Book: Зарубежный детектив. Компиляция. Романы 1-11



Зарубежный детектив. Компиляция. Романы 1-11
Зарубежный детектив. Компиляция. Романы 1-11

Эмиль Коста

Мрачны дни в Саннивейла.

Пролог


Генри Шумер заглушил мотор, и полицейский автомобиль бесшумно подкатил к крыльцу. В доме горел свет. Патрульный усмехнулся: все-таки он был прав, не доверяя дочке. Сказала, что заночует у подруги, а сама устроила дома посиделки. Хорошо, если с девчонками, а то…

Он вылез из автомобиля, прикрывая рукой светловолосую макушку, и только снаружи надел фуражку. Из-за высокого роста Генри то и дело бился головой о дверные проемы, а сколько раз приложился лбом на выходе из машины – не сосчитаешь. Впрочем, маяться в патрулях осталось недолго: Шумер второй год служил помощником шерифа и считал, что должность начальника у него в кармане. Старику давно пора на покой.

Дверцу удалось захлопнуть без лишнего шума. Пружинисто перешагивая через ступеньку, полицейский взошел на крыльцо и прислушался. Тишина. Наверняка курят на кухне. Может быть, лучше зайти через черный ход и напугать девчонок как следует, чтоб неповадно было? Скрытность Мегги начинала действовать на нервы: без малого восемнадцать лет, а в голове черт знает что творится. Раньше училась на отлично, но последние годы звезд с неба не хватает. Надо бы всерьез взяться за нее.

Полицейский вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Яркий свет в гостиной на мгновение ослепил его. Состроив гримасу построже, Генри обернулся к центру комнаты, где стояло несколько кресел, и тут же увидел дуло пистолета, направленное в его сторону. Прежде чем голова успела что-то сообразить, рука потянулась к кобуре и даже успела ее расстегнуть. Грохнул выстрел.

Как бывалый баскетболист, Генри привык к тычкам в разные части тела на тренировках, но это был чувствительный удар! В глазах потемнело. Он тяжело осел, зажав рану в животе правой рукой. Фуражка откатилась в сторону, револьвер отлетел под кресло. Шумер скрючился на полу и с изумлением глядел на собственную кровь, темной лужей растекающуюся по чистому паркету. Свет в глазах померк. Было холодно.

Напоследок полицейский успел подумать, что это самая холодная октябрьская ночь в его жизни.

Глава 1. Добро пожаловать в Cаннивейл!


Стук в дверь отозвался эхом в голове и прогнал остатки сна. Я скатился с дивана, на котором отрубился накануне, швырнул пустую бутылку в мусорное ведро под столом и пошлепал открывать. Уилкинс был не в духе и начал брюзжать с самого порога:

– Кто бы сомневался, ты еще даже глаза не продрал! Утро понедельника – все понимаю, но меру-то пора знать!

– У меня для этого ты есть, – я направился в ванную, потирая затылок, – Что за срочные дела?

Старик с отвращением оглядел мое холостяцкое жилище. От спешки он успел взмокнуть, несмотря на весьма свежее утро, и тяжело дышал. Уилкинс подошел к окну и поднял фрамугу, впуская в комнату прохладный осенний воздух. Во всем, что касается сигарет, он был невыносимым ханжой, как и все недавно завязавшие курильщики.

Напарник уселся на диван и пока я намыливал лицо, изложил суть дела в своей весьма специфичной манере:

– Меня в участок выдернули спозаранку; телефон барахлит, так они патрульного прислали. Перебудил всех, дурак… Мэри собрала кое-чего, пока я на работу мотался. В общем, времени в обрез. Не стал тебя там дожидаться, заскочил домой – и сразу сюда.

– Опять командировка? – поморщился я, выходя из ванной.

– Надеюсь, для меня – последняя. Так надоела вся эта возня… Собирай шмотки и двигаем.

Я распахнул шкаф, на полу которого валялся «тревожный портфель» для таких случаев. Что внутри, смотреть не стал. Ничего нового точно. Вместе с портфелем я достал из недр гардероба костюм и даже откопал на верхней полке пару приличных носков.

Через пять минут мы спустились по лестнице. Внизу я старался двигаться потише, потому что задолжал квартирной хозяйке. Детектив полиции – не самая доходная должность; у начальства я был не на лучшем счету и совсем его за это не осуждал. Так что денег было не то чтобы много, а жизнь в Бостоне обходится недешево. Особенно это касается аренды жилья, даже когда речь идет о конуре, которую я называю домом.

У обочины нас ждала колымага Уилкинса, «Додж» пятьдесят второго года. Старик приобрел ее семь лет назад прямо с конвейера и страшно этим гордился. Увы, напарник отказывался понимать, что в наше время машины устаревают со скоростью света. Он уселся за руль, а я бросил портфель на заднее сиденье рядом с пожитками хозяина и плюхнулся в пассажирское кресло. Голова по-прежнему раскалывалась, во рту был омерзительный привкус, поэтому оценить красоту умытого осенним дождем утреннего Бостона было выше моих сил. Когда автомобиль со скрежетом тронулся с места, я для приличия поинтересовался:

– А куда мы, собственно, едем?

– В Саннивейл, – отвращение, которое напарник вложил в это безобидное название, выразило все презрение жителя большого города к провинции, – Население двенадцать тысяч шестьдесят четыре человека, сорок семь миль от Бостона на юго-запад… К завтраку будем на месте.

– И что там произошло – шериф попался на взятке?

– Если бы! Кто-то застрелил копа в его собственном доме.

Я присвистнул. Вон какие дела: в Бостоне нам не поручали ничего серьезнее угонов автомобилей, а тут… Видать, большим шишкам не слишком-то важно, чтобы убийца отправился за решетку, иначе не стали бы они посылать на это дело главного пьянчугу следственного отдела и его престарелого напарника.

– Свидетели есть? Версии?

– Ничего не знаю. Меня вызвали прямо из постели и велели забрать тебя и отправляться прямо на место происшествия. Труп нашли на рассвете, кто-то из близких; его небось и увезут уже, пока мы доберемся, – дорогу перебежала дворняга, и напарник свирепо нажал на клаксон, – Мэри ругалась на чем свет стоит. У Дженни на днях выступление в школе, а тут эта командировка…

Уилкинс у нас многодетный папаша и без пяти минут пенсионер. Балет младшей дочки его волнует куда сильнее, чем смерть коллеги, пусть и незнакомого. Неудивительно, что настроение у напарника ни к черту.

Я украдкой взглянул в боковое зеркало; если бы знал, что предстоит командировка, не стал бы так напиваться накануне. В Бостоне помятой физиономией никого не удивишь, особенно если расследуешь кражи и угоны автомобилей, а вот в Саннивейле… Да еще служебное расследование… Не хотелось бы разочаровать местных и опорочить честь мундира. Хотя что такое честь я давно забыл, да и мундира не ношу. Один из плюсов должности полицейского детектива – возможность одеваться в гражданское. После стольких лет в форме я не устаю этому радоваться.

Час спустя впереди показался Саннивейл; мы сделали небольшую остановку возле единственной гостиницы на въезде в город. Одноэтажное здание смотрело на дорогу слепыми глазами окон. Номера в таких местах снимают проститутки и наркоманы. Портье – небритый детина в засаленной рубашке – немало удивился при виде гостей из большого города.

– Приличные люди сюда редко заглядывают, больше отребье всякое… Если только с девками развлечься захотелось за недорого – тогда вы пришли адресу, – проговорил он из-за стойки, покрытой пятнами самого загадочного происхождения.

– На службе не развлекаюсь, – ответил я, продемонстрировав типу полицейский значок, – Два номера, и желательно почище.

– Сколько ночей? – мигом оживился портье.

– Пока до завтра, а вообще хотелось бы поменьше, – вздохнул Уилкинс.

Через минуту, забросив пожитки в номер с огромной раздолбанной кроватью, я пошел разыскивать напарника. Ему досталась комната в самом конце длинного как кишка коридора. Встретив по пути пару подозрительных рож, я стукнулся в последнюю дверь. Мебель в этом номере выглядела поприличнее, зато за стеной нещадно скрипела койка, а в такт ее ритмичному стону повизгивала местная ночная бабочка.

– Прямо с утра! Что ж тут ночью будет твориться? – посетовал Уилкинс, – Мало того, что послали к черту на рога, так еще и выспаться не дадут.

– Вряд ли она пашет круглосуточно, – успокоил я старика, – Да и вообще до вечера город узнает, что в гостинице живут копы, и всех красоток сдует с горизонта.

– Да черт бы с ними, с девками – ты видал, какие уроды по коридору шатались? Я наркоманов на дух не переношу. Накидаются чем попало, а потом или соседа прирежут, или на себя руки наложат. Не хватало еще новое дело тут разгребать.

– Это уж будет не внутреннее расследование, разгребут своими силами. Едем?

– Позавтракать бы как следует, – вздохнул Уилкинс, когда мы уселись в машину.

– Может, удастся перехватить что-нибудь в участке. Или безутешная вдова окажется хорошей хозяйкой…

– У хороших хозяек мертвые мужья в доме не валяются, – назидательно ответил напарник.

И, черт побери, я не стал с ним спорить.

Над Саннивейлом стояло хмурое осеннее утро. В целом симпатичный городишко. Здесь, должно быть, хорошо растить детей. Жена когда-то хотела переехать в такой – по крайней мере, она так говорила. А теперь живет в центре Манхэттена, в крохотной и дорогущей квартирке с кирпичными стенами; это бывшее здание то ли швейной фабрики, то ли мыльного завода. Черт знает, чего хотят женщины на самом деле.

Возле участка мы остановились, и Уилкинс выбежал узнать адрес убитого. Когда он вернулся, наш «Додж» двинулся дальше и через несколько минут затормозила на тихой улице в пяти кварталах от центра. Пожалуй, это даже улицей сложно было назвать: «Цветочный тупик» значилось на дорожном знаке перед поворотом в уединенный закуток, окруженный несколькими домами. Всего пять почти одинаковых двухэтажных коробок, позади которых несла свои воды местная безымянная речушка. Перед четырьмя из них красовались ухоженные лужайки с клумбами, садовыми гномами и подобной чепухой, а один явно пустовал.

Нужный нам дом возвышался посередине, в самом конце тупика. Перед ним стояло несколько полицейских и гражданских машин, загромоздивших и лужайку, и парковочное место. Карета скорой помощи тоже присутствовала; внутри маялись от скуки два дюжих санитара.

Мы приткнулись перед соседним домом, на крыльце которого сидела в плетеном кресле старая леди, хмуро наблюдавшая за происходящим. Почему я про себя назвал ее леди? Черт знает. Чувствовалась там какая-то порода: в осанке, посадке седой головы с аккуратной стрижкой, руках, сложенных на коленях, поджатых сморщенных губах… Словом, нынче таких старух уже не выпускают.

Выйдя из машины, напарник и я потопали к нужному дому, на котором красовалась табличка с номером три. Дверь и окна были распахнуты настежь, ветерок колыхал занавески. Оставалось лишь надеяться, что труп и вправду достаточно свежий: я-то ко всему привыкший, но нежный желудок Уилкинса не переносит тухлятины.

Окинув взглядом место происшествия, я нахмурился. Эти провинциальные придурки даже не додумались выставить ограждение. О возможных следах на газоне пришлось забыть: у самого дома, почти уткнувшись носом в крыльцо и завязнув одним колесом в клумбе, стоял полицейский автомобиль. На его приборной панели под лобовым стеклом я заметил идиотскую ковбойскую шляпу. Такие носят только…

– Как фамилия местного шерифа?

– Мердок, – отозвался Уилкинс, шаривший в карманах плаща в поисках леденцов от кашля, – Думаешь, он тут?

– Не иначе, – я указал на шляпу, и напарник хрюкнул от смеха, – Как по-твоему, сапоги со шпорами тоже при нем?

– Я ставлю на усы до самых ушей.

– Готовь полдоллара, – я поднялся на крыльцо и первым вошел в дом.

Покойный жил небогато. В гостиной, куда мы попали, была новая, но дешевая мебель. Середину комнаты украшал полосатый ковер из искусственной шерсти. На нем полукругом расставлены два кресла с низкой спинкой и одно – с высокой; все повернуты к маленькому телевизору в левом углу. Обеденный стол с двумя стульями расположились возле окна справа. За дверью напротив были, по-видимому, кухня и лестница на второй этаж.

Хозяин дома лежал в луже собственной крови рядом с порогом – едва успел войти и тут же схлопотал пулю. Он скрючился на боку в позе эмбриона, прижав руки к простреленному животу. При виде тела в полицейской форме на душе стало скверно: я и позабыл, как тяжело расследовать убийства хороших парней. Возле трупа сидел на стуле и что-то записывал плешивый мужчина в гражданском; на его руках я увидел резиновые перчатки. Коронер, должно быть.

В комнате находилось еще трое: они так и уставились на нас. Здесь явно были не рады гостям из большого города. Два молодых копа и один пожилой – этот приземистый хмырь в кожаной куртке с сигаретой в зубах особенно бесцеремонно таращил глаза. Ковбойских сапог, увы, не было, а при виде физиономии шерифа стало ясно, что пари безнадежно проиграно. Подавив вздох, я шагнул в его сторону и протянул руку.

– Детектив Карл Бойд. Надо полагать, вы шериф Мердок?

– Я самый, – он вяло пожал протянутую ладонь, – Стало быть, вы – шишки из Бостона?

Что и следовало доказать – нам определенно были не рады… Я и бровью не повел, а напарник вытащил из кармана пятерню и скромно отрекомендовался:

– Уилкинс.

Вечно он представляется будто сосед напротив, который забрел одолжить молоток. Впрочем, если бы я столько лет просидел в помощниках детектива, тоже нечасто бы поминал собственное звание. С таким напарником, конечно, авторитета не заработаешь. Что и говорить: звезд с неба старик не хватает, да этого от него никто и не ждет. А команда из нас что надо: он давно считает дни до пенсии, а я – когда получу коленом под зад.

Стараясь делать вид, будто ситуация под контролем, я осмотрел комнату и сказал:

– Введите меня в курс дела.

– А вводить нечего. Мертвый коп. Генри Марвин Шумер, тридцати девяти лет. Это его тело, а это… – шериф обвел рукой вокруг седой головы, – его дом. Простите, в отсутствие хозяев коктейлей не предложу.

– Я предпочитаю чистый скотч. Когда обнаружили тело?

– В участок позвонили в семь утра, – ответил высокий полицейский с оттопыренными ушами, которые забавно топорщились из-под фуражки, – Меня вызвали из дома, был тут в полвосьмого.

– Кто позвонил?

– Дочь нашла тело – должно быть, она и позвонила.

На стенах я заметил несколько фотопортретов: хозяин дома, одетый по-военному, запечатлен на фоне нормандской деревушки, он же – в баскетбольных шортах с кубком в руках, снова он – уже в полицейской форме. Здесь также были три или четыре снимка маленькой девочки, не старше восьми лет. Хорошенькая, с пухлыми щечками. Занимается балетом, победила в конкурсе орфографии… Умница, хотя и блондинка – папина дочка.

– Она в участке?

– У соседки. Если нужно, можем позвать.

– Ни к чему. Я поговорю с ней позже…

Девочка наверняка в шоке: шутка ли, обнаружить отца в луже крови. Чем эти деревенщины думают?

Я вытащил сигареты и огляделся в поисках пепельницы.

– Генри не курил и гостям не разрешал, – заметил шериф, выпуская клуб дыма.

– Это не повод мусорить на месте убийства. Уилкинс…

Напарник хотел было возразить, но наткнулся на мой суровый взгляд и мигом смылся на кухню, которая действительно оказалась за дверью. Несколько секунд он гремел там посудой и наконец вернулся, держа в руках пустую кофейную чашку.

– Травись на здоровье.

– Благодарю.

Я закурил, взял чашку и присел на корточки возле тела – будто бы собрался выпить кофе перед первичным осмотром. Процедуру эту я, надо признаться, забыл безнадежно. Да еще дым ударил тупым молотком по мозгам, припоминая вчерашнее веселье. Строго говоря, в том, чтобы напиваться до потери сознания под треск старого радиоприемника, веселого мало, но выбирать не приходилось. А теперь надо было собраться. Составлять подробное описание потерпевшего ни к чему, но я делал это для себя, чтобы вспомнить…

Итак, жертва убийства, полицейский Генри Шумер. Белый мужчина тридцати девяти лет. Рост выше среднего, телосложение худощавое, спортивное. Волосы светлые, средней длины, пробор с правой стороны. Глаза открыты, слизистая посохла. Цвет глаз – голубой. У жертвы овальное лицо, высокий лоб, прямой нос и большой рот с тонкими губами. Что еще… Подбородок квадратный.

Красивый был парень, чего там. Интересно, он успел понять, что начинает лысеть?

Одет в полицейскую форму. Справа на куртке в районе печени большое пятно крови и отверстие от ранения – предположительно, огнестрельного. Фуражка откатилась при падении и лежит в четырех футах от тела. Револьвер (тридцать восьмой калибр) – в пяти футах, под креслом. Кобура расстегнута.

Он пытался защищаться?

Жертва лежит на правом боку, ноги согнуты в коленях и подтянуты к груди, обе руки прижаты к животу. Рядом с телом лужа крови овальной формы, площадью около трех квадратных футов. Брызг и отпечатков обуви нет. В комнате относительный порядок. Стены и мебель без видимых повреждений; следов от других выстрелов не обнаружено.



Сработано чисто. Если преступник и оставил какие-то улики, то эти идиоты все давно затоптали. Вон и угол ковра отвернули, чтобы кровью не испачкался, чистюли хреновы.

У меня даже в животе заныло. Здесь нужен был опытный криминалист, а не бывший военный полицейский, которого бросают на угоны и бытовые потасовки. Я практически не имел дела с убийствами, а если и доводилось их расследовать, то личность преступника была очевидна с самого начала. Вечером непременно напьюсь, а сейчас главное – держать лицо. Делай вид будто все идет по плану – и тебе поверят. Всегда срабатывает.

Я поднял голову и снизу вверх взглянул на коронера, который укладывал в портфель какие-то инструменты.

– Тело переворачивали?

– Этот… – он кивнул на лопоухого, – клянется, что нет. Я двигал немного, в разумных пределах.

– Клянешься? – я мрачно перевел взгляд на молодого копа, который тут же вытянулся в струнку.

– Я ничего не трогал!

– Точно? Стало быть, дом так всю ночь и простоял нараспашку?

– Это я тут велел окна отворить, – вступился за подчиненного Мердок, – Кровью смердит – хоть вон иди.

– А нам как теперь работать? – я аккуратно погасил окурок о дно чашки, – Черт знает, что еще ваши ребята здесь успели переворошить.

– К тому времени все, что нужно, сфотографировали. Отпечатки пальцев сняли с выключателей и дверных ручек – все как положено, – вмешался коронер, – Я приехал одновременно с полицией, живу недалеко. Дверь и окна были закрыты, шторы задернуты. Свет горел. Ковер, между прочим, был уже отвернут.

Я вопросительно взглянул на лопоухого, и тот затряс головой. Что ж, стало быть, чистоплюйством у нас отличился убийца. Или, может быть, дочь жертвы? Вряд ли, но надо будет уточнить. Я обернулся к плешивому и спросил:

– Насколько понимаю, вы местный коронер?

– Доктор Элвин Белл, патологоанатом…

– Вы не специалист по криминалистике?

– Увы, – он развел руками в окровавленных резиновых перчатках, – Но чем смогу, готов служить. Не в первый раз.

Час от часу не легче… И как тут работать? Гражданский врач, спасибо что не дантиста прислали!

Я оценивающе посмотрел на него и спросил:

– Время смерти?

– Судя по тому, как парня скрючило, между полуночью и двумя часами. Я бы ставил на полночь.

– Что за манера везде делать ставки… С твоим азартом надо жить в Вегасе, – сжав сигарету в зубах, процедил Мердок.

– Кто тебе разболтал о моих планах на пенсию? – беззлобно отозвался Белл.

– Так что насчет жертвы? – напомнил я.

– Его убили выстрелом в живот – пока это все, что я могу сказать. Ожога по краям раны не видно, следов пороха на одежде нет, так что стреляли не в упор. Про орудие убийства говорить пока рано: гильзу так и не нашли.

Ну еще бы!

– А пуля?

– Выходного отверстия нет, стало быть, застряла внутри. Привезите парня ко мне в прозекторскую – и я мигом ее вытащу.

– Все патроны на месте? – спросил я, кивнув на револьвер Шумера.

– Да. Он на предохранителе, у преступника был собственный ствол. Мы его не нашли.

Я поднялся на ноги и подошел к столу, чтобы поставить чашку.

– Можете забирать тело.

Белл выглянул наружу и свистнул. Захлопали дверцы машины, а по крыльцу затопали ноги в огромных ботинках. Видеть, как санитары грузят скрюченное тело копа на носилки, не хотелось. Лучше пока осмотреть дом. Я шагнул к единственной двери, ведущей из гостиной: за нею оказался небольшой коридор. Вдоль правой стены убегала наверх лестница, под которой приютился гостевой туалет, а впереди виднелась просторная кухня.

В туалете не нашлось ничего интересного. К тому же перегорела лампочка – едва ли убийце пришло в голову сюда заглянуть. Я закрыл дверь и прошел прямо. К еде в этом доме относились равнодушно. Заглянув в кухонные шкафчики, я ничего не обнаружил, кроме нескольких пачек спагетти и мясных консервов. Всей хозяйственной утвари – пара кастрюль да сковородка. Единственный нож, правда, был в отличном состоянии: заточен и чисто вымыт. Тарелки и столовые приборы новые и недорогие, как и все, что я успел здесь увидеть.

Не похоже, чтобы миссис Шумер любила готовить. Существует ли она вообще? В гостиной ни одного женского фото. Жертва – отец-одиночка? Вдовец или разведен? Спрашивать у сослуживцев не хотелось, они не слишком-то дружелюбны. Проще полистать в участке личное дело, туда заносят всю информацию о семье.

Вернувшись в коридор, я поднялся по узкой лестнице наверх. Из полутемного холла второго этажа вело три двери. Средняя была приоткрыта, за ней оказалась ванная. Я мельком огляделся и, ничего относящегося к делу не обнаружив, толкнул левую дверь и вошел в спальню хозяина. Неширокая кровать стояла вдоль одной стены, напротив встроенный шкаф, с дверцами, окрашенными в бежевый под цвет стен – минималистичная, даже аскетичная обстановка. Постель заправлена по линеечке. Этот парень привык к дисциплине. Единственным украшением служила пара гантелей, валявшихся возле окна.

– Пусто-то как, – заметил из-за спины Уилкинс.

– Больше похоже на комнату холостяка, не находишь?

– Думается, женщины тут давно не бывало.

– Если они и бывали, то явно не каждую ночь.

В шкафу мы нашли несколько рубашек на плечиках и выходной костюм в бумажном чехле. На полках, помимо нижнего белья, возвышалась аккуратная стопка серых футболок и несколько пар баскетбольных шорт, сложенных прямоугольником. На полу шкафа выстроились в ряд четыре пары кроссовок. Спорт занимал не последнее место в жизни Генри Шумера.

Я пересек холл и толкнул третью дверь. Планировка дочкиной комнаты зеркально повторяла спальню отца. Однако детская оказалась совсем не детской. Никаких тебе игрушек и книг с яркими обложками, та же уныло-бежевая краска на стенах… Зато здесь был туалетный столик, служивший одновременно письменным, и полка с книгами. В основном – учебники, несколько энциклопедий, словарь французского.

Распахнув шкаф, я присвистнул: гардероб юной леди мог посоревноваться по компактности с отцовским, но удивило меня другое. Все эти платья, блузки и брючки, аккуратно висевшие на плечиках, принадлежали взрослой девушке. Рост, скорее всего, невысокий, но малышка с фото в гостиной определенно выросла.

– Странная семейка, а? – спросил напарник, будто прочитав мои мысли.

– Не то слово. Не терпится заглянуть в его личное дело.

– Значит, едем в участок?

– Едем, – я закрыл шкаф и прислушался: внизу было тихо, – Кажется, наши коллеги уже отправились туда.

Глава 2. Личные дела


Возле дома не осталось ни одной машины. Наша развалюха одиноко приткнулась у обочины, мы беспрепятственно развернулись и выехали. Из-за рабочей суеты я совсем позабыл о пари, но Уилкинс помнил все. Едва мы свернули на широкую улицу, он потребовал:

– Гони полдоллара.

– Прости, не ношу с собой мелочи… – увидев, что шутка не встретила отклика, я добавил, – Ей-богу, с наличными совсем плохо. Отдам, когда загляну в банк.

– Только не затягивай, – помолчав, согласился напарник, – По правде, у самого ни шиша, а Дженни обещал привезти что-нибудь. Она так расстроилась, что папы не будет на выступлении…

По крыше барабанил дождь. Я уставился в окно, за которым мелькали однотипные дома жилого района. На душе было скверно: послала же нелегкая это дело. Ума не приложу, за что хвататься, а если убийца хорошего парня останется на свободе, никогда себя не прощу.

Хотелось выпить. Рука потянулась в карман за сигаретами, но Уилкинс кстати закашлялся. Покосившись на него, я решил, что потерплю. И вообще буду решать проблемы по мере поступления. В конце концов, кое-чему жизнь научила. Первым делом надо разобраться с шерифом: если этот недоделанный ковбой будет ставить палки в колеса, добра не жди. С такими престарелыми солдафонами лучше всего работает неприкрытая лесть. Признаю его превосходство, и этот осел у меня в кармане.

Когда мы подъехали к площади, часы на здании городской ратуши показывали полдень. В участке кипела работа: дежурный за стойкой отвечал на телефонные звонки, остальные бестолково суетились. Судя по всему, здесь не привыкли к серьезным делам – это мне даже на руку. Если поработаю как следует, то местные и не заподозрят, каких некомпетентных долдонов к ним прислали из Бостона.

С этой мыслью я направился прямо в кабинет шерифа, видневшийся за приоткрытой дверью, Уилкинс – следом. Мердок сидел, закинув ноги на стол; ковбойская шляпа украшала голову оленя, приколоченную над оружейным сейфом. Чтобы достать ее, коротышке придется забраться на стул или сбить оттуда метким выстрелом. Судя по целехоньким деревянным панелям, которыми были обшиты стены, шериф предпочитал первый вариант. Впрочем, наградные грамоты, висевшие позади него, говорили в пользу второго.

Налюбовавшись обстановкой, я обратился к хозяину:

– Не потревожим? Нам хотелось бы поговорить с вами о деле.

– Присаживайтесь.

Мердок кивнул на видавший виды диванчик в правом углу. Небось дрыхнет там, когда никто не видит. Его собственное кожаное кресло с высокой спинкой и резными подлокотниками, не иначе, попало сюда прямо с блошиного рынка. Сам шериф напустил на себя важный вид, будто занимал пожизненную должность президента какой-нибудь банановой республики.

Мы закрыли за собой дверь и уселись. В кабинете было душно; я снял шляпу, а Уилкинс даже ослабил галстук, слишком яркий для его летнего светло-серого костюма. За сезонами и погодой напарник не следил, за модой тоже. Пуговицы с трудом удерживали на округлом брюшке полы пиджака, штаны же мешочком висели на старом заду. Рубашку вечно украшало пятно от горчицы или детская отрыжка. Его младшему недавно стукнуло четыре, а старший давно воспитывал своих детей, но одежда по-прежнему выглядела так, будто ее хозяин с утра до ночи нянчит младенцев.

Шериф внимательно разглядывал напарника. Похоже, внешний вид Уилкинса начал вызывать справедливые подозрения относительно нашего профессионализма. Надо было начинать разговор, пока Мердок не сделал правильных выводов.

– Давайте к сути, – сказал я, – Нам потребуется максимум информации о покойном.

– Все есть в его личном деле. Возьмите у дежурного – скажите, я велел.

– Само собой, шериф, но речь не только о формальных данных. Что за человек был Генри Шумер? Чем жил? С кем жил?

– Я с ним особо не приятельствовал. Шумер пришел в мой участок сразу после войны. Звезд с неба не хватал, служил ровно. Был нападающим в местной команде ветеранов… По правде, тогда баскетбол его интересовал сильнее карьеры.

– Тогда? – я наклонился вперед, – А потом что-то изменилось?

Мердок пожевал губами сквозь усы. Было видно, что тема для него не слишком приятна.

– В прошлом году я назначил его своим помощником – не за какие-то там заслуги, просто не хотел брать на эту должность салагу в обход «старичка» – и после этого Шумера будто подменили. Раньше он всякий день убегал на свои тренировки, иной раз даже с дежурства мог свинтить, а теперь ни-ни. Отчеты стал заполнять аккуратно, на летучках все рвался выступать…

– Выслуживался, одним словом, – вставил Уилкинс, сразу завоевав себе сто очков рейтинга.

– Так точно. Я не сразу сообразил, что он на мое место метит, а потом… Ну а что попишешь, годы-то идут. На пенсию, понятное дело, никому не хочется.

Я ткнул в бок напарника, который уже открыл рот, чтобы возразить, и спросил:

– Как другие на это смотрели?

– Одни косо, другие – ровно. Прямо скажем, должность шерифа в таком городишке золотых гор не сулит, и все-таки прибавка к жалованью неплохая, да и власть, само-собой, и уважение… В общем, не он один хотел получить повышение.

– Я верно понял, что друзей в участке у Шумера не было?

– Нет. Раньше у нас служил Хэйнс, но ушел после травмы, – они давние закадыки. А с другими так, здрасте-до свидания. Плакать по нему здесь никто не станет.

– Понятно… – я мысленно сделал пометку и решил перейти к более конкретным вопросам, – В момент убийства он был в полицейской форме – позднее дежурство?

– Шумер патрулировал город прошлой ночью. Заступил в десять вечера.

– Он был в патруле? И когда последний раз созванивался с участком?

– На кой ему звонить, если ничего не происходит? Вечером взял машину, расписался в журнале – и до утра поминай как звали.

– Но всю ночь не выходить на связь… Почему же дежурный не поднял тревогу?

– Потому что здесь это обычное дело, – пожал плечами шериф, – Патрулирование улиц – простая формальность, преступность в городе низкая.

– Неужто полицейским Саннивейла позволено на посту бить баклуши? Благословенное место, – вздохнул напарник.

– Баклуши никто не бьет. Потасовки иной раз случается, или какой-нибудь ветеран нажрется таблеток, а потом хватается за пистолет и гоняет жену по двору – но такие вызовы бывают редко. Обычно патрульный объезжает город, заглядывает в ночные заведения, а остальное время может и отдохнуть…

– Вздремнуть, например, или заехать домой?

– У Генри дочь семнадцати лет… На его месте я бы вообще отказался от ночных дежурств, – ухмыльнулся шериф.

– Вы хотите сказать, он проверял ее? Кстати, где девушка сейчас?

– Она у соседки, побежала туда сразу после того, как нашла тело. А насчет проверял… ну, не так чтобы… На его месте любой отец бы беспокоился.

– А где же была мать девушки?

– Сбежала десять лет назад, – ответил Мердок, – Исчезла с концами. Шумер только в прошлом году оформил развод.

– Сбежала? – настороженно переспросил Уилкинс, – А точно? Не избавился ли от нее он сам?

– По-вашему мы тут совсем идиоты? Это дело чистое. Генри в ту ночь дежурил в участке, хватился жены утром. Мы по горячим следам все разнюхали. Она села на ночной поезд, это запомнили и дежурный по станции, и проводник в вагоне. Доехала до Бостона – и поминай как звали.

– Как же так? Оставила маленькую дочку дома одну? – изумился напарник, – Что за мать такая?

– По правде сказать, этому никто не удивился. Мег тогда было лет семь, она уж ходила в школу. А Дебору всегда считали не от мира сего: ни подруг, ни дамских клубов каких-нибудь; все книжки читала да в кино бегала… Она ведь совсем девчонкой вышла за Генри. Красивая была, этого не отнять. Такую птичку даже в золотой клетке не удержишь, что уж говорить о жизни с копом. А характер у Шумера совсем не сахар: с жены он глаз не спускал, хотя она и повода как будто не давала думать дурного.

– Бил ее?

– Вряд ли. С виду все было пристойно, только счастливой эту пару язык ни у кого бы не повернулся назвать.

Напарник сокрушенно покачал головой. Между тем слова шерифа о горячих следах навели меня на счастливую мысль. Если сработает, я выиграю пару очков, а заодно избавлюсь от напарника – по правде говоря, он часто действует мне на нервы. Я повернулся к Уилкинсу:

– Вот что: выясни у дежурного, какие заведения работают в городе по ночам, и езжай по адресам…

– Думаешь, бармены и продавцы запомнили, в котором часу к ним заглядывал патрульный? – с сомнением спросил он.

– Лучше поспеши, пока они все не позабыли. Потом напишешь отчет. Вперед!

Бормоча что-то под нос, Уилкинс исчез за дверью. Я не без облегчения закурил и спросил насупленного шерифа:

– А жена Шумера точно сбежала одна? Может быть, здесь замешан любовник?

– Во всяком случае, в поезде она ехала одна, а в Бостоне никто не встречал… Детектив, едва ли эта история имеет отношение к вашему делу.

– К нашему делу, шериф Мердок. Для местных я ноль без палочки. В Саннивейле распоряжаетесь вы, а без вашей поддержки со мной некоторые и говорить не станут.

Усы шерифа дрогнули, а уголки губ самодовольно приподнялись. Я не прогадал: старый осел купился на самую банальную лесть, даже приосанился в своем дурацком кресле. Теперь бы не спугнуть… Искусство вылизывания задниц требует терпения и некоторого изящества.

– Мы на одной стороне, детектив Бойд, – наконец, сказал он, – Можете рассчитывать на меня в этом расследовании.

– Рад это слышать. С вашего позволения теперь я хотел бы ознакомиться с личным делом, – надев шляпу, я слегка ему козырнул, – Буду держать вас в курсе.

– Моя рука всегда на пульсе! – донеслось мне вслед перед тем, как дверь в кабинет шерифа закрылась за спиной.

Ковбойская шляпа, любовь к цветастым фразам – почему дураки всегда стремятся выделиться?

Через несколько минут я получил у дежурного личное дело Шумера и в поисках спокойного места набрел на комнату отдыха в глубине участка. Здесь даже была кофеварка и коробка засохших пирожных. От сладкого я решил воздержаться, взял свободную кружку – возможно, она принадлежала Шумеру – налил себе дрянного кофе и устроился на диване. Раскрытую папку положил на колени и зарылся в бумажки.

Генри Шумер, родился 18.06.1920 г. в Саннивейле, штат Массачусетс…



Местная школа…

Успехи в баскетболе, даже получил стипендию в колледже, но не оправдал ожиданий и был отчислен год спустя. Играл в любительской команде, не имел постоянной работы, жил с родителями…

Обвенчался с семнадцатилетней Деборой Уикс в мае 1941-го…

Призван в армию США в декабре того же года… Пехота…

Дочь родилась через две недели после призыва, в его отсутствие…

Вон что: ей восемнадцать стукнет через пару месяцев!

Во время войны умирают родители Шумера…

После демобилизации идет служить в полицию Саннивейла…

Март 1956-го: назначен помощником шерифа…

Январь 1957-го: оформлен развод с Деборой Шумер…

Небогатая биография. Я записал в блокнот все, что могло иметь отношение к делу. Не люблю бумажную работу, но лучшего способа расставить разрозненные факты по местам не знаю. Сходил в уборную, чтобы выплеснуть остывший кофе в раковину, потом вернулся и налил свежего. Снова уселся и полистал дело: выписка из бухгалтерии: денежный перевод на оплату обучения М. Шумер в Католической школе для девочек… Значит, засунул дочку к монашкам. Надеялся, что ее там научат добру? И почему в доме нет поздних фотографий девушки – неужели М. Шумер ничего не добилась за последние годы?

Я взглянул на часы: напарнику пора бы уже вернуться. Оставив папку рядом с кружкой на низком столике, я направился к дежурному и попросил вызвать для допроса дочь жертвы.

– Она должна быть у соседки…

– У мисс Гувер, – подсказал он, – Сейчас позвоню. Она нынче отпросилась с работы, чтобы не оставлять Мег одну, так что сама ее быстренько привезет.

– Вы хорошо знакомы?

– Ни в коем разе, сэр. Просто моя свояченица работает под ее началом. Мисс Гувер – старшая сестра в больнице.

– И свояченица звонит вам, чтобы доложить, когда начальница не выходит на работу?

– Так весь город только об этом и говорит, – развел руками коп, – Телефон целый день не умолкает, и хорошо, если один звонок из десяти по делу.

– Мда… Когда приедут, снимите у девушки отпечатки пальцев – надо будет сверить их с теми, что нашли на месте преступления. Потом ко мне: я буду в комнате отдыха.

Уилкинс прибыл через полчаса, когда я успел выкурить еще полпачки и опустошить кофеварку. Похмелье наконец осталось позади, но от избытка кофеина потряхивало.

– Отдыхаешь! – напарник плюхнулся рядом, утирая пот, – А я вот ношусь по городу, будто бешеная собака.

– Ну, не пристрелили же тебя… Что удалось узнать?

– Ничего особенного. Мальчишка из ночной бакалеи видел Шумера в половине одиннадцатого, а в бар – отвратное место, тебе бы там понравилось – он заглянул в начале двенадцатого. Даже посидел немного, выпил кофейку. Во сколько отчалил – не помнят.

– И все?

– А что ты еще хотел? Бар ближе всего к жилым кварталам, наверняка Шумер после него сделал пару кругов по району и поехал домой.

– Значит, предположения дока Белла верны. Время смерти – около полуночи. Едва ли убийца с ним разговоры разговаривал перед тем как всадить пулю в брюхо…

– А у тебя что нового? – напарник потянулся к личному делу жертвы.

– Почти ничего. Рано женился, дочка родилась пока был на фронте – едва ли они очень близки… Можешь взять ознакомиться, я тут закончил. Кстати, девчонка вот-вот приедет для допроса, она все еще у соседки. Некая мисс Гувер.

– Та старушенция на крыльце соседнего дома?

– Едва ли. Она – старшая сестра в больнице, должна быть все-таки помоложе.

– Воображаю, синий чулок в белом чепце, – фыркнул Уилкинс, – Небось окучивала этого одинокого соседа годами.

При всей снисходительности к прекрасному полу мой старик отчего-то ненавидел старых дев. Может быть, ему мерещилась в них какая-то угроза? Пока я обдумывал эту мысль, в дверь просунулась голова дежурного.

– Детективы? Мисс Шумер приехала, ждет у моей стойки.

– Отлично, – я поднялся с диванчика, к которому уже начал привыкать, – Комната для допросов свободна?

– Она почти всегда свободна. Отсюда первая дверь направо по коридору, – голова исчезла.

– Девчонку в комнату для допросов, как преступницу, – с неудовольствием протянул Уилкинс.

– Не волнуйся, понапрасну обижать не стану. Пока займись отчетом. Свободных столов в участке хватает.

Пожалуй, допрошу я девчонку один, а то старик, чего доброго, предложит ее удочерить. Оно бы и ничего, да только миссис Уилкинс с меня голову за такое снимет. Сказать правду, у него куда больше способностей к бумажной работе, чем к розыскной. Заполнять протоколы, писать объяснительные – вот с чем мой напарник справляется лучше всего. Собственно, этим он обычно в нашей команде и занимается, а я терпеть не могу всей этой бюрократической возни.

Мы вместе вышли в коридор. В общем офисе Уилкинс плюхнул папку на свободный стол, уселся и придвинул к себе лист бумаги. Я же проследовал дальше, на встречу с первой свидетельницей. Скамейка для посетителей располагалась у самого входа; из-за высокой стойки дежурного я до последнего не видел, кто на ней сидит. Там было две женщины. Одна – миниатюрная и совсем юная блондинка – очевидно, мисс Шумер. А вторая…

Вам доводилось когда-нибудь попасть под артиллерийский обстрел? Мне пару раз «повезло». И вот что скажу: взгляд зеленых глаз мисс Гувер ошеломил меня куда сильнее. Потом уж я рассмотрел все остальное: стройные ножки, обтянутые чулками телесного цвета, длинные пальцы без единого колечка, фарфоровую кожу, алую помаду и огненно-рыжие волосы. Какое на ней было платье? Что за туфли? Хоть убей, не помню, какой наряд она выбрала в тот день. И тогда, и после мне чаще хотелось раздеть эту женщину, чем одеть.

Глава 3. Тучи сгущаются


В комнату для допросов мы вошли втроем: дамы впереди, а я последним. Помещение, прямо скажем, не могло похвастаться уютом: крошечное окно под потолком, привинченный к полу стол, с разных его концов – два стула. Девушка села, а мисс Гувер осталась стоять, с любопытством оглядываясь. Как бы ни хотелось подольше полюбоваться сексапильной соседкой, пришлось предупредить:

– Беседа со свидетельницей будет конфиденциальной.

– Разумеется, детектив. Я подожду снаружи, просто хотела проводить ее.

Красотка наклонилась к своей подопечной, сжав плечо девушки белоснежными длинными пальцами, и что-то зашептала ей на ухо. Та кивала с невозмутимым выражением лица. Вообще для недавно осиротевшей девчонки семнадцати лет Мег Шумер была на удивление спокойна. Слишком спокойна. Наконец, мисс Гувер выпрямилась, окинула меня оценивающим взглядом и вышла вон. Теперь меня ничто и никто не отвлекал, и можно было уделить все внимание главной свидетельнице.

Она сильно изменилась по сравнению с детскими фото, которые я видел в доме. Вместо румяного ангелочка на меня смотрела угрюмая и нескладная девушка. Волосы соломенного цвета уныло свисали по сторонам скуластого лица с мужским, почти квадратным подбородком. Серые глаза смотрели прямо и смело, а губы девушка сжала, твердо вознамерившись не выбалтывать своих секретов. Беспокойство выдавали только пальцы, перепачканные в чернилах после дактилоскопии: они непрерывно теребили сумочку.

Меган Шумер была здорово похожа на отца, взяв от матери, по-видимому, только невысокий рост. Она едва доходила мне до плеча – на это я обратил внимание еще в дверях, пропуская посетительниц вперед. Едва ли такая способна дать достойный отпор в случае драки, но удержать в руках пистолет наверняка сумеет.

Я уселся напротив нее, достал из кармана блокнот с карандашом, разложил все это добро на столе. Она следила за каждым моим движением, будто кошка за мышью. Обстановка складывалась не самая приятная, всю мою напускную уверенность следователя как рукой сняло. Чего скрывать, я не мастак говорить с дамами, а уж тем более с девушками. Если свидетельница что-то скрывает, все секреты останутся при ней. Здесь вам не военная полиция! Ударить девчонку я не мог, орать на дочку местного копа посреди чужого участка тоже не стоило. Однако надо было как-то начинать допрос… Я приступил к беседе, будто нырнул в холодную воду: вперед и не оглядываясь.

– Мисс Шумер, ваш отец мертв. Обнаружили его вы. Расскажите подробно, как это случилось.

Брови девицы прыгнули вверх. Я выбрал верную тактику, решив не ходить вокруг да около с выражением липовых соболезнований, и спросил в лоб о главном. Она была сбита с толку, а того мне и надо.

– Я нашла его… – медленно, будто вспоминая начала рассказ Меган, – сегодня утром, когда вернулась домой от подруги…

– В котором часу это было?

– Шесть с небольшим. Ее дом в соседнем квартале. Мне нужно было собраться в школу, поэтому будильник завела на шесть. Я поднялась тихонько и почти сразу отправилась к себе, не стала там никого будить.

– В такой час на улице еще сумерки. В гостиной горел свет?

– Да, я удивилась этому, ведь отец был на дежурстве, – она покачала головой, – Даже испугалась бы, если б как следует проснулась… Но по утрам я дура дурой, пока не позавтракаю, вот и пошла прямо туда…

Рот свидетельницы подозрительно скривился, будто она собралась реветь или притворилась, что собирается это сделать. Отличать искренние женские истерики от наигранных – уж точно не мой конек. Чтобы отвлечь ее от глупостей, я отложил карандаш и поспешно спросил:

– И что вы съели на завтрак?

Инициатива снова перехвачена! Девушка вытаращилась на меня как на идиота.

– Простите? Какое отношение это имеет к делу?

– Ответьте на вопрос, мисс.

– Я ничего не съела, – ледяным тоном процедила она сквозь зубы, – В гостиной лежал труп моего отца, мне было не до завтрака.

– Но сейчас время позднее, неужели вы до сих пор не проглотили ни крошки? – с как можно более невинным видом поинтересовался я. Она с досадой пожала плечами.

– Разумеется, я перекусила у Миртл. Пара тостов с маслом и кофе. Но это был скорее обед, чем завтрак.

– Отлично, – я сделал вид, будто тщательно записываю эту муть, – Мне лишь нужно было проверить, насколько ясно вы мыслите. Стоит ли принимать всерьез ваши показания и вообще вас как свидетеля.

Меган вспыхнула. Румянец ей не шел, впрочем, злость вообще редко украшает блондинок. Я попал в точку: как и все сопливые новобранцы, с которыми мне приходилось иметь дело в военной полиции, эта малолетняя идиотка больше всего боялась, что ее сочтут малолетней идиоткой.

– Я в полном порядке, сэр, и отвечу на любые вопросы.

– Рад это слышать, мисс, – я заглянул в блокнот, где пока не было ни строчки смысла, – В каком положении находилось тело вашего отца, когда вы обнаружили его?

– Он лежал на боку, – она сморщила лоб, – На правом. Рука прижата к животу, будто пытался остановить кровь… Я не трогала его, если вы об этом хотите знать.

– И даже не попытались убедиться, что он мертв?

– Мне и так все стало ясно. У отца не было привычки валяться посреди гостиной в луже собственной крови.

А девочка не слишком выбирает выражения. Едва ли папаша был слишком дорог такой дочурке. Интересно, насколько она вообще горюет об утрате?

– Что вы сделали, обнаружив тело?

– Испугалась. Выскочила на улицу и побежала к мисс Гувер

– Стало быть, вы в хороших отношениях с соседкой, раз обратились за помощью именно к ней?

– Не так чтобы… Просто ее дом ближе, и потом, только у нее уже горел свет.

– В такую-то рань? – несмотря на неуместность данного вопроса, я не мог не задать его. Чем-то зацепила меня эта рыжая.

– Она работает в больнице и встает, наверное, часов в пять, чтобы привести себя в порядок. Это, знаете ли, требует времени.

– Знаю, был женат… Как вас встретила мисс Гувер?

– У меня зуб на зуб от страха не попадал… Она усадила меня в своей гостиной, налила немножко бренди, – девушка метнула на меня быстрый взгляд, – Вы не подумайте про нее плохого!..

– Ни в коем случае. В шоковых ситуациях алкоголь просто незаменим. И потом, вы уже не ребенок.

С помощью последней фразы я лишь пытался войти в доверие, но, кажется, заставил девчонку думать, будто с ней заигрывают. Мисс Шумер снова залилась краской и отвернулась, а после с явным усилием продолжила рассказ:

– В общем, я ей все выложила. Она сбегала в наш дом, а когда вернулась, сказала, что отец вправду мертв. И позвонила в полицию.

– Интересно, – я перелистнул несколько страниц блокнота назад и сверился с записями, – Звонок дежурному поступил в семь часов утра. Не многовато ли времени вам потребовалось, мисс, чтобы добежать до соседнего дома и выпить глоток бренди?

Меган выглядела растерянной и раздосадованной. Она явно не привыкла, чтобы ее ловили на вранье.

– Я не… возможно, у меня была истерика. Ведь шок…

– У девушек вроде вас не бывает истерик, не тот темперамент, – качнул я головой, – Думаю, вы просто о чем-то забыли упомянуть.

– О чем-то? – в замешательстве переспросила она.

– Да. О том, чем вы еще занимались до того, как позвонить в полицию, – я почесал карандашом за ухом, делая вид, что очень увлечен содержимым блокнота, – О каком-то разговоре с мисс Гувер, я полагаю.

И снова в яблочко! Меган насупилась и медленно кивнула:

– Миртл не сразу пошла в наш дом, а сначала спросила меня… спросила, не моих ли рук это дело.

– И что вы ей ответили?

– Что нет. Я даже его не видела со вчерашнего вечера.

– Она сразу вам поверила?

– Не сразу, – девушка смотрела с вызовом, – Мы с отцом не слишком ладили, а Миртл это знала лучше других.

– Она была близким другом семьи?

– Когда-то дружила с матерью, до того как…

– Как она исчезла? – подсказал я, – Почти десять лет назад, насколько мне известно… Должно быть, это событие не сделало вашу семью дружнее?

Глаза Меган вызывающе сощурились.

– Сами догадайтесь, вы ведь были женаты.

Я выдержал взгляд нахалки с каменным лицом, хотя это стоило больших усилий, и вытащил свой козырь:

– Зачем вы сдвинули ковер?

Это застало ее врасплох. Мисс Шумер совсем растерялась, глаза ее забегали по столу, пальцы с удвоенной скоростью принялись оттирать чернильные пятна. Ее плечи поникли. Какими бы скверными не были отношения в этой семье, сейчас девчонке было стыдно. Она с трудом выдавила:

– Да… Я подошла к нему и наклонилась, чтобы рассмотреть. Лужа крови была такой огромной, почти добралась до края этого дурацкого ковра, а я только накануне прибралась… Мне правда жаль, я даже не подумала, что это может запутать следствие.

– Главное, что мы вовремя в этом разобрались. Значит, последний раз вы видели отца вечером накануне убийства…

– Мы поужинали вместе. Потом я вымыла посуду и пошла к подруге. Ночь провела у нее, а дальше вы уже знаете.

– Как зовут эту подругу?

– Памела Свонсон… Ее вы тоже вызовете на допрос?

– Если понадобится. Пока требуется лишь подтвердить ваше алиби.

– Хорошо. Их домашний номер…

Она продиктовала телефон и адрес подруги. Пока я заносил эти сведения в блокнот, мисс Шумер ерзала на стуле, сжимая пальцами сумочку, и наконец спросила:

– Я могу идти?

– Конечно… – я оторвался от записей, – Дом опечатан как место преступления, за личными вещами можете прийти в сопровождении полицейского. Вам есть, куда податься в ближайшее время?

– Мисс Гувер разрешила пока пожить у нее.

– Но у вас ведь есть родные, которые согласятся оформить временную опеку?

– Нет, – Меган встала, – До моего совершеннолетия осталось всего ничего – как-нибудь перебьюсь. До свидания, сэр.

– Постойте. Скажите своей соседке… Мисс Гувер… Что ей тоже нужно пройти дактилоскопию. Вот теперь всего хорошего.

Я встал, чтобы проводить мисс Шумер до дверей, но она оказалась проворнее. Несговорчивая свидетельница исчезла, а я рассовал по карманам блокнот и сигареты. Хотелось еще разок взглянуть на мисс Гувер, но я намеренно тянул время. Следователю нужна ясная голова, а при виде сексапильной свидетельницы я эту самую голову попросту теряю.

Мои размышления были грубо прерваны дежурным, который принес очередную весть:

– Детектив Бойд! Только что позвонил док Белл, он извлек пулю.

– Ну, здорово, – отозвался я, – Когда будет отчет?

– За ним придется сходить… Морг при больнице, это всего через два дома отсюда, кирпичное здание рядом с мэрией.

