обеих ладонях. Руки и ноги Билла на солнце казались присыпанными светящейся пыльцой — такие тонкие, золотистые были у него волосы. Я видела его сквозь вуаль дыма и язычки пламени — последние наводили меня на мысль о растущей между нами стене.

Почему жена Билла застрелилась из его же собственного пистолета? Просто потому, что это был самый удобный способ лишить себя жизни? Или она хотела наказать Билла — откуда мне знать, за какие прегрешения?

Миссис Больц выстрелила себе в сердце, сидя на постели — на супружеской постели. В то утро — был понедельник — она нажала на курок буквально через несколько минут после того, как закончила заниматься сексом со своим мужем. В ее влагалище нашли сперму. Когда я обследовала тело, оно еще хранило слабый аромат духов. Что такое сказал Билл своей жене перед тем, как уйти на работу?

— Ке-ей! Ау!

Я вздрогнула. Билл смотрел прямо на меня.

— Витаешь в облаках? — прошептал он, положив руку мне на талию, и я почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. — Можно присоединиться?

— Я просто задумалась.

— О чем? Только не говори, что о работе.

Я решилась спросить.

— Билл, у меня пропали кое-какие бумаги. Пропали из папки, которую позавчера просматривали ты, Эмберги и Таннер…

Рука Билла, на тот момент уже гладившая меня по заду, вдруг замерла. Я почувствовала, как от злости у него напряглись пальцы.

— Какие бумаги?

— Я не совсем уверена, — выдавила я. У меня язык не повернулся сказать, что это незаполненные ярлыки из дела Лори Петерсен. — Я только хотела спросить, может, ты заметил, как кто-то случайно поднял какую-нибудь бумажку…

Билл отдернул руку, выпалив:

— Черт, Кей, неужели ты не можешь хотя бы один вечер не думать об этих гребаных убийствах?

— Билл…

— Может, хватит? — Он сунул руки в карманы шортов и отвернулся. — Кей, я с тобой точно чокнусь! Они мертвы. Эти женщины мертвы, пойми ты наконец! Мертвы! А мы с тобой живы. Жизнь продолжается. По крайней мере — должна. Ты… Нет, мы, мы оба рехнемся, если будем все время думать о мертвых.

Весь вечер я ждала, что зазвонит телефон. Билл и Люси болтали о разных пустяках, я же каждую минуту была готова услышать звонок. Звонок Марино.

Телефон зазвонил рано утром. В окна хлестал ливень, я время от времени проваливалась, точно в обморок, в беспросветный тягучий сон.

Я нащупала трубку.

На том конце провода молчали.

— Алло! — повторила я, включая лампу.

До меня доносились обрывки телепередачи. Я не могла разобрать слов, но, с негодованием бросив трубку, поймала себя на том, что мое сердце гулко стучит о ребра.

* * *

Был понедельник, приближался полдень. Я заканчивала изучать предварительные отчеты из лаборатории, находившейся этажом выше.

Медэксперты присвоили делам с удушениями первую степень важности. Все остальное — проверки содержания алкоголя в крови, смерти от передозировки наркотиков и снотворного — отодвинулось на второй план. Четверым, самым опытным, специалистам я поручила определить происхождение «блесток» — последние легко могли входить в состав дешевого мыла, которого полно в общественных туалетах по всему городу.

В предварительных отчетах не содержалось ничего сверхъестественного. Пока мы еще толком не изучили состав борного мыла, обнаруженного в туалетах в нашем же здании. Было выяснено только, что мыло на двадцать пять процентов состоит из некоего абразива, а на семьдесят пять — из бората натрия. Об этом нам рассказал химик с завода-изготовителя. Однако микроскоп показал несколько иное. Оказывается, под названием «натрий» объединялись борат натрия, карбонат натрия и нитрат натрия. Следы «блесток» под микроскопом тоже определились как натрий. Но это очень специфический момент. С тем же успехом можно сказать, что в некой субстанции содержатся следы свинца, в то время как свинец где только ни содержится — и в воздухе, и в почве, и в дождевой воде. Мы же не проверяем на наличие свинца пули — положительный результат не будет означать ровно ничего.

Иными словами, не все то бура, что блестит.

«Блестки», обнаруженные на телах задушенных женщин, могли оказаться и чем-нибудь другим, например, нитратом натрия, а спектр продуктов, в состав которых он входит, очень широк — от удобрений до динамита. Или, скажем, прозрачным карбонатом, который используется в фотографии и является компонентом проявителя. Теоретически преступник мог работать где угодно — в лаборатории фотомастерской, в теплице или на ферме. Одному Богу известно, в каких еще областях используется натрий.

Вандер изучал под лучами лазера другие соединения натрия, чтобы узнать, фосфоресцируют они так же, как борат натрия, или нет. Так можно было быстрее сокращать список «подозреваемых» веществ.

У меня же тем временем появились новые мысли. Я решила узнать, какие еще организации в Ричмонде и пригородах заказывали борное мыло, кроме нас и министерства здравоохранения. Я позвонила дистрибьютору в Нью-Джерси. Попала на секретаршу, которая соединила меня с отделом продаж, тот переключил на бухгалтерию, бухгалтерия перекинула на отдел переработки продуктов, пославший в отдел связей с общественностью, и он замкнул круг, переключив меня на бухгалтерию.

Тогда я предъявила свои козыри.

— Мы не даем информацию о своих клиентах. Я не уполномочен разглашать списки тех, кто покупает нашу продукцию. Так вы говорите, вы эксперт? В какой области?

— Я судмедэксперт, — произнесла я, делая ударение на «суд». — Я доктор Скарпетта, главный судмедэксперт штата Виргиния.

— Вот оно что. Вы выдаете лицензии врачам?

— Нет, мы проводим вскрытия трупов.

Пауза.

— Так вы ведете дела о насильственной смерти?

Я не стала вдаваться в подробности и объяснять, чем моя должность отличается от должности следователя, ведущего дела о насильственной смерти. Такие следователи избираются большинством голосов и обычно не являются патологоанатомами. В некоторых штатах на эту должность могут выбрать кого угодно, хоть сотрудника службы газа. Пусть себе бухгалтер остается в счастливом неведении. Однако это маленькое умолчание только усугубило ситуацию.

— Я вас не понимаю, — сказал бухгалтер. — Вы что, хотите сказать, что наше мыло опасно для здоровья? Это совершенно исключено. Оно нетоксично, я точно знаю. У нас никогда не возникало подобных проблем. Или кто-то наелся мыла? Я соединю вас с моим начальником.

Я объяснила, что вещество, которое может входить в состав борного мыла, было обнаружено на телах жертв, по всей видимости, одного и того же преступника. Что же касается потенциальной токсичности мыла, она интересует меня меньше всего. Я пригрозила, что возьму ордер и все равно все выясню, но только с большей потерей времени — как своего, так и бухгалтера. Через несколько секунд из трубки донеслось щелканье компьютерных клавиш — служащий полез в базу данных.

— Думаю, лучше выслать сведения по факсу, мэм. Тут семьдесят три названия — все наши клиенты в Ричмонде.

— Разумеется, я буду вам очень признательна, если вы вышлете мне распечатку как можно скорее. Но не могли бы вы огласить весь список прямо сейчас?

Бухгалтер — правда, без энтузиазма — выполнил мою просьбу. Большинство названий ни о чем мне не говорили, но я сразу выделила министерство автотранспорта, министерство снабжения и, конечно, свое родное министерство. По самым грубым подсчетам, в перечисленных организациях работало около десяти тысяч человек — от судей, государственных адвокатов и прокуроров до полицейских и механиков в гаражах муниципальных автомобилей. В таком скоплении народа нетрудно было затеряться мистеру Никто, одержимому манией чистоты.

В четвертом часу я собралась выпить очередную чашку кофе, но тут раздался местный звонок.

— Она уже дня два как мертвая, — произнес Марино.

Я схватила сумку и выскочила из кабинета.

Глава 11

По словам Марино, полицейским еще предстояло попытаться найти соседей, в выходные видевших погибшую. Подруга и сослуживица жертвы звонила ей в субботу и воскресенье, но к телефону никто не подходил. Когда женщина не появилась на работе — у нее был урок в час дня — подруга позвонила в полицию. Полицейские, приехав на место происшествия, первым делом осмотрели окна, выходящие во двор. Одно из них, на третьем этаже, было открыто. У жертвы имелась соседка по комнате, но на выходные она уезжала.

Убитая жила всего в миле от центра города, в студенческом городке Университета Виргинии. Городок рос быстрыми темпами, в нем уже насчитывалось двадцать тысяч студентов. Многие школы, входившие в состав университета, располагались в отреставрированных домах в викторианском стиле и в домах, облицованных коричневым камнем на улице Уэст-мейн. Шла летняя сессия, и студенты прогуливались или катались на велосипедах. Они кучковались за столиками на террасах ресторанов, попивали кофе, держа учебники под мышками, болтали и вообще наслаждались жизнью — да и как не наслаждаться в такой чудный июньский полдень?

Хенне Ярборо был тридцать один год, она преподавала журналистику в Школе дикторов. В Ричмонд переехала из Северной Каролины прошлой осенью. Все это поведал мне Марино. Больше мы ничего не знали о Хенне Ярборо, кроме того, что она была мертва, причем уже несколько дней.

Вокруг дома, как обычно в таких случаях, в больших количествах крутились полицейские и журналисты.

Машины снижали скорость, проезжая мимо трехэтажного дома из красного кирпича, над крыльцом которого развевался самодельный сине-зеленый флаг. В ящиках, прикрепленных к подоконникам, росли яркие розовые и белые герани, стальную крышу украшал цветочный рисунок в стиле ар-нуво, выполненный в бледно-желтых тонах.

Машин было столько, что мне пришлось припарковаться чуть ли не в квартале от места происшествия. От моего внимания не укрылось, что журналисты не проявляли особой активности. Они не окружили меня, не начали совать микрофоны мне в лицо, не направили на меня камеры. Странно. Журналисты напоминали не пеструю толпу, как обычно, а взвод солдат — застыли чуть ли не по стойке «смирно». Видимо, и их проняло, и они осознали наконец, что это уже пятая жертва — такая же женщина, как они сами, как их жены или возлюбленные. И с этими последними может случиться то же самое…

Человек в форме приподнял передо мной желтую ленту, огораживавшую место происшествия, и я прошла по стершимся гранитным ступеням. Я оказалась в полутемной прихожей и по деревянной лестнице поднялась на третий этаж. На последней лестничной площадке стоял шеф полиции в окружении офицеров высшего ранга, следователей и полицейских в форме. Билл тоже присутствовал — он держался поближе к открытой двери и заглядывал внутрь. Он посмотрел мне в глаза и сразу отвел взгляд. Лицо у него казалось серым.

Впрочем, мне было не до Билла. Помедлив секунду, я заглянула в маленькую спальню, пропитанную запахом разлагающейся человеческой плоти, — его ни с чем не спутаешь. Мой взгляд наткнулся на спину Марино. Он сидел на корточках, перенеся весь свой вес на пятки, один за другим открывал ящики комода и профессиональными движениями прощупывал аккуратные стопки одежды.

На самом комоде было несколько флаконов духов и баночек с кремом, щетка для волос и набор электробигуди. У стены стоял стол, на котором пишущая машинка возвышалась подобно острову в море бумаг и книг. Книги имелись и на полке, и даже на деревянном полу. Дверь туалета была приоткрыта, свет внутри не горел. Никаких ковриков, безделушек, фотографий и картин — как будто в этой спальне давным-давно никто не жил или как будто Хенна Ярборо понимала, что это жилье у нее ненадолго.

У правой стены, довольно далеко от входа, стояла двуспальная кровать. Одеяло и простыня были сбиты в ком, а сверху лежало нечто с копной темных спутанных волос. Я приблизилась.

Лицо женщины было повернуто ко мне. Оно так распухло и тление уже так сильно его тронуло, что я не могла понять, как убитая выглядела при жизни. Я видела только, что женщина белая, у нее темно-каштановые волосы до плеч. Она была полностью обнажена и лежала на левом боку, ноги подтянуты к животу, руки связаны за спиной. Убийца, как выяснилось, использовал шнуры от жалюзи. И узлы, и вообще почерк убийцы оказались до боли знакомы. Темно-синий плед покрывал бедра жертвы — видимо, преступник бросил его, уходя, с отвращением к убитой. На полу валялась пижама. Блуза с застежкой поло была распорота от ворота до низу, штаны — по бокам.

Марино медленно пересек спальню и стал рядом со мной.

— Он поднялся по лестнице.

— По какой лестнице? — спросила я.

В спальне имелось два окна. То, на которое смотрел Марино, было открыто и находилось ближе к кровати.

— По пожарной лестнице, — объяснил Марино. — Снаружи на стене есть старая пожарная лестница. Ступени ржавые. Ржавчина осталась на подоконнике — наверное, от его ботинок.

— И ушел он тем же путем, — вслух подумала я.

— На сто процентов не уверен, но очень может быть. Дверь на первом этаже была заперта. Нам пришлось ее выламывать. Во дворе, под пожарной лестницей, высокая трава, — продолжал Марино, выглянув в окно, — а следов нет. В ночь на субботу лило как из ведра — а это нам не на руку.

— В комнате есть кондиционер? — Я взмокла, что неудивительно: в спальне висел трупный запах, было сыро и жарко.

— Нет, — ответил Марино. — Ни кондиционера, ни вентилятора. — Он вытер испарину с лица ладонью. Его седые волосы сосульками свисали на влажный лоб, под воспаленными глазами залегли темные круги. Казалось, Марино не спал и не умывался как минимум неделю.

— Окно было заперто? — спросила я.

— Нет, оба окна были не заперты. — Тут мы одновременно повернулись к двери, и лицо Марино вытянулось от удивления. — Какого черта?..

С первого этажа доносился женский крик. Послышались шаги по лестнице и голоса — видимо, мужчины не хотели пускать женщину.

— Вон из моего дома! О Боже! Пошел вон, козел! — вопила женщина.

Марино вихрем пронесся мимо меня и загрохотал вниз по деревянным ступеням. Я слышала, как он что-то кому-то сказал, и крики прекратились. Громкие голоса перешли на полушепот.

Я начала предварительный осмотр.

Температура мертвого тела совпадала с температурой воздуха в комнате, трупное окоченение уже прошло. Женщина окоченела почти сразу после смерти, но температура воздуха повышалась, и одновременно повышалась температура трупа. В конце концов мышцы размягчились, словно ужас смерти отпустил несчастную.

Мне не пришлось ворошить постель, чтобы рассмотреть труп. Я почти не дышала, и даже сердце, казалось, перестало стучать. Осторожно набросив на убитую покрывало, я стала стягивать перчатки. Вне лабораторных условий я больше ничего не могла сказать о характере убийства. Ничего.

Я услышала на лестнице шаги Марино и собралась было попросить его проследить, чтобы тело доставили в морг вместе с постельными принадлежностями, но слова застряли у меня в горле. Не в силах выдавить ни звука, я уставилась на дверь.

В дверном проеме за спиной сержанта маячила Эбби Тернбулл. Марино что, совсем рехнулся? Что он делает? Впустил эту акулу, по сравнению с которой остальные журналюги — просто золотые рыбки!

В следующий момент я отметила, что на Эбби босоножки, синие джинсы и белая хлопчатобумажная блузка навыпуск. Волосы журналистка кое-как заколола на затылке, косметика на ее лице отсутствовала. Отсутствовали также диктофон и блокнот — в руках Эбби держала только объемистую парусиновую сумку. Она увидела кровать, и лицо ее перекосилось от ужаса.

— Господи, нет! — Эбби подавила крик, зажав рот рукой.

— Да, это она, — вполголоса произнес Марино.

Эбби приблизилась к кровати, не отрывая взгляда от убитой.

— Боже мой, Хенна! Нет, не может быть!

— Это была ее комната?

— Да. Пожалуйста, не надо вопросов. Боже!..

Марино кивнул полицейскому, которого я не могла видеть, чтобы тот проводил Эбби вниз. Я слышала, как шаркает по ступеням убитая горем журналистка.

— Сержант, вы понимаете, что делаете? — тихо спросила я.

— А то. Я всегда понимаю, что делаю.

— Она там, внизу, кричала, — продолжала я охрипшим от ужаса голосом. — Кричала на полицейских.

— На полицейских, как же! Тернбулл кричала на Больца — он как раз спустился.

— На Больца? — опешила я.

— И Тернбулл можно понять, — равнодушно продолжал Марино. — Это ее дом. Кому понравится, когда у его дома торчит целая толпа и не пускает хозяина?

— Так Больц не пускал ее в дом? — задала я идиотский вопрос.

— Больц и еще парочка наших парней. — Марино передернул плечами. — Нам придется с ней поговорить. Кто бы мог подумать! — Он перевел взгляд на кровать, и глаза его блеснули. — Убитая — сестра Эбби.

* * *

Гостиную заливало солнце и оккупировали комнатные растения. Комната находилась на втором этаже и носила следы недавнего (и обошедшегося в кругленькую сумму) ремонта. На дубовом паркете лежал большой ковер — индийский, хлопчатобумажный, с бахромой и геометрическим зелено-голубым узором по белому полю. Мебель тоже была белая, с острыми углами. На диване в художественном беспорядке располагались подушечки пастельных тонов. На беленых стенах имелась внушительная коллекция репродукций с монотипа местного художника-абстракциониста Грегга Карбо. Комната не несла никакой функциональной нагрузки. Эбби, по-видимому, обустраивала ее, руководствуясь исключительно собственными вкусовыми предпочтениями. Гостиная мисс Тернбулл впечатляла и обдавала холодом, красноречиво свидетельствуя о головокружительной карьере и цинизме хозяйки.

Последняя притулилась в уголке обитой белой кожей кушетки, поджав ноги, и нервно курила длинную тонкую сигарету. Я никогда особенно не рассматривала Эбби, и зря — ее внешность заслуживала внимания. Во-первых, у нее были разные глаза — один с прозеленью, другой — нет; во-вторых, полные губы, казалось, случайно попали на это лицо — они совсем не сочетались с длинным тонким носом. Каштановые волосы Эбби, распушенные на концах и седеющие, производили впечатление щетки, покалывающей плечи владелицы. Скулы были высокие, вокруг глаз и рта наметились «гусиные лапки». Стройная и длинноногая Эбби казалась мне ровесницей, хотя, возможно, была на несколько лет моложе.

Эбби смотрела на нас с Марино глазами насмерть испуганной лани. Сержант поднялся и закрыл дверь за полицейским.

— Примите мои соболезнования. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, — начал было Марино свою обычную в таких случаях речь.

Он мягко объяснил Эбби, насколько важны для следствия ее ответы на все вопросы и каждая мелочь, которую ей удастся вспомнить о сестре, как-то: ее привычки, ее друзья, ее работа — да побольше таких подробностей. Эбби словно окаменела и не издавала ни звука. Я села напротив.

— Вас ведь не было в городе? — спросил Марино.

— Не было. — Голос Эбби дрожал, ее трясло, будто в ознобе. — Я уехала в пятницу днем, чтобы встретиться с одним человеком в Нью-Йорке.

— По какому поводу?

— По поводу книги. Я собираюсь заключить контракт на написание книги. У меня была встреча с моим агентом. Потом я заскочила к другу.

На стеклянном журнальном столике беззвучно включился диктофон. Эбби подняла на него невидящий взгляд.

— Вы звонили сестре из Нью-Йорка? Или, может быть, она вам звонила?

— Вчера вечером я пыталась ей дозвониться, чтобы сообщить, когда вернусь. — Эбби глубоко вздохнула. — Телефон не отвечал. Мне это не понравилось. Но потом я подумала, что Хенна просто пошла куда-нибудь развеяться. С вокзала я ей не звонила. Я имею в виду железнодорожный вокзал. У нее сегодня должны были быть уроки. Я взяла такси. Никакие предчувствия меня не мучили. Я все поняла, только когда увидела, что дом оцеплен…

— Как долго ваша сестра жила с вами?

— Прошлой осенью Хенна рассталась с мужем. Она хотела сменить обстановку, подумать, разобраться во всем. Я предложила ей пожить у меня, пока она не успокоится или не решит вернуться к мужу. Это было осенью. Точнее, в конце августа. Хенна переехала ко мне и устроилась на работу в университет.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— В пятницу днем. — Голос Эбби сорвался. — Хенна отвезла меня на вокзал. — Эбби заплакала.

Марино извлек из заднего кармана мятый носовой платок и вручил его журналистке.

— Вы не знаете, чем ваша сестра намеревалась заняться в выходные?

— Хенна собиралась поработать. Она мне сказала, что останется дома и будет готовиться к урокам. Вроде у нее больше не было никаких планов. Хенна была домоседка. У нее имелась только парочка подруг, тоже преподавателей. А работы — выше головы. Хенна говорила, что в субботу сходит за продуктами, вот и все.

— А в какой супермаркет она обычно ходила?

— Понятия не имею. Какая разница? Она ведь все равно не пошла. Меня тут уже просили проверить, нет ли чего необычного на кухне. Продуктов там точно нет. В холодильнике шаром покати. Хенну, наверное, убили в ночь на пятницу. Как и всех остальных. Пока я прохлаждалась в Нью-Йорке, Хенна лежала тут. Совсем одна!..

С минуту мы молчали. Марино с непроницаемым лицом осматривал гостиную. Эбби дрожащими руками зажгла сигарету и повернулась ко мне.

Я уже знала, о чем она меня сейчас спросит.

— Картина преступления такая же, как в предыдущих случаях? Я знаю, вы уже осмотрели ее. — Эбби замолчала, пытаясь взять себя в руки. Когда она снова заговорила, мне показалось, что еще секунда — и черная туча ее отчаяния разразится истерикой. — Что он с ней сделал?

Я поймала себя на том, что произношу:

— Пока экспертиза не закончена, я ничего не могу вам сказать.

— Ради Бога, я должна знать! Это же моя сестра! — вскричала Эбби. — Я хочу знать, что сделал с ней этот выродок! О Боже! Ей было больно? Умоляю, скажите, что ей не было больно!..

Эбби плакала, мы не пытались ее успокоить. Она осталась наедине со своим горем. Боль воздвигла между Эбби и окружающими стены такой высоты, что ни один смертный не смог бы нарушить священные границы ее скорби. Мы с Марино сидели молча. Сержант смотрел на Эбби застывшим, непроницаемым взглядом.

Как же я ненавидела себя в такие моменты! Вот я сижу — холодная, стерильная, вся из себя высокопрофессиональная — и изъясняюсь медицинскими терминами с человеком, который обезумел от горя! Что я должна была ответить Эбби? «Конечно, мисс Тернбулл, вашей сестре было очень больно. А как же иначе — сначала она почувствовала, что в спальне кто-то чужой, потом стала понимать, чем все закончится. Да, она испытала животный ужас, усугубленный еще и вашими же, мисс Тернбулл, заметками в газетах. Это не говоря о физических страданиях»?

— Ну конечно, разве вы скажете! — Эбби разозлилась, фразы ее стали отрывистыми и ядовитыми. — Знаю ваши штучки! Вы мне ничего не расскажете, потому что Хенна — моя сестра. Зачем вам раскрывать карты? Все это мне известно не хуже вашего. А смысл? Какой смысл скрывать от меня подробности? Сколько еще женщин должен убить этот козел, чтобы копы его наконец-то вычислили? Шесть, десять, пятьдесят?!

Марино не сводил с Эбби непроницаемых глаз.

— Не надо всех собак вешать на полицию, мисс Тернбулл, — выдавил он. — Мы ведь хотим вам помочь…

— Да пошли вы со своей помощью! — рявкнула Эбби. — Где вы были на прошлой неделе? Где, мать вашу?

— На прошлой неделе? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду того козла, что следил за мной, когда я возвращалась с работы! — разорялась Эбби. — Он «сел» мне на «хвост». Пришлось даже заехать в магазин. Я думала, я от него избавилась! Как бы не так! Через двадцать минут я вышла, а он тут как тут! В своей поганой машине! И опять все сначала. Я позвонила в полицию, как только добралась до дома. И что? Ни-че-го! Через два часа приехал коп, спросил, все ли в порядке. Я ему все рассказала — и машину описала, и номер дала. Думаете, он меня слушал? Ни слова не сказал! А я уверена — Хенну убил тот козел в машине! Моя сестра мертва! Ее больше нет, потому что одному копу было в лом поискать тачку с известными номерами!

В глазах Марино появились проблески интереса.

— Когда все это случилось?

Эбби с минуту подумала.

— Во вторник. Завтра как раз неделя. Примерно в десять, может, в половине одиннадцатого вечера. Поздно, одним словом. Я допоздна работала, заканчивала статью…

Марино смутился.

— Гм, поправьте меня, если я ошибаюсь. Во вторник вы работали в ночную смену, с шести вечера до двух ночи, верно?

— Нет, в прошлый вторник я поменялась дежурством с одним сослуживцем. Я должна была приехать пораньше, чтобы закончить заметку, которую редактор хотел поместить в следующем номере.

— Понятно, — произнес Марино. — Так что с машиной? Когда вы заметили «хвост»?

— Трудно сказать. Где-то через несколько минут после того, как выехала со стоянки. Этот козел, наверное, ждал меня. Может, раньше уже видел, не знаю. Но он чуть ли не цеплялся за мой задний бампер, и фары включил. Я поехала медленнее — думала, он обгонит. Он тоже сбавил скорость. Я поехала быстрее — и он поднажал. Я не могла от него отделаться. Мне не хотелось, чтобы он проследил, где я живу, поэтому я решила поехать в Фарм-Фреш. Но он не отстал. Этот гад, видимо, колесил по району, а может, поджидал меня на ближайшей улице. И дождался-таки, урод, и до дома проводил.

— Вы уверены, что вас преследовала одна и та же машина?

— Это был новый «ягуар» черного цвета. Я абсолютно уверена. Я связалась с дорожным патрулем и сообщила им номер, раз полицейские решили себя не утруждать. Оказалось, что машину взяли напрокат. Я нашла адрес этой конторы. А номер машины у меня записан, если вам интересно.

— Конечно, — отвечал Марино.

Эбби порылась в сумке и извлекла клочок бумаги. Руки у нее дрожали.

Марино взглянул на номер и сунул бумажку в карман.

— Итак, что же было дальше? Машина вас преследовала. До самого дома?

— А что мне оставалось делать? Не могла же я всю ночь кататься по улицам. Этот урод видел, где я живу. Я первым делом позвонила в полицию. Думаю, пока я звонила, он уехал — я потом смотрела в окно, но никакой машины уже не было.

— А раньше вы видели эту машину?

— Не могу сказать. Конечно, мне попадались черные «ягуары». Только откуда мне знать, тот это «ягуар» или не тот?

— Вам удалось рассмотреть водителя?

— Нет — было темно, и мне было неудобно оборачиваться. Но я точно помню, что в машине находился один человек — водитель.

— Вы уверены, что это был мужчина?

— Я видела широкие плечи и коротко стриженную голову. Думаю, достаточно, чтобы сделать вывод — машину вел мужчина. Это был кошмар! Выродок сидел очень прямо и сверлил глазами мой затылок. Представляете — темная тень, которая пялится на вас! Он ехал, чуть ли не касаясь моего бампера. Я все рассказала Хенне. Я предупредила ее, чтобы она была осторожнее и следила, не появится ли где черный «ягуар», а если появится, чтобы звонила 911. Хенна знала, что творится в городе. Мы с ней обсуждали эти убийства. Господи! В голове не укладывается! Она же знала! Я же говорила ей, что нельзя оставлять окна открытыми! Что надо быть начеку!

— Вы хотите сказать, что ваша сестра обычно оставляла окно незапертым или даже открытым?

Эбби кивнула и вытерла глаза.

— Хенна всегда спала с открытыми окнами. В доме бывает очень жарко. Я все собиралась купить кондиционер, думала установить его к июлю. Да я и дом-то купила незадолго до приезда Хенны. А это было в августе. Дел и так хватало, а тут осень, потом зима… Кондиционер как-то отодвинулся на второй план. Господи! Я ей тыщу раз говорила! Хенна вечно витала в облаках. Она была такая рассеянная! Ей постоянно приходилось обо всем напоминать. Даже о том, что надо пристегивать ремни безопасности. Хенна младше меня. Поэтому она терпеть не могла, когда я начинала учить ее жить. Мои наставления от нее отскакивали, как от стенки горох. А я предупреждала! Я обо всем ей рассказывала — не только об этих убийствах, но и об изнасилованиях, и о грабежах. Она лишь нетерпеливо передергивала плечами. Просто не хотела слушать. Бывало, только начнешь серьезный разговор, как Хенна перебивает: «Ах, Эбби, ты все видишь в черном свете. Давай сменим тему». У меня был револьвер. Я говорила Хенне, чтобы она держала его у кровати, когда меня нет. Но она к нему и не прикасалась. Никогда! Предлагала же научить ее стрелять, купить пистолет для нее — Хенна ни в какую! И чем все кончилось? Моей сестры больше нет! Господи! Какое значение теперь имеют ее привычки, зачем о них рассказывать?

— Огромное значение! Для нас все крайне важно.

— Нет, привычки моей сестры тут ни при чем. Я знаю, за кем охотился маньяк. Он понятия не имел о существовании Хенны! На ее месте должна была быть я!

Повисло молчание.

— Почему вы так решили? — мягко спросил Марино.

— Если тот урод в машине и есть маньяк, то он охотился за мной. Я знаю. Не важно, кто он, важно, что я писала о нем. А заметки-то подписаны моим именем. Он знает, кто я такая.

— Возможно.

— Не возможно, а точно.

— Не исключено, мисс Тернбулл, что маньяк охотился за вами, — спокойно произнес Марино. — Но мы не можем утверждать это на сто процентов. Мы должны отрабатывать все версии. А вдруг он видел где-нибудь вашу сестру — например, в кампусе, в ресторане или в магазине. Может, преступник не знал, что Хенна жила с вами, особенно если он выслеживал ее, когда вы были на работе, — я хочу сказать, когда Хенна возвращалась вечером одна и открывала дверь своим ключом. Может, преступнику и в голову не приходило, что вы сестра Хенны. Вдруг это просто совпадение? Вспомните, куда ваша сестра ходила чаще всего. Какой-нибудь ресторан, бар, что-то в этом роде?

Эбби снова вытерла глаза и стала вспоминать.

— На улице Фергюсон есть одно кафе, до него от школы рукой подать. От Школы дикторов, я имею в виду. Хенна обедала там пару раз в неделю. По барам она не ходила. Время от времени мы с ней ужинали в ресторане «У Анджелы» на юге, но Хенна не бывала там одна. Конечно, она ходила по магазинам. Не знаю, по каким. Я за ней не следила.

— Вот вы говорите, Хенна переехала к вам в августе прошлого года. А она уезжала на выходные или, может быть, путешествовала?

— Вы что, думаете, ее выследили за городом? — с сомнением спросила Эбби.

— Я только пытаюсь выяснить, где она бывала и где не бывала.

Эбби нехотя произнесла:

— В позапрошлый четверг Хенна ездила в Чепел-Хилл. Она хотела встретиться со своим мужем, а потом с подругой. Хенны не было почти неделю — она вернулась только в среду. Как раз началась летняя сессия — сегодня первый день занятий…

— А муж Хенны здесь бывал?

— Нет, — осторожно ответила Эбби.

— Он что же, был груб с вашей сестрой, бил ее?

— Нет, — быстро перебила Эбби. — Джефф ничего такого не делал. Просто они решили, что им надо отдохнуть друг от друга. У них до скандалов не доходило. Мою сестру убил тот же козел, что и остальных четырех женщин!

Марино изучал диктофон. На диктофоне загорелась красная лампочка. Марино пошарил в карманах и смущенно произнес:

— Мне надо кое-что забрать из машины.

Мы с Эбби остались одни в залитой солнцем белой гостиной.

Повисла напряженная тишина — Эбби далеко не сразу взглянула на меня.

Глаза у нее покраснели, лицо опухло от слез.

— Все это время я хотела с вами поговорить, — с горечью произнесла Эбби. — И вот такой случай представился. Вы, наверное, в душе радуетесь. Я знаю, что вы обо мне невысокого мнения. Возможно, вы считаете, что так мне и надо. Теперь я сама чувствую то же, что и люди, о которых я писала. Справедливость торжествует.

Последние слова сильно меня задели. Я с чувством сказала:

— Эбби, вы ошибаетесь. Я бы никогда не пожелала такого ни вам, ни кому-либо другому.

Эбби, не отрывая взгляда от крепко сцепленных пальцев, жалобно продолжала:

— Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Прошу вас. Бедная моя сестричка! Прошу вас, позаботьтесь о моей Хенне…

— Обещаю, что позабочусь о вашей сестре…

— Вы ведь не допустите, чтобы он еще кого-нибудь убил? Вы не должны этого допускать!

Что я могла ответить?

Эбби подняла глаза — в них застыл ужас.

— Я уже ничего не понимаю. Что происходит? Я столько слышала разных домыслов! А убийства продолжаются. Я пыталась, пыталась выяснить у вас. А теперь моя сестра погибла. Я не знаю, что мы…

Как можно спокойнее я произнесла:

— Я вас не понимаю, Эбби. Что вы пытались у меня выяснить?

Она заговорила очень быстро:

— В тот вечер. Ну, на прошлой неделе. Я пыталась с вами поговорить. Но у вас был он…

До меня начало доходить. Я помрачнела:

— Какой вечер вы имеете в виду?

Эбби смутилась, будто не могла вспомнить.

— Я имею в виду среду, — ответила она наконец.

— Так это вы подъехали к моему дому, а потом сразу уехали?

Запинаясь, Эбби произнесла:

— Вы… вы были не одна.

Билл. Я вспомнила, как мы с ним стояли на освещенном крыльце. Нас было прекрасно видно, да еще машина Билла торчала у ворот. Так это была Эбби! Это Эбби подъехала к моему дому и увидела меня с Биллом. Но почему она так странно отреагировала? Чего испугалась? Такое впечатление, что у Эбби сработал животный рефлекс — настолько поспешно она погасила фары и укатила.

Эбби продолжала:

— Я кое-что знаю. Ходят слухи, что копам запрещено с вами разговаривать. И не только копам. Вроде как произошла утечка информации, и теперь все звонки переадресовываются на Эмберги. Мне было просто необходимо вас спросить! А тут все твердят, что из-за вас информация о хирурге… по делу Лори Петерсен… стала известна кому не надо. Что из-за ваших подчиненных полиция не может раскрыть эти преступления и до сих пор не поймала убийцу! — Эбби разошлась не на шутку, глаза ее злобно сверкали. — Я должна знать, правда это или нет. Должна! Мне небезразлично, что будет с моей сестрой!

Откуда она узнала о ярлыках? Явно не от Бетти. Но Бетти отсылала все образцы предметных стекол и все копии всех отчетов о лабораторных исследованиях прямиком к Эмберги. Может быть, это он рассказал Эбби? Или кто-нибудь из его подчиненных? Говорил ли Эмберги об этом Таннеру? А Биллу?

— Откуда вам это известно?

— Мне много чего известно, — ответила Эбби срывающимся голосом.

Я посмотрела на нее: лицо опухшее, несчастное. Журналистка согнулась под тяжестью скорби, а может, еще и страха.

— Эбби, — произнесла я как можно мягче, — не сомневаюсь, что вы много чего знаете. Я также не сомневаюсь в том, что половина того, что вы знаете — вранье. А если где и есть доля правды, интерпретации таковы, что я бы на вашем месте задумалась, что за цель преследуют ваши осведомители.

Эбби попыталась отвертеться.

— Я только хочу знать, правда ли то, что я слышала. Что ваш офис ответственен за утечку информации.

Я не знала, как ответить.

— Я все равно узнаю, можете не сомневаться, доктор Скарпетта. Не стоит меня недооценивать. Копы же пока лишь все портят. Вот и в тот день, когда за мной был «хвост», коп ничего не предпринял. Я уж не говорю о Лори Петерсен, которая набрала 911, а на ее звонок обратили внимание только час спустя. Когда было уже поздно!

У меня от удивления вытянулось лицо.

— И я обо всем этом напишу, — продолжала Эбби — глаза ее сверкали от слез и гнева, — и Ричмонд проклянет тот день, когда я появилась на свет. Все получат по заслугам! Уж я об этом позабочусь. А знаете почему?

Я слова не могла вымолвить.

— Потому что всем по фигу, когда женщин насилуют и убивают! Потому что те же самые ублюдки, что ведут дела об изнасилованиях, ходят в кино и смотрят фильмы об изнасилованиях, удушениях, резне. Их это, видите ли, заводит. Они и в журналах ищут такие статьи. Фантазируют, сволочи. У них, может, даже встает, когда они рассматривают фотографии с места происшествия. Я о копах говорю. Они острят на такие темы. Я сама слышала. Слышала, как они смеялись в непосредственной близости от трупа!

— Они ничего такого не имеют в виду. — В горле у меня пересохло. — Им приходится быть циничными, чтобы не сойти с ума.

На лестнице послышались шаги.

Эбби бросила быстрый взгляд на дверь, достала из сумки визитную карточку и нацарапала на ней какой-то номер.

— Пожалуйста, позвоните мне, когда все это закончится, — она перевела дух, — если у вас есть о чем мне рассказать. Вы ведь позвоните? — С этими словами Эбби вручила мне визитку. — Тут номер моего пейджера. Не знаю, где меня застанет ваш звонок. Только не в этом доме. По крайней мере в ближайшем будущем. Может быть, я вообще больше не смогу здесь жить.

Вернулся Марино.

Эбби посмотрела на него недобрым взглядом.

— Я знаю, о чем вы собираетесь спросить, — произнесла она, едва Марино закрыл за собой дверь. — И мой ответ — нет. У Хенны не было мужчины в Ричмонде. Она ни с кем не встречалась, ни с кем не спала.

Марино молча вставил в диктофон чистую кассету. И медленно поднял на Эбби глаза.

— А у вас есть мужчина, мисс Тернбулл?

Эбби аж поперхнулась. Через несколько секунд она произнесла:

— У меня есть мужчина. В Нью-Йорке. Здесь нет. Тут — только деловые отношения.

— Понятно. А что конкретно вы подразумеваете под деловыми отношениями?

— Что вы имеете в виду? — Глаза Эбби округлились от страха.

Марино некоторое время внимательно смотрел на Эбби и вдруг произнес самым обычным тоном:

— А знаете ли вы, мисс Тернбулл, что тот самый «козел» на черном «ягуаре», что был у вас на «хвосте», следит за вами уже несколько недель? Он полицейский. Сыщик. Работал раньше в отделе по борьбе с контрабандой.

Эбби недоверчиво уставилась на Марино.

— Да-да, мисс Тернбулл. Вот почему никто не придал значения вашему заявлению. Не ожидали? Я бы, конечно, занялся этим делом, если бы узнал о нем, потому что парень дал маху. В смысле, вы не должны были его засечь.

Голос Марино звучал все жестче, его слова кололи иголками.

— И этот полицейский от вас далеко не в восторге. Я, когда пять минут назад вылез из машины, вызвал его по рации и все у него выспросил. Он признался, что преследовал вас и несколько перестарался.

— Только этого не хватало! — в ужасе закричала Эбби. — Он меня преследовал, потому что я журналистка?

— Не только поэтому. Тут дело личное, мисс Тернбулл. — Марино закурил. — Помните, года два назад вы накропали статейку про полицейского из отдела по борьбе с контрабандой? Конечно, помните. Так вот, тот парень пустил себе пулю в рот из табельного револьвера, вышиб на хрен все свои мозги. Вы не можете этого не помнить. А наш с вами «хвост» был его напарником. Я думал, его, так сказать, личная заинтересованность послужит ему хорошей мотивацией. Однако она его подвела…

— Так это вы поручили ему следить за мной? — возмущенно вскричала Эбби. — Зачем?

— А я вам скажу. Раз мой человек «засветился», значит, игра окончена. Вы бы все равно вызнали, что он полицейский. Да еще и обвинение бы нам предъявили, вот хотя бы доктору Скарпетта — ее это тоже касается.

Эбби бросила на меня недоумевающий взгляд. Марино стряхнул пепел.

Затянувшись, он произнес:

— Так уж вышло, что офис судмедэкспертизы сейчас под подозрением в утечке информации в прессу — а это наводит на мысли не о ком-нибудь, а о вас, мисс Тернбулл. Кто-то влез в базу данных доктора Скарпетта. Эмберги катит бочку на нее, создает немало проблем да еще обвиняет черт-те в чем. Я лично считаю, что доктор не виновата. Я уверен, что утечки информации не имеют отношения к взлому компьютера. Наверняка кто-то влез в базу данных, чтобы все решили, будто из нее-то и получена информация. И чтобы скрыть тот факт, что единственная база данных, которую взломали, находится между ушами Билла Больца.

— Вы с ума сошли!

Марино курил, не сводя глаз с Эбби. Он наслаждался ее замешательством.

— Я не имею отношения ни к каким взломам базы данных! — кричала Эбби. — Даже если бы я знала, как взламывать компьютеры, я бы никогда, слышите, никогда, не пошла бы на такое! Просто поверить не могу! Моя сестра убита… Господи!.. — Журналистка залилась слезами. — Господи! Какое отношение все это имеет к моей Хенне?

Марино холодно произнес:

— Я не собираюсь выяснять, что к чему имеет отношение. Мне известно одно: ваши статьи содержали секретную информацию. У вас есть осведомитель. Кто-то доставляет вам сведения прямо с места преступления. И делает он это, чтобы что-то скрыть или за деньги.

— Не понимаю, на что вы наме…

— А вот мне лично, — перебил Марино, — кажется странным, что пять недель назад, после второго удушения, вы вздумали написать статью «Один день из жизни прокурора штата» и во всей красе показать нашего баловня судьбы. Вы вместе провели целый день, ведь так? У меня в тот вечер было дежурство, и я вас видел — совершенно случайно: примерно в десять вы вдвоем отъезжали от ресторана «У Франко». Любопытство не порок, особенно когда на улице тихо. Ну я и «сел» вам на «хвост»…

— Замолчите! — прошипела Эбби, мотая головой. — Сейчас же замолчите!

Марино как ни в чем не бывало продолжал:

— Больц не отвозит вас в редакцию. Вместо этого он везет вас к вам домой. Часа через три я снова проезжаю мимо — и что же я вижу? Больцева крутая белая «аудюха» как стояла, так и стоит у крыльца, а света в доме нет. Что вы на это скажете? И тут выходят ваши статейки со всеми смачными подробностями убийств. Я так понимаю, это вы и называете деловыми отношениями?

Эбби закрыла лицо руками и тряслась, как осиновый лист. Я не могла поднять на нее глаз. Да и на Марино тоже. Рассказ сержанта настолько меня шокировал, что я даже не злилась за то, что детектив так грубо разговаривает с женщиной, только что потерявшей родную сестру.

— Я с ним не спала. — Голос Эбби дрожал, едва не срывался. — Не спала. Я не виновата. Он воспользовался ситуацией…

— Допустим, — хмыкнул Марино.

Эбби подняла глаза и тут же зажмурилась.

— Да, я провела с ним целый день. Последняя встреча, на которой Больцу нужно было присутствовать, закончилась в восьмом часу. Я предложила поужинать, сказала, что за счет газеты, и мы поехали в ресторан «У Франко». Я выпила всего один бокал вина. Один-единственный! И тут у меня ужасно закружилась голова. Даже не помню, как мы вышли из ресторана. Последнее, что я запомнила, — как садилась в машину Больца. А он распустил руки, стал говорить, что никогда не занимался сексом с репортером криминальных новостей. Дальше все как в тумане. На следующее утро я рано проснулась, а Больц был у меня в доме…

— Хм, вот это уже интересно. — Марино погасил окурок. — Скажите, где в это время была ваша сестра?

— Наверное, в своей комнате. Не помню. Какая разница? Мы-то были внизу, в гостиной. На кушетке, на полу, бог знает где еще… Я даже не уверена, что Хенна об этом догадывалась!

Марино смотрел на Эбби с отвращением.

Она продолжала, срываясь на визг:

— Я поверить не могла. Так плохо было — я боялась, что мне какой-то дряни в вино подсыпали. Помню, когда я в ресторане пошла в туалет, Больц что-то бросил в мой бокал. Он знал, что я от него никуда не денусь. Знал, что я не пойду в полицию. Что бы я там сказала? Что прокурор штата подсыпает отраву журналисткам в вино? Да мне бы ни одна собака не поверила!

— А вот это правильно, — вставил Марино. — Особенно если учесть, что Больц хорош собой. Парням вроде него незачем подсыпать снотворное дамочкам — те сами на шею вешаются.

— Да он подонок! — взвизгнула Эбби. — Небось регулярно такое проделывает — и всякий раз сухим из воды выходит! Он мне угрожал, говорил, если я хоть слово скажу, он меня в порошок сотрет, карьеру мою угробит!

— Да-да, — закивал Марино. — А потом, видно, Больца заела совесть, и он стал сливать вам информацию.

— Нет! Я с ним больше даже не разговаривала! Я и не подхожу к нему ближе чем на пять метров, а то, боюсь, башку снесу этому козлу! Никакой информации я от него не получала!

Сплошное вранье.

Рассказ Эбби — сплошное вранье. Этого просто не могло быть. Я возводила преграды, я пыталась не впустить в сознание ее слова, но они все равно просачивались — и разбивали вдребезги аргументы в защиту Билла.

Эбби, наверное, узнала белую «ауди» у моего дома. Поэтому и запаниковала. Еще раньше она обнаружила Билла у себя дома и завизжала, чтобы он уходил, потому что даже вид его был ей отвратителен.

Билл предупреждал меня, что Эбби пойдет на все, что она мстительна, опасна и зла. Зачем он мне это говорил? Какова была его настоящая цель? Неужели он прикрывал тылы на случай, если Эбби все-таки решится предъявить ему обвинение?

Билл мне лгал. Никаких авансов со стороны Эбби не было, и Билл соответственно ее не отвергал. Он привез Эбби домой после интервью и уехал только утром…

Перед моим мысленным взором замелькали сцены в моей собственной гостиной, на кушетке. Меня затошнило при воспоминании о внезапной агрессии Билла, о том, как он был груб, — тогда я списала все это на виски. А если именно таково темное «я» моего бойфренда? Если он получает удовольствие, лишь когда применяет силу? Когда берет силой?

Вот и сегодня, когда я прибыла на место преступления, он уже был в доме, где совершилось насилие. Да, Билл быстро среагировал — недаром же он прокурор штата. Но что, если эта оперативность объясняется не только — и не столько — профессионализмом? Что, если Билл не просто выполнял свои обязанности? Наверняка он сразу сообразил — раньше, чем кто-либо другой, — что это адрес Эбби. Он хотел увидеть все своими глазами, убедиться лично.

А может, он даже надеялся, что Эбби и есть жертва. Ведь тогда ему больше не надо было бы беспокоиться, что она раскроет их маленький секрет.

Я застыла как статуя. Все мои силы уходили на то, чтобы придать лицу непроницаемое выражение. Ни в коем случае нельзя, чтобы Марино или Эбби заметили мои мучительные попытки не верить, мою опустошенность. Господи, отведи им глаза!

В соседней комнате зазвонил телефон. Никто не брал трубку, звон заполнил весь дом.

На лестнице послышались шаги. Глухо застучали по деревянным ступеням каблуки, в комнату проникло неразборчивое бормотание рации. Санитары тащили носилки на третий этаж.

Эбби мяла в пальцах сигарету и вдруг швырнула ее в пепельницу вместе с горящей спичкой.

— Если вы действительно установили за мной слежку, — она понизила голос, по комнате разлилась ее ненависть, — и если вы хотели выяснить, не встречаюсь ли я с Больцем, чтобы получить секретные сведения, тогда вы и сами знаете, что я сказала правду. После той ночи я на пушечный выстрел не подходила к этому подонку.

Марино промолчал.

Молчание — знак согласия.

Ясно было, что с тех пор Эбби не встречалась с Больцем.

Когда санитары несли тело по лестнице, журналистка вцепилась в наличник двери. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Бледная как полотно, которым было накрыто тело ее сестры, Эбби смотрела в спины санитарам. На лице ее застыла гримаса неизбывного горя.

Не находя слов утешения, я просто сжала руку Эбби. Она осталась стоять в дверном проеме один на один со своей невосполнимой утратой. По лестнице тянулся трупный запах. Я вышла на воздух, и на мгновение ослепла от яркого солнечного света.

Глава 12

Плоть Хенны Ярборо, влажная от бесконечного ополаскивания, при верхнем свете мерцала, как белый мрамор. Кроме нас с Хенной, в анатомичке никого не было. Я заканчивала накладывать швы на Y-образный надрез — он начинался у лобка, шел к грудине и там раздваивался. Шов был грубый, широкий.

Винго, перед тем как уйти, привел в порядок голову Хенны, тоже подвергшуюся вскрытию. Он поставил на место теменную часть черепа и наложил аккуратный шов, замаскировав его волосами, но след от провода на шее так и горел. Лицо, распухшее, лиловое, не поддавалось ни моим усилиям, ни усилиям гримеров из похоронного бюро — видимо, гроб будет закрытым.

Раздался звонок. Я посмотрела на часы — было уже девять вечера.

Обрезав шелковую нить скальпелем, я закрыла покойную простыней и сняла перчатки. Мне было слышно, как внизу охранник Фред с кем-то разговаривает. Я отправила тело в морозильник.

В лаборатории околачивался Марино. Он курил, навалившись всем весом на стол.

Я принялась нумеровать и надписывать вещественные доказательства и пробирки с образцами крови. Марино молча наблюдал за моими действиями.

— Нашли что-нибудь, что мне необходимо знать?

— Причина смерти — асфиксия, вызванная насильственным удушением посредством шнура, — автоматически ответила я.

— На теле обнаружены посторонние предметы? — Сержант смахнул пепел прямо на пол.

— Несколько ворсинок…

— Чудненько, — перебил Марино. — У меня тут кое-что есть.

— Чудненько, — в тон ему отвечала я. — Но давайте сначала выйдем из этих отвратительных стен.

— И я того же мнения. Почему бы нам не прокатиться на моей машине?

Я застыла с ручкой в руках и уставилась на Марино. Сальные волосы, как обычно, свисали ему на глаза, галстук он ослабил, белая рубашка с короткими рукавами на спине была сильно помята, как будто Марино несколько часов провел за рулем. Под мышкой левой руки он держал длинноствольный револьвер в рыжей кобуре. Марино выглядел внушительно: свет лился с потолка, и глаза доблестного сержанта были погружены в глубокую тень, а желваки играли прямо-таки устрашающе.

— Право, вам следует поехать со мной, — продолжал Марино безразличным тоном. — Я только и ждал, пока вы покончите со своей «нарезкой» и позвоните домой.

Позвоните домой? Откуда Марино узнал, что дома кто-то ждет моего звонка? Я никогда не говорила, что у меня гостит племянница. Никогда ни словом не упоминала о Берте. Какое дело сержанту до того, есть у меня вообще дом или нет?

Я уже собиралась сообщить Марино, что не имею ни малейшего желания ехать с ним куда бы то ни было, но он так глянул, что слова застряли у меня в горле. Я только и смогла выдавить:

— Да-да, конечно, едем.

Марино остался курить, облокотившись на стол, а я пошла в подсобку умыться и переодеться. В полном трансе я полезла за лабораторным халатом и не сразу сообразила, что он мне сегодня не понадобится. Мои бумажник, портфель и жакет были наверху, у меня в кабинете.

Я кое-как собрала мысли и вещи и последовала за Марино. Когда я открыла дверь автомобиля, свет внутри не загорелся. Прежде чем сесть, мне пришлось смахнуть с сиденья крошки и скомканную бумажную салфетку. Я пристегнула ремень безопасности.

Марино молча взгромоздился на сиденье. Тщетно мигала рация — сержант, по-видимому, решил не обращать внимания на вызовы. Полицейские что-то бубнили — слов было не разобрать, казалось, копы просто жуют микрофон. Все равно я не понимала смысла сигналов.

— Три-сорок-пять, десять-пять, один-шестьдесят-девять на третьей линии.

— Один-шестьдесят-девять, конец связи.

— Свободен?

— Десять-десять. Десять-семнадцать, кислородная камера. С объектом.

— Вызовите меня после четырех.

— Десять-четыре.

— Четыре-пятьдесят-один.

— Четыре-пятьдесят-один икс.

— Десять-двадцать-восемь на Адам-Ида-Линкольн один-семь-ноль…

Тревожные позывные били по нервам, как басы электрического органа. Марино вел машину молча. Мы проехали центр города. Витрины магазинов были уже закрыты на ночь металлическими жалюзи. Красные и зеленые неоновые вывески крикливо зазывали в ломбард, в мастерскую по ремонту обуви и в кафе быстрого обслуживания. «Шератон» и «Мариотт», залитые огнями, выплывали из темноты подобно лайнерам. Автомобилей на улице почти не было. Пешеходов тоже — разве что проститутки кучковались под фонарями. Они провожали наш автомобиль взглядами, и белки их глаз сверкали в темноте.

Я не сразу поняла, куда мы едем. На Винчестер-плейс Марино сбавил скорость, а поравнявшись с домом № 498 — принадлежавшим Эбби Тернбулл, — буквально пополз. Дом казался черным кораблем, флажок над парадной дверью обмяк расплывчатой тенью. Перед входом машины не было — значит, Эбби ночует в другом месте. Интересно, в каком.

Марино медленно свернул на узкую аллею между домом Эбби и соседним зданием. Машина подскакивала в раздолбанных колеях, фары выхватывали из мрака темные кирпичные стены, консервные банки, напяленные на столбы, разбитые бутылки и прочий мусор. Проехав несколько метров, Марино заглушил мотор и выключил фары. Рискуя нажить клаустрофобию, мы сидели в машине и смотрели на задний дворик дома Эбби, где по ограде вился плющ, а на газоне красовалась табличка «Осторожно, злая собака», хотя никакой собаки не было.

Марино включил прожектор. Луч освещал ржавую пожарную лестницу на стене. Все окна были закрыты, в темноте тускло поблескивали стекла. Кресло поскрипывало под тяжестью доблестного сержанта, пытавшегося выхватить из мрака каждый закоулок пустого двора.

— Ну же, — произнес он, — скажите что-нибудь. Мне не терпится узнать, что вам приходит в голову — то же, что и мне, или нет.

Я сказала очевидную вещь.

— Табличка «Осторожно, злая собака». Если бы убийца сомневался, есть собака или нет, он бы поостерегся лезть в окно. Ни у одной из женщин не было собаки. Иначе они, возможно, не погибли бы.

— В точку!

— Кроме того, — продолжала я, — подозреваю следующее: вы пришли к выводу, что преступник знал: табличка стоит исключительно для мебели, у Эбби — или у Хенны — не было собаки. А вот откуда у него эти сведения?

— Вот именно, откуда? — эхом отозвался Марино. — Разве что он специально выяснял.

Я промолчала.

Марино сжал в кулаке зажигалку.

— Похоже, он уже бывал в этом доме.

— Не думаю.

— Хватит играть в молчанку, доктор Скарпетта, — мягко произнес Марино.

Трясущимися руками я достала сигареты.

— Все это так и стоит у меня перед глазами. Да и у вас, наверное, тоже. Представляю типа, который уже раньше был в доме Тернбулл. Он понятия не имел, что у Эбби живет сестра, зато убедился, что журналистка не держит никаких собак. Да еще сама мисс Тернбулл, будь она неладна, знает нечто такое, что парню ой как хочется сохранить в тайне.

Марино помолчал. Я чувствовала на себе его взгляд, но не желала ни смотреть на него, ни отвечать ему.