По смущенному виду копа я догадался, что идти туда придется самому. Виновато разведя руками, он исчез. Я бросил быстрый взгляд за окно, по которому дробно стучали капли дождя, застегнул плащ и зашагал к выходу. Уилкинс старательно пыхтел над бумагами, ссутулившись над столом. Я подбросил ему блокнот, раскрытый на странице с допросом Меган, и поскорее смылся. Не хватало новых нотаций по поводу корявого почерка.

Мне почти удалось выскочить на улицу, когда бархатный голос произнес:

– Мистер Бойд!

Я обернулся. Она стояла передо мной во всей красе. В руках – влажный носовой платок с пятнами от чернил. Какой болван посмел грубо измарать это чудное творение природы? Что за идиот мог заподозрить в чем-то дурном эти пальцы и потребовать снять с них отпечатки? Ах, да! Это был я. Наверняка она меня ненавидит.

– Я должна остаться для допроса? – осведомилась мисс Гувер.

Обычно с дамами я вполне обходителен, но тогда ответил отрывисто и грубо:

– Не думаю, что сейчас подходящее время…

– Скорей всего, опрашивать соседей придется завтра. Мне тут работы невпроворот, – проворчал Уилкинс, щурясь над моим блокнотом.

– Пожалуй… Мы навестим соседей жертвы в их домах с утра, – согласился я.

– Завтра я работаю. Буду дома с часу до двух.

Я смог лишь кивнуть и не прощаясь вышел за дверь. День клонился к вечеру, и на площади показались первые гуляки. Невзирая на дождь, местные щеголи были разодеты в пух и прах. Я в своем мятом плаще выглядел полным дегенератом. И чувствовал себя соответственно. С мисс Гувер я вел себя как мальчишка! Когда такое бывало?

Не оглядываясь, я зашагал в сторону мэрии. Больница оказалась ровно там, где было обещано. Среди окружавших площадь зданий прошлого века трехэтажная кирпичная коробка смотрелась как одинокий прыщ на подбородке. Внутри тоже все было устроено по-современному: прямые линии, неудобные кресла для посетителей, бледная краска на стенах… Симпатичная медсестричка, которая встретилась в холле, подсказала, где искать морг. Я прошел по длинному прямому коридору со множеством дверей и свернул на неприметную лестницу, ведущую в подвал.

Внизу было холодно. Я плотнее затянул пояс плаща и стукнулся в дверь с табличкой «Морг». Ответа не последовало, поэтому ничего не оставалось, кроме как войти без разрешения. Внутри оказалось просторное помещение с белым кафелем на стенах и бетонным полом, натертым до блеска; было ослепительно светло от лампы над прозекторским столом. После полумрака, царящего на лестнице, я на секунду растерялся. Встал в дверях и сощурился, будто застенчивый очкарик, подпирающий стенку на школьном балу.

– Доктор Белл! Вы здесь?

– Детектив! – фигура в белом выплыла из-за огромного шкафа с заспиртованными препаратами, – Я почему-то думал, что за отчетом вы пришлете напарника.

– Ему и так работы хватает в участке, – глаза потихоньку привыкли к свету, и я разглядел знакомую лысину патологоанатома, – Значит, пуля у вас? Что удалось узнать?

– Немногое. Отчет пока не готов, я к вечеру занесу его в участок, а сейчас так все расскажу и покажу. Идемте.

Белл поманил меня за собой. Обойдя шкаф, мы оказались перед распахнутой дверью, откуда так и тянуло морозным воздухом. Вот где располагалась настоящая покойницкая! Здоровенная квадратная комната с каменными стенами, покрытыми инеем. Четыре каталки для мертвецов: три пустые, а на четвертой – труп, прикрытый белоснежной простыней с багровыми пятнами.

Парень, который проектировал это уродливое здание, по-видимому, планировал устроить здесь мясную лавку с огромным морозильником или логово психопата. Готов поклясться, что в полу я увидел сток для крови. Меня передернуло – разумеется, только от холода. Белл сделал вид, что ничего не заметил, и откинул простынь. Шумер лежал все в той же скрюченной позе. Одежда на спине была задрана, а кожу украшал свежий аккуратный разрез.

– Трупное окоченение еще не разрешилось, так что пришлось повозиться, – заметил док с недовольной миной, – Самому мне его не разогнуть, а звать наших санитаров не хочу, эти амбалы от улик места на месте не оставят.

– Позднее тело можно будет выпрямить? – поинтересовался я.

– К похоронам будет как огурчик. Думаю, я проведу нормальное вскрытие завтра. В целом картина такая: пуля пробила печень. Парень наверняка вырубился от болевого шока и истек кровью, скорее всего, не приходя в сознание. Время смерти, как и предполагалось, от полуночи до половины первого.

– Пулю извлекли?

– А как же! Вот она, – Белл порылся в кармане халата и протянул мне полиэтиленовый пакетик с уликой внутри, – В калибрах я не разбираюсь, уже не обессудьте. Пусть и полицейские специалисты поработают чуть-чуть.

– Кое-что уже можно сказать, – я вышел в прозекторскую, где было больше света, – Калибр 45.

– Лихо, – одобрил док, накрывая тело простыней, – И к чему это вас ведет?

– К тому, что парня не могли пришить из его собственного ствола. Скорее всего, в ход пошел сорок пятый кольт – шумная игрушка… Впрочем, экспертиза скажет точнее.

Белл нахмурился и сказал:

– Знаете, пожалуй, я позвоню и замолвлю за вас словечко баллистику, чтобы поторопился… Мы играем в покер по четвергам, для меня Сэм не откажется поработать сверхурочно. Отнесете пулю дежурному в участке, а к вечеру получите его отчет.

– Это будет просто здорово.

Док захлопнул дверь огромного холодильника и подошел к письменному столу, приютившемуся в углу прозекторской. Он снял трубку с телефонного аппарата, но запамятовал номер и вытащил засаленную записную книжку. Я собрался уходить и, пряча пакет с пулей в карман, поинтересовался:

– Не сочтите за наглость, но… Сами-то вы хорошо были знакомы с жертвой?

– Вообще не был. Знал вприглядку, все-таки видный был парень, звезда спорта местного пошиба и так далее. А в целом ни разу не пересекались – не нашлось повода.

– Спасибо. Буду ждать вашего отчета.

– Постараюсь как можно скорее… Сэмми! – крикнул он в трубку, – Рад, что тебя застал…

Я вполголоса попрощался с доком и вышел на лестницу. Ноги сами понесли меня наверх, к солнечному свету и живым людям.

Глава 4. Лучший друг


В участке мало что изменилось после моего ухода. Уилкинс корпел над бумагами, дежурный ловил мух за стойкой, а шериф Мердок бил баклуши в собственном кабинете, время от времени окидывая взглядом вверенные ему владения. Грохот входной двери слегка оживил это сонное царство. Молодой коп подскочил на стуле и затараторил:

– Мне уже звонил баллистик, он подъедет через четверть часа. Пуля у вас?

Я положил пакетик на стойку.

– Ого, сорок пятый, – дежурный поднес улику к глазам, близоруко щурясь, – Остается порадоваться, что это – не кто-то из своих.

– В участке никто не вооружен кольтами?

– Из наших ребят – никто. Сорок пятый обычно носят ветераны войны и парни из управления вроде вас.

– У вас-то есть алиби, детектив? – хохотнул Мердок, из-за открытой двери кабинета.

Я смолчал, задумавшись, а потом предположил:

– Шумер ведь воевал. У него мог остаться кольт в качестве личного оружия.

– Если и остался, то я его не видел. Впрочем, мы с ним не особо дружили, – хмыкнул дежурный.

– Дочь может знать, – предположил Уилкинс. Он закончил с бумагами и встал из-за стола – усталый, но готовый к дальнейшей работе.

– Куда там! Скорее вам Хэйнс об этом может порассказать, – шериф тоже выбрался из своего кабинета, чтобы подключиться к общему разговору, – Они с Шумером во время войны служили вместе, да и у нас были напарниками несколько лет.

– А что потом случилось? – полюбопытствовал Уилкинс.

– Хэйнс получил травму на баскетболе – они играли в местной команде ветеранов – охромел и служить больше не мог.

– Это Шумер его тогда с ног сбил, – припомнил дежурный, – Хотел мяч перехватить и всей массой налетел – тот долго подняться не мог, потом его в больницу увезли… Я в тот день за брата болеть пришел, все видел.

– Да… Не повезло парню, хороший коп был.

– А чем он теперь занимается? – спросил я.

– Охранником в банк устроился. Работенка дерьмовая, конечно, – покачал головой шериф, – А куда ему деваться. Пенсия-то маленькая; если бы травму на службе получил, а так…

Отвздыхав положенное о нелегкой доле отставных копов, мы с Улкинсом принялись прощаться. Пуля осталась у дежурного, а шериф обещал задержаться на службе и лично проследить, чтобы баллистик получил ее в собственные руки. Рабочий день был окончен. Мы надели шляпы и вышли наружу. Дождь разогнал площадных гуляк; открытые двери магазинов безуспешно ждали вечерних посетителей. Жизнь кипела только ресторане напротив: там светили огни и разогревался оркестр.

– Может, поужинаем? – предложил Уилкинс, – Я кроме пары сэндвичей, которые Мэри дала в дорогу, ничего за день не перехватил.

– Я давно забыл вкус домашней еды, – урчание в животе подтвердило мои слова, – Подкрепиться надо бы, но сперва я хочу заглянуть в банк.

– Ушам не верю: у тебя остались силы для нового допроса?

– Пока просто поговорим с Хэйнсом. Может, его и на месте не будет. Охранники обычно работают посменно. Заглянем в отделение, а там посмотрим.

– Черт с тобой… Лезь в машину, банк через два квартала отсюда.

Отперев дверцу, он сел за руль. Я устроился на пассажирском сиденье и сказал, чтобы разрядить обстановку:

– Как раз зайду в кассу и верну тебе долг…

Уилкинс молча бросил мне на колени блокнот. По его лицу я понял, что отсрочка ужина даром не пройдет. Он повернул ключ в замке зажигания, и мы покатили вокруг площади. Старик то и дело нажимал на клаксон, чтобы согнать зазевавшуюся парочку с дороги, хмурился и чертыхался под нос: когда дело касается еды, мой безобидный напарник становится сущим дьяволом.

Отделение банка располагалось в старом трехэтажном здании красного кирпича. Дверь из пуленепробиваемого стекла была заперта, но внутри горел тусклый свет. Надежды рассчитаться с долгом растаяли как лед в бокале с виски. От этого настроение Уилкинса лучше не стало. Он яростно принялся колотить по стеклу, и через минуту в глубине помещения показался молодой охранник. Высказав напарнику все, что он о нем думает, парень рассмотрел полицейские значки в наших руках, успокоился и назвал нам адрес Хэйнса, который третий день сидел дома на с простудой.

К счастью, друг Шумера жил совсем недалеко от своего места работы. Пройдя еще немного по улице, мы свернули в проулок и оказались в сумрачном дворе. Верхние этажи почти всех зданий по улице были жилыми, однако попасть внутрь можно было только из таких вот закоулков. Мы нашли табличку с нужным номером и поднялись по заплеванной лестнице. В воздухе носился запах горелого лука и в целом впечатление от дома было удручающим. Стараясь поменьше дышать, мы постучали в квартиру 7.

С минуту внутри было тихо, а потом раздались шаркающие шаги – слышно было, что хозяин подволакивает ногу – и дверь распахнулась. Хэйнс оказался высоким и сутулым. В целом вид он имел помятый: темные волосы с проседью всклокочены, под старой футболкой обозначилось брюшко, руки безвольно свисали вдоль тела – не верилось, что этот человек три года назад был таким же подтянутым красавцем, как наша жертва. Впрочем, карие глаза смотрели ясно, а многочисленные морщинки вокруг них говорили в пользу веселого характера. В общем, свой в доску парень. Наверняка пьет.

– Чарльз Хэйнс? Я детектив Бойд, это мой напарник детектив Уилкинс. Мы пришли поговорить…

– Насчет Генри, – закончил он за меня, – Я так и думал, проходите. Простите, дома бардак. Я третий день на больничном, а жена вчера уехала, мы с сыном вдвоем. Правда, он где-то шатается.

Он посторонился, пропуская нас в квартирку. Неуютное жилище, чего там говорить. Засаленные обои в цветочек когда-то были желтыми, потолок просил побелки, а старый паркет вспучился в самых неожиданных местах. Я успел трижды запнуться, пока дошел до гостиной и уселся на скрипучий диванчик.

– Может быть, хотите выпить? – поинтересовался Хэйнс.

Воздух в комнате был тяжелым; в заботе о собственном здоровье охранник отдавал предпочтение старому доброму виски. И средство определенно помогало: простуду выдавал лишь покрасневший кончик носа.

– Благодарю, мы на службе. Время позднее, так что лучше сразу разберемся со всеми вопросами и разбежимся по своим делам.

– У меня никаких дел на сегодня, – невесело ухмыльнулся хозяин, устраиваясь в кресле, возле которого на полу красовалась початая бутылка с ободранной этикеткой, – Но задерживать не стану. Помню еще, каково это: трудиться сверхурочно.

– Вы занимались следственной работой в полиции?

– Нет, выше патрульного так и не поднялся. Но участок маленький, людей порой не хватало, вот и приходилось пахать за двоих.

– Вашему другу повезло больше.

– Генри это заслужил, – серьезно ответил Хэйнс, – Мы дружили со старших классов. По молодости он много валял дурака, но последние годы был молодцом.

– С тех пор как ушла его жена?

– Он тяжело пережил это, первое время даже выпивал… а потом взялся за ум, слава богу. Стал помощником шерифа, серьезнее относился к службе, брал больше дежурств.

– Кажется, начальство и коллеги это не слишком ценили?

– Мне трудно судить, – нехотя сказал он, – К тому времени меня в участке уже не было. Шериф Мердок простой человек, даже слишком простой. Стареть никому не хочется, так что амбиции Генри его наверняка настораживали. Карьеристов нигде особо не любят, да и резких перемен в характере человека – тоже.

– А ведь эти перемены случились с покойным Шумером после вашей отставки… – заметил я, – Насколько нам известно, травму вы получили его стараниями – может быть, тут есть какая-то связь?

Хэйнс заерзал в кресле. Разговор ему определенно не нравился.

– Это была всего лишь игра, с любым могло случиться. Я зла на Генри не держал, но он и сам себя винил в случившемся.

– А вы – нет?

– Это была только игра, – повторил он, глядя прямо мне в глаза.

– Вы были его единственным другом?

– Пожалуй. Ребята из баскетбольной команды неплохо относились к Генри, но до дружбы там было далеко. Они, как и парни из участка, просто отдавали ему должное.

– Мне все ясно. Что ж, давайте перейдем непосредственно к делу, – я раскрыл блокнот с набросками по следствию и приготовился записывать, – Когда вы последний раз видели Генри Шумера?

– Третьего дня. Я заглянул к нему вечером, посидели немного, посмотрели бейсбол…

– Вы часто бывали у него в гостях?

– Раз в неделю точно заходил.

– Тогда вам стоит отправиться в участок и сдать отпечатки пальцев, – подал наконец голос Уилкинс.

– Я проходил дактилоскопию при поступлении на службу. Если личное дело сохранилось…

– Наверняка сохранилось. Если нет, вас позднее вызовут в участок, – сказал я, – Следующий вопрос: у Шумера, помимо служебного, был собственный пистолет? Наградное оружие или, может быть, трофей…

– О чем вы! Мы служили в пехоте, кроме винтовок в руках ничего не держали. Он особо не геройствовал и остался без наград. А если Генри и привез какой-то трофей с войны, то наверняка оставил его у венеролога, – усмехнулся Хэйнс.

– Значит, он был любителем прекрасного пола? – подмигнул Уилкинс.

– В чужих краях трудно держать себя в узде, тем более когда речь идет о француженках. Впрочем, он никогда не распространялся на эту тему. Дома ждали жены, а мы были хорошими парнями.

– Вы с Шумером вместе ушли на фронт?

– Меня призвали на пару месяцев позже. Женился буквально накануне того как Штаты вступили в войну и получил небольшую отсрочку; Оливер родился, когда я уже был в Европе, он на полгода младше Мег. Мы с Генри вместе проходили подготовку в лагере, а позднее оказались в одном полку.

– А что насчет вас: есть награды за доблестную службу? – спросил я.

Хэйнс на секунду замялся:

– У меня был пистолет. Сорок пятый кольт. Только его давно нет: продал, когда Оливер начал подрастать. Жена говорила, что опасно такую игрушку держать дома, и она была права.

– Кто-нибудь может подтвердить тот факт, что кольта у вас больше нет?

– Я сдал его в ломбард Байнера на Четвертой улице… Владелец давно скончался, – развел руками Хэйнс, – Ведь двенадцать лет прошло. Жена могла бы подтвердить, да уехала к матери… Можете спросить сына, он сроду оружия в доме не видел. Если хотите обыскать дом, я не буду возражать.

– Постараемся найти подтверждение, а пока поверим вам на слово, – я сделал в блокноте новую пометку, – Где вы были в момент убийства.

– Это прошлой ночью? Провожал жену на вокзал. Ее тетка заболела, прислала телеграмму. Дела плохи, и Хелен решила ехать. Мы несколько часов проторчали на вокзале: пока билет купили, пока то-се… Посадил ее в вагон и вернулся домой.

– В котором часу?

– Поезд уходил, кажется, в половине первого. Сюда дохромал за полчаса-час.

– Этому-то свидетели найдутся?

– Черт знает… – вздохнул Хэйнс, – В кассе меня вряд ли разглядели – билет покупала жена – в зале ожидания дрыхла только пара пьяниц. Дежурного по станции не припомню, а на перроне было темно. Может быть, кондуктор. Ну и Хелен, само собой!

– Попробуем связаться с нею. Давайте телеграмму.

Он выглядел растерянным.

– Жена увезла ее с собой. Она сама толком не знала адреса – давно не бывала у тетки. Та раньше жила в Олбани, а пару лет назад переехала за город.

Ну, разумеется. Однако повода для ареста нам это не дает. Пока.

– Надеюсь, она выйдет на связь, когда доберется до места?

– Обещала телеграфировать, – закивал Хэйнс, – Я тут же дам знать.

– Отлично… Что вы можете сказать об отношениях Шумера с дочерью?

– Ну… Они были не очень-то близки, если вы это имеете в виду.

– Я слышал, он не слишком доверял девушке…

– Как и женщинам в целом, – вздохнул охранник, – Его нетрудно понять. У Мег ведь тоже непростой характер. И потом, одинокому отцу вдвойне тяжелей с дочерью-подростком. Я со своим парнем обычно горя не знаю, и то порой опускаю руки. Молодежь, что с них взять.

– Что ж, пока это все, что мы хотели выяснить, – я поднялся, Уилкинс последовал моему примеру, – Как только миссис Хэйнс свяжется с вами, дайте мне знать.

– Хорошо. Удачи в расследовании, детектив.

Он с трудом встал, чтобы проводить нас. Мы вместе вышли на площадку, и напарник начал спускаться по лестнице. Хозяин собрался закрыть дверь, но я придержал ее рукой.

– Напоследок еще один вопрос: Уилкинс говорил, что здесь неподалеку есть бар. Как будто привлекательное местечко. Вы не в курсе, там обслуживают в кредит?

Напрягшиеся было плечи охранника обмякли.

– Знаю это место. Чужих там не привечают, но я вас представлю…

Он накинул куртку, и мы спустились в замызганный дворик. На улице я предупредил ожидающего в машине Уилкинса, что вернусь в отель сам. Он хмуро покачал головой и выжал газ, а мы с хромым охранником зашагали мимо ярко освещенных витрин. Сверху лил дождь, под ногами хлюпали лужи; каждый поднял воротник и думал о чем-то своем.

Глава 5. Тихий район


Я оказался прав: появление двух копов распугало всех шлюх, так что в отеле воцарились тишина и покой. Мне удалось безмятежно продрыхнуть допоздна, на часах было около одиннадцати, когда Уилкинс заколотил ногами в дверь. Я с трудом разлепил глаза, и утро вгрызлось прямо в мозг: день выдался до омерзения солнечным. Поднявшись с кровати, я споткнулся о пустую бутылку, выругался и зашлепал открывать. Напарник выглядел огурчиком. На редкость сердитым огурчиком.

– Ты хотя бы в командировке не мог без этого обойтись? – накинулся он с порога, – Местные небось уже в курсе, как ты в баре развлекаешься до утра. Позору на весь отдел! Еще настучат наверх, чего доброго, мне рожа шерифа совсем не внушает доверия.

– Как и наши рожи – ему, – отозвался я, рыская мутным взглядом по комнате в поисках сигарет, – Извини, не смог вчера удержаться. Провинция нагоняет на меня тоску.

– Можно подумать, мне тут хочется оставаться дольше, чем требуется, – напарник, отдуваясь, рухнул в кресло, – После завтрака звонил домой: у младшего молочный зуб шатается… Парень страсть как боится дантистов, а жене придется одной к врачу его тащить!

– Так ты и позавтракать уж успел?

– Иди ты! Вечно со своими подколками…

Напарник сморщился от сигаретного дыма, которым я благостно наполнил легкие, и подскочил с места, чтобы открыть окно. С улицы тут же потянуло запахом гниющих листьев. Под лучами скупого осеннего солнца все безжалостно прело. Уилкинс, тем не менее, высунулся наружу аж по пояс, с напускным удовольствием вдыхая «свежий» воздух.

– И чего маешься? Бросать в твоем возрасте… Дымил бы уж до конца, – я уселся на кровати и начал натягивать носки.

– Вредно это! Прессу не читаешь?

– Не читаю, если там нет голых девчонок.

– Вот то-то и оно, одни бабы да выпивка на уме, – проворчал Уилкинс, хотя только половина из названного до вчерашнего дня соответствовала моим реальным интересам, – Я уже на вокзал смотался, пока ты дрых.

Деревянные пальцы отказывались справляться с пуговицами. Наконец, застегнув рубашку, я поинтересовался:

– И как?

– Никак. Разыскали дежурного в ту ночь, созвонились – не помнит он никого. Дрых где-то в подсобке.

– А что говорит кассир? – крикнул я уже из ванной

– Билеты покупала женщина, был ли с нею муж – неизвестно. Поезд отошел в половине первого.

– Ясно. Значит, будем ждать, пока миссис Хэйнс доберется до тетки и выйдет на связь. Отправим запрос в тамошнее отделение полиции, чтобы взяли ее показания и переслали отчет сюда.

– Подождем, – кивнул напарник, – Что, готов?

– Почти, – я последний раз взглянул в зеркало на помятую физиономию и взял со стула пиджак, – Поедем сперва в участок. И заглянем куда-нибудь на чашку кофе.

Через полчаса, наскоро перекусив в местной забегаловке, мы прибыли в отделение полиции. На стойке дежурного я надеялся увидеть отчет о вскрытии, но доктор Белл еще не закончил работу. Пришлось довольствоваться записью допроса подруги мисс Шумер, у которой та заночевала в день убийства. Патрульный заехал к ней накануне. Памела Свонсон, семнадцать лет, учится со свидетельницей в одном классе. Она подтвердила показания Мег.

Пока я читал отчет, из своего кабинета вышел шериф.

– А славная нынче погодка, детективы, – сказал он, – Всякий день бы так.

– Отличная погода, – рассеянно отозвался я, изучая записи.

– Беллу я звонил, отчет он напишет не раньше вечера. Чем намереваетесь заняться?

– Скорее всего, допросим соседей. Вчера все время ушло на разговоры с дочерью, кроме того мы навестили друга жертвы, но дольше медлить нельзя. У обывателей короткая память.

– Это верно, – вздохнул Мердок, – Удачи, детективы. Держите меня в курсе.

Я поклялся сообщать шерифу каждую новость, и мы с напарником, усевшись в машину, отправились в пригород. Время близилось к обеду, улицы наполнились клерками, спешащими домой или в соседнее кафе, чтобы поесть. Я немного волновался в предвкушении встречи с сексапильной соседкой Шумера. Ее волосы и кошачий взгляд не шли из головы, даже вчерашние возлияния не помогли забыться. Уилкинс будто прочел мои мысли и, едва мы свернули в Цветочный тупик, сказал:

– Глянь-ка! Машинка той рыжей – вчера ее приметил возле участка… Давай сперва к ней заглянем, а то свинтит на работу и прокукуем тут до вечера.

У обочины на самом деле стоял знакомый «Фольксваген Жук». Вполне себе подходящая модель для дамы с независимым характером. Мы зашагали к дому мисс Гувер. На лужайке, возле аккуратной клумбы, стоял садовый гном. Кто-то из соседских мальчишек подправил его физиономию: щеку скульптуры украшала щербина, придавая лицу весьма озорное выражение.

Сердце как бешеное стучало в груди, ноги цеплялись одна за другую. Разумеется, я изо всех сил старался убедить себя, что это – не более чем последствия похмелья. Уилкинс первым подошел к дому и позвонил, я остановился, чтобы закурить. Через минуту дверь открылась. На мисс Гувер была медицинская форма с надетым поверх нее шерстяным пуловером. Напарник приподнял шляпу и вошел в дом, а я как идиот стоял посреди лужайки с сигаретой в зубах. Несколько секунд она с любопытством смотрела на меня сверху вниз и наконец сказала:

– В моем доме найдется чистая пепельница, детектив.

– Рад слышать, – отозвался я, поднимаясь по ступенькам, – Напарник пытается бросить, так что я стараюсь дымить на улице.

– В таком случае, ему придется потерпеть, – сказала она, закрывая дверь.

Как несложно было догадаться, планировка дома мисс Гувер, да и всех остальных домов в районе, представляла собой точную копию жилища Шумера. Однако ее гостиная оказалась не в пример уютнее. Хозяйка также предпочитала минимализм, но обустроила все с присущим прекрасному полу вкусом. Красиво и практично, каждый предмет на своем месте.

Здесь не было бабушкиных сервантов, набитых фамильной посудой, горшков с гигантскими фикусами, а вышитые салфетки не покрывали каждый квадратный дюйм поверхности. Семейных фотографий тоже не было видно. Выкрашенные молочно-белой краской стены украшали несколько пейзажей и открытки в простых рамках. На всех изображены виды Парижа или чего-то в этом роде. Кресла и миниатюрный диванчик расположились полукругом, посередине стоял столик, объединяющий всю группу. Пол застилал квадратный ковер с неброским узором.

– После обеда остался кофе; пожалуй, я принесу вам по чашечке, – сказала хозяйка и скрылась на кухне.

Временной соседки мисс Гувер я не встретил, зато тут же познакомился с ее постоянной сожительницей. Огромная серая кошка как раз закончила подозрительно обнюхивать Уилкинса, устроившегося на диване, и направила лапы в мою сторону. Новые незнакомые брюки тоже подверглись тщательному досмотру, после чего зверюга утратила к посетителям всякий интерес.

Я сел рядом с напарником, не зная, куда подевать сигарету и стараясь не слишком пялиться на точеные щиколотки хозяйки, которая как раз вернулась с двумя чашками кофе. Кошка улеглась на ковре под столиком и до нашего отбытия не открывала рта и глаз.

– Мег наверху, я поселила ее в гостевой спальне, – пояснила мисс Гувер, придвигая мне пепельницу и усаживаясь напротив, – Если нужно, могу позвать.

– Нет, мы пришли поговорить с вами, – я старался придать голосу как можно больше суровости, – Мисс Шумер вчера сказала, что вы были на месте преступления.

– Да. На теле наверняка будут мои отпечатки: зачем-то пыталась найти пульс, хотя рука была совсем холодной и окоченение уже началось… Глупо, но что поделаешь. Разум отказывается поверить в смерть того, кого видишь каждый день.

– Вы давно знали мистера Шумера?

– Не меньше десяти лет, с тех пор как мы все переехали сюда.

– Когда построили район?..

– Да, дома были дешевыми и вырастали один за другим. В основном здесь селились молодые и не слишком богатые, – усмехнулась мисс Гувер, – Ну, были и исключения, конечно. Миссис Колдуэлл живет рядом со мной, она вдова. Кажется, ее собственный дом снесли из-за ветхости, вот и пришлось перебраться в новый квартал.

– Перейдем ближе к делу, – чтобы скрыть смущение, я практические хамил свидетельнице, на что она, впрочем, не реагировала, – Что вы делали в момент убийства?

– То есть около полуночи? Я спала у себя наверху.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Разве что Спарклз, – она кивнула в сторону кошки, поднявшей одно ухо.

Снаружи застрекотал мотор подъезжавшего автомобиля, а сразу за ним грохнул выстрел. Я вздрогнул, Уилкинс поперхнулся остатками кофе и посадил свежее пятно на рубашку, а мисс Гувер даже не повернула головы.

– Боже, эта несносная машина Оливера… Местные давно к ней привыкли, но гости из других районов всякий раз вздрагивают, – сказала она, – У мальчишки золотые руки, но отладить выхлоп у собственной колымаги они почему-то не доходят. Детектив Уилкинс, вы можете привести себя в порядок на кухне, она прямо по коридору, дверь за вашей спиной.

– Знаю-знаю, – ворча, старик поставил опустевшую чашку на столик и вышел.

Я внутренне подобрался. Почему-то казалось, что наедине с мисс Гувер шансов сморозить какую-нибудь глупость намного больше. А мы пришли сюда по работе, не следует об этом забывать. Кроме того, информация о стреляющей выхлопной трубе была интересной.

– И часто этот Оливер здесь катается?

– Почти каждый день. Он дружит с Джошуа, сыном Холтонов, к тому же влюблен в Мег, – она мягко улыбнулась, – Только ей об этом не говорите, а то совсем запудрит мальчишке мозги.

На планете есть кто-то, способный любить эту озлобленную пигалицу с замашками психопатки? Чего только не бывает!

– А накануне убийства он тоже тут катался? – поинтересовался Уилкинс.

– Машины я не видела – не имею привычки следить за улицей из окна.

– Полагаю, если местные так привыкли к выхлопам этой колымаги, выстрела в закрытом доме могли и не услышать? – спросил я.

– Боюсь, что так. Во всяком случае, я вчера спала без помех. Если бы на дворе стояло лето – другое дело, а сейчас все закрывают окна по ночам…

Я вздохнул. Дело усложнялось на глазах. Если у остальных соседей сон окажется таким же крепким, их допрос ничего нам не даст.

– Вы, кажется, неплохо знали семью Шумеров. У покойного были враги?

– У Генри? – вскинула брови мисс Гувер, – Едва ли! Он был неплохим человеком, служил исправно, один воспитывал Мег. Иногда перегибал палку, на мой взгляд, но кто не без греха…

– Отец и дочь были дружны между собой?

– Не слишком. Вы же наверняка знаете об этом от Мег.

– Просто хотел уточнить… Как они жили?

Мисс Гувер после небольшой паузы ответила:

– Не ругались, если вы это имеете в виду. Генри чересчур опекал девочку, это правда. При этом он много работал, и домом занималась в основном Мег. Уборка, готовка – но не могу сказать, что она была перегружена. Генри перекусывал чаще всего в кафе, а если нет – Мег быстренько стряпала что-нибудь из консервов. Меню его мало волновало, как и домашний уют в целом.

– Мебель-то у него совсем новая, – возразил Уилкинс, притопавший наконец из кухни, – Дешевенькая, но новая. У моего старшего в гостиной точно такие кресла, купил в прошлом году.

– Мистер Шумер недавно сменил обстановку? – пояснил я слова напарника.

– Ах, эта мебель, – досадливо повела плечом мисс Гувер, – После развода Генри захотел начать жизнь с чистого листа – так сказать, избавиться от воспоминаний. Я помогала ее выбирать, Мег тоже не осталась в стороне. Только когда кресла доставили из магазина, он решил вмешаться и все расставил по-старому. По-моему, получилось отвратительно, но он и слушать ничего не хотел. Когда мужчина что-то втемяшит себе в голову, взывать к здравому смыслу бесполезно.

Напарник что-то пробормотал под нос. Вообще одиноким женщинам он не доверял и даже опасался их – скорее всего, с подачи миссис Уилкинс. Она отчего-то считала супруга весьма лакомым кусочком. Я давно привык к брюзжанию старика, а мисс Гувер с любопытством посмотрела на него.

– Вы со мной не согласны, детектив?

– Отчего ж… Мужчины – народ упрямый, – признал напарник, – Однако уж что-что, а мебель в гостиной способен расставить даже последний идиот.

– Поверьте, я не считаю Генри таковым. Однако в его доме не хватало женской руки, с этим никто не станет спорить.

– Мой напарник слегка старомоден, – вмешался я, чтобы старик не ляпнул чего-нибудь еще, – А покойный Шумер не думал найти себе новую хозяйку?

– Он сумел расторгнуть брак всего пару лет назад, – ответила она после небольшой паузы, – Женщин в дом не водил – по крайней мере, я никого с ним не видела… Детектив Бойд, мой перерыв подходит к концу, я должна вернуться в больницу.

– Мы почти закончили. Нам потребуются ваши личные данные: полное имя, возраст…

– Разумеется.

Она вынула из сумки водительские права и протянула Уилкинсу. Тот склонился над своим блокнотом, переписывая туда информацию из документа. Пока он копался, я рассовывал по карманам собственные вещи: спички, сигареты, карандаш… По привычке старик бормотал под нос:

– Миссис Миртл Дороти Гувер, двадцать четвертого года рождения… Миссис? А где мистер Гувер?

– В лучшем месте, – она едва заметно улыбнулась, – Его новая семья живет в Лос-Анджелесе.

– Вы развелись?

– Семь лет назад. Фамилию менять я не стала, но называться миссис считаю не совсем уместным.

– Простите, мисс… – я не стал лишний раз произносить и фамилию этого безвестного придурка, – Не станем больше вас беспокоить. Всего хорошего.

Хотелось лягнуть Уилкинса, чтобы поторопить этого растяпу, но я сдержался. Он неспешно встал и распрощался с хозяйкой, после чего мы покинули дом.

– Хороша дамочка, а? – заметил напарник, едва дверь захлопнулась за спиной.

– Лучше не видал, – отозвался я, ни капли не соврав.

Сойдя с крыльца мисс Гувер, мы направились к соседнему дому, принадлежавшему той самой старой леди, на которую я обратил внимание накануне. На обочине была припаркована самая ржавая колымага из всех ржавых колымаг на свете. Кузов старого «Форда Пикап», казалось, готов был рассыпаться от малейшего дуновения ветерка. Больше я не удивлялся, как машина способна издавать столь громкие звуки, – странным было то, что это чудовище вообще способно передвигаться.

Рядом с автомобилем хлопотал его хозяин, высокий парнишка лет шестнадцати, с темными волосами и улыбчивым лицом. На нем был потасканный рабочий комбинезон и грязные кеды. Все внимание Оливера было сосредоточено на газонокосилке, которую он только что успел вытащить из кузова пикапа. Мальчишка так увлекся этим делом, что заметил нас только когда мы подошли почти вплотную. Я увидел карие глаза с веселым прищуром, и последние сомнения отпали: передо мной был младший Хэйнс. Он откинул непослушный вихор и без тени смущения приветствовал нас:

– День добрый. А вы, никак, те самые детективы из Бостона?

– Те самые и есть, – отозвался Уилкинс, с удовольствием разглядывая работящего паренька, – Ты тут, стало быть, траву стрижешь?

– Ага, сейчас начну. Только эту железяку заведу сперва, – мальчишка с досадой толкнул ногой газонокосилку, – Вчера глохла то и дело, а теперь вовсе не запускается.

– И как оно, прибыльно?

– По сорок центов с лужайки в месяц – сами посчитайте.

– Ишь ты! – удивился напарник, – Я-то дома сам справляюсь. Знал бы, какие деньжищи мальчишки зашибают, давно бы службу в полиции бросил.

– Еще не поздно – отличная подработка на пенсии будет, – не удержавшись от этого замечания, я обернулся к Оливеру, – А ты сын мистера Хэйнса, насколько я понимаю?

– Ага, его, – он нахмурился, – Здорово вы вчера отца напрягли. Я домой вернулся – он уж в стельку был.

– Это не входило в наши планы. Собственно, мы задавали самые обычные вопросы, – возразил я, – Или для мистера Хэйнса так проводить вечера – обычное дело?

– Он часто выпивает. А теперь мать уехала, сам на больничном сидит… Расслабился, в общем.

– А в ночь убийства он был трезв? – поинтересовался Уилкинс.

– Скорей всего, – кивнул парень, – Он мать на вокзал провожал, вернулся поздно – тут не до выпивки.

– Вы слышали, как вернулся ваш отец? Помните, в котором часу это было?

– Поздно, было, я сам пришел за полночь… А вы что, его подозреваете? – Оливер тревожно поглядел на меня.

– Пока мы подозреваем всех, – туманно ответил я, – Можете что-нибудь рассказать о женщине, которая живет в этом доме?

– Миссис Колдуэлл? Старуха что надо, никому спуска не дает. Может, сама и пришила, ей дядя Генри никогда не нравился. И лужайка у него страшная, и сам не джентльмен, как она говорит.

– А тебя Шумер на стрижку газона не нанимал? – улыбнулся напарник.

– Неа, даже ругал иной раз, что время тут трачу. Лучше б, говорил, учился, а то так дураком и вырастешь. А мне что, деньги-то нужны…

– Учеба, стало быть, не нужна? – поддел я парня.

– Учеба для умников, у кого родители за колледж готовы платить, – фыркнул Хэйнс-младший.

– Как миссис Колдуэлл сегодня, в настроении?

– Какое там настроение, на кладбище-то? Она с полчаса как туда утопала, каждую неделю ходит. Встретил, когда сюда ехал.

– Так она не дома сегодня… Везет нам как утопленникам! – пробормотал Уилкинс.

Оливер важно кивнул:

– До вечера не явится. Сперва на кладбище, потом церковь, потом рынок или еще куда. Обычно раньше уходит, я ее, считайте, и не вижу никогда.

– А платит как же?

– Да раз в месяц деньги на столике оставляет, – парень кивнул на крыльцо, где стоял небольшой круглый стол с двумя плетеными креслами.

– Что будем делать? – повернулся я к напарнику.

– Нам сегодня нужно успеть допросить побольше свидетелей, так что пошло оно. Не факт, что эта миссис Колдуэлл вообще что-нибудь слышала или видела, иначе давно прибежала бы давать показания. Такие всегда в первых рядах, если что где случится.

Меньше всего мне хотелось спорить с Уилкинсом о повадках старух, поэтому мы раскланялись с юным Хэйнсом и через дорогу зашагали к последнему дому

Глава 6. Хорошие соседи


Звонок раздался в глубине дома. В ожидании ответа я окинул взглядом оплетенный вьюном ядовито-зеленый фасад, аккуратную лужайку с парой гипсовых статуэток, которых я не сумел идентифицировать. По всему было видно, что Холтоны живут побогаче своих соседей. Вряд ли их здесь от этого больше любят…

В доме раздались неуверенные шаги. Через секунду дверь приоткрылась и вышла вполне еще пикантная блондиночка в платье с глубоким вырезом. На ногах были туфельки на каблуке. Едва ли в такой обуви удобно надраивать полы или вытирать пыль, но обеспеченным домохозяйкам приходится держать себя в узде. В тот день, однако, наша новая знакомая явно не была в ударе: с напудренного лица на меня взглянула пара покрасневших глаз.

А дамочка близко к сердцу приняла смерть соседа! Впрочем, она тут же приосанилась, неверно истолковав любопытное выражение на моем лице. Уилкинса миссис Холтон едва заметила. Мой невзрачный напарник, однако, не растерялся и приподнял шляпу первым.

– Миссис Холтон? Мы хотели бы поговорить с вами о недавней трагедии…

– Да-да, конечно, детективы!

Она отступила в сторону, приглашая нас войти. Когда дверь бесшумно захлопнулась за спиной, мы оказались в гостиной. С потолка свисала огромная хрустальная люстра, пол застилал персидский ковер. Резные шкафы красного дерева соседствовали здесь с самой современной мебелью. Диванчики и кресла на тонюсеньких ножках с обивкой вырвиглазного цвета стояли вокруг овального столика из оргстекла. На его крышке дымилась переполненная пепельница. На кухне, судя по запаху, дымилось что-то еще. Я уселся на диванчик, который выглядел покрепче, и предположил, обратившись к притихшей хозяйке:

– Кажется, у вас мясо горит.

– О, не беспокойтесь, – криво улыбнулась она, – Все, что могло сгореть, уже сгорело. Я сама не своя сегодня, все валится из рук.

– Еще бы, – вставил Уилкинс, с опаской опуская зад на хрупкую конструкцию, которую в мебельных каталогах почему-то именуют креслом, – Такое горе по соседству. Должно быть, вы много лет жарили барбекю на одной лужайке…

Миссис Холтон вздохнула, плечи ее поникли, а грудь печально всколыхнулась.

– Все было: и барбекю, и фейерверки на четвертое июля, и коктейли на Рождество… Мы все делали вместе, – она сообразила, что сморозила нечто двусмысленное, – То есть, я хочу сказать, что у нас очень дружный тупичок. Первый год здесь пролетел как сплошная вечеринка: одно новоселье за другим. Дети выросли вместе, они до сих пор дружат… Может быть, хотите выпить, детективы?

– Не откажусь от пива, – отозвался напарник.

– А вы, офицер…

– Карл Бойд, мэм. Просто воды, пожалуйста.

Улыбнувшись, блондинка вышла, прихватив пепельницу, грозившую задымить весь дом. Она ненадолго вышла из гостиной на кухню, откуда тут же донесся шум воды. Мы тем временем огляделись получше. На стене висело несколько фотографий: свадебный снимок, на котором совсем еще юная хозяйка стояла под ручку с долговязым хлыщом, высокомерно пялившимся в камеру. Здесь нашлось и несколько портретов их сына – весьма обаятельного мальчишки – с рождения до отрочества. Парень унаследовал правильные черты матери, но в целом он скорее напоминал отца: также подтянут, ухожен и собран. Миссис Холтон при всей холености выглядела на фоне «породистых» мужа и сына простушкой.

Через минуту она вернулась с подносом, на котором стояли обещанные напитки и чисто вымытая пепельница. Низко наклонившись над столиком, чтобы расставить выпивку, хозяйка продемонстрировала великолепное декольте. Для себя она приготовила бокал белого вина. Время близилось к трем, и я не посмел даже мысленно осудить женщину. Уилкинс с удовольствием приложился к запотевшей бутылочке, проигнорировав специально принесенный для него стакан. Впрочем, хозяйку такое свинство ничуть не покоробило – кажется ее вообще мало что могло взволновать в тот момент.

Миссис Холтон опустилась в кресло напротив меня и достала новую сигарету.

– Итак, вы расследуете это дело? Неужели из самого Бостона приехали?

– А слухи здесь быстро расходятся, – я привстал, чтобы поднести ей горящую зажигалку, – Да, нас вызвали вчера рано утром…

– И далеко вы успели продвинуться? – осведомилась миссис Холтон, благодарно выпуская облако дыма мне в лицо.

– Если бы! – крякнул Уилкинс, – Здешние спецы работают как черепахи, а от свидетелей пока никакого толку. Может, хотя бы вы расскажете что-нибудь интересное?

На последнем слове он икнул – любимый напиток сыграл с напарником злую шутку. Хозяйка бросила на него взгляд, полный презрения, и снова переключила внимание на меня.

– Все, что могу. Правда, толку от моих показаний будет немного. Я принимаю снотворное, и когда все случилось, спала как убитая.

– А вам уже известно, когда это случилось? – осведомился я.

– Разумеется. Джошуа мне все рассказал вчера вечером.

– А кто рассказал ему?

– Скорее всего, Оли, его приятель, – подумав, ответила миссис Холтон и пригубила вино, оставив на краю бокала след от помады, – С Мег они дружнее, но бедняжка почти носа не высовывает из дома Миртл.

– Почти? – поднял я брови.

– Они ездили куда-то вчера днем, после обеда. И, кажется, я видела подругу Мег.

– Должно быть, трудно в таком маленьком квартале избежать пристального внимания, – подмигнул Уилкинс.

– У нас был такой спокойный район, – вздохнула миссис Холтон, – Марк боится, что теперь цены на недвижимость здесь упадут.

– Вы собираетесь в ближайшее время продавать дом?

– Ни в коем случае, но ведь это финансовые потери… То есть я мало что в таких делах понимаю, просто повторяю слова мужа.

– Мистер Холтон, кажется, работает в местном банке?

– Да, – не без гордости кивнула хозяйка, – Старшим клерком. Он оформлял кредиты для всех жителей квартала – в том числе поэтому мы все здесь так дружны.

Уилкинс хмыкнул: он был не слишком уверен, что соседи испытывали искреннюю благодарность по отношению к банковскому служащему. Расстраивать женщину еще сильнее не входило в мои планы, поэтому я толкнул напарника локтем в бок и невинно поинтересовался:

– А жителей квартала объединяет еще что-то?

– Да, здесь почти каждый – ветеран войны. Они получали кредиты на льготных условиях, десять лет назад, когда улица только застраивалась.

– Ваш муж тоже ветеран? – я не мог себе представить хлыща на фото в военной форме.

– Нет, тогда он как раз получил повышение, и мы перебрались сюда. Раньше снимали квартиру в центре. Это была хорошая возможность…

– Понимаю… Значит, позавчера вечером вы приняли снотворное. В котором часу?

– Около десяти.

– И тут же уснули?

– В общем, да, – улыбнулась она, – Я целый день кручусь по дому и под вечер мало что соображаю.

– Ваши муж и сын были дома?

– Нет. Джошуа гулял с Оли, а Марк задержался на работе.

– А вам известно, в котором часу они вернулись?

– Думаю, что не позже полуночи, – после небольшой паузы ответила миссис Холтон, – Я понимаю, что мальчишкам нужно больше свободы, и стараюсь не наседать на сына. Пусть гуляет сколько хочет, но мы договорились, чтобы он возвращался до двенадцати.

– И с мужем тоже договорились? – подмигнул несносный Уилкинс.

Задай я такой вопрос, получил бы по физиономии, но семейным стариканам с горчицей на лацкане все сходит с рук. Хозяйка натянуто улыбнулась и опять приложилась к бокалу.

– Марк нечасто задерживается, – ответила она наконец, – Но забывает об этом предупредить. Чтобы не волноваться понапрасну, я пью снотворное.

– Сегодня, похоже, как раз такой случай? – заметил Уилкинс, кивая на старинные напольные часы, стрелки которых перевалили за шесть.

– Он много работает, – пожала плечами миссис Холтон, похоже, потеряв интерес к этой теме.

– Расскажите о ваших соседях. Что из себя представляет мисс Гувер? – я с удовлетворением отметил, что голос даже не дрогнул, произнося это имя.

– Очень приятная особа, – типичное равнодушие, с которым одна женщина говорит о другой выдавало неприязнь миссис Холтон, – С мужем, конечно, не повезло, зато на работе все хорошо.

– Мужики, небось, так вокруг нее и вьются? – Уилкинс незаметно толкнул меня локтем в бок; я незамедлительно решил, что должок подождет еще пару дней.

– Вовсе нет, она умеет держать ухажеров на расстоянии и вообще дорожит репутацией честной женщины. В ее положении и так нелегко, а работать в больнице, в окружении мужчин с достатком – сплошные соблазны. Но мисс Гувер держится.

– А что насчет миссис Колдуэлл? – спросил я, чтобы сгладить неловкость последней фразы, которую осознала даже хозяйка, – Мы не застали ее дома, и хочется понять, стоит ли вообще тратить время на допрос.

– А что вам о ней рассказать… Обычная старуха, каких много. Вдова. Сын и муж погибли на войне. Печальная история, конечно, но приятнее она эту особу не делает.

– Старушка с вредным характером?

На этот раз взгляд, брошенный хозяйкой в сторону Уилкинса был чуточку теплей. Все-таки умеет старик, когда хочет вставлять реплики к месту и ко времени.

– Сущая ведьма, как по мне… Раньше она работала старшей сестрой в больнице, но ушла на пенсию несколько лет назад, и с тех пор соседям от нее спасу нет.

– В чем же выражается ее вредность?

– Чем может насолить обычная старуха… Скандалит, сплетничает, всюду сует свой нос. У кого чересчур короткое платье, кто набрал пару фунтов, кто дом покрасил в слишком яркий цвет – по всякому поводу миссис Колдуэлл озвучит свое бесценное мнение.

Насчет последнего пункта я сразу догадался, чей выбор краски не пришелся по вкусу старой леди. Наверняка она была не одинока в этом. Собственные выводы, однако, я оставил при себе, а вслух поинтересовался:

– Между нею и покойным мистером Шумером возникали разногласия?

– То и дело, – кивнула миссис Холтон, – Они вечно спорили из-за газона перед его домом. Генри не слишком заботился о лужайке, траву стриг сам, раз-два за лето… Миссис Колдуэлл из-за этого прямо покоя не знала. Я тоже, конечно, хочу жить в красивом районе, но одинокому мужчине не до уюта – это можно и нужно понимать.

– Домом как будто занималась дочка… – заметил Уилкинс.

– Внутри, а не снаружи. И потом, Мег – милая девочка, но ей очень недостает материнской заботы. Я имею в виду, женственности там ни на грош. Она с горем пополам может вести хозяйство, а в домашние дела надо вкладывать душу – вы меня понимаете, детектив?

– Безусловно, – запах горелого мяса не слишком-то перекликался с этим дельным замечанием, – Значит миссис Колдуэлл и мистер Шумер не слишком ладили. А в целом у него было много друзей?

Миссис Холтон вздохнула, и подбородок у нее предательски задрожал:

– Он не был таким уж рубахой-парнем. Общался со многими, но дружбу водил, наверное, только с бедолагой Хэйнсом… Между прочим, это мой муж устроил его на работу в банк – вы знали об этом?

– Впервые слышу. Очень благородный жест!

– Именно, благородный, – последнее слово она произнесла чуть ли не по слогам, будто пытаясь распробовать его вкус, – К сожалению, такие поступки не ценят по достоинству.

– О, времена, – вздохнул Уилкинс, оборачиваясь ко мне, – Ну, что, двигаем?

– Пожалуй. Не забудь личные данные свидетеля, – напомнил я.

– Точно. Миссис Холтон, мне нужно ваше полное имя, возраст, род занятий и домашний адрес.

Уилкинс склонился над блокнотом, сжав в руке карандаш.

– Натали Эми Холтон, тридцать… – едва слышно начала она.

– Погромче, пожалуйста.

Щеки блондинки порозовели, а губы сжались; вокруг рта тут же тонкими лучиками разбежались морщинки. С паузами, то и дело запинаясь, она проговорила:

– Натали Эми Холтон, тридцать тр… тридцать семь лет. Домохозяйка. Цветочный тупик, дом четыре, Саннивейл.

– Надо же, не угадал, промахнулся на пять лет в вашу пользу, – я улыбнулся женщине и встретил благодарный взгляд; в математике она тоже не была сильна, – Нам требуется побеседовать с вашим мужем. Говорите, он может прийти в любое время?

Миссис Холтон живо кивнула:

– Вы могли бы дождаться Марка тут, но скорее найдете его в офисе. Знаете, где отделение банка? Езжайте прямо туда, и лучше помедленней – муж возвращается пешком, вы можете разминуться.