— Понимаете, он с нее уже кое-что поимел. И возможно, далеко не все, что ему хотелось. Он не удовлетворен, ему нужно больше. Несостыковка в сценарии, так сказать. К тому же он боится, что она на него заявит. Она ведь журналистка, та еще пройдоха, черт ее возьми. Ей платят за то, что она раскрывает грязные тайны. И не сегодня-завтра она расколется. — Марино снова посмотрел на меня, но я была как кремень. — И что ж ему прикажете делать? Он решает замочить журналистку и оформить все так, будто и она стала жертвой маньяка. Одна маленькая проблема — он не знает, что в доме мисс Тернбулл живет ее сестра. Не знает также, где находится спальня Эбби, потому что в прошлый раз ему хватило и гостиной. Вот парень и попадает не в ту спальню. А почему? Потому что свет горел только в комнате Хенны, так как Эбби была в Нью-Йорке. Отступать поздно. Он зашел слишком далеко и должен довести дело до конца. Он убивает ее…

— Больц не мог этого сделать, — произнесла я, сдерживая дрожь в голосе. — Больц никогда бы на такое не пошел. Он не убийца — кто угодно, только не убийца.

Повисло молчание.

Наконец Марино медленно поднял на меня глаза и стряхнул пепел с сигареты.

— О-очень интересно. А ведь я не называл фамилий. Но раз уж вам на ум пришел Больц, не соизволите ли развить свою мысль?

Я прикусила язык. Слезы подступали к глазам, копились в горле. Не заплачу, не дождется! Чертов коп не увидит моих слез, такого удовольствия я ему не доставлю!

— Послушайте, доктор Скарпетта, — произнес Марино уже гораздо мягче, — я не хотел ловить вас на слове. То есть я хотел сказать, ваша личная жизнь — это ваше личное дело, я не собираюсь в нее лезть. Вы взрослые свободные люди. Но мне кое-что известно — я видел Больцеву машину у вашего дома…

— У моего дома? — Вот уж не ожидала. — А что вы де…

— Что я делал! Да я только и делаю, что объезжаю дозором этот чертов город. И так уж случилось, что вы в нем живете. Я знаю вашу служебную машину. Знаю ваш адрес, будь он неладен, и знаю Больцеву белую «аудюху». И все те разы, что я наблюдал эту самую «аудюху» у ваших ворот, Больц явно заезжал не про убийства речь вести.

— Может, и так. Может, к работе наши встречи и не имели отношения. Но это не ваше дело.

— А вот тут вы не правы. — Марино выбросил окурок в окно и зажег новую сигарету. — Это мое дело, с тех самых пор, как Больц такое вытворил с мисс Тернбулл. Кто его следующая жертва, как вы думаете, доктор Скарпетта?

— Картина убийства Хенны точно такая же, как и во всех предыдущих случаях, — холодно произнесла я. — Совершенно очевидно, что ее убил тот же самый человек.

— А пробы на тампонах тоже совпадают?

— Бетти займется ими завтра с утра. Я пока не могу точно сказать…

— Что ж, я облегчу вам задачу. У Больца нет антигенов в слюне и сперме. Не сомневаюсь, что и вам это известно, причем уже несколько месяцев.

— В Ричмонде у нескольких тысяч мужчин нет антигенов. Может, и у вас тоже, кто знает?

— Чем черт не шутит, — перебил Марино. — Действительно, кто знает? Но ведь в этом-то все и дело. Вы не знаете наверняка насчет меня. Зато знаете насчет Больца. В прошлом году вы проводили вскрытие его жены — разве вы не нашли на ней сперму, и разве вы не проверили ее? Ведь известно, что женщина покончила с собой почти сразу после того, как позанималась сексом с мужем. И разве гребаный анализ не показал, что у Больца нет антигенов в сперме? Это даже я помню, а вам сам Бог велел. Я был на месте преступления, скажете, нет?

Я молчала.

— Я решил не делать поспешных выводов, даже когда увидел миссис Больц сидящей на кровати в своей сексапильной сорочке — и с дыркой в груди. Я всегда в первую очередь подозреваю убийство, а потом уже все остальное. О самоубийстве я думаю в последнюю очередь, иначе я бы не раскрыл ни одного дела. Но я допустил непростительную ошибку — не взял у Больца необходимые анализы. Самоубийство казалось очевидным, особенно после вскрытия. Я закрыл дело за отсутствием состава преступления. Наверное, зря. Позже мне представился случай взять у Больца образец крови, чтобы убедиться, что и сперма принадлежала ему. Он утверждал, что занимался сексом с женой в то утро. Я поверил. Я не взял у него сперму на анализ. А теперь поезд ушел, предлога уже не найти.

— Одним анализом крови не обойдешься, — произнесла я, понимая, насколько глупо это звучит. — Если у него не первая и не вторая группа крови по шкале Льюиса, вы не можете утверждать, что у него нет антигенов, пока не возьмете на анализ слюну.

— Да знаю я! Не первый раз анализы беру. Сути дела это не меняет. Мы с вами знаем, что за птица наш Больц.

Я молчала.

— Мы знаем, что у типа, замочившего пятерых женщин, нет антигенов в слюне и сперме. Мы также знаем, что Больцу прекрасно известны все детали картины преступления — выходит, он мог без труда придать телу Хенны вид одной из жертв маньяка.

— Отлично, берите свои отчеты по анализам Больца, и мы определим его ДНК. — Я не на шутку разозлилась. — Вперед! Узнаем точно и не будем гадать на кофейной гуще.

— Положим, мы проведем такое исследование. Можем даже загнать Больца под лазер и проверить — вдруг он светится?

Тут я вспомнила о «блестках», обнаруженных на ярлыке. Полно, а с моих ли рук эти чертовы «блестки»? А может, Билл тоже пользовался борным мылом?

— Вы нашли «блестки» на теле Хенны? — спросил Марино.

— Да, на пижаме и на постельном белье.

Некоторое время мы оба молчали.

Наконец я произнесла:

— Хенну убил тот же выродок, что и остальных женщин. Я знаю, что говорю. Убийца всего один.

— Может, и так. Только мне от этого не легче.

— Вы уверены, что Эбби сказала правду?

— Сегодня днем я заезжал к нему в офис.

— К Биллу? Вы хотели с ним встретиться? — Я аж поперхнулась.

— Хотел.

— И ваши опасения подтвердились? — Голос у меня едва не сорвался.

— Да, в основном. — Марино снова бросил на меня выразительный взгляд.

Я молчала. Я боялась произнести хоть слово.

— Само собой, Больц все отрицал. Само собой, он впадал в раж. Грозил привлечь Эбби за клевету и все такое прочее. Ясно, что он просто воздух сотрясал. Он и рта не раскроет, потому что он лжет, и я знаю, что он лжет, и он знает, что я знаю.

Рука Марино поползла к левому боку, и меня охватила паника. У него был включен диктофон!

— Если вы делаете именно то, что я думаю… — процедила я.

— Что? — изумился Марино.

— Если вы все записываете на свой поганый диктофон…

— Гос-споди! — возмутился Марино. — Уж и почесаться нельзя! Обыщите меня, если хотите. Могу и стриптиз устроить, если вам от этого полегчает.

— Спасибо, мне и так уже полегчало.

Марино совершенно искренне расхохотался.

— Хотите знать правду, док? Я все ломаю голову, что же действительно случилось с миссис Больц.

Я сглотнула и произнесла:

— Мы не нашли ничего подозрительного. На правой кисти у нее был порох.

Марино перебил меня:

— Еще бы! Ведь она нажимала на курок. В этом-то я не сомневаюсь, но вот почему покончила с собой, как вы думаете? А что, если Больц занимался такими делами постоянно? А она обо всем узнала?

Марино включил зажигание и фары. Через несколько секунд мы уже ехали по шоссе.

— Послушайте, — не унимался сержант, — я не любитель совать нос в чужие дела. Есть занятия и поинтереснее. Но вы же, док, знаете Больца. Вы с ним встречаетесь, ведь так?

По тротуару дефилировал трансвестит. Его стройные ноги облегала желтая юбка, накладные груди стояли торчком, фальшивые соски сильно выделялись под белой майкой. Он проводил нас равнодушным взглядом.

— Встречаетесь? — настоятельно спросил Марино.

— Да, — едва слышно произнесла я.

— А в пятницу вечером вы были с Больцем?

Я не сразу вспомнила, словно память отшибло. Трансвестит томно повернулся на сто восемьдесят градусов и продолжал прогулку.

— В пятницу я водила свою племянницу в ресторан, а потом в кино.

— Больц с вами ходил?

— Нет.

— А вы знаете, где он был?

Я отрицательно покачала головой.

— Он не звонил, не заезжал?

— Нет.

Мы помолчали.

— Вот блин, — зло пробормотал Марино. — Если б я только знал о Больце раньше то, что знаю сейчас! Уж я бы заехал к нему, проверил бы, где его нелегкая носит. Черт, чуть бы раньше!

Снова повисло молчание.

Марино выбросил окурок в окно и зажег сигарету. Он курил не переставая.

— Сколько времени вы встречаетесь с Больцем?

— Два месяца. С апреля.

— У него есть женщины, кроме вас?

— Не думаю. Хотя точно не знаю. На самом деле я почти ничего о нем не знаю.

Марино продолжал допрос с пристрастием:

— И как он вам показался? Ничего странного не заметили?

Вот у кого язык без костей.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — произнесла я плохо слушающимися губами. Я почти глотала слова, будто меня смаривал тяжелый липкий сон.

— Я имею в виду, как быстро вы поладили и как он вам показался в постели.

Я промолчала.

— Он был с вами груб? Принуждал к чему-нибудь? — Марино сделал паузу, видимо, подбирая слова. — Каков он был в постели? Тернбулл говорила, что он просто животное — а вы как считаете? Вы можете представить, чтобы Больц поступал так, как рассказывала Эбби?

Я и слышала, и не слышала. Воспоминания накатывали и отступали — казалось, я теряла сознание и снова возвращалась к жизни.

— …Больц, по-вашему, может проявлять агрессию? С вами он был агрессивен? Вы ничего странного не заметили?

Снова воспоминания. Билл набрасывается на меня, срывает одежду, швыряет меня на кушетку.

— …типы вроде Больца всегда действуют по одному и тому же сценарию. На самом деле их заводит вовсе не секс как таковой. Им нравится брать. Я бы даже сказал, иметь.

Билл был груб. Он делал мне больно. Он запихивал язык в рот так, что я чуть не задыхалась. Мне казалось, что это не Билл, а кто-то другой, принявший его облик.

— А то, что он хорош собой и может при желании затащить в постель любую, как раз не важно. Понимаете, к чему я клоню? У таких парней свои тараканы в башке…

Вот так же вел себя Тони, когда бывал пьян и зол на меня.

— Он в душе насильник, вот к чему я клоню, док. Понимаю, вам неприятно это слышать. Но, черт побери, это правда. Сдается мне, вы испытали нечто подобное…

Больц пил слишком много. Перебрав, он становился еще хуже.

— Случай совсем не редкий. Вы не поверите, сколько заявлений проходит через мои руки, причем женщины обращаются в полицию даже через два месяца после такой вот бурной ночки. Постепенно до них доходит, что надо кому-то рассказать. Часто подруги их уговаривают заявить в полицию. И знаете, каков контингент бытовых насильников? Все важные птицы — банкиры, бизнесмены, политики. Встречает такой козел в баре красотку, покупает ей напиток, подсыпает в стакан хлоралгидрат — и дело в шляпе! А наутро девушка просыпается рядом с этим животным и чувствует себя так, будто на ней всю ночь черти воду возили.

Нет, Билл никогда не смог бы так со мной поступить. Он меня любит. Я ему не чужая, не случайная женщина… А вдруг он просто соблюдает осторожность? Ведь я слишком много знаю. Со мной бы этот номер не прошел.

— Подонкам такие вещи сходят с рук годами. Некоторые и вовсе умудряются ни разу не попасться. Так и помирает такой вот урод чистеньким, а у самого на ремне отметин не меньше, чем у Джека Победителя Великанов…

Мы стояли и ждали, когда загорится зеленый. Я потеряла счет времени, я уже не могла сказать, сколько мы просидели без движения.

— А хорошее сравнение, верно? Тот мух мочил, этот женщин насилует — и каждый насечку делает на ремне…

Красный все горел, точно зловещий кровавый глаз.

— Так делал Больц с вами нечто подобное, а, док? Он вас насиловал?

— Что? — Я медленно повернулась к Марино.

Он смотрел прямо перед собой, лицо его от красных «габаритов» проезжающих машин казалось бледным.

— Что? — снова спросила я. Сердце бешено колотилось.

Зажегся зеленый, и мы поехали.

— Больц вас когда-нибудь насиловал? — повторил Марино так, будто видел меня в первый раз, будто я была одной из «красоток», притащившей в полицию заявление.

Я почувствовала, что густо краснею — краснота поднималась по шее, ползла к лицу.

— Больц делал вам больно — например, пытался вас душить?

И тут я взорвалась. У меня перед глазами замелькали искры. В голове все смешалось. Кровь и ярость заливали мне глаза.

— Нет! Я вам уже все о нем рассказала, все гребаные подробности! Все, что собиралась рассказать! Точка!

Марино опешил и не проронил больше ни слова.

Я не сразу поняла, где мы оказались.

Огромный белый циферблат плыл высоко в небе, над тенями и громадами, которые материализовались в стоянку автотранспорта. На переднем плане находились автомобили-лаборатории. Вокруг не было ни души — никто не видел, как мы подъехали к моей служебной машине.

Я отстегнула ремень безопасности. Меня била дрожь.

* * *

Во вторник шел дождь. Серые небеса исторгали потоки воды с такой силой, что «дворники» не успевали очищать ветровое стекло. Моя машина стала лишь звеном в растянувшейся на шоссе и еле ползущей цепи автомобилей.

Настроение вполне соответствовало погоде. Последняя стычка с Марино вымотала меня, воспоминания о ней вызывали тошноту. Как давно ему все известно? Сколько раз он видел белую «ауди» у моего дома? Катался ли он по моей улице только из любопытства? Наверняка хотел посмотреть, как живет спесивая выскочка, которую неизвестно за какие заслуги назначили главным судмедэкспертом штата. Марино наверняка знал и какая у меня зарплата, и сколько я ежемесячно плачу по кредиту за дом.

Проблесковый маячок «скорой» и указание патрульного заставили меня перестроиться в левый ряд. Полиция оцепила место аварии. Погруженная в мрачные мысли, я объезжала искореженный автомобиль, как вдруг в мое сознание проник голос диктора:

— «Над Хенной Ярборо было совершено надругательство сексуального характера. Затем женщину задушили, и эксперты считают, что она стала пятой жертвой серийного убийцы, который орудует в Ричмонде уже два месяца…»

Я прибавила громкость. Радио ничего нового не сообщило — все это я только за сегодняшнее утро слышала раз пять. Кажется, кроме убийства Хенны Ярборо, в Ричмонде за последние дни не произошло ничего достойного внимания. Диктор продолжал:

— «…прояснить по предыдущему убийству. Как сообщает надежный источник, доктор Лори Петерсен за несколько секунд до того, как на нее было совершено нападение, успела набрать 911…»

И это не ново — в сегодняшней газете на первой полосе я уже видела статью, в которой упоминалась данная весьма интересная подробность.

— «…Нам удалось встретиться с ответственным за безопасность в городе Норманом Таннером, и он сделал следующее заявление…»

Послышался голос Таннера — фраза явно была заготовлена заранее:

— «Полицейское бюро осведомлено о сложившейся ситуации. Ввиду щекотливости последней я отказываюсь давать какие бы то ни было комментарии…»

— «Мистер Таннер, у вас есть какие-либо предположения относительно того, кто является этим источником информации?»

— «Я не уполномочен давать такие комментарии…»

Не уполномочен он, ха! Не знает — так бы сразу и сказал.

Зато я знаю.

Так называемый источник — не кто иной, как Эбби Тернбулл. Правда, фамилия ее нигде не стоит — видимо, редакторы решили не помещать ее в газете. Мисс Тернбулл больше не рассказывала о событиях — теперь она сама стала «происшествием недели». Мне вспомнилась ее угроза: «Все получат по заслугам!» Имелись в виду Билл, полиция, городские власти, сам Господь Бог. Я ждала, что сейчас диктор поведает аудитории о взломе базы данных и о перепутанных предметных стеклах. Все получат по заслугам, а я что, особенная?

На работу я попала только в половине девятого. Телефоны уже разрывались.

— Вот это журналисты, — произнесла Роза извиняющимся тоном, положив на журнал для записей стопку кислотного цвета стикеров с телефонными номерами. — Звонят все, кому не лень. И из телефонных компаний, и из журналов, а только что прорвался какой-то тип из Нью-Джерси — книгу он, видите ли, пишет!

Я закурила.

— Названивают насчет Лори Петерсен, — добавила Роза, помрачнев. — Ужасно, если это правда…

— Отсылайте всех через дорогу, — перебила я. — Всех, кто хочет узнать о последних убийствах, отправляйте к Эмберги.

Эмберги уже успел нагнать мне по электронной почте несколько напоминаний о том, чтобы я «немедленно» предоставила ему копию отчета о вскрытии Хенны Ярборо. Слово «немедленно» в последнем послании Эмберги подчеркнул и приписал убийственное: «Потрудитесь объяснить, каким образом информация просочилась в „Таймс“.»

Неужели он намекал на то, что я несу ответственность и за эту «утечку»? Чего доброго, обвинит меня в разглашении сведений о непринятом звонке в 911.

Нет уж, от меня Эмберги объяснений не дождется. Пусть хоть завалит меня письмами или даже явится во плоти, я слова не скажу.

— Пришел сержант Марино, — сказала Роза и добавила (чем сильно меня задела): — Вы хотите с ним говорить?

Марино нужен был отчет о вскрытии, и я уже подготовила для него копию. Я надеялась, что он заедет ближе к вечеру — тогда бы мы с ним разминулись.

Я подписывала отчеты о токсикологических исследованиях, громоздившиеся на столе, когда из коридора послышались тяжелые шаги Марино. Дверь открылась. На пороге возник доблестный детектив. С его темно-синего плаща моментально натекла целая лужа. Жидкие волосы прилипли ко лбу, лицо осунулось.

— Насчет вчерашнего вечера… — с места в карьер начал Марино, шагнув к моему столу.

Я так глянула на сержанта, что слова застряли у него в горле.

Марино в замешательстве огляделся по сторонам, расстегнул плащ и стал шарить по карманам в поисках сигарет.

— Льет как из ведра, — бормотал он. — Хотя какое, к черту, ведро? Из ведра раз — и вылилось, а тут уже сколько наяривает. После обеда обещали жару…

Я молча протянула Марино ксерокопию отчета о вскрытии Хенны Ярборо с предварительными результатами исследований, проведенных Бетти. Вместо того чтобы взять стул и сесть по-человечески, Марино продолжал стоять у меня над душой, читать отчет и капать на мой ковер.

Детектив дошел до основного описания, и я заметила, как он скользнул глазами ниже. Одарив меня мрачным взглядом, сержант спросил:

— А кто еще об этом знает?

— Никто. По крайней мере никто не должен.

— А спецуполномоченный это видел?

— Нет.

— А Таннер?

— Таннер звонил. Я сообщила ему только причину смерти Хенны. О телесных повреждениях я ничего не говорила.

Марино продолжал изучать отчет.

— Точно больше никто не в курсе? — спросил он, не поднимая глаз от страницы.

— Отчета еще никто не видел.

Мы помолчали.

— В газетах ничего не сообщили, — произнес Марино. — По радио тоже. Короче, наш источник информации еще не знает подробностей.

Я уставилась на него.

— Вот блин! — Сержант сложил отчет и сунул во внутренний карман. — Чертов Джек Потрошитель! — Взглянув на меня, Марино добавил: — Больц ведь еще не подавал признаков жизни? Если подаст, спрячьтесь от него, исчезните.

— Что вы хотите сказать? — Одного упоминания этого имени было довольно, чтобы мне стало плохо физически.

— Не отвечайте на звонки Больца, не встречайтесь с ним. Всеми способами избегайте контакта. Не хочу, чтобы он сегодня заполучил копию отчета. Не хочу, чтобы он прочитал отчет и вообще узнал что-нибудь — он и так уже знает достаточно.

— Вы его до сих пор подозреваете? — спросила я как можно мягче.

— Черт меня подери, если я знаю, кого и в чем подозреваю! — рявкнул Марино. — Я только знаю, что Больц служит в управлении и имеет права практически на все, так? Еще я знаю, что съем крысиный хвост, если Больца переизберут. Не хочу, чтоб он победил на выборах. Вот я и прошу вас постараться его всеми способами избегать.

Я не сомневалась, что Билл не появится и не позвонит. Он понимал, что Эбби про него рассказала и что я при этом присутствовала.

— Да, еще, — продолжал Марино, застегивая плащ и поднимая воротник до самых ушей. — Если вам охота на меня дуться, дуйтесь сколько влезет. Только знайте: я вчера делал свою работу, и если вы думаете, что мне это было в кайф, то вы глубоко заблуждаетесь.

За дверью послышалось покашливание, и Марино резко развернулся. Винго мялся на пороге, пряча руки в карманах своих стильных белых штанов.

Сержант бросил на него презрительный взгляд и вышел из кабинета, стараясь производить как можно больше шума.

Нервно перебирая в карманах мелочь, Винго приблизился к моему столу и произнес:

— Доктор Скарпетта, там в холле торчит целая толпа журналистов…

— А где Роза? — поинтересовалась я, снимая очки. Веки горели, словно по ним возили наждаком.

— Не знаю, может, в туалете. Мне сказать журналистам, чтоб уходили?

— Скажи им, чтобы перешли на другую сторону улицы, — произнесла я и нетерпеливо добавила: — Точно так же, как поступили их предшественники.

— Хорошо, — кивнул Винго, но не двинулся с места. Снова зазвенела мелочь.

— Что еще? — Я с трудом сохраняла внешнее спокойствие.

— Ну, в общем, я кое-что хотел спросить. Насчет… хм… Эмберги. Ведь он, кажется, не курит и курильщиков не выносит и шум из-за этого всегда поднимает. Да нет, не может быть. Наверное, я обознался.

Я с интересом посмотрела в серьезное лицо Винго. Не понимая, почему для него это так важно, я ответила:

— Да, Эмберги терпеть не может курильщиков и не упускает случая об этом заявить.

— Я так и думал. Кажется, я что-то такое читал в газете, да и по телевизору видел. Насколько я понимаю, Эмберги намерен к следующему году покончить с курением в своем офисе.

— Именно, — отвечала я, не пытаясь скрыть раздражение. — Через год твоя начальница, чтобы курнуть разок, будет и в дождь, и в холод выбегать на улицу, как школьница. — Я насмешливо посмотрела на Винго: — А почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно, — пожал плечами мой ассистент. — Я слыхал, Эмберги раньше был заядлым курильщиком, а потом ни с того ни с сего завязал.

— Насколько я знаю, Эмберги никогда не курил, — возразила я.

Снова зазвонил телефон, и, когда я подняла глаза, Винго уже испарился.

* * *

По крайней мере насчет одного Марино оказался прав — насчет погоды. К моменту, когда я выехала в Шарлоттсвилл, солнце уже сияло с ослепительно голубого неба. О том, что утром бушевала гроза, можно было догадаться лишь по туману, поднимавшемуся над полями, которые тянулись вдоль шоссе.

Обвинение, выдвинутое спецуполномоченным, не давало мне покоя, и я решила лично услышать то, что Эмберги обсуждал с доктором судебной медицины, психиатром Спиро Фортосисом. По крайней мере так я объяснила Фортосису свое желание с ним встретиться. Конечно, это была не единственная причина. Мы с Фортосисом познакомились в самом начале моей карьеры, и я испытывала к нему благодарность за поддержку и расположение, которыми в те тяжелые годы меня мало кто баловал. На симпозиумах судебных экспертов, в которых мне приходилось участвовать, были сплошь незнакомые лица. Вот и сейчас мне могла помочь только беседа с Фортосисом — лишь тогда бы я сбросила тяжкий груз подозрений и страха, от которого, мне казалось, я вот-вот сломаюсь.

Фортосис встретил меня в полутемном коридоре четвертого этажа — департамент судебной психиатрии располагался теперь в кирпичном многоэтажном здании. Лицо Спиро при моем появлении расплылось в улыбке, он по-отечески крепко обнял меня и чмокнул в макушку.

Спиро Фортосис имел степень профессора медицины в области психиатрии. Он работал в Университете Виргинии. Фортосис был старше меня на пятнадцать лет. Белые волосы его торчали над ушами, наводя на мысли о крылатом шлеме, глаза из-за очков без оправы смотрели ласково. Обычно Фортосис носил темный костюм, белую рубашку и галстук в узкую полоску — подобные вещи вышли из моды достаточно давно для того, чтобы снова оказаться на пике популярности. Мой старший друг всегда вызывал у меня ассоциации с картинами Нормана Рокуэлла — последний именно так изобразил бы врача городской больницы.

— Мой кабинет перекрашивают, — объяснил Фортосис, приоткрыв дверь темного дерева. — Так что, если тебя не напрягает обстановка приемного покоя, милости прошу.

— Как раз сейчас я чувствую себя вашей пациенткой, — ответила я, и Фортосис, пропустив меня вперед, закрыл за собой дверь.

Просторный приемный покой выглядел совсем как обычная гостиная, только очень уж нейтральная, лишенная индивидуальности.

Я села на коричневую кожаную кушетку. Стены украшали абстрактные акварели, на подоконнике стояли горшки с нецветущими растениями. Отсутствовали журналы, книги и телефон. Лампы на обоих концах стола были выключены, а белые жалюзи (от известного дизайнера) опущены ровно настолько, чтобы свет, проникающий в комнату, не раздражал находящихся в ней людей.

— Кей, как мама? — спросил Фортосис, придвигая к кушетке бежевое кресло с подушечкой для головы.

— Что ей сделается? Она еще нас переживет.

Фортосис улыбнулся.

— Каждый так думает про свою мать. К сожалению, в жизни обычно бывает наоборот.

— А как ваши жена и девочки?

— Хорошо. — Фортосис внимательно посмотрел на меня. — Ты выглядишь очень усталой.

— И не только выгляжу.

С минуту Фортосис помолчал.

— Ты ведь читаешь лекции в больницах сети «Вэлли медикал сентер», — начал Фортосис с присущей ему мягкостью. — Скажи, ты была знакома с Лори Петерсен?

Больше наводящих вопросов не потребовалось. Через минуту я уже выкладывала Фортосису все как есть — никому другому я бы никогда столько не рассказала. Мне необходимо было выговориться.

— Я видела ее один раз, — произнесла я. — По крайней мере мне так кажется.

Со дня убийства Лори Петерсен я не переставала рыться в памяти, особенно во время поездок на работу и с работы, оставшись наедине со своими мыслями и переживаниями, или когда пропалывала и подрезала мои обожаемые розы. Я без конца представляла себе лицо Лори Петерсен и пыталась примерить его на одну из безликих студенток, толпившихся вокруг меня в лаборатории и в лекционном зале. К настоящему моменту я окончательно уверила себя в том, что в ту ночь в доме Лори, когда я рассматривала ее фотографии, в мозгу у меня что-то щелкнуло — конечно, я видела эту девушку раньше.

Месяц назад я читала курс лекций «Женщины в медицине». Помню, я стояла за кафедрой и смотрела на ряды молодых лиц — в аудитории был полный аншлаг. Студенты притащили с собой бутерброды и напитки и как ни в чем не бывало перекусывали, удобно расположившись в мягких креслах с красной обивкой. Все шло как всегда, ничего примечательного не случилось на той лекции, и лишь в свете последовавших событий она приобрела значимость.

Я не могла бы поручиться, но мне казалось, что среди молодых женщин, задержавшихся после лекции и забросавших меня вопросами, была и Лори Петерсен. В памяти осталось симпатичное лицо блондинки в белом халате, однако все черты были расплывчатые. Я отчетливо представляла только глаза девушки — темно-зеленые, испытующие, внимательные. Она спросила, уверена ли я в том, что женщина может совмещать семью и профессию врача, требующую полной самоотдачи. Наверное, вопрос мне запомнился, потому что привел меня в замешательство. Да, я преуспела в медицине, зато с семьей потерпела полное фиаско.

Я без конца проигрывала в уме эту сцену, будто от постоянных повторений лицо девушки могло приобрести четкие черты. Она или не она? Вопрос этот стал навязчивой идеей — я дошла до того, что, бывая в университете, невольно искала глазами стройную блондинку в белом халате. Конечно, я знала, что поиски бесполезны. Думаю, Лори появилась в моем прошлом подобно призраку, чтобы стать кошмаром всей оставшейся мне жизни.