– Разве он не за рулем? – я почему-то представлял мужчину на фото владельцем «Шевроле», не меньше.

– У нас нет автомобиля, – с сожалением ответила она, – Мы можем себе это позволить, но Марк не хочет учиться на права в таком возрасте, а меня считает слишком невнимательной для вождения. Слава богу, в Саннивейле все рядом.

Миссис Холтон встала, чтобы проводить нас. На прощание, уже в дверях, она протянула руку для поцелуя. Я вежливо приложился, не коснувшись кожи губами, а ошарашенный таким жестом Уилкинс сумел лишь молча потрясти мягкую кисть. Надев шляпы, мы вышли на крыльцо, миновали лужайку и зашагали к «Доджу». Вечер выдался промозглым и ветреным. Хотелось как можно скорее закончить эту тягомотину с соседями и завалиться в гостиницу на боковую.

А забавная все-таки женщина эта миссис Холтон! Ковбойская шляпа Мердока ей подошла бы как нельзя лучше. Да и южный акцент никуда не делся, как бы эта дамочка ни пыталась манерничать и растягивать слова. Натали Эми как-бишь-ее-там, несомненно, появилась на свет, чтобы лихо пить самогон, носить ситцевые платья и рожать детишек на ферме где-нибудь посреди Дакоты. Элегантные платья и французское вино придуманы совсем для другого типа женщин.

Такие мысли лениво копошились в моей голове, а напарник выразил это короче:

– Вот мать ее разэтак!

– Не то слово, – отозвался я, усаживаясь в машину, – Прямо не терпится воочию увидеть муженька этой леди.

– Леди? У тебя язык повернется…

– Должен же кто-то в нашей команде знать хорошие манеры, – успокоил я старика, – Бери себя в руки и двигай в центр. Да не выжимай газ, а то и вправду пропустим его.

Глава 7. Сливки общества


По пути к банкиру Уилкинс все-таки уговорил меня заскочить в закусочную. Мы провели там почти час, вполголоса обсуждая семейную жизнь Холтонов и другие важные детали расследования. Напарник после выпитой в доме свидетельницы бутылочки пива был в приподнятом настроении, так что обед прошел приятно и неспешно. Когда мы явились в банк, рабочий день подходил к концу.

У единственной кассы, за которой работала курносая брюнетка, топталось несколько бедолаг. Над головами людей со свистом вращался потолочный вентилятор, перемешивая сырой воздух. Вчерашний охранник на стуле у входа лениво следил за припозднившимися клиентами, спешившими обналичить свои чеки.

– Нам нужно поговорить с мистером Холтоном, – обратился я к сонному верзиле, – Где его можно найти?

– У себя должен быть, – с минуту подумав, отозвался охранник, – Последний кабинет по коридору вон за той дверью.

– И в кассу не заглянешь? – не без ехидства поинтересовался Уилкинс, шагая за мной в указанном направлении.

– Как-нибудь в другой раз. Сдается, мы тут еще не один день проторчим.

– Деньги-то я свои получу до возвращения?

– Можешь быть уверен. В крайнем случае угощу тебя сэндвичами в баре, для меня там открыли персональный кредит.

– В этом я как раз был уверен… – пробормотал старик, когда мы остановились напротив двери с табличкой «Марк Холтон, старший клерк».

Я постучал и повернул ручку, не дожидаясь ответа. Мы вошли в просторный кабинет, обставленный дорогой, но старой мебелью. Хозяин сидел за столом лицом к двери. Высокий русоволосый мужчина с седеющими висками приподнялся с кресла и уставился на нас. Я с порога отрекомендовался:

– Добрый вечер, мистер Холтон. Мы – детективы Бойд и Уилкинс, занимаемся расследованием убийства вашего соседа, мистера Шумера. Миссис Холтон сказала, что вы на работе, и мы решили не терять времени.

– Разумеется, разумеется… Пожалуйста, садитесь, – он указал на два кресла для посетителей.

Мы тут же воспользовались приглашением, а Уилкинс при этом заметил:

– Славный кабинет. За таким столом работать – одно удовольствие.

– Пожалуй, – согласился Холтон, нервно окинув взглядом собственный стол, – Откровенно говоря, детективы, не представляю, чем могу вам помочь. В ночь убийства я вернулся поздно и ничего не слышал.

– Поздно? А в какое в точности время?

– Думаю, около одиннадцати. Честно говоря, не подумал посмотреть на часы – очень устал и сразу отправился в кровать. Я часто задерживаюсь на работе и прихожу затемно.

– Супруга, поди, недовольна? – подмигнул Уилкинс.

Холтон окинул его холодным взглядом.

– Вряд ли наша семейная жизнь имеет отношение к расследованию. Впрочем, могу вас уверить, что Натали никогда не жаловалась на плохое обращение с моей стороны.

Я внимательно осмотрел его: дорогущий костюм из чистой шерсти, тонкая белоснежная рубашка, шелковый галстук… Миссис Холтон не производила впечатления образцово-показательной хозяйки, да и отношения между супругами прохладные – значит, этот хлыщ сам следит за своим гардеробом и внешним видом. Ради чего, спрашивается? Или ради кого?

Прямо скажу: этот клерк мне не нравился. Ни на фото, ни вживую он не вызывал симпатий: напыщенный, высокомерный верзила – и ничего больше. Наверняка вырвался из бедной семьи и неимоверно гордится этим. Его право, конечно, но, выбираясь из грязи в князи, искать жену все-таки надо вдумчивее: на звание леди миссис Холтон не тянула при всем старании. В любом случае такое высокомерие мне не нравилось, о чем я не замедлил заявить:

– Простите бестактность моего напарника, но речь идет об убийстве. Это значит, что нам волей-неволей придется задавать неудобные вопросы, а вам – на них отвечать, хотите вы того или нет.

– Разумеется детектив, – Холтон поджал губы, – Что вас интересует?

– Прежде всего, ваше полное имя и возраст.

– Марк Бернетт Холтон, – ледяным тоном отчеканил клерк, – Сорок пять лет. Адрес, полагаю, вам известен.

– Можете быть уверены… – я с невозмутимой миной проследил, как Уилкинс записывает данные свидетеля, – Что касается дела: если вы были дома до полуночи, то должны были услышать выстрел в соседнем доме.

– Наверное, – согласился он после паузы, – Однако я ничего не слышал. Уснул очень быстро, к тому же окна были закрыты.

– Вы часто задерживаетесь в банке – охранники ничего не имеют против?

– Ничего… Они давно привыкли к тому, что я работаю допоздна.

– Прошлой ночью дежурил тот парень, который сейчас стоит на входе? – уточнил Уилкинс.

– Точно не помню… Я здорово устал и…

– Уилкинс, просто пойди и уточни, – обратился я к напарнику.

Напарник дернулся с места, но Холтон остановил его. Стареющий хлыщ выпрямился в кресле, и на лице его промелькнула досада.

– Постойте, детектив… Охранник не сможет вам ничего сказать: я вышел, когда в холле никого не было.

– Как так?

– Думаю, парень отошел в туалет или уснул в комнате отдыха для персонала, – пояснил старший клерк, – В другое время я бы устроил ему выволочку, но тогда слишком устал.

– И банковское отделение стояло открытым? – с недоверием спросил Уилкинс.

– Разумеется, нет. Замок отпирается изнутри без ключа, а потом дверь можно просто захлопнуть.

– Чем вы и воспользовались, – подхватил я, – Однако теперь некому подтвердить, что вы действительно были на работе.

– Равно как и опровергнуть мои слова, – сухо заметил Холтон, – Я – уважаемый член общества, знаком с влиятельными людьми города. Никто не станет подвергать сомнению…

Пока он разглагольствовал, я потихоньку начинал закипать. Терпеть не могу иметь дело с большими шишками и тем более теми, кто мнит себя таковыми, ничего из себя по сути не представляя. Старший клерк банковского отделения в захолустном городишке – велика важность!

– Господин Холтон! – наконец, перебил я зарвавшегося клерка, – Подвергать чьи бы то ни было слова сомнению – непосредственная обязанность полицейского детектива. Поэтому оставьте эту работу профессионалам!

Уилкинс с трудом сдержал смешок, а Холтон заткнулся, вытаращив на меня глаза. Таким этот хлыщ мне почти нравился; уже мягче я добавил:

– Мы оба понимаем, что вы не последний человек в этом городе.

– Это так… – он выглядел несколько озадаченным.

– Вы многого добились в жизни и, должно быть, возлагаете большие надежды на сына.

Он поправил манжет рубашки и пожал плечами:

– Я стараюсь воспитать Джошуа достойным членом общества… К чему вы клоните?

– Парню с такой внешностью и способностями – прямая дорога куда-нибудь в сенат. Я видел его фото, награды… Или, может быть, вы пророчите ему финансовую карьеру?

– У сына нет особых математических талантов, – процедил гордый отец, – В банковской сфере без ясной головы не обойтись.

– В любом случае его ждет большое будущее. А первым шагом в карьере являются нужные связи. Я слышал, вы не совсем были довольны его дружбой с неподходящей компанией…

Холтон нахмурился. Такой поворот разговора его явно не устраивал.

– Если вы говорите об Оливере и Мег, то я действительно был против их общения. Но точно не до такой степени, чтобы стрелять в Шумера, – он досадливо поморщился, – Тем более, сыну скоро в колледж, а детская дружба долго не живет.

– Между парнем и девушкой просто дружбы не бывает, – подмигнул Уилкинс, – Я двоих сыновей уже вырастил, точно могу сказать.

– Соглашусь с напарником, – я откинулся на спинку кресла, разглядывая Холтона, – В их компании наверняка страсти так и кипят.

– Ничего там не кипит. Джошуа умеет держать себя в руках, он хорошо воспитан и не сделает глупостей.

– А в девушке вы не так уверены?

Он с явной неохотой ответил:

– Я же не могу влезть к ней в голову. Мег, несмотря на юные годы, весьма себе на уме. Отношения с отцом у нее были непростые. Выйти за состоятельного молодого человека из хорошей семьи – лучший способ решить все проблемы, и она, я уверен, это прекрасно осознает.

На мой взгляд, такой способ решения проблем пришел бы в светлую голову мисс Шумер в последнюю очередь. Упиваясь собственной важностью, этот сноб не видел дальше своего носа. Он начинал порядком раздражать. Я решил перейти к прямому наступлению. Рискованная мера, но других способов вывести этого парня на откровенный разговор я не видел. Сбить спесь с него не помешает в любом случае.

– Значит, вам показалась разумной мысль повлиять на девушку через ее отца? За этим вы пришли в их дом?

Холтон выглядел удивленным, но ни капли не виноватым:

– О чем вы говорите? Меня не было в их доме ни в тот вечер, ни в предыдущие.

Неловко вышло. Однако я продолжил наступление в надежде вывести его из себя:

– Да бросьте! Все знают, как серьезно вы относитесь к будущему сына, – я намеренно упомянул туманных «всех», чтобы достучаться до самолюбивой сущности Холтона, – От одной мысли о такой невестке у любого отца нервы сдадут.

– Мои нервы в порядке, – он сложил руки на столе, переплетя пальцы, – Я поговорил с Джошуа, и он дал слово не делать глупостей. Большего мне не нужно.

Несколько секунд мы молча сверлили друг друга взглядом. К сожалению, мало кто вообще способен пересмотреть матерого банковского служащего. Их с пеленок учат улыбаться в лицо клиенту, запуская руку в его карман.

– Что ж, – я неохотно поднялся с кресла, напарник последовал моему примеру, – Рад был познакомиться. Наверняка мы увидимся снова.

– Буду ждать с нетерпением, – донеслось нам вслед перед тем, как Уилкинс закрыл дверь кабинета.

Мы вернулись в холл и перед уходом перебросились парой слов с охранником. Тот признал, что после закрытия частенько позволяет себе вздремнуть часок-другой.

– Кто его знает, был Холтон на месте или нет, – я в его кабинет носа не сую, – заявил верзила.

Пришлось уйти ни с чем. На улице я закурил и стоял рядом с машиной, пока Уилкинс бегал в соседнее кафе за сэндвичами. Мысли в голове бестолково толкали одна другую: уже четверо свидетелей опрошено – и никакого толку. Так просто не бывает; нельзя открыть пальбу в полуночном пригороде и не привлечь внимания…

Ясности мышления не способствовали воспоминания о мисс Гувер, чья точеная фигура в белоснежной униформе то и дело вставала перед глазами. Я злился на нее, а еще больше – себя: стыдно в моем возрасте так терять голову при виде хорошенькой женщины. Когда старик вернулся, настроение было хуже некуда.

– В участок? – спросил он, усаживаясь за руль.

Я отшвырнул окурок и покачал головой:

– Поехали в отель. Завтра нужно еще допросить старуху, да отчет от Белла наконец подоспеет – немного отдыха не помешает.

«Додж» тронулся, набирая скорость. Я в задумчивости смотрел в окно.

– Как эту парочку угораздило пожениться? – думал вслух Уилкинс.

– Холтонов? Я даже не представляю, где они могли познакомиться…

– Выставка сельхозтехники? – предположил напарник, – Он там впаривал фермерам кредиты на выгодных условиях, а она пришла под ручку с папашей присмотреть новенький трактор.

– Порядочный папаша из Оклахомы – или откуда она там – на пушечный выстрел городского хмыря к дочурке бы не подпустил… Скорее она стояла за прилавком какой-нибудь забегаловки, а он зашел попить кофе перед встречей с клиентом. И все: любовь с первого взгляда. Домик в пригороде, прекрасный сын и барбекю по четвергам.

– А ты романтик, оказывается. Мог бы для Голливуда сценарии писать.

– Будет, чем заняться на пенсии.

Я практически повторил слова доктора Белла в надежде, что одно упоминание об этом благостном периоде жизни займет мысли Уилкинса, и он заткнет фонтан. Увы, напарник был настроен на дружескую болтовню. Обычно я не против развлечь старика, но в тот вечер хотел сидеть в тишине и вспоминать каждую минуту, проведенную с мисс Гувер.

– А эта рыжая ничего себе. Не в моем вкусе, конечно, но хороша. Правда, не шибко-то верится, что она строго себя держит – просто умеет все обстряпать втихую.

– Закрой рот, – оборвал я его прежде, чем успел остановить себя. Теперь будет думать бог весть что.

– Ого, да кое-кто запал на свидетельницу! – он даже оторвался от дороги, чтобы вытаращиться на меня, – Ты поаккуратней. Я болтать не стану, но алиби у нее тоже ни к черту.

– В этом деле все ни к черту, – я воспользовался возможностью увести разговор в профессиональное русло, – Прямо не верится: три человека посреди ночи ничего не видели и не слышали, дежурный не беспокоится о пропавшем патруле, жена не знает, в каком часу приходит муж…

– А у рыжей красотки нет любовника, – закончил мою мысль Уилкинс, – Ты прав, черт-те что творится в этом городишке.

Машина остановилась возле гостиницы. Я вышел, напарник – тоже. Прежде чем запереть авто, он вытащил с заднего сиденья объемную стопку сэндвичей, завернутую в газетную бумагу.

– Поужинаю – и на боковую… А тебя, наверно, следовало до бара подвезти? – съязвил он.

– Это лишнее. Я поваляюсь в номере с газетой.

– Что на тебя нашло? – изумился Уилкинс, – Свободный вечер – и ни капли в рот?

– Хочу подумать над делом.

Я соврал. Думать хотелось совсем о другом.

Глава 8. Недостающая улика


Я проснулся раньше обычного и впервые бог знает за сколько лет увидел рассвет. Точнее, не увидел: небо снова затянуло тучами. Перед тем как отправиться на службу я успел принять душ и даже побрился омерзительно-тупым станком, который откопал на дне портфеля. Так и не смог припомнить, когда собирал его – должно быть, делал это в пьяном угаре.

Зная, что Уилкинс еще дрыхнет, я решил позавтракать в ближайшем кафе; предупредил портье и отправился туда. Небо было пасмурным, в воздухе ощутимо похолодало. Подняв воротник плаща, я добрел до полупустой закусочной и уселся за свободным столиком. Все меню умещалось на меловой доске позади повара – угрюмого амбала с трехдневной щетиной. Я не стал выделываться и заказал дежурное блюдо.

Через пару минут долговязая официантка неопределенных лет принесла блинчики с кленовым сиропом и вполне приличный кофе. Я как раз заканчивал третью чашку, когда в дверях нарисовался напарник. Вид у него был довольно помятый – и как я раньше не замечал, что старик не относится к ранним пташкам. Он плюхнулся напротив – при этом обитый клеенкой диванчик издал неприличный звук – подозвал официантку и заказал то же самое.

– Что это с тобой нынче? Я сперва не мог достучаться в номер и думал, что ты окочурился от белой горячки. Побежал к портье за вторым ключом – тут он меня и огорошил.

– Иди ты, – беззлобно отозвался я, откидываясь на спинку диванчика, – Воздух в этом городишке дивный, я спал как младенец и подорвался ни свет ни заря.

– Что дальше? Вступишь в общество трезвости или сразу попросишься к мормонам?

– Я пока не решил насчет этих ребят – думаешь, мне пойдет борода?

– Вполне. Только рыжую в общину вряд ли пустят, скорее примут за ведьм… – старик оборвал шутку на полуслове, наткнувшись на мой угрюмый взгляд.

Он наскоро позавтракал, выпил кофе и сразу приободрившись, повез меня в участок. На часах было начало десятого, но судя по мятым рожам полицейских и Мердока, работа еще даже не начиналась. Единственным, в ком жизнь кипела ключом в столь ранний час, оказался доктор Белл. Он сидел у входа на скамье для посетителей и читал утреннюю газету. Завидев нас, патологоанатом живо поспешил навстречу.

– Детектив Бойд, я уж думал оставить вам записку, но дежурный позвонил в отель, и там сказали, что вы уже уехали…

– Есть новости, док?

– Кое-какие есть. Вчера вечером я закончил вскрытие и дома накидал отчет. Посмотрите, здесь кое-что любопытное…

Он протянул мне исписанный лист бумаги со штампом больницы. Вчитавшись в беглый почерк доктора, я вскинул брови.

– Пуля вошла под прямым углом? Но это ведь значит…

– Что пистолет держали на такой высоте, – Белл согнул руку и на уровне живота выставил кулак с оттопыренным указательным пальцем, – Ваш убийца или карлик, или ребенок, или он попросту сидел в момент выстрела. Я бы предположил последнее…

– Склонен с вами согласиться. Убийство произошло в гостиной, а там немало подходящих мест, чтобы пристроить свой зад… Спасибо, док.

Мы пожали друг другу руки и раскланялись. Белл убежал в больницу, а я повернулся к напарнику, изучавшему отчет о вскрытии.

– Пожалуй, я еще раз съезжу на место преступления. Ты со мной или найдутся дела в участке?

– Лучше останусь; эту штуковину надо подшить к делу, да еще переписать туда протоколы вчерашних допросов. Если сейчас не сделаю, придется торчать тут до глубокой ночи. Ты один справишься?

– Вполне, если одолжишь мне «Додж».

– Права-то у тебя в порядке? – с сомнением спросил Уилкинс, нащупывая в кармане ключи.

– Не считая пятна от красного калифорнийского, придраться там не к чему.

– Ладно. Только не гоняй, моя старушка привыкла к нежному обращению.

– А упаковка от пиццы, которую ты возишь в салоне четвертый месяц, ее не смущает?

– Она не из брезгливых… Ладно, выпью еще кофейку – и за работу, – Уилкинс потопал в комнату отдыха.

Я стоял у дверей, обдумывая план действий. Мое внимание привлек дежурный. Паренек с самого начала прислушивался к нашему разговору и теперь решился подать голос:

– Детектив Бойд! Если собираетесь ехать домой к Шумеру, возьмите ключи у шерифа Мердока. Двери опечатаны, будьте с лентой аккуратнее. Дочка Генри вчера ходила к себе за вещами, так что все там на честном слове.

– Не хотелось бы нарваться на бардак… Надеюсь, ее сопровождал кто-нибудь?

– Да, мисс Гувер позвонила перед этим в участок и попросила прислать патрульного. Джек ездил и сидел там, пока девушка собирала вещи. Все должно быть в порядке.

Я заглянул в кабинет к Мердоку, он сидел в своем плантаторском кресле и медитировал над громадной кружкой кофе. Шляпа вновь красовалась на оленьей голове; интересно, хозяин снимал-таки ее накануне или оставлял в офисе на всю ночь? Да и выходил ли он вообще? Я с трудом мог себе представить в Саннивейле дом, где этого престарелого ковбоя ожидает его любезная скво. Вообразить в качестве супруги Мердока белую чопорную особу оказалось еще сложнее.

– Доброе утро, шериф.

– Доброе, детектив. Есть новости? – приободрился Мердок, распрямляя плечи.

– Я только что столкнулся с Беллом. Он закончил вскрытие и пришел к выводу что пуля вошла в тело под углом в 90 градусов – стреляли в Шумера напрямик.

– Это как же – с колен, что ли? – удивился шериф.

– Скорее из положения сидя. Уилкинс работает сегодня в участке, можете порасспросить его о деталях. Я же думаю съездить к жертве домой и осмотреться еще раз. Дежурный сказал, что ключ хранится у вас…

– А как же! – Мердок нырнул в один из ящиков необъятного стола и спустя добрую минуту выудил на свет божий связку ключей с плоским массивным брелоком в виде баскетбольного мяча, – Держите, Бойд. Если что интересное найдется, звоните прямо мне.

Он кивнул на телефонный аппарат, стоявший на краю стола. Я засунул ключи в карман плаща, уже по привычке приложил два пальца к краям шляпы и вышел. Ей-богу, этот старый дурак начинал мне нравиться. Бог знает, сколько лет он просидел трутнем на этой должности – в сонном городишке любой бы давно тронулся умом. А Мердок держался молодцом – было можно подумать, что только благодаря ему Саннивейл до сих пор стоит и процветает.

Дорога до цветочного тупика заняла три минуты. Я отвык сидеть за рулем и вел осторожно. Насчет прав Уилкинсу пришлось соврать: их отобрал разъяренный инспектор дорожной полиции пару лет назад. Этот парень обнаружил меня лежавшим на обочине рядом с раскуроченным автомобилем где-то в окрестностях Атлантик-Сити – в стельку пьяным, разумеется. Парень оказался сущим добряком: полночи отпаивал меня кофе в пустом участке и выслушивал истории о разводе, неприятностях на службе и войне, конечно.

Наутро он уничтожил мои права вместе с начатым протоколом, а потом усадил мою похмельную задницу на попутку до Нью-Йорка. Я даже не запомнил имени этого самаритянина, а ведь благодаря ему сохранил репутацию и работу. В детстве я не понимал притчу о десяти прокаженных, из которых только один вернулся поблагодарить Иисуса за исцеление – разве не всех людей учат быть вежливыми? Теперь видел ясно, что сам оказался не лучше тех говнюков.

Цветочный тупик был пуст. Я припарковался прямо у крыльца Шумера, отпер дверь и, пронырнув под висящей на соплях лентой оцепления, вошел в дом. Да уж, Мег придется засучить рукава, чтобы привести его в божеский вид. Полицейские заперли все окна, и запах крови пропитал воздух. Лужа рядом с меловым силуэтом тела на полу успела почернеть и высохнуть. Вдобавок один из санитаров влез в нее огромной ножищей и прошлепал в окровавленном башмаке до самого порога.

Стараясь не наступать на бурые отпечатки, я прошел в зону гостиной. Два небольших и хлипких на вид кресла наверняка предназначались для гостей, а третье, более массивное, скорее всего принадлежало хозяину. Шумер ведь был крупным парнем. Я по очереди присел в каждое, пытаясь мысленно восстановить события.

Итак, жертва входит в дом. Наверняка прикрывает за собой дверь, иначе шум от выстрела соседи бы все-таки услышали. Щурится от яркого света и видит человека, который целится в него из ствола… Он пытается вытащить служебное оружие, но преступник проворнее: убийца вытянул руку и…

Большое кресло оказалось самой подходящей позицией для стрелка. Оно развернуто к входной двери почти под прямым углом – телевизор не слишком удобно смотреть, но это никого не волновало… Я осмотрел паркет: не похоже, чтобы эту махину двигали хоть сколько-нибудь. Видимо, для жертвы было важнее контролировать вход, чем получить хороший обзор экрана. И для убийцы, разумеется, тоже.

Значит, преступник сидел в кресле хозяина – и о чем это может говорить? Он пытался занять место Шумера, показать ему, кто тут главный, может быть, унизить? В психологии я смыслил не больше, чем в приготовлении йоркширского пудинга, зато кое-что понимал в баллистике. Пошарив рукой между сиденьем и подлокотником, я обнаружил гильзу, которую так и не смогли найти местные копы вместе с их усатым предводителем. День прошел не зря!

На всякий случай я внимательно осмотрел кресло в надежде на новые улики. Увы, преступник был на редкость опрятен: ни клочка ткани, ни нитки, ни волоска не осталось на обивке. Мне все меньше верилось, что убийцей мог оказаться неряха Хэйнс. Скорее уж этот вылизанный хлыщ из банка… или, может быть, действовала женщина?

Я нашел на кухне бумажную салфетку, завернул в нее гильзу и положил в карман. Отпечатков на этой штуковине наверняка нет, но для дела пригодится. Больше искать в доме было нечего, и я вышел на крыльцо. Заперев за собой дверь и поправив ленту оцепления, грозившую вот-вот свалиться, я закурил и обвел глазами Цветочный тупик.

До чего славное местечко! Хорошие дома, хорошие соседи, доброжелательность из каждого так и прет, ребятишки дружат между собой. И тут это убийство, да еще выстрела никто не слышал в тихом пригороде. А нормального алиби-то ни у кого нет: один якобы задержался на работе, другая спала под снотворным, третья просто спала, а подростков по ночам попробуй сыщи… И не будем забывать о неуловимой вдове, что шастает по всему городу с утра до позднего вечера.

Дверь соседнего дома хлопнула, и на крыльцо вышла та, о встрече с которой я давно мечтал. Миссис Колдуэлл собственной персоной. Высокая, статная старуха – в молодости наверняка была ничего себе. Опять куда-то намылилась с утра пораньше. Должно быть, в церковь или на партию в бридж.

– Миссис Колдуэлл! – я щелчком отбросил окурок на увядшую лужайку Шумера и зашагал к ней, – Я детектив Карл Бойд, занимаюсь расследованием убийства вашего соседа…

– Надеюсь, это не займет много времени. Я спешу.

Она смотрела на меня поджав губы и явно не горела желанием разговаривать. Острый подбородок задран вверх, голова с короткой стрижкой на седых волосах не дрогнет на длинной тощей шее. Ей-богу, старухе недостает только черного платья в пол, чтобы сойти за самую суровую из монашек, виденных мной. Католик Уилкинс вмиг бы расклеился при встрече с миссис Колдуэлл, ну а мне, безбожнику, бояться было нечего. Тем более что никакого монашеского одеяния там не было в помине: коричневое драповое пальто и вполне элегантная шляпка. Я серьезно посмотрел на нее сверху вниз и заметил:

– Времени наша беседа займет ровно столько, сколько потребуется.

– Мы можем поговорить тут, – миссис Колдуэлл с неохотой указала на плетеные кресла и стол на крыльце ее дома.

Когда мы поднялись по ступеням и уселись, я вытащил блокнот и начал:

– Если не ошибаюсь, вы не первый год на пенсии.

– Четвертый… Но это к вашему делу отношения не имеет, детектив Лойд.

– Бойд, мэм. Куда же вы так торопитесь в столь прекрасный денек?

– Прекратите паясничать или я сообщу о неподобающем поведении вашему начальству, – негромко, но внушительно сказала миссис Колдуэлл.

– Это будет непросто, я не подчиняюсь местному шерифу…

– Даже если вы держите отчет непосредственно перед Эйзенхауэром, он скоро узнает, что порядочные граждане не желают иметь с вами дела.

Признаюсь, я слегка оробел. Старая карга говорила так, будто ей сам черт не страшен. Такая и вправду дойдет до Белого дома, если сочтет, что с нею обошлись недостаточно уважительно. Захотелось даже снять шляпу и пригладить волосы, но я поборол это желание и максимально вежливо ответил:

– Президент будет очень расстроен, ведь я здесь именно для того, чтобы служить порядочным гражданам. Разве смогут они спать спокойно, когда в соседнем доме убивают полицейского?

Миссис Колдуэлл вздрогнула.

– Это ужасное происшествие, – с трудом сказала она, – Я всегда недолюбливала Шумера, но такого конца не заслужил даже самый отпетый негодяй.

– Недолюбливали его? Отчего же?

– Он был обычным солдафоном. Строил из себя звезду спорта, защитника порядка и бог весть что еще, но на деле ничего особенного не представлял. А перед домом устроил настоящую помойку, – она покосилась в сторону лужайки Шумера.

– Кажется, ваши соседи неплохо к нему относились…

– Которые из них? – иронично осведомилась миссис Колдуэлл, – Эта деревенщина Холтон или, может быть, миссис Гувер?

– Собственно, обе дамы с теплотой вспоминали жертву во время наших бесед, – признался я.

– Что тут скажешь… Когда облетают последние лепестки молодости, женщины теряют остатки разума, – пожала плечами старуха, – Лично у меня никогда не возникало сомнений в том, что Шумер – последний пройдоха и охотник за юбками.

– Странно… С этой стороны я о жертве ничего не знал. Понятно, что разведенному мужчине рано или поздно захочется женской компании, но никто из окружения мистера Шумера еще не называл его бабником.

– Значит, среди них не нашлось принципиальных и порядочных людей. Ничего удивительного, такие времена…

– Отвратительные времена, – согласился я, – Но хотелось бы узнать поподробнее: за какими именно юбками бегал ваш покойный сосед.

– Имен я не знаю, он не приводил их домой. Но кто-то там явно был. Настоящий мужчина так не расфуфыривается на службу… А уж когда Шумер начал пользоваться туалетной водой, у меня и сомнений не осталось, что он завел интрижку.

– Это все? – я взглянул на нее, – То есть ни с кем конкретным вы его не видели? Это могло бы помочь следствию, но если все догадки основаны на том, что ваш сосед приобрел себе парфюм, то…

Она устало вздохнула и поглядела на меня как на несмышленого мальчишку:

– Я не склонна к сплетням, детектив. Просто поверьте опытной старой женщине: у Шумера была любовница. Он в разводе, а эту связь скрывал – делайте выводы сами.

– Вы хотите сказать, она была замужем? – я поднял брови, – Весьма интересный был бы след…

– Рада, что смогла помочь, – старуха снова подобралась, – Теперь я свободна?

– Мне еще нужны ваши данные…

– Саманта Шарлотта Колдуэлл, семьдесят лет, вдова, на пенсии, – отчеканила она, – Всего наилучшего.

Я вынул блокнот, чтобы записать эти данные, а она зашагала прочь, стуча каблуками. Когда я поднял голову, тупик был пуст. Беседа с миссис Колдуэлл выбила меня из колеи. Информация о ночных похождениях жертвы была не в диковинку, но… Я положил блокнот в карман и зашагал было к машине, чтобы отправиться в участок, когда заметил движение в пустом доме через дорогу. За полуприкрытыми жалюзи определенно кто-то был.

Что за черт! Кому бы пришло в голову следить за домом старухи? Или, может, его интересует миссис Гувер, чьи окна прямо напротив? В любом случае оставлять это так нельзя. На секунду мелькнула мысль вызвать подкрепление, но пока я доберусь до телефона, этот неизвестный смоется…

Отбросив сомнения, я зашагал к дому. Теперь там было тихо, но кто знает, что ждет внутри… Я нащупал в кармане пистолет и снял с предохранителя, стараясь делать вид, что просто ищу сигареты. Поднялся на крыльцо, ступеньки которого предательски скрипели, перед самой дверью замер и прислушался еще раз: ни звука.

Заброшенный дворик не просматривался из дома Холтонов. Я не без надежды взглянул на окна мисс Гувер: сама она наверняка в больнице, но Мег может наблюдать за улицей. Увы. Если войду и нарвусь на засаду, меня хватятся нескоро.

А замок-то открыт… Быстро, опасаясь передумать, я вытащил кольт, повернул ручку и ворвался в дом.

Глава 9. Устами младенца


Воздух полутемной гостиной был пыльным и удушливым. Пахло там, однако, не сыростью и заброшенностью, а сигаретным дымом, который клубился в узких лучиках солнца, пробивавшихся сквозь жалюзи. Посередине стоял старый стол, вокруг которого сгрудились три раскладных стула для пикника. В углу полупустой комнаты высилась груда пивных бутылок, а из коридора напротив на меня с ужасом таращились два нарушителя общественного порядка.

Первым оказался малыш Оливер Хэйнс. Второго я раньше не видел, однако сразу понял, что передо мной не кто иной как отпрыск четы Холтонов: парнишка не только на фото, но и в жизни был точной копией отца. Высокий и худощавый, в дорогущем кашемировом свитере и льняных брюках. Не такой прилизанный и спеси в лице поменьше, но все одно породу видно сразу.

Ребята здорово струхнули при виде пистолета. Я неспешно опустил ствол, вернул предохранитель на место и поинтересовался:

– Какого черта здесь происходит?

– Детектив! Мы тут так… время проводим, – отозвался дрожащим голосом Оливер.

– И часто вы его так проводите?

– Когда как. Вы отцу только не говорите. Мы же ничего такого не делали!

– Вижу… и чувствую, – я многозначительно принюхался, – Прямо под носом у родителей – ничего не скажешь, смело. Как же вы пробрались в запертый дом.

– Так у меня ключи есть, – живо ответил Хэйнс-младший, – Мы ж раньше тут жили.

– Ваша семья жила здесь? – я уселся на стул, который выглядел почище остальных, и достал сигареты, – Странно, впервые об этом слышу. Стало быть, получив отставку, ваш отец не смог себе позволить содержать дом?

Парень замялся:

– Были проблемы со страховкой… Мать тогда не работала, все деньги уходили на лечение отца. Короче, дом банк отнял за долги.

– Мистер Холтон имел какое-то отношение к этому делу? – я перевел взгляд на Джошуа; тот покраснел и отвернулся.

– Отцу пришлось говорить с мистером Хэйнсом, сообщить о решении сверху. Это входит в его обязанности.

– Мы зла не держим, – вмешался Оливер, – А мистер большая шишка даже помог отцу найти новую работу. И потом, он ведь не себе дом забрал, так что никаких обид.

Семейство Хэйнсов состояло прямо-таки из выдающихся праведников. Обид ни на кого не таят, живут душа в душу, несутся выхаживать больных теток по первому свистку… Я внимательно посмотрел на мальчишку: стоит ли вообще верить его словам? Будь его отец вне подозрений, Оливер наверняка заговорил бы иначе.

– От вашей матери еще не было вестей?

– Пока вроде нет. Отец из дома не выходит, боится почтальона пропустить.

– Правильно делает. Как только подтвердится его алиби, ваша семья сможет выдохнуть спокойно… – я помолчал секунду, пытаясь разгадать мысли мальчишки, – Вообще родители живут дружно?

– Не дерутся, – ухмыльнулся он, – Живут себе как все.

– Не всякий муж, тем более с больной ногой, потащится ночью на вокзал, чтобы проводить супругу. Тем более после стольких лет брака… Хотя вам-то наверняка кажется, что романтики между такими стариками быть не может…

Оливер тут же подобрался. Стоит намекнуть юнцу, что взрослые темы недоступны его пониманию, он немедленно выложит все секреты. Я это уяснил еще в армии, когда имел дело с молокососами-дезертирами. На гражданке работает не хуже, и даже простора для маневра больше.

– Ничего мне не кажется, – чуть обижено ответил юный Хэйнс, – Романтики там никогда не было. Просто отец такой человек, что никого в беде не бросит. А любовь тут ни при чем вообще, они поженились-то едва познакомившись.

– Перед самой войной? – усмехнулся я, – И до сих пор не разошлись. Что ни говорите, а для этого нужны очень сильные чувства.

– Как же, – фыркнул он, – Отец был влюблен в другую девушку, только она выскочила за его друга.

– Пропавшая миссис Шумер?

– Она самая. Это уж давно семейная байка, мать даже над ним иной раз подтрунивает. У Шумеров-то любовь не шибко сложилась, а мои живут и в ус не дуют.

Это была интереснейшая информация. О том, что между старыми друзьями в юности стояла роковая женщина, я слышал впервые. Даже странно, что в крошечном городишке мне еще никто об этом не нашептал. Наверняка об этом известно шерифу и кое-кому из коллег.

Второй парень тем временем помалкивал. А ведь я заметил, как поморщился Холтон-младший, когда его отца назвали Большой шишкой. За языком Оливер следить даже не пытался, хотя его приятелю это очевидно не нравилось. Вообще мне не совсем была ясна суть этой дружбы. Что общего между парнем из состоятельной семьи и будущим работягой? Первый сдержан как английский лорд, у второго душа нараспашку, да еще семьи на грани вражды… Детская дружба, конечно, штука крепкая, но – тут мистер Холтон прав – недолговечная.

Ребята потихоньку пришли в себя, осмелели и тоже присели за стол. Джошуа положил руки перед собой и сцепил пальцы, совсем как отец, Оливер откинулся на спинку стула и достал сигареты. В пепельнице перед ним высилась гора окурков разных марок… Тут мне и пришла в голову счастливая мысль.

– Значит, вы встречаетесь здесь раз-другой в неделю?

– Ага, сидим по вечерам, треплемся о том о сем…

– Пробираетесь, должно быть, с черного хода?

– А от вас ничего не укроешь, – расплылся в улыбке Оливер, – Да, через главную дверь не зайдешь, если только старухи нет дома. А задняя ведет из кухни на двор, там заборчик и калитка сбоку – никто не заметит.

– И часто к вам присоединяется мисс Шумер?

Вопрос застал мальчишек врасплох. Они обменялись растерянными взглядами, и я понял, что попал в точку. Вот и весь секрет дружбы, вот и ответ на загадку: для кого предназначен третий стул – cherchez la femme.

– Мег тут не бывает, не знаю, с чего вы решили… – начал было Оливер.

– С того, что видел в ее доме эту марку сигарет, – я соврал, а для правдоподобности кивнул на пепельницу, в которой действительно были окурки со следами помады, – Думал, что покойный Шумер покуривал тайком, хотя на спортсмена это непохоже. Итак, Мег была здесь…

Парни понуро кивнули.

– И в ту ночь ваша компания тоже собралась в этом доме?

Снова несколько секунд я наслаждался выражением смятения на лицах обоих ребят. Оливер покусывал губы, а его приятель явно пытался предугадать возможные последствия. Наконец, Джошуа сознался:

– Да. Она сказала отцу, что будет у подруги, а сама пробралась сюда. Мы подошли позже.

– Позже – это во сколько?

– Часов в девять-начале десятого. Родители ушли на вокзал, отец сказал, что вернется поздно – и я сразу двинул сюда, – хмуро отозвался Оливер.

– Значит, сюда вы приехали на своей машине?

– Да, только оставил ее в паре кварталов. Этот чертов выхлоп сразу привлекает внимание.

– Долго просидели здесь?

– В первом часу разошлись. Мы были на кухне, чтобы света от фонарика никто с улицы не заметил.

Я задумался, рассматривая сумрачный коридор, ведущий на кухню.

– Это в задней части дома… Вы слышали оттуда выстрел?

– Нет, – после паузы ответил Джошуа, – Мы как обычно выпили по бутылке пива и разошлись.

Я покачал головой. Эти подростки скрывали важнейшую информацию, и никому не пришло в голову опросить их как следует. Если бы не эта случайная встреча…

– В это время Шумер уже был мертв, парни. Его служебная машина стояла перед домом – это никого не смутило?

– Мег пришлось идти в обход, – после небольшой паузы ответил Оливер, – Она пробралась в дом через дверь на кухне. В гостиной у них горел свет… Я даже хотел заглянуть внутрь, но побоялся – нрав у ее папаши был крутой.

– Кстати о папашах… – повернулся я к нему, – В котором часу ваш отец вернулся домой с вокзала?

– Поздно. Я проснулся, когда он завалился в квартиру – у нас дверь скрипучая, да и топает он… ну, вы понимаете… Часа два было, не меньше.

– А что вы можете сказать? – спросил я у Джошуа, – Мистер Холтон был дома, когда вы пришли?

– Не знаю, – пожал плечами парень, – Дверь мы обычно не запираем. Я сразу спать лег и до утра не просыпался.

Итак, слова клерка подтверждения не получили, а охранник слишком долго добирался домой с вокзала, даже с учетом хромоты. В любом случае отсутствие сразу у двух фигурантов дела нормального алиби выглядело странно – таких совпадений попросту не бывает. Впрочем, убийце было бы разумнее отправиться восвояси сразу, а не шататься по городу еще час-другой после того как он прикончил беднягу Шумера.

Возможность того, что преступник все еще находился в доме, когда туда вернулась дочь жертвы, была ничтожно мала. И все-таки не мешало бы с девушкой побеседовать еще раз, теперь-то я знал, как развязать ей язык.

– Придется вам проехать со мной участок, ребята. Расскажете все это снова, уже под запись. Такие сведения нельзя скрывать. Между прочим, это могло стоить свободы вашей подруге. Теперь-то точно известно, что она – вне подозрений.

– Дома будут неприятности, – недовольно процедил Джошуа, поднимаясь со стула.

– Ничего не поделаешь. Но я окажусь настолько любезным, что выйду отсюда и дам вам пару минут, чтобы навести порядок, – я кивнул на пивные бутылки, – Жду вас в машине.

Вскоре мы отъехали от пустого дома и покатили к участку. Там я передал ребят дежурному, чтобы снял показания как положено. Также я вручил ему обнаруженную на месте преступления гильзу, велев поскорее вызвать баллистика, а сам пошел искать Уилкинса. Напарник как раз перед этим вернулся с обеда и теперь дремал в комнате отдыха. Я не без удовольствия прервал его сон.

– Подымайся, едем к Хэйнсу.

– Куда? – спросонок старик соображал хуже обычного.

– К хромому охраннику банка, которого мы допрашивали в первый день. Что-то давно его не было слышно.

Чтобы скорей продрать глаза, Уилкинс проглотил чашку дрянного напитка, который в участке по устоявшейся традиции называли кофе. Я тем временем вкратце изложил ему суть происходящего. На пути к машине старик хмуро молчал и только усевшись за руль позволил себе пару замечаний:

– Не верится мне: трое подростков, даже не сговариваясь, врали так складно…

– Врала только мисс Шумер. Младшего Хэйнса я вчера толком не допрашивал, а Джошуа Холтона вовсе увидел в первый раз, – отозвался я, – Строго говоря, это наш промах: не следовало списывать со счетов несовершеннолетних свидетелей.

– Все равно в голове не укладывается: какого черта девчонке это едва не сошло с рук? Как вообще проверяли ее алиби?

– Как положено: подругу допросил патрульный, девушка подтвердила, что мисс Шумер ночевала у нее. Кто мог знать, что тут замешаны парни. Меган не похожа на дуру, чтобы так глупо врать.

– Однако ж наврала. Какой в этом смысл, если у всех троих было алиби?

– После разговора с Хэйнсом вызову ее на повторный допрос – непременно разузнаю.

– Что, домой к ней не поедешь? Я думал, ты только повода ищешь повидать эту рыжую.

– Кончай трепаться о свидетелях, – с расстановкой ответил я, и напарник притих.

Мы затормозили возле дома Хэйнса, пешком миновали грязный дворик и поднялись по лестнице. На сей раз дверь нам открыли почти сразу. Хозяин был одет для выхода на улицу, он вымыл волосы, побрился и вообще привел себя в относительный порядок.

– На прогулку собрались? – поинтересовался я, отстранив изумленного Хэйнса и проходя в комнату, – Придется повременить.

Я уселся на тот же жуткий диванчик, Уилкинс – рядом. Встревоженный хозяин стоял напротив, держась за спинку своего кресла.

– В чем дело, детектив Бойд? – спросил он, – Что-то новое насчет убийства Генри?

– Скорее уж забытое старое… Отчего вы не поделились такой важной деталью вашей биографии, как соперничество из-за девушки? Ведь бывшая миссис Шумер – где бы она сейчас ни находилась – нравилась вам обоим. Так?

Плечи Хэйнса, и без того поникшие, как висконсинские сосны зимой, ссутулились еще больше. Он опустил голову и сел.

– Откуда вы узнали?

– Вы живете в маленьком городке, где многие любят посплетничать, – я солгал, поскольку не хотел портить отношения отца с сыном, – Сейчас я хочу услышать ответ: у вас был явный мотив для ненависти к жертве. Шумер был кругом перед вами виноват: увел девушку, покалечил, лишил дома и достатка… Тяжело было изображать преданного друга все эти годы? Или просто нервы не выдержали?

– Ничего этого не было! – он вскинул голову и яростно уставился на меня, – Я всегда был другом Генри, что бы вы ни придумывали себе… Да, Дебора выбрала его тогда – и что? Они не были счастливы, я жалел ее… и его тоже, конечно. Сам женился на первой девушке, которая согласилась, и стал ей хорошим мужем. Мы растим сына, поддерживаем друг друга во всем, детектив!

– Да ладно! – я наклонился вперед, – Неужели за столько лет вам не приходило в голову отомстить за все обиды?

– Мы служили вместе с начала войны, детектив. Вместе высадились в Нормандии, прошли через ад. Я бы никогда не поднял руку на Генри, – твердо ответил Хэйнс, – Понимаю, вам нужно найти убийцу, но, черт возьми, вы ищете не там!

Я откинулся на спинку дивана, сверля его взглядом. Не похоже на вранье, совсем не похоже… Мне и самому было противно изображать злого копа перед этим славным парнем. Шумеру достался друг, которого он совсем не заслуживал!

– Допустим… Но сейчас вы – главный подозреваемый в этом деле. У вас было оружие нужного калибра, да еще нет нормального алиби… На вокзале мой напарник побывал еще вчера, там никто вас не помнит.

– Так ведь за этим я и собирался, когда вы пришли. Вот… – покопавшись в кармане куртки, Хэйнс выудил оттуда свернутый листок, – жена наконец добралась до места. Здесь и адрес тетки есть. Вы можете с нею связаться – Хелен подтвердит, что в ту ночь я был с нею на вокзале.

– Это меняет дело. Уилкинс, позвони в участок – пусть свяжутся с местным шерифом, чтобы там миссис Хэйнс вызвали на допрос.

– Где ближайший телефонный аппарат? – спросил напарник, забирая телеграмму у хозяина.

– Второй перекресток налево… Или направо, они много где стоят.

Уилкинс вышел. На стене тикали старые часы, в углу о чем-то болтал радиоприемник, а мы молчали. Я потянулся за сигаретами, предложил одну хозяину. Тот отказался. Он сидел в своем кресле и хмуро разглядывал носки старых, хоть и начищенных, ботинок. Можно было уйти вместе с напарником – едва ли Хэйнс пустился бы в бега – но мне казалось, что еще не все сказано. Чтобы подтолкнуть его к продолжению беседы, я решил попросту соврать:

– Простите, если наговорил лишнего… Когда свидетели скрывают что-то важное, мне сносит крышу.

– Со всеми бывает, – усмехнулся он, – Признаться, мне самому сперва казалось, что эта история всегда будет стоять между нами с Генри. Но со временем все забылось. Можете не верить, но так и было. У меня появился Оли, у него – Мег… После войны купили дома рядом, малыши играли вместе.

– Кажется, ваш сын не совсем ровно дышит к юной мисс Шумер… – осторожно вставил я.

– Думаете? Я не замечал… Хотя подростки не слишком-то любят делиться такими подробностями. Жаль, она совсем на него не обращает внимания в этом смысле. Мег отличная девочка: умная и честная. Я не раз говорил Генри, что он слишком строг с ней, но он и слушать не хотел, – Хэйнс снова нахмурился, – Когда исчезла Дебора, он перестал верить женщинам. Порой мог подцепить девчонку провести вечер, но отношений не заводил. Долго был один…

Я поднял брови:

– Долго? Вы хотите сказать, у него все-таки кто-то появился?

Охранник замялся. Было видно, что тема разговора ему не по нутру. Отчего честные парни так предвзято относятся к сплетням? Из них нашему брату удается выудить самые ценные сведения. Он закурил и с минуту дымил в пол, уставившись на посеревший от времени паркет. Я даже успел заскучать и вздрогнул, когда Хэйнс ответил:

– Была женщина.

– Вам известно ее имя?

– Нет, Генри помалкивал об этом. Но в прошлом году я заметил перемены: он начал одеваться аккуратнее, чаще ходил в парикмахерскую, да и взгляд как-то повеселел.

– Может быть, это было связано с его карьерными стремлениями? Приличный внешний вид – дополнительный плюс в глазах начальства…

– Я говорю о повседневной жизни. На службе он всегда держался молодцом, а тут начал всерьез следить за собой. Нет, тут была замешана женщина.

– Думаете, там наклевывалось что-то серьезное?

– Вполне возможно. Правда, я так и не смог из него чего-либо выудить на этот счет…

Нашу приватную беседу прервал грохот на лестнице. Уилкинс ворвался в квартиру совсем запыхавшись – с таким шумом, что мы с хозяином повскакивали с мест.

– Беда!.. – старик схватился за спинку кресла в попытке отдышаться, – Нужно ехать…

– В чем дело? Сядь и скажи толком… – я силой усадил напарника на диванчик, – Мистер Хэйнс, у вас найдется стакан воды?

– Конечно, детектив!

Хозяин шустро захромал на кухню и спустя минуту вернулся с надколотой чашкой в руках. Уилкинс жадно проглотил ее содержимое, перевел дыхание и выпалил:

– Младший проглотил двадцать семь центов! Двадцать семь, Карл, и монеты одна мельче другой! Жена звонила в участок: она в панике, собираются к хирургу… Ты меня должен отпустить!

От сердца разом отлегло. С малышней напарника вечно что-нибудь происходило. Впрочем, такую серьезную сумму ни один из его отпрысков на моей памяти пока не глотал. У младшего парнишки Уилкинса явно губа не дура; даже мой Майкл ни разу не превышал лимит в десять центов.

Конечно, без автомобиля будет непросто, но что попишешь. Меньше всего хотелось по возвращении домой иметь дело с разъяренной миссис Уилкинс. Я кивнул напарнику.

– Можешь ехать. Будут новости – звони в участок или отель. Ночью я там… Сообщение-то передал?

– Все передал. Дежурный сказал, что немедленно начнет звонить в Олбани, а Мердок еще крикнул, что лично проконтролирует это, и к завтрему рапорт тамошнего шерифа будет на его столе.

– Даже не сомневаюсь.

Ухмылка пробежала по лицу Хэйнса – еще бы, этот добряк столько лет отслужил под началом Мердока и знал его как облупленного.

Мы распрощались и пошли вниз по лестнице. На улице я усадил Уилкинса в машину и посоветовал:

– Не гони слишком быстро. Твоему мальцу нужен живой и здоровый папаша.

– Жену свою учи, – пробормотал старик, дрожащими руками вставляя ключ в замок зажигания; все же было видно, что он принял мое неуклюжее сочувствие, – Может, подвезти до отеля?

– Мне в другую сторону. До скорого!