— Очень интересно, — задумчиво и неторопливо, как всегда, произнес Фортосис. — А почему для тебя так важно вспомнить, встречала ты Лори Петерсен или нет?

Я смотрела на колечки сигаретного дыма, медленно поднимающиеся к потолку.

— Не знаю. Может, потому, что тогда ее смерть становится реальностью.

— Если бы ты могла вернуться в тот день, ты бы вернулась?

— Да.

— Что бы ты сделала?

— Я бы как-нибудь предупредила Лори, — сказала я. — Я бы попыталась нарушить его планы.

— Планы убийцы?

— Конечно.

— А о нем ты думаешь?

— Я не хочу о нем думать. Я только хочу сделать все, что в моих силах, чтобы его поймали.

— И наказали?

— Нет наказания, которое искупило бы его преступления.

— А смертная казнь, Кей?

— Он может умереть только один раз.

— Значит, ты хочешь, чтобы он помучился. — Цепкие глаза Фортосиса не отпускали меня, не давали отвести взгляд.

— Да, — произнесла я.

— По-твоему, его следует пытать?

— Пытать страхом. Я хочу, чтобы он ощущал такой же страх, что и замученные женщины в тот момент, когда им становилось ясно: они умрут.

* * *

Не знаю, сколько мы проговорили с Фортосисом, но, когда я наконец замолчала, в комнате было уже темно.

— Мне кажется, никогда еще ни одно убийство не причиняло мне такой душевной боли, — подытожила я.

— Это как сны. — Фортосис откинулся в кресле и поставил ладони «домиком». — Люди часто утверждают, будто не видят снов, хотя на самом деле они их не помнят. Сны, Кей, запоминаются на подсознательном уровне — как и все остальное. Нам просто удается запереть в подсознании большую часть наших переживаний — иначе они бы разрушили наш мозг.

— А мне вот в последнее время не удается, Спиро.

— Почему?

Фортосис, безусловно, знал причину, однако хотел, чтобы я сама ее озвучила.

— Может, потому, что Лори Петерсен была врачом. Я ассоциирую себя с ней. Даже проецирую ее жизнь на свою. Мне тоже когда-то было тридцать лет.

— В каком-то смысле ты когда-то была доктором Лори Петерсен.

— В каком-то смысле — да.

— И то, что случилось с Лори, могло случиться с тобой?

— Не знаю. Это уж слишком.

— А мне вот кажется, что ты уже ставила себя на место Лори. — Фортосис слегка улыбнулся. — Думаю, ты кучу ситуаций прокрутила в голове. Но ведь это еще не все, о чем ты хотела со мной поговорить?

Эмберги. Что Фортосис ему тогда сказал?

— Проблем хватает и без убийств.

— Например?

— Например, кто-то под меня копает.

— Ну куда ж без этого. — Фортосис по-прежнему держал ладони «домиком» и слегка постукивал подушечками пальцев друг о друга.

— Еще утечки информации в прессу. Эмберги уверен, что они случаются по вине моих сотрудников. — Я поколебалась, прикидывая, в курсе уже Фортосис или нет.

Однако по его лицу ничего нельзя было разобрать.

— Эмберги считает, что это ваша теория — ну, насчет того, что статьи в газетах только подстегивают маньяка, а значит, Лори Петерсен погибла исключительно из-за утечек информации в прессу. А теперь убита Хенна Ярборо. И Эмберги не преминет снова повесить всех собак на меня и моих подчиненных.

— А какова вероятность утечек информации из твоего офиса?

— Кто-то проник в базу данных в моем компьютере. То есть утечка информации в принципе возможна. Точнее, из-за этого взлома у меня такое чувство, что каждый может бросить в меня камень.

— Значит, тебе нужно найти виновного, — сказал Фортосис так, точно ничего проще и быть не могло.

— Ума не приложу, как это сделать. Но вы ведь говорили с Эмберги, Спиро… — напомнила я.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Верно. И по-моему, он сгустил краски. Неужели ты думаешь, Кей, что я мог утверждать, будто утечки информации из твоего офиса спровоцировали два убийства? Иными словами, что две женщины были бы живы, если бы не выпуски новостей? Запомни: я этого не говорил.

Думаю, вырвавшийся у меня вздох облегчения не укрылся от внимания Фортосиса.

— В любом случае, если Эмберги или кому-нибудь еще хочется раздуть дело с утечкой информации якобы из твоего компьютера, боюсь, тут я ничего не смогу поделать. Я действительно считаю, что есть четкая связь между шумихой в прессе и поведением убийцы. Если шокирующие подробности станут появляться в статьях, если у этих статей будут кричащие заголовки — тогда да, тогда Эмберги — или кто другой, кого это тоже касается, — может использовать сказанное мной против тебя, Кей, и твоих сотрудников. — Фортосис посмотрел на меня долгим взглядом. — Понимаешь, о чем я?

— Вы хотите сказать, что не можете обезвредить бомбу, — отвечала я упавшим голосом.

Фортосис подался вперед и отрезал:

— Я хочу сказать, что не могу обезвредить бомбу, не видя ее и не зная, что это за бомба. Ты думаешь, тебя хотят сместить?

— Не уверена, — осторожно ответила я. — Только вот что я понимаю наверняка: из-за звонка Лори Петерсен в Службу спасения, который она сделала за несколько секунд до нападения, городские власти оказались по уши не будем уточнять в чем. Да вы, наверное, уже знаете обо всем из газет.

Фортосис кивнул, в его глазах появились проблески интереса.

— Эмберги вызывал меня по этому поводу задолго до того, как история попала в газеты. В разговоре участвовали Таннер и Больц. Они утверждали, что огласка вызовет скандал, может быть, дело даже дойдет до суда. В результате Эмберги запретил давать интервью без своего ведома. А я и не давала никаких интервью. Эмберги сказал, что, по вашему мнению, статьи, которые с завидной регулярностью появляются в прессе, только подстегивают убийцу. Он устроил мне настоящий допрос с пристрастием — а не из моего ли офиса поступает информация, а не я ли не умею держать язык за зубами? Мне пришлось сознаться, что кто-то проник в мою базу данных.

— Понимаю.

— Было совершено еще одно убийство, и я начала думать, что если скандал разразится, то исключительно из-за неосторожности моих подчиненных и моей собственной. Я чувствую себя почти соучастницей преступлений, мне кажется, что и я повинна в этой последней смерти. — Я замолчала, чтобы совладать с голосом. — Короче говоря, мне стало казаться, что никому уже дела нет до плохой работы Службы спасения, потому что все возмущены поведением сотрудников главного офиса отдела судмедэкспертизы, в частности моим.

Фортосис промолчал.

— Может, я делаю из мухи слона? — беспомощно добавила я.

— А вот это вряд ли.

Я хотела услышать совсем не то.

— Теоретически все могло произойти именно так, как ты описываешь, — принялся объяснять Фортосис. — Если кому-то хочется спасти свою шкуру, весьма вероятно, что этот кто-то станет валить все с больной головы на здоровую. А из судмедэксперта легче всего сделать козла отпущения. Люди в большинстве своем не имеют представления, чем конкретно занимается судмедэксперт. К судмедэксперту относятся с предубеждением, воображают о нем всякие ужасы. Оно и понятно: кому понравится, если тело близкого человека станут резать и изучать? Люди считают вскрытие надругательством над покойным…

— Может, хватит? — перебила я.

— Ты поняла, что я имел в виду.

— Еще бы.

— Плохо, что база данных оказалась незащищенной.

— И не говорите. Уж лучше бы мы пользовались печатными машинками.

Фортосис стал с задумчивым видом смотреть в окно.

— Знаешь, Кей, что я тебе посоветую? — мрачно произнес он. — Будь очень осторожна, но не вини себя в гибели этой женщины. Грязные политики и даже страх перед ними могут довести тебя до такого состояния, когда ты действительно начнешь делать непростительные ошибки, таким образом давая своим врагам реальный повод обвинить тебя.

В памяти всплыли перепутанные предметные стекла. Внутри все сжалось.

Фортосис продолжал:

— Сейчас в Ричмонде обстановка как на тонущем корабле. Неудивительно, что люди озверели. Каждый сам за себя. А ты, Кей, не хочешь никому мешать. Ты не желаешь участвовать в этой панике. А паника налицо.

— Да, некоторые не на шутку перепугались.

— Оно и понятно. Смерть Лори Петерсен можно было предотвратить. Полиция допустила непростительную ошибку, когда не присвоила ее звонку первую степень важности. Убийца разгуливает на свободе. Женщины продолжают погибать. Люди во всем винят городские власти, а тем что делать? Им тоже надо кого-нибудь обвинить. Такова уж человеческая природа. И полиция, и политики будут перекладывать ответственность на подведомственные организации, пока не дойдут до самого низа…

— И не окажутся прямо в отделе судмедэкспертизы, — с горечью продолжила я и тут же подумала о Кэгни. Интересно, а с ним такое могло бы произойти?

Вопрос был чисто риторический — я поспешила озвучить ответ:

— Не могу отделаться от мысли, что я легкая мишень лишь потому, что я женщина.

— Ты женщина в мире, которым правят мужчины, — ответил Фортосис. — Ты будешь считаться легкой мишенью до тех пор, пока все эти крутые парни не поймут, что у тебя есть зубы. А они у тебя есть. — Он улыбнулся. — Так покажи их!

— Каким образом?

Вместо ответа Фортосис спросил:

— Есть среди твоих подчиненных человек, которому ты полностью доверяешь?

— Все мои сотрудники — люди надежные…

Фортосис замахал руками:

— Кей, я говорю о доверии. Ты доверяешь кому-нибудь так, как самой себе? Например, своему системному администратору?

— Маргарет никогда меня не подводила, — поколебавшись, произнесла я. — Но чтобы доверять ей как самой себе? Пожалуй, нет. Я совсем не знаю, что она за человек — мы ведь общаемся только по работе.

— Так вот, повторю: твоя безопасность — твоя лучшая защита. И постарайся выяснить, кто влез в компьютер. Не исключено, что у тебя не получится. Но если есть хоть малейший шанс, его нужно использовать. Задействуй специалиста, которому доверяешь. И ни в коем случае не проси помощи у случайных людей — они могут проболтаться.

— У меня нет таких друзей, — возразила я. — А если я даже и узнаю, кто взломал базу данных, что хорошего? Если это журналист, не думаю, что, выяснив его личность, я решу свои проблемы.

— Конечно, гарантии нет никакой. И все же я на твоем месте попытался бы.

Интересно, на что это Фортосис меня толкает? Меня не оставляла мысль, что у него уже появились собственные подозрения.

— Если мне станут звонить по поводу последних убийств, я все это буду иметь в виду, Кей, — обещал он. — Если на меня надавят, чтобы я снова высказался насчет связи активности преступника и шумихи в прессе, буду молчать как рыба. Не хочу, чтобы меня использовали. Но и лгать я тоже не смогу. Дело в том, что у маньяка несколько необычная реакция на шумиху, другими словами, его модус операнди.

Я внимательно слушала.

— На самом деле далеко не всем серийным убийцам нравится читать в газетах о своих преступлениях. Однако обыватели склонны думать, что каждому маньяку необходима известность, ощущение собственной значимости. Что преступления совершаются ради славы. Да, именно по такому принципу действовал Хинкли: выстрелил в президента — и стал героем. Неадекватный, жалкий человек, не способный ни найти приличную работу, ни завести семью и друзей, вдруг делается знаменитым на всю страну. Но такие типы — скорее исключения. Они редко встречаются. Совсем к другому типу маньяков принадлежат всякие лукасы и тулы. Они совершают преступления и сразу уезжают из города, не дожидаясь выпуска новостей. Они не хотят, чтобы о них узнали. Прячут тела жертв и вообще всячески заметают следы. Большую часть времени такие личности проводят в дороге — переезжают с места на место, попутно выбирая себе новые жертвы. А о ричмондском маньяке я вот что думаю: он гибрид первого и второго типов. Я тщательно изучил его модус операнди. Маньяк насилует и убивает, потому что без этого не может, хотя и не имеет ни малейшего желания попасться. В то же время ему хочется привлечь к себе внимание, хочется, чтобы каждый узнал о его «подвигах».

— Вы это сказали Эмберги?

— Кажется, когда я говорил с Эмберги, у меня в голове эта мысль еще не оформилась. Разговор был на прошлой неделе. Понадобилась смерть Хенны Ярборо, чтобы я окончательно убедился в правильности своей версии.

— Из-за того, что Хенна — сестра Эбби Тернбулл?

— Да.

— Допустим, маньяк охотился за Эбби, — продолжала я. — Лучшего способа повергнуть город в шок и приобрести известность в национальном масштабе, чем убить известную журналистку, которая вдобавок писала о преступнике статьи, и не придумаешь.

— В этом-то и загвоздка. Что-то уж слишком личное получается убийство по сравнению с остальными. Первых четырех женщин маньяк не знал, выбрал случайно. На их месте легко могли оказаться другие.

— После экспертизы на ДНК станет ясно, один человек всех их убил или нет, — произнесла я, понимая, к чему клонит Фортосис, и мысленно ему возражая. — Но лично я уверена, что убийца всего один. Я ни на минуту не допускаю мысль, что Хенну задушил кто-то другой, желая поквитаться с ее сестрой.

— Эбби Тернбулл — знаменитость, — сказал Фортосис. — С одной стороны, я все думаю: если маньяк охотился именно за Эбби, мог ли он перепутать ее с сестрой? С другой стороны, если он охотился за Хенной Ярборо, случаен или нет тот факт, что она оказалась сестрой Эбби?

— В жизни порой происходят странные вещи.

— Да, конечно. Ни в чем нельзя быть уверенным. Всю жизнь мы строим догадки, а ответов не получаем. Почему случилось именно так, а не иначе? Взять хотя бы мотивы преступления. Может, преступника в детстве била и унижала мать, может, над ним было совершено насилие, а может, еще что. Вдруг он мстит обществу, демонстрирует свое к нему презрение? Чем больше я работаю в области психиатрии, тем чаще убеждаюсь: мои коллеги не желают признавать одну очевидную вещь — убийца, как правило, убивает потому, что ему это доставляет удовольствие.

— А мне вот это уже давно ясно, как божий день, — рассердилась я.

— Думаю, ричмондский маньяк таким образом развлекается, — мягко продолжал Фортосис. — Он очень хитер, очень осторожен. У него почти не случается проколов. У преступника нет никаких умственных отклонений, у него полный порядок с правой лобной долей. И он не сумасшедший, можешь не сомневаться. Убийца — садист-психопат, повернутый на сексе, но уровень интеллекта у него в норме плюс он прекрасно умеет притворяться и создавать о себе впечатление как об обычном гражданине. Уверен, что убийца работает в Ричмонде и занимает весьма неплохую должность. Не удивлюсь, если эта должность — а может быть, какое-нибудь хобби — позволяет маньяку контактировать с людьми, находящимися в состоянии стресса, обиженными, оскорбленными, или же контролировать энное количество людей.

— Какая это может быть профессия? — взволнованно спросила я.

— Какая угодно. Бьюсь об заклад, преступник достаточно умен и образован, чтобы занимать практически любую должность.

«Врач, адвокат, индейский вождь», — звучал у меня в ушах голос Марино.

— Однако вы изменили свое первоначальное мнение, — заметила я. — Прежде вы думали, что у маньяка криминальное прошлое или что он страдал душевной болезнью, а может, и то и другое. Вы говорили, что его, возможно, недавно выпустили из тюрьмы или из психиатрической лечебницы…

Фортосис меня перебил:

— Верно, но в свете двух последних убийств, тем более что была замешана Эбби Тернбулл, я отказался от своей версии. У душевнобольных, как правило, нет ни опыта, ни сноровки, необходимых для того, чтобы постоянно дурачить полицию. Я считаю, что ричмондский маньяк поднаторел в своем деле, что он уже несколько лет убивает в разных городах страны и всякий раз ему удается выйти сухим из воды.

— Думаете, он приезжает в город, в течение нескольких месяцев совершает убийства, а потом меняет дислокацию?

— Не обязательно. Возможно, ему хватает выдержки, приехав в новый город, устроиться на работу и хорошо себя зарекомендовать. Возможно, какое-то время он ведет себя как обычный гражданин. Потом начинает убивать и уже не может остановиться. Более того, в каждом новом городе аппетиты преступника растут, он не знает удержу. Дразнит полицию и наслаждается ощущением, что весь город только о нем и говорит. А достигает убийца такой популярности, выбирая соответствующие жертвы.

— Эбби, — прошептала я. — Значит, он охотился за ней.

Фортосис кивнул.

— Для преступника это было принципиально новое убийство — самое дерзкое, самое безрассудное. Никогда раньше он ничего подобного не делал — никогда его жертвой не становилась известная журналистка, да еще репортер криминальной хроники. Это преступление должно было стать кульминацией его «карьеры». Конечно, присутствовали и другие мотивы — ведь Эбби о нем писала, и он решил, что у него с ней личные счеты. В воображении он начал строить с ней отношения. Тут все смешалось — и ярость убийцы, и его фантазии, и зацикленность именно на Эбби.

— Но ведь маньяк прокололся, — резко возразила я. — Никакой кульминации у него не получилось — он свалял дурака.

— Вот именно. Маньяк, наверное, недостаточно знал Эбби, смутно представлял, как она выглядит, понятия не имел, что у нее живет сестра. — Глаза Фортосиса потемнели. — Весьма вероятно, что маньяк узнал о том, что убил не Эбби, только из новостей или из газет.

Эта мысль меня поразила. Как я сама не додумалась?

— Именно это обстоятельство меня особенно волнует, — произнес Фортосис, откинувшись в кресле.

— Вы боитесь, что теперь убийца станет преследовать Эбби? — В этом я сильно сомневалась.

— Все случилось не так, как планировал преступник. — Фортосис размышлял вслух. — Он опростоволосился в собственных глазах — и может стать еще свирепее. Вот это-то меня и беспокоит.

— Куда уж свирепее, — бросила я. — Вы же знаете, что он сделал с Лори. А теперь вот Хенна…

Фортосис так глянул на меня, что я осеклась на полуслове.

— Я звонил Марино незадолго до твоего приезда.

Спиро все было известно.

Он уже знал, что во влагалище Хенны Ярборо сперму не нашли.

Вероятно, у убийцы случилось преждевременное семяизвержение. Большая часть спермы обнаружилась на ногах жертвы и на постельном белье. Иными словами, единственным инструментом, который ему удалось вонзить в тело жертвы, оказался нож.

В мертвой, давящей тишине мы старались представить себе выродка, который получал удовольствие, причиняя такую ужасающую боль другому человеческому существу.

Наконец я подняла взгляд на Фортосиса. Его глаза были темны, лицо напряжено. Кажется, в тот момент я впервые осознала, что мой друг выглядит много старше своих лет. Он видел и слышал все, что происходило с Хенной — здесь, в этой комнате, перед ним проплывали страшные картины, вероятно, еще более отчетливые, чем представали перед моим мысленным взором. Стены давили на нас всей тяжестью.

Мы поднялись одновременно.

Я пошла к машине, припаркованной на стоянке, длинной дорогой, через кампус. На горизонте, подобно замерзшим валам туманного океана, светились Голубые горы с белыми сверкающими шапками снега, тени тянули длинные пальцы по лужайке. Я вдыхала запах нагретых солнцем деревьев и травы.

Мимо группками шли студенты. Они смеялись, болтали и не обращали на меня ни малейшего внимания. Я оказалась в тени огромного дуба и вдруг услышала за спиной топот бегущих ног. Сердце екнуло. Я резко обернулась. Юноша, увидев мое искаженное ужасом лицо, раскрыл от удивления рот. Через мгновение он уже исчез за углом, сверкнув красными шортами и длинными загорелыми ногами.

Глава 13

Назавтра я приехала в офис к шести утра. Еще никого не было, телефоны работали в режиме автоответчика.

В ожидании, пока кофе через фильтр кофеварки накапает в чашку, я пошла в кабинет Маргарет. Ее компьютер будто бы тщетно приглашал взломщика сделать еще одну попытку.

Очень странно. Знал ли этот тип, что мы обнаружили факт вскрытия базы данных с целью получить информацию по делу Лори Петерсен? Неужели он испугался? Или решил, что ловить все равно нечего?

А может, причина в чем-то другом? Я тупо смотрела на темный экран. «Кто ты? Что тебе от меня нужно?» — Мои вопросы, естественно, оставались без ответа.

В противоположном конце коридора зазвонил телефон. На третьем звонке вклинился автоответчик.

«Он очень хитер, очень осторожен…»

Этого Фортосис мог бы мне и не говорить.

«У преступника нет никаких умственных отклонений…»

Да, я тоже думала, что у маньяка с головой все в порядке. Но вдруг я ошибалась?

У него вполне могли быть отклонения.

«…он прекрасно умеет притворяться и создавать о себе впечатление как об обычном гражданине…»

Преступник может быть достаточно умен и образован, чтобы занимать практически любую должность. Почему бы ему не работать с компьютером? Почему бы не иметь компьютер дома?

Он хотел стать моей навязчивой идеей. Он старался понять ход моих рассуждений — так же как я старалась проникнуть в его мысли. Я была единственной ниточкой, связывавшей преступника с его жертвами, единственным живым свидетелем. Я изучала кровоподтеки, переломы, глубокие резаные раны — следовательно, я одна понимала, какую силу он применял, чтобы нанести эти ужасные повреждения. У молодых здоровых людей ребра гибкие, прочные — чтобы сломать ребра Лори Петерсен, преступник становился коленями на ее грудную клетку, давил всем своим весом. Она лежала на спине. Маньяк переломал ей ребра после того, как сорвал со стены телефонный провод.

Пальцы Лори оказались не просто сломаны, но предварительно вывихнуты. Убийца заткнул ей рот, связал ее, а затем по очереди переломал пальцы на обеих руках. Цель у него была только одна — причинить жертве невыносимую боль и дать ей понять, что это еще цветочки.

Лори мучилась не только от физической боли — она страдала от нехватки кислорода. Ужас не отпускал ее — ведь провод стягивал шею, кровеносные сосуды наливались, разбухали, а голова, казалось, вот-вот взорвется. А потом выродок проник в каждое отверстие в теле Лори Петерсен.

Чем отчаяннее она сопротивлялась, тем плотнее затягивалась петля на ее шее — пока не был сделан последний рывок, пока Лори не умерла.

И я в процессе вскрытия восстановила цепь событий. Я шаг за шагом проследила за тем, как убийца надругался над каждой из своих жертв.

Конечно, он хотел выяснить, что мне известно, а что нет. Он был самонадеян, и все же у него постепенно развилась паранойя.

Информация о том, что убийца сделал с Пэтти, Брендой и Сесиль, хранилась в компьютере. Там были описания каждого кровоподтека, каждого перелома, каждого вещественного доказательства, которое нам удалось найти, каждого лабораторного анализа, который я провела.

Читал ли преступник то, что я надиктовала? Проник ли он в мои мысли?

Стуча низкими каблуками, я побежала в свой кабинет. Как сумасшедшая, вывернула бумажник и стала судорожно шарить в куче визиток, пока не нашла единственно нужную — молочно-белого цвета, с рельефной надписью «Таймс», выполненной по центру готическим шрифтом. На обратной стороне шли каракули Эбби Тернбулл.

Я набрала номер пейджера.

* * *

Встречу я назначила на после обеда, потому что, когда я говорила с журналисткой, труп Хенны еще не был отправлен в похоронное бюро. Я не хотела, чтобы Эбби находилась в одном здании с телом своей сестры.

Тернбулл приехала точно в назначенное время. Роза, стараясь не стучать каблуками и даже не дышать, провела ее в мой кабинет, я так же тихо закрыла обе двери.

Выглядела Эбби кошмарно — морщин прибавилось, лицо стало серым. Волосы она не заколола и даже не расчесала — патлы свисали до плеч. Белая хлопчатобумажная блузка помялась, не лучше была и юбка цвета хаки. Когда Эбби закуривала, я заметила, что ее трясет. На дне опустошенных скорбью глаз сверкала ярость.

Я начала с обычных слов утешения, которые всегда говорю родным и близким погибших, а затем произнесла:

— Смерть вашей сестры, Эбби, наступила в результате прекращения доступа кислорода из-за сдавливания горла.

— Сколько времени… — Эбби выпустила густую струю дыма, — сколько времени она прожила с того момента, как… как он напал на нее?

— Точно сказать не могу. Однако результаты исследований позволяют предположить, что смерть была быстрой.

Недостаточно быстрой. Но этого я говорить не стала. Во рту Хенны обнаружились волокна — значит, маньяк использовал кляп. Выродок хотел, чтобы жертва умерла не сразу и чтобы не поднимала шума. Основываясь на количестве крови, которое потеряла погибшая, можно было сделать вывод, что ножевые раны были нанесены Хенне до того, как она испустила последний вздох. Я могла утверждать только одно: преступник вонзил в Хенну нож незадолго до ее смерти. Возможно, она потеряла сознание.

Наверняка все было гораздо хуже. Я подозревала, что шнур от жалюзи туго стянул шею жертвы, когда ее организм среагировал на нечеловеческую боль и она рефлекторно вытянула ноги.

— На теле вашей сестры обнаружены кровоизлияния в конъюнктивах, на лице и шее, — сказала я. — Иными словами, повреждения мелких поверхностных кровеносных сосудов глаз и лица. Такое бывает при надавливании на затылочную часть головы, при закупорке яремной вены, то есть при удушении.

— Сколько времени она оставалась жива? — снова мрачно спросила Эбби.

— Несколько минут.

Больше я ей ничего не собиралась говорить. Эбби, кажется, вздохнула с облегчением. Сообщение о том, что сестра почти не мучилась, успокоило бедную женщину. Потом, не скоро — когда дело будет закрыто, когда Эбби придет в себя, смирится со смертью Хенны, — она узнает правду. Она узнает о ноже, помоги ей Господь.

— Это все? — с сомнением спросила Эбби.

— Да, пока все. Примите мои соболезнования. Мне очень жаль Хенну.

Эбби еще какое-то время курила, затягиваясь нервно и коротко, точно забыла, как это делается. Она кусала нижнюю губу, стараясь унять дрожь.

Наконец она решилась встретить мой взгляд. Глаза у нее беспокойно бегали.

Эбби знала, что я позвала ее не только для того, чтобы сообщить о повреждениях на теле сестры.

— Вы ведь не для этого мне звонили?

— Не только для этого, — прямо ответила я.

Мы помолчали.

В кабинете сгущались негодование и гнев Эбби.

— Что вам от меня нужно?

— Я хочу знать, что вы собираетесь делать.

Глаза Эбби сверкнули.

— А, понятно. Вас беспокоит собственная шкура. Господи Боже! Вы такая же, как все!

— Моя шкура как раз меня не волнует, — мягко произнесла я. — Я выше этого, Эбби. В ваших силах устроить мне веселую жизнь. Если хотите стереть меня вместе с моим офисом в порошок — вперед! Ваше право.

Мои слова повергли Эбби в замешательство, глаза ее снова забегали.

— Я понимаю, почему вы так разгневаны.

— Ничего вы не понимаете!

— Понимаю, и лучше, чем вы можете себе представить. — Перед глазами у меня возникло лицо Билла. Я как никто могла разделить чувства Эбби.

— Нет, вам меня не понять! Меня никто не способен понять! — воскликнула журналистка. — Он лишил меня сестры! Он украл у меня часть жизни! Как же я устала от людей, которые по частям растаскивают мою жизнь! Да что же это за мир такой! Куда мы катимся?! Господи, не представляю, что я буду делать…

— Эбби, я знаю, что вы хотите лично искать убийцу вашей сестры, — уверенно произнесла я. — Не делайте этого.

— Кто-то же должен этим заняться! — закричала Эбби. — По-вашему, я должна утешаться, глядя на работу киношных копов?

— Есть веши, с которыми лучше справятся полицейские. Но вы можете им помочь. Если, конечно, действительно этого хотите.

— Не надо меня поучать!

— Да кто вас поучает?

— Я поступлю так, как сочту нужным…

— Нет, Эбби, так нельзя. Подумайте о вашей сестре. Сделайте это для нее.