Глава 10. Папина дочка


Старый «Додж» Уилкинса скрылся за поворотом. Я после недолгого раздумья зашагал в противоположную сторону. Решил навестить малышку Шумер в ее новой берлоге. В отсутствие напарника можно будет надавить на девчонку и выудить из нее побольше интересного. Невиновность Мег теперь была вне всяких сомнений, но я не собирался спускать ей с рук все попытки водить следствие за нос.

Начинал накрапывать дождик. Чертыхнувшись, я поднял воротник плаща, когда на противоположной стороне пустынной улицы притормозил крошечный автомобиль.

– Детектив?

Стекло «Фольксвагена» опустилось, и на меня взглянули самые зеленые глаза из всех зеленых глаз в Штатах. Мисс Гувер была в рабочей форме. Я мог любоваться только верхней половиной, не рискуя прослыть нахалом, но и того было достаточно. В ослепительно-белом платье медсестры она сама была ослепительна. Я приподнял шляпу, а она улыбнулась и сказала:

– Возвращаюсь с обеда, а тут вы. Погода неподходящая для прогулок, садитесь в машину. Куда же подевался ваш напарник?

– Ему пришлось вернуться в Бостон ненадолго, дела семейные… – с трудом втиснувшись в крошечный салон, я устроился на пассажирском сиденье, – Между прочим, я шел к вам.

– Неужели? В такое время меня почти не бывает дома. Решила навестить Мег во время перерыва, бедняжка третий день сидит в комнате. Из всех развлечений только вызовы на допросы.

– Рад служить, – усмехнулся я, – Собственно, ее-то мне и нужно. Есть еще пара вопросов.

– Вот как. Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет, просто нужно уточнить некоторые детали.

– Что ж… В таком случае хорошо, что мы встретились. Без меня она и дверь бы не открыла.

Мисс Гувер нажала на газ и сосредоточилась на дороге. Доехав до городской площади, мы развернулись и покатили в обратном направлении. Я украдкой бросил взгляд на ее лицо. Улыбка исчезла, а точеный профиль был воплощением спокойствия и сосредоточенности.

– В федеральном розыске меня пока нет, детектив Бойд.

– Простите?

– Я говорю, что вы напрасно так пристально рассматриваете мой профиль, – снова улыбнулась она.

Я неловко рассмеялся, внутренне ругая себя. В открытую таращиться на женщину в моем возрасте… Даже в молодые годы не позволял себе так забываться. Между тем она совсем не выглядела оскорбленной, но мне от этого было не легче.

– Простите… Значит, мисс Шумер безвылазно сидит у вас дома? С нею нет проблем?

– Никаких. Она послушная девочка, если не слишком давить. У меня не так много опыта с подростками, но Мег я знаю с детства, так что мы находим общий язык.

– Вы уже думали, что будет с нею после того как следствие закончится?

Машина остановилась перед домом. Миссис Гувер вынула из сумки между сиденьями ключи и ответила:

– Думала, конечно… Кажется, Мег ждет, что я оставлю ее у себя – возможно, так и будет. Она почти взрослая, заканчивает школу в следующем году.

– Все-таки это большая ответственность, – пробормотал я, выбираясь из машины, – А мисс Шумер – не самый простой подросток.

– Девушки очень быстро взрослеют, когда это необходимо, – серьезно сказала она, – Боюсь, Мег пока не слишком осознает случившееся, но вскоре это произойдет. Лучше, чтобы рядом в этом время был кто-то достаточно близкий. Если на горизонте не появится Дебора – что маловероятно – эту ношу придется нести мне.

– Дебора Шумер? Вы полагаете, она может вернуться? Может быть, вы поддерживаете с ней переписку или даже созваниваетесь?

– Нет, тогда она исчезла для всех. Близкими подругами мы не были.

Мы зашагали по дорожке к дому, вместе поднялись на крыльцо. Я маялся, не зная, что еще сказать, чтобы как-то сгладить впечатление от своего идиотского поведения во время поездки.

– Все-таки я хотел бы поговорить о миссис Шумер подробнее. И о многом другом тоже… Вы как приятельница семьи наверняка можете рассказать немало полезного… Понимаю, сейчас вам нужно возвращаться на работу, но позже наверняка найдется время, чтобы еще раз прийти на допрос.

Допрос! Надо же было ляпнуть такое! Я вконец сконфузился и снова зачем-то вытащил сигареты. Мисс Гувер с усмешкой разглядывала меня и поигрывала связкой ключей, которыми собиралась отпереть дверь.

– Детектив Бойд, – ее голос звучал почти ласково, – Чтобы поговорить, не нужно вызывать меня на допрос. Просто пригласите на ужин.

– Отлично, – не знаю, заметила ли она, что у меня в горле сразу пересохло, – Как насчет сегодня вечером?

– В ресторане на площади в семь, – она повернула ручку и первой вошла в дом, – Мег, к тебе гость!

Мисс Шумер лежала на диванчике с журналом. Похоже, она тут совсем освоилась. На девушке были укороченные брюки и клетчатая рубашка, небрежно завязанная на талии. При виде нас она вскочила и принялась натягивать теннисные тапочки, валявшиеся под соседним креслом.

– Не волнуйтесь. У меня всего лишь несколько вопросов…

Вообще-то волнение девчонки мне только на руку. Может, она и не убивала отца, но так нахально врать и подбивать подруг на лжесвидетельство – нет, такого нельзя спускать с рук. Черт знает, зачем я поспешил ее успокаивать. Должно быть, совсем офонарел от внезапно открывшейся перспективы приятно провести вечер. Когда у меня последний раз хоть что-то было приятным?

– Детектив Бойд просто хочет поговорить, – подтвердила мисс Гувер, – Мне нужно возвращаться на работу. Буду поздно, можешь пригласить подружку на вечер.

Мег бросила на нее раздосадованный взгляд, но быстро взяла себя в руки и кивнула. Я тем временем снял плащ и опустился в ближайшее кресло. Старался не смотреть прямо на хозяйку и сидел будто палку проглотил, а выдохнул только когда за нею захлопнулась дверь. Несговорчивая свидетельница плюхнулась на диван, угрюмо уставившись в пол.

– Думаю, вы догадываетесь, о чем пойдет разговор?

– Оли забегал перед обедом, – она исподлобья взглянула на меня, – Черт их понес в этот дом…

– Насколько я понял, туда и вас черт заносит с регулярностью.

– И что? Нельзя провести время с друзьями?

– Это уж не мне решать…

– Вот именно. Отец с меня глаз не спускал и домой даже подруг запрещал водить. Что уж о ребятах говорить. Мы ничего такого не делали, просто сидели там, слушали музыку, болтали…

– Понимаю, это был ваш маленький закрытый клуб. Состав, конечно, интересный, но об этом пусть голова болит у ваших родителей…

Я тут же сообразил, что сморозил глупость, но было поздно. Мег выпрямилась, скрестила руки на груди, и на лице ее проступило ровно то же выражение безмятежности, что у мисс Гувер. Всякий раз это сбивает меня с толку. Ей-богу, с истеричками иметь дело проще: да, много слез и криков, зато никаких тебе камней за пазухой. Попробуй теперь вытяни из этой девицы хоть полслова правды!

Я вздохнул и достал из кармана плаща сигареты. Девушка ногой придвинула в мою сторону пепельницу, стоявшую на полу возле дивана. Кивком поблагодарив ее, я некоторое время молча курил, а когда заговорил, постарался придать голосу как можно больше мягкости:

– Поймите правильно, мисс Шумер, мне нужно знать всю правду. Лжесвидетельство – серьезное преступление. Вы мало того, что солгали следствию, так еще и подругу втянули в это…

– Памела знала, что мы собираемся в пустом доме, – перебила меня Мег, – Отца убили не позже полуночи, а я была в это время с ребятами. Просто не хотела ни для кого неприятностей и лишних объяснений, вот и все. Мистер Хэйнс ничего Оли не сделает, а вот с Джошуа отец шкуру бы спустил.

– Значит, мистер Холтон не одобрял вашей дружбы? – я радостно ухватился за эту тоненькую ниточку, чтобы вывести разговор из тупика, в который сам его и завел.

– Да он вообще никого не одобрял. Индюк напыщенный! – с отвращением бросила она, – Когда Хэйнсы переехали, он даже советовал Джошуа перестать общаться с Оли.

– Почему?

– Потому что они теперь бедные, разумеется. Будто это не проклятый банк отнял дом, когда мистера Хэйнса попросили из полиции…

– Вроде бы ваш отец был причастен к его увольнению…

– Это был просто несчастный случай, – пожала плечом Мег, – На спортивной площадке всякое случается.

– И этот случай не испортил отношения старых друзей? – осторожно поинтересовался я.

– Нисколечко. По-моему, отец даже чувствовал себя виноватым, – подумав, добавила она, – А это для него уже немало.

– Мистер Шумер был не слишком-то чувствительным?

– Да…

Она снова была готова замкнуться в себе. Следовало поскорее сменить сменить тему, и я спросил:

– Расскажите в подробностях, как вернулись домой. Как все было на самом деле?

– На самом деле, – усмехнулась она, – Почти так все и было, как я рассказывала. Мы разбрелись по домам за полночь. Я увидела служебную машину и свет в гостиной, так что тихонько зашла с черного хода и прошмыгнула по лестнице наверх. В гостиную спустилась только утром… А дальше вы знаете.

– Вас не удивило, что он заглянул домой посреди дежурства?

– Он постоянно так делал. Проверял меня, видите ли. Будто бы мне заняться больше нечем, кроме как напиваться где-то в сомнительной компании.

– Согласитесь, в ваших словах есть своя ирония: ведь именно этим вы и занимались, – заметил я.

Мег вскинула голову:

– Я проводила время с друзьями. Тайком – потому что отец глаз с меня не спускал. Делала бы это в открытую, без пива и сигарет, если бы он не был таким козлом…

– Возможно… – в вопросах воспитания подростков я был не силен, – Мисс Шумер, а отношения между вами всегда были такими…напряженными?

Девушка сурово поглядела на меня:

– Хотите послушать, как он водил меня в детстве в парк аттракционов? Или покупал мороженое после концертов? Как заплетал косички перед школой? Что было то прошло. И не надо строить из себя всепонимающего папашу, детектив Бойд. Со мной этот номер не пройдет.

– Я лишь пытаюсь найти убийцу вашего отца. И пока у следствия ни одной нормальной зацепки. Кто как не родная дочь способен рассказать, что из себя представлял Генри Шумер на самом деле? Послушать окружающих, так он был отличным парнем: ни одного врага, никаких порочащих связей. Образцовый полицейский, хороший спортсмен и преданный друг…

– Как же! – фыркнула она, – На службе он, может быть, и был отличным парнем, только в жизни – ничего похожего.

– И в чем это проявлялось, если не считать неусыпного отцовского контроля?

– Во всем. Друзей у него толком и не было – удивляюсь, как дядя Марк терпел этого зануду столько лет… Отношения на службе были натянутые, а женщин он вообще ни во что не ставил.

– У него была женщина? – я искусно изобразил удивление.

– И не одна! Черт знает, сколько ночей я провела в пустом доме, а ведь отец знал, как я боюсь… Он никого не приводил к нам, но сам исчезал раз-два в месяц. А последнее время еще чаще.

– Думаете, у него завязались серьезные отношения?

– Он со мной не делился. Пытался держаться как ни в чем не бывало, но я видела: что-то происходит. Отец даже не вспоминал о матери, а тут вдруг оформил развод, потом поменял всю мебель в доме… – она усмехнулась, – Я даже думала, что он нашел наконец нормальную женщину…

– Но в доме так никто и не появился…

– Он просто стал чаще исчезать. Я скоро поняла, что больше перемен не будет. К лучшему так точно…

– Вы думаете, это была не совсем законная интрижка? – осторожно спросил я. Голова у девушки соображает как надо, и ее догадки могли оказаться весьма полезными.

– Не знаю. Но знакомить пассию со мной отец не спешил. А потом Оливер… – она запнулась.

– Что?

– Он как-то рассказал, что видел служебную машину в квартале от дома, – нехотя выдавила Мег, – Кругом никого, тишина – не похоже на вызов.

– Может быть, заехал к приятелю?

– Не было у него приятелей, сколько можно повторять, – она тряхнула головой, – Его любовница жила где-то рядом.

– Одна? Или, может быть, с ревнивым супругом?

Лицо девушки исказила недобрая улыбка:

– Об этом мне точно ничего не известно. Но если отца пристрелил чей-то взбешенный муж, я ничуть не удивлюсь. Так ему и надо!

– Слушайте… – мне уже было не до лицемерия; всему ведь есть предел, – Я все понимаю, но вам следует аккуратнее выбирать слова. Боюсь, вы еще толком не осознали, что ваш отец погиб, и после можете сильно пожалеть о сказанном…

– Ничего вы не понимаете: я теперь одна, совсем одна! – лицо ее раскраснелось; Мег сжала кулаки и тряслась мелкой дрожью, – Мать от нас сбежала, потому что не выдержала всех его заскоков! Отец гулял направо и налево, а меня держал в ежовых рукавицах! И сам виноват, что пролежал целую ночь с простреленным брюхом, пока я спала наверху… Не смейте на меня вешать всех собак!..

Задохнувшись, она закрыла руками лицо и разревелась совсем по-девчоночьи. Первым делом я проверил окна: не услышал ли кто на улице ее криков. Потом вышел на кухню и вернулся со стаканом воды. Мег взяла его дрожащей рукой и выпила, расплескав половину на пол.

Она как будто приходила в себя. Я вернулся на свое место. Этот срыв оказался полной неожиданностью: рассудительность и циничность мисс Шумер как ветром сдуло. Я впервые увидел в ней маленькую испуганную девочку. Какой бы ни была их жизнь с отцом, его смерть все запутала еще больше. Хотелось как-то утешить ее, но нужных слов в голову не приходило.

– Мне жаль – правда, жаль, что так вышло…

– Это вы меня извините… – девушка подняла на меня покрасневшие глаза и шмыгнула носом, – Ну, вот… А вы говорили, у таких как я не бывает истерик.

– У всех бывают, – улыбнулся я, – Нашелся бы повод.

Она глубоко вздохнула и провела руками по волосам.

– Это все? Или вы хотите еще о чем-то спросить?

– Если вы не считаете нужным о чем-то еще рассказать, то вопросов больше нет, – я поднялся, – Вам нужно будет заехать в участок, изменить первоначальные показания.

– У ребят будут проблемы? – она тоже встала, чтобы проводить меня.

– Посмотрим, что можно сделать. Мы обязаны уведомить родителей, когда свидетелями выступают несовершеннолетние. Я посоветовал парням привести пустой дом в порядок. Если хватит ума избавиться от бутылок, сигарет и прочего, то больших проблем быть не должно.

– Оливер там уже все прибрал, – улыбнулась Мег, – Я больше волнуюсь за Джошуа; он хороший парень и совсем не похож на своего придурка-отца.

Я подумал, что между младшим и старшим Холтонами куда больше общего, чем ей кажется, но предпочел оставить эту мысль при себе. Распрощавшись с мисс Шумер, я покинул дом и зашагал к отелю. Время близилось к четырем. Пока Уилкинс не вернется, заниматься бумажками все одно некому, так что я решил перевести дух перед ужином с мисс Гувер. В портфеле, наверняка найдется чистая рубашка и даже галстук. Этим вечером нужно было выглядеть не хуже заправского щеголя.

Глава 11. Первое свидание


Пустой номер встретил меня неприветливо. Горничная опять забыла сюда заглянуть, и разобранная постель наводила уныние и вызывала ощущение общего беспорядка. Жалюзи были закрыты, свет с улицы почти не проникал в комнату. Хотелось поскорее покинуть это унылое место, но сначала нужно было уладить одно дельце… Точнее, два.

В портфеле, который я по приезде бросил на дно шкафа, действительно нашлось все, что нужно: изрядно помятая, но чистая рубашка и вполне приличный галстук. Я скинул брюки с пиджаком, выудил из пустого гардероба плечики, нацепил на них костюм и направился в ванную. Гостиничный смеситель, как и положено, работал с перебоями: из душа то лился кипяток, то хлестала ледяная вода. Мне того и было надо.

Через минуту ванная наполнилась паром. Пока я плескался второй раз за день, одежда потихоньку разглаживалась и приходила в божеский вид. К половине седьмого я выглядел на пятерку… если считать в долларах. Запер дверь номера и по пустому коридору направился к выходу. Портье разгадывал кроссворд в каком-то журнале с полураздетой девицей на обложке.

– Мне нужно позвонить в Нью-Йорк, – обратился я к нему, – Желательно, в кредит. Где это можно сделать?

– Да прямо тут, – толстяк кивнул на аппарат, висевший на стене у окна, – Стоимость я вам потом в счет включу.

Я снял трубку с телефона, вытащил записную книжку и положил рядом на подоконнике, раскрыв на нужной странице. Непослушная рука набрала длиннющий номер.

Гудки в трубке перемежались с треском. Я нервно стиснул телефонный шнур свободной рукой, надеясь, что во время разговора слышимость наладится. Впрочем, мне самому не слишком хотелось слышать очередную нотацию. А ни на что другое рассчитывать не приходится, когда собираешься говорить с бывшей женой. Я взглянул на часы: стрелки приближались к пяти. Майкл должен уже вернуться из школы, да и для кружков поздновато.

– Дом Фоксов! – раздался из крошечного динамика знакомый голос.

– Мона? Это Карл…

В трубке послышался недовольный вздох. Разумеется, ничего, кроме досады, мой звонок у нее вызвать и не должен был, но все-таки могла бы вести себя и повежливей. В конце концов, не чужие люди. Семь лет вместе, и расстались вполне полюбовно. Бывший муж из меня получился куда лучше, чем действующий. Я не докучал частыми звонками, был вежлив с новым супругом Моны Стивеном, если трубку брал он, а бухгалтерия исправно пересылала ей чеки на алименты. Суммы в них были смешные, но связывая свою жизнь с копом, женщине нужно запастись чувством юмора.

– Здравствуй, – она говорила тише, чем это было необходимо, – Ты не в городе?

Наблюдательности моей бывшей всегда хватало с избытком. Обычно я пользовался служебным телефоном, в Бостонском управлении слышимость во время звонков отличная. Здесь качество связи не оправдало надежд, которые я на него возлагал, и осталось отвратительным. За треском и шипением я с трудом разбирал слова Моны, но отлично представлял ее. Вот она стоит посреди просторного холла их квартиры в новом доме, прямая как жердь, с волосами медного цвета, убранными в высокую прическу, и поджатыми губами, накрашенными ярко-красной помадой. Когда-то эти губки нашептывали мне немало ласковых словечек, но глядя на эту подтянутую, затянутую в твид, леди, о таком и помыслить грех.

– Нет, уехал в Саннивейл по делу. Здесь убили полицейского…

– Мне неинтересно, чем ты занимаешься в провинции! – ее тон дернулся вверх, выдавая истеричные нотки, с которыми я слишком хорошо был знаком. Мона тут же взяла себя в руки и снова понизила голос: – Я спросила просто из вежливости… Тебе нужен Майкл?

– Да, хотелось бы поговорить с ним…

– Его сейчас нет, – злорадство, опять же, слишком хорошо знакомое мне, сквозило в этих словах, – Ночует у друга.

– А он не маловат для ночевок? – встревожился я, покосившись на портье.

– По мне так в самый раз. Не переживай, наливать ему там никто не будет. До свидания.

В трубке лязгнуло, и разговор оборвался. Вот так запросто. Я с трудом сдержался, чтобы не запустить трубку в стену: эта стерва всегда умела вывести меня из себя. Отношения между бывшими супругами простыми не бывают, но этот намек оказался ударом ниже пояса. Каким бы паршивым я ни был мужем, никогда нашему сыну не причинял боль. Единственный раз мне пришлось это сделать, объясняя Майклу, что нам придется пожить отдельно. И ведь эта идея принадлежала не мне!

Мона была первой девчонкой, которую я увидел, вернувшись с войны. Двадцатидвухлетний балбес с пурпурным сердцем и дуреха со стройными ножками. Что могло получиться хорошего из этой встречи? Ничего и не получилось, кроме нашего Майкла. Парнишка что надо. Жаль, я не вижу, как он растет.

Я встряхнул головой и попытался приободриться. На разговоре с сыном сегодня придется поставить крест вместо галочки – не впервой. Но все-таки этот вечер пройдет не так, как остальные. Я не надирался в одиночку, а шел на встречу с женщиной, о свидании с которой не смел и мечтать. Кивнув портье, который усиленно делал вид, что не подслушивал, я покинул отель и направился в сторону центра.

Дождь лил вовсю, плащ промок до нитки. Проходя мимо больницы, я безрезультатно поискал глазами ее автомобильчик на площади. Наверняка мисс Гувер уехала домой, чтобы переодеться. До назначенного времени оставалось всего несколько минут, но такую женщину можно ждать целую вечность. В этот момент стеклянная дверь распахнулась и на больничном крыльце появилась знакомая фигура. Миссис Колдуэлл была мрачнее тучи, в руках она держала горшок с неопознанным чахлым цветком и как всегда куда-то спешила.

Я остановился и приподнял шляпу, а старуха ответила недружелюбным кивком.

– Добрый вечер, мэм. Цветочку больничный дух не пошел на пользу?

– Добрый вечер, детектив. С растением все в порядке. А вы, я вижу, спешите в школу хороших манер?

– У них собрания только по вторникам, – я был слишком рад предстоящей встрече, чтобы огрызаться всерьез, – Я и не знал, что вы захаживаете на старое место работы.

– Больше нет, – с негодованием ответила она, – Я была членом совета по благотворительности… до сегодняшнего дня.

– Что же произошло?

– Кое-кому показалось, что я слишком много беру на себя, – миссис Колдуэлл вскинула голову, – Что ж, пусть попробуют сами. Насильно мил не будешь.

– Наверняка найдутся и другие занятия…

По ее выражению лица было ясно, что от перспективы быть посланным к черту меня отделяет лишь безупречное воспитание, которое миссис Колдуэлл, несомненно, получила в одном из самых унылых пансионов Новой Англии. Я поспешил раскланяться и зашагал к ресторану не оглядываясь.

Перед освещенным желтыми огнями зданием толпились несколько кавалеров. Кое-кто был с цветами. Мелькнула было мысль последовать их примеру, но не хотелось давать повод для слухов. Мисс Гувер дорожит своей репутацией, и я не ни в коем случае не собирался как-то ей в этом препятствовать. На всякий случай заглянул внутрь и предупредил метрдотеля, что потребуется столик на двоих. Народу в ресторане было не так чтобы много, но вечер только начинался.

Едва я успел выйти наружу, как появилась она. Пришла пешком, оставив машину дома – и оно того стоило. Над головой раскачивался зонт, под распахнутым плащом я увидел темно-серое шерстяное платье; в этот вечер она распустила волосы по плечам и даже надела туфли на каблуке. Мисс Гувер плыла среди толпы вечерних гуляк прямо ко мне, не замечая никого вокруг, а уж ей внимания доставалось немало. Пожалуй, без слухов все же не обойдется…

– Не люблю опаздывать, – сказала она вместо приветствия, – Но пришлось задержаться в больнице. Наш патологоанатом – вы знаете доктора Белла – сегодня еще более словоохотлив, чем обычно. Жаль, что вам пришлось мокнуть под дождем.

– Ничего страшного, я уже смирился, что в Саннивейле плащ никогда не просыхает, – я галантно улыбнулся и пригласил ее внутрь.

Мы вошли, разделись и уселись за свободный столик в дальнем углу. Едоки мужского пола позабыли о своих визави и жадными взглядами провожали мисс Гувер, пока мы не скрылись в своем убежище. Освещение здесь было слабым и вообще это место казалось наиболее уединенным в огромном зале.

Через минуту к нам подбежал официант, чтобы принять заказ. К ужину она решила взять бутылку красного вина. Мисс Гувер выбрала bœuf bourguignon, а я предложил гарсону удивить меня. Как только мы остались одни, она заметила:

– Вы ведь не ожидаете многого от ресторана Саннивейла?

– Я всегда так заказываю – лучший способ узнать местные обычаи и приобщиться к новой культуре.

Это полная брехня. Я ем в забегаловках, где завтрак по пятьдесят центов и сколько угодно бесплатного кофе. Ненавижу путешествия, ненавижу узнавать новое. Успел на своем веку и покататься вдоволь, и узнать больше, чем хотел. Но кто о таком говорит на свидании? Да и было ли это вообще свиданием?

Через двадцать минут ни к чему не обязывающей болтовни нам принесли еду и вино. Местный повар сумел-таки меня удивить: на тарелке возвышалось месиво из мяса и овощей в густой подливе. Я с недоумением рассматривал свое блюдо, вызвав улыбку мисс Гувер.

– В этом ресторане шеф – француз, перебрался к нам из Прованса.

– Франция – это прекрасно, – пробормотал я, пытаясь сообразить, которым из четырнадцати разложенных вокруг тарелки приборов следует есть этот гастрономический шедевр.

– Вы воевали в Европе? – мисс Гувер без малейших колебаний выбрала нужную вилку; в отличие от меня, правила этикета она знала от и до.

– В Нормандии, но совсем недолго. И как-то не успел приобщиться к местной кухне.

– Удивительно для человека, который любит пробовать все новое.

– Сам себе удивляюсь… – я наконец выбрал вилку и приступил к ужину, – А вы, должно быть, часто здесь бываете?

– Реже, чем хотелось бы. Одинокая женщина всегда привлекает внимание, приятельницы обычно выбираются сюда с мужьями – не люблю быть третьей лишней.

– А коллеги по работе?

– Здесь вариантов еще меньше: медсестрам это не по карману. Что касается врачей, то почти все они – женатые мужчины. Выходить с такими в свет, даже если речь идет просто об ужине, не в моих интересах.

– Ваш патологоанатом мне показался приятным парнем. Он как будто не женат и явно умеет поддержать разговор.

Она пригубила вино. Отпечаток алой помады на краю бокала заставил меня думать о том, каково целовать эти губы.

– Я плохо знаю доктора Белла. По работе наши пути почти не пересекаются: он занимается мертвыми, я – живыми. Но, насколько мне известно, он и вправду приятный человек… На короткой ноге с большей частью влиятельных людей в городе.

– Неужели? С такой-то мрачной профессией?

– Кому важна профессия, если у тебя собственный дом без сварливой жены, и к тому же умеешь держать карты в руках?

– Стало быть, судьбы города решаются за столом для покера в гостиной Белла?

– Можно и так сказать.

– И ваша тоже?

– Нет, я сама по себе, – мисс Гувер рассмеялась; ее огненная грива всколыхнулась и до меня донесся аромат духов или чем там еще умащивают свои волосы все роковые женщины на свете.

– А как насчет мистера Шумера? – я решил вспомнить о расследовании, поскольку градус сексуального напряжения вырос до критических значений.

– А что насчет Генри?

Не слишком ли часто она называет его просто по имени? Даже зареванная миссис Холтон не позволяла себе таких вольностей. Нужно было держать себя в руках, оставаться профессионалом, но я накрутил себя, возревновал к мертвому как последний дурак, и спросил:

– Вы, должно быть, сблизились после того, как он остался один?

– С чего бы? – удивилась она.

– Даже не знаю, – я потянулся к бутылке, чтобы подлить нам вина, – Разведенный мужчина, разведенная женщина, оба молодые, привлекательные, живут по соседству…

– Ах, вон что! Нет, ничего подобного. Мы были довольно дружны еще с тех пор, как заселились в наши дома, и никакого прогресса в этих отношениях не было. Во всяком случае, я ничего не замечала.

– Все-таки у вас было немало общего; я говорю о потере супругов…

– Гораздо меньше, чем вы думаете, – она сделала глоток из бокала и отвела взгляд, – От Генри жена сбежала, поскольку устала от измен и постоянного контроля, а мой благоверный сделал ребенка племяннице нашего священника.

Повисло молчание. Я видел, что эти воспоминания для нее по-настоящему болезненны, и помимо воли винил себя за них. Следовало что-то сказать, как-то утешить мисс Гувер, и я выдавил жалкое:

– Мужчины редко умеют хранить верность…

– При чем тут верность, – она досадливо поморщилась, – Я не могу иметь детей, вот и все. Он бы и не подумал даже смотреть на сторону, если бы по дому бегала пара ребятишек. Теперь у них уже трое. Говорят, она жутко растолстела, но его это совсем не беспокоит.

– Они приезжают сюда?

– Преподобный получает от племянницы открытки на каждый праздник. Миссис Колдуэлл часто к нему захаживает, узнает свежие новости и держит меня в курсе.

– А вы хотите быть в курсе? – как можно более невинно спросил я.

Мисс Гувер пристально посмотрела на меня.

– Я просто хочу жить своей жизнью.

– Значит, прошлое осталось в прошлом?

Она подумала с минуту, сжав ножку бокала, а потом с трудом заговорила:

– Тогда они пришли вдвоем, мы уселись в гостиной. Курить хотелось ужасно, но я не хотела дымить при беременной… Он говорил, она то начинала плакать, то просила прощения… и все время держала его за руку. Я не хотела никому мешать.

Мисс Гувер замолчала. Я подался вперед:

– Почему вы остались в Саннивейле? Почему не уехали?

– Вы думаете, разведенной медсестре так легко найти работу? – она усмехнулась, – На алименты не проживешь. Здесь были хоть какие-то перспективы. Мы заключили сделку: он получил быстрый развод, я – дом и репутацию несчастной порядочной женщины.

Она замолчала. Я чувствовал себя полным идиотом. Под маской спокойной уверенности мисс Гувер пряталась от одиночества; она всего лишь не хотела демонстрировать алчущей толпе свое разбитое сердце. Я же практически силой заставил ее эту маску снять. Ну не скотина ли?

Не соображая, что делаю, я протянул руку через стол и накрыл ее узкую ладонь своей. Женщина не дрогнула. Осипшим голосом я спросил:

– Я провожу вас?

– Пожалуй, – ответила она, – Попросите счет.

Час расплаты застал меня врасплох. За всей этой суетой я совершенно позабыл, что прибыл в Саннивейл без гроша в кармане. Когда к нам подошел официант, чтобы унести посуду, она отняла у меня руку. Пять минут ожидания счета были сущей пыткой; увидев чек на кругленькую сумму, я совершенно упал духом. Вынул бумажник и принялся что-то искать среди старых визиток. Мисс Гувер хранила молчание. Наконец я пробормотал:

– Забавно, я уже дважды посетил банк, но всякий раз забывал зайти в кассу за наличными.

– Я могу расплатиться, – негромко сказала она.

– Ничего подобного! Я выпишу чек.

Я решил, что до завтра его все равно никто не обналичит, а я наутро же разживусь деньгами у кого-нибудь в участке и рассчитаюсь. Никогда в жизни не чувствовал себя таким ничтожеством. Прежде чем я успел достать засаленную чековую книжку, мисс Гувер вынула кошелек, извлекла оттуда десятидолларовую банкноту и протянула мне.

– Будете должны. Если хотите, с процентами. Только возьмите – не переношу, когда мужчины краснеют.

Что было делать? Я взял. Даже что-то пошутил насчет взятки должностному лицу – до сих пор себя ненавижу за это.

Через десять минут мы вдвоем шагали по улице. Наши каблуки синхронно стучали по асфальту, а я курил и таращился на собственные ботинки – стыдно было смотреть ей в глаза. Деловой центр, где от огней витрин было светло как днем, остался позади, и мы вошли в пригород. Здесь тротуары были едва освещены редкими фонарями. В домах за занавешенными окнами люди готовились ко сну: слышались споры и смех, где-то мигал голубым светом телевизор, где-то распевал Синатра…

– О чем таком вы говорили с Мег, – неожиданно спросила мисс Гувер, – Когда я заехала домой переодеться, она заперлась наверху. Даже ужинать не собиралась.

– Это был не самый простой разговор. Девушка соврала следствию насчет того, где была в день убийства…

– Ах, о пустом доме…

– Вы знали, что подростки там бывают?

– Разумеется, я ведь живу напротив. Из спальни неплохо просматривается задний дворик дома. Правда, насчет вечера накануне убийства ничего не могу сказать определенного.

– В любом случае, теперь все выяснилось. В невиновности Мег больше нет сомнений. К сожалению, от этого легче не становится: если по правде, ни малейшей зацепки в этом деле.

– Неужели? Вам не хватает подозреваемых?

– Их даже слишком много: ни у одного из соседей нет нормального алиби…

– Включая меня?

– Включая вас… Я пытаюсь накопать побольше о Генри Шумере, понять, что он за человек. Кому вообще могло прийти в голову его убить?

– И здесь тоже никаких зацепок?

Мы стояли перед ее домом. На втором этаже горел свет в одной из спален: Мег еще не уснула. Я вытащил сигареты, предложил даме. Она не отказалась.

– Есть кое-что. Мне удалось выяснить, что у него была женщина, – я чиркнул спичкой, и вспышка света озарила лицо мисс Гувер – ничто на этом лице не выдавало беспокойства, – Мне известно, что она живет неподалеку… Возможно, замужем… Они встречались по вечерам или даже ночью… Вы знаете что-нибудь об этом?

– Возможно, – ответила она, затягиваясь и выпуская дым, – Но что если я не хочу об этом рассказывать?

– Тогда я сделаю неутешительные выводы, что любовницей Шумера были вы.

– Не сделаете.

В почти полной темноте я чувствовал, что женщина улыбается. Эти игры мне надоели.

– Какого черта, мисс Гувер? Что может заставить вас покрывать кого бы то ни было?

– Может быть, нежелание разрушать чужую семью?

– Значит, она замужем. Назовите имя!

Она молча курила. Огонек на кончике сигареты время от времени вспыхивал, освещая ее лицо. Наконец, мисс Гувер уронила окурок на землю и носком туфли сбросила его в ливневку. Она зашагала к крыльцу не оборачиваясь. Я пошел следом, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить ее. Она собиралась войти внутрь, но я подпер дверь плечом.

– Назовите имя.

– Натали Холтон, – ответила она, – Они тайком встречались последние два года.

Вот так новости! Впрочем, я сам бы мог догадаться, если б разул глаза с самого начала: по соседям так не убиваются. Миссис Холтон оплакивала любовника.

– Вот из-за чего Шумер затеял бракоразводный процесс… Но не похоже, будто она собиралась бросить мужа.

– Об этом вам лучше всего расспросить ее саму. Хорошего вечера, детектив.

Дверь захлопнулась, а я как идиот остался стоять на крыльце. В гостиной зажегся свет; я несколько секунд прислушивался к ее шагам внутри, а затем со вздохом потопал в гостиницу. Гном на лужайке мисс Гувер проводил меня взглядом; поворачивая на улицу, готов был поклясться, что этот ублюдок смеется мне вслед.

Глава 12. Семейные неурядицы


Когда Уилкинс ввалился в номер, я по обыкновению спал. После вчерашнего по всем признакам пристойного ужина голова почему-то раскалывалась хуже, чем после вечера в баре. Напарник выглядел вполне жизнерадостным для такой старой развалины. Дома он успел переодеть рубашку, на которой уже красовалось свеженькое пятно неизвестного происхождения.

– Все дрыхнешь? – поинтересовался Уилкинс, бросая на тумбочку ключи от машины; резкий звук заставил меня поморщиться, – Недолго же твое воздержание продлилось! Раскопал что-нибудь, пока я мотался?

– У меня от этого городишки перманентное похмелье, – я уселся на кровати и потер переносицу, – Раскопать удалось немного. Наш убитый спал с соседкой…

– С этой рыжей? Ну, кто бы сомневался. Оба разведены, сам бог велел… Да и дочка с ней неплохо ладит.

– В том и дело, что нет. У Шумера была интрижка с миссис Холтон.

Напарник присвистнул. Делать этого он не умел, так что издал звук, похожий на шипение кота, которому наступили на хвост.

– Вот те на! А с виду такая благопристойная дамочка. Сиськами, конечно, светит направо и налево, но сейчас все так делают… – он покачал головой, – А откуда информация?

Мне не хотелось впутывать мисс Гувер в это дело сильнее, чем это было необходимо, поэтому я сделал в воздухе неопределенный жест рукой:

– Птичка на хвосте принесла… Источник надежный, но прижать к стенке эту дамочку мне нечем. Придется действовать напролом.

Старик нахмурился и понимающе кивнул:

– Как будем действовать – вызовем ее в участок?

– Я думаю, лучше заедем к ней сами. Реальных доказательств ее неверности у нас никаких, а в домашней обстановке она легче пойдет на контакт.

– Это дело, – одобрил Уилкинс, – Богатые шлюшки страсть как боятся скандалов. Небось переезжать из такого шикарного дома в грязный мотель или возвращаться на ферму к мамаше ей не захочется.

– Точно, – я поднялся и подошел к шкафу, – Как дома дела?

– Нормально. Пока доехал, двадцать пенсов уже вышли, осталось дождаться еще семи. Доктор велел набраться терпения. Жена ему дала касторки и второй день кормит свекольным салатом.

Одеваясь и с понимающим видом кивая напарнику, я думал о вчерашнем вечере. Какой черт меня дернул говорить о работе? Навоображал себе бог знает чего и давил на нее, будто допрос пленного проводил. Теперь мисс Гувер едва ли захочет продолжать общение. Возможно, нам придется встречаться по работе, но близко она меня уже не подпустит.

Уилкинс между тем болтал не умолкая. Рассказал, какие овации сорвала дочка на концерте, как храбро держался младший на приеме у хирурга, упомянул, что старшего вот-вот повысят до лейтенанта – парень служил в соседнем участке. Словом, на меня обрушился вал информации о жизни семейства напарника. Я давно привык к его трескотне, но в тот день старик превзошел самого себя. Приглядевшись, я заметил, что он в целом повеселел и вел себя намного свободнее обычного. Разгадка оказалась элементарной:

– Да ты сорвался!

– О чем толкуешь? – изобразил непонимание Уилкинс.

– Ты закурил, черт тебя дери!

– Догадливый какой… На работе бы проявлял такую бдительность почаще – нас бы давно перевели в службу безопасности при Президенте, – проворчал старик.

Я не стал огрызаться лишний раз. Бедолага продержался без табака две недели, на его месте любой бы после срыва злился на себя и все вокруг. Наскоро приведя себя в порядок, я предложил Уилкинсу позавтракать перед тем как ехать к миссис Холтон.

– Я уж поел, а для тебя Мэри передала кое-что, – он вытащил из кармана плаща объемный сверток с сэндвичами.

Мы направились в ближайшую забегаловку. Напарник не выпускал изо рта сигарету и явно наслаждался процессом. После того как я подкрепился и выпил кофе, мы сели в «Додж» и поехали в порядком надоевший обоим пригород. Погода стояла пасмурная. Было по-утреннему прохладно, даже ветрено; прохожие поднимали воротники и спешили по своим делам, не замечая ничего вокруг.

Напарник остановил авто перед домом Холтонов. В Цветочном тупике было пустынно, ни в одном окне не горел свет этим хмурым осенним утром. Мы поднялись на крыльцо и позвонили. Миссис Холтон открыла дверь в ярко-зеленом платье – цвет был настолько вырвиглазный, что даже Уилкинс, привыкший к театральным костюмам дочки, поморщился. Хозяйка, похоже, успела прийти в себя за прошедшие дни: никаких больше заплаканных глаз или запаха горелой еды. Я приподнял шляпу:

– Доброе утро, миссис Холтон. Нам нужно поговорить о вашем покойном соседе.

– Бедный мистер Шумер, – вздохнула она, – Но я уже все рассказала, даже не знаю, о чем вы хотите услышать.

– Вы забыли упомянуть, что между вами и Шумером существовала любовная связь, – женщина изменилась в лице; в доме и на улице никого не было, так что я говорил свободно, – Может быть, нам лучше продолжить разговор в гостиной?

На лице хозяйки на мгновение промелькнул самый настоящий ужас. Женщина машинально осмотрела улицу и только убедившись, что никто не услышал этих слов, молча пропустила нас внутрь и закрыла дверь. Судя по состоянию ковра, последние дни ей по-прежнему было не до уборки. Миссис Холтон рассеянно поставила на столик несколько бокалов из буфета, потом вынесла на кухню полную пепельницу и замешкалась там.

Мы молча уселись на диван, выжидая, когда женщина придет в себя. Наконец она вернулась с целой бутылкой вина для себя. Гостям хозяйка приготовила кувшин лимонада. Она плеснула вина в бокал, опустилась в кресло напротив и спросила:

– Откуда вы узнали?

– В маленьком городке не бывает секретов, – уклончиво ответил я, – К тому же ваш роман продолжался не один год…

– Наверняка эта противная старуха миссис Колдуэлл разболтала, – с досадой перебила меня женщина, – Она денно и нощно таращится в окно, чужая жизнь покою не дает.

– Как бы то ни было, вам не следовало скрывать такую информацию от следствия. Вы были намного ближе, чем просто соседи.

– Вы же понимаете, что я не могла просто взять и рассказать об этом! У меня муж, сын…

– А мистер Шумер оформил развод после того, как начал встречаться с вами. Кажется, он гораздо более серьезно относился к этому роману.

Миссис Холтон поникла.

– Мы любили друг друга, – призналась она, – Это было что-то невероятное. Я вышла за Марка совсем девчонкой, он вытащил меня из такой дыры… А в Генри видела просто соседа. Немного флирта, может быть, но не более того… И вдруг…

– Он уговаривал вас тоже подать на развод? – осторожно спросил я.

Женщина кивнула:

– Просил, но я отказывалась. Я бы потеряла все, ради чего живу. С мужем мы давно чужие люди, но Джошуа меня бы не простил. Да и вообще позору не оберешься.

– Ну, разумеется, – вставил Уилкинс, – И зарплата у полицейского не то, что у банкира.

Она метнула на него возмущенный взгляд.

– Дело не только в деньгах… Впрочем, вам не понять!

– А ваш любовник, видимо, хорошо это понимал – иначе откуда такие карьерные устремления в последнее время?

Миссис Холтон закурила. Было видно, что говорить ей тяжело, но жалеть эту провинциальную стерву я не имел желания.

– Он надеялся… – наконец ответила она, – что, если получит повышение, я соглашусь к нему уйти.

– Это соответствовало действительности?

– Не знаю. Мне было страшно даже думать о том, чтобы раскрыться перед мужем.

– И тогда мистер Шумер решил взять ситуацию в свои руки?

– О чем вы? – удивилась она.

– Он пригрозил все рассказать мистеру Холтону, и тогда вы вынуждены были остановить его любым способом.

Женщина вытаращила на меня голубые глаза с густо накрашенными ресницами.

– Я не убивала Генри! Я любила его и никогда бы не сделала ничего плохого! К тому же я боюсь оружия, даже никогда не брала в руки мужнин пистолет. Марк всегда сам его чистит и держит под замком…

– У мистера Холтона есть оружие? – эта информация была не совсем тем, чего мы ожидали, но час от часу становилось интереснее.

– Да, какой-то старый пистолет. Купил его, когда еще ездил коммивояжером, для самообороны.

– Калибр?

– Понятия не имею, я не разбираюсь в этом, – пожала плечами миссис Холтон.

– Где, вы говорите, ваш муж держит пистолет?

– В шкафу нашей спальни есть сейф, Марк сам его монтировал, когда мы переехали сюда.

– Проводите нас туда, пожалуйста.

Хозяйка без особой охоты поднялась с кресла и пошла к лестнице. Оставив напарника внизу, я зашагал следом. Стены холла второго этажа были выкрашены в такой же салатный цвет, что и дом снаружи – уж не использовали ли эти снобы остатки фасадной краски? Меня бы это совсем не удивило: в этой семье все делалось ради внешнего лоска, а суть вещей можно было разглядеть лишь с изнанки.

В хозяйской спальне я увидел огромную викторианскую кровать с горой подушек. Хрустальные бра украшали стены над супружеским ложем, с каждой стороны которого стояла ультрасовременная тумбочка. На одной из них рядом со стаканом воды валялся пузырек снотворного. Ворс у ковра на полу был таким толстым, что ноги вязли в нем, как в теплом болоте.

Стену по левую руку от входа занимал огромный встроенный шкаф. Миссис Холтон открыла дверь и сдвинула в сторону шуршащую массу одежды на плечиках.

– Вот он, посмотрите. Только кода я не знаю, Марк всегда сам открывал и закрывал сейф.

– Ясно, – отозвался я, рассматривая небольшой оружейный тайник, спрятанный в задней стене гардеробной, – Можно, конечно, позвонить вашему супругу на работу, но лучше мы навестим его там лично.

– Вы подозреваете Марка?! – глаза женщины расширились; кажется, до нее только сейчас дошел смысл происходящего. В растерянности она уселась на край кровати, сминая идеально расправленное покрывало.

– Теперь – да. По крайней мере, пока мы не выясним калибр его пистолета…

– Но это невозможно! – подбородок миссис Холтон задрожал, – Он и мухи не обидит.

– Вы так в этом уверены? – осведомился я, закрывая шкаф, – Ревнивые мужья способны на многое.

– Марк никогда не ревновал меня, – в ее голосе не было прежней уверенности, – Может быть, в самом начале отношений, но такого накала страстей между нами давным-давно нет.

– Мужчины – собственники, миссис Холтон. Даже если чувства давно угасли, большинство из них не потерпит посягательств на свою супругу.

Женщина в отчаянии потерла лоб. От моего внимания не ускользнул взгляд, который она бросила в сторону тумбочки с лекарством. После секундного раздумья я пересек комнату и опустил пузырек со снотворным в карман.

– Это на всякий случай, чтобы вы не натворили непоправимого, – пояснил я в ответ на немой вопрос хозяйки, – В состоянии стресса люди порой забывают, сколько таблеток приняли… И вот что: избежать допроса мистера Холтона у нас не получится, но я постараюсь делать при этом упор на оружие. Если выяснится, что калибр не подходит, он даже не узнает о ваших отношениях с Шумером.

Слабая улыбка благодарности пробежала по губам с наполовину съеденной помадой. На мгновение я увидел, чем много лет назад она покорила сердце молодого клерка. Под маской идеальной мамочки из богатого пригорода скрывалась простая девушка с Юга: открытая и безыскусная. Не слишком ли много мы теряем, пытаясь казаться лучше, чем есть?

Миссис Холтон быстро опомнилась. Она встала и тщательно расправила покрывало на кровати. Обернувшись ко мне, женщина совершенно взяла себя в руки.

– Я очень признательна вам, детектив. Если Марк узнает… – ее голос дрогнул, – всему наступит конец.

Я приподнял шляпу и вышел. Быстро спустился по лестнице, окликнул Уилкинса, и мы покинули этот неуютный дом. Усаживаясь в машину, старик спросил:

– Едем в банк?

– Да, – я откинулся на спинку сиденья и задумался, – Ты считаешь, Холтон способен на убийство?

– Мне он ревнивцем не показался, – отозвался напарник, включая зажигание, – Но наличие пистолета скрыл; сам себя подставил, даже если не виноват.

– Действительно… Конечно, могут быть и другие причины, из-за которых он не стал упоминать об оружии, но пока ничего в голову не приходит.

– А неверную женушку ты окончательно списываешь со счетов?

– Склоняюсь к этому. Она слишком переживала смерть Шумера, да и подозрения в сторону мужа теперь восприняла близко к сердцу.

– Насколько вообще можно доверять ее показаниям? – рассуждал старик, не выпуская сигареты изо рта, – Мало ли, какие могут быть обиды между любовниками… Он за два года наверняка устал от этой деревенщины и вовсю искал кого-нибудь посвежее.

– Сомневаюсь… Не похоже на то, чтобы перед смертью Шумера между ними пробежала кошка… Ходит она будто в воду опущенная – все же брошенная женщина ведет себя иначе. Тем более если успела за себя отомстить.

Уилкинс остановил автомобиль перед отделением банка. Через стеклянную дверь я увидел внутри Хэйнса – видимо, его больничный закончился. Охранник тоже заметил нас и с некоторым смущением кивнул. Войдя внутрь, мы приветствовали его.

– Как ваш младший? – первым делом поинтересовался добряк у Уилкинса.

– Порядок. Пока добрался, почти все монеты вышли наружу; оставил его в почти добром здравии, – ухмыльнулся напарник.

– Слава богу! Мой Оливер в детстве тоже ел всякую дрянь, да еще разбирал на части все, до чего мог добраться… Мальчишки, что с них взять!

– Мы приехали к Холтону – он у себя? – спросил я.

– Был на месте. Вас проводить в его кабинет?

– Спасибо, мы знаем дорогу…

Хэйнс вернулся на свой наблюдательный пост, а мы под взглядами посетителей пересекли освещенный люминесцентными лампами зал и вошли в знакомый коридор. Дверь в кабинет старшего клерка была приоткрыта; приблизившись, мы услышали внутри приглушенные голоса. В собеседнике мистера Холтона я с удивлением опознал Джошуа. Отец с сыном спорили.

К сожалению, разобраться в сути беседы не удалось, так как Уилкинс толкнул дверь и без церемоний вошел в кабинет. Похоже, вернув пачку Мальборо в нагрудный карман, старик почувствовал себя героем вестерна. Слава богу, не начал с порога палить в потолок.

– В этом городе все мальчишки прогуливают школу! От вас, молодой человек, я этого не ожидал, – с укоризной обратился он к покрасневшему Джошуа, – Выйдите-ка, нам нужно переговорить с вашим отцом.

– В чем дело? – придя в себя, хозяин кабинета незамедлительно возмутился столь бестактным вторжением, – Это серьезное финансовое учреждение, которым я, между прочим, управляю…

– У нас есть несколько вопросов, мистер Холтон, – я вошел следом за Уилкинсом, но до поры не вмешивался, давая напарнику волю насладиться толикой власти, – Касательно вашего оружия.

Джошуа, направившийся было к дверям, вздрогнул и остановился. Его отец между тем поднялся из кресла и суровым кивком указал сыну на выход. Парень подчинился с явной неохотой. Когда дверь за его спиной закрылась, мистер Холтон вновь уселся и спросил:

– Откуда вы знаете об оружии?

– Ваша жена случайно проболталась, – ответил Уилкинс прежде чем я успел его остановить, – Очень хотелось бы узнать, по какой причине вы скрыли наличие пистолета от следствия.

Старший клерк сцепил пальцы на столе перед собой и ответил:

– Потому что приобрел его незаконным путем. Это было давно, я тогда работал коммивояжером в Айдахо… Купил у весьма сомнительного типа. Не горжусь этим, но что было, то было.

– Вы ведь понимаете, что тем самым навлекли на себя подозрения?

– Возможно, – отозвался он, – Однако я не убивал Генри Шумера. Я вообще ни разу не воспользовался оружием за эти годы; изредка чистил его и прятал обратно в сейф.

– Мы разберемся с этим. Назовите марку и модель.

– Револьвер 38 калибра.

– Хорошо, – я умело скрыл досаду из-за того, что столь стройная версия развалилась одним махом, – Сейчас мы поедем к вам домой и вы откроете сейф. Оружие придется забрать на экспертизу…

– Это невозможно, – глухо отозвался Холтон, – У меня его нет.

Глава 13. Сын за отца


Эта новость почти вернула мне прежнее расположение духа. Холтон сидел, выпрямившись и держа руки перед собой. Его невозмутимая манера держаться давно вызывала раздражение – и наверняка не только у меня.

– Куда же делся ваш револьвер? – спросил я, едва сдерживаясь.

– Я выбросил его.

– Просто выбросили?