Эбби уставилась на меня пустыми от боли и красными от слез глазами.

— Я обратилась к вам, потому что я затеяла опасное дело. Мне нужна ваша помощь.

— Чудно! И лучше всего я вам помогу, если уберусь из Ричмонда к чертям и буду помалкивать…

Я медленно покачала головой.

Эбби, кажется, удивилась.

— Вы знаете Бентона Уэсли?

— Ответственного за работу с подозреваемыми? — поколебавшись, ответила Эбби. — Да, я знаю, кто это.

Я взглянула на настенные часы.

— Он будет здесь через десять минут.

Эбби посмотрела на меня долгим взглядом.

— Скажите, что конкретно я должна делать.

— Используйте все ваши профессиональные связи, чтобы помочь нам найти его.

— Его? — Глаза Эбби округлились.

Я поднялась и пошла посмотреть, не осталось ли у нас хоть немного кофе.

* * *

По телефону Уэсли выслушал мои соображения без энтузиазма, но теперь, когда мы все трое разговаривали у меня в кабинете, было ясно, что он принял мой план.

— Мисс Тернбулл, мы рассчитываем на ваше сотрудничество, — с пафосом произнес Уэсли. — Мне необходимо заручиться вашим согласием действовать строго в соответствии с планом. Любая самодеятельность и проявление индивидуальности с вашей стороны могут погубить все дело. От вашего благоразумия зависит слишком многое.

Эбби кивнула и спросила:

— Если в компьютер влез именно убийца, почему он сделал это только один раз?

— Это мы думаем, что один, — напомнила я.

— Но ведь попытки взлома больше не повторялись.

— Ему было не до того, — предположил Уэсли. — Он убил двух женщин в течение двух недель. Об этом много писали в прессе. Возможно, преступнику вполне хватило информации, почерпнутой из газет. Маньяк не высовывается и чувствует себя в безопасности — ведь из новостей мы о нем ничего не узнали.

— Наша задача — выкурить его из норы, — сказала я. — Нам нужно что-то придумать, чтобы убийца задергался и высунулся. Можно, например, дать ему понять, что отдел судмедэкспертизы нашел наконец неопровержимые доказательства, которые без труда выведут полицию на след преступника.

— Если базу данных взломал именно убийца, такого заявления будет достаточно, чтобы он вновь попытался вызнать, что нам в действительности известно, — взглянув на меня, подытожил Уэсли.

На самом деле следствие зашло в тупик. Я постоянно отсылала Маргарет из ее кабинета, чтобы компьютер оставался в режиме ожидания. Уэсли поручил своей помощнице фиксировать все звонки. Мы решили использовать компьютер в качестве приманки: Эбби должна была поместить в своей газете статью о том, что полиция «напала на след».

— Убийца запаникует, испугается, что его скоро поймают, — развивала я свою мысль. — Если он, к примеру, лечился в больнице, то станет волноваться, как бы его не вычислили по записям в медицинской карте. Если он покупает какие-то особые лекарства в аптеке, то станет бояться показаний аптекаря.

Мой план держался исключительно на упоминании Мэтта Петерсена о странном запахе. Никаких других существенных «доказательств» у нас не было.

Убийца мог забеспокоиться, что отдел судмедэкспертизы определит его ДНК.

Впрочем, не исключено, что это его не волновало.

Несколько дней назад я получила копии отчетов по двум первым убийствам. Я внимательно изучила расположение вертикальных спиралей разных оттенков и разной ширины — рисунки поразительно напоминали штрихкоды на продуктах из супермаркета. Все три пробы по каждому случаю подверглись воздействию радиации, и расположение спиралей во всех трех пробах в случае Пэтти Льюис полностью совпадало с расположением спиралей во всех трех пробах в случае Бренды Степп.

— Разумеется, по этим данным мы не можем идентифицировать ДНК преступника, — объяснила я Эбби и Уэсли. — Нам известно очень немного, а именно: если убийца темнокожий, то под этот рисунок ДНК подходит только один человек из ста тридцати пяти миллионов. Если же он белый, то шансы еще ниже — один из пятисот миллионов. ДНК — это микрокосм человека, код жизни. Генетики в частной лаборатории в Нью-Йорке выделили ДНК из образцов спермы, которую я собрала с тел погибших женщин. Исследователи наносили сперму на предметное стекло, и капли под воздействием электрических разрядов расползались по поверхности, покрытой слоем геля. Один край стекла находился под действием положительного заряда, другой — отрицательного. ДНК несет отрицательный заряд, — продолжала я. — Противоположности притягиваются. Мелкие капли катятся дальше и с большей скоростью, чем крупные, по направлению к положительно заряженному краю стекла. Все вместе капли образовывают определенный рисунок, который переносится на нейлоновую мембрану и подвергается воздействию раствора.

— Я не понимаю, — перебила Эбби. — Какого раствора?

Я объяснила:

— ДНК убийцы представляет собой двойные спирали. Эти спирали отделили друг от друга, то есть изменили их естественные свойства. Для наглядности представьте, что расстегиваете молнию на одежде. Я имею в виду раствор односпиральной ДНК с особой базовой последовательностью, которая классифицируется с помощью радиоактивного излучения. Когда по нейлоновой мембране размазывают раствор или пробу, последняя изучается и снабжается дополнительными отдельными спиралями — принадлежащими убийце.

— То есть молния снова застегивается? — уточнила Эбби. — Только теперь она радиоактивная?

— Сперма подвергается радиоактивному излучению для того, чтобы рисунок ДНК был виден на рентгеновском снимке, — объяснила я.

— Да, его личный код. Скверно, что мы не можем отсканировать его и вычислить личность преступника, — сухо добавил Уэсли.

— Все данные о маньяке у меня, — продолжала я. — Проблема в том, что наука пока не может расшифровать в записях ДНК индивидуальные особенности, такие как генетические отклонения или цвет волос и глаз, чтобы идентифицировать преступника. Рисунок ДНК настолько сложен и имеет так много уровней, что мы можем с уверенностью утверждать лишь одно: подходит или не подходит конкретный человек под конкретную характеристику.

— Но убийца-то об этом не знает, — задумчиво произнес Уэсли, глядя на меня.

— Верно.

— Если, конечно, он сам не является ученым, не работает в лаборатории или в научном журнале, — заметила Эбби.

— Предположим, что преступник далек от науки, — сказала я. — Подозреваю, что он и знать не знал о возможности идентификации ДНК, пока несколько недель назад не прочитал об этом в газетах. Сомневаюсь, чтобы он понимал, в чем суть таких исследований.

— В своей статье я популярно объясню весь процесс идентификации ДНК, — размышляла вслух Эбби. — Я дам понять этому выродку, что результатов такого исследования вполне хватит для разоблачения.

— Достаточно, чтобы он решил, что мы знаем о его отклонении, — кивнул Уэсли. — Конечно, если у него действительно есть отклонение… В чем я не уверен. — Он холодно посмотрел на меня: — Кей, что, если у него все в порядке со здоровьем?

Я терпеливо повторила свою версию:

— Мои догадки основываются на заявлении Мэтта Петерсена о том, что он чувствовал в спальне запах «оладий». То есть не оладий, конечно, а чего-то сладкого, но при этом похожего на пот.

— Запах кленового сиропа, — вспомнил Уэсли.

— Да. Если запах пота убийцы напоминает запах кленового сиропа, значит, у него какая-то патология, какое-то заболевание, связанное с обменом веществ. Например, болезнь кленового сиропа — при ней такие же симптомы.

— А она генетическая? — снова спросил Уэсли.

— В этом-то и соль, Бентон. Если у преступника именно эта болезнь, ее можно выявить, исследовав его ДНК.

— Никогда не слышала о подобном заболевании, — сказала Эбби.

— Да, это вам не грипп.

— А что при нем бывает?

Я достала из шкафа толстый медицинский справочник, открыла его на нужной странице и положила на стол.

— Это энзимный дефект, — принялась я объяснять, снова усевшись за стол. — При этом заболевании аминокислоты накапливаются в организме, как яд. При обычной или острой форме у больного наблюдается задержка умственного развития или смерть в младенческом возрасте, поэтому так редко встречаются взрослые люди без умственных отклонений и не прикованные к постели, страдающие этим дефектом. Однако такие люди есть. В легкой форме, которая, возможно, наблюдается у убийцы, постнатальное развитие проходит нормально, симптомы заболевания появляются нечасто. Больным назначают диету с низким содержанием белка, а также разнообразные пищевые добавки — в частности, триамин, или витамин В1, в количестве, в десять раз превышающем дневную норму для здорового человека.

— Иными словами, — Уэсли подался вперед, заглядывая в книгу и хмурясь, — убийца, возможно, страдает легкой формой этого заболевания, ведет нормальную жизнь, умен как сто чертей — но воняет?

Я кивнула.

— Самый распространенный симптом этой болезни — специфический запах мочи и пота, напоминающий запах кленового сиропа, отсюда и название. Запах усиливается, если больной находится в состоянии стресса, достигает своего пика, если больной делает нечто, что его особенно возбуждает, — например, совершает убийство. Запах пропитывает всю одежду больного. Наверняка убийца очень стесняется своего изъяна и предпринимает чудовищные попытки, чтобы его скрыть.

— А сперма у таких людей тоже пахнет кленовым сиропом? — поинтересовался Уэсли.

— Не всегда.

— Значит, — произнесла Эбби, — если от него так несет, он должен принимать душ по десять раз на день. При условии, что он работает с людьми. Они ведь обязательно почувствуют вонь.

Я не ответила.

Эбби ничего не знала о «блестках», и я не собиралась ее просвещать. Если у маньяка такой специфический запах тела, вполне понятно, что он постоянно моет под мышками, драит лицо и руки. Он проделывает эти процедуры по многу раз в день — все время, что находится среди людей, которые могут заметить его изъян. Наверняка он умывается на работе, в туалете, где для сотрудников имеется борное мыло.

— Но это большой риск. — Уэсли откинулся на стуле. — Сама подумай, Кей. Если запах померещился Петерсену или если он спутал его с чем-то — например, с одеколоном преступника, — мы будем выглядеть полными идиотами. А наш «скунс» окончательно уверится в том, что детективы сами не знают, что делают.

— Вряд ли Петерсену приглючилось, — убежденно сказала я. — Ведь запах был настолько странный и сильный, что даже убитый горем, повергнутый в отчаяние человек почувствовал его и запомнил. Что-то я не знаю, какая фирма выпускает одеколон с запахом пота и кленового сиропа. Думаю, что убийца взмок как мышь и что он выбрался из спальни за несколько минут до прихода Петерсена.

— Болезнь вызывает задержку умственного развития… — бормотала Эбби, листая справочник.

— Если ее не начать лечить с самого рождения, — повторила я.

— Да, этого отморозка не назовешь умственно отсталым. — Эбби взглянула на меня зло и решительно.

— Конечно, у него с головой все в порядке, — согласился Уэсли. — Психопаты не дураки. Но нам нужно заставить убийцу думать, что мы-то как раз считаем его кретином. Ударить по больному месту — по его гордости, будь она неладна. Преступник, конечно, гордится тем, что коэффициент интеллекта у него не ниже, чем у остальных.

— Эта болезнь делает человека чрезвычайно мнительным. Обычно человек знает, что болен. Возможно, заболевание наследственное. Больной становится гиперчувствительным, причем не только комплексует по поводу своего запаха, но и боится, как бы его не сочли умственно неполноценным, — ведь болезнь ассоциируется именно с задержкой умственного развития.

Эбби что-то писала в своем блокноте. Уэсли мрачно и напряженно смотрел на стену.

Наконец он выдал:

— Я даже не знаю, Кей. А вдруг у маньяка нет никакого нарушения обмена веществ? — Уэсли покачал головой. — Да он вмиг нас раскусит, и тогда следствие сделает шаг назад.

— Следствию, Бентон, уже некуда пятиться — оно и так в тупике. А упоминать название болезни в статье совсем не обязательно. — Я повернулась к Эбби: — Мы просто напишем, что у преступника нарушен обмен веществ. С обменом веществ связаны разные заболевания. Преступник забеспокоится. Не исключено, что он и не подозревает о том, что болен. Может, он думает, что совершенно здоров. Он не знает наверняка — ведь у него раньше не брали пот на анализ, его не изучала целая команда генетиков. Даже если преступник сам врач, он вряд ли учитывает вероятность того, что с рождения болен редкой болезнью, что она притаилась в организме и может в любой момент показать, на что способна, точно бомба. Мы должны сделать так, чтобы убийца потерял покой. Пусть болезнь станет его навязчивой идеей. Пусть он думает, что болен смертельно. Возможно, эта мысль заставит его обратиться к врачу. Не исключено, что он рванет в ближайшую библиотеку медицинских изданий. А полиция пусть не зевает, а отслеживает, кто ни с того ни с сего бросился сдавать анализы или шарить по медицинским справочникам. Если компьютер взломал убийца, он, вероятно, сделает это еще раз. Мой внутренний голос подсказывает: в любом случае что-нибудь да произойдет. Мы выкурим его из норы.

Еще час мы втроем обсуждали, какую лексику Эбби следует употреблять в статье.

— Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы в статье появилась профессиональная лексика, — настаивала журналистка. — Если станет понятно, что материалы поступили от судмедэксперта, преступник заподозрит подвох — ведь раньше вы отказывались давать интервью. И потом, вам ведь запрещено предоставлять информацию кому бы то ни было. Должно создаваться впечатление, что статью удалось написать благодаря утечкам информации.

— Что ж, — сухо произнесла я, — думаю, тут вы можете козырнуть своим «медицинским источником».

Эбби прочитала черновик статьи вслух. Впечатления он не производил — слишком уж все в нем было туманно, неконкретно: подозревают то да предполагают это.

Ох, если бы у нас был образец крови преступника! Об энзимном дефекте, если он имел место, говорило бы состояние лейкоцитов, белых кровяных телец. Если бы у нас было хоть что-нибудь!

Зазвонил телефон, вмешавшись в наш разговор. Это оказалась Роза. Она сообщила, что «пришел сержант Марино» и что у него «срочное дело».

Я встретила Марино в коридоре. В руках доблестный сержант держал пакет — уже знакомый мне серый пластиковый пакет для хранения тканей и одежды, имеющих отношение к делам об убийствах.

— Вы не поверите! — Марино ухмылялся, лицо его так и сияло. — Вы знаете Мэгпая?

Я, ничего не понимая, смотрела на раздутый пакет. От взгляда Марино не укрылось мое замешательство.

— Да Мэгпая же! Вечно таскается по городу со своей тележкой — небось спер у какого-нибудь бакалейщика. Мэгпай собирает всякий хлам, роется в мусоре, шарит по свалкам.

— Это бомж, что ли? — Я никак не могла сообразить, к чему клонит Марино.

— Ну да. Главный бомжара Ричмонда. Так вот, в субботу или в воскресенье он копался к мусорном баке возле дома Хенны Ярборо. И угадайте, что он там нашел? Отличный темно-синий комбинезон. Так-то, доктор Скарпетта. Мэгпай костюмчиком заинтересовался, потому что тот был весь в кровище. А Мэгпай — мой осведомитель. Он, не будь дурак, комбинезончик прихватил, положил в пакет и несколько дней возил эту дрянь с собой, меня искал. Наконец нашел, облегчил мне бумажник, как обычно, на десять баксов, и наше вам с кисточкой.

Марино принялся развязывать пакет.

— Вот, нюхните-ка.

У меня закружилась голова — настолько силен был запах. Пахло не просто сопревшей окровавленной тканью, но и тяжелым, тошнотворным, приторным, как кленовый сироп, потом. По спине побежали мурашки.

— Каково? — спросил довольный Марино. — Прежде чем показать это вам, я заскочил к Петерсену. Дал и ему понюхать.

— Этот запах он почувствовал тогда в спальне?

— Да, черт меня подери! — воскликнул сержант, наставив на меня указательный палец, и подмигнул.

* * *

Мы с Вандером два часа исследовали синий комбинезон. Бетти потребовалось некоторое время, чтобы сделать анализ запекшейся крови, но мы не сомневались, что комбинезон был на убийце, — под лучом лазера ткань сверкала, как слюда.

Мы предполагали, что убийца, ударив Хенну ножом, выпачкался в ее крови и вытер руки о штаны. Манжеты также были заскорузлыми от запекшейся крови. Весьма вероятно, убийца всегда надевал комбинезон поверх обычного костюма, когда шел «на дело». Не исключено, что затем он выбрасывал комбинезон в мусорный бак. Но я в этом сомневалась. Он выбросил комбинезон, потому что его жертва истекла кровью.

Я готова была голову дать на отсечение, что преступник достаточно умен и знает, что кровь с ткани до конца не отстирывается. Он не имел ни малейшего желания хранить в шкафу компромат. Также он не хотел, чтобы комбинезон можно было отследить, поэтому оторвал ярлык.

Ткань оказалась хлопчатобумажной, с примесью синтетики, темно-синей, размер комбинезона — примерно пятьдесят шестой. Мне вспомнились темно-синие волокна, найденные на подоконнике в спальне Лори Петерсен и на ее теле. На теле Хенны также было обнаружено несколько таких волокон.

Мы ничего не сказали Марино о том, чем занимались. Он, наверное, сейчас катался по городу в патрульной машине, а может, расслаблялся дома перед телевизором, потягивая пиво, и не подозревал о наших планах. Когда газета выйдет, Марино решит, что все по закону, что просочившаяся информация касается найденного им комбинезона и недавно присланных мне отчетов по ДНК. Мы хотели, чтобы абсолютно все считали статью в газете санкционированной.

Может, она такой и была. Другие объяснения, откуда у преступника столь странный запах пота, мне в голову не приходили — разве что у Петерсена случились глюки, а комбинезон чисто случайно оказался в мусорном баке прямо на бутылке кленового сиропа «Миссис Баттерворт».

— Великолепно, — произнес Уэсли. — Вот не думал, что мы распутаем это дело. Наш «скунс» все продумал, наверное, даже выяснил, где стоит мусорный бак, перед тем как лезть в окно. Неуловимым себя считает.

Я украдкой взглянула на Эбби. Она держалась молодцом.

— Для начала достаточно, — сказал Уэсли.

Я будто уже видела заголовок: «Новые доказательства благодаря ДНК: серийный убийца, возможно, страдает нарушением обмена веществ».

Если у маньяка действительно болезнь, которую мы вычислили, статья на первой полосе повергнет его в шок.

— Ваша цель — побудить его снова влезть в компьютер главного офиса медэкспертизы, ведь так? — сказала Эбби. — Значит, нужно упомянуть о компьютере. Ну, чтобы натолкнуть преступника на эту мысль.

— Хорошо, — произнесла я, с минуту подумав. — Мы можем написать, что недавно было совершено вторжение в базу данных, что кто-то искал информацию о специфическом запахе, зафиксированном на одном из мест преступления и ассоциирующемся с найденным вещественным доказательством. Следствие ухватилось за эту улику — эксперты полагают, что у преступника редкое нарушение обмена веществ, симптомом которого и является упомянутый запах. Однако достоверные источники отказались сообщить название этого синдрома или заболевания. Не сообщают они также, подтвердили ли наличие этого заболевания проведенные исследования ДНК убийцы.

— Отлично! Пусть лишний раз покроется холодным потом! — съязвил Уэсли. — Пусть помучается, прикидывая, нашли мы комбинезон или нет. В подробности вдаваться не надо. Можно просто написать, что полиция отказывается сообщать, какой конкретно найден вещдок.

Эбби строчила в блокноте.

— Кстати, о вашем «медицинском источнике», — произнесла я. — Неплохо было бы поместить несколько прямых цитат.

Эбби подняла глаза:

— Например?

Я бросила взгляд на Уэсли и ответила:

— Пусть, как мы и договаривались, «медицинский источник» отказывается назвать заболевание преступника, связанное с обменом веществ. Но пусть он заявит, что данное отклонение может вызвать ухудшение интеллекта, а в острых случаях — задержку умственного развития. Добавьте также… мм… следующее. — Я размышляла вслух. — Специалист по генетическим отклонениям утверждает, что определенные типы нарушения обмена веществ вызывают умственную деградацию. Хотя полиция считает, что у серийного убийцы последняя не наблюдается, есть доказательства, позволяющие предположить, что у преступника может быть дефицит интеллекта, который проявляется в расстройствах нервной системы и периодических провалах в памяти.

— То-то «скунс» взбеленится, когда поймет, что мы считаем его кретином! — вмешался Уэсли.

— Ни в коем случае не ставьте под вопрос умственные способности маньяка — это принципиально, — продолжала я. — Иначе в суде это может сыграть убийце на руку.

— Я просто сошлюсь на слова авторитетного источника, — сказала Эбби. — Пусть источник и несет ответственность за разницу между умственной отсталостью и душевной болезнью.

Журналистка уже исписала полдюжины страниц. Продолжая строчить, она спросила:

— А как насчет запаха? Нужно сообщать, на что он похож?

— Да, — подумав, ответила я. — Ведь преступник живет среди людей. По крайней мере коллеги у него есть. Может, кто-нибудь из них заявит в полицию.

— Одно ясно как день, — подытожил Уэсли, — статья выбьет нашего «скунса» из колеи. У него точно паранойя разовьется.

— Если, конечно, у него действительно такой специфический запах тела, — заметила Эбби.

— А откуда он знает, что у него этого запаха нет? — спросила я.

Эбби и Уэсли растерялись.

— Вы когда-нибудь слышали выражение «лиса не чует, что сама воняет»? — улыбнулась я.

— Вы хотите сказать, убийца и не подозревает, как от него разит? — опешила журналистка.

— Вот пусть он и поломает над этим голову, — ответила я.

Эбби кивнула и снова склонилась над блокнотом.

Уэсли откинулся на спинку стула.

— Кей, а что ты еще знаешь о болезни кленового сиропа? Может, нам следует пройтись по аптекам, понаблюдать, кто пачками покупает витамины или другие лекарства по рецепту?

— Пожалуй, следует проверить, кто регулярно и в больших количествах покупает витамин В1, — ответила я. — Убийца также может покупать специальную пищевую добавку — ее выпускают в виде порошка. Думаю, она продается без рецепта. Возможно, маньяк сидит на особой диете, например, ограничивает потребление белков. Но мне кажется, он слишком осторожен, чтобы оставлять такие улики. И потом, раз болезнь у него не в тяжелой форме, зачем ему придерживаться строгой диеты? Подозреваю, что он ведет абсолютно нормальную жизнь и ни в чем себе не отказывает. Преступника напрягает только странный запах тела, который усиливается, когда он волнуется или возбуждается.

— Возбуждается эмоционально?

— Физически. Болезнь кленового сиропа обычно обостряется при физическом возбуждении, например, если у человека респираторное инфекционное заболевание, скажем, грипп. Тут чистая физиология. Возможно, убийца недосыпает — ведь ему, бедняге, приходится выслеживать жертвы, забираться в дома и все такое прочее. Эмоциональное и физическое возбуждение взаимосвязаны — они дополняют друг друга. Чем больше эмоциональное возбуждение, тем больше физическое, и наоборот.

— И что потом?

Я посмотрела на Уэсли спокойным взглядом.

— Что происходит, когда болезнь обостряется? — повторил он.

— Это зависит от того, приобретает ли болезнь острую форму.

— Предположим, приобретает.

— Тогда у больного возникают настоящие проблемы.

— Какие?

— В организме накапливаются аминокислоты. Человек может стать апатичным, раздражительным, атаксичным. Симптомы напоминают тяжелую форму гипергликемии. Нередко требуется госпитализация.

— Ты можешь выражаться по-человечески? Что значит «атаксичный»?

— Нетвердо стоящий на ногах. Человек двигается по синусоиде, как пьяный. Он уже не может лазить через изгороди и забираться в окна. Если болезнь переходит в острую форму, если уровень стресса растет, если человека не лечить, ситуация может выйти из-под контроля.

— Выйти из-под контроля? Мы, значит, должны довести маньяка до ручки, чтобы болезнь выдала его?

— Пожалуй.

— Хорошо. А дальше-то что? — поколебавшись, спросил Уэсли.

— А дальше — острая форма гипергликемии и усиление нервозности. Больной перестает себя контролировать, у него случаются помрачения сознания, он перевозбужден. У него замедленная реакция и частые смены настроения.

Хватит, решила я.

Но Уэсли так не считал. Он, весь подавшись вперед, продолжал испытующе смотреть на меня.

— Ты ведь не сегодня поняла, что у маньяка болезнь кленового сиропа, верно, Кей? — Вопрос Уэсли требовал положительного ответа.

— Я это подозревала.

— И ты молчала?

— Я не была уверена и не видела смысла говорить об этом вплоть до сегодняшнего дня.

— Хорошо, допустим. Итак, ты хочешь выкурить «скунса» из норы, довести его до паранойи. Предположим, у нас это получится. А дальше что? Какова самая мрачная картина событий?

— Больной может потерять сознание, у него могут начаться судороги. Если его не госпитализировать и не начать лечить, откажут внутренние органы.

Уэсли изумленно уставился на меня — до него дошло.

— Черт возьми, да ты решила угробить сукина сына!

Эбби перестала писать и подняла на меня удивленные глаза.

— Это всего лишь предположения, — как ни в чем не бывало произнесла я. — Если маньяк и болен, то в легкой форме. Он всю жизнь живет с этим изъяном. Вряд ли он умрет от своего недуга.

Уэсли продолжал ошарашенно смотреть на меня. Было ясно, что он мне не поверил.

Глава 14

Всю ночь я не спала. Мозг отказывался отдыхать, и сознание, как птица, пойманная в силок, металось между картинами реальности и бредом. Мне привиделось, что я кого-то застрелила, а Билл в качестве медэксперта и в сопровождении какой-то красотки прибыл на место преступления почему-то с моей черной сумкой…

Широко открытыми глазами я смотрела в темноту, и сердце словно сжимала ледяная рука. Я встала задолго до будильника и, как в тумане, мрачная, подавленная, поехала на работу.

Никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой, такой измученной. На работе я отвечала на приветствия сквозь зубы, и сотрудники провожали меня испуганными недоумевающими взглядами.

Все утро я пыталась позвонить Биллу, но всякий раз отдергивала руку от телефона. После обеда бастион моей гордости пал, и я все-таки набрала его рабочий номер. Секретарша радостно сообщила, что «мистер Больц» в отпуске и до первого июля не появится.

Я не оставила сообщения. Отпуск был незапланированный, это я точно знала. Я также знала, почему Билл не сообщил мне об отъезде. Раньше… О, раньше он бы обязательно сказал. Но те времена прошли. Теперь не будет ни оправданий, ни сомнительных извинений, ни неприкрытой лжи. Билл порвал со мной навсегда, потому что не смог сознаться в собственных грехах.

После обеденного перерыва я пошла в отдел серологии и немало удивилась, застав там Бетти и Винго. Они сидели спинами к двери, щека к щеке, и рассматривали пластиковый пакетик с чем-то белым.

— Привет, — сказала я, входя в лабораторию.

Винго тут же сунул пакетик Бетти в карман халата, точно деньги прятал.

— Ты закончил работу в анатомичке? — спросила я, притворившись слишком поглощенной мыслями, чтобы еще отслеживать его подозрительные действия.

— Да, конечно, доктор Скарпетта, — поспешно ответил Винго уже в дверях. — Макфи, парня, которого застрелили вчера вечером, я обработал. А жертв пожара из Албемарля привезут после четырех.

— Отлично. Мы продержим их до утра.

— Как скажете, — донеслось уже из коридора.

На столе лежал синий комбинезон — именно из-за него я и пришла к Бетти. Комбинезон был тщательно расправлен, застегнут на молнию до самого верха и совсем не выглядел как вешдок. Он мог принадлежать кому угодно. В комбинезоне имелось некоторое количество карманов — к сожалению, совершенно пустых. В брючинах зияли дыры — Бетти вырезала куски ткани с запекшейся кровью на анализ.

— Удалось определить группу крови? — спросила я, стараясь не смотреть на пластиковый пакетик, торчавший из ее кармана.

— Я над этим работаю. — Бетти повела меня в свой кабинет.