– Просто выбросил.

– Чего ради? – вмешался Уилкинс, – Много лет хранили – и вдруг…

– Я солгал следствию один раз, не хотел врать во второй, – медленно проговорил Холтон, – Не думал, что жена проболтается о револьвере… Казалось, избавиться от него будет верным решением.

– Куда вы его выбросили?

– В реку за домом. Швырнул подальше от берега. Там течение, не найти.

– Да уж, едва ли округ выделит водолаза на поиски… Но нам и того достаточно, – я поднялся с места, – Марк Холтон, вы арестованы по подозрению в убийстве Генри Шумера.

Он собрал вещи и вместе с нами зашагал к выходу. В коридоре было пусто, Джошуа не стал дожидаться конца нашей беседы под дверью. Холтон заглянул в соседний кабинет и предупредил, что сегодня уйдет пораньше Перед тем как выйти в холл я опомнился и не без удовольствия защелкнул наручники на запястьях подозреваемого.

Посетители и служащие банка, особенно брюнетка за кассой, проводили нас изумленными взглядами. Джошуа, сидевший в кресле для посетителей просто онемел при виде отца в «браслетах». В молчании мы проследовали на улицу. Уилкинс распахнул дверцу «Доджа» перед Холтоном, и тот уселся на заднее сиденье. Когда мы отъезжали от банка, я увидел в зеркале заднего вида, что сын арестованного вышел и зашагал за нами в сторону центра.

По пути подозреваемый не проронил ни слова. В участке он также молча прошел следом за дежурным в комнату для допросов. Холтон сел на стул и брезгливо оглядел помещение. В этих облезлых стенах дорогущий костюм из шерсти смотрелся нелепо, как и его хозяин. И все же, как этот нувориш ни пыжился, я заметил в глубине его глаз затаенный страх. Уилкинс закрыл дверь, и мы приступили к допросу.

– Вам лучше обо всем рассказать добровольно, – начал я, – Мы так или иначе узнаем правду. Эту нелепую версию: был револьвер и сплыл – ни один суд не примет всерьез.

– Однако так оно и было, – безразлично отозвался Холтон, – Я выбросил его в реку, нравится вам это или нет.

– Кончайте заливать, мистер, – подал голос Уилкинс, – Вы узнали, что супруга крутит роман с соседом, и потеряли голову… С кем не бывает. Но оправдание могли придумать и получше!

Хваленая выдержка подозреваемого на сей раз сыграла с ним злую шутку. Знал он об интрижке жены с Шумером или нет – догадаться было невозможно. Ни единой эмоции не отразилось на худом, гладко выбритом лице – оно осталось непроницаемым.

– Я не знал, – сказал наконец Холтон, – Впервые слышу об этом. Она сама вам призналась, что состояла в отношениях с Генри?

– Призналась, – я не удержался от дополнительного пинка под зад этому индюку, – Думаю, на это ее толкнули одиночество и скука. Сын вырос, муж не ночует дома…

– Пожалуй, здесь есть моя вина… Впрочем, как уже говорил, до этой минуты я ничего не подозревал.

– Мистер Холтон, – я уселся напротив и посмотрел ему прямо в глаза, – Факты говорят об обратном. У вас было оружие, которое вы не готовы предоставить следствию, вы поздно явились в ту ночь домой, а ваша жена состояла в любовных отношениях с жертвой. Это практически гарантированный смертный приговор. Однако его могут заменить на тюремное заключение, если вы согласитесь сотрудничать. Присяжные наверняка с сочувствием отнесутся к обманутому мужу…

– Я ничего не знал, детектив! – Холтон метнул на меня яростный взгляд, – И вам придется смириться с этим. Я не убивал Шумера, не имел ничего против него, а револьвер выбросил в реку, потому что не хотел отвечать за незаконное хранение оружия.

– Боюсь, это наименьшее из того, за что вам придется ответить.

Я вышел из комнаты, позвав с собой Уилкинса. В коридоре он буркнул:

– Веришь ему?

– Ни на секунду. Не знаю, на что этот индюк рассчитывает…

– Вот именно! За несколько дней мог придумать оправдание получше.

– Черт с ним. Запиши все это дерьмо и добавь к делу.

– Холтона в камеру?

– Пусть посидит. Может, надумает чего. Я распоряжусь, чтобы у двери выставили охрану, пока спроси его насчет адвоката.

Я пошел к дежурному. У его стойки сидел Джошуа и заметно волновался. При виде меня парень вскочил и пригладил волосы – этот красавчик имел почти те же черты лица, что у матери, но что-то неуловимое делало его больше похожим на отца.

– Детектив Бойд, я хочу с вами поговорить…

– Отлично. В конце коридора есть комната отдыха, подождите меня там.

Джошуа ушел. Дежурный, которого явно распирало от любопытства, протянул мне телефонограмму отчета из Олбани. Супруга Хэйнса подтвердила, что он усадил ее на поезд, отходящий с вокзала в половине первого. Строки, полностью снимающие подозрения с охранника, были выведены твердой рукой самого Мердока.

– Шеф лично говорил с тамошним шерифом, – доверительно сообщил дежурный.

– Я заметил, позже зайду к нему. Отлично, одной головной болью меньше. Пусть копию протокола допроса пришлют по почте, для дела.

Отдав все нужные распоряжения, я проследовал за Джошуа в комнату отдыха. В коридоре столкнулся с удивленным Уилкинсом.

– А что мальцу здесь надо? – спросил он.

– Понятия не имею. Хочет поговорить о чем-то – может быть, окажется честнее отца или хоть сообразительнее.

Напарник пожал плечами и пошел заниматься любимой бумажной работой, а я проследовал дальше. Джошуа сидел на продавленном диванчике комнаты отдыха. Я налил себе кофе в свободную кружку и предложил ему.

– Я не пью кофе, – застенчиво ответил парень, – Тренер запрещает, хотя перед контрольными здорово помогает собраться…

– Вы ведь играете в бейсбол? – я как мог пытался растопить лед.

– Да, сэр.

– И довольно неплохо, насколько мне известно. Собираетесь пойти по спортивной стезе?

– Вовсе нет. Честно говоря, терпеть не могу спорт, но отец настаивает – это хорошо для будущей карьеры.

– И какую карьеру он для вас видит?

Тут я попал в точку. Юнец подобрался и изобразил на лице подобающее «взрослое» выражение.

– Советует политику, но я пока не уверен… Детектив Бойд, вы ведь задержали его по обвинению в убийстве мистера Шумера?

– Боюсь, что так…

– Так вот отец не мог этого сделать. Он пришел почти сразу следом за мной, я слышал, как открывалась дверь…

– Раньше вы говорили другое, – заметил я, – И потом, это не снимает с него подозрений. Мистер Холтон отказывается говорить о том, где провел вечер. Я понимаю ваше желание помочь отцу, но…

– У него женщина, – выпалил Джошуа, – Уже не первый год.

Вот так здрасте!

– Вы давно знаете об этом?

– Да… Оливер как-то сболтнул, что встретил отца на вокзале с какой-то дамочкой, я ему тогда чуть голову не оторвал. А потом сам их увидел.

– На вокзале?

– Он часто уезжает, якобы по служебным надобностям. Думаю, на самом они снимают номер где-то за городом, – было видно, что от этого разговора парню не по себе.

– И возвращается ночным поездом?

– Чаще всего – да. Мы не слишком-то близки, а родители почти не разговаривают. Он ни перед кем не отчитывается, где был.

– Если ваш отец вправду был в ту ночь на вокзале, мы постараемся проверить алиби. Дежурный или кассир могли его запомнить, я уж молчу о той женщине… – я вспомнил бесплодные попытки напарника добиться чего-то от служащих вокзала, – Впрочем, надеюсь, он сам согласится дать показания и избавит нас от лишних хлопот. Да и сплетен будет меньше.

– Напирайте лучше на последний аргумент, – невесело усмехнулся Джошуа, – Отец больше всего боится опозориться в глазах общества.

– Пожалуй, так и поступлю.

Нутром я чуял, что у мальчишки все еще кошки скребут на душе. Он явно не все рассказал. Не хотелось бы снова бить наугад, но…

– Все было бы намного проще… – задумчиво сказал я, – если бы мы нашли этот дурацкий револьвер. Эксперт мигом бы разобрался, что стреляли не из него.

Плечи Джошуа напряглись – я все-таки попал в яблочко.

– Оружие у Мег.

– Зачем же оно ей понадобилось? – я и виду не подал, как огорошила меня эта новость.

Джошуа замялся, прежде чем ответить:

– Неделю назад мы втроем катались на «Пикапе» за городом, стреляли по бутылкам. Потом она попросила меня оставить ей ствол ненадолго. Я не хотел, но она клялась, что ничего дурного не случится.

– Странно, что Оливер об этом не проболтался…

– Он ничего не знал, мы говорили наедине, возле дома.

– Как же вы умыкнули револьвер из сейфа?

– Отец еще в детстве мне его показывал, шифром служила дата моего рождения – это было легко…

– Можете назвать модель и калибр?

– Револьвер тридцать восьмого калибра.

Быть в сговоре отец и сын не могли – просто бы не успели. Разумеется, показаний мальчишки будет недостаточно для оправдания Холтона-старшего, но ведь главная улика находится совсем не на дне реки. Я сурово поглядел на Джошуа и спросил:

– А после убийства вы пытались вернуть оружие?

– Мы с Мег не виделись с того вечера… Она сидит в доме мисс Гувер, мать с меня глаз не сводит.

– И вы не думали, что ваша подруга сама застрелила отца?

– Первое время думал, хоть и не верил. Потом узнал, что его убили, когда мы все были в старом доме, и успокоился.

– Зачем все-таки ей нужно было оружие?

– Она прямо так и не сказала. Вообще последнее время вела себя необычно…

– В последнее время?

– Да, в тот вечер, когда убили мистера Шумера… – Джошуа нервно отвел глаза.

– Она все-таки вернулась домой раньше, чем нам сказала?

– Нет. Мы разошлись после полуночи, тут все честно… Но Мег вела себя странно.

– В каком смысле странно?

– Я заметил неладное за несколько дней до этого. Она ходила с таким важным видом, будто есть какая-то тайна, – мальчишка фыркнул, – А когда мы собрались в пустом доме, сказала, что сегодня будет весело.

– Весело? – осторожно переспросил я.

– У нее были таблетки. Много. Мы часто курили травку – Оливер доставал где-то – пили алкоголь, который удавалось стащить дома, но ничего другого раньше не пробовали.

– Что за таблетки? Вы принимали их?

– Я не разбираюсь, не спрашивал. Оливер взял одну, я отказался. Потом его накрыло, сидел в углу и трясся весь. Мег тоже не пробовала. Мы ждали, когда Оли отпустит, и совсем поздно разошлись.

– Мисс Шумер говорила, откуда взялись наркотики?

– Только задирала нос и смеялась. Она сказала, что теперь быстро заработает кучу денег и свалит от отца. По правде говоря, он был тем еще придурком.

– Это мне известно… – я заметил, что кружка опустела, встал и подошел к кофеварке, – Значит, у вашей подруги откуда-то оказались наркотики – полагаю, на приличную сумму. Это может вывести нас на новый след…

Джошуа вскинул голову. Он наверняка чувствовал себя маленьким стукачом – кем, в принципе, и был, – и категорически не хотел этого признавать. Когда парень заговорил, его голос дрожал от напряжения:

– Я совсем не хочу неприятностей для Мег, но что если это как-то связано с убийством мистера Шумера… Понимаете сами: дочка полицейского занимается наркотиками.

– Понимаю. Я вызову ее немедленно. И еще, Джошуа, – я повернулся и посмотрел парню в глаза, – Не пытайтесь предупредить мисс Шумер об этом разговоре. Она умна и осторожна и успеет подготовиться к новому допросу, выдумать новую ложь.

– Я не стану, – кивнул он.

– Побудьте пока здесь. Напарник скоро подойдет, чтобы записать ваши показания – будьте с ним предельно честны.

Через минуту я ввел Уилкинса в курс дела, отправил его допрашивать юного свидетеля, а сам пошел к Холтону-старшему. У двери, за которой он томился, стоял навытяжку молодой коп. Войдя, я уселся на стул напротив, неспешно достал и разложил на столе блокнот с карандашом, вынул сигареты, закурил. Клерк напряженно следил за мной взглядом.

– Мне удалось выяснить еще кое-что интересное, – сказал я наконец, – Пока не понимаю, за каким чертом вы все время врете, но револьвера у вас действительно нет. Мне известно, у кого он сейчас.

Холтон вздрогнул.

– Этого не может быть. Я же сказал вам, что выбросил его…

– Да-да, – перебил я его, – Вы много чего сказали, чтобы меня убедить, что оружие исчезло. Однако суть в том, что все это время вы пытались выгородить близкого человека. Ведь код от сейфа был известен только двоим…

– Джошуа не мог его взять! Он здравомыслящий парень и не делает глупостей.

– Неужели? Его манера выбирать себе друзей говорит об обратном.

– Мег и Оливер никогда мне не нравились, – признался подозреваемый, – Но я всегда отдавал должное разумности сына…

– Джошуа действительно весьма разумный молодой человек. Он сам признался, что выкрал ваш револьвер из сейфа несколько дней назад. Более того, мы знаем, где оружие находится сейчас.

Холтон издал невнятный звук и на минуту закрыл ладонями лицо. Опустив руки, он опустошенным взглядом обвел комнату. Отчаяние отца было настолько пронзительным, что я сжалился.

– Вы напрасно переживаете: Шумера убили из оружия другого калибра. Нам нужно всего лишь найти револьвер, чтобы снять с вашей семьи подозрения.

– Как? – он изумленно уставился на меня, – Какого же черта вы столько времени морочите мне голову?

– А за каким чертом вы лгали следствию с самого начала? Документов на револьвер нет, само оружие вы предоставить не могли, а доверять вашим словам не мог я. К счастью, Джошуа вовремя вмешался и объяснил ситуацию. Скажу больше: мы знаем, что в момент убийства вы ехали в поезде с некой дамой. Если вы дадите нам ее контакты, эта информация не будет предана огласке.

Лицо мужчины исказила невеселая ухмылка: слишком много событий разом свалилось на него. Тяжело вздохнув, Холтон признал:

– Я совсем заврался. Дома делал вид, что погружен в работу, на службе – что все время уделяю семье… Даже не думал, что Натали не слишком счастлива, и уж точно не знал, что сын в курсе моих делишек.

– Вам придется о многом поговорить с Джошуа, – ответил я, – Он взрослый парень и способен понять все… или почти все.

– Пожалуй, – согласился он, – А теперь давайте к делу. Вечером накануне убийства Шумера я был с женщиной, мы останавливались в отеле в пригороде Бостона. Вернулись ночным поездом, я был дома в половине второго…

Взяв карандаш, я записал эту информацию вместе с телефоном и домашним адресом любовницы Холтона. Ею оказалась черноволосая кассирша из банка. Насколько я мог вспомнить, ничего особенного эта женщина из себя не представляла; она даже оказалась старше обманутой жены своего начальника. Черт знает, чего на самом деле нужно мужчинам.

– На вокзале в ту ночь был один из свидетелей, – заметил я, – Странно, что вы не пересеклись.

– Я никого из знакомых там не видел, – отозвался старший клерк, – Вышел из вагона первого класса и сразу отправился домой.

Едва ли супруга Хэйнса приобрела дорогой билет, – подумалось мне. Наверняка тряслась до самого Бостона на жестком сиденье.

Когда я поднял голову от записей, к Холтону вернулось самообладание. Он сидел на стуле прямо, сцепив пальцы в своей излюбленной манере, а на лице, как раньше, – ни единой эмоции.

– Мы закончили детектив?

– Почти, – ответил я, закрывая блокнот, – Я передам эти записи напарнику, он оформит все как следует и даст вам перечитать, прежде чем подошьет бумагу к делу.

– Отлично. Я не звонил адвокату и не буду этого делать. Рассчитываю на вашу порядочность, детектив Бойд: слухи о моей семье не должны фигурировать в деле.

Во как! «Темные делишки» за несколько минут превратились для него в «слухи». Все-таки человеческая природа не меняется. Передо мной сидел тот самый сноб, который вызывал отвращение с первой встречи. Показуха для таких – смысл жизни: костюм с иголочки, дом в пригороде и барбекю по четвергам.

Опустив руку с блокнотом в карман плаща, я вспомнил кое о чем еще… Я с тихим стуком поставил на стол пузырек со снотворным миссис Холтон.

– Забрал это у вашей супруги. Она сейчас одна дома, мало ли что могло случиться. Вам и вправду следует уделять семье больше внимания.

Довольный собой, я оставил Холтона в комнате для допросов, а сам пошел искать Уилкинса. Как и ожидалось, он сидел за столом в общем офисе и любовно выводил на бумаге строки протокола последнего допроса. Я похлопал старика по плечу, чтоб привлечь его внимание:

– Еще силы для бумажной работы остались?

– Шутишь! – он поднял голову и потер переносицу, – Уже глаза на лоб лезут.

– Придется потерпеть. Клерк подтвердил слова сына, – я протянул напарнику блокнот, – Здесь данные любовницы, созвонись с нею, чтобы проверить алиби.

– Хоть какое-то разнообразие, – пробурчал старик.

– В деле постарайся поменьше упоминать о личных делах этой семейки: я обещал Холтону, что слухов не будет.

– Как ты это себе представляешь?

– Револьвер я добуду до конца дня, этого будет достаточно. Любовница – подчиненная Холтона, поездку можно будет объяснить служебными делами. А что касается интрижки между Шумером и соседкой, то этот след ведет в никуда.

Уилкинс недовольно покачал головой, однако подчинился. Старик много лет занимался почти исключительно бумажной работой и насобачился в таких делах лучше, чем кто-либо. Он встал из-за стола и направился было к телефону, но я окликнул его:

– Когда оформишь все бумажки, Холтоны могут катиться на все четыре стороны… Да, и привези сюда мисс Шумер – нам с ней нужно о многом поговорить.

Глава 14. Темные дела


Холтоны повторили свои показания и один за другим отправились восвояси. Я торчал в кабинете шерифа, читая свежий отчет баллистика, и через открытую дверь имел удовольствие наблюдать хмурые лица обоих. Едва ли дома их ждал приятный семейный вечер.

Мердок сидел в своем плантаторском кресле и озадаченно вертел в пальцах карандаш. Памятуя о договоренности с Холтоном-старшим, я поведал ему лишь часть из того, что удалось узнать. Известие о наркотиках, которыми дочь копа угощала приятелей, сразило шерифа наповал. Его мозг усиленно переваривал полученную информацию.

– Слушайте, – сказал он наконец, – У нас в Саннивейле немало ветеранов и просто психов, которые сидят на всякой дряни… Но чтобы школьники!..

– Увы, шериф. Время не стоит на месте. Дети сейчас очень рано взрослеют.

– Это-то верно, – вздохнул Мердок, – Вот только что с этим делать – ума не приложу.

– Пока рано переживать. Мисс Шумер впервые принесла таблетки на дружеские посиделки и денег с ребят не просила. Вряд ли можно говорить об отлаженной торговой сети. Думаю, нам повезло, и эту затею удастся пресечь в самом начале.

– Дай-то бог, – пробормотал шериф, когда я покидал его кабинет.

Из отчета удалось узнать, что обнаруженная в гостиной Шумера гильза соответствовала калибру 45 авто. Ничего нового. Я передал документ напарнику и пошел в комнату отдыха, где надеялся вздремнуть. Уилкинс на удивление живо закончил возню с бумагами и привез Меган через каких-нибудь двадцать минут. Я едва успел сомкнуть веки.

– Подымайся! – окликнул меня напарник, зажигая свет, – Девочка в комнате для допросов.

Я с трудом уселся, потирая глаза. Девочка! Меньше всего мисс Шумер ассоциировалась у меня с этим словом. Хитрющая, изворотливая и решительная – совсем не те черты, которыми должен бы быть наделен ребенок. Впрочем, что я знаю о детях? Последний разговор с сыном состоялся месяц или два назад – не помню точно, звонил ему в коротком промежутке между пьяным сном и похмельем.

Уилкинс протянул мне кружку с остатками кофе:

– Ты что-то совсем неважно выглядишь.

– На себя посмотри, – я с отвращением выпил теплую с горьковатым вкусом жидкость.

– Я что, до пенсии месяц остался… А тебе еще работать…

В голосе напарника звучала неподдельная тревога. Он давно привык к моему пьянству и даже перестал бурчать на эту тему, но теперь отчего-то не на шутку беспокоился. За окном сгустились сумерки; я взглянул на отражение в оконном стекле: осунувшееся лицо, неровная щетина, помятый пиджак – будто бы все как обычно.

– Не бери в голову. На днях вернемся домой, я просплюсь там как следует и буду в порядке.

– Идем? – предложил Уилкинс.

Мы проследовали в комнату для допросов. Меган Шумер сидела за столом. Девушка нервничала и выглядела немногим лучше моего – похоже, после нашего последнего разговора она о многом успела передумать. Под глазами залегли тени, кожа еще сильнее обтянула угловатые скулы. Как ни странно, это делало ее меньше похожей на покойного отца.

– Рад снова видеть вас. Впрочем, не думал, что новая встреча состоится так скоро и в таких обстоятельствах, – я уселся напротив и без лишних церемоний закурил.

Мисс Шумер заерзала на месте: мой тон сработал как нужно. Она понятия не имела, о чем пойдет речь на сей раз и не успела подготовиться к обороне, выдумав очередную ложь.

– О каких обстоятельствах вы говорите? – осторожно спросила девушка.

– О самых для вас неблагоприятных… Скажите, мисс Шумер, насколько вы доверяете собственным друзьям?

Она вздрогнула, но быстро овладела собой и ответила:

– На Оливера можно положиться. Он любит повалять дурака, но в целом честный малый. Что касается Джошуа, то я верю ему как самой себе…

Уилкинс покачал головой и сочувственно крякнул. Я с трудом сдержался, чтобы не прикрикнуть на старика: своей игрой в доброго дядюшку он мог свести все мои усилия на нет. К сожалению, цапаться с напарником на глазах у допрашиваемого – последнее дело. Пришлось изобразить на лице саркастическую усмешку, чтобы вернуть разговору нужный тон:

– К сожалению, в одном из них вы ошиблись. Мне все известно о револьвере, а также о таблетках, которые вы принесли в тот вечер в пустой дом…

Надо отдать девчонке должное: она умела держать себя в руках. Услышав о собственном провале, Мег лишь сжала губы в упрямую линию и нахмурилась сильнее прежнего.

– Не знаю, кто вам и что натрепал. Должно быть, Оли опять дурачится в своем духе… Из револьвера мы стреляли за городом, задолго до убийства, и больше я его в руках не держала. Таблетки попали ко мне вообще случайно. Просто захотелось повеселиться: и нечего раздувать из мухи слона.

– Самообладание у вас завидное, – ухмыльнулся я, – Но все-таки, чтобы придумать убедительную ложь, требуется больше времени.

– А я и не думаю врать, – нахально заявила девушка, вздернув подбородок.

– Стало быть, если я сейчас поеду и пороюсь как следует в ваших пожитках, не найду там ничего интересного? Мне даже не нужен ордер, достаточно просто навестить дом мисс Гувер…

– Вы не имеете такого права.

От волнения ее голос стал хриплым. Мег наклонила голову и смотрела исподлобья, как уличный кот во время драки, готовый растерзать противника при первом чихе. Обстановка накалилась до предела: этого я и добивался.

Я наклонился через стол и заглянул ей прямо в глаза, после чего с расстановкой произнес:

– Вы с самого начала врали следствию, а теперь обвиняетесь в хранении оружия и распространении наркотиков… До совершеннолетия осталось всего ничего – отвечать придется по полной программе. Мисс Шумер, вашему будущему конец.

Ненависть в девичьих глазах сменилась животным ужасом. Несколько секунд Мег что-то соображала, а потом сморщила и без того не слишком привлекательное лицо и разревелась в три ручья. Уилкинс неловко заерзал, и я воспользовался этим поводом, чтобы выйти вместе с ним за дверь.

– Да будет тебе! – возмутился старик в коридоре, – До слез довел, куда это годится?

– Знаешь что… Сходи-ка, прикупи нам сэндвичей на ужин.

– Но!..

– Сейчас!

Напарник неохотно удалился. Последнее, что я увидел – его сутулые плечи. На секунду даже стало жаль старика, но ничего не поделаешь. Я слишком далеко зашел, а он только мешался под ногами.

Мисс Шумер всхлипывала, закрыв руками лицо. Я молча подтолкнул к ней сумочку, и она вытащила оттуда белоснежный платок, который тут же покрылся разводами от туши для ресниц. Выждав, когда девушка немного успокоится, я тихо сказал:

– Расскажите наконец всю правду. Тогда я постараюсь помочь.

– Ч-честно? – она недоверчиво взглянула на меня.

– Если я вам расскажу, сколько хвостов пришлось подтянуть в этом деле, вы не поверите, – усмехнулся я.

Мисс Шумер осторожно вытерла платком слезы, смешанные с остатками туши, глубоко вздохнула и кивнула:

– Я все расскажу. Только… – она на мгновение заколебалась, – только хвостов, боюсь, будет многовато.

– Если это не выведет на след преступника, то просто не попадет в дело.

– Ладно… – вздохнула Мег, – Револьвер у меня в комнате, то есть в гостевой комнате мисс Гувер. Он под матрасом.

– Зачем вам понадобилось оружие? Вам угрожали? Это связано с теми таблетками?

– Нет! Мне просто понравилось держать его в руках. Это давало какую-то уверенность, спокойствие, что ли, – она пожала плечами, – Когда в собственной жизни мало на что влияешь, такие вещи начинаешь ценить.

– Вы стреляли из него?

– Нет. Он лежал в моей спальне – вы нашли бы, если бы додумались обыскать комнату в первый же день. Потом я забрала его вместе с личными вещами. Хотела отдать Джошуа, но возможности не было. Да и какое это имеет значение, если отца убили из другого оружия? Миртл мне вчера сказала, что пуля была сорок пятого калибра, так что я решила, что правильнее будет и дальше молчать.

– Пожалуй. Но, будь вы честной с самого начала, это расследование оказалось бы намного короче.

– Я не убивала отца, – сказала мисс Шумер, подняв голову, – Я не любила его и хотела скорее уехать из дома. Быть самостоятельной. Но не убивала. И понятия не имею, кто это сделал.

Этому я бы поверил, даже не будь алиби девушки таким безупречным. Я задумался, разглядывая серьезное лицо, и видел черты Генри Шумера. Папина дочка. Сирота при живой матери, лишенная детства самодуром-отцом. Меньше всего хотелось лишать девушку будущего – это все, что у нее осталось.

– Значит, у вас никаких догадок… Но мистер Шумер ведь практически следил за вами. Могло ли случиться так, что ваш отец узнал о наркотиках, и ваш поставщик решил с ним разобраться?

– Нет! Нет, я бы узнала, он бы не сдержался, если бы разнюхал что-то, сразу бы припер меня к стенке! И она… у нее… даже нет оружия.

Мег защищала возможного убийцу с преданностью собаки. Кто же мог быть этим загадочным недоброжелателем?

– У нее, – повторил я последние слова девушки, – Значит, вашим поставщиком была женщина.

Она кусала губы и комкала в пальцах грязный платок. Я наклонился к ней через стол.

– Назовите имя, Мег. Я просто проверю версию – если след окажется ложным, постараюсь замять это дело.

– Хорошо. Но у нее правда нет оружия – я обшарила весь дом за последние дни. Было скучно…

– Мисс Гувер? – губы сами произнесли это имя.

– Да, – выдохнула она, – Таблетки от нее.

Я машинально подошел к двери и выглянул в коридор – там никого не было. Вернулся к столу и сел. Открыл блокнот и снова закрыл. Хотел закурить, но тогда в комнате стало бы совсем нечем дышать, а мне и так не хватало воздуха.

– Рассказывайте.

– Ну… я часто заглядывала к ней в гости. Она раньше дружила с матерью и все такое… Пару месяцев назад я перебрала с выпивкой, было плохо – я пошла к мисс Гувер. Она приютила меня на ночь – отцу потом сказала, что ночевала у Пэм… Мы разговорились…

– Речь зашла о деньгах? – собственный голос казался совсем чужим.

– О них тоже. Я была пьяна, болтала всякую чушь об отце, жаловалась, даже плакала, – Мег шмыгнула носом, – Она утешала, напоила меня кофе, а потом рассказала о своей жизни. Как начала работать медсестрой, сделала карьеру. Я всегда восхищалась ею: одна, и счастлива. Это же жизнь моей мечты!

– Она предложила вам работу?

Мег отвернулась и уставилась в стену.

– Через несколько дней она заглянула – отца не было дома. Сказала, что есть способ накопить денег на учебу… Я не собиралась торговать наркотиками долго, после выпускного поступила бы на сестринские курсы, сняла бы квартиру… Она хотела устроить меня медсестрой в больницу. Там я бы набралась опыта и уехала.

– Вы сразу согласились?

– Я хотела подумать. Через пару недель сказала ей да.

– Вот так запросто решились на федеральное преступление? – я не стал скрывать удивления.

Девушка вызывающе вздернула подбородок:

– Мне нечего было терять. И этому городишке – тоже. Здесь каждый второй сидит на какой-нибудь дряни: взять хоть миссис Холтон – якобы она уснуть не может без своих таблеток. Просто не у каждого есть личный врач, готовый дать рецепт…

– Все-таки жизнь намного сложнее, чем вы думаете, мисс…

Быстрые шаги по коридору и последовавший за ними стук в дверь прервал нашу беседу. Я встал, чтобы открыть, и увидел Мердока. Он выглядел мрачнее тучи.

– Бойд, на пару слов в мой офис, – сказал шериф.

Я велел Мег обождать и проследовал за ним. Время было позднее, и участок практически опустел – никого, кроме дежурного за стойкой, не было видно. Мердок прикрыл дверь, и мы остались одни.

– Отправил вашего напарника в комнату отдыха. Вид у него больно усталый, – попытался сострить старый ковбой. Я в ответ вежливо ухмыльнулся, – Тут дело такое, скользкое. Думаю, с вами легче будет договориться.

– В чем дело, шериф? – мне надоело его виляние.

– Да наркотики эти, пропади они пропадом… Если всплывет, что дочка убитого копа была замешана в такой дряни, на нас все кары небесные обрушатся. Вы же понимаете, что шишкам сверху лишь бы покопаться в чужом белье. Пришлют своих ищеек, перебаламутят мне всех ребят…

– Вы хотите, чтобы о наркотиках не упоминалось?

– Если это возможно. Только если это не помешает нашему расследованию, детектив, – поднял руки Мердок, – Ведь может статься, что треклятые таблетки не имели отношения к смерти Генри – на кой тогда о них вспоминать?

– Я понял вас, – собственный голос потихоньку возвращался ко мне вместе с ясностью мышления, – И не имею ничего против. След очень слабый, я быстро выясню, стоит ли овчинка выделки. А с вашей стороны потребуется небольшая помощь.

– Все, что в моих силах.

– Пусть девушка проведет эту ночь в камере. Без всяких формальностей – просто ради того, чтобы усвоила урок как следует. А мой напарник, полагаю, с радостью согласится вытирать ей слезы до самого утра.

На лице старого шерифа отразилось все умственное напряжение, на которое был способен его мозг. Наконец складки на лбу разгладились, а под усами расплылась улыбка.

– Прекрасная идея, Бойд. Вам бы с молодежью работать – вмиг бы искоренили детскую преступность.

– Рейнджеры всегда впереди… – я отдал честь оленю в шляпе и вышел.

Прежде чем уехать, я заглянул к Мег и предупредил ее о своих планах, посоветовав поменьше болтать языком при напарнике. Девушка успела взять себя в руки и снова нахохлилась. Услышав, что ночь предстоит провести в камере, она лишь усмехнулась:

– Я всю жизнь так… Не переживайте, детектив Бойд, сыграю как надо. Могу даже поплакать.

На нее можно было положиться, в этом я даже не сомневался.

Глава 15. Карты раскрыты


На улице было совсем темно, горели фонари. Все учреждения закрылись, площадь опустела, и только из окон ресторана, где мы ужинали, лился свет; мне даже показалось, что оттуда доносилась музыка. До дома мисс Гувер я решил пройтись пешком. Был трезв как стекло, но хотел прогуляться и привести мысли в порядок.

Итак, с чего же мне начать этот разговор? «Вы арестованы, мисс Гувер»? Как будто нет оснований… «Мне все известно, мисс Гувер»? Далеко не все. Такую женщину не возьмешь на испуг, ни в коем разе. Тем более если она ждет этого разговора – наверняка все продумала с того часа, как Мег увезли в участок на ночь глядя. Или намного раньше.

А что если мне снова изменит голос? Что если отключится мозг? Ведь такое в ее присутствии уж бывало не раз…

Вот и теперь следовало думать о деле, но мой мозг был способен переваривать единственную задачу: как помочь мисс Гувер выйти сухой из воды? Начнем с того, что я не рассматривал ее как подозреваемую с самого начала – это было второй моей ошибкой. Первой оказалось то, что я позволил себе влюбиться, безоглядно и бесповоротно.

Гном на ее лужайке встретил меня недружелюбным взглядом. Не обращая внимания на керамического хмыря, я поднялся на крыльцо и позвонил. Внутри горел свет и негромко играла музыка: по радио передавали концерт Ив Монтана. Мисс Гувер открыла почти сразу. Джемпер с круглым вырезом, светлые брюки, в руке бокал вина. Лицо будто спокойное, но в глубине глаз таилось напряженное ожидание. Она ждала меня.

– Вы один? Мег задержана?

– Мисс Шумер переночует в участке, – я мягко отстранил ее и вошел в гостиную, – Для ее же пользы. Не буду ходить вокруг да около: мне известно, какими делами вы занимаетесь. Мег рассказала о таблетках, которые вы ей предлагали распространять…

Она закрыла дверь, медленно обошла меня и уселась в любимое кресло. На столике стояла бутылка вина и полупустая пепельница. Кошка тут же запрыгнула на обтянутые мягкой тканью колени, но была безжалостно изгнана на пол. Она зашипела для порядку, а потом смылась на кухню через полутемный коридор. Я прошел на середину гостиной и встал перед хозяйкой, пытаясь унять дрожь в коленках.

– Станете молчать? – нервы были ни к черту, – Тогда я буду вынужден…

– Сядьте, Карл, – она указала на диван, – Прошу, сядьте.

Я послушался, слишком потрясенный тем, что она впервые назвала меня просто по имени. Знала ли эта женщина о том, что творится у меня на душе? Наверняка. Она играла со мной, как сытая кошка с мышью: не ведая жалости. Мисс Гувер смотрела на меня с полуулыбкой на губах.

– Я нашла револьвер в комнате Мег полчаса назад. Это из-за него весь сыр-бор?

– Началось из-за него, – признал я, – Оружие у вас?

Она кивнула на лакированный клатч, стоявший на столике у входа. Я молча подал мисс Гувер сумку, и через секунду небольшой револьвер тридцать восьмого калибра лежал у меня в руках.

– Чей он? – поинтересовалась женщина.

– Холтона. Еще со времен буйной юности.

– У него была юность, тем более буйная? – она весело смотрела на меня.

– Самому не верится, однако… Мы не можем подозревать его: железное алиби.

– Да-да, к тому же Генри был убит другим оружием, – кивнула женщина, – Доктор Белл вчера мне это рассказал по секрету.

Дружелюбие местного патологоанатома несколько раз помогло следствию, но в итоге привело к утечке важнейшей информации. Теперь все козыри были в ее руках.

– Значит, вы разбираетесь в калибрах? – сумел я из себя выдавить.

Мисс Гувер улыбнулась:

– Я стала медсестрой в разгар войны, кое-что удалось запомнить… Может быть, хотите выпить?

– Не откажусь, – я успел согласиться раньше, чем сообразил, что это совсем лишнее.

– Виски, я полагаю?

– Чистый, пожалуйста.

Она вышла на кухню. Я положил револьвер на столик, шляпу швырнул в соседнее кресло. Эта женщина вертела мною, как хотела, даже теперь, когда стала главной подозреваемой. Брать выпивку из ее рук – чистое безумие, но вести беседу трезвым было выше моих сил.

Через минуту мисс Гувер вернулась с полным стаканом виски. Я принял его и тут же осушил на добрую четверть.

– Не спешите так, – улыбнулась она, устраиваясь в своем кресле, – Времени у нас много, а выпивки в доме хватает.

– Восхищен вашей выдержкой, – виски обжег горло, и голос снова стал хриплым, зато в голове немного прояснилось, – С учетом того, какие серьезные обвинения вам предстоит опровергнуть…

– А вы уверены, что готовы мне их предъявить?

– Боюсь, у меня нет другого выхода.

Секунду она оценивающе смотрела на меня. Если бы мисс Гувер догадалась, насколько я по правде близок к тому, чтобы замять это дело, моя игра была бы проиграна. Памятуя об этом, я выдержал взгляд и едва заметно перевел дух, когда она начала говорить:

– Мне известно, в чем есть моя вина, а в чем – нет. Но сначала я хочу услышать ваши предположения на этот счет.

– Это будет против правил, – второй глоток виски настроил меня на игривый лад, я даже раскошелился на кривую ухмылку, – Впрочем, вы привыкли получать все, чего хотите.

– Я добиваюсь всего, что мне нужно, – мягко поправила меня мисс Гувер, – По-моему, не самая плохая привычка.

– Просто отличная, если цели достойные…

– А вы полагаете, если одинокая женщина хочет быть независимой в мире мужчин, – это недостойная цель?

– Смотря на что она готова пойти ради этого. Продавать наркотики, согласитесь, не совсем честно и совсем не законно.

– Тут не поспоришь. А что если у нее нет другого выхода?

– Вы имеете в виду низкую оплату труда среди сестринского персонала? Мисс Гувер, я тоже не гребу деньги лопатой, но как-то даже не задумывался о том, чтобы снюхаться, скажем, с итальянской мафией.

Она снова улыбнулась и подлила себе вина.

– Нет, я говорила немного о другом. На преступный путь эту женщину могла подтолкнуть чужая воля – приходило вам такое в голову?

Значит, она работала на кого-то еще. Признаюсь, эта весть меня слегка успокоила. Если не удастся замять дело о наркотиках полностью, то, по крайней мере, у мисс Гувер есть шанс отделаться минимальным взысканием – при условии, что она согласится сотрудничать… В последнем, впрочем, я имел сильные основания сомневаться. Кроме того, моей основной задачей было раскрытие убийства Шумера. И как выкрутиться, если она окажется причастной к этому, пока не приходило в голову.

– Такое возможно, – признал я, – Но мне потребуется больше информации обо всем этом.

– Неужели? А я думала, что вас интересует только убийство Генри.

– Слишком много свидетелей упомянуло о наркотиках во время допроса, – слова парочки подростков не имели особого веса, особенно в контексте последнего разговора с шерифом, но мне хотелось хоть немного ее прижать, – Замять такое дело непросто, и мне нужны веские основания для этого. И, боюсь, я совсем не уверен в вашей откровенности.

Взгляд мисс Гувер стал серьезным. Она раздумывала несколько мгновений, а затем отставила пустой бокал и сказала:

– Я действительно продавала наркотики без рецепта тем, кто в них нуждался, и даже пыталась втянуть в это Меган. Но, уверяю вас, Карл, мне приходилось действовать под давлением извне.

– Был другой плохой парень?

– Парень? – на ее лице снова промелькнуло насмешливое выражение, – Вы в самом деле думаете, что я согласилась бы на такую авантюру с мужчиной во главе предприятия?

– Значит, это была женщина. Я знаком с ней?

– Лучше, чем думаете: это миссис Колдуэлл.

Мои глаза округлились. Старушенция? Эта выхолощенная дамочка в твидовом костюме и с креслом-качалкой на крыльце? Эта миссис Совершенство разлива конца прошлого века? Вдова и мать героев войны, черт ее дери!

Я переваривал услышанное, время от времени прикладываясь к стакану, и наконец спросил:

– Как это оно у вас получилось?

– Постепенно. Я пришла в госпиталь совсем девчонкой, работала под ее началом. Первые несколько лет мы скорее недолюбливали друг друга, но когда я осталась одна, это изменилось. Она начала жалеть и опекать меня. Миссис Колдуэлл знала о моих финансовых затруднениях – кредит за дом муж погасил перед разводом, но сводить концы с концами все равно едва удавалось.

– Тогда она предложила вам непыльную приработку, – задумчиво пробормотал я.

– Не совсем, – мисс Гувер налила себе еще вина, – Однажды я оплошала на работе: были тяжелые времена, меня мучила бессонница… Словом, я перепутала дозировку препарата, и это плохо кончилось… для одного пациента.

– И ваша начальница узнала об этом?

– Разумеется; она следила за каждым моим шагом. Миссис Колдуэлл сумела замять это дело так, что никому в голову не пришло обвинять меня. Но после этого моя жизнь оказалась в ее руках.

– По-вашему, она начала приторговывать медикаментами до встречи с вами?

– Думаю, еще во время войны, хотя точно сказать не могу.

– Но миссис Колдуэлл выглядит такой… добропорядочной женщиной.

– Все так считают, – усмехнулась мисс Гувер, – С виду она – настоящая леди старой закалки, хоть и не с самым уживчивым характером. На деле же это обычная психопатка. Она ненавидит людей, и мужчин – в особенности.

– Чем же вызвана такая ненависть?

– Самой жизнью. Судьба была не слишком благосклонной к миссис Колдуэлл: она рано овдовела, а через двадцать лет потеряла единственного сына. Думаю, именно тогда она стала идеализировать своих любимых, и на этом фоне оставшиеся в живых выглядели не слишком хорошо.

Я хорошо понимал, о чем говорит мисс Гувер… Сам прошел через это дерьмо. С фронта возвращались калеками не только физически: тысячи, десятки тысяч с виду здоровых парней были опустошены внутри. Война высосала из них все соки и вернула в мирную жизнь совсем неподготовленными к этому. Молодые семьи рушились одна за другой, ветераны беспробудно пили, просыпались в холодном поту по ночам, глотали таблетки горстями; некоторые не выдерживали и пускали себе пулю в лоб… Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы отбросить черные мысли и вернуться к делам насущным:

– Полагаю, это было доходное предприятие?

– Весьма, – кивнула она, – Впрочем, на мою долю выпадало не так чтобы много, но, как видите, на жизнь хватало.

– Для чего потребовалось втягивать в вашу авантюру Меган Шумер?

– Это была идея миссис Колдуэлл. В основном мы имели дело с ветеранами, но их с годами больше не становилось. Она решила, что пришла пора обратить взор на молодое поколение. Я пыталась противиться этому, но у нее слишком много всего против меня.

– Однако дочь полицейского – не слишком ли велик был риск?

– Как по мне, чистое безумие. Генри так пристально следил за ней, что мы не могли бы ни на минуту вздохнуть спокойно… Но моя бывшая начальница настояла на своем. Думаю, она видела, насколько мне не по себе в этой роли, и собиралась подыскать хорошую замену: более молодую и менее независимую.

– Но почему вы верили ее угрозам? Ведь миссис Колдуэлл не могла навредить вам, не выдав себя.

– Ей уже нечего терять. Возраст и одиночество не лучшим образом меняют людей. Последнее время мне часто становилось страшно в ее присутствии, – призналась мисс Гувер, – Эта женщина порой настолько увлекалась своей безумной игрой, что теряла связь с реальностью.

Я внимательно посмотрел на нее. Намек был слишком явным, чтобы вот так запросто поверить. С психопатами мне, конечно, приходилось иметь дело, но они не носили компрессионных чулок и не заседали в благотворительных комитетах. Образ старой паучихи, годами плетущей свою сеть, мало-помалу складывался в голове, но безумие сюда как-то не подходило.

– Вы пытаетесь убедить меня, что это миссис Колдуэлл убила Генри Шумера?

– Я пытаюсь сказать, что она на это была способна, – спокойно отозвалась она.

– Мотив я готов признать, но возможность… Откуда у одинокой старой женщины оружие?

– Она много лет хранит наградной пистолет мужа, кольт сорок пятого калибра.

Это было уже слишком. Я вскочил с дивана, в два шага пересек ковер и навис над ней, опершись руками на подлокотники кресла. Наши лица оказались совсем близко. Мисс Гувер глядела на меня снизу вверх, запрокинув голову; поцеловать ее было секундным делом, но меня колотило от ярости:

– И вы скрывали такую информацию? Четыре дня… Четыре дня водили меня за нос!

Ответ прозвучал убийственно спокойно:

– Я не была уверена, что модель оружия подходит, а кроме того, не могла выдать ее без риска для себя самой.

Мгновение я смотрел в ее глаза, а потом с огромным усилием оторвал ладони от подлокотников, взял полупустой стакан и отошел к боковому окну. Отодвинул тюлевую занавеску и увидел собственное неясное отражение, а за ним – дом старухи. Он возвышался в ночи темной громадой, всего в каких-то двух десятках футов от гостиной мисс Гувер. Всего два десятка футов от комнаты, где были мы, где горел теплый свет, а из радиоприемника что-то пел о вечной любви этот носатый итальянец, работавший под француза.

Я простоял так некоторое время. Не скажу, что за те несколько минут перед моими глазами пронеслась вся жизнь: о прошлом я тогда вовсе не думал – только о будущем. Точнее, о том, что могло бы быть и чего не будет никогда. Когда разрозненные кусочки мозаики составили более-менее приемлемый рисунок, я спросил:

– У вас есть телефон в доме?

– Наверху, в спальне, – она удивленно приподняла брови.

– Проводите меня туда.

Она пошла впереди, в полутемном коридоре свернула на лестницу. Я поднимался следом, не сводя глаз с узкой спины. В холле второго этажа горел тусклый свет. Мы вошли в ее спальню, и мисс Гувер указала на телефонный аппарат, стоявший на тумбочке рядом с кроватью.

– Вы хотите, чтобы я ушла?

– Неважно, – я уселся на край постели, поставил стакан рядом с аппаратом и набрал номер участка.

– Дежурный слушает, – раздалось в трубке через несколько секунд.

– Говорит детектив Бойд. Пригласите моего напарника к телефону.

– Есть, сэр… детектив!

Я услышал удаляющиеся шаги, а вскоре затем – знакомое шарканье растоптанных ботинок Уилкинса.

– Как поживаешь? – спросил старик.

– Лучше всех. Вот что… – я поднял стакан, сделал глоток виски и тут же пожалел об этом, звякнув стеклом о трубку, – Я иду брать нашего убийцу. Цветочный тупик, дом 1.

– Хочешь, чтобы я подъехал? – голос зазвучал встревоженно.

– Скорее всего, справлюсь сам.

– Если я нужен…

– На твое усмотрение, – я повесил трубку.

Глава 16. Лицом к лицу


Мы спустились в гостиную. Я забрал шляпу, сиротливо валявшуюся на диване, оставил на столике пустой стакан и направился к двери. Мисс Гувер все время была на шаг позади. У порога она шепнула:

– Будьте осторожны.

– Всего хорошего, мисс… Миртл.

Я вышел не оборачиваясь. Мгновение спустя дверь за спиной закрылась, и все вокруг растворилось во мраке. Я поздно сообразил, что оставил улику – револьвер – в доме, но решил не возвращаться, пока не разберусь со старухой.

Цветочный тупик ночью выглядел не слишком приветливо: свет горел только в гостиной Миртл и у Холтонов – почтенному семейству в тот вечер было не до сна. Я пересек лужайку и повернул к соседнему дому. Он молчаливо чернел на фоне звездного неба. Мне нужно было застать миссис Колдуэлл врасплох, но отчего-то я был уверен, что она не спит.

Именно эта странная уверенность заставила меня обойти дом кругом и выбрать черный ход. Я бесшумно повернул дверную ручку – к счастью, старуха не страдала паранойей и не имела привычки запирать на ночь все замки – и вошел. В кухне было темно, пришлось выждать с минуту, пока глаза привыкнут к сумраку. Пахло выпечкой, но не бабушкиными пирогами, а скорее сухими безвкусными галетами, ими часто кормят в армии. Вскоре удалось различить очертания холодильника, газовой плиты и стола, черную дыру дверного проема, ведущего в коридор, который в этих проклятых домах соединяет кухню с гостиной.

Шаг за шагом я стал продвигаться вперед. Дверь в конце коридора оказалась закрытой; поколебавшись секунду – не подняться ли сразу наверх? – я повернул ручку и вошел в гостиную.

– Стой смирно!

Старушечий голос звучал скрипуче и почти ласково. Я замер. Сквозь прозрачный тюль, которым были занавешены окна, в гостиную проникал свет из дома напротив, и обстановку можно было разглядеть без труда. Старомодная добротная мебель, которая наверняка приехала сюда из прошлого дома старухи. Сама хозяйка сидела в большом старом кресле – спиной ко входу, лицом ко мне. Из-за темной одежды ее едва можно было заметить, а лица так вовсе не разглядеть. Однако предмет, который миссис Колдуэлл держала в руках, я узнал сразу по характерному стальному блеску.

– Я видела, что ты пошел к ней. Девчонку увезли, а потом явился ты. Один. На ночь глядя.

– Это не повод сносить мне голову.

Из кресла донесся каркающий смешок.

– Присядь-ка, хочу тебя рассмотреть.

Я осторожно сел в кресло напротив, снял шляпу и пристроил ее на правое колено; с этой же стороны в кармане плаща я носил пистолет – была надежда, что его удастся выхватить незаметно. Однако шансы оказались ничтожно малы: огни из дома напротив светили прямо в лицо, я был перед старухой как на ладони. С минуту хозяйка рассматривала меня, наклонив голову, а затем спросила:

– Ты ведь пришел по мою душу, верно? Она тебе все рассказала?

– Многое… – я не слишком хорошо представлял, что у нее на уме, и решил тянуть время, – Но еще больше осталось непонятным. Как такая благопристойная леди могла связаться с торговлей наркотиками?

Миссис Колдуэлл ответила не сразу, заглядевшись на фотографии в рамках, стоявшую перед ней на столике. С моего кресла рассмотреть изображение не представлялось возможным, и оставалось только гадать, кто же там запечатлен. Я сидел прямо и не сводил глаз с пистолета, который хозяйка держала в руках. Дуло было направлено на меня и слегка покачивалось в старческих руках.

– Не думала, что ты докопаешься до наших темных делишек, – наконец заговорила она, – С первой встречи показался мне болваном. Я ошиблась.

– Внешность бывает обманчива, – осторожно заметил я.

– Это верно… Значит, девчонка проболталась?

– Ей пришлось признаться: о наркотиках мне поведал один из ее друзей…

– Малыш Холтон? – старуха удовлетворенно кивнула, – Я всегда знала, что щенок не уйдет далеко от папаши. Шакалья порода. Мнят себя столпами общества, но думают только о собственной шкуре.

В этом я был с нею вполне согласен, однако обсуждать соседей не входило в планы.

– Как же все началось? – отважился я напомнить миссис Колдуэлл о сути нашего разговора.

Она вновь замолчала, уставившись перед собой. Я вытащил из левого кармана сигареты.

– Пепельница в буфете, справа, – машинально сказала хозяйка, но тут же опомнилась, – У меня в доме не курят.

– Простите, – я убрал пачку и положил руки на колени, – Вы хотели рассказать, как…

– Как все началось. Помню, я еще не окончательно выжила из ума. Просто не знаю, как начать. Наверное, с войны, я говорю о второй войне.

– Лет пятнадцать назад?

– Или больше. Задолго до победы; раненые возвращались домой, им нужен был уход, забота. Они приходили в больницу один за другим – в нашем-то городишке сотни человек… Попадались твои ровесники, а иные – совсем мальчишки, моложе моего Джонни, – голос миссис Колдуэлл дрогнул, – Я окружала их материнской заботой, старалась помочь чем могла…

– Но из этого мало что получалось?

– Да. Они были сломлены: войной, всеми ужасами, что видели там и творили сами… Ты воевал?

– Служил в военной полиции, – отозвался я.

– И как складывается жизнь?

– Не очень.

– Женат?

– Был женат… недолго.

– Ну, кто бы сомневался, – с отвращением потрясла головой старуха, – Многие пытались начать новую жизнь, заводили семьи, детей, но из этого ничего не выходило. Господи, столько разводов, как за последние годы я за предыдущие тридцать лет не припомню! На одной нашей улице распалось две семьи. А все знаешь, почему?

– Почему, миссис Колдуэлл?

– Потому что мужчина сейчас не тот. За пачку таких я не дала бы и мизинца моего Джонни… что уж говорить о Грегори, – назвав эти имена, женщина заметно поникла.

– Грегори – ваш покойный муж? – решился спросить я.

– Да, он погиб в первую войну, так и не увидел нашего мальчика, ни разу не взял его на руки. Армия даже не вернула мне тело, но в мэрии я получила за него медаль и еще вот это, – она погладила ствол пистолета, – Никогда им не пользовалась и даже не думала, что придется, но содержала в порядке. Чистила, раз в десять лет покупала новые патроны – даже не знаю, зачем. Думала подарить Джонни, когда он вырастет, но он бросил колледж и уехал на фронт… И тоже не вернулся…

Она замолчала, опустив голову. Это была хорошая возможность. Я опустил правую руку в карман и нащупал пистолет, но так и не решился выстрелить. Если женщина говорит откровенно, не стоит ее прерывать. Пауза, однако, затянулась даже для такой драматичной сцены. Левой рукой я поправил шляпу на колене, потом кашлянул и спросил:

– Значит, вы начали снабжать ветеранов наркотиками?

Будто очнувшись ото сна, она заговорила, медленно и задумчиво:

– Сначала это было от случая к случаю. Парень жаловался на боль или его мучила бессонница – я увеличивала ему предписанную дозу. Иногда приходится делать работу лечащего врача. Благо возможность у меня уже была. Поначалу я не брала с них денег.

Старуха снова замолчала. Выждав минуту, я негромко спросил:

– Вы уже занимали должность старшей сестры? Наверняка нелегко было ее получить…

– Я едва оправившись от родов пошла работать санитаркой, чтобы просто выжить, – тряхнула она головой, – Ночами мыла полы и выносила утки за больными, пока мой малыш плакал в круглосуточных яслях. Только когда Джонни пошел в школу, выкроила время для сестринских курсов. Одному богу известно, каких усилий мне стоила эта должность. Старшей сестрой я стала в сорок втором и работала как проклятая, чтобы забыть о смерти сына. В те самые дни в больницу пришла она…

– Миртл Гувер? – рассказ старухи словно заворожил меня, а знакомое имя немного успокоило и вернуло к реальности.

– Она была сестрой милосердия… Сколько ей было тогда – лет восемнадцать, наверное. Сама невинность, хотя с виду не скажешь. Работать умела, и с мужчинами держала себя строго. Ждала мужа, как положено. Она сразу мне понравилась. Мы несколько лет проработали рядом, особо не обращая внимания друг на друга. Война закончилась, вернулся ее супруг – тот еще мужлан. Я видела, что у нее что-то не ладится, работать стала хуже. Когда он смылся из города с племянницей священника, ничуть не удивилась – ты слыхал об этом?

– Мисс Гувер рассказывала о разводе. И о том, что привело к роману Гувера с другой – тоже.

– Ей тогда досталось, – кивнула старуха, – Работать стала хуже, я даже подумывала уволить ее… Как-то мы обе оказались на ночном дежурстве, разговорились. Миртл рыдала мне в плечо, рассказывала, как ненавидит мужчин, твердила, что жизнь окончена… Я пожалела ее. Сама-то успела почувствовать, каково быть матерью, а ей и того не было дано. Взяла бедняжку под свое крыло, учила всему, что знаю. Вскоре подсказала, что можно облегчить жизнь ребятам, вернувшимся с войны. Кто знал, что эта проныра все примечает…

В эту секунду мимо бокового окна кто-то прошел. Я быстро сообразил: если Уилкинс прибыл мне помочь, то наверняка тоже выберет черный ход. Ох, не наделал бы он шуму на кухне! Хватит ли у старика ума подслушать немного наш разговор, а тем паче догадаться, что хозяйка вооружена?

Миссис Колдуэлл, однако, ничего не заметила и продолжала рассказ:

– Она сама начала брать с ветеранов деньги, и призналась мне только когда пропажа медикаментов едва не вскрылась. Я замяла дело, и после этого была у нее в руках.

У меня перехватило дыхание: этого просто не могло быть. Но зачем старухе придумывать такое? Зачем валить все на Миртл, если она явно собирается прикончить меня. Нет, миссис Колдуэлл говорила правду, как на последней исповеди. Мисс Гувер снова сыграла нечестно. Только она не рассчитывала, что бывшая соучастница разоткровенничается с явно не симпатичным ей копом…

– Значит, вы не хотели извлекать из этого выгоду?

– Выгоду?! Я просто выполняла то, что она мне говорила. Смешно, ведь еще пару лет после того, как все началось, Миртл оставалась моей подчиненной. Это она настояла на том, чтобы занять должность старшей сестры после того, как я уйду на пенсию. Пришлось подделывать документы, уговаривать начальство – выставлять ее перед всеми ангелом небесным… Боже, как это было противно!

– Но и после вы продолжали сотрудничать?

– Разумеется, она не собиралась меня отпускать просто так. Бывшая медсестра, член благотворительного комитета больницы, которую знает каждая собака в городе – лучшей помощницы не придумаешь, – горько пробормотала миссис Колдуэлл, – Все изменилось, когда она решила, что я слишком стара для этого.

– Когда она решила взять на роль распространительницы Мег Шумер, – задумчиво сказал я, – Но разве эта весть не должна была вас обрадовать?

Старуха яростно мотнула головой:

– Она просто списала меня со счетов. Десять лет помыкала как собачкой, а потом вышвырнула. Миртл надавила на благотворительный комитет, чтобы меня исключили… Решение приняли только вчера, но это предложение рассматривали целую неделю. Моя жизнь была окончена. Так я думала.

– Вы пытались поговорить с мисс Гувер?

– Это было бесполезно. Я решила, что будет разумнее зайти с другой стороны…

– И за этим отправились в дом Шумеров той ночью?

– Я не хотела никого убивать. Лишь думала припугнуть девчонку. Казалось, если Миртл лишится такой помощницы, то будет вынуждена вернуть меня.

– Но сложилось иначе…

– Да, не повезло, – мрачно отозвалась миссис Колдуэлл, – Генри должен был быть на дежурстве, Мег оставалась одна. Я хотела просто поговорить. Зашла через черный ход – я знаю, что дверь на кухню они почти никогда не запирают, – но в доме не было никого, хотя свет в гостиной горел. Я решила, что девчонка снова отирается со своими кавалерами и скоро придет, поэтому уселась в кресло Шумера и принялась ждать.

– Напротив входной двери?

– Да, вот как ты сейчас, – она мотнула головой на дверь за своей спиной, – Правда, ты действовал потише. Генри ввалился в дом как боров, перепугал меня до полусмерти. Даром, что было светло, я вскинула пистолет и просто чудом не выстрелила в ту же секунду.

– Значит, это случилось не сразу?

– Нет. Он закрыл дверь и только тут заметил меня. А в следующую секунду – вот это, – ствол пистолета нехорошо качнулся.

– Он успел сказать что-нибудь?

– Боюсь, он и сообразить ничего не успел. Я слова не сказала, как он полез в свою кобуру. Что мне оставалось? Я выстрелила, – миссис Колдуэлл вновь криво усмехнулась, – Одним болваном стало меньше.

– Кажется, мистер Шумер вам не слишком нравился.

– Я все о нем знала, все про всех знала: что девчонка гуляет сразу двумя, что Шумер спит с Натали, этой деревенской выскочкой, а ее муж возвращается домой под утро… Не то чтобы их шатания сильно меня интересовали, но что еще остается на пенсии, кроме как смотреть в окно.

– Некоторые предпочитают телевизор, – заметил я не без иронии.

Миссис Колдуэлл мотнула головой:

– Моя старшая сестра в доме престарелых пялилась в этот ящик с утра до ночи. Я считаю, от этого у нее крыша и поехала окончательно.

– Мне очень жаль.

– Нечего жалеть старых дур. Каждый в конце концов получает то, чего заслуживает.

Старуха выпрямилась в кресле, уставившись на стол перед собой. Рука, державшая пистолет, перестала раскачиваться и дуло остановилось на мне. Кажется, запахло жареным. Я сжал кольт в кармане и предостерегающе сказал:

– Вы же понимаете, что убийство еще одного копа сделает вас серьезной преступницей. Вам не удастся уйти далеко.

Она подняла голову и уставилась на меня. Неужели дал промашку? И богом клянусь, я слышал, как скрипнула половица на кухне – значит, Уилкинс уже внутри. И как давно он там? Как много успел услышать? Кажется, у моей собеседницы барахлил слуховой аппарат – она снова ухом не повела и только спросила:

– О чем ты говоришь, мальчик? У меня и в мыслях не было подаваться в бега.

– Тогда за каким чертом вы поджидали меня тут, в темноте и с пистолетом? – я говорил, особо не задумываясь, только чтобы заглушить предательский скрип пола под башмаками моего нескладного напарника.

Миссис Колдуэлл рассмеялась:

– А ты как думаешь.

Она наклонилась вперед, протянув руку к столику, но причина этого неуместного смеха так и осталась нераскрытой. За моей спиной с грохотом распахнулась кухонная дверь, и в комнате прогремел выстрел. Вскрикнув, старуха подняла дуло, и новая вспышка осветила сумрак, ослепив меня на секунду. Впрочем, зрение мне было и не нужно: я битых полчаса сидел напротив и хорошо запомнил, в какую сторону целиться. Вынимать пистолет не было времени, я через подкладку плаща выпустил всю обойму в миссис Колдуэлл.

Когда гром отгремел и пороховой дым проел легкие, я поднялся и шагнул к входной двери. Ощупью нашел на стене выключатель. Под потолком вспыхнула ослепительным сиянием хрустальная люстра. Старуха полулежала в кресле, откинувшись назад и вытянув тощие ноги в шнурованных черных ботинках. На миссис Колдуэлл было то самое платье, в котором она ходила на кладбище к мужу и сыну. А на столике я увидел их фотопортреты. Ничем не примечательные парни двадцати с небольшим лет. Оба в военной форме, одного не отличишь от другого: средний рост, худощавый, светлые волосы и прямой взгляд.

Бог знает, сколько вечеров и ночей она провела вот так, сжимая в руках старый кольт и мечтая снова быть с ними. Может быть, сегодня она бы решилась…

На столике возле кресла с телом хозяйки стоял телефонный аппарат. Я набрал номер участка по памяти.

– Дежурный! Это Бойд. Высылайте всех ребят к дому старой миссис Колдуэлл. И карету скорой… Две кареты.

– Кто-нибудь ранен? – тревожно уточнил молодой голос.

– Нет.

Я дал отбой, вышел на крылечко, уселся в плетеное кресло и закурил. Дверь оставил открытой, чтобы немного света от сияющей в гостиной люстры попало наружу. Позади кресла, в котором я провел самые долгие полчаса в своей жизни, лежал мой напарник. По крайней мере, напоследок Уилкинс смог почувствовать себя героем вестерна… Пуля вошла ему в левый глаз – аккуратно, будто действовал лучший снайпер из лучших. Миссис Колдуэлл была неумелым, но чертовски везучим стрелком.

Эпилог


Колымага Уилкинса досталась мне за бесценок. Вдова не захотела говорить с виновником смерти мужа, когда я после похорон пытался отдать ей ключи от авто. Сделку предложил старший сын. Копия напарника, только моложе и опрятнее. Странно, что за столько лет работы вместе я ни разу не виделся с его детьми. На кладбище все отпрыски старика – от тридцати до четырех лет – стояли в ряд у гроба, покрытого национальным флагом. Я наблюдал издалека, чтобы не усугублять горя семьи.

Дорожные полицейские пока ни разу меня не останавливали. Поскольку права сгинули под Атлантик-Сити, водить пришлось осторожно. И ни капли в рот, как бы ни хотелось. К сожалению, мою новообретенную трезвость начальство оценить не успело: расстрелял пожилую вдову и мать героя войны, в пьяном виде, да еще потерял напарника. Даже раскрытие дела не помогло. Мне мягко указали на дверь.

Служебное расследование заняло месяц. Отставка – пару минут. Утром я оставил значок на столе шефа, забрал пожитки из квартиры, напоследок поругался с квартирной хозяйкой, а в три часа пополудни уже вырулил на шоссе, ведущее на юго-запад. Меня ждал Саннивейл.

Казалось бы, пора отчаяться и пуститься во все тяжкие… Черта с два! У меня на душе пели птицы. Пришлось выкладываться по полной, изворачиваться змеей – но дело было обставлено как следует. Просто спятившая старуха возненавидела соседа, который сумел вернуться с войны живым. Ни одна душа больше не заикнулась о наркотиках, ни одного упоминания об этом не нашлось в протоколах допросов, которые я заботливо подчистил, прежде чем уехать в Бостон.

Теперь я мог вернуться. Я был свободен, и она тоже.

Саннивейл встретил меня приветливо. Стоял теплый ноябрьский день, самый конец золотой осени в Массачусетсе. Теперь здесь не чувствовалось гнилого дыхания октября, сырость куда-то девалась, и кучи опавшей листвы дымились на каждой лужайке.

Я не решился ехать прямо к дому мисс Гувер. Оставил «Додж» возле отеля, на всякий случай предупредил портье, что вечером мне понадобится номер, и зашагал к площади. На мне был новый чистый плащ, щетину теперь сбривал начисто каждое утро, шляпу носил на другое ухо – словом, не узнать. А вот старая колымага могла запомниться местным. Я не хотел лишнего внимания. Хотел встретить Миртл после работы и сказать ей все, что думаю. Просто сил больше не было носить это дерьмо в себе.

Погожий денек выманил на улицы последние в этом году парочки. С одной из них я едва не столкнулся в квартале от площади. Шли себе, воркуя ни о чем и обо всем сразу: у него мятые брюки и улыбка на полфизиономии, у нее – воротничок под горло и искорки в глазах. Оливер Хэйнс и Меган Шумер. При виде меня они оборвали разговор и вытаращились так, будто встретили призрака. Честно говоря, я тоже был не слишком рад этой встрече. Так и стояли на углу каких-то там стрит и авеню, не решаясь вымолвить ни слова. Первым пришел в себя парень.

– Детектив Бойд! Вы здесь какими судьбами? Прибыли бороться с остатками преступности в Саннивейле?

– Не дури, – спокойно осадила его девушка, – Рады встрече, детектив. Здесь многие вспоминали о вас.

Мисс Шумер этот месяц посещала школу хороших манер? От непривычной мягкости в ее голосе я в первый момент слегка оторопел. Впрочем, виду не показал, чтобы маленькая преступница не зазнавалась.

– Могу себе представить, мисс. Должно быть, последнее время в Саннивейле и поговорить не о чем.

– Вот уж о чем горевать не приходится, – вновь подал голос неугомонный Оливер, – Город просто жужжит. Сплетен на год вперед хватит.

– Только меня тут уже не будет, – заметила Мегги.

– Собрались уезжать?

– Она живет с нами. Родители оформили опекунство, пока Мег не закончит школу.

– Как же вы умещаетесь в той квартирке? – не сдержался я.

– Мамина тетка умерла, оставив неплохое наследство, и мы переехали. Сейчас всем места хватает, – не без гордости сообщил Оливер.

– Вернулись в Цветочный тупик?

– Да ни в жизнь! Его теперь все стороной обходят.

– Неудивительно, – я обернулся к девушке, – Значит, вы планируете продолжать обучение в другом месте?

– Попытаюсь прорваться в Массачусетский технологический.

Она откинула голову назад и с вызовом посмотрела на меня. Я остался невозмутим, хотя про себя похвалил девчонку. Меньшего от нее и не ожидал.

– Что будете делать с домом?

– Его вряд ли скоро удастся продать, – не без сожаления призналась мисс Шумер, – Теперь в нашем тупичке четыре пустых дома, и у каждого история одна другой хуже.

– Холтон локти грызет, – вставил младший Хэйнс, – Отец слыхал, как он ворчал по телефоны, что, мол, цены на недвижимость в районе упадут и туда теперь понаедет всякий сброд.

– Хуже сброда, чем их семейка, точно не найдется, – с презрением добавила девушка.

Я, вытащил сигареты и внимательно посмотрел на нее:

– Неужели? А как же ваша дружба с Джошуа?

– Этот ублюдок показал, что ничего из себя не представляет. Сдал всех с потрохами, едва запахло жареным. Ничем не лучше папаши, он теперь этого и скрывать не пытается, – пожала она плечами.

Похоже, рыцарь в сияющих доспехах слетел с пьедестала, который для него мысленно возвела мисс Шумер, и пребольно брякнулся о землю. Впрочем, врожденным благородством Джошуа Холтон был наделен исключительно в мечтах девушки. Я улыбнулся этой мысли и спросил:

– Стало быть, ваш закрытый клуб прекратил существование?

– Просто стал чуть более приватным, – Оливер незаметно подмигнул мне из-за плеча девушки.

Словарный запас парня подрос. Определенно соседство с мисс Шумер пошло ему на пользу.

– А вы чем собираетесь заниматься? – поинтересовался я с улыбкой.

– Отлажу выхлоп у пикапа и подамся в большой город. Ваш покойный напарник говорил, что там можно здорово разбогатеть на стрижке газонов.

– Может, для начала научишься не валять дурака, – с досадой заметила Мег, – Возьмешься сейчас за учебу – и какой-нибудь захудалый колледж с радостью распахнет тебе двери.

– Думаю, в районе Кембриджа такой обязательно найдется, – заметил я, – Был рад встрече.

– До свидания, детектив, – почти хором ответили они.

Я зашагал дальше. Чем ближе был знакомый тупичок, тем быстрее я шел. Кажется, даже насвистывал что-то себе под нос: после встречи с этой парой настроение поднялось. Если у младшего Хэйнса есть немного ума, а у сиротки Шумер – хоть немного сердца, они не упустят друг друга.

Наконец впереди показался заветный знак с надписью «Цветочный тупик». Я махом преодолел последние футы и через секунду увидел щербатого гнома на лужайке мисс Гувер. Он улыбался сегодня с неприкрытой издевкой. Ноги по инерции взбежали на крыльцо, хотя голова уже думала: какого черта?

Шторы были задернуты, дверь заперта на висячий замок. Ветерок гонял сухие листья по подъездной дорожке, а такая аккуратная месяц назад клумба выглядела теперь так, будто ее переехали грузовиком…

Все-таки не зря меня поперли из полиции. Где твоя хваленая наблюдательность, детектив? Мег говорила про четыре пустых дома.

Я уселся на ступеньку. Едва не завыл в голос. Чувствовал себя как мальчишка, у которого уличные задиры отняли велосипед, надавав перед этим по шее. Признаюсь, понимание того, что Миртл уехала из Саннивейла, оглушило меня даже сильнее, чем ее взгляд во время первой встречи. Я вытащил сигареты и машинально закурил, пытаясь сообразить, чем же заняться теперь.

Напиться в баре? Месяц назад так я впопыхах не закрыл там кредит, а теперь, без полицейского значка, хозяин со мной сюсюкаться не будет.

Заглянуть в магазин и напиться в номере отеля? Слишком далеко. Сил нет. Ноги налились свинцом, а зад будто прирос к проклятому крыльцу.

Какого черта, Миртл?

– Детектив Бойд?

Я вздрогнул. Так погрузился в себя, что не заметил приближения Джошуа Холтона. Он еще больше вытянулся и исхудал за последний месяц. Совсем не походил на того напыщенного ублюдка, каким его теперь представляла себе Мег. Несчастный парнишка.

– Как поживаешь? – я пытался выглядеть дружелюбным.

– Паршиво, – он остановился на подъездной дорожке, ковыряя бетонную плитку носком ботинка, – Гуляю вот.

– Один?

– Больше пока не с кем…

– Детская дружба не живет долго, – невольно процитировав слова старшего Холтона в утешение мальчишке, я тут же устыдился самого себя, – Как дома дела?

– По-прежнему… Отец с матерью сначала ругались – чуть до развода не дошло – потом не разговаривали недели две. Теперь уж все как было: тоже молчат, но хоть не дуются.

– Все наладится, – это прозвучало не слишком искренне, – Как в школе дела?

– Подумываю бросить.

– Это не лучшая идея…

– Других все равно нет.

Мальчишка угрюмо замолчал. Я смотрел на него и думал о Майкле. За этот месяц несколько раз пытался дозвониться до сына, но трубку всегда брала бывшая. У него то ночевка, то тренировка, то репетиция рождественского спектакля, мать его так… Скоро Мона вместо очередного чека с алиментами получит извещение об отставке – и тогда даже эти жалкие звонки исчезнут из моей жизни. Что в ней вообще останется?

– А вы хотели навестить мисс Гувер? – воспитанный малец догадался, что пауза слишком затянулась, – Она уехала недели две тому назад.

– Не знаешь, куда? – без особой надежды откликнулся я.

– Далеко, думаю. Дом продала за бесценок банку, отец долго ее отговаривал, когда оформлял сделку. Машину тоже продала. Села в поезд до Бостона… наверное, перебралась на западное побережье, а то взяла бы больше вещей, – добавил Джошуа.

Я внимательно посмотрел на него и спросил:

– Откуда ты знаешь, на каком поезде уехала мисс Гувер?

– Встретил ее на вокзале; можно сказать, проводил, – усмехнулся парень, – Я теперь часто там ошиваюсь. Помог затащить кошку и чемоданы в вагон, она при мне показала билет кондуктору.

Мозг потихоньку начал работать… Значит, она держала курс на Бостон. Что дальше? Могла сесть в самолет в аэропорту Логана и отправиться на запад, как предположил парнишка… Или поехала до Нью-Йорка и раскошелилась на трансатлантический рейс? Последняя версия выглядела правдоподобнее – Франция куда больше подходила Миртл, нежели Калифорния. Но мне на перелет до Парижа и за год не заработать честным путем…

Пока шло служебное расследование, выяснилось, что у миссис Колдуэлл не было ни гроша за душой. Все средства уходили на содержание старшей сестры – полоумной старой девы, которая скончалась недавно в дорогущем доме для престарелых в предместье Бостона. Счета из этой элитной богадельни содержали такие внушительные суммы, что коллеги диву давались. По счастью, скромный образ жизни, которую вела одинокая вдова, рассеял все подозрения. Но я даже приблизительно не мог представить, какое состояние сумела сколотить мисс Гувер.

Я распрощался с парнем и пошел к отелю. Снял самый дешевый номер, чтобы хорошенько все обдумать, и сделал пару междугородних звонков. Если что-то хорошее и осталось у меня в память о службе в военной и гражданской полиции – это старые приятели. Через два часа удалось выяснить, что Миртл Гувер покинула Штаты.

Ночь я провел без сна. Утром рассчитался с заспанным портье, сел в машину, включил радио и через пару минут вырулил на шоссе. Динамик на секунду замолчал, а потом из него донеслась знакомая песня Ив Монтана. Солнце поднималось над дальним холмом. В желудке было пусто, но меня это волновало меньше всего. Я нажимал на педаль газа и смотрел только вперед, на бесконечную дорогу, убегающую на северо-восток. Впору было выть волком, но отчего-то на душе было спокойно.

Миртл… Какая она теперь? Носит костюмы от Шанель? Коротко подстриглась как настоящая француженка или даже стала брюнеткой? Чем занимается: пьет молодое вино где-нибудь в Провансе, а может быть, учится вязать свитера в нормандской деревушке? У меня бензина едва до Бостона. В кармане четырнадцать баксов; десять из них – ее. И, клянусь давно сгнившим сердцем бедняги Шумера, я верну этот долг.

Джеральд Сеймур

Красная лисица

1

Уже час они сидели в условленном месте. Машина прижалась к краю дороги, скрытая высокими, похожими на грибы соснами. Здесь находилась парковочная площадка, которую позже, когда солнце поднимется выше, займут любители игры в теннис. Как они и надеялись, место было тихим и неприметным, поскольку основной поток машин шел по другой стороне дороги.

Здесь они оказались не случайно — в таких делах не бывает ничего случайного, спонтанного и незапланированного. В течение двух недель пришлось объезжать все тихие улочки в округе, наблюдая, запоминая, сопоставляя, принимая или отвергая различные варианты, заменяя их новыми, чтобы иметь максимум преимуществ в случае чего. Они должны были учитывать и возможность неудачи и подготовить вариант на этот случай. В общем, выбирали место до тех пор, пока оно не устроило всех, потом доложили куда следует. Вчера утром сюда приезжал еще один человек, он выслушал их, кивнул головой и даже похлопал по плечу, выразив этим свое согласие.

Итак, засада подготовлена, капкан расставлен, веревка натянута. Сидевшие в машине, не отрываясь, следили за стрелками на своих наручных часах со сверкающими хромированными корпусами и гадали, будет ли их жертва пунктуальной или опоздает.

Дорога впереди машины взбегала к небольшому холму и там соединялась с широкой автострадой с шестью полосами для движения в обоих направлениях. Это было примерно в двухстах пятидесяти ярдах от места, где они находились. Здесь, под соснами, дорога была тенистой и даже мрачноватой, на ее поверхности темнели рытвины, заполненные дождевой водой. У жертвы не было никаких шансов быстро проскочить это место на своей машине. Ведь он будет беречь обшивку своего драгоценного «мерседеса» и потому поедет со скоростью максимум тридцать миль в час, стараясь избежать неприятностей на этих ухабах. И вряд ли у него возникнут какие–нибудь подозрения.

Машина, в которой сидели притаившиеся мужчины, была украдена три недели назад у отеля в Анцио, городке к югу от Рима. К тому моменту, когда пропажа обнаружилась и полицией был объявлен розыск, у «альфетты» были уже другие номера, снятые с машины из Ареццо, с севера. Номера эти принадлежали автомобилю марки «мирафьори фиат». Расчет был на то, что сочетание краденой машины и краденых номеров — слишком сложная комбинация для обычной полицейской проверки. Документы же о страховке и уплате налога были выправлены специалистом по таким делам.

В машине сидели трое брюнетов с гладко зачесанными волосами, что выдавало в них выходцев с самого юга Апеннинского полуострова, из Калабрии, сурового горного края. Эта работа была для них своеобразной игрой. Они обладали богатым опытом в таких делах. Проведя операцию захвата в каком–нибудь большом городе, они вновь возвращались к себе в горы, к своим семьям, недоступные и неизвестные полицейским компьютерам. Воздух в машине был круто напоен ароматом крепких сигарет, которые они беспрерывно курили, поднося их ко рту своими грубыми пальцами с рубцами от работы поздно на поле.

С табаком смешивался перегар от ночной дозы крепкого пива. Все трое были средних лет. У одного из них, того, что сидел за рулем, волосы все время падали на лоб, несмотря на бесконечные попытки усмирить их с помощью расчески. Виски другого, сидевшего рядом были уже совсем седыми. Третий, на заднем сиденье, отличался огромным брюхом, которое перевешивалось через брючный ремень.

По мере того, как время приближалось к семи тридцати, разговор в машине становился все тише. Да и говорить было не о чем. Они затаили дыхание. Тот, что сидел сзади, достал из сумки, стоявшей у него между ног, маски: они сделали их из чулок, купленных накануне в универмаге, ножом проделав отверстия для глаз и рта. Молча передав маски двоим, сидевшим впереди, он снова полез в сумку. «Беретта» со вздернутым дулом предназначалась для водителя, хотя оружие ему вряд ли было нужно, его дело было вести машину. Для себя и третьего пассажира пузатый достал из сумки толстые, короткие стволы автоматов, сразу сделавшиеся стройнее, когда он прикрепил к ним рукоятки с магазинами. Тишина в машине прерывалась лишь тяжелым металлическим клацаньем заряжаемого оружия. Наконец из сумки был извлечен молоток со сверкающей лаком рукояткой из новенького дерева и стальным блеском тяжелой головки.

На этот раз им предстояло похищение мужчины их возраста, их комплекции, их сноровки. Это будет потяжелее, чем в прошлый раз, когда они украли ребенка — обычного мальчишку, в тот момент, когда он ковылял в детский сад со своей няней-негритянкой. Она вскрикнула, увидев их, эта черная сука, и забилась в судороге на тротуаре, как собака. Они подбежали к ребенку, а этот сопляк даже не сопротивлялся, он сам почти побежал к машине вместе с ними. Машина простояла в общей сложности не больше пятнадцати секунд, и они уже снова ехали, бросив ребенка на пол между сиденьями, подальше от любопытных глаз. И только пронзительные вопли девчонки говорили о том, что что–то произошло. Родители выложили двести пятьдесят миллионов. Тихо, мирно, без полиции и карабинеров. Они все сделали так, как им велели. За деньгами съездили к дедушке в Геную. Это был классический случай, идеальный вариант. Все прошло так, как они и запланировали. Деньги были выплачены банкнотами по пятьдесят тысяч лир. Ни один человек в униформе даже не появился в поле зрения. Но как все пройдет сейчас, неизвестно — может, он начнет стрелять, а может, окажется слабаком. Пузатый на заднем сиденье держал молоток, поглаживая его головку. Они думали о том, как встретит их Большой, если произойдет какой–нибудь сбой, и их машина вернется пустой. Или если деньги не будут выплачены... С их стороны ошибка невозможна, даже вероятность ее исключается... Этот подонок Большой снимет с них шкуру. Из необъятных штанов пузатого послышалось какое–то урчание, потом они услышали сигнал. Толстяк изогнулся дугой, вся его туша напряглась, и он вытащил радиопередатчик. Настроившись на нужную волну, он поднес аппарат к лицу. Раньше они таких штук не использовали, но время идет вперед.

— Да. Да.

— Второй?

— Да.

Код был заранее с ним согласован, но неожиданность радиосвязи, казалось, шокировала его. Он понял, что сидевшие впереди разочарованы его неумелыми действиями. На прошлой неделе они несколько раз практиковались в работе с передатчиком, чтобы убедиться, что связь не подведет здесь, на этой холмистой местности. Лицо шофера выражало раздражение.

— Это первый. Он приближается... на «мерседесе», один. Он один.

Искаженный расстоянием голос, казалось, впрыснул в каждого из них инъекцию возбуждения. Они ощутили нарастившее напряжение во всем теле, даже кишечник забурлил. Там, где ноги соприкасались с оружием, спрессовался тугой комок энергии. Пути назад не было, все мосты сожжены. Если они сядут в лужу, Большой не простит им этого.

— Ты слышишь меня, второй? Прием!

— Мы слышим тебя, первый. — Это было сказано посеревшими губами прямо в микрофон.

Большой, Толстяк, Жирный — так называл этого иностранца их старший. За чужеземцем стояла известная транснациональная компания и платили они хорошо — сразу и огромные бабки. На этот раз, как минимум, миллиард лир, а может, и два. Количество нулей сводило с ума. Что значит для транснациональной какие–то два миллиарда? Ничего. Полтора миллиона долларов, только и всего. Сидевший сзади отключил радиопередатчик, этот этап пройден. Напряженное молчание заполнило машину. Слух обострился — они прислушивались, не донесется ли тяжелый шум мотора «мерседеса». А когда он послышался, то скорее был похож на жалобное нытье, это шестеренки пересчитывали рытвины на дороге. Казалось, машина ползком продвигается вперед. По мере того, как расстояние сокращалось, шум нарастал. Так муха начинает все сильнее бить крыльями, когда попадает в сети паука.

Шофер Ванни, полуобернувшись, подергивая щекой и веком, бормотал что–то невнятное и криво улыбался.

— Начали, — раздалось сзади.

— Пришло время получать посылку, — более внятно произнес Ванни. — Пора ощипывать петуха.

Он толкнул вперед передачу и тихонько нажал на акселератор, осторожно подталкивая машину к тому месту, где путь сужался. Все трое впились взглядом в изгиб дороги впереди. А вот и он, «мерседес», гладкий, лоснящийся, предназначенный для ровных поверхностей автострад. Здесь же он был скован и почти ни на что не годился. Продираясь по рытвинам, он приближался к ним.

Пузатый, Клаудио, снимая наушники, кричал:

— Быстрей, Ванни, быстрей!

«Альфетта» рванулась вперед. Колеса, протестуя против рыхлого дорожного гравия, несколько раз провернулись на холостом ходу. Резкий удар по тормозам застал врасплох Клаудио и Марио, того, что сидел рядом с шофером. Они буквально слетели со своих сидений. Метров за тридцать до «мерседеса» «альфетта» встала, заблокировав дорогу. Раздавшийся затем грохот от столкновения был такой, что лица всех троих приняли неописуемые контуры, и без того расплющенные масками из чулок. Для Ванни это был звездный час. Он увидел перекосившееся лицо человека в «мерседесе», когда его машина ударилась в их «альфетту». Ванни знал, что он уже девятнадцать месяцев в Италии и его не удивило, когда в заднем зеркале иностранец изобразил чисто итальянский жест, правда, в несколько карикатурном виде — резкое движение кистью и взмах пальцами, означавший ругательство, которое понимали все шоферы.

Ванни услышал, как с треском распахнулись дверцы напротив и сзади. Он резко повернулся на сиденье, чтобы получше рассмотреть предстоящую встречу, и увидел раскалывающееся стекло «мерседеса». Клаудио стоял с молотком в одной руке и автоматом в другой у дверцы водителя, а Марио рядом с ним взламывал замок. Еще мгновение, и Марио уже снимал свой белоснежный воротничок. Он содержал его в неправдоподобной чистоте и перед самым началом схватки всегда снимал его, придурок, изогнувшись при этом всем телом. А потом уже они доводили работу до конца. В самый напряженный момент Ванни ощутил осколок стекла на своем сиденье, это отвлекло его внимание и в тот же миг он увидел автомобиль, выезжающий из–за вершины холма. Марио и Клаудио не замечали его, занятые борьбой с этим идиотом, уже почти справившиеся с ним. Ванни вытащил пистолет сердце его колотилось, в горле застрял крик об опасности.

Это была женщина. Обычная синьора с аккуратно уложенными волосами в маленьком автомобиле. Наверно, торопится сделать утренние покупки, пока солнце еще не начало палить. Ванни спустил палец с крючка и положил руку на руль. Эта дамочка, поняв, что происходит, остановилась и теперь будет сидеть и ждать, пока все не закончится. И потом будет молчать — ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знаю.

Мужчина в «мерседесе» продолжал сопротивляться, визг тормозов машины на холме очевидно придал ему сил. Но кулак Марио, опустившийся на его подбородок, положил конец всем этим попыткам.

Все было кончено.

Бесчувственное тело затащили на заднее сиденье. Марио и Клаудио накрыли его сверху и крикнули Ванни, чтоб он скорее трогался. Надо было быстрее линять отсюда, покуда полиция не перекрыла дороги, отрезав пути к спасению.

Первые пятнадцать минут были решающими. Ванни впился руками в руль, мускулы на плечах взбугрились, когда он с силой повернул руль влево, выезжая на магистраль. Ванни слегка нажал пальцами на клаксон и решительно перерезал дорогу встречной машине, водитель которой не ожидал такой наглости и вынужден был уступить. Сзади доносились униженные всхлипы пленника, Марио и Клаудио возились с ним, тяжело дыша, потом донеслось зловоние хлороформа.

Еще немного, и они вырвутся. Уже ясно, что главное — позади. Они проехали несколько сот метров по узкой Тор ди Квинто, потом два километра по Форо Олимпико. Перед светофором скорость пришлось снизить. Они повернули налево, на север, и помчались по дороге, уходившей из города. Весь этот путь Ванни мог бы проехать с закрытыми глазами. Здесь уже он мог не спешить. Незачем паниковать, только привлечешь лишнее внимание. Сидевший сзади Клаудио положил руку ему на плечо, да с такой силой, что даже кожа на этом месте заныла. Ванни ничего не сказал ему, он не отрывал взгляда от дороги.

Клаудио, казалось, не понимал всей напряженности момента. Этот огромный, тяжеловесный детина, обладавший мертвой хваткой, был не способен оценить ситуацию, не соображал, что сейчас лучше помолчать. Он уже ощущал себя в безопасности. Ванни уступил дорогу грузовику и выехал на полосу, где скорость движения была ниже. Клаудио не обращал внимания на распростертое под ним тело, голова и туловище которого были как раз у его колен, а ноги, лежащие на полу, прижимал Марио. Ему хотелось поговорить.

— Ты молодец, Ванни! Здорово вытащил нас! Далеко еще до гаража?

Он и сам прекрасно знал ответ, на прошлой неделе они раза четыре проехали по этой дороге. Время поездки составляло минут десять. Но Клаудио просто хотелось перекинуться словом, поболтать, молчание для него всегда было невыносимо. Он мог говорить о чем угодно — о сигаретах, пиве, женщинах, и умер бы, наверно, если бы его друзья были столь безжалостны, что не прощали ему эту слабость. Ванни понял его состояние.

— Минут пять. Уже скоро.

— Знаешь, он здорово сопротивлялся, когда мы его вытаскивали из машины.

— Ты его классно нокаутировал, Клаудио. Он сразу вырубился.

— Я бы трахнул его молотком, если бы он не перестал махать руками.

— Да ты сам не понимаешь, какая у тебя в руках силища, без всякого молотка, — усмехнулся Ванни. — Уж они нам заплатят за эту работку!

— Сколько, ты говоришь, до гаража?

— Да уже минуты три, ты же недавно спрашивал, дубина ты калабрийская. Не жалко тебе будет расставаться с нами? Наверно, с нами хочешь, сегодняшним поездом? Но надо быть терпеливым, как говорит капо [1]. Шлюхи не будут скучать, а, Клаудио?

— Можно бы и всем вместе поехать.

— Ты что, не слышал, что капо сказал? Уезжать всем по отдельности, пускай Клаудио проведет эту ночь у кого–нибудь между ног. Только не обижай девочек, ты уже большой мальчик. — Ванни скривился в усмешке. Между ними была такая игра, они все время подшучивали над доблестями Клаудио-любовника. На самом же деле, если бы какая–нибудь девица просто заговорила с ним, он туг же наложил бы в штаны.

— Я так хочу поскорее вернуться в Пальми, — чистосердечно признался Клаудио.

— Калабрия проживет еще денек без тебя.

— Ну и вонючка же ты!

— Слушай, ты же всегда находишь себе приятеля для болтовни. Так найди и какую–нибудь телку. Она будет смотреть тебе в рот и думать, что ты великий человек. Только не выставляй напоказ свои денежки. — Тут насмешник посерьезнел. — Как только начнешь их швырять, тут они тебя и сцапают.

— А может, Клаудио положит деньги в банк? — сказал Марио.

— А вдруг какой–нибудь грабитель ворвется туда с револьвером и заберет их? Нет, никогда! Не делай этого, Клаудио!

Они весело рассмеялись, так, что под их тяжелыми телами застонали сиденья. Этот детский, чуть нарочитый смех снял с них все напряжение, навалившееся три недели назад, когда они впервые были посвящены в дело.

После поворота на Риети они свернули направо и поехали по дороге, огибающей недавно построенный жилой квартал, по направлению к гаражам, своему тылу, загороженному от верхних окон домов рядом густых сосен. Здесь их уже ждал старый фургон, весь поцарапанный, часть краски на нем была съедена ржавчиной, особенно на крыльях. Маленькое окошечко на задней двери было залеплено грязью.

Рядом стояли двое, опершись о капот, и ждали прибытия «альфетты». Они что–то сказали, но Ванни не расслышал, что именно — в это время Клаудио и Марио переносили связанное, накачанное наркотиками тело своей жертвы из автомобиля в фургон. Искра интереса друг к другу пробежала между ними, как бывает между людьми, которые никогда прежде не видели друг друга и вряд ли когда–нибудь еще встретятся. Когда дверь фургона закрылась, калабрийцы получили конверт с деньгами, и довольный Клаудио, не скрывая радости, чмокнул своих коллег в щеки, а потом еще похлопал по плечам. Лицо его при этом сияло.

Марио пошел назад к машине, у двери немного помедлил, наблюдая, как мужчины в фургоне пристегиваются ремнями и трогаются с места. Была какая–то тоска в его лице, будто он жалел, что его часть работы закончилась. Подошел Клаудио, и он отвел взгляд от удаляющегося фургона. Они сели в машину и, как хищники, набросились на конверт. Они буквально разодрали его на клочки, и им на колени упали симпатичные пластиковые пакетики, перевязанные ленточками. В них лежало по сто банкнот каждому, одни были совсем новенькие, другие уже помятые, а третьи и вовсе стерлись от времени. Наступила тишина — каждый пересчитывал свой аванс. Мелькали лишь края купюр.

Ванни, разложив деньги по отделениям своего бумажника, вытащил из кармана небольшой ключ и подошел к одной из дверей гаража. Он отпер ее, затем вернулся к машине и жестом приказал Клаудио и Марио выходить. Удостоверившись, что за ними никто не наблюдает, он заехал в гараж и протер носовым платком все пластиковые и деревянные панели внутри салона, а потом наружные поверхности дверей. Результат удовлетворил его, и он вышел из гаража, с треском захлопнув входную дверь. С хозяином гаража они договаривались по телефону, подтверждение о найме и задаток были отправлены по почте. Обратный адрес, конечно же, был фальшивым. Ванни закинул ключ далеко на крышу, где он громко звякнул. Потом все стихло. Гараж был арендован на шесть месяцев, вполне достаточно, чтобы «альфетта» там отдохнула, а когда взбешенный хозяин гаража взломает дверь, их следы давно уже растают в воздухе, и все покроется пылью.

Они неторопливо прошли мимо жилого квартала к дороге, а там по тротуару к зеленому указателю автобусной остановки. Это был самый безопасный путь в город, а оттуда на вокзал.


* * *


В то же утро, в другом месте, отделенном расстоянием примерно в два римских холма, в городской квартире проснулся юноша по имени Джанкарло. Он прошел босыми ногами по ковру гостиной. Глаза его еще были затуманены сном, и очертания обстановки комнаты расплывались. Юноша старался не задеть низкие столики и кресла с бархатной обивкой, но споткнулся о провод от ночника, когда натягивал рубашку на свой еще не сформировавшийся торс. Он нежно потряс за плечо Франку с тем чувством удивления и благоговения и осторожности, которые возможны лишь у мальчика, впервые в жизни проснувшегося в постели женщины и боящегося, что все эти ночные восторги и буйства могут оказаться сном. Он прикоснулся пальцем к ее ключице, тихонько потянул за мочку уха и прошептал имя. Пора идти... Он еще раз взглянул ей в лицо, затуманенными глазами посмотрел на обнаженное плечо, на сбившуюся простыню и вышел.

Квартира, в которой они жили, была небольшой. Одна гостиная. Ванная комната, в которую были втиснуты туалет, биде и душ. В кухне — раковина, заставленная тарелками, и плита с накрытыми скатертью горелками. Она уже стояла так больше недели. В спальне, где все еще похрапывал Энрико, одна кровать стояла неразобранной. До этой ночи на ней спал Джанкарло. Была еще комната Франки с одним узким диваном и разбросанной по всему полу одеждой. Поверх паркета лежал ковер. Маленькая прихожая. Дверь с тремя замками и глазком, и сверх того, еще и с цепочкой, чтобы можно было лишний раз проверить личность пришедшего, прежде чем пустить его в дом. Для них это была чудесная квартира.

У Франки Тантардини, Энрико Паникуччи и Джанкарло Баттистини не было никаких особенных требовании к жилью. Просто им нужно было жить именно здесь, среди боргезе, то есть в районе среднего класса, где был достаточно высокий уровень благосостояния, и где жизнь обычно скрыта от любопытных глаз высокими ставнями. Район Винья Клара полностью устраивал их. Они чувствовали себя в безопасности, находясь в самом центре вражеской территории. В этом мире «феррари», «мерседесов» и «ягуаров» их никто не знал. Это был мир, обитатели которого имели слуг, значительные счета в банках и избалованных детей. В их доме имелся подземный гараж, лифт поднимал их прямо оттуда к дверям квартиры, почти под крышу. Это была прекрасная возможность маскировать свои передвижения — приходы и уходы — и не опасаться соглядатаев. В принципе, они не так много болтались по улицам, это было опасно и лишний раз рисковать не хотелось. Гораздо лучше было проводить время в этих стенах, в уединении, не опасаясь быть опознанными полицией. Жить тут было, конечно, дороговато. Они платили по 475 тысяч в месяц. Но безопасность стоила того, нужную сумму им выдавали каждый месяц, после того, как они подсчитывали все свои расходы. Вес это делалось негласно, в глубокой конспирации.

Джанкарло в свое время проучился два семестра в университете Рима, на факультете психологии, а потом девять месяцев провел в тюрьме Реджина Коэли, что означало «царица небес», в очень сырой, находившейся ниже уровня Тибра, камере. Это был еще почти мальчик, и вот теперь он впервые провел ночь с женщиной, да к тому же она была его командиром. Франка была старше его на восемь лет, в слабом свете спальни он мог различить тонкие стрелки на ее шее и у линии рта, тяжеловатый перекат бедер, когда она во сне переворачивалась на другой бок, несколько полноватые выше локтя руки. Она возглавляла Движение уже восемь лет, он знал об этом, знал, что ее снимки были во всех патрульных машинах оперативного полицейского отряда Скуадра Мобиле, ее имя знал сам шеф спецподразделения по борьбе с терроризмом, оно постоянно склонялось на всех совещаниях, проводимых Министерством внутренних дел.

Это было прекрасно известно Джанкарло, ведь именно они — он и Энрико — должны были охранять и защищать ее, оберегать ее свободу.

Усиливающаяся жара вползала в комнату сквозь щели в жалюзи, мебель была вся в полосках теней и света, пепельницы, полные окурков, блестели под лучами восходящего солнца. Тут же стояли бутылки из–под вина, купленного в супермаркете, немытые тарелки с засохшим соусом, валялись газеты. Блики света подрагивали на стеклах картин, развешанных по стенам, дорогих, модерновых, в красивых прямоугольных рамках. Они висели здесь еще до их появления в этой квартире. Картины скрашивали долгие часы, которые им приходилось проводить в этих стенах, ожидая получения инструкций или приказов — провести разведку, подготовить план или, наконец, совершить акт террора. На юношу все эти предметы действовали раздражающе, смущали его, вызывали недоверие к квартире. Им не стоило жить в таком месте, со всем этим комфортом и атрибутами, присущими классовому врагу, то есть с тем, с чем они должны были бороться. Но так как Джанкарло был новичком в Движении и лет ему было только девятнадцать, он быстро научился помалкивать в подобных противоречивых ситуациях.

Он услышал, как Франка встала и по ковру прошла к двери. Он быстро одернул рубашку, застегнул верхнюю пуговицу на брюках, подтянул молнию и обернулся. Она стояла в дверном проеме с улыбкой на устах и взглядом кошки. На талии ее было завязано полотенце, а чуть выше открывалась бронзовая грудь, где еще совсем недавно лежали кудри Джанкарло. Грудь тяжело свисала, потому что Франка никогда не носила бюстгальтер, даже когда надевала свою ежедневную униформу с обтягивающей блузкой. Джанкарло считал, что она восхитительна. Его руки застыли на брючной молнии.

— Спрячь, малыш, пока холостой. — Она залилась смехом.

Лицо Джанкарло вспыхнуло. Он перевел взгляд на закрытую дверь в комнату, где слал Энрико.

— Не будь ревнивым, лисенок. — Она словно прочла его мысли, сказав это с оттенком насмешки и презрения. — Энрико не сможет отобрать моего лисенка, Энрико не займет его место.

Она пересекла комнату, подошла к Джанкарло, глядя ему прямо в глаза, обвила его шею своими руками и прижалась к уху, слегка ущипнув и укусив его. А он стоял, боясь пошевелиться, чтобы не упало полотенце с ее талии. Комнату ярко освещало солнце.

— Сейчас, когда ты стал мужчиной, Джанкарло, не веди себя как мужлан. Не становись унылым собственником. Ну хотя бы не сразу...

Он поцеловал ее в лоб — как раз на уровне его губ, и она хихикнула.

— Я обожаю тебя, Франка.

Она снова засмеялась.

— Сделай, пожалуйста, кофе и поджарь хлеб. Он, наверно, зачерствел. И вытащи из постели эту свинью Энрико. Только не вздумай хвастать своей победой. Я посмотрю, как ты меня обожаешь.

Она прошла мимо него, и он не смог сдержать дрожь в ногах. Руки тоже напряглись, а ноздри почувствовали влажный, пьянящий аромат ее волос. Он не мог оторвать взгляда от плавных изгибов ее тела, когда она, раскачивая бедрами, шла в ванную. Волосы струились по ее плечам. Это была она, офицер НАП [2], руководитель и бесспорный лидер одной из ее ячеек, ставшая символом Движения. Ее свободу хотели распять, как Христа на кресте Государства. Она помахала ему своей маленькой тонкой ладошкой, полотенце съехало с ее талии, обнажив на мгновение белую кожу и темные волосы. Она засмеялась и закрыла за собой дверь. Эта тонкая нежная ладошка, слабая и в тоже время крепкая, так отличалась от мертвой хватки неделю назад, когда она сжимала «беретту» 38-го калибра и решетила пулями ноги одного высокопоставленного чиновника. Это происходило прямо у ворот фабрики, откуда тот только что вышел. Он упал и молил о пощаде.

Джанкарло постучал в дверь к Энрико, сначала слегка, а потом уже начал дубасить, игнорируя обрушившийся на него поток оскорблений и протестов, пока не услышал по голосу, что Энрико проснулся и, шатаясь, идет к двери.

Лицо его перекосилось от злости.

— Что, сопляк, обогрелся? Готов теперь к возвращению в родные пенаты? Я только собрался отоспаться...

Джанкарло покраснел, прикрыл дверь и поспешил на кухню — налить воды в чайник, помыть чашки и посмотреть, что там с хлебом, купленным два дня назад.