На столе у нее лежал блокнот с логотипом нашей организации, исписанный вдоль и поперек, — непосвященному вся эта цифирь показалась бы китайской грамотой.

— У Хенны Ярборо была третья группа крови, — начала Бетти. — Нам повезло — это редкая группа. В Виргинии она только у двенадцати процентов населения. Подсистемы, к сожалению, вполне обычные, такие же, как у восьмидесяти девяти с лишним процентов населения Виргинии.

— А насколько часто встречается такое сочетание? — Пакет в кармане Бетти начинал меня раздражать.

Бетти застучала по клавишам калькулятора, умножая проценты и деля полученные цифры на количество подсистем.

— Приблизительно семнадцать процентов. У семнадцати человек из ста могут быть такие же характеристики.

— Да, не слишком редкое сочетание, — пробормотала я.

— Таких людей полно.

— Удалось что-нибудь выяснить по пятнам на комбинезоне?

— Нам повезло. Комбинезон несколько подсох к тому времени, как его нашел бродяга. Он в отличном состоянии, прямо на удивление. Мне удалось выявить почти все подсистемы. Они совпадают с составом крови Хенны Ярборо. Тест на ДНК окончательно прояснит ситуацию, но он будет готов только через месяц, а то и два.

— Нам нужно приобрести оборудование для лаборатории, — безразлично заметила я.

Бетти посмотрела на меня долгим взглядом, и глаза ее потеплели.

— Кей, ты чего злишься?

— Что, заметно?

— Мне — да.

Я промолчала.

— Нельзя так распускаться. Я тут тридцать лет работаю, мне уже все по барабану.

— Что здесь делал Винго? — не сдержалась я.

Бетти не ожидала такого выпада.

— Да он… да так… — замялась она.

Я не отрываясь смотрела на ее карман.

Бетти неестественно засмеялась и прикрыла карман ладонью.

— А, это… Винго просил меня кое-что выяснить. По его личному делу.

Ясно было, что больше Бетти ничего не намерена говорить. Может, у Винго свои проблемы. Может, он анонимно сдал анализ на ВИЧ. Господи, хоть бы у него не было СПИДа!

Я собрала мысли в кучку и спросила:

— По волокнам что-нибудь выяснили?

Бетти должна была сравнить волокна от комбинезона с волокнами, найденными в спальне Лори Петерсен и на теле Хенны Ярборо.

— Волокна, которые нашли на подоконнике в доме Лори Петерсен, могут быть от нашего комбинезона, — сказала Бетти. — С тем же успехом они могут быть от любого другого куска темно-синей саржи.

В суде, мрачно подумала я, от такого сравнения толку не будет. Саржа — весьма распространенный материал. Из нее что только не шьют — и рабочую одежду, и униформу, в том числе для санитаров и полицейских.

Меня ждало еще одно разочарование. Бетти со всей уверенностью сказала, что волокна, которые я нашла на теле Хенны Ярборо, не имели отношения к комбинезону.

— Это хлопок. Волокна могли остаться от собственной одежды Хенны, которая была на ней днем, или от банного полотенца. Теперь уже не выяснить. На кожу какие только ворсины не цепляются! А с комбинезона волокон вообще не могло быть.

— Почему?

— Потому что саржа — очень гладкая ткань. Она не «ползет» и не пушится, если ее не подвергать грубому механическому воздействию.

— Например, не цепляться за край кирпичной стены или за шершавый деревянный подоконник, как в случае Лори Петерсен.

— Пожалуй. Волокна, которые были найдены в ее спальне, могут быть с комбинезона. Даже с этого комбинезона. Но вряд ли нам когда-либо удастся узнать наверняка.

Я вернулась в свой кабинет, села за стол, разложила перед собой материалы по убийствам пяти женщин и стала думать.

Я старалась понять, что я упустила. В который раз я искала связь.

Что общего было у этих пяти женщин? Почему выбор маньяка пал именно на них? Как он вступил с ними в контакт?

Должна же быть какая-то зацепка. В душе я не верила, что выбор оказался случайным, что маньяк просто пошел по пути наименьшего сопротивления. Я не сомневалась, что он выбирал женщин, руководствуясь определенными критериями. Он намечал и выслеживал жертву.

Место жительства, работа, внешность. Как, как же привести все к общему знаменателю? Все мои предположения разбивались вдребезги — у меня из головы не шла Сесиль Тайлер.

Сесиль была афроамериканкой. Остальные четыре женщины — белыми. Этот факт смущал меня с самого начала. Неужели убийца ошибся? Может быть, он даже не понял, что Сесиль — темнокожая? Может быть, он охотился за другой женщиной? Например, за Бобби?

Я листала дела, вновь и вновь перечитывала отчет о вскрытии, изучала описания вещдоков, опросные листы и медицинскую карту из больницы Святого Луки пятилетней давности — у Сесиль тогда была внематочная беременность. Наконец я добралась до отчета полиции. В нем фигурировала только одна родственница — сестра, жившая в штате Орегон, в Мадрасе. От нее Марино узнал о детстве и юности Сесиль, а также о ее неудачном браке с зубным врачом — последний обитал в Тайдуотере.

Я достала из грубого коричневого конверта рентгеновские снимки Сесиль. Листы со свистом, как лезвия мечей, рассекли воздух. Я принялась их рассматривать. У Сесиль не было повреждений костей, если не считать перелома левого локтя, давно сросшегося. Когда она сломала локоть, сказать было трудно, но явно это случилось очень давно. Данный факт уже не мог помочь следствию.

Я снова попыталась провести связь с больницей, где практиковалась Лори, а Бренда Степп проходила курс лечения. Лори дежурила в травматологии. Бренда попала туда после автомобильной аварии. Наверное, наивно было приплетать сюда же сломанный давным-давно локоть Сесиль. Но я хотела проверить все.

Я набрала номер сестры Сесиль.

После пятого гудка трубку взяли.

— Алло!

Связь была ни к черту — видимо, я не туда попала.

— Извините, я, кажется, ошиблась номером, — поспешно произнесла я.

— Простите, что вы сказали?

Я повторила, повысив голос.

— А какой номер вы набираете? — Произношение было безупречное. Голос, очень вежливый, явно принадлежал молодой женщине.

Я назвала номер.

— Да, это мой телефон. С кем вы хотели бы поговорить?

— С Фрэн О'Коннор, — прочитала я в отчете.

Молодой вежливый голос ответил:

— Я вас слушаю.

Я назвала себя. Голос в трубке вздохнул.

— Вы ведь сестра Сесиль Тайлер?

— Да. Прошу вас, не будем об этом говорить.

— Миссис О'Коннор, примите мои искренние соболезнования. Я — медэксперт, расследую дело Сесиль. Я хотела бы узнать, как ваша сестра повредила левый локоть. У нее сросшийся перелом левого локтя. Видите ли, я изучаю рентгеновские снимки…

Фрэн О'Коннор колебалась. Я слышала ее учащенное дыхание.

— Обычная травма. Сесиль бежала вприпрыжку по тротуару и споткнулась. Упала на руки. Ударилась локтем. Я это хорошо запомнила, потому что сестре пришлось носить гипс целых три месяца, а лето как раз выдалось чрезвычайно жаркое. Сесиль страшно бесилась.

— Лето какого года? Это случилось в Орегоне?

— Нет, Сесиль никогда не жила в Орегоне. Это произошло во Фредериксбурге — мы там выросли.

— А когда Сесиль сломала локоть?

— Лет девять-десять назад, точно не скажу.

— А где ее лечили?

— Не знаю. В какой-то больнице во Фредериксбурге, надо полагать. Названия не помню.

Так, значит, Сесиль лечилась не в Ричмонде и перелом — дело давнее, к убийствам отношения не имеющее. Но я не унималась.

Я не была знакома с Сесиль Тайлер.

Я никогда с ней не разговаривала.

Я только знала, что Сесиль — афроамериканка, значит, и произношение у нее должно было быть, по моим представлениям, соответствующее.

— Миссис О'Коннор, вы темнокожая?

— А как вы думаете? — съязвила трубка.

— А ваша сестра говорила так же, как вы?

— Говорила, как я? — Голос в трубке зазвенел.

— Это, наверное, странно звучит…

— Вы имеете в виду, говорила ли моя сестра так, как говорят белые? — вскипела Фрэн. — Да!!! Да, по выговору было не понять, белая она или черная! А для чего, по-вашему, нужно образование, как не для того, чтобы черных по голосу было не отличить от белых?

— Извините, пожалуйста, — произнесла я с чувством. — Я ни в коем случае не хотела вас обидеть. Однако это очень важно…

Ответом мне были короткие гудки.

* * *

Люси знала о пятом убийстве. Она знала обо всех убийствах. Моей племяннице также было известно, что в спальне я держу оружие, — после ужина девочка успела дважды поинтересоваться его судьбой.

— Люси, — сказала я, ставя тарелки в посудомоечную машину, — тебе не следует думать об оружии. Я бы не держала дома револьвер, если б жила не одна.

Мне очень хотелось убрать револьвер в такое место, где Люси бы и в голову не пришло его искать. Но после случая с модемом я поклялась ничего не скрывать от девочки. Пока Люси у меня гостила, револьвер оставался на верхней полке платяного шкафа, в коробке из-под туфель. Он был незаряжен. Вот уже несколько дней я разряжала его утром и вновь заряжала перед тем, как ложиться спать. Патроны же прятала в надежном месте.

Я оторвала взгляд от посуды. Племянница смотрела на меня огромными глазами.

— Люси, ты знаешь, зачем я держу дома револьвер. Надеюсь, ты понимаешь, насколько опасно всякое оружие.

— Оно нужно, чтобы убивать людей.

— Да, — мы прошли в гостиную, — именно для этого.

— Значит, ты держишь дома револьвер, чтобы кого-нибудь убить?

— Мне неприятно об этом думать, — серьезно ответила я.

— Но это правда, — не отставала Люси. — Револьвер тебе нужен, потому что вокруг полно плохих людей. Да?

Чтобы создать видимость контроля над ситуацией, я включила телевизор.

Люси, закатывая рукава розового пуловера, захныкала:

— Тетя Кей, мне жарко! Почему у нас все время так жарко?

— Давай включим кондиционер, — предложила я, пробегая глазами программу передач.

— Не надо. Ненавижу кондиционеры.

Я закурила, и Люси не преминула прицепиться и к этой моей привычке:

— У тебя в кабинете всегда духотища и дымом воняет. И проветривать бесполезно. Мама говорит, тебе надо бросить курить. Ты же сама доктор — а куришь. Мама говорит, ты лучше других знаешь, как это вредно.

Дороти звонила накануне поздно вечером. Она была уже в Калифорнии — я не запомнила, где конкретно — со своим муженьком-иллюстратором. Мне пришлось разговаривать с ней вежливо, хотя очень хотелось закричать: «У тебя же дочь, кровь от крови, плоть от плоти твоей! Ты что, забыла о Люси? Напряги извилины, припомни!» Вместо этого я была сдержанна, даже любезна — главным образом из-за племянницы, которая сидела тут же за столом, зло сжав губки.

Люси пообщалась с матерью минут десять, не больше, и после ничего мне не сказала. С тех пор она ходила за мной по пятам, пилила меня, цеплялась к каждому жесту и слову и вообще показывала себя во всей красе. По словам Берты, Люси и днем вела себя не лучше, всю душу ей вымотала своим занудством. Люси целый день торчала в моем кабинете за компьютером и встала из-за стола, только когда я пришла с работы. Берта тщетно звала девочку обедать — Люси не желала идти на кухню и жевала прямо перед экраном.

Прямо дежа-вю какое-то — сколько можно обсуждать тему оружия!

— А вот Энди говорил, что гораздо опаснее иметь револьвер и не уметь стрелять, чем вовсе не иметь револьвера, — заявила Люси.

— Энди? — рассеянно переспросила я.

— Ну, Энди, который был перед Ральфом. Он всегда во дворе по бутылкам стрелял. Издалека попадал. А ты так не можешь. — Люси смотрела с ненавистью.

— Ты права. Пожалуй, я стреляю хуже Энди.

— Вот видишь!

Я не стала говорить Люси, что немало знаю об огнестрельном оружии. Перед тем как сделать покупку, я перепробовала энное количество пистолетов, что хранились в нашей лаборатории. Время от времени я практиковалась в стрельбе и стреляю очень неплохо. Я не сомневалась, что в случае необходимости рука моя не дрогнет. Однако у меня не было ни малейшего желания говорить на эту тему с племянницей.

— Люси, почему ты все время ко мне придираешься? — спросила я как можно мягче.

— Потому что ты дура! — Глаза девочки наполнились слезами. — Ты дура! Ты не понимаешь, что сама можешь пораниться или что он отберет у тебя револьвер! И тогда ты тоже умрешь! Не успеешь ты дернуться, как он тебя из него же и застрелит, как в кино показывают!

— Дернуться? — удивилась я. — Что ты имеешь в виду?

— Не успеешь ты дернуться, чтобы первой его замочить.

Люси яростно возила кулачками по мокрым щекам, ее узенькая грудная клетка ходила ходуном. Я тупо смотрела в телевизор — показывали семейный цирк — и не знала, что сказать. Первым моим побуждением было ретироваться в кабинет, запереть дверь и с головой уйти в работу, но вместо этого я нерешительно приблизилась к Люси и прижала ее к себе. Не помню, сколько мы так просидели, не говоря ни слова.

С кем же Люси делится своими переживаниями, когда бывает дома? Явно не с моей сестрицей! Самые разные критики в один голос называли Дороти «на редкость проницательным автором», а ее книги — «глубокими» и «затрагивающими чувствительные струны детской души». Вот уж действительно ирония судьбы — в произведениях Дороти фигурировали совершенно живые дети, она вынашивала их характеры, часами продумывала каждую черточку, начиная с костюмчика, вихров или аккуратного пробора и заканчивая поступками и поведением, а в это время ее родная дочь страдала от недостатка внимания.

Еще живя в Майами, я проводила выходные с Люси, Дороти и мамой. Я стала вспоминать прошлый приезд племянницы. Она ни разу не упомянула ни подружку, ни приятеля. Выходит, друзей у Люси не было. Девочка рассказывала об учителях, о многочисленных и одинаково беспутных бойфрендах матери, о соседке миссис Спунер, о Джейке, что подстригал траву и деревья в парке, о постоянно меняющейся прислуге. Люси была маленькая, худенькая, носила очки — этакая всезнайка, которую старшие дети терпеть не могли, а сверстники не понимали. Девочка не вписывалась ни в одну компанию — точь-в-точь как я в ее возрасте.

Мы обе размякли. Я шепнула куда-то в рыжие косички:

— Один дядя меня кое о чем спросил.

— О чем?

— О доверии. Он спросил меня, кому я больше всех доверяю. И знаешь кому?

Люси подняла голову и посмотрела мне в глаза.

— Тебе.

— Правда? — с сомнением спросила девочка. — Больше, чем всем остальным?

Я кивнула и тихо продолжала:

— Поэтому я хочу попросить тебя о помощи.

Люси так и подскочила. Глаза ее округлились от готовности быть полезной.

— Конечно, тетя Кей! Только скажи! Я все для тебя сделаю!

— Мне нужно выяснить, почему одному нехорошему человеку удалось влезть в мою базу данных.

— Я не влезала, — выпалила Люси, и в ее глазах мелькнул страх. — Я уже говорила, что это не я.

— Я тебе верю. Но ведь кто-то это сделал. Ты мне поможешь узнать кто?

Я очень сомневалась, что у Люси получится, однако решила дать ей попробовать.

Девочка, гордясь своей миссией, доверительно сказала:

— Влезть в твою базу данных — пара пустяков. Любому под силу.

— Любому? — Я натянуто улыбнулась.

— Да. Из-за программы «Системный администратор».

Лицо у меня вытянулось от изумления.

— Откуда тебе известно об этой программе?

— В книжке прочитала. Там обо всем написано.

В такие моменты я вспоминала о коэффициенте интеллекта племянницы и не уставала удивляться этому коэффициенту. Когда Люси впервые предложили тест на IQ, она показала настолько хороший результат, что психолог настоял на повторном тестировании, утверждая, что «произошла ошибка». Ошибка действительно имела место — во второй раз IQ Люси оказался на десять пунктов выше.

— Сначала вводится вот эта последовательность команд, — тараторила племянница. — Пока не введешь команды, не получишь полного доступа к «Системному администратору». А он здесь просто бог. Зато стоит ввести команды, дальше делай что хочешь.

Ага, что хочешь. Например, узнавай все имена пользователей и пароли в моем офисе. Дивно! Главное, мне это никогда и в голову не приходило. Наверняка и Маргарет упустила из виду данное обстоятельство.

— Достаточно войти в систему, — продолжала Люси свою лекцию. — Если человек знает о «боге», он может создать любой доступ, адаптировать его к АБД и тогда уж лезть в базу данных.

У меня в офисе администратор базы данных, он же АБД, был «DEEP/THROAT» [1] — Маргарет периодически демонстрировала чувство юмора.

— Значит, входишь в программу «Системный администратор» и набираешь вот что: «основное соединение», «ресурсы», администратор базы данных для «тети», определяемой как «Кей».

— Видимо, так все и было. — Я размышляла вслух. — А с администратором базы данных можно не только читать информацию, но и вносить изменения.

— Конечно! Взломщик все, что угодно, мог сделать, потому что администратор базы данных так сказал, а он — бог.

Религиозные аллюзии племянницы были столь кощунственны, что я невольно рассмеялась.

— Вот так и я вошла, — призналась девочка. — Ты ведь не сказала мне пароль. Я хотела войти и набрала несколько команд, которые нашла в книге. Я только придумала пароль для имени пользователя АБД, и все сразу получилось.

— Минуточку, — остановила я Люси, — минуточку! Что значит «придумала пароль для имени пользователя АБД»? А как ты узнала само имя пользователя? Ведь я тебе его не называла!

— А оно у тебя в файле, — объяснила Люси. — Я его нашла в директории НОМЕ, где у тебя все личные пароли для таблиц. У тебя тут есть файл «Grants.sql», а на нем все общие синонимы для твоих таблиц.

На самом деле таблицы были не мои. Их в прошлом году создала Маргарет, а я загрузила с дискет в свой домашний компьютер. Возможно ли, чтобы в офисном компьютере тоже имелся файл со словом «Grants» в названии?

Я взяла Люси за руку, и мы поднялись с кушетки. Девочка охотно последовала за мной в кабинет. Я усадила ее к компьютеру, а себе подвинула пуф.

Мы вошли в программу, набрали на клавиатуре номер телефона в кабинете Маргарет и стали следить, как загружается система. Через несколько секунд компьютер сообщил, что соединение произошло. Мы задали еще несколько команд. Какое-то время на темном экране мигала зеленая буква «С». Компьютер внезапно превратился в зеркало — по ту сторону нас ждали тайны, которые скрывались в моем офисе, расположенном за десять миль от дома.

Мне стало не по себе при мысли, что наш звонок отслеживается. Надо будет сказать Уэсли, чтобы он не терял времени, выясняя, кто влез в компьютер, что это всего-навсего я.

— Задай команду «Найти» для всех файлов, содержащих слово «Grants», — сказала я.

Люси повиновалась. Вскоре пришел ответ «Ни одного файла не найдено». Мы попробовали найти файл со словом «Синонимы» — и снова облом. Вдруг Люси сообразила поискать файлы с расширением sql, потому что именно это расширение использовалось первоначально для всех файлов, содержащих последовательные команды — то есть такие, с помощью которых создаются синонимы для офисных программ. На экране множились названия. Одно из них нас заинтересовало — «Public.sql».

Люси открыла файл и стала его «листать». Мое волнение росло параллельно со страхом. В файле оказались команды, которые Маргарет написала и выполнила задолго до того, как создала общие синонимы для всех таблиц офисной базы данных, — команды типа «создать общие синонимы для Deep.case».

Я не программист. Я слышала об общих синонимах, но точно не знала, что они собой представляют.

Люси листала справочник. Она нашла главу «Общие синонимы» и доверительно сообщила:

— Смотри, тетя Кей, это просто. Когда делаешь таблицу, нужно создать синоним под именем пользователя. — Люси победно смотрела на меня из-за толстых очков.

— Ага, в этом есть смысл.

— Если имя пользователя — «Тетя», а пароль — «Кей», значит, когда ты создаешь таблицу «Игры», компьютер присваивает ей имя «Тетя. игры». Он прибавляет название таблицы к имени пользователя, которое создал раньше. Если тебе лень каждый раз набирать «Тетя. игры», ты создаешь общий синоним — набираешь команду «Создать общий синоним для „Тетя. игры“. Таблица будет переименована просто в „Игры“.»

Я смотрела на длинный список команд на экране, список, открывающий все таблицы в компьютере главного офиса судмедэкспертизы, список, открывающий имя пользователя АБД для каждой таблицы.

— Люси, но ведь даже если кто-то увидит этот файл, он не будет знать пароль, — произнесла я неуверенно. — Ведь здесь указано только имя пользователя АБД, а без пароля не зайти в таблицу — например, в нашу.

— Хочешь, поспорим? — Пальцы Люси уже касались клавиш. — Если знаешь имя пользователя АБД, можно заменить пароль на любое слово — и легко войти в программу. Меняй пароли хоть десять раз на дню — компьютеру по барабану. Данные от этого не пропадают. Некоторые часто меняют пароли в целях безопасности.

— Значит, можно взять имя пользователя «Deep», прицепить его к новому паролю и войти в нашу базу данных?

Люси кивнула.

— Покажи.

Девочка неуверенно взглянула на меня.

— Но ты ведь не разрешаешь входить в офисную базу данных.

— Для тебя я сделаю исключение.

— Тетя Кей, если я дам новый пароль для «Deep», старый перестанет действовать. Он просто исчезнет.

Я чуть не подскочила на пуфе, вспомнив, что сказала Маргарет в тот день, когда мы обнаружили взлом базы данных: она жаловалась, что старый пароль не сработал, и ей пришлось заново присоединять доступ к АБД.

— Старый пароль больше не действует, потому что я заменила его на новый, — комментировала Люси свои действия. — Ты не сможешь войти в программу со старым паролем, — тут девочка украдкой взглянула на меня, — но я его потом восстановлю.

— Восстановишь? — Я почти не слушала.

— Смотри. Твой старый пароль больше не действует, потому что я его заменила, чтобы войти в программу. Только я его восстановлю, честно…

— Потом, — поспешно сказала я. — Ты потом его восстановишь. А сейчас покажи мне, как влезть в базу данных.

У меня закипали мозги. Видимо, тот, кто взломал компьютер в главном офисе судмедэкспертизы, знал, что можно создать новый пароль для имени пользователя, которое легко найти в файле «Public.sql». Однако он не знал, что таким образом сделает старый пароль недействительным и мы больше не сможем войти в свою же программу. Конечно, мы это заметили. И задумались, почему взломщик не потрудился убрать команды, которые он задавал программе и которые остались на экране. Выходило, что попытка проникнуть в нашу базу данных была всего одна!

Ведь если бы наш взломщик проделывал такое и раньше, даже если бы он при этом очищал экран от своих команд, Маргарет обнаружила бы, что пароль «Throat» больше не действует. Но почему?

Почему взломщик влез в программу и пытался найти данные по делу Лори Петерсен?

Пальцы Люси так и бегали по клавишам.

— Смотри, — произнесла девочка. — Представь, что я взломщик. Вот что я стану делать.

Она набрала на клавиатуре «Системный администратор», затем выбрала команду «связаться с ресурсом команд АБД» для имени пользователя «Deep» и создала новый пароль — «путаница». Соединение произошло. Появился новый администратор базы данных. Теперь Люси могла войти в любую таблицу, вообще могла делать с офисной базой данных все, что вздумается.

Она даже могла изменить записи.

А взломщик, находившийся в таком же положении, легко мог внести в графу «Одежда. Индивидуальные особенности» для случая Бренды Степп запись «коричневый пояс из ткани».

Неужели он так и поступил? Он знал все детали преступлений, которые сам же и совершил. Он читал газеты. Он трепетно относился к каждому слову, написанному о себе любимом. Он мог первым найти расхождение между тем, что писали в прессе, и реальным положением дел. Он был самонадеян. Ему хотелось порисоваться, щегольнуть своим умом. А вдруг преступник изменил данные в компьютере, чтобы выставить меня полной идиоткой?

Взлом базы данных произошел почти два месяца спустя после выхода статьи Эбби с подробностями гибели Бренды Степп.

До сих пор имел место только один случай взлома компьютера, причем недавний.

Подробности для статьи Эбби не могли быть взяты из нашей базы данных. А что, если подробности, отображенные в базе данных, были взяты из статьи Эбби? Вдруг преступник внимательно читал все отчеты о погибших, имевшиеся в компьютере, в поисках расхождений с тем, что писала в своей статье мисс Тернбулл? И обнаружил-таки расхождение в отчете о смерти Бренды Степп? Преступник заменил «колготки телесного цвета» на «коричневый пояс из ткани». Возможно, перед тем как выйти из системы, он попытался найти отчет о смерти Лори Петерсен — хотя бы из любопытства. По крайней мере это было логичное объяснение наличия соответствующих команд на экране.

Да нет, не может быть. Неужели у меня развилась паранойя?

А какая тогда связь между взломом и перепутанными ярлыками? А как же «блестки» на конверте с ярлыками? А что, если они попали туда не с моих рук?

— Скажи мне, Люси, можно ли как-нибудь узнать, менялись или нет записи в базе данных?

— Ты копировала данные? — подумав, спросила Люси. — А экспортировал их кто-то другой?

— Да.

— Тогда нужно взять старую копию, открыть ее и посмотреть, отличаются старые данные от тех, что в компьютере, или нет.

— Вся беда в том, — сказала я, — что даже если я найду различия, нет никакой гарантии, что изменения не внесли мои сотрудники, когда делали обновление. Мы все время вносим дополнения, даже через несколько месяцев после первой записи, потому что узнаем новую информацию в процессе работы.

— Наверное, тебе надо спросить своих сотрудников, тетя Кей. Узнай, делали они изменения или нет. А если они скажут, что не делали, а данные будут отличаться, тебе это поможет?

— Думаю, да.

Люси поменяла новый пароль на старый. Мы вышли из системы и очистили экран от компромата.

Было уже почти одиннадцать. Я позвонила Маргарет домой. У нее изменился голос, когда я задала вопрос об экспорте дисков и о том, не сохранилось ли файлов, не менявшихся с тех пор, как произошел взлом компьютера.

Маргарет сказала то, что я и ожидала от нее услышать:

— Нет, доктор Скарпетта. Мы не храним старые файлы. Мы экспортируем новые данные в конце каждого рабочего дня, старые файлы обнуляются, а затем мы их обновляем.

— Вот черт. Мне нужна версия базы данных, которая не обновлялась последние несколько недель.

Молчание.

— Подождите минутку, — промямлила системный администратор. — У меня дома должен быть один файл…

— Какой именно?

— Не знаю, — раздумывала Маргарет. — Кажется, данные шестимесячной давности. Департаменту статистики нужна информация, и недели две назад я экспериментировала: импортировала официально зарегистрированные данные из одного раздела и скачивала все данные по последним убийствам в файл, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. В конце концов, они ждут, чтобы я скинула им информацию прямо в головной компьютер.

— Сколько недель назад? — перебила я. — Сколько недель назад ты скачивала данные?

— Это было точно первого числа… сейчас… кажется, первого июня.

Нервы звенели, как натянутые струны. Я должна знать! Если я выясню наверняка, с меня и моих подчиненных как минимум снимут обвинение в утечках информации. Если бы я могла доказать, что данные были изменены после выхода статьи Эбби!

— Маргарет, мне немедленно нужна распечатка с этого файла.

Маргарет надолго замолчала. Когда она наконец подала голос, последний звучал весьма неуверенно:

— Это довольно сложная процедура.

Снова молчание.

— Но я постараюсь подготовить распечатку завтра. Прямо с утра этим займусь.

Бросив взгляд на часы, я набрала номер пейджера Эбби.

Она позвонила через пять минут.

— Эбби, я в курсе, что неразглашение имен осведомителей — дело святое, однако мне нужно кое-что выяснить.

Журналистка не ответила.