Потом он прошел в спальню Франки, стараясь не наступить на ее разбросанную одежду, отводя глаза от сдвинутого с места матраца и скомканных простыней. Он опустился на колени и вытащил из укромного местечка под кроватью дешевый пластиковый чемодан, который всегда стоял там, расстегнул ремни и поднял крышку. Тут был целый арсенал — три автомата чешского производства, два пистолета, магазины к ним, холостые патроны, зарядные батареи, мотки красного и синего провода, маленькая сумка, где лежали детонаторы. Джанкарло отложил в сторону обшитый металлом ящик с часовыми механизмами и телескопическими антеннами, которые были куплены ими совершенно открыто как радиоприборы для частных самолетов или яхт, хотя использовались они для организации террористических актов. На самом дне чемодана лежал его личный пистолет 38-го калибра. О, этот 38-й! У молодежи он вызывал восторг, это был символ борьбы с поднимающим голову фашизмом. 38-й, я люблю тебя! Ты признак взросления, даже зрелости. 38-й, мы сражаемся вместе! Пусть только Франка прикажет, он всегда готов! Он опустил взгляд на оружие. 38-й, друг мой! Этот ублюдок Энрико даже раздобыл себе где–то еще один. Он снова застегнул ремни на чемодане и запихнул его обратно под кровать, задев рукой ее валявшиеся трусики. Он стиснул их пальцами и прижался губами к ткани. Впереди еще целый день, а потом они снова вернутся сюда, уставшие, как собаки, с чувством тяжести во всем теле.

Ну хватит, пора вытаскивать из плиты хлебцы и поискать растворимый кофе.

Франка стояла в дверях.

— Что, не терпится, лисенок?

— Я просто проверял чемодан, — Джанкарло смутился. — Если мы хотим попасть на почту к открытию...

Улыбка медленно сошла с ее лица.

— Ты прав. Мы не должны опаздывать. Энрико готов?

— Он скоро. Мы успеем выпить кофе.

Пить этот так называемый «настоящий растворимый кофе» было ужасно неприятно, но пойти в бар, чтобы выпить действительно настоящего кофе они не могли — это было слишком опасно. Франка часто полушутя-полусерьезно говорила, что это самая большая жертва с ее стороны.

— Давай–ка поторопи его. У него будет куча времени, чтобы отоспаться, когда мы вернемся.

Доброта и какое–то почти материнское чувство к Джанкарло уже покинули ее, верх взяла властность, а мягкость и теплоту вместе с ароматом кожи смыл утренний душ.

Им предстояло ехать на почту, чтобы оплатить квартальный счет за телефон. «Счета всегда должны оплачиваться вовремя, — любила повторять Франка. — Любая задержка может вызвать подозрения, и тогда начнутся всякие проверки и расследования». Если они попадут на почту пораньше, то окажутся среди первых у кассы, где производятся расчеты за наличные. Потом придется послоняться немного вокруг, чтобы не вызывать подозрений. Франка, в сущности, не нуждалась в том, чтобы вместе с ней на почту ехали и Энрико, и Джанкарло, но жизнь в этой квартире развили в ней клаустрофобию и ворчливость.

— Поторопи его, — приказала она, натягивая джинсы.

* * *

Раскинув на кровати свое стройное тело в шелковой розовой пижаме, с выражением досады и раздражения на отбеленном кремами лице Виолетта Харрисон пыталась определить источник шума. Вот уже часа полтора она старалась заснуть. Она повернулась на своем широком двуспальном ложе и упрятала лицо поглубже в подушки, ища спасения от назойливого звука, который заполнил уже всю комнату. Джеффри ушел тихо, не желая будить ее, даже туфли надел в прихожей. Перед уходом она почувствовала прикосновение его губ на своей щеке и мысленно сморщилась, ощутив крошки от тоста, только что съеденного им за завтраком.

Она не хотела вставать, пока не придет Мария и не уберет кухню. Там стояла грязная посуда, оставшаяся от ужина, а эта ленивая корова ни за что не появится раньше девяти. Господи, с ума можно сойти! Воздух уже так накалился, что она вся покрылась потом — и лоб, и шея, и подмышки, а ведь еще нет и восьми. Чертов Джеффри, он все время только собирается установить кондиционер в квартире. Она просила его об этом много раз, а он все откладывал, увиливал, говорил, что лето будет коротким, а установка стоит дорого. К тому же, неизвестно, сколько они здесь пробудут. Ему хорошо говорить, он не проводил целый день в этой турецкой бане, у него не потели подмышки и не чесалось в трусах. У него–то в офисе был кондиционер, а дома, он считал, в этом не было необходимости. Мерзавец!

Шум все еще продолжался.

...Она снова пойдет на пляж этим утром. Там, по крайней мере, хоть ветерок дует. Не очень сильный, конечно. Но хоть какая–то прохлада идет с моря, и кроме того, может быть, опять придет этот мальчишка. Он обещал. Нахальный дьяволенок, маленький развратник! Хотя не такой уж и маленький, с ним можно было бы позабавиться... О господи, Виолетта, у тебя хватает проблем и без этого!.. Он был весь такой мускулистый, с накачанным брюшным прессом и забавными вьющимися волосиками на ногах. Сначала он сказал ей пару комплиментов а потом уселся на ее полотенце. Можно было дать ему пощечину и уйти с пляжа в какое–нибудь кафе-мороженое... Развратный мальчишка! Она, Виолетта Харрисон, давно уже не девочка, а взрослая солидная дама, которая сама может позаботиться о себе, но и развлечься тоже не мешает. Нужно чем–то заняться, не сидеть же взаперти целыми днями в этой проклятой квартире. Джеффри целыми днями нет дома, а когда возвращается, то начинает ныть — и как он устал, и какой скучный был день, и что эти итальяшки понятия не имеют о том, как работать в офисе, и почему она не научится готовить макароны так, как это делают в ресторане, где он обедает, и не могла бы она поменьше расходовать электричества и экономить бензин, когда ездит на машине. Так почему бы ей немного не развлечься? Совсем чуть-чуть?

А тут еще этот чертов шум на дороге... От него невозможно отделаться, не закрыв окна, а для этого надо вылезать из постели. Пришлось все–таки встать и посмотреть, что же это такое нарушает ее покой. В этот момент раздались звуки сирены, которые стряхнули остатки сна.

Первые полицейские машины, вызванные какой–то женщиной, уже подъезжали к месту, где был похищен Джеффри Харрисон.


2

За машины отвечал Энрико.

На этой неделе у них был «фиат-128», две недели назад «фиат-500», несколько великоватый для них, до этого — «мирафьори», а еще раньше «альфасуд». Надо признать, что Энрико был большим специалистом в своем деле. Обычно он сматывался из квартиры, пропадал где–то часа три-четыре, а потом, возвратясь, с довольной улыбкой торопил Франку скорее спуститься в гараж и оценить его работу. Эти его марш-броски, как правило, проходили ночью. Он не отдавал предпочтение какому–то определенному району, скажем, центру или далекой окраине. Работа была чистой, и Франка, одобрительно кивнув, пожимала его руку. А Энрико, эта горилла, сразу слабел в коленках, и на его лице появлялось выражение блаженства.

Их нынешней машиной, «фиатом-128», он был очень доволен, тем более, что она оказалась в прекрасном состоянии, видимо, хозяин хорошо заботился о ней. Стоило дотронуться до педали акселератора, и машина срывалась с места. Они ехали по улице Винья Клара в направлении Французского бульвара. Окружающие принимали их за отпрысков богатых родителей. Это был их имидж, служивший им отличной маскировкой. И хотя сгорбившийся сзади Джанкарло был небрит и плохо одет, никто не придавал этому значения — многие сыновья богачей, имевшие собственные квартиры в центре города, летом почти не брились. Дочерям тоже не требовалось быть с утра при полном параде, так что Франка с перевязанными мятым шарфом волосами не вызывала подозрений. Энрико вел машину быстро и уверенно, наслаждаясь свободой, избавлением от надоевших четырех стен квартиры. Франка считала, что он ехал слишком быстро. Она коснулась рукой его запястья, напоминая, что надо быть осторожнее, незачем привлекать к себе внимание этими бросками из ряда в ряд.

— Не глупи, Энрико, если мы кого–нибудь стукнем...

— Брось, все нормально.

Джанкарло считал, что такое фамильярное обращение Энрико недопустимо, оно казалось ему недостаточно уважительным. Никакого благоговения, даже головы не наклонит в знак извинения. На все у него готов ответ. Он почти всегда был угрюм и необщителен, будто внутри него видело глубоко личное чувство ненависти, которым он ни с кем не делился. И потому он даже казался странным в те редкие минуты, когда смеялся и выглядел более человечным. Джанкарло хотелось знать, что он думает по поводу его отсутствия этой ночью, как относится к этому, что вообще творится за маской безразличия на его лице. Вряд ли его что–то волновало, такой он был уверенный в себе, самостоятельный, привыкший держать руль в своих надежных руках. Джанкарло только три недели провел в этой квартире, принадлежавшей Движению, ставшей их логовом, а Энрико находился рядом с Франком уже много месяцев. Между ними установились взаимопонимание и странное доверие. Этот зверюга отходил от нее, только когда она спала. Джанкарло не понимал их взаимоотношений, они казались ему слишком сложными.

Эти трое молодых людей в машине с настоящими номерными знаками и даже с настоящим талоном об уплате налога, приклеенным к переднему стеклу, легко слились с мирным напыщенным обществом, с которым на самом деле они вели непримиримую борьбу. Всего два дня назад Франка не смогла сдержать триумфального возгласа, когда прочла в одной из газет данные о том, что рост политического терроризма в Италии по сравнению с предыдущими годами был более значительным, чем в любой другой стране мира.

— Мы обогнали даже Аргентину, даже людей Монтанероса! Этим сволочам досталось от нас! А в этом году они прольют еще больше слез, уж мы постараемся.

В цифровых выкладках была и ее доля участия, и она не скрывала этого. Некоторые газеты и журналы даже присвоили ей почетный титул «Враг общества номер один (из женщин)». Франка презрительно усмехнулась, когда впервые прочитала об этом:

— Вот ублюдки! Даже тут не могут быть объективными: раз я женщина, то самым опасным врагом быть не могу. Они лучше удавятся, чем признают, что женщина представляет серьезную опасность для их общества. Даже в этом вонючем титуле должен быть указан мой пол!..

За последний год она восемь раз возглавляла ударные группы боевиков. Они устраивали засады для нападений на тех, кому был вынесен приговор Движения. Они не убивали свои жертвы, а только калечили их, и люди становились инвалидами до конца жизни. Чисто психологически это действовало даже более устрашающе.

Восемь раз! Однако в Движении ее мало кто знал, кроме нескольких, самых высоких лиц. Восемь раз, но ни малейших признаков того, что пролетариат поднимается, не было. Франка считала это самой злой насмешкой, самым изощренным издевательством над тем, чему она посвятила свою жизнь, и верхом наглости по отношению к ней самой. Эти мысли были настолько невыносимы, что когда они приходили к ней поздним вечером в затихшей квартире, она шла к молодому компаньону Энрико. Эти ребята все время менялись, подолгу не задерживаясь, но всегда кто–то был. Энрико в это время уже спал. В такую минуту ей нужно было, чтобы кто–то лапал ее, чтобы юный, неопытный мальчик слился с ней в экстазе страсти. Это отгоняло неприятные мысли, и отчаяние улетучивалось под тяжестью молодого тела.

Для Движения наступали тяжелые и опасные времена. В воздухе носился аромат риска. После похищения и казни Альдо Моро государство мобилизовало все свои силы на борьбу с терроризмом, и многим группам пришлось исчезнуть. Конечно, это была акция огромного масштаба, организованная Бригадами, — захват Моро, суд над ним именем народа и вынесение смертного приговора. Но в Движении было немало и тех, кто выступал против подобных методов, советовал быть осторожнее, не поддерживал идею всеобщей забастовки. Они считали, что процесс разрушения буржуазного общества должен идти постепенно. И тех, кто разделял эти взгляды, становилось все больше и больше. Тергруппам пришлось глубоко спрятаться в норы, любое появление их членов на улице был связано с большим риском. Вероятность провала стала реальной, как никогда.

Съехав на обочину шоссе по желобу для стока воды, Энрико поставил машину наполовину на тротуаре, наполовину на дороге.

У Франки на руке были часы, но она все равно спросила с ноткой раздражения в голосе:

— Долго еще до открытия?

Энрико, привычный к ее выходкам, промолчал.

— Минуты две или три, если откроют вовремя, — подсказал Джанкарло.

— Что же нам так и сидеть тут? Пошли!

Она открыла дверцу и ступила на тротуар. Сидевшему сзади Джанкарло пришлось поднапрячься, чтобы сдвинуть сиденье вперед и последовать за ней. Франка уже удалялась от машины, и Энрико поспешил за ней — поскольку его место было рядом, она не должна была никуда идти без него. Джанкарло с восхищением смотрел на нее, на ее легкую и изящную походку. Тело в туго натянутых смятых джинсах трепетало. «Она и должна двигаться легко и изящно, ведь ее не сдерживает прижатый корпус тридцать восьмого калибра», — подумал про себя Джанкарло. Сам он ощущал его прикосновение всей своей плотью. Это совсем не то, что пачка «Мальборо» или жвачки. Это было нечто такое, что было продолжением его личности, он уже не мог жить без этого чувства. Тридцать восьмой калибр, с его несложным механизмом, магазином с газовыми пулями и спусковым крючком, со всем его могуществом обладал какой–то божественной властью над Джанкарло.

— Не надо всем идти туда, — проговорила Франка, шедшая в сопровождении Энрико с одной стороны и Джанкарло с другой, когда они уже почти подошли к дверям почты. Обращаясь к Джанкарло, она предложила:

— Сходи–ка через дорогу, купи газеты. Будет что почитать, когда вернемся к себе.

Джанкарло не хотелось оставлять ее, но это был приказ.

Он вернулся к дороге и оказался лицом к лицу со стремительным потоком машин, обычным для раннего утра, поискал просвет в движении, где можно было перейти на другую сторону Французского проспекта. Там, где высилось великолепное здание банка, как раз напротив почты, стоял газетный киоск. Он мог не торопиться, наверняка на почте они будут не первыми, всегда найдутся какие–нибудь дураки, которые приходят ни свет ни заря, чтобы оплатить счет за газ, телефон или электричество. Разумеется, это были не буржуа, они считали для себя унизительным стоять и ждать в очереди. Наконец Джанкарло заметил, что поток несколько замедлился, и бросился в этот водоворот капотов, бамперов, гудящих сирен и крутящихся колес. Небольшая остановка в середине дороги, где потоки разделялись. Потом еще одна задержка, уже почти у другого края, он рванулся наперерез мчащейся машине и выскочил у самого киоска с красочной, кричащей витриной, где были разложены газеты и яркие обложки журналов. Он ни разу не оглянулся в ту сторону, где осталась Франка, и не заметил медленно подъехавшую машину из Скуадра Мобиле, оперативного полицейского подразделения. Джанкарло не подозревал о надвигавшейся опасности, не видел удивленного лица полицейского на переднем сиденье автомобиля при взгляде на женщину у входа в здание почты. Черты ее лица приковали его внимание. Джанкарло ничего не знал об этом, он стоял в очереди за газетами и не видел, как сидевший в машине с внезапно посуровевшим лицом приказал своему шоферу не суетиться, ехать с постоянной скоростью, а сам в это время лихорадочно листал альбом со снимками лиц, находящихся в розыске, который все время лежал в бардачке.

Джанкарло все еще стоял в очереди, когда в Квестуру [3] уже понеслось радиодонесение.

Джанкарло расслабился, руки в карманах, весь в мыслях о женщине, имя которой как раз в этот момент проносилось мимо него на волнах эфира. Уже несколько полицейских машин приближались к цели, все увеличивая скорость, уже взводились курки, а Джанкарло все витал в мечтах, снова и снова вспоминая Франку, ее бедра и грудь. Он не стал протестовать, когда его оттолкнула какая–то женщина в кремовом платье, довольно бесцеремонная дама, не стал скандалить и издеваться над ней, чего в другое время ни за что не упустил бы. Он знал, какие должен купить газеты: «Униту» — газету коммунистов, «Стампу», издававшуюся в Турине «Фиатом», «Реппубблику» — газету социалистов, «Пополо» — правых и «Иль Мессаджеро» — левых. Франка особенно любила «Иль Мессаджеро». Там, в колонке «Хроника Рима» можно было прочесть об успехах их коллег, узнать, куда ночью упали «молотовки», так они называли бутылки с зажигательной смесью, о том, что творит враг, что создает друг. За пять газет — тысяча лир. Джанкарло пошарил в боковых карманах брюк в поисках монет и скомканных купюр, пересчитал деньги, устояв под напором мужчины, толкнувшего его сзади. Франка возместит ему эту сумму из кассы ячейки, находившейся в маленьком стенном сейфе с кодовым замком в ее комнате. Еще там лежали документы на случай непредвиденных обстоятельств и планы объектов для будущих атак. На тысячу лир, которые ему отдаст Франка, можно купить три бутылки пива в баре. Вечером, после наступления темноты, ему разрешалось выходить из дома. Это было запрещено только Франке. Но сегодня вечером он не пойдет в бар, он сядет на коврик у ног этой восхитительной женщины и прижмется грудью к ее коленям, положив локоть на ее бедро. Он будет ждать наступления ночи, когда они вдвоем лягут в ее постель. Джанкарло вчера был в баре, а когда вернулся, увидел, что она, свернувшись, сидела в кресле, а Энрико развалился на софе напротив и спал, закинув нога на подушку. Франка ничего не сказала, просто взяла его за руку, выключила свет и, как ягненка, повела в свою комнату. Так же молча она скользнула руками ему под рубашку и обняла за талию.

Эти воспоминания волновали его.

Джанкарло наконец расплатился с киоскером, отошел в сторону и развернул первую страницу «Иль Мессаджеро». Испанец Карильо и итальянец Берлингуэр встретились в Риме, на встрече еврокоммунистов, этих изменников делу пролетариата... Министр судоходства обвиняется в том, что запустил руку в казну государства — а что еще можно ожидать от этих ублюдков из демохристиан?.. Правительство социалистов ведет переговоры с христианскими демократами... сплошные игры в слова... Банкир арестован за неуплату налогов... Что и говорить, все общество больно, поражено коррупцией, эта раковая опухоль захватила мир, с которым они сражаются. Потом он нашел несколько сообщений, которые наверняка обрадуют Франку, — об успехах их соратников по борьбе. Антонио де Лаурентис из Неаполя, один из лидеров НАП, «самый опасный», как было написано в заметке, отбывавший тюремное заключение в одной из самых неприступных тюрем на острове Фавиньяна, совершил побег. В Турине взрывом нанесены тяжелые увечья исполнительному директору «Фиата». В этом году это уже тридцать седьмой случай, а прошло только восемь месяцев с его начала.

Джанкарло сунул газеты под мышку и взглянул, наконец, через дорогу на здание почты. Франка придет в бешенство, если он заставит себя ждать! В этом месте очень сложно с парковкой. Совсем рядом с их «128-м» стояли две желтых «альфетты» и серый «альфасуд». Он даже подумал о том, как они будут выезжать. О господи, если их заперли, Франка здорово рассердится! Глядя поверх потока машин, несущихся по дороге, Джанкарло увидел, как Энрико выходит из дверей почты — как всегда, настороженный и внимательный. В двух шагах позади шла Франка, невозмутимая, спокойная. О боже, и эта женщина принадлежит ему! Походка ее была пружинистой, легкой, она не смотрела по сторонам.

Но вот что–то произошло. Все изменилось слишком быстро, он даже не успел ничего понять. Франка и Энрико уже отошли от дверей почты метров на пять. Вдруг двери трех машин, прилепившихся к их «Фиату», распахнулись и оттуда с криком выскочили несколько мужчин. Увидев в их руках оружие, Джанкарло все понял. Двое из них, с автоматами в руках, рванулись вперед и упали на землю. Энрико вывернул руку назад, быстро сунул ее под рубашку и выхватил спрятанный там пистолет.

Сквозь гул уличного движения Джанкарло расслышал пронзительный вопль обреченного Энрико, это был сигнал для Франки, похожий на крик самца, преградившего путь собакам, чтобы его лань успела скрыться в зарослях. Но она увидела и поняла безнадежность их положения быстрее, чем он. Едва Энрико успел вытащить свою «беретту», она уже приняла решение. Джанкарло видел, как она быстро наклонила голову, а потом проходящие машины скрыли ее от взгляда юноши. Когда он снова смог увидеть Франку, она уже лежала на земле с поднятыми за головой руками.

Энрико так больше и не видел ее, в свои последние минуты он верил, что его жертва была не напрасной. Это чувствовалось по тому, как он стрелял, как, сраженный пулями, корчась, лежал на асфальте и, еще не веря в начавшуюся агонию, пытался перевернуться со спины на живот. Мужчины с автоматами бежали вперед, все еще думая, что враг опасен, что он еще может ужалить. Изо рта Энрико выбежала струйка крови, две другие, более темные, вытекали из ран на груди; они слились вместе, а потом снова разошлись у его раздробленных пулями ног. Но жизнь еще теплилась в нем, рука скребла по грязи в поисках выпавшего пистолета. Вот над ним склонилось несколько мужчин, одетых в обычные спортивные куртки и джинсы, одни были небриты, другие вообще с бородами, третьи с длинными волосами, свисавшими до плеч. И для умиравшего Энрико, и для Джанкарло было ясно, что это за люди. Это были тайные агенты специального отряда по борьбе с терроризмом, так же преданные своему делу, такие же сильные и безжалостные, как и те, с кем они боролись. Раздался еще один выстрел, навеки остановивший неистовство ищущих рук Энрико.

Это напоминало казнь. Поганые свиньи, ублюдки!

Мужчина, стоявший рядом с Джанкарло, быстро перекрестился. Какая–то женщина согнулась в приступе тошноты. На той стороне дороги остановилась машина, и из нее выскочил священник. Двое мужчин, приставившие револьверы к голове Франки, закрыли ее от глаз Джанкарло.

Ужасная боль пронзила все тело юноши, руки его по-прежнему сжимали свернутые газеты, а не тянулись к оружию, сдавившему бедро. Он видел, что часть собравшейся толпы была поражена отвагой Энрико и тем, как он сопротивлялся до последней минуты жизни. Он не спрятался, а, стреляя, побежал вперед, потому что это была его работа, порученная ему Движением, — быть защитником Франки Тантардини. Но если и Джанкарло сделает сейчас то же самое, то будет точно так же лежать в компании с Энрико. Ноги его застыли на месте, руки были неподвижно опущены — он как бы стал частью тех, кто ждал конца представления.

Франку, совершенно не сопротивлявшуюся и безвольную, поставили на ноги и потащили в машину. Двое держали ее за руки, а третий шел впереди, намотав на руку пряди ее светлых волос. Он хотел ударить ее в голень, но не достал. Джанкарло понимал, что глаза Франки, хоть и были открыты, но ничего не видели, она была, как в тумане, все то время, что шла к открытой двери машины.

Увидела ли она его, того, кому покорилась прошлой ночью?

Увидит ли он ее еще хотя бы раз?

Ему хотелось дать ей какой–то знак, махнуть рукой, крикнуть, что он здесь, что он не бросил ее. Но разве мог он сделать это? Энрико уже мертв, а он, Джанкарло, жив и дышит, потому что отступил, отмежевался. Что же делать? В машине, увозившей Франку, уже застучал мотор. Когда они выезжали на проезжую часть улицы, в воздухе зазвучал хриплый сигнал сирены. Еще одна «альфетта» сопровождала их сзади. Выехав на дорогу, машины начали делать разворот. Они почти подъехали к тому месту, где стоял Джанкарло. Толпа вокруг нажимала, пытаясь получше разглядеть лицо женщины. Но они быстро отступили, когда в окне появилось лицо мужчины, державшего автомат. Выли сирены, гудели, моторы машин. Какое–то время они оставались в поле зрения Джанкарло, а потом он потерял их из виду из–за потока машин и подъехавшего автобуса.

Его затопило чувство стыда, он чувствовал огромную собственную вину за то, что случилось. Юноша медленно шел по тротуару, дважды он даже наткнулся на спешащих ему навстречу людей. Он боялся, что они обратят внимание на его волнение. Но все же он был достаточно осторожен, чтобы не бежать, а спокойно идти шагом, не пытаясь нигде спрягаться. Он делал это автоматически, логично мыслить его мозг был сейчас не в состоянии. Перед глазами все время стояло лицо шедшей в наручниках с затуманенным темно-золотистым взглядом Франки. Он не смог помочь ей.

Она называла его лисенком, сжимала в своих объятиях его тело, целовала кожу на животе, была его властительницей. А теперь он, подхваченный течением, шел куда–то с налитыми свинцом ногами, с невидящими влажными глазами.

* * *

Британское посольство в Риме занимало превосходный участок по улице 20-е Сентября, 80а, отделенный от городских кварталов высокой изгородью, лужайками и искусственным озером с выложенными камнем берегами. Само здание, невероятно оригинальное, с поддерживающими его колоннами из серого цемента и узкими конусообразными окнами, было спроектировано знаменитым английским архитектором. Предыдущий владелец этого земельного участка был убит то ли еврейскими террористами, то ли мафией, то ли какими–то борцами за свободу, останавливавшимися здесь в поисках своей потерянной Родины. Архитектор создавал свое творение еще в те времена, когда Королевская власть была влиятельной силой. Сейчас из соображений экономии расходы Посольства были значительно урезаны, что уменьшило и его штаты. Многие дипломаты выполняли работу за двоих.

Первый Секретарь посольства, ведавший вопросами политики итальянского государства, также курировал и вопросы безопасности, для чего поддерживал связь с Квестурой. Политика и безопасность были странным сочетанием, как эстетика и приземленность. Два предыдущих поста Майкла Чарлзворта — в Виентале и Рейкьявике — были довольно сложными и по его собственному мнению, и по мнению его коллег. В течение трех лет он овладевал там всеми тонкостями работы, и блестяще справлялся с этим, рассчитывая, что его пошлют в страну, где он мог бы использовать накопленный опыт. После Исландии, с этими сложными спорами времен холодной войны, с проблемами рыболовства, которые были весьма важными для его соотечественников, ведь рыба была одним из традиционных товаров Великобритании, — после всего этого назначение в Рим, где сферой его деятельности стала римская политика и связь с полицией... Это несло на себе даже оттенок некоего шарма, и Майкл не был разочарован.

Чарлзворт добился у Посла увеличения затрат на аренду жилья для себя и устроился с женой в доме недалеко от центра, в пределах слышимости, но не видимости с центральной площади итальянской столицы. Найти рядом гараж для машины было невозможно. Жена парковала свой автомобиль прямо на площади, что было довольно унизительно для его положения, а сам он пользовался велосипедом, к которому пристрастился еще двадцать лет назад, когда учился в Кембриджском университете. Вид англичанина, нажимающего на педали, одетого в темный костюм в полоску, со складным зонтом и атташе-кейсом на багажнике, был поучительным зрелищем для итальянских автомобилистов, которые из уважения к его усилиям проявляли к нему необычную предупредительность. На велосипеде он мог проехать даже по склонам садов в районе Боргезе, это позволяло очень быстро добираться до работы, и частенько он первым из высших чиновников Посольства появлялся на своем рабочем месте, задолго до всех остальных.

Он поприветствовал привратника, повесил замок на свою «машину», запарковал ее в отведенном специально для него месте, отстегнул от брюк клипсы и, кивнув охранникам на первом этаже, взбежал на третий этаж. Вот уже он идет по длинному коридору к своему кабинету. Еще не дойдя до двери, он услышал телефонный звонок. Быстро повернув ключ в замке, Чарлзворт распахнул дверь, бросил зонтик и дипломат на стул и рванулся к телефонной трубке. — Pronto [4], — запыхавшись, он ответил не совсем так, как положено.

— Синьор Чарлзворт?

— Да.

— С вами говорят из Квестуры. Одну минуту... на проводе дотторе Джузеппе Карбони.

Небольшая заминка. Его впервые соединяли с таким высоким чином из Квестуры. Снова извинение, потом раздались какие–то щелчки, и чей–то голос с коммутатора, обращаясь к Карбони, сообщил, что его задание выполнено, связь установлена. Чарлзворт был знаком с дотторе Карбони, они виделись иногда, но друзьями не были. Карбони было известно, что с Майклом Чарлзвортом лучше говорить по-английски, хоть они и и окончил курсы языков. Со слабым американским акцентом Карбони спросил:

— Чарлзворт, это вы?

Ответ был осторожным. Ни один человек не испытывает счастья от общения с полицией, тем более, с полицией иностранного государства в четырнадцать минут девятого утра.

— У меня для вас плохие новости, друг мой. Я прошу прошения. В Риме работает один ваш соотечественник — финансовым инспектором в международной химической корпорации, с которой сотрудничают многие транснациональные компании... Его фамилия Харрисон.

«Что этот зануда мог натворить? — думал про себя Майкл. — Вздул полицейского? Напился до чертиков? Нет, это невозможно. Но если звонит сам Карбони, если это вышло на такой уровень..»

— Я глубоко сожалею, мистер Чарлзворт, что мне приходится сообщать это вам, но Джеффри Харрисон сегодня утром похищен. Вооруженные террористы схватили его прямо у дома.

— О боже, — произнес Чарлзворт, тихо, во внятно.

— Я понимаю ваши чувства. Тем более, что это первый случай, когда похищен иностранец.

— Я знаю.

— Мы делаем все возможное. Все дороги блокированы...

Голос его постепенно затихал, а потом и вовсе замер вдали, будто Карбони понял, что напрасно рассказывает этому человеку о том, что предпринимает полиция. Потом он заговорил снова:

— Вы же знаете, мистер Чарлзворт, эти люди так организованы, так изощренно действуют... Маловероятно, поймите меня правильно, весьма маловероятно, что наши усилия дадут какие–то результаты.

— Я знаю, — снова сказал Чарлзворт. По крайней мере, ему честно сказали о возможном результате, и он ничего не мог возразить на это, кроме как выругаться. — Я уверен, что все возможное вашими подчиненными будет сделано...

— Вы можете помочь мне, Чарлзворт. Я звоню вам первому, прошло всего полчаса с момента похищения, мы еще не были дома у Харрисона и не разговаривали с его женой. Вероятно, она не говорит по-итальянски. Мне кажется, будет лучше, если кто–нибудь из посольства поедет к ней и сообщит о случившемся.

Теперь всему посольству была обеспечена порция ночных кошмаров, да и не только посольству, а всем их соотечественникам, находившимся сейчас здесь, в Риме. Ну и паскудная работа, — с чем приходится иметь дело!

— Это очень любезно с вашей стороны.

— Лучше, если вы захватите с собой доктора, когда поедете к ней. Поверьте моему опыту, это может пригодиться, особенно в первые часы. Это такой шок... ну, вы понимаете...

— Да, конечно.

— Я не хочу читать вам лекции, у меня очень мало времени, да и у вас дела, но я считаю, что вы должны связаться с лондонским руководством корпорации, где работает мистер Харрисон. Если похищен сотрудник такой крупной компании, то наверняка будут требовать выкуп, превышающий размеры его банковского счета. Они полагают, что выкуп будет платить корпорация. Это будет большая сумма, мистер Чарлзворт.

— Вы хотите, чтобы я предупредил их об этом? — спросил Чарлзворт, записывая что–то в своем блокноте.

— Они должны определить свою позицию, и как можно быстрее. Пусть они сразу сообщат вам об этом по телефону.

— Черт, ну и утро! Но я думаю, что они обязательно зададут мне один вопрос, от которого будет зависеть их решение. Вы считаете, что это работа профессионалов?

Майкл почувствовал, как усмехнулся Карбони и затрепетала мембрана в телефонной трубке. Потом он ответил:

— Что вам сказать, Карбони? Вы же читаете наши газеты, смотрите выпуски новостей. Знаете, как мы против них действуем. Вы ведь в курсе, сколько раз они выходили победителями и сколько раз мы. Мы не скрываем этих цифр, вы их тоже знаете. Если вы посмотрите на результаты, то увидите, что есть группы любителей — позвольте мне воспользоваться спортивным термином, вы как настоящий англичанин, должны понимать такие сравнения — так вот, любителей мы ловим. Но дает ли нам это победу в общем счете? Я бы хотел, чтоб это было так, но, к сожалению, этого нет. Профессионалов бить очень тяжело. И вы в разговоре с руководством мистера Харрисона скажите что полицией будет предпринято все возможное, но его жизни грозит серьезная опасность. Они должны понимать это.

Чарлзворт грыз карандаш.

— Вы считаете, что корпорация должна заплатить?

— Мы поговорим об этом позже. Сейчас это преждевременно.

Небольшая поправка, сделанная мягко, по-доброму. Нельзя говорить о завещании и наследниках, пока труп еще не остыл.

— Но я не думаю, что семья похищенного или его компания должны вести себя иначе, чем итальянцы, оказавшиеся в подобной ситуации.

То есть намек на то, что надо платить. Яснее не может быть сказано. Весьма прагматический подход, для полицейского это должно быть ужасно неприятно — говорить такие вещи.

— Может возникнуть много сложностей. В Англии на это смотрят иначе.

— Вы не в Англии, Чарлзворт. — В голосе Карбони появилась нотка нетерпения. — В Англии тоже не все так прекрасно. Я помню два случая, когда требования о выкупе не были выполнены — и в результате две жертвы, два трупа. Здесь не просто надо принять то или иное решение. Думаю, сейчас не время дебатировать этот вопрос, мы можем сделать это позднее. Сейчас надо делать кое–что другое.

— Я высоко ценю все, что вы делаете, дотторе.

— Не стоит. — Карбони повесил трубку.

Пять минут спустя Чарлзворт был уже на первом этаже, ожидая приезда Посла, а в его ушах все еще звенел крик жены Харрисона, когда он звонил ей.

— Кто будет платить? Неужели они не знают, что у нас нет денег? В банке ничего нет... Кто будет отвечать за все это?..

Нечего и говорить, что Чарлзворт успокаивал ее как мог, но его голос тонул в ее криках. Наконец он сказал, что ему надо идти на встречу с Послом. После этого крики прекратились. Глухое рыдание со стоном вырвалось из ее груди и ворвалось в трубку, как будто рухнула плотина, сдерживавшая напор чувств.

Где он, бедный? Что они с ним делают? Наверно, заперли где–нибудь одною. Сломленного, страдающего... Без всякой надежды на спасение, — ведь такие идиоты, как Майкл Чарлзворт и Джузеппе Карбони будут только махать руками и бегать по кругу. Лучше бы он не догадывался об этом, это может вконец сокрушить его, и он сдастся. А есть надежда, что Посол появится раньше девяти часов? Вообще есть хоть какой–то шанс спасти его?

* * *

Они связали его мастерски, как быка на бойне. Не просто завязали веревкой ноги, тут была мастерская работа.

Джеффри Харрисон минут двадцать пролежал на покрытом грубой мешковиной полу, прежде чем смог пошевелить руками и ногами. Действие хлороформа закончилось, шок и оцепенение от неожиданности нападения проходили. Кости лодыжек были тесно прижаты друг к другу и связаны шнуром, впившимся в кожу. Металлические наручники на запястьях тоже были слишком тугими, они сдавливали сосуды. Широкая клейкая лента, зажимавшая рот, заставляла его дышать через нос. Любые звуки, которые он пытался произнести, превращались в нераздельное мычание. Один из конвоиров небрежно связал его еще тогда, когда Джеффри находился под действием хлороформа. Но другой, огромный верзила, мастерски сделал эту работу заново.

Они накрыли его капюшоном, ограничив все его чувства обонянием и осязанием. Капюшон был влажным, он наверно всю ночь пролежал где–то в траве, а утренняя роса промочила его. Из–за наручников за спиной он мог лежать только на боку. При каждом толчке Харрисон ударялся плечом в рифленую поверхность пола.

Казалось, они ехали где–то вдали от шума улиц и перекрестков с монотонной убаюкивающей скоростью. Несколько раз он слышал шум обгонявших их машин, фургон при этом трясся, как под напряжением, и сдвигался влево. В один такой момент они остановились, и Джеффри услышал голоса, быстрый обмен репликами. Потом фургон снова тронулся с места, колеса начали вращаться все быстрее. Джеффри задумался, мысленно представляя дорогу, по которой они сейчас ехали. Может быть, это Раккордо Аннуларе с гирляндами белых и розовых олеандров между грохочущих шлагбаумов. Здесь должна находиться платформа, где собирали пошлину за выезд на автостраду. А может быть, это северная Флоренс-Роуд или западная Лякилла, ведущая на Адриатическое побережье, или южное направление на Неаполь. Эти скоты могут поехать по любой дороге. Он подумал, что обладает достаточным интеллектом, чтобы определить путь, по которому его везут, но накатившая волна отчаяния отогнала эти мысли. Какая разница, куда его везут? Даже если он узнает это, ничего не изменится, ведь он не может контролировать ход событий. Джеффри почувствовал себя подопытным кроликом. Впервые его охватило чувство гнева. Веревка, стягивающая его ноги, натянулась, он кусал ленту, закрывавшую его рот. Гнев настолько овладел им, что на глазах его даже выступили слезы. В стремлении выиграть хотя бы сантиметр свободы он изогнул спину и напряг мускулы.

Никакого толка. Не пошевелиться. Не двинуться. Ничего не изменить. Заткнись, Джеффри, не впадай в патетику. Может быть, еще попробовать?

Нет, надо забыть об этом. Они снова придут с автоматами и хлороформом и еще туже затянут узлы, сковавшие его тело.

Он резко опустил вниз голову, ударившись о пол, и замер от охватившей его боли. В висках стучало, ноздри забивал запах, идущий от капюшона. Он лежал неподвижно, потому что понял: сделать ничего не сможет.

3

Действиями Джанкарло руководил инстинкт самосохранения.

Это был инстинкт зверя, потерявшего свою самку, покинувшего нору, бегущего куда глаза глядят и сознающего лишь, что должен как можно дальше уйти от того места, где находятся его враги. Джанкарло хотелось мчаться, обгоняя пешеходов, заполнивших в это время улицы, но давала себя знать выучка. Он даже не торопился, а шел, как бы прогуливаясь, ни одним жестом не показывая окружающим, что вооружен.

Суматоха и крики наступившего дня оглушили его. А тут еще нетерпеливо сигналящие автомобилисты. И сокрушительное воздействие гастрономических витрин, где выставлены и сыры, и ветчина, и разные консервы, и вина. На улицу из баров выплескиваются отголоски громких споров. Джанкарло со всех сторон окружали уверенные, спокойные звуки жизни. Юноша старался сосредоточиться на собственных мыслях, чтобы не попасть под влияние окружающей обстановки, привлекавшей и волновавшей его. Он не чувствовал себя частью этих людей.

С того времени, как НАП начала свое существование в начале семидесятых годов, сначала просто как собрание людей с одинаковыми взглядами и устремлениями, а потом как подпольная организация, основным принципом ее построения была система ячеек. Ничего особенно революционного, абсолютно нового в этом не было. Так повелось еще со времен Мао, Хо и Че Гевары. Это описано во всех теоретических трактатах. Члены самостоятельных ячеек не знали ни имен своих единомышленников, ни местонахождения других групп. Этот принцип позволял избежать значительного ущерба Движению, если кто–то попадался. Франка руководила их ячейкой. Она одна знала потайные места, где хранилась амуниция, боеприпасы, где были спрятаны списки членов Политкомитета с адресами и телефонами. Она никому не рассказывала об этом: ни Энрико, ни тем более Джанкарло, новичку в их деле. В этом не было никакой необходимости.

В квартиру, где он жил до того, как попал в группу Франки, вместе с девушкой и двумя парнями, он вернуться не мог — она была оставлена Движением. Он мог бы поехать в этот район и поспрашивать соседей, где могли сейчас находиться его бывшие товарищи по квартире, но не знал их имен, и представления не имел, где они могли бы теперь быть.

Есть ли вообще в этом беспорядочно текущем потоке тот островок, где он может найти дружеское рукопожатие или приветливый кивок головы? Юноше стало страшно — без Франки он абсолютно одинок. Как будто поднялся ветер, и небо заволокло грозовыми облаками, а его корабль, потеряв управление, несется прямо на скалы.

* * *

Джанкарло Баттистини, девятнадцати лет.

Небольшого роста, тщедушного телосложения, почти ничтожество в физическом отношении. Он выглядел заморышем с вечно голодным лицом. У женщин при взгляде на него возникало желание немедленно схватить и накормить его, потому что если не поторопиться, он окончательно ссохнется и скрючится. Темные вьющиеся волосы, закрывавшие лицо сверху, выглядели неопрятно. На бледной коже, покрытой щетиной, ярко пылали пятна прыщей. Он постоянно прикасался к ним своими пальцами. Самой отвратительной особенностью его лица был шрам, начинавшийся на переносице, а потом спускавшийся вниз на правую скулу. Он был результатом удара дубинкой, за что Джанкарло должен был благодарить полицию, когда опрометчиво ударился в бегство и подвернул ногу. Тогда он был студентом и уже два семестра проучился в университете в Риме. Он выбрал факультет психологии только потому, что курс обучения на нем был долгим, а его отец мог себе позволить заплатить за четыре года обучения. А что еще могло иметь значение для него?

Университет показался Джанкарло раем свободы. На лекциях можно было появляться только в начале дня. Встречи с кураторами были редкими или вообще отменялись. Экзамены часто откладывались. В общежитии, которое находилось совсем рядом с учебным корпусом университета, они вели бесконечные разговоры, смелые и даже дерзкие.

В ту последнюю зиму, когда он учился, вокруг университета происходили бурные сражения. На их знаменах было написано: «АВТОНОМИЯ!», то есть «свобода». Они заставили полицейских вернуться обратно, под прикрытие привезших их автомобилей. Они выгнали Лучано Ламу, профсоюзного лидера из КПИ [5], который призывал их к выдержке, согласию и ответственности. Они вытолкали его в шею, этого коммунистического штрейкбрехера в дорогом костюме и начищенных ботинках. Их было шестьсот человек — сепаратистов, боровшихся за Автономию, и Джанкарло был среди них одним из первых. Сначала они проводили митинги, а потом дело дошло и до настоящей борьбы. К ним отнеслись со всей серьезностью. Действительно, эта жизнь показалась раем для юноши с побережья, где его отец торговал хлопковыми платьями, блузками и юбками, а зимой — одеждой из шерсти, кожи и замши. Он был владельцем магазина.

Успешное начало забастовки сменилось отступлением и бегством. Баталии Автономии были отзвуком репрессий в Аргентине, отзвуком гибели Баадера, Распе и Энселина. Курс обучения был изменен, занятия отменили. Против этих новых фашистов из Автономии была вызвана полиция. С просторов университетского городка их выбили в узкий лабиринт центра столицы. Но здесь полиция была лишена широты маневра — оружие могло задеть посторонних. В белых пуленепробиваемых жилетах они выглядели внушительно и могли чувствовать себя в безопасности, но применять могли только газ или дубинки. Полицейским совсем не хотелось преследовать этих детей в таких условиях, тем более что обзор был минимальным и количество бензина в баках уменьшалось.

Джанкарло, обмотанный шарфом почти до самых глаз, как для защиты от газа полицейских пистолетов, так и чтобы скрыться от объективов газетных репортеров, никогда не испытывал такого наслаждения, почти оргазма, смешанного с радостной болью, как в тот момент, когда он выбежал на мост и запустил бутылку с зажигательной смесью в бронированный джип. Пронзительный вопль извергнулся оттуда, когда бутылка разорвалась и вверх взметнулось пламя. Рев одобрения раздался позади него. Огонь все сильнее охватывал место взрыва, совсем рядом с Джанкарло. Потом началось возмездие. Человек двадцать побежали к нему, и он рванулся бежать, ища спасения. Безумное, ужасное мгновение, казалось, земля вздыбилась и заколыхалась у него под ногами. Он перестал управлять собой, топот нагонявших его ног стучал в мозгу. Казалось, ему оторвали руки от головы и он подумал, что туда вбили полицейскую дубинку. Лицо превратилось в кровавое месиво, во рту чувствовался сладковатый привкус крови. Били по ногам и в живот. Вокруг раздавались голоса — это были голоса крестьян с юга Италии, голоса рабочих, которых купили, сделали «слугами демократии», а они были так глупы, что даже не понимали этого.

Два месяца он провел в тюрьме Реджа Коэли, ожидая судебного разбирательства. А потом еще семь месяцев заключения за то, что бросил бутылку.

Ну и сука была эта тюрьма! Невыносимая жара и зловоние в течение всего лета, которое он провел в этой душегубке. В камере, кроме него, находились еще двое. Он был лишен свежего воздуха, личного достоинства, был ввергнут в мир гомосексуализма, воровства и лишений. Еда несъедобна, сокамерники невежественны, даже скука была здесь невозможна.

Он получил заряд ненависти и отвращения, пока находился в тюрьме. Ненависти и отвращения к тем, кто засадил его туда, к полицейским, бившим его дубинками и разбившим лицо в кровь. Они потешались на своем дурацком диалекте над маленьким сморщенным интеллектуалом.

Джанкарло искал возможность для контрудара, а нашел шанс для мести в камерах на верхних этажах тюрьмы, в крыле Б, где сидели наповцы. Одни из них находились под следствием, другие уже отбывали срок. В выражении его глаз и дрожании нижней губы они прочли, что это их человек и что его можно успешно использовать. В этих душных, сырых камерах Джанкарло познал теорию и практику, обрел опыт и познакомился со стратегией борьбы в условиях города. Это был новый рекрут, новый доброволец. Ему давали для запоминания схемы устройства различных видов оружия, обучали, как маскироваться и устраивать засаду, вбивали в голову политические шли борьбы, знакомили с ужасающими фактами коррупции и злоупотреблений правительства и капиталистического общества в целом. Эти люди знали, что никогда не увидят плодов своего труда, но они были рады уже тому, что нашелся человек, верящий им, податливый и послушный их воле. Они были довольны им. Слух о новых друзьях Джанкарло быстро разнесся по тюрьме. Гомосексуалисты уже не подсаживались к нему, чтобы дотронуться до его гениталий, воры не трогали сумку под кроватью, в которой он хранил личные вещи, конвоиры не задирались.

За месяцы, проведенные в тюрьме, он прошел путь от студента, который протестовал только потому, что это было модно, до политического борца.

Его родители никогда не навещали его. Он не видел их с того самого момента, когда они стояли в суде, наполовину скрытые от него спинами охранников. Он видел гнев на липе отца и слезы матери, которые она вытирала, размазывая тушь. На отце был воскресный костюм, мать одела черное пальто, казалось, они хотели произвести впечатление на судью. Цепь, свисавшая с его наручников, была довольно длинной, и это дало ему возможность поднять правую руку и сжать ее в кулак, изобразив этот жест борца, приветствие левых. Потом потряс обеими руками в воздухе. Пусть поразмышляют немного, когда поедут по автостраде через горы домой. Этот снимок опубликует одна из газет на Адриатическом побережье, где жили его родители, его увидят местные дамы и, выходя из магазина отца, будут шептаться и хихикать, прикрывая рот ладошкой. За время пребывания в тюрьме Джанкарло получил только одно письмо из семьи, написанное корявым почерком его брата Фабрицио, юриста по образованию, пятью годами старше его. Он писал, что комната Джанкарло ждет его, мама оставила все так, как было до его отъезда в Рим. Папа подыщет для него работу. Он сможет все забыть и начать сначала. Джанкарло аккуратно разорвал письмо на мелкие кусочки и рассыпал по всему полу камеры.

Когда подошло время покидать тюрьму, заключенные из крыла Б подробно проинструктировали его о дальнейших действиях Он прошел через металлические ворота и вышел на улицу, ни разу даже не оглянувшись на облупившуюся штукатурку высоких грязно-коричневых стен. Как ему и обещали в тюрьме, недалеко от ворот его ждала машина, а на заднем сиденье он увидел девушку, которая уже приготовила для него комнату. Они представились друг другу, потом заехали выпить кофе и коктейль из шотландского виски и взбитых сливок «а-ля капуцин», его угостили сигаретами, импортными, дорогими.

Теперь ему по полгода приходилось скрываться, по полгода находиться в бегах, а он тем не менее поражался охватившему его ощущению личной свободы, думая о том, как долго его крылья были сложены и расправились только за запертой дверью тюремной камеры.

Как–то он некоторое время жил в квартире вместе с человеком, которого все называли Шефом, через открытую дверь он видел его лицо в профиль, густую бороду. Он был невысокого роста, в глазах и линии рта чувствовалась недюжинная сила. Теперь Шеф находился в тюрьме на острове Асинара. Говорили, что он стал жертвой предательства.

В другой раз, случайно заглянув в спальню, чтобы отдать сигареты, за которыми его посылали, он увидел спящего человека, в котором узнал лучшего специалиста в Движении по организации взрывов. Говорили, что его тоже кто–то предал, и он получил пожизненное заключение в тюрьме на каком–то острове.

Джанкарло вспомнил еще один момент, когда он вместе с Антонио Ла Мушио и Миа Вьянале сидели на ступеньках церкви, и они ели сливы, а сейчас он уже в могиле вместе с положенным рядом карабином, а она гниет в тюрьме в Мессине.

Тяжелые и опасные то были времена, только в последнее время стало немного поспокойнее, благодаря опыту и благоразумию Франки.

Но, несмотря на сжимавшуюся вокруг них сеть. Франка в последнее время отвергала безопасность бездеятельности. Она говорила: «Двести пятьдесят левых политзаключенных находятся в тюрьмах, и многие думают, что скоро одолеют нас. Об этом уже говорят по телевидению, в конгрессе. Мы не должны прекращать борьбу, нам надо открыто демонстрировать, что мы не побеждены, не уничтожены». Франка не сыпала наивными призывами и лозунгами, как это делал первый командир Джанкарло. Она не употребляла избитые штампы, вроде «враги пролетариата», «репрессивные силы», «капиталистическая эксплуатация». Это немного смущало юношу, поскольку зги термины стали частью его жизни, прочно вошли в его лексикон. Свой гнев Франка выражала без слов, самоотверженность — сжатым, побелевшим указательным пальцем правой руки. Три человека, прикованные к больничной постели, и еще один, который находился в частном доме под присмотром сиделки, — такова была ее месть за людей, которые уже никогда не выйдут на свободу, не будут гулять со своими детьми, не лягут в постели со своими женами.

Конец был неминуем. Слишком велик был риск, слишком горяч след, слишком неравная борьба.

* * *

Джанкарло перешел дорогу, не замечая машин, не обращая внимания на сигнал светло-зеленой «аванти», не слыша звуков сирен, игнорируя их оскорбленный рев. Вероятно, ему надо было принести ей цветы в тот вечер. Стоило сбегать на площадь и купить у цыганки несколько фиалок или букетик анютиных глазок. Только ничего кричащего, ничего, что могло бы вызвать ее насмешку. Эта простые полевые цветы вызвали бы у нее улыбку и лицо ее помягчело бы, с ее губ сошло бы выражение жесткости. Он впервые увидел ее такой, когда она шла под прицелом полицейского.

Но теперь цветы ей не помогут, тем более от человека, который сбежал вместо того, чтобы помочь ей. Он уже чувствовал пустоту в желудке, а утолить голод было мало шансов. Его бумажник остался в квартире на маленьком столике около неразобранной постели. В боковом кармане было немного мелочи и несколько мелких банкнот, всего сто — сто пятьдесят лир. Этого могло хватать лишь на порцию спагетти или сандвич с чашкой кофе, или бутылку пива, а после этого — ничего. Еще ему нужно было лир двести, чтобы купить дневную газету — «Паэзе Сера» или «Моменто Сера». А между тем кошелек остался в квартире. В течение дня он прикасался к нему тысячу раз, и на нем наверняка сохранились отпечатки его пальцев. Полиция снимет их с бумажника при помощи специального напыления и проверит по своим архивам. У них уже есть его отпечатки, которые были сняты сразу после ареста.