— В своей статье об убийстве Бренды Степп вы писали, что женщина была задушена коричневым поясом из ткани. Откуда вам это известно?

— Я не вправе…

— Эбби, прошу вас. Это очень важно. Просто назовите источник.

Помолчав еще несколько минут, Эбби наконец произнесла:

— Имени я не скажу. Это полицейский. Просто полицейский, договорились? Один из тех, что был на месте преступления. Я вожу знакомство со многими копами…

— То есть информацию вы получили не из моего офиса?

— Да нет же! — воскликнула Эбби. — А, вас волнует взлом базы данных, о котором говорил сержант Марино… Клянусь, я ни слова не получала из вашего офиса.

Прежде чем я успела сообразить, что говорю, слова сорвались с языка:

— Так знайте, Эбби: кто-то позаимствовал из вашей статьи сведения о коричневом поясе и внес эту информацию в мой компьютер, чтобы создалось впечатление, будто вы получили эти данные из моего офиса. То есть что произошла утечка информации. А никакого пояса не было — ни на самом деле, ни у меня в компьютере.

— Господи Боже мой! — только и смогла вымолвить Эбби.

Глава 15

В четверг Марино с остервенением швырнул утреннюю газету на стол — страницы раскинулись веером, по конференц-залу разлетелись рекламные вкладыши.

— Опять, черт возьми! — рявкнул сержант, и его небритое лицо побагровело.

Уэсли отодвинул стул, ненавязчиво приглашая Марино присесть.

На первой полосе красовалась статья. Заголовок, набранный самым крупным шрифтом, гласил: «Анализ ДНК: новые вещественные доказательства позволяют предположить, что у серийного убийцы генетическое отклонение».

Фамилия Эбби не фигурировала. Статья была подписана фамилией репортера, обычно освещавшего громкие судебные процессы.

Имелась вставка с объяснением, что такое ДНК. Имелся также рисунок ДНК. Я представила, как убийца читает и перечитывает статью, как он рвет и мечет. Наверняка сегодня он позвонил на работу и сказался больным.

— Почему я всегда все узнаю последним? — разорялся Марино, бросая на меня красноречивые взгляды. — Я притащил чертов комбинезон. Я вкалываю как проклятый. А потом — здрасьте пожалуйста — я читаю в газете про какое-то гребаное отклонение. Опять профукали секретные сведения?

Я молчала.

— Пит, успокойся, — мягко произнес Уэсли. — Мы не имеем отношения к статье. Считай, что нам повезло. Известно, что у маньяка специфический запах пота — по крайней мере это весьма вероятно. Теперь он будет думать, что медэксперты что-то выяснили, и, возможно, запаникует и как-нибудь выдаст себя. — Он посмотрел на меня: — Разве не так, Кей?

Я кивнула. Пока никто не пытался взломать базу данных. Если бы Уэсли или Марино явились на двадцать минут раньше, они застали бы меня по уши в бумагах.

Неудивительно, что моя вчерашняя просьба привела Маргарет в замешательство: чтобы распечатать файл, содержавший около трех тысяч дел — и это только за май, — понадобился рулон зеленой линованной бумаги, которой можно было обмотать все наше здание.

Однако дело осложняло еще одно обстоятельство — формат файла делал информацию нечитабельной. Я буквально выуживала фразы из нагромождения букв и цифр.

Больше часа ушло только на то, чтобы найти дело Бренды Степп. Когда я увидела в графе «Одежда. Индивидуальные особенности» запись «колготки телесного цвета», сердце мое затрепетало от волнения и ужаса. Никто из моих сотрудников не вносил эту информацию — ни сразу, ни после. Значит, данные были изменены кем-то еще.

— А почему тут написано, будто маньяк не дружит с головой? — Марино сунул газету мне прямо под нос: — Вы что, нашли у него в ДНК какую-то хрень, которая показывает, что у него винтиков не хватает?

— Нет, — честно ответила я. — Видимо, автор статьи хотел сказать, что неправильный обмен веществ в некоторых случаях приводит к проблемам такого рода. Никаких конкретных доказательств у меня нет.

— Опять эта чушь — типа маньяк придурок, типа он из низов. Работает мойщиком машин, сантехником и черт знает кем еще. Запомните, я так не считаю.

— Пит, успокойся. — Уэсли едва сдерживался.

— Я отвечаю за расследование — и я же должен читать чертовы газеты, чтоб быть в курсе?!

— У нас тут проблема посерьезнее, — перебил Уэсли.

— Ну, что еще стряслось?

Мы обо всем рассказали Марино.

Мы рассказали ему о телефонном разговоре с сестрой Сесиль Тайлер.

Марино слушал внимательно, гнев в его глазах постепенно уступал место недоумению.

Мы сказали, что у пяти убитых женщин определенно была одна общая черта — голос.

Я упомянула о допросе Мэтта Петерсена.

— Если мне не изменяет память, Мэтт рассказывал, как познакомился с Лори. Это произошло на вечеринке. Помните, он описывал голос своей будущей жены? Он говорил, что у Лори было контральто очень приятного тембра, что стоило ей раскрыть рот, как все вокруг замолкали и слушали только ее? Мы полагаем, что маньяк выбирает жертвы именно по голосу. Возможно, он даже не видит их. Он их слышит.

— Нам это и в голову не приходило, — добавил Уэсли. — Сразу почему-то представляется психопат, который сначала замечает жертву, все равно где — в магазине, в автомобиле, в окне. Как правило, телефонный разговор, если он вообще имеет место, происходит после того, как преступник увидел жертву. Он может позвонить, чтобы прислушаться к ее голосу и начать предаваться сексуальным фантазиям, но прежде он должен узнать, как она выглядит. Короче, Пит, в нашем деле все гораздо страшнее, чем обычно. Мы пришли к выводу, что работа маньяка позволяет ему говорить по телефону с незнакомыми женщинами. У него есть доступ к телефонным номерам и адресам потенциальных жертв. Маньяк звонит. Если ему нравится голос женщины, он останавливает свой выбор на ней.

— Да, это существенно сужает круг подозреваемых, — съязвил Марино. — Нам всего-то и осталось, что выяснить, были ли номера телефонов и адреса убитых в муниципальной базе данных. Затем нужно прикинуть, откуда им могли звонить. Я хочу сказать, женщинам постоянно звонят все, кому не лень, — один продает швабры, лампочки, всякую фигню, другой предлагает голосовать за какого-нибудь мудака, третий пристает с социологическим опросом типа «а вы замужем?», «а сколько вы зарабатываете?», «а всегда ли вы влезаете в штаны с левой ноги?», «а пользуетесь ли вы зубной нитью?».

— Улавливаешь, Пит, — пробормотал Уэсли.

Марино не обратил внимания на его слова.

— Проделав эти нехитрые действия, мы выходим на насильника и убийцу. Этот гад имеет свои восемь баксов в час за то, что просиживает штаны у себя дома, обзванивая всех подряд. Наконец ему попадается женщина, которая живет одна и зарабатывает двадцать штук в год. А через неделю, — Марино повернулся ко мне, — она попадает к доктору Скарпетта. Ну и как прикажете искать маньяка?

На этот счет у нас не было соображений.

Наша версия насчет голоса отнюдь не облегчала поиски. Марино был прав. Круг подозреваемых только расширялся. Определить, с кем жертва виделась в каждый конкретный день, еще представлялось возможным, хотя и с трудом. Но выяснить, с кем она говорила по телефону… Даже если бы женщины выжили, они бы вряд ли вспомнили и идентифицировали всех звонивших. Фирмы — распространители товаров, агитаторы, люди, которые просто ошиблись номером, как правило, не называют своих имен. Каждому из нас поступает множество звонков — мы их не отслеживаем и тут же о них забываем.

— Но ведь маньяк орудует всегда в ночь с пятницы на субботу, — произнесла я. — Разве это не позволяет нам сделать вывод, что он работает не на дому? С понедельника по пятницу у него накапливается стресс. В пятницу вечером или в ночь на субботу маньяк нападает. Он по двадцать раз на день моется борным мылом — а разве люди держат дома такое мыло? Насколько мне известно, то, что покупают для личного пользования, не содержит буры. Наверняка маньяк моет руки борным мылом на работе.

— А мы точно имеем дело с бурой?

— Ионная хроматография подтвердила, что это именно бура. «Блестки» содержат буру. Тут двух мнений быть не может.

Уэсли на минуту задумался.

— Если маньяк моется борным мылом на работе, а домой приходит в пять, вряд ли к часу ночи у него на руках может оставаться такое количество «блесток». Наверняка он работает посменно, у него бывают вечерние дежурства. Борное мыло имеется в офисных туалетах. Преступник заканчивает смену примерно в полночь и едет прямиком к дому жертвы.

Версия Уэсли выглядела более чем правдоподобно. Если у маньяка бывают вечерние дежурства, у него есть прекрасная возможность разнюхивать, как лучше проникнуть в дом жертвы, в дневное время, когда все нормальные люди на работе. Ночью, после дежурства, он приезжает снова, чтобы еще раз все проверить. Жертва в это время либо где-нибудь развлекается, либо спит. Как и ее соседи. Маньяку никто не мешает.

На какой же работе приходится по ночам принимать телефонные звонки?

Некоторое время мы обсуждали этот вопрос.

— Большинство агентов по продажам звонят после обеда, — сказал Уэсли. — Вряд ли кто-то вздумает предлагать товары после девяти вечера.

Мы закивали.

— Возможно, маньяк работает в пиццерии на доставке, — предположил Марино. — Пиццерии у нас круглосуточные. Может, он принимает заявки по телефону. Обычно первое, о чем вас спрашивает оператор, — это ваш телефон. Если вы уже заказывали пиццу в этой пиццерии, ваш адрес тут же появляется на экране. А через полчаса под дверью у вас торчит какой-нибудь недоносок с коробкой. «Пепперони с луком, мэм!» Почему бы убийце не работать на доставке? Он тогда ведь сразу увидит, одна женщина живет или не одна. Оператором быть тоже неплохо — и голос слышит, и адресок имеет…

— Вот и проверь, — сказал Уэсли. — Возьми пару ребят и прочеши круглосуточные пиццерии.

Господи, да ведь завтра пятница!

— Пит, узнай, есть ли хоть одна пиццерия, в которой заказывали пиццу все пять убитых. Тебе это особого труда не составит — в компьютере это должно быть отображено.

Марино вышел и через минуту вернулся с «Желтыми страницами». Он нашел раздел «Пиццерии» и принялся выписывать адреса и телефоны.

Мы продолжали прикидывать, где еще мог работать маньяк. Диспетчеры «скорой помощи» и телефонных компаний тоже круглосуточно принимают звонки. Налоговые инспекторы не стесняются звонить после десяти вечера, отрывая население от любимых телепрограмм. Нельзя также сбрасывать со счетов ночных сторожей, охранников, работников бензозаправок, которые коротают ночные дежурства, играя в «на кого Бог пошлет» с телефонным справочником или муниципальной базой данных.

У меня уже голова шла кругом. Как, ну как из этого множества людей выделить маньяка?

И еще мне не давала покоя одна подспудная мысль.

«Ты все слишком усложняешь, — шептал внутренний голос. — Ты все дальше отходишь от реальных улик».

Я не отрывала взгляда от мясистого потного лица Марино, от его бегающих глазок. Он устал, извелся. Он пестует свою обиду, имеющую глубоко запрятанные корни. Почему он такой вспыльчивый? Что он там говорил об образе мыслей маньяка — дескать, маньяк ненавидит успешных женщин, потому что они высокомерные?

Всякий раз, когда я пыталась поговорить с Марино, мне сообщали, что он «на дежурстве». И Марино был в домах всех пяти задушенных женщин.

В доме Лори Петерсен доблестный сержант казался бодрым — сна ни в одном глазу. А ложился ли он вообще спать в ту ночь? Не странно ли, что он так активно пытался повесить все убийства на Мэтта Петерсена?

Нет, Марино не подходит по возрасту, убеждала я себя.

Он большую часть времени проводит в машине. Его работа заключается отнюдь не в ответах на звонки. Значит, никакой связи между Марино и убитыми женщинами нет.

Что еще важнее, сержант не отличается каким-то особенным запахом пота, и если комбинезон принадлежал ему, зачем тогда он сам принес его в лабораторию?

Если, конечно, Марино не пытается вывернуть нашу версию наизнанку, потому что знает слишком много. Ведь он, в конце концов, эксперт, он ведет расследование, он достаточно опытен, чтобы быть как спасителем, так и самим дьяволом.

Да, сомнений не оставалось: все это время я не желала признать, что убийцей мог быть полицейский.

Не Марино, нет. Но один из тех, с кем сержант давно работает. Тот, кто покупал темно-синие комбинезоны в разных магазинах спецодежды, мыл руки борным мылом, в больших количествах имеющимся в туалетах нашего министерства, знал достаточно о судебной медицине и расследованиях, чтобы дурачить своих коллег, а заодно и меня. Коп, который стал плохим. Или психопат, устроившийся на работу в полицию, — силовые структуры часто привлекают людей с отклонениями в психике.

Мы еще раньше выяснили, какие бригады полицейских дежурили в домах и возле домов убитых женщин. Но вот узнать, кто из людей в форме был на дежурстве, когда обнаружились тела, нам не пришло в голову.

Возможно, какой-нибудь полицейский во время смены набирал наугад номера из телефонного справочника. Возможно, он сначала слышал голос будущей жертвы. Голоса женщин сводили его с ума. Он убивал женщину, но продолжал околачиваться поблизости, ожидая, пока обнаружат тело.

— Ставку нужно сделать на Мэтта Петерсена, — обратился Уэсли к Марино. — Он сейчас в городе?

— Да. По крайней мере, должен быть.

— Пит, тебе надо пойти к нему и разузнать, не упоминала ли его жена каких-нибудь агентов по продажам или типов, что звонят и говорят «Вы победили в конкурсе» или «Голосуйте за нашего кандидата». Короче, узнай обо всех телефонных звонках.

Марино с грохотом отодвинул стул.

Я промолчала. Я еще не готова была озвучить свои соображения.

Вместо этого я спросила:

— А нельзя ли будет получить распечатку или кассету с записью звонков, которые поступали в полицию, когда были найдены тела? Мне бы хотелось узнать точно, в какое время поступали такие звонки и когда приезжала полиция. Особенно меня интересует случай Лори Петерсен. Время смерти очень важно — тогда мы бы определили, во сколько убийца уходит с работы. Если, конечно, считать, что он работает в вечернюю смену.

— Не вопрос, — равнодушно сказал Марино. — Поедемте со мной. Сначала к Петерсену, потом в диспетчерскую.

* * *

Петерсена не было дома. Марино оставил свою визитку под медным дверным молотком у него на крыльце.

— Вряд ли Петерсен мне перезвонит, — буркнул сержант, забираясь обратно в машину.

— А почему вы так думаете?

— Да я позавчера приезжал, так он меня и на порог не пустил. Столбом стоял в дверях. Снизошел до того, чтоб понюхать комбинезон, а потом велел мне убираться к чертям, дверь захлопнул перед носом, сказал, что будет говорить со своим адвокатом, потому что детектор лжи подтвердил его невиновность, а я его якобы терроризировал.

— А разве вы его не терроризировали? — съязвила я.

Марино одарил меня красноречивым взглядом и едва заметно улыбнулся.

Мы выехали из западного округа и теперь направлялись в центр города.

— Вот вы говорите, тест на ионы выявил буру. — Марино сменил тему. — Значит, вы отмели версию с театральным гримом?

— В гриме бура не содержится, — ответила я. — Под лазером светились румяна под названием «Золотистый загар». Но в них нет буры. Кроме того, весьма вероятно, что Петерсен оставил отпечатки на теле своей жены, когда прикасался к ней, еще как следует не смыв этот самый «Золотистый загар» с рук.

— А как же быть с «блестками» на ноже?

— Их недостаточно, чтобы провести полноценное исследование. Только я не думаю, что это грим.

— Откуда такая уверенность?

— Это не порошок, не гранулы. У «Золотистого загара» кремовая основа. Помните, вы принесли в лабораторию большую белую банку с темно-розовым кремом?

Марино кивнул.

— Это и был «Золотистый загар». Да, в его состав входит вещество, за счет которого он светится под лучом лазера. Однако эти румяна ведут себя не так, как борное мыло. От румян остаются точечные следы с высокой концентрацией «блесток», и только на тех местах, к которым прикасается человек с румянами на пальцах. От борного же мыла «блестки» летят во все стороны.

— Значит, на ключицах Лори Петерсен все-таки были румяна.

— Да. И на отпечатках пальцев Мэтта Петерсена тоже. Там «блестки» находятся строго вокруг самих чернильных отпечатков, и нигде больше. А «блестки» на ноже Петерсена совсем не такие. Они словно распылены — точно так же как на телах жертв.

— Вы имеете в виду, что если бы Петерсен руками в гриме взялся за нож, отпечатки с «блестками» были бы совсем не такие?

— Именно.

— А что вы скажете о «блестках» на телах, удавках и прочем?

— На запястьях Лори концентрация «блесток» была достаточной, чтобы сделать однозначный вывод — это бура.

Марино поднял на меня свои блестящие глазки.

— Стало быть, мы имеем дело с двумя видами «блесток»?

— Совершенно верно.

— Гм…

Как и большинство государственных зданий в Ричмонде, полицейское управление было покрыто штукатуркой унылого «бетонного» цвета — в тон тротуарам. Эту блеклую громадину оживляли только разноцветные флаги — штата Виргиния и звездно-полосатый, — трепетавшие на фоне лазурного неба. Марино заехал на стоянку и втиснулся между неприметными полицейскими автомобилями.

Мы вошли в вестибюль и миновали застекленную доску объявлений. Полицейские в темно-синей форме при виде Марино расплывались в улыбке, а мне говорили: «Привет, док!» Я украдкой оглядела себя и успокоилась, убедившись, что не выскочила из офиса прямо в халате. А то со мной частенько случались подобные эксцессы, и тогда я чувствовала себя будто в пижаме.

Мы прошли мимо стенда со сводками новостей, увешанного фотороботами педофилов, фальшивомонетчиков и киллеров. Имелись на стенде и фотографии «горячей десятки» грабителей, насильников и убийц, разыскиваемых полицией Ричмонда. Многие физиономии откровенно ухмылялись в фотоаппарат — еще бы, ведь им удалось поставить на уши весь город.

Я почти бежала за Марино вниз по бесконечной полутемной лестнице. Эхо наших шагов гулко отзывалось в пролетах, билось о металлические перила. Мы остановились перед одной из дверей. Марино заглянул в стеклянное окошко и подал кому-то знак.

Дверь открылась автоматически.

Мы оказались в диспетчерской — подземной каморке, заставленной столами, компьютерами, подстанциями, телефонами, кронштейнами и тому подобным. Посередине возвышалась стеклянная стена — за ней сидели служащие. Весь город схематично отображался у них на экранах компьютеров, точно видеоигра. Операторы службы 911 с удивлением повернули головы в нашу сторону. Одни отвечали на звонки, другие трепались или курили, спустив наушники на шею.

Марино провел меня в угол, где стоял шкаф, до отказа набитый коробками с кассетами. Все коробки были с соответствующими датами. Марино быстро достал пять коробок, в каждой из которых находились записи за одну неделю.

Он плюхнул эту стопку мне на руки и сказал:

— С Рождеством.

— Что? — опешила я.

— Ладно, некогда мне тут с вами, мне еще пиццерии прочесывать, — произнес Марино, доставая сигареты. — Магнитофон там. — Он пальцем указал на диспетчерскую. — Хотите — тут прослушивайте, хотите — у себя. Я бы на вашем месте поскорее убрался из этой чертовой норы вместе с кассетами, да только я вам ничего такого не говорил. Лады? Вообще-то кассеты выносить нельзя. Но вы берите. А потом просто вернете мне в собственные руки.

У меня начиналась мигрень.

Марино повел меня в маленькую комнатку, где лазерный принтер выплевывал километры зеленой линованной бумаги — на полу уже лежала куча почти в метр высотой.

— Я тут напряг ребят, еще когда мы были у вас в офисе, — коротко объяснил Марино, — чтоб они распечатали все записи из компьютеров за последние два месяца.

Господи, за что мне это?

— Так что адреса и все такое прочее здесь. — Сержант глянул на меня своими тусклыми карими глазками. — Вам придется просмотреть копии с жесткого диска — без них не узнать, какие адреса появлялись на экране во время телефонного звонка. А то без адресов вы не поймете, что к чему.

— Послушайте, нельзя ли просто поискать информацию в компьютере?.. — раздраженно сказала я.

— А вам что-нибудь известно о головном компьютере?

Конечно, я ничего не знала.

Марино огляделся.

— Никто здесь ни черта о нем не знает. У нас только один компьютерщик, наверху сидит. Но сейчас он на пляже. Спецы приезжают, только когда что-нибудь ломается. Тогда мы звоним куда следует, и фирма нагревает наше министерство на семьдесят баксов в час. Даже если мы готовы сотрудничать, эти уроды тянут резину — ждешь их вечно, как зарплаты. Да и компьютерщик наш не торопится — может, завтра появится, может, в понедельник, а может, и в среду. Это под настроение. Так что вам еще повезло, что я нашел парня, который сечет, как включается этот чертов принтер.

Мы провели в комнате полчаса. Наконец принтер выдал все, что мог, и Марино принялся разрезать листы. Куча доросла почти до полутора метров. Марино сложил бумагу в коробку из-под принтера и, крякнув, поднял ее с пола.

Мы вернулись в диспетчерскую. Марино через плечо бросил молоденькому смазливому темнокожему оператору:

— Увидишь Корка, передай, мне надо ему кое-что сказать.

— Ладно, — зевнул офицерик.

— Скажи ему, чтоб больше не смел брать мою тачку — хватит дурью маяться.

Офицерик рассмеялся, сделавшись очень похожим на Эдди Мерфи.

* * *

Следующие два дня я провела в кабинете, нейлоновом халате и наушниках.

Берта проявила ангельскую доброту, на целый день отправившись с Люси на прогулку.

Я специально не поехала в офис — там меня отвлекали бы каждые пять минут. Я пыталась опередить само время и молилась, чтобы успеть вычислить преступника прежде, чем вечер пятницы растворится в сером субботнем рассвете. Ни минуты я не сомневалась, что маньяк не пропустит и эту субботу.

Дважды я звонила Розе, проверяла обстановку. Роза сообщила, что из офиса Эмберги меня домогались уже четыре раза с тех пор, как я уехала с Марино. Спецуполномоченный требовал, чтобы я немедленно явилась к нему и объяснила происхождение статьи на первой полосе, «очередную и самую вопиющую утечку информации», как он изволил выразиться. Эмберги желал получить отчет об исследовании ДНК, а также отчет о «последнем вещественном доказательстве». Наш спецуполномоченный до того рассвирепел, что не погнушался лично позвонить в мой офис и наорать на Розу.

— Роза, что вы ему сказали? — изумилась я.

— Что оставлю вам записку. Тогда он стал кричать, что сотрет меня в порошок, если я немедленно не соединю его с вами. Я сказала: «Да пожалуйста». Я еще никогда ни на кого не подавала на суд…

— В суд, Роза.

— Ну, в суд. Пусть только еще раз наедет — будет он у меня хорош.

Я включила автоответчик. Если Эмберги вздумает терзать меня по домашнему телефону, ему придется удовольствоваться механическим слушателем.

Кассеты вымотали мне всю душу. Каждая содержала записи за целых семь дней. Конечно, кассета не крутилась сто шестьдесят восемь часов — ведь порой за один час поступало только три-четыре звонка, и те по паре минут. Все зависело от загруженности линии 911 в ту или иную смену. Моей задачей было найти определенный период времени, в который, по моим соображениям, совершались убийства. Если бы я потеряла терпение, пришлось бы отматывать пленку назад. И в конце концов у меня поехала крыша. Все это было ужасно.

Вдобавок вгоняло в депрессию. О чем только не сообщали люди в Службу спасения! Звонившие варьировались в широком диапазоне — начиная с недееспособных лиц, которым мерещилось, будто на них напали пришельцы, и заканчивая несчастными, чьих мужей или жен только что свалил сердечный приступ или инсульт. Хватало также звонков об автомобильных авариях, угрозах покончить жизнь самоубийством, подозрительных личностях, агрессивных собаках, шумных соседях, петардах и выхлопах машин, напоминавших выстрелы.

Все эти сообщения я пропускала мимо ушей. Пока мне удалось выделить только три интересовавших меня звонка — от Бренды, Хенны и Лори. Я перематывала пленку, пока не нашла прервавшийся звонок, который успела сделать Лори перед смертью. Звонок поступил в Службу спасения ровно в ноль часов сорок девять минут, в субботу, седьмого июня. На пленке остался только бодрый голос оператора: «Служба спасения. Слушаю вас».

Я просмотрела целую стопку листов зеленой линованной бумаги, пока нашла соответствующую запись. Адрес Лори появился на экране оператора Службы спасения, ее дом значился под именем Л.Э. Петерсен. Присвоив звонку четвертую степень важности, оператор перебросил его на диспетчера, сидевшего за стеклянной перегородкой. Звонок поступил к патрульному полицейскому под номером 211 только через тридцать девять минут. Еще через шесть минут патрульный проехал мимо дома Лори, а затем поспешил по новому вызову.

Адрес Петерсенов снова появился ровно через час и восемь минут после оборвавшегося звонка в 911, в час пятьдесят семь ночи — это Мэтт Петерсен обнаружил тело своей жены. Если бы в тот вечер у него не было репетиции! Если бы он вернулся всего лишь на полтора часа раньше!

Щелк.

Оператор: Служба спасения. Слушаю вас.

Петерсен (еле переводя дыхание): «Моя жена!» (В панике): «Кто-то убил мою жену! Пожалуйста, приезжайте скорее!» (Переходя на вой): Господи! Ее кто-то убил! Умоляю, скорее!

Нечеловеческий вопль Петерсена тронул меня до глубины души. Мэтт не мог связать двух слов, не мог ответить на вопрос оператора, его или не его адрес высветился на экране.

Я нажала на «стоп» и принялась считать. Петерсен вернулся через двадцать девять минут после того, как дежурный полицейский посветил фонариком на фасад его дома и доложил, что все спокойно. Прервавшийся звонок поступил в Службу спасения в ноль часов сорок девять минут. Патруль проезжал мимо дома Петерсенов в час тридцать четыре минуты.

Между этими событиями прошло сорок пять минут. Которых маньяку вполне хватило.

К часу тридцати четырем маньяк успел скрыться. Свет в спальне не горел. Если бы убийца все еще оставался в доме, свет был бы включен. В этом я не сомневалась — как бы маньяк нашел электрические провода и завязал такие сложные узлы в темноте?

Мы имели дело с садистом, которому было важно, чтобы жертва видела его в лицо, даже если это лицо скрывает маска. Преступник хотел, чтобы жертва в ужасе, не поддающемся человеческому разумению, пыталась представить себе все, что с ней собираются сделать, чтобы она следила за тем, как ее мучитель осматривается, отрезает провода, связывает ей руки и ноги…

Когда все было кончено, маньяк выключил свет и выбрался через окно ванной — возможно, за считанные минуты до того, как патрульная машина проехала мимо дома, и менее чем за полчаса до того, как вернулся Мэтт. Омерзительный запах гниющей мусорной кучи еще не успел рассеяться.

В случаях с Брендой и Хенной патруль не приезжал, по крайней мере мне пока не удалось убедиться в обратном. У меня опустились руки.

Я решила передохнуть. Тут как раз открылась входная дверь — это вернулись Берта и Люси. Они подробно рассказали о том, как провели день, и я изо всех сил старалась слушать внимательно и улыбаться. Люси ужасно устала.

— У меня живот болит, — захныкала девочка.

— А я тебя предупреждала, чтоб ты не ела всякую гадость, — завелась Берта. — Подумать только, уговорить и сладкую вату, и хот-дог… — принялась она загибать пальцы.

Я сварила для Люси куриный бульон и уложила ее в постель.

Потом пришлось вернуться в кабинет и снова напялить наушники.

* * *

Прослушивание настолько поглотило меня, что я совсем потеряла счет времени.

В ушах уже звенело от бесконечного «Служба спасения. Слушаю вас. Служба спасения. Слушаю вас».

В десять вечера я окончательно перестала соображать. Я тупо перематывала пленку, пытаясь найти звонок насчет обнаружения тела Пэтти Льюис. Параллельно я пробегала глазами распечатку, разложенную на коленях.

То, что я увидела, не поддавалось логическому объяснению.

Адрес Сесиль Тайлер был напечатан в нижней части страницы. Рядом стояли время и дата: двадцать один час двадцать три минуты, двенадцатое мая.

Видимо, здесь какая-то ошибка.

Ведь Сесиль погибла тридцать первого мая.

Ее адрес не может быть напечатан на этой странице! Ее звонка не должно быть на этой кассете!

Я принялась мотать дальше, останавливая запись каждые несколько секунд. Через двадцать минут я нашла то, что искала. Я прокрутила отрывок три раза, пытаясь врубиться в смысл.

Ровно в двадцать три минуты десятого вечера на звонок в Службу спасения ответил мужской голос.

Мягкий, вежливый женский голос, помедлив, удивленно произнес: «Извините, я, кажется, ошиблась».

«У вас проблемы, мэм?»

Нервный смешок: «Я хотела позвонить в справочную. Извините, пожалуйста». Снова смешок: «Видимо, я набрала девятку вместо четверки».

«Ничего страшного. Мы всегда радуемся, когда у человека все в порядке». Затем игриво: «Желаю вам приятно провести вечер».

Тишина. Пленка моталась дальше.

В распечатке адрес темнокожей жертвы стоял прямо под ее именем «Сесиль Тайлер».

И вдруг я все поняла.

— О Господи! Господи Боже мой, — шептала я, чувствуя внезапную резь в животе.

Бренда Степп позвонила в полицию, когда попала в аварию. Лори Петерсен, по словам ее мужа, позвонила в полицию, когда приняла кошку, катавшую консервную банку, за нечто гораздо более опасное. Эбби Тернбулл позвонила в полицию, когда ей на «хвост» сел черный «ягуар». Сесиль Тайлер позвонила в полицию по ошибке — перепутала номер.

Она набрала 911 вместо 411.

Она просто перепутала цифры!

Четыре женщины из пяти. Все звонки поступали из их домов. Адрес каждой женщины тут же появлялся на экране компьютера. Оператор, видя, что дом записан на имя женщины, делал вывод, что она живет одна.

Я бросилась на кухню. Не знаю, почему именно туда, — ведь телефон имелся и в кабинете.

Как в тумане, я набрала номер отдела расследований.

Марино на работе не было.

— Пожалуйста, скажите мне домашний телефон сержанта Марино.

— Сожалею, мэм, но мы не уполномочены давать такую информацию.

— Плевала я на ваши полномочия! Это доктор Скарпетта, главный судмедэксперт! Дайте мне чертов телефон!

Дежурный не ожидал такого выпада. Он рассыпался в извинениях, а затем продиктовал номер.

«Слава Богу», — успела я подумать, услышав в трубке голос Марино.

— Очуметь! — отреагировал доблестный сержант на мою почти бессвязную тираду. — Я за этим прослежу, док.

— А вам не кажется, что надо сейчас же ехать в управление и поймать гада на месте, в диспетчерской? — Мой голос сорвался на визг.

— Что он там говорил? А по голосу вы его не узнали?

— Нет, конечно.

— Что конкретно он сказал этой Тайлер?

— Я дам вам послушать. — Я метнулась в кабинет, взяла трубку там, включила магнитофон и поднесла наушники к телефону.

— Узнаете?

Марино не отвечал.

— Сержант, вы куда пропали?

— Да тут я. Остыньте малость, док. Трудный денек выдался, верно? Оставьте это дело полиции. Я лично прослежу.

Послышались короткие гудки.

Я сидела, тупо глядя на телефонную трубку, которую все еще держала в руке. Я не шелохнулась до тех пор, пока гудки не сменил механический голос: «Если вы хотите позвонить, пожалуйста, повесьте трубку и попробуйте еще раз…»

* * *

Я проверила входную дверь, убедилась в том, что сигнализация включена, и пошла наверх. Моя спальня была в конце коридора и выходила на парк. Над чернильно-черной травой вспыхивали светлячки, и я поспешно опустила жалюзи.

Берта вбила себе в голову, что солнечный свет непременно должен проникать в комнату, даже если там никого нет. «От него, доктор Скарпетта, погибают микробы».

«А заодно выцветают ковры и обои», — обычно парировала я.

Но Берту было не переубедить. Я же терпеть не могла входить в спальню поздно вечером и натыкаться взглядом на темноту за окном. Я сразу, не зажигая света, опускала жалюзи, чтобы меня не дай Бог никто не увидел, — мне все казалось, что под окном кто-то ошивается. Но сегодня я забыла о своей привычке. Я не стала снимать халат — вполне сойдет вместо пижамы.

Взобравшись на скамейку для ног, я достала из обувной коробки револьвер и сунула его под подушку.

Одна мысль о том, что через несколько часов телефонный звонок вытащит меня в сырой мрак, вызывала тошноту. Неужели мне придется сказать Марино: «Я же предупреждала! Что же вы ничего не предприняли, вы, идиот?!»

Интересно, чем сейчас занимается сержант? Я выключила лампу и с головой забралась под одеяло. Небось пьет пиво и пялится в телевизор.

Я села на кровати и снова включила лампу. Телефон на прикроватной тумбочке словно дразнил. А ведь мне больше не к кому обратиться. Позвонить Уэсли? Но он наверняка перезвонит Марино. Связаться с отделом расследований? Но офицер, который возьмет трубку, опять же перезвонит Марино — если, конечно, вообще соблаговолит меня выслушать.

Марино. Он возглавлял расследование. Все дороги, как известно, ведут в Рим.

Я выключила лампу и стала смотреть в темноту.

«Служба спасения. Слушаю вас…»

«Служба спасения. Слушаю вас…»

В ушах звенел голос оператора. Я ворочалась с боку на бок.

Было уже за полночь, когда я на цыпочках спустилась в кухню и достала из бара бутылку коньяка. Люси даже не повернулась на другой бок с тех пор, как я ее уложила. Температура у девочки была нормальная. Хотелось бы мне сказать то же самое о себе! Сделав два глотка «микстуры от кашля», я нехотя поднялась в спальню, легла и в очередной раз выключила лампу. Электронные часы отсчитывали минуты.

Щелк.

Щелк.

Я ворочалась в постели, время от времени проваливаясь в тяжелый сон, больше похожий на бред.

«…Что конкретно он сказал этой Тайлер?»

Щелк. Пленка продолжала мотаться.

«Извините». Нервный смешок. «Видимо, я набрала девятку вместо четверки…»

«Ничего страшного… Желаю вам приятно провести вечер».

Щелк.

«…Видимо, я набрала девятку вместо четверки…»

«Служба спасения. Слушаю вас».

«…Больц хорош собой. Парням вроде него незачем подсыпать снотворное дамочкам — те сами на шею вешаются».

«Да он подонок!»

«…Потому что его нет в городе, Люси. Мистер Больц в отпуске».

«Да?» В глазах мировая скорбь. «А когда он вернется?»

«Не раньше июля».

«А почему мы с ним не поехали, тетя Кей? Он ведь на море?»

«…Ты лжешь о наших отношениях, причем каждый день». Его лицо за пеленой дыма будто в тумане, волосы на солнце кажутся золотыми.

«Служба спасения. Слушаю вас».

Теперь я была в доме у мамы, и она мне что-то говорила.

Затем надо мной лениво закружила какая-то птица. Сама я ехала на грузовике с человеком, которого не знала, лица которого не видела. Вокруг раскачивались пальмы. Белые цапли возвышались над поверхностью заросшего озера, и их длинные шеи напоминали фарфоровые перископы. Цапли поворачивали белые головки и смотрели нам вслед. Они следили за нами. Точнее, за мной.

Я легла на спину, надеясь, что так будет удобнее.

Мой отец сидел в постели и смотрел на меня, а я рассказывала, как прошел день в школе. Лицо у папы было пепельно-серое. Он смотрел не мигая, а я не слышала собственного голоса. Папа никак не реагировал на мои слова, но не отрывал от меня взгляда. В сердце мне прокрался страх. Лицо у отца было белое. Он смотрел на меня пустыми глазами.

Отец был мертв.

— Па-а-а-а-па!

Я прижалась лицом к его шее, и в ноздри мне ударил тошнотворный запах пота…

В голове помутилось.

Сознание возвращалось медленно — так из глубины всплывает на поверхность пузырек воздуха. Я очнулась. Сердце бешено колотилось.

Запах.

Он мне приснился? Или он был здесь, в моей комнате?

Мерзкий запах гнили! Он мне приснился?

Я уже знала, что происходит, — чувствовала подкоркой. Сердце билось о ребра.

Что-то оказалось рядом на кровати. Колыхнулась волна зловония.

Глава 16

Между моей правой рукой и револьвером было не более тридцати сантиметров.

Никогда в жизни ничего не находилось от меня дальше, чем мой револьвер, ничего не казалось настолько недосягаемым. Я тянула руку бесконечно. Я ни о чем не думала, только ощущала бесконечность, и сердце мое бешено колотилось о прутья грудной клетки. Кровь бросилась в голову и невыносимо давила на уши. Каждый мускул, каждое сухожилие тела напряглись, застыли, замерли от ужаса. В комнате было темно, хоть глаз коли.

В ушах зазвенел металлический голос, тяжелая рука надавила на губы. Я закивала. Я закивала, чтобы он понял — я не буду кричать.

Нож у горла казался огромным, как мачете. Кровать накренилась вправо, и я на мгновение ослепла. Когда глаза мои привыкли к свету лампы, я взглянула на него — и у меня перехватило дыхание.

Я не могла ни вздохнуть, ни пошевельнуться. Тело ощупывало холодное, ледяное лезвие ножа.

Лицо убийцы было белым, приплюснутым из-за натянутого на голову светлого чулка. Для глаз имелись прорези. Из этих слепых щелей сочилась леденящая душу ненависть. Он тяжело дышал, и на месте рта при каждом вдохе появлялся темный провал, а на выдохе нейлоновая пленка пульсировала. Ужасное, нечеловеческое лицо отделяли от меня считанные сантиметры.

— Только пикни — горло перережу.

Мысли рассыпались, разлетелись, как пыльца под ветром. Люси. Губы мои онемели под тяжелой ладонью и начали кровоточить. Люси, только не просыпайся. Рука, прижатая к моему рту, выкачивала из меня энергию. Мне недолго осталось жить.

Нет. Ты не хочешь этого делать. Ты не должен этого делать.

Я человек, как твоя мать, как твоя сестра. Ты этого не сделаешь. Я человек, как и ты. Я могу тебе кое о чем рассказать. Например, о ходе следствия. О том, что известно полиции. Тебе будет интересно.

Нет. Я человек. Человек! Я могу с тобой поговорить. Позволь мне поговорить с тобой!

Обрывки фраз, несказанных, бесполезных. Молчание опустило решетку, задвинуло засов. Пожалуйста, не трогай меня. Ради Бога, не причиняй мне вреда.

Мне необходимо было заставить его убрать руку, поговорить со мной.

Я попыталась расслабиться. Отчасти у меня получилось: тело стало податливее, и убийца это почувствовал.

Он убрал руку с моего рта, и я осторожно сглотнула.

Темно-синий комбинезон. Воротник потемнел от пота, под мышками тоже наметились полукруглые разводы. Рука, в которой маньяк держал прижатый к моему горлу нож, была в прозрачной хирургической перчатке. Запах резины бил в ноздри. Запах убийцы — тоже.

Этот комбинезон я видела в лаборатории у Бетти. Этот приторный аромат ударил мне в мозг, когда Марино открыл пластиковый пакет…

«Этот запах Петерсен почувствовал тогда в спальне?» В голове крутилась старая пленка. Марино наставил на меня указательный палец и подмигнул: «Да, черт меня подери!»

Распростертый на лабораторном столе комбинезон примерно пятьдесят шестого размера с вырезанными из штанин кусками ткани, пропитанной кровью…

Убийца тяжело дышал.

— Умоляю вас! — едва слышно произнесла я.

— Заткнись!

— Я могу вам рассказать…

— Заткнись! — Рука стиснула мне челюсти, давая понять, что в состоянии раздавить их, как яичную скорлупу.

Убийца шарил глазами по комнате. Взгляд его остановился на жалюзи, точнее, на шнурах. Я смотрела, как он прикидывает, подойдут ли шнуры. Я знала, для чего они ему. Через несколько секунд убийца перевел взгляд на провод от настольной лампы. Жестом фокусника извлек из кармана что-то белое и заткнул мне рот, убрав с горла нож.

Шея горела и не поворачивалась. Лицевые мышцы окаменели. Я пыталась выплюнуть кляп, пихала его языком, следя, чтобы убийца не заметил моих поползновений, и рискуя захлебнуться собственной слюной.

В доме стояла мертвая тишина. В ушах клокотала кровь. Господи, сделай так, чтобы Люси не проснулась.

Предыдущие жертвы подчинялись приказам маньяка. Перед глазами у меня стояли их багровые мертвые лица…

Я попыталась вспомнить все, что знала о преступнике, извлечь какую-то пользу из этих сведений. Нож лежал в нескольких сантиметрах от меня, поблескивая в свете лампы. Что, если толкнуть лампу? Она упадет, разобьется…

Я была по шею накрыта одеялом и не могла ни рукой, ни ногой дотянуться до лампы. Я вообще не могла пошевелиться. Если бы удалось свалить лампу, комната погрузилась бы в темноту…

Тогда я ничего не увижу. А у маньяка нож.

Я могла бы попытаться заговорить ему зубы. Если бы я могла произнести хоть слово, я бы урезонила маньяка.

У них были багровые лица, шнуры врезались им в шеи…

Всего тридцать сантиметров. Никогда ничего не находилось от меня дальше, чем мой револьвер.

Преступник не знал о револьвере.

Он нервничал, дергался. Похоже, он пришел в замешательство. Шея у него побагровела и взмокла, он тяжело дышал.

Маньяк не смотрел на мою подушку. Он оглядывал комнату, но не смотрел на подушку.

— Только дернись! — предупредил он, тронув мое горло острием ножа.

Я уставилась на него широко открытыми глазами.

— Тебе понравится, сучка. — Ледяной шепот, казалось, шел из преисподней. — Я кое-что приберег на десерт. — Белая пленка на месте рта прерывисто пульсировала. — Ты хотела знать, как я это делаю? Специально для тебя я устрою реалити-шоу.

Этот голос мне явно знаком.

Моя правая рука осторожно продвигалась. Где же револьвер? Правее или левее? А может, прямо под моим затылком? Я не могла вспомнить. Я не могла думать! Он сейчас срежет шнуры с жалюзи. Лампу он не тронет: лампа — единственный источник света. Выключатель для люстры находится у двери. Убийца смотрел на выключатель, не задействованный в его жутком спектакле.

Я продвинула правую руку еще на два сантиметра.

Маньяк бросил на меня быстрый взгляд, затем снова перевел глаза на жалюзи.

Моя правая рука была у меня на груди, почти у правого плеча, под одеялом.

Край матраса спружинил — это маньяк поднялся с кровати. Пятна у него под мышками стали еще больше — выродок взмок как мышь.

Он смотрел то на выключатель у двери, то на жалюзи и раздумывал, что предпринять.

Все случилось очень быстро. Я коснулась холодной рукояти, я схватила револьвер, я скатилась на пол вместе с одеялом. Я взвела курок и резко выпрямилась. Ноги запутались в одеяле. Мне показалось, что все эти действия произошли одновременно.

Я не могла вспомнить, что делала. Я не могла вспомнить, как я это делала. Возможно, я лишь подчинялась инстинкту. Палец был на курке. Руки так тряслись, что я едва удерживала револьвер.

Я не помню, как выстрелила.

Я только слышала собственный голос.

Я кричала на убийцу:

— Ты, козел! Козел вонючий!!!

Я не могла остановиться. Револьвер в моих трясущихся руках тоже трясся. Весь мой страх, вся моя ярость выплескивалась в ругательствах, которые, казалось, изрыгал кто-то другой. Я кричала, чтобы маньяк снял маску.

Он застыл на кровати. Я все поняла. Убийца был вооружен всего-навсего перочинным ножичком.

Он не сводил глаз с револьвера.

— ОТКРОЙ ЛИЦО!

Убийца медленно стянул белую маску. Чулок бесшумно упал на пол…

Внезапно маньяк обернулся…

Я кричала и нажимала на курок. Вспышки, звон разбитого стекла, бог знает что еще…

Я словно с ума сошла. Окружающая обстановка раскололась на отдельные предметы. В руке маньяка сверкнул нож. В следующий момент выродок грохнулся на пол, зацепив провод лампы. Послышался чей-то голос. В комнате стало темно.

За дверью кто-то орал как безумный:

— Где в этом чертовом доме выключатель?

* * *

Я должна была это сделать.

Обязательно.

Никогда ничего мне так не хотелось, как нажать на курок.

Я желала только одного: выстрелить маньяку в самое сердце и чтобы в дырку проходил кулак.

Мы спорили уже минут пять. Марино утверждал, что все произошло совсем не так, как я рассказала.

— Да я ворвался в дом, едва только увидел, что отморозок лезет к вам в окно. Док, не мог он быть у вас в спальне дольше тридцати секунд. Я же почти сразу его нагнал. И никакой пушки вы в руках не держали. Вы пытались ее достать и скатились с кровати, а тут как раз ворвался я и вытряхнул гада из его ботинок сорок последнего размера.

Мы сидели в моем кабинете. Было утро понедельника. Я не могла вспомнить, что делала в предыдущие два дня — как будто провела это время под водой или на другой планете.

Пусть Марино говорит что хочет. Я-то твердо знала: маньяк был у меня на мушке, когда доблестный сержант ворвался в спальню и выпустил в него четыре пули из своего револьвера. Я не стала проверять пульс. Я не пыталась остановить кровь. Я просто сидела на полу, в одеяле, револьвер лежал у меня на коленях, а слезы лились в три ручья. И только тогда до меня дошло.

Мой револьвер был не заряжен.

Накануне я чувствовала себя такой угнетенной, такой разбитой, что забыла его зарядить. Патроны лежали в комоде под стопкой свитеров — там Люси не стала бы их искать.

И все же преступник был мертв.

Он упал ничком и зацепился за ковер.

— Маньяк и не думал снимать маску, — говорил Марино. — Память, док, любит выделывать такие штуки. Я сам стащил с него вонючий чулок, когда ворвались Снид и Ригги. Но козел к тому моменту уже отбросил копыта.

Он был совсем мальчишкой.

Почти пацан — одутловатое бледное лицо, вьющиеся сальные бесцветные волосы. Над губой едва пробивался пушок, тоже сальный.

Мне никогда не забыть его глаза. Они напоминали стекла, за которыми вместо души — пустота. Темная гулкая пустота — такая же была за окнами, через которые маньяк проникал в спальни одиноких женщин, предварительно услышав по телефону голоса будущих жертв.

— Мне помнится, будто он что-то сказал, — прошептала я. — Ну, когда падал. Только что? — Поколебавшись, я спросила: — Или это мне тоже померещилось?

— Нет, док, не померещилось, — отвечал Марино. — Выродок-таки произнес пару слов.

— Что он сказал? — Трясущимися пальцами я достала сигарету из пепельницы.

Марино натянуто улыбнулся.

— Да то же, чем заканчиваются записи каждого «черного ящика». То же самое, что говорят все ублюдки, когда понимают, что им кранты. Он сказал: «Твою мать!»

Одна пуля пробила аорту. Другая попала в левый желудочек сердца. Третья прошила легкое и застряла в позвоночнике. Четвертая прошла через мягкие ткани, не задев ни одного жизненно важного органа, и разбила мое окно.

Нет, вскрытие я не проводила — отчет составил мой заместитель из Северного округа штата Виргиния. Наверное, я сама попросила его об этом, хотя и не могла припомнить, когда и при каких обстоятельствах.

Я не читала последних газет в полной уверенности, что любая статья о маньяке вызовет приступ тошноты. С меня хватило и заголовка вчерашнего вечернего выпуска — я увидела его случайно, когда судорожно запихивала оказавшуюся на крыльце газету в урну:

ДЕТЕКТИВ ЗАСТРЕЛИЛ МАНЬЯКА ПРЯМО В СПАЛЬНЕ ГЛАВНОГО СУДМЕДЭКСПЕРТА

Чудненько. И что прикажете думать общественности? Кто был у меня в спальне в два часа ночи — маньяк или сержант Марино?

Чудненько.

Застреленный психопат оказался диспетчером Службы спасения. Городские власти наняли его год назад. Диспетчеры Службы спасения в Ричмонде, как правило, штатские, а не полицейские. Маньяк работал в вечернюю смену, с восемнадцати часов до полуночи. Звали его Рой Маккоркл. Иногда он принимал звонки по 911, иногда выполнял обязанности диспетчера — вот почему Марино узнал голос на кассете, которую я прокрутила для него по телефону. Сержант не сказал мне, что голос ему знаком. Однако так оно и было.

В пятницу вечером Маккоркл не явился на работу — якобы по болезни. Он притворялся больным с четверга, когда вышла статья Эбби. У коллег Маккоркла не сложилось о нем сколько-нибудь определенного мнения. Им нравилось, как молодой сотрудник отвечает на звонки, его шутки всегда оказывались удачными. Диспетчеры потешались над Маккорклом из-за того, что он то и дело бегает в туалет — буквально каждые полчаса. Он мыл лицо, руки, шею. Однажды коллега видел, как Маккоркл, раздевшись до пояса, мылся мочалкой.

Для диспетчеров закупали борное мыло.

Маккоркл был «обычным парнем». Никто из сослуживцев на поверку представления не имел о том, что он за человек. Все пребывали в счастливой уверенности, что по вечерам Маккоркл общается с привлекательной блондинкой по имени Кристи. Естественно, никакой Кристи в природе не существовало. Маккоркл общался с женщинами исключительно при помощи ножа и удавки. В диспетчерской ни у кого в голове не укладывалось, что симпатяга Рой и есть маньяк.

Очевидно, именно Маккоркл несколько лет назад убил трех женщин в Бостоне и пригородах. Он тогда ездил на грузовике, развозил товары. В Бостон, например, он доставлял кур на птицефабрику. Впрочем, прямых доказательств у нас не было. Наверное, мы так никогда и не узнаем, скольких женщин на всей территории США замучил Маккоркл. Не исключено, что несколько десятков. Начинал с подглядывания, затем перешел к изнасилованиям. Ни разу не попался. Единственное его столкновение с полицией произошло из-за превышения скорости. Маккоркл отделался штрафом.

Ему было всего двадцать семь.

Маккоркл, если верить резюме, обнаружившемся в базе данных, сменил несколько профессий — работал водителем грузовика, диспетчером в телефонной компании в Кливленде, почтальоном и курьером, доставляющим букеты, в Филадельфии.

В пятницу вечером Марино не обнаружил Маккоркла на работе, но паниковать не стал. С половины двенадцатого доблестный сержант дежурил под моими окнами, в кустах, надев темно-синий форменный комбинезон, позволявший ему раствориться в ночи. Когда Марино включил верхний свет в моей спальне и я увидела его во всей красе и вооруженным до зубов, ужас парализовал меня, и несколько секунд я не могла понять, кто стоит на пороге — маньяк или полицейский.

— Я тут подумал, — продолжал Марино, — ну, про Эбби Тернбулл… Помните, мы тогда решили, что маньяк хотел отомстить ей за статьи и убил Хенну по ошибке? Мне стало как-то не по себе. Я прикинул, на какую еще женщину выродок мог иметь зуб. — Марино поднял на меня глубокомысленный взгляд.

Когда черный «ягуар» сел Эбби на «хвост» и она позвонила в 911, на ее звонок ответил именно Маккоркл. Так он узнал адрес Эбби. Может, он уже прикидывал, что хорошо бы ее убить, а может, решил сделать это, когда услышал ее голос и сообразил, что это и есть та самая журналистка. Теперь уже не выяснить.

Мы знали только, что все пять женщин звонили в Службу спасения. Пэтти Льюис набрала 911 за две недели до смерти, в четверг, в восемь двадцать три вечера — она хотела сообщить, что в миле от ее дома после грозы вышел из строя светофор. Пэтти повела себя как ответственная горожанка. Она хотела предотвратить возможную аварию. Она боялась, как бы кто-нибудь не пострадал.

Сесиль Тайлер набрала девятку вместо четверки. Просто ошиблась номером.

Я никогда не звонила в Службу спасения.

Мне незачем было это делать.

Мои телефон и адрес находились в базе данных, потому что судмедэксперты должны иметь возможность в любой момент, даже после работы и в выходные, поговорить со мной. Также в последние несколько недель я разговаривала с какими-то диспетчерами, пытаясь связаться с Марино. Одним из них мог оказаться Маккоркл. Теперь тоже не узнать наверняка. Да и зачем?

— Ваши фотографии были в газетах, вы мелькали в новостях, — продолжал Марино. — Вы ведь проводили вскрытие по всем делам — неудивительно, что маньяк хотел знать, что вам известно. Потом вышла эта бодяга про неправильный обмен веществ. Маньяк понял, что вам удалось кое-что выяснить. — Марино продолжал мерить шагами мой кабинет. — И вот тут он дозрел. У него появились личные счеты — еще бы, какая-то докторша будет задевать его мужское самолюбие, прохаживаться насчет его мозгов!

А ведь мне действительно кто-то звонил поздно вечером…

— У парня снесло крышу. Он не хотел, чтобы его считали дауном. Он размышлял примерно так: «Эта сучка думает, что она сильно умная, умней меня. Я ей покажу, кто из нас неполноценный».

Под халатом у меня был шерстяной жакет. И халат, и жакет я застегнула до самого подбородка. Мне никак не удавалось согреться. Последние две ночи я спала в одной комнате с Люси. Свою спальню я собиралась полностью переоборудовать. Или даже вообще продать дом.

— Видимо, статья его добила. Бентон говорит, это нам очень помогло, в том смысле что маньяк потерял бдительность. Зато я потерял покой. Помните?

Я рассеянно кивнула.

— А хотите знать, какого хрена я глаз не мог сомкнуть?

Я взглянула на Марино. Он вел себя как мальчишка, его прямо-таки распирало от гордости. Моя роль, по мнению доблестного сержанта, заключалась в том, чтобы испытывать к нему благодарность и восхищаться его подвигами. Например, тем, как он с целых десяти шагов застрелил человека прямо у меня в спальне. У преступника был нож. Интересно, что он собирался сделать с ножом — неужели выбросить?

— А я вам скажу. Во-первых, мне кое-что сообщили.

— Что? — спросила я, пристально глядя на Марино.

— Наш распрекрасный Больц, — небрежно начал доблестный сержант, стряхивая пепел, — был так мил, что поделился со мной своими переживаниями, прежде чем свалить в отпуск. Он сказал, что переживает за вас…

— За меня? — не сдержалась я.

— Да. Потому что как-то вечером, когда он был у вас, около дома курсировала подозрительная тачка. Проехала с выключенными фарами и исчезла. Больц прямо места себе не находил, боялся, что за вами следит маньяк…

— Это была Эбби! — Я раскололась, как идиотка. — Она хотела меня кое о чем спросить, но увидела машину Билла и запаниковала.

Марино удивился, если не сказать больше.

— Да и фиг бы с ней. — Он пожал плечами. — Но мы-то задергались…

Я молчала, чтобы не разрыдаться.

— Этого хватило, чтобы меня начало колбасить. Я уже давно наблюдал за вашим домом, по ночам дежурил у вас под окнами. А тут появляется чертова статья про ДНК. И я подумал: паршивец наверняка начал выслеживать доктора Скарпетта. Теперь от него добра не жди. Нет, он не полезет в компьютер доктора — он нападет на нее.

— Вы оказались правы, — произнесла я, откашлявшись.

— А то!

Марино мог взять маньяка живым. Никто, кроме нас двоих, никогда об этом не узнает. Я никому не скажу. Хорошо, что Марино убил его. Я бы сама с удовольствием продырявила выродка. Пожалуй, поэтому мне и было настолько скверно — ведь если б