Они вычислят его уже к полудню, у них есть даже его фотография. Они будут знать о нем все, что захотят.

Надо что–то придумать, надо вырваться из навалившейся депрессии. Глупый сопляк, приди в себя! Веди себя, как мужчина! Надо найти путь к спасению.

С чего начать?

Университет.

Но сейчас лето, каникулы. Там никого нет.

Что еще? Куда еще ты можешь пойти, Джанкарло? Домой к маме, сказать ей, что все это было ошибкой, что встретил плохих людей?

Может, в университете все–таки кто–то есть?

Университет был лучшим шансом получить постель без единого вопроса. Он не был там после своего освобождения, Надо проявить чрезвычайную осторожность. В университете всегда было много всякого рода информаторов и даже полицейских ищеек, которые тоже носили книжки в сумке и ничем не выделялись в толпе. Но если бы ему удалось встретить нужных ребят, они бы спрятали его, ведь они очень уважали его за участие в забастовках. А то, что он участвовал в настоящей войне и даже бросил бутылку с зажигательной смесью сделало его в их глазах настоящим мужчиной. Уж они бы позаботились о нем и не бросили его в университете.

Ему предстоит длинный путь, через Понте Фламинио, по Париоли, потом по широкому проспекту королевы Маргариты. Ободренный принятым решением и ясной целью, он ускорил шаги. В этой дальней дороге был большой риск, ведь скоро и его имя, и внешность, и даже описание одежды будут сообщены по рации всем полицейским машинам, курсировавшим по городу. Но выбора у него не было.

* * *

Из–за того, что Франческо Веллоси непосредственно подчинялся министру внутренних дел, его офис находился в центральном особняке министерства, в невысоком здании из серого камня на улице Виминале, на третьем этаже. Его сотрудники сидели или в километре отсюда, в здании Квестуры, или еще дальше — в западной части города, в здании криминальной полиции. А он, как руководитель подразделения по борьбе с терроризмом, должен быть все время под рукой у своего начальника. Кабинет Веллоси находился почти рядом с кабинетом министра, что подчеркивало лишний раз угрозу, которую представляли для Италии террористические группы. Его апартаменты представляли собой великолепную комнату, в которую вели высокие двойные двери из отполированного дерева, с богато украшенного потолка свисала люстра с искрящимися канделябрами, на стенах висели картины, написанные маслом. В кабинете стояли огромный письменный стол с инкрустированным кожаным верхом, легкие стулья для посетителей, кофейный столик с журналами и подносом с посудой. Между двух больших окон висел портрет Президента с дарственной надписью. Франческо Веллоси, тридцать лет проработавший в полиции, терпеть не мог этот кабинет и многое бы отдал, чтобы поменять эту блестящую обстановку на незамысловатую рабочую комнатушку. Обычно к полудню солнце уже заливало кабинет, но сейчас, ранним июльским утром, его лучи еще не проникли сюда.

На полпути между своей холостяцкой квартирой и служебным кабинетом по радиотелефону Веллоси уже предупредили о том, что его люди добились какого–то важного успеха. Когда он ворвался в офис, его уже ждали, чтобы сообщить о случившемся и показать ксерокопии дел на Франку Тантардини и Энрико Паникуччи.

Веллоси с энтузиазмом пролистывал страницы. Им пришлось пережить трудные зиму и весну из–за гибели в прошлом году Альдо Моро. Они произвели кое-какие аресты, среди них были и значительные, и бесполезные, но эта эпидемия взрывов и перестрелок продолжала свое бурное шествие, вызывая беспокойство членов парламента, представителей христианских демократов, и бесконечные требования к министру принять какое–то решение. Эти решения потом всегда передавались Веллоси, догоняемые и перегоняемые потоком свежих новостей о только что совершенных террористических актах. Веллоси давно уже отчаялся в попытках найти такого политика или высокопоставленного чиновника, который не побоялся бы взять на себя ответственность за действия, которые он называл «неотложными мерами», — тяжелые и даже жестокие, как и применение суровых мер, которые он считал безусловно необходимыми; он все еще надеялся встретить такого человека.

И вот наконец хорошие новости. Веллоси решил, что надо издать специальный приказ о проведении на высоком уровне фотосъемок этой женщины, Тантардини. Есть повод немного погордиться достигнутым успехом, а то привычка к самоуничижению стала уже национальной чертой.

Веллоси был высоким, крупным мужчиной, настоящий хряк. Неотесанность его фигуры немного смягчалась покроем костюма и элегантным шелковым галстуком. Едва раздался легкий стук в дверь его кабинета, он сразу поднялся с места и готов был тут же произносить слова благодарности. По внешнему виду вошедшие были людьми из совершенно иного социального слоя. Двое из них были в разорванных замшевых ботинках, двое в парусиновых спортивных туфлях. Мятые джинсы. Пестрые рубашки. Небритые лица. Это были суровые люди, за внешней расслабленностью которых скрывалась тревога. Это были «львы» Веллоси, сражавшиеся на самом дне городской жизни. С таким же успехом их можно было назвать «крысами из канализации», поскольку это было именно то место, где им приходилось существовать для того, чтобы выйти на язвы, разъедающие общество.

Эти четверо осторожно прошли через комнату по толстому ковру. Веллоси жестом пригласил их сесть, и они опустились в глубокие удобные кресла. Это были офицеры того отряда, который брал Франку, кто прикончил эту скотину Паникуччи. Они пришли получить законные аплодисменты, рассказать о своем успехе и внести хоть немного радости в пребывание Веллоси на Виминале.

Он удобно развалился в кресле, слушая подробный отчет о проведенной операции, стараясь ничего не упустить. Пришедшие не скрывали ни малейшей подробности. Веллоси смаковал каждую деталь и переживал в душе все случившееся с того момента, как Паникуччи и эта женщина вышли из здания почты. Он подумал, что обязательно должен представить их всех Министру, чтобы тот лично каждому пожал руку. Это несколько охладило бы пыл критиков и притупило ножи, направленные ему в спину. Сейчас Веллоси только слушал, лишь изредка вставляя свои замечания, предпочитая довольствоваться этим повествованием о триумфе своих подчиненных.

Телефонный звонок разрушил эту идиллию.

Лицо Веллоси изобразило раздражение — как у мужчины, лежащего на диване с девушкой и приготовившегося уже к самому главному, и услышавшего вдруг звонок в дверь. Он махнул рукой, давая понять, что придется ненадолго прервать рассказ, но как только он переговорит, они продолжат. Звонили из Квестуры.

Уверены ли люди Веллоси, когда они брали женщину, что там не было еще одного парня? Они никого не упустили?

По адресу, взятому из счета за телефон, только что оплаченного Франкой Тантардини, полиция нашла их логово. Они побывали там и обнаружили одежду еще одного мужчины, слишком малого размера, чтобы принадлежать Паникуччи. На первом этаже этого дома живет одна женщина, инвалид; она целыми днями сидит у окна и наблюдает за происходящим на улице. Так вот, она утверждает, что эти люди всегда были втроем, и этим утром они тоже были втроем. Отпечатки пальцев, которые они сняли, тоже свидетельствуют, что их было трое. Полицейские уточнили у женщины время, когда машина отъехала от дома, и сравнили его со временем инцидента у почты. Они считают, что у них не было времени останавливаться по дороге, чтобы высадить третьего пассажира.

Веллоси будто окатили холодным душем.

— У вас есть описание этого третьего?

— Женщина у окна говорит, что это скорее юноша, чем взрослый мужчина. В квартире нашли много всяких фальшивых документов, какая–нибудь из фотографий на них может оказаться настоящей. Сейчас мы работаем над фотороботом, там есть и ваши люди, они сразу известят вас, когда закончат. Мы думаем, что парню лет восемнадцать-девятнадцать. Надеемся, что эта информация была для вас полезной.

— Вы очень любезны, — спокойно ответил Веллоси, а потом с грохотом опустил трубку на рычаг.

Он обвел глазами сидящих. Они сразу невольно выпрямились под его взглядом и сдвинулись на самый край стульев.

— Одного мы упустили. — Это было сказано холодно, все его благодушие улетучилось.

— У почты больше никого не было. А из здания они вышли вдвоем. Мы их очень хорошо видели, когда подбирались к ним. Машина тоже была пустой. — Это было сказано тем самым человеком, который всего час назад в поединке с врагом сумел перехитрить и провести его, который вынужден был открыть огонь на поражение только потому, что не было другого выбора. А сейчас ему приходилось оправдываться!

— Из квартиры вышли трое. И машина до почты нигде не останавливалась.

Сидевшие в кабинете Веллоси возмутились.

— Когда мы приехали, его там не было. После перестрелки наши люди остались там, чтобы понаблюдать за обстановкой, как и положено. После случившегося никто не пытался скрыться.

Веллоси с угрюмым видом пожал плечами. Эти сволочи, как угри. Всегда хоть один из них увильнет, выскользнет из самых лучших сетей. Хоть один из группы да спасется. Отсекаешь голову, а тело продолжает метать икру.

— Тот, которого мы потеряли, почти мальчишка.

Трое пришедших хранили молчание, сожалея в душе, что момент триумфа уже миновал и снова наступила пора обвинений. Четвертый заговорил, не страшась мрачного вида своего начальника.

— Если это мальчишка, то наверняка он был у нее на побегушках и обслуживал эту суку в постели. Она всегда держала молоденького для таких дел. Паникуччи ей не подходил, она любит мальчишек. Это хорошо известно всем наповцам.

— Если ты прав, то это невелика потеря.

— Неприятно, конечно, но не более того. Главную гадину мы взяли, этого верзилу, бандита, убили. Ускакала блоха, это только досадно...

Еще не было десяти, поэтому все улыбнулись, глядя, как Веллоси раскупоривает бутылку, которую он достал из нижнего ящика своего письменного стола, и разливает по бокалам. Для шампанского было слишком рано, но для шотландского виски в самый раз. Этот мальчишка подпортил немного торжество, как летний дождик может подпортить пикник, но ничего — требуется лишь заменить скатерть на садовом столике, а день все–таки прекрасен!

И исчезновение мальчишки всего лишь раздражает.

* * *

Он знал, что они едут уже много часов — пол автомобиля накалился под лучами солнца и сквозь мешковину обжигал его тело. Воздух вокруг Джеффри Харрисона плотно насытился парами бензина и почти прилипал к его коже. Вся прохлада и свежесть утра испарились. Стало невозможно жарко, он задыхался под надетым на него капюшоном от недостатка воздуха. У него даже появились галлюцинации. Легкие не могли справиться с этой духотой. Время от времени Джеффри слышал слабые голоса, но слова, если бы он даже мог понимать их, перекрывались шумом мотора. Он только различал, что голосов было два. Разговаривающие то молчали, то между ними возникала короткая перепалка, будто что–то привлекало их внимание.

Ничего особенного не происходило, автомобиль ехал ровно, не меняя скорости, это давало возможность Джеффри обдумать свое положение. Он был вроде посылки, которую двое мужчин перевозят куда–то на далекое расстояние Они не проявляют к нему никакого интереса, даже не прикасаются, и думают только о том, что груз должен быть доставлен вовремя. В «Дейли ньюс», «Дейли Америкен» и итальянских газетах, которые Харрисон просматривал, сидя в офисе, он много раз читал о похищениях — этом виде преступлений, которые буквально обрушились на Италию. В баре «Олджи», мини-Америке и мини-Среднем Западе, где подавали коктейли «Том Коллинз» и «Бурбон», всегда обсуждали эту итальянскую проблему. Он тоже участвовал в этих разговорах. Речь шла о плохой работе полиции, о диких нравах этой страны, а что еще можно ожидать, если она находится на полпути к Ближнему Востоку? Здесь ведь как раз проходит дорога на Дамаск? Разве это не безумие, — говорили посетители бара — иностранцы, — что человек может быть украден прямо с улицы, а потом надо отдать миллионы долларов — а в лирах нулей в этой цифре гораздо больше, — чтобы он мог вернуться домой, к жене и детям? Когда наконец власти покончат с этим? Где–нибудь в Лос-Анджелесе или Лондоне этого, конечно же, случиться не может... ни в Бирмингеме, ни в Бостоне... Там, в баре, облокотившись на стойку, всегда сидел один посетитель из местных. Лицо его выражало значительность. Понизив голос, чтобы его не услышали сидевшие неподалеку итальянцы, он наклонялся к столику Джеффри и шептал: «Я не удивлюсь, если окажется, что старый Мюссо управляет округой. Им здесь что–то надо, наверно, какого–нибудь осла, чтобы сцапать, и кто–то уже подсовывает им товар. Не обязательно Мюссо, он все–таки идиот, а кто–нибудь покрепче». Это были обыкновенные разговоры, с большим количеством выпивки, и потому никто из них не обратил внимания на эти слова. Харрисон подумал, что сидевшие рядом с ним и его самого–то не помнят. Они называли его «молодой Харрисон», «молодой человек», он не очень встревал в их разговоры, сидел всегда с краю, вместе с женой, у которой были ярко накрашены губы. Просто дружеское застолье.

Вероятно, ты счастливчик, Джеффри, счастливчик, потому что не сопротивлялся. Ты подрыгался немножко, но совсем чуть-чуть. Ровно столько, сколько необходимо для самоуважения. Он вспомнил газетный снимок человека из Милана, который боролся, сопротивлялся. Каменное мертвое лицо в гробу, рядом жена в черном платье и дети, державшиеся за ее руку. Ты, по крайней мере, жив, черт возьми! Эти люди не стали бы раздумывать, они не имеют представления ни о каком кодексе чести. Просто грубые, неотесанные подонки! Он вспомнил сюжеты из теленовостей, они представились ему в черно-белом изображении, как он видел их, сидя у себя в гостиной. Тело маленькой Кристины, восемнадцати лет, вытащенное из мусорного бака, за которую заплатили выкуп. Он вспомнил снимки на первых страницах газет короля ипподрома, связанного, как цыпленок, с капюшоном на голове, совсем как у него сейчас, правда, у него нет куска цемента, привязанного к шее, чтобы утопить в озере недалеко от городка Комо. Он вспомнил мальчика из калабрийской деревни с отрезанным ухом — хотели заставить его отца быть посговорчивее.

Грязные ублюдки!

Это делали не глупые сосунки из бара, приходившие туда отдохнуть, после того, как загонят свои шары в лузы. Это была их утренняя разминка, просто чтобы порезвиться. Какая–то глупая местная игра. Видели бы они себя стороны — разгоряченные дурацкие лица, со съехавшими на лоб шапочками! Они бы, наверно, брызгали слюной от охватывавшего их после игры возбуждения, но приходилось придерживаться неких правил приличия. Они хохотали еще громче от сознания того, что на них обращают внимание. Джеффри вспомнил случай с семьей Телегьорнале. Что же происходит с итальянцами? Эти люди, бегущие по тротуару, как будто задернули в себе все занавески и захлопнули все окна. Они не желали взглянуть на людское горе, будто оно могло перекинуться и на них. Лица ребенка и матери в дверном проеме, искавшие поддержки и сочувствия и не находившие ничего; скромная машина священника, въехавшая на обочину тротуара и распугавшая толпу фоторепортеров. Джеффри видел их снимки, читал сообщения в хронике на другой день после случившегося, потом наступало молчание, вплоть до самой развязки. Новость устаревала через двадцать четыре часа.

Моли Бога, чтобы там не оказался какой–нибудь напыщенный дурак!

Что ты имеешь в виду?

А то, что какой–нибудь болван, плотно позавтракав, захочет обсудить принципиальную сторону вопроса.

Что, что конкретно?

Эта обезьяна может сказать, что платить выкуп — неправильно, что ты должен выстоять, что если уступить сейчас, то что делать в следующий раз?!

Но они же не могут сказать так, неужели это возможно?

Да, Джеффри, это не они же сейчас здесь парятся. Они в своих апартаментах, а не в наручниках. Они могут побриться, а не получить кулаком по роже. Большинство из этих старперов знают об этой трахнутой стране только то, что видят в балансе.

Но они же не могут быть настолько глупы, этого просто не должно быть! Неужели они не знают, что делают с теми, за кого не платят выкуп, неужели они не знают этого?!

Успокойся, малыш. Они наверняка знают, а если не знают, обязательно найдется кто–нибудь кто скажет им об этом.

Ты уверен?

Конечно, уверен.

Откуда ты знаешь?

Я должен в это верить, иначе просто невозможно.

Солнце безжалостно нагревало крышу фургона, от этого раскалялись и внутренности машины, мчавшейся со скоростью сто десять километров в час на юг по автостраде дель Сол.


4


Посол Ее Величества Королевы Великобритании, хранивший в памяти прикосновение ее августейшей руки к своему правому плечу, целовавшим эту руку, удостаивавшийся чести личной аудиенции у Королевы, был человеком, который преклонялся перед всеми и всяческими правилами и протокольными условностями. Он не смог скрыть своей неприязни, когда увидел запыхавшегося молодого Чарлзворта, встречавшего его у машины. Он был краток с Первым Секретарем, позволил ему сделать лишь краткое резюме и только поднял брови, шокированный его сообщением. Чарлзворт лязгал зубами, как следующая по пятам хозяина собака в ожидании пищи, но Посол, улыбнувшись в ответ на приветствие привратника, предложил подождать утренних газет, которые, возможно, прояснят ситуацию.

Чарлзворт сбежал вниз по охраняемой дорожке посольства. Он проклинал себя за сбивчивый доклад, за промах, допущенный при попытке вызвать интерес у своего начальника, сожалея, что вел себя, как нетерпеливый ребенок перед утомленным родителем. Он вспомнил, что сегодня Посол давал прием, почетным гостем на нем будет только что назначенный министр иностранных дел. Должны присутствовать главы дипломатического корпуса, кое–кто из высокопоставленных чиновников. По этому случаю достанут китайский фарфор и серебро. «У Посла свои приоритеты, — думал про себя Чарлзворт. — Суп не должен быть пересолен, тарелки должны быть теплыми, вино холодным, разговор умным». У него было слишком много своих забот, чтобы волноваться по поводу переживаний какой–то истеричной женщины и связанного полумертвого мужчины, переживавшего сейчас самый ужасный момент в своей жизни. Посол был слишком далеко от темных сторон жизни — и чтение газет со специальными пометками для него было в этом смысле вполне достаточным.

Чарлзворт выскочил на дорогу за ворота посольства и оказался перед оживленным дорожным потоком. Поймать в это время такси здесь было бы неожиданной удачей. Но оказалось, что и невозможное иногда случается. К краю тротуара подъехал желтый «фиат», Чарлзворт лихорадочно взмахнул рукой и подбежал к остановившейся машине. На заднем сиденье он разглядел знакомое лицо. Это был «неутомимый» Хендерсон, он получил воинский крест в Корее бог знает сколько лет тому назад за что–то такое, о чем никто не имел представления. Хендерсон был подполковником, военным атташе.

Ему–то всегда удавалось взять такси, даже в полдень, чтобы съездить домой на обед. Чарлзворт не понимал, как можно это сделать, если, конечно, специально не устраивать западню.

— Торопитесь, молодой человек? — Чарлзворт ненавидел подобное обращение начальства по отношению к молодым. — Получил, что ли? Или нам объявили войну? — Взрыв смеха.

— Одного из наших похитили сегодня утром.

— Из посольства? — Хендерсон спокойно ждал сдачи с десятитысячной банкноты.

— Да нет, не из посольства, это вообще был бы конец света! Бизнесмен, он работает в Риме. Мне надо ехать к его жене.

— Бедняга, — без тени волнения произнес Хендерсон. Его бумажник был раскрыт, и он невозмутимо раскладывал купюры по отделениям. — Не повезло ему.

— Да, паршивая история. Это первый случай, когда похитили иностранца. Если не считать дела с мальчиком Гетти, но это совсем другое.

Хендерсон оставил дверь открытой для Чарлзворта.

— С нашей стороны ты будешь контролировать ход дела? Если что–то прояснится, дай знать. У меня в ближайшие три дня нет особых дел. Если тебе понадобится помощь, или надо будет обсудить с кем–то...

— Спасибо... большое спасибо... Ты так добр... Бастер...

Чарлзворт никогда раньше не называл его так, вообще не вел никаких разговоров с военными, кроме как о том, пойдет ли дождь и придется ли им ставить палатки во время ежегодно отмечаемого Дня рождения Королевы. Это предложение помощи было довольно глупым, но он все равно был благодарен, потому что ступал на камни, которых совсем не знал.

— Бедняга, — снова услышал он голос подполковника, когда закрывал за собой дверь такси.

* * *

Джанкарло шел, стараясь держаться в тени, прячась от солнца при любой возможности. Он шел по проспекту Королевы Маргариты, продвигаясь от квартала к кварталу. Он уже не способен был управлять своими ногами, они бежали сами по себе, хотя осознавал, что должен идти спокойно, чтобы не выдать себя, а это первое условие для того, чтобы исчезнуть, раствориться в толпе. Джанкарло чувствовал себя дезертиром.

Тень не приносила ему прохлады. Мертвящая, вонючая жара этого утра пронизала воздух, открытые участки его белой кожи покраснели, по телу текли противные струи пота, пропитавшего одежду. Это ужасно раздражало его. На улице ни ветерка. Сплошное пекло да еще выхлопные газы от автомобилей, ни одного дуновения, чтобы немного освежиться. Он хотел найти убежище в Университете, где мог бы встретить знакомые лица. Он надеялся, что там наступит конец этим бесконечным оглядкам на каждую появившуюся в поле зрения полицейскую машину. Это ощущение было новым для Джанкарло. Никогда прежде за ним не охотились, никогда он не был брошен на произвол судьбы, как сейчас.

Когда Джанкарло был в группе Франки Тантардини, НАП казалась ему огромной и могущественной организацией. Его окружали бесконечная сила и власть, когда он был рядом с ней; слова победы казались естественными в ее устах. Сейчас этого ореола безопасности нет, Энрико мертв и лежит лицом вниз в луже собственной крови, а Франка в руках полиции. Он инстинктивно искал спасения в Университете, который прежде как–то по-детски считал своим родным домом. Он ощущал усталость в ногах, боль в ступнях, тяжесть в грудной клетке — это было как полет в пропасть. Он свернул налево к площади Джорджио Фабрицио, потом направо. Он уже спотыкался от усталости, когда проходил мимо огромного, очень длинного здания больницы. Справа от него висели указатели направления для машин скорой помощи, привозивших больных по срочным вызовам. Для тех машин, которые, по-видимому, привозили и людей, оказавшихся жертвами Франки. У них были огнестрельные раны, и их срочно везли на операцию после того, как поработал 38-й калибр. Джанкарло видел мужчин в костюмах хирургов и медсестер в халатах, которые прогуливались под деревьями в ожидании очередной сирены машины скорой помощи, готовые тут же отправлять больных в отделение срочных операций.

Проходя мимо больничного комплекса, Джанкарло во внезапной вспышке озарения понял, почему эти люди так ненавидели его, почему преследовали, почему посвятили большую часть своей жизни тому, чтобы покончить с ним. Никакой пощады, никакого милосердия, пока люди корчатся от боли на этих металлических больничных кроватях и кричат по ночам, зовя своих жен. Огромная армия была направлена против него и весь ее беспощадный, ничего не забывающий мозг.

Он уже как бы стал ничем. Лишенный имущества, общественного положения, значимости. Имевший лишь пистолет 38-го калибра и магазин к нему с восемью патронами.

Безо всякого плана, программы, без всяких наметок на будущее.

Вооруженный жестокой ненавистью к системе, которая в данный момент стремилась уничтожить его.

Лишенный дружбы, сообщников и своего вожака.

Вооруженный любовью женщины, благодаря которой он стал мужчиной. Любовью Франки Тантардини. Ведь должна же она была любить его, хотеть его, именно его, Джанкарло Баттистини, иначе он никогда не узнал бы ее постели, теплоты ее тела, ласк ее рук. Пусть это займет неделю, месяц или даже год, но он вырвет ее оттуда. Вырвет ее свободу, свободу птицы, пойманной в клетку. Потому что она любит его.

Огромные белые каменные стены Университета и его арки сделали ношу еще меньше ростом. Построенные для бессмертия, для того, чтобы стоять тысячелетия, они были символом благодарности рабочего класса власти черных рубашек и кожаных ботинок. Джанкарло увидел намалеванные на стенах цветными красками лозунги, которые обезображивали этот символ могущества до уровня, куда могла дотянуться человеческая рука. Выше этого уровня, куда уже не могла дотянуться рука протестующего, каменная стена была отмыта дочиста. Намалеванные лозунги в основном касались Автономии, а также выражали ненависть к правительству и его министрам, к партии христианских демократов, полиции, карабинерам, буржуазии. Кое-где можно было увидеть контуры сжатого кулака с вытянутыми первым и вторым пальцами. Джанкарло подумал о том, что сможет найти здесь помощь в эту трудную для него минуту.

Перед ним простиралась широкая аллея между зданием научного и медицинского факультетов и административных корпусов. Многие двери были закрыты, окна захлопнуты, потому что учебный год закончился, и все экзамены прошли. Шесть недель назад жизнь здесь замерла. Но должны же остаться хоть несколько человек, по разным причинам не уехавшие на каникулы к родителям. Джанкарло побежал. Усталость будто спала с его ног, шаг удлинился. Он приблизился к невысокому холму.

* * *

Таксист, выказывая редкую для людей его профессии осторожность, медленно въехал на небольшой холмик, где, окружив «мерседес», стояли три полицейские машины. Чарлзворт увидел разбитое вдребезги стекло, его осколки валялись рядом, на дороге.

Полицейские, одетые в голубовато-лиловые брюки и голубые куртки, опоясанные тонким бордовым проводом, с надвинутыми на лоб касками, копошились вокруг этого разбитого автомобиля. Они снимали отпечатки пальцев с поверхности машины и отпечатки колес на дороге. Полицейским было слишком жарко, чтобы действовать с положенной энергией.

Их инертность придавала всей сцене какую–то обыденность — так, ничего особенного, обычные полицейские действия при похищении. Когда такси объезжало это скопление автомобилей, Чарлзворт заметил двух мужчин. Они, несмотря на гражданскую одежду, были единственными, кто здесь что–то значил. Всего двое, имевших право носить не форму, а обычную одежду. Чарлзворт вздохнул и выругался. Старик Карбони, со всей его учтивостью и предупредительностью, не обещал ничего, он знал ограниченность своих средств. А почему, собственно, они должны надрывать кишки — только потому, что похищенный в этот раз имел паспорт голубого цвета со львом, стоящим на задних лапах и английской надписью на первой странице? Карбони открыл Чарлзворту все карты, он сказал, что надо платить выкуп, что это не игрушки. Что может сделать обычный полицейский, когда это дело стоит столько денег, сколько он не видел за всю свою жизнь, и его же собственный начальник сказал, что это такой бизнес, способ зарабатывать деньги?

Чарлзворт расплатился с шофером, вышел из машины и огляделся.

Широкая улица на покатой поверхности холма. Жилые дома с аккуратными лужайками перед ними, цветочные клумбы, за которыми тщательно ухаживали портье. Дома здесь были пятиэтажными, с большими террасами, увитыми плющом. Машины около домов были припаркованы впритык — своеобразные миниавтогородки. На пиджаке Чарлзворта остался след от пыльной дверцы такси, и горничная в накрахмаленном фартуке, выбивавшая на улице свою швабру, неодобрительно оглядела его. Здесь не чувствовалось признаков надвигающегося экономического кризиса, никаких следов бедности. Естественной реакцией на это богатство была намалеванная свастика и лозунг «Смерть фашистам!», который теперь тяжело будет соскрести с этих мраморных поверхностей.

Они все же неплохо устраивались, эти транснационалы. Если бы химическая корпорация могла позволить себе поселить здесь своего сотрудника, то, очевидно, проблем с деньгами у них не было. И какие–то подонки раскусили это, иначе Джеффри Харрисон сидел бы сейчас у себя в кабинете, распекая секретаршу за опоздание, поправляя галстук и готовясь к назначенной встрече. Все здесь говорило о деньгах, о больших деньгах, и эти сволочи почувствовали их

Чарлзворт вошел в холл, подошел к встревоженному и озабоченному портье, назвал себя и спросил, на какой этаж ему подняться. Лифт вздрогнул и медленно пополз наверх. Напротив входа в квартиру дежурили двое полицейских. Увидев дипломатический паспорт пришедшего, они вытянулись, при этом кобура с оружием выразительно качнулась. Чарлзворт ничего не сказал, только кивнул и нажал на кнопку звонка.

За дверью раздались мягкие спотыкающиеся шаги. Прошло какое–то время, пока щелкнули все четыре замка. Дверь приоткрылась дюйма на полтора, насколько позволяла цепочка. «Как крепость», — подумал Чарлзворт. Внутри было темно, и он не мог ничего рассмотреть сквозь приоткрытую дверь.

— Кто там? — раздался невидимый тонкий голос.

— Это Чарлзворт, Майкл Чарлзворт. Из посольства.

Пауза. Потом дверь закрылась. Он услышал, как цепочку вынули из гнезда. Дверь снова открылась, не настежь, но достаточно, чтобы его можно было разглядеть.

— Я Виолетта Харрисон. Спасибо, что пришли.

Он почти вздрогнул, как будто не ожидал, что голос может материализоваться, — это быстрое движение выдало его неловкость. Она вышла из полумрака, взяла его под локоть и подтолкнула по направлению к гостиной, где были опущены жалюзи и горели светильники, стоявшие на длинном столе. Он окинул взглядом кружева ее домашнего платья с большими цветами, вышитыми на спине, ее грудь и ноги, выделяющиеся при свете лампы соски. Его рука невольно сжалась, и он подумал: «Тебе стоило одеться как–то иначе, в такое утро, ведь ты же знала, что будут приходить люди».

В первый раз он увидел ее лицо, когда она села на стул и повернулась к нему. Хоть она и не оделась соответственно случаю, но лицо выдавало ее, она, видимо, достаточно долго проплакала, это было видно. Она, должно быть, плакала с того времени, как он позвонил ей. Веки ее набухли и покраснели. У нее был маленький вздернутый носик, довольно загорелый, веснушки на щеках побронзовели. Привлекательна, но не более того. Хорошо сложена, но не красавица. Его глаза изучали ее, и она ответила ему прямым взглядом, без тени смущения. Чарлзворт отвел глаза, слегка покраснев, пойманный, как школьник, будто его застали подсматривающего за женщиной, на которой одета прозрачная ночная рубашка.

— Мне очень жаль, что так получилось, миссис Харрисон, — наконец сказал он.

— Может быть, принести кофе?.. Правда, только растворимый.

— Благодарю вас, не надо.

— Может быть, чай? Я приготовлю. — Тонкий, далекий голос.

— Нет, спасибо, в самом деле, не хочу. Может быть, мне заварить для вас чашечку?

— Нет, я не пью чай. Хотите сигарету? — Она все еще пристально смотрела ему в глаза, как бы оценивая.

— Вы очень добры, но я не курю. — Он чувствовал себя неловко из–за того, что не хочет кофе, не хочет чая, не хочет сигареты.

Она пересели в кресло, обойдя стол сбоку. Там стояли оставшиеся еще с ночи бокалы и кофейные чашки. Пола ее халата завернулась и обнажила колено. Он тоже пересел в кресло, поглотившее его. Оно было настолько низким, что ковер оказался почти на уровне его носа. Женщина продолжала смотреть на него изучающе.

— Миссис Харрисон, сначала я должен вам представиться. В посольстве я занимаюсь вопросами политики, а также вопросами безопасности британских подданных, проживающих в Риме. Это те вопросы, которыми не занимается консульский отдел... — Чарлзворт, что с тобой? Ты что, отвечаешь на вопросы анкеты? Кончай о своей работе, переходи к делу. — Поэтому сегодня утром мне позвонил человек по фамилии Карбони, он занимает высокий пост в полиции Рима. Это было спустя всего несколько минут после похищения, он даже не мог сообщить мне тогда многих подробностей. Дотторе Карбони уверил меня, что будет сделано все возможное, чтобы как можно раньше освободить вашего мужа.

— Это все, на что способны эти типы, — произнесла она медленно и как бы раздумывая.

Чарлзворт даже качнулся назад, как от удара, настолько он был сконфужен, и потерял нить разговора.

— Я только могу повторить... — Он заколебался. Он не ожидал такого поворота, они так не говорили в посольстве, и жены их не говорили, и подруги их жен тоже. Он был все–таки Первым Секретарем посольства, она должна бы выслушать его и быть благодарна за то, что он выбрал время и пришел навестить ее.

— Раз дотторе Карбони сказал, что они сделают все возможное...

— А что все?

Чарлзворт сдержался.

— Это не очень разумно с вашей стороны в данных обстоятельствах, миссис Харрисон. Вам бы стоило...

— Я уже отплакалась, мистер Чарлзворт. Как раз перед вашим приходом. Больше этого делать не буду. Знаете, вам не стоило приходить сюда с этими пошлостями. Я благодарна за то, что вы пришли, но я не нуждаюсь в плече, на котором можно выплакаться, я хочу знать, что вы собираетесь предпринять. Что вы, а не эта вонючая итальянская полиция, собираетесь делать? И я хочу знать, кто будет платить?

Быстро, ничего не скажешь. Едва затянуты узлы на руках ее мужа, а она уже о деньгах. Боже всемогущий!

— Я могу рассказать вам о том, как это бывало раньше, — с трудом проговорил он, не скрывая холодности. — С итальянцами. Могу посоветовать, что можно предпринять и чем располагает посольство.

— Это именно то, что я хотела бы от вас услышать.

— В итальянских газетах похищения уже называют индустриальным потоком. Это довольно справедливо. С 1970 года уже более трехсот случаев. Но дело в том, что эти преступления совершают группы, очень отличающиеся друг от друга. Бывает, что это большие банды, хорошо организованные, с сильным центром, прекрасно подготовленные, с большой финансовой поддержкой. Их корни идут с юга, возможно, они находятся под крышей организации, которую мы называем Мафией. Я затрудняюсь дать определение, что такое мафия, — этим словом, по-моему, злоупотребляют. Судя по словарю, «мафия» означает искусство, жестокость, могущество и терпение. Если вашего мужа захватили именно эти люди, они пойдут на контакт и запросят выкуп. Скорее всего, это будет сделка: они получают деньги, и отпускают его. Это типичный случай, но длится все это довольно долго — они ведь будут тщательно проверять, чтобы их не накрыли.

— А если он попал именно к ним, как они будут с ним обращаться?

Чарлзворт ждал этого вопроса.

— Вероятно, довольно сносно. Его будут держать в сухом месте, не морить голодом, довольно комфортабельно. Будут следить, чтобы он был здоров. Может, в подвале какого–нибудь дома в сельской местности.

— До тех пор, пока не убедятся, что мы готовы заплатить?

— Да.

— А если они не будут уверены, что мы заплатим?

Чарлзворт посмотрел на нее тяжелым взглядом. Она сидела перед ним с опухшими глазами и размазанной по лицу тушью. Он подумал о том, как вела бы себя в такой ситуации его жена. Он любил ее и знал, что для нее это было бы ужасное несчастье. Она была бы беспомощна, как корабль, налетевший на скалы. Женщина, сидевшая перед ним, была другой. Другой, потому что не несла на своих плечах участие и заботы.

— Тогда они убьют его.

Она даже не повела бровью, ни движения губ, ничего, что можно было бы заметить.

— А если мы пойдем в полицию и сдадим их всех этому мистеру Карбони, что тогда?

— Если они только заметят, что мы сотрудничаем с полицией, они тоже убьют его.

Он почувствовал, что ему неприятна и чужда эта женщина.

— Я хочу, чтобы вы поняли, миссис Харрисон, что люди, у которых сейчас находится ваш муж, не станут колебаться, оставлять его в живых или убить, если для них будет выгоднее убить.

Он помолчал, давая ей возможность осознать и обдумать то, что он ей сказал. Он нашел, что она изменилась. Признаки страха проявились в более частом вздымании грудной клетки и слабом шевелении пальцев.

— Но даже если мы заплатим, если корпорация заплатит, все равно нет никаких гарантий...

Она была ему глубоко антипатична.

— В таких делах не может быть никаких гарантий.

У него заныло в желудке. Он не мог заставить себя рассказать ей о Луизе ди Капуа, муж которой был мертв уже за два месяца до того, как было найдено его тело, а последнее письмо с требованием выкупа она получила за день до этого.

— Никаких гарантий, мы можем только надеяться...

Он услышал короткий, нервный смех.

— Сколько они попросят, мистер Чарлзворт? Сколько мой Джеффри стоит на итальянском рынке?

— Они запросят много больше, чем может их устроить. Стартовая цена может достичь даже пяти миллионов долларов, а конечная дойдет до двух. Но никак не менее миллиона.

— Которых у меня все равно нет. — Она заговорила быстрее и громче. — У меня нет их, вы понимаете? У Джеффри нет, и у его родителей нет. У нас нет таких денег.

— Выкуп не обязательно должны платить вы, это может сделать корпорация. Даже скорее всего, они ожидают, что заплатит корпорация.

— Да это просто скупердяи, — бросила она ему. — Скупердяи и копеечные души.

Чарлзворт вспомнил фасад дома и оглядел внутреннее убранство квартиры.

— Я уверен, что они с честью поведут себя, когда мы им объясним ситуацию. Я намеревался поговорить с ними после того, как увижусь с вами. Я думаю, они правильно все оценят.

— А что сейчас? Что мне делать?

Вопрос был поставлен так, словно Чарлзворт был каким–то всезнающим гуру.

— Нам придется ждать первого контакта, возможно, по телефону. Через некоторое время, когда они решат, как обставить всю эту процедуру.

— И что же, я должна сидеть весь день у этого чертова телефона? Я даже не умею разговаривать на их дурацком языке. Только в пределах, необходимых для того, чтобы утром обойти магазины. Я даже не смогу понять, что они мне скажут. — Она постепенно впадала в истерику, выкрикивая все это. Чарлзворт совсем вжался в свое глубокое кресло, желая только одного — чтобы все это скорее кончилось.

— Мы можем дать объявление в газетах, что сообщение от них примет офис вашего мужа.

— Но это же итальяшки... Захотят ли они сделать это?

— У них обзор даже шире, чем у нас, они ведь живут с этим каждый день. Каждый из коллег вашего мужа знает, что то же самое может случиться в любой момент и с ним. Большинство из них каждое утро будут звонить женам сразу по прибытии на работу, просто, чтобы жена знала, что он в безопасности. Они знают об этом гораздо больше, чем вы или я, или руководство вашего мужа в Лондоне. Если вы хотите, чтобы ваш муж вернулся живым, вам потребуется помощь всех его друзей из офиса. Всех «этих проклятых итальяшек», как вы говорите.

Он чуть наклонился вперед в кресле, уцепившись за мягкие подлокотники. Зачем ты так, Чарлзворт? Может быть, она и глупая невежественная дура, но ты не должен выносить приговор. Ты не должен этого делать, это очень грубо. Ему вдруг стало стыдно, что он разрушил остатки спокойствия, то самое, что призван был сберечь. Краска сошла с ее лица, это было следствием их разговора. Он не услышал ни хныканья, ни всхлипов. Только глаза, такие, какие бывают у человека, только что пережившего автокатастрофу, в которой сидевший с ним рядом человек погиб. Он смутно помнит, что произошло, но воедино все обрывки воспоминаний соединить не может.

— Миссис Харрисон, вы не должны чувствовать себя одинокой. В операции по освобождению вашего мужа будут участвовать очень многие. И вы должны верить, что все будет хорошо.

Он встал, немного помедлил и направился к двери.

Она продолжала сидеть в кресле и смотрела на него. Щеки ее побледнели, глаза округлились, колени были широко расставлены в стороны.

— Я ненавижу этот проклятый город, — произнесла она, — Я ненавижу его с того самого дня, как мы сюда приехали. Я ненавижу каждый час, проведенный здесь. Джеффри обещал мне, что мы не останемся здесь дольше, чем на год, что мы уедем домой. А сейчас вам надо идти, мистер Чарлзворт. Вы не должны задерживаться из–за меня. Спасибо, что пришли, спасибо за советы, спасибо всем.

— Я попрошу заехать к вам доктора. Он даст какое–нибудь лекарство. Я понимаю, что ужасное потрясение для вас — то, что произошло.

— Не беспокойтесь, я никому не хочу доставлять никаких неудобств.

— Все–таки я пришлю доктора.

— Не беспокойтесь, я буду хорошо себя вести. Сяду у телефона и буду ждать.

— У вас есть друзья, которые могли бы прийти и побыть с вами?

Прежняя улыбка появилась на ее подрагивающих губах.

— Друзья в этой вонючей дыре? Вы, очевидно, шутите...

Чарлзворт торопливо прошел к двери, бросив через плечо:

— Я все время буду у телефона, если что, звоните, не раздумывая, мне в посольство, номер есть в телефонной книге.

Пытаясь отпереть многочисленные замки, он услышал из гостиной ее голос:

— Вы придете еще, мистер Чарлзворт? Вы же придете еще навестить меня?

Он поспешно захлопнул за собой дверь, чтобы не слышать ее звенящих слов...

* * *

В течение почти шли минут полковник пытался выстроить в ряд все прибывающих журналистов и фоторепортеров. Он угрожал, уговаривал, ставил условия, сколько должно быть шагов от арестованной до их микрофонов и фотоаппаратов в тот момент, когда она будет здесь проходить. Наконец он, кажется, остался доволен результатами своих усилий, предпринимаемых на площади, расположенной во дворике полицейского участка.

— И помните, никаких интервью. Это абсолютно запрещено!

Последние слова он прокричал, махнув рукой в сторону полицейских, которые стояли в тени дверного проема.

Появившаяся Франка Тантардини шла, высоко подняв голову, со сжатыми губами, уставившись немигающими глазами на солнце. Цепь, свисавшая с ее наручников, была такой длинной, что при ходьбе касалась ее колен. Джинсы и блузка были запачканы грязью. Справа от нее стояла цепь из полицейских, ограждавшая девушку от натиска репортеров. Шедший рядом офицер крепко держал ее за локти. Это были уже не те люди, которые брали ее, не те, кто убивал Энрико Паникуччи. Те были секретными агентами, их нельзя было выставлять под прицел фотокамер. Эти же все были в форме, аккуратно одетые и причесанные, с начищенными ботинками. Они весьма гордились собой и вышагивали рядом с ней с величайшей важностью. Франка не обращала никакого внимания на раздававшиеся вопросы журналистов и продолжала идти до того места, где толпа была самой плотной, а плечи полицейских теснее всего прижимались друг к другу. Камеры репортеров здесь были ближе всего.

Она окинула толпу взглядом превосходства, выдернула правую руку из сжимавших ее рук офицера, резким движением выбросила ее в воздух, сжав кулак и как бы салютуя. Казалось, даже ее улыбка зазвенела от раздавшихся щелчков фотоаппаратов. Полицейский снова схватил ее за руки и прижал их книзу. Затем она скрылась за дверью. Шоу закончилось. Полиция получила причитавшуюся ей славу, фоторепортеры — снимки. Все были довольны. Этакое победное шествие, прошедшее, впрочем, довольно спокойно.

Из окна верхнего этажа, не видимый журналистам, за этим парадом наблюдал Франческо Веллоси. Рядом с ним стоял помощник министра.

— Сколько дерзости, настоящая львица! Великолепна даже в поражении! — с восхищением произнес помощник министра.

— Год в Мессине, максимум два, и она станет ручной, — неприязненно заметил Веллоси.

— Нет, она все–таки великолепна, чертовски хороша! Сколько ненависти, сколько гордости!

— Надо было пристрелить ее еще на улице. — На губах Веллоси застыли презрение и горькая усмешка.

* * *

Компьютерный поиск обладателя третьих отпечатков пальцев, найденных полицией в квартире — логове Франки, был быстрым и успешным. Правительство, бесконечно критикуемое за слабость в борьбе с преступностью, не поскупилось на это дорогое и современное оборудование, специально закупленное в Германии для борьбы с терроризмом. Распечатка принтера была короткой и ясной:

КРИМИНАЛЬНАЯ ПОЛИЦИЯ РИМА.

ДАТА: 25.7.80 РЕГ. НОМЕР: А419/В78 БАТТИСТИНИ ДЖАНКАРЛО МАРКО, РОД. 12.3.60

ПРОЖ.: 82С, ВИА ПЕСАРО, ПЕСКАРА

ОРГАНИЗАЦИЯ БЕСПОРЯДКОВ,

ОСУЖДЕН НА 7 МЕСЯЦЕВ 11.5.79

ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ СНЯТЫ 9.3.79

Более подробная информация будет получена позднее, но имя и его фотография будут лежать на столе у Франческо Веллоси к тому моменту, когда он вернется из полицейского участка. Снова поиски, приметы. Новая папка ляжет сверху на груду дел разыскиваемых полицией лиц.

5

Прошло несколько минут, прежде чем Джеффри Харрисон понял, что они едут уже не по гладкой поверхности автострады.

Запах хлороформа улетучился, оставшись только в его памяти, как один из спутников утреннего кошмара. Затхлая вонючая сырость пропитала его тело и конечности и стала уже привычной. Дыхание сквозь ткань капюшона несколько нормализовалось с течением времени, угарный газ от работающего двигателя машины можно было перетерпеть. Он долго пытался развязать стягивающие его путы, но потом решил бросить все это к чертям собачьим. Вместе с успокоением пришел и комфорт. Без слез, без борьбы, без отчаяния. Не стоит ему состязаться с ними, надо просто лежать, пусть все несется мимо, надо избавиться от этих дурацких фантазий, приходящих ему в голову. Он ничего не сможет сделать, чтобы изменить ситуацию. Поэтому он просто лежал, ощущая дребезжание и тряску движущегося автомобиля и понимая по этим толчкам, что теперь они едут по неровной извилистой дороге.

Он подумал о Виолетте, бедной старушке Виолетте. Она уже все знает, ей все рассказали, должно быть, в квартире полно полиции, а она кричит на них и плачет, и пока не придет кто–нибудь, кто говорит по-английски, она не поймет чего, от нее хотят. Бедная старушка Виолетта, она умоляла его не оставаться здесь до следующего лета — они провели здесь уже полтора года, она говорила, что это предел, хватит. Хотя она должна бы уже приспособиться к этой жизни, пойти на какой–то компромисс, сделать что–то для этого.

Конечно, жизнь здесь совсем не похожа на жизнь в Англии, но многие ездят за границу и как–то держатся. Ей надо было найти себе подруг для утреннего кофе, для прогулок по всем этим древним руинам. Неужели она не могла заставить себя сделать это?.. Хотя, впрочем, может, и не могла. Казалось, ничто ее не интересует — ни его работа, ни коллеги-сослуживцы, ни те несколько иностранцев, что жили по соседству. Она никогда никого не принимала, не сплетничала ни с кем из соседей, не могла признать того, что люди, говорящие на другом языке, тоже могли обладать достоинствами, быть умными, добрыми или забавными. Она считала, что если они не британцы, то вполне могут вытереть руки об задницу.

Это было просто смехотворно, старушка Виолетта заперлась в своем замке на холме и не позволяла перебросить вниз мостик. Он пытался ее перевоспитать, ведь так? Да, Джеффри. А что, черт возьми, он мог еще сделать? Не мог же он вытолкнуть ее в дверь с картой города и запереть все окна и двери, чтобы она не могла вернуться домой до шести часов. Он вспомнил, как к ним в гости приезжали ее родители из Сток-он-Трента. Прежде они никогда не покидали Англию. Они даже не знали, можно ли здесь класть свои зубы на ночь в стакан с водой. Не могли справиться с клубками спагетти, падающими с их вилок во время обеда. Вспоминая потом этот их визит, они долго спорили, уже после того, как старики уехали. Он говорил ей, что она должна сделать над собой усилие и не жить, как крот в норе. Она говорила, что ненавидит все здесь, хочет уехать отсюда и вернуться в Англию. Он говорил ей, что надо проявить интерес к этому городу, съездить посмотреть на Ватикан, Колизей, стадион Италико — она отвечала, что повесится, если он заставит ее таскаться по этим музеям. Бедная старушка Виолетта! Она, должно быть, сходила с ума от тоски. Она даже не прикладывалась к бутылке, он каждый вечер проверял содержимое спиртного в доме — и джина, и Мартини Бьянко, и Тио Пепе. Она не могла даже пить!

Единственное, что, кажется, ей нравилось — это ходить на пляж, что было чертовски нелепо. К ее услугам был прекрасный тихий бассейн через дорогу от них. Все приличные семьи ходили туда загорать. Но она предпочитала пляж в Остии, куда надо было добираться на машине. Там было полно всяких нечистот и мазута, а рядом сидели итальянцы, поджаривавшиеся до черноты негритосов. Что–то необъяснимое! Сидеть там, когда не можешь переброситься ни с кем парой слов и вдобавок набрав песка в волосы. Бедная Виолетта, умирающая от скуки! Долгое время он даже не думал о ней, не так ли? Вот так, как теперь, прослеживая то, чем она занималась весь день. Но у него же просто не было времени. Кто–то ведь должен был зарабатывать ей на одежду, на еду. Здесь, в Риме, у него была чертовски хорошая работа! Прекрасные перспективы и гораздо большая зарплата, чем он мог надеяться. Она не желала этого понимать. Он очень много работал, и у него не было сил даже на препирательства с ней, когда он вечером возвращался домой.

Мысли текли медленно, успокаивающие, интимные, выводя его из состояния кризиса, пока звук мотора снова не изменился. Машина тяжело ткнулась в жесткую поверхность дороги. Остановка. Без шума мотора голоса стали яснее. Умиротворенность исчезла, опять появилась дрожь. Он снова стал испуганным человеком, связанным, с кляпом во рту, натянутым на голову капюшоном, лишенный возможности видеть окружающий его мир. Способ существования, к которому он уже привык, прервался.

* * *

Машина свернула с автострады на полпути между Кассино и Капуа, проехала маленький городишко Ваирано Скало, избегая выезжать на единственную широкую улицу и центральную площадь. Они повернули на восток на продуваемую ветрами горную дорогу, которая вела к деревушке Пьетрамелара. Там жили больше тысячи мужчин и женщин с чуть сдвинутыми мозгами и неболтливыми языками, у них не вызовет любопытства появление незнакомого автомобиля с нездешними номерами. Уже полчаса они стояли среди деревьев вдали от дороги, на некотором расстоянии от жилых домов.

* * *

Харрисон почувствовал, как напряглись его мускулы, стараясь подальше втянуть тело внутрь фургона. Он услышал грохот впереди и звук шагов по земле. Кто–то двигался вдоль боковой стенки фургона. Потом раздался звук открываемого замка и поворачиваемой ручки. Когда дверь отворилась, ткань капюшона слегка затрепетала от движения воздуха, а пол заколебался от тяжести вошедшего. Джеффри почувствовал его, чужого и отвратительного, задевшего своим ботинком его колени и бедра.

Потом он почувствовал его руки на капюшоне, где–то на уровне подбородка и шеи, они снимали капюшон с его лица. Он хотел закричать, извергнуть из себя что–то. Но его обуял страх. В ноздри ему ударил запах чеснока, а еще он ощутил ароматы сельской фермы.

Дневной свет, яркий, сияющий, затопил его, причинив такую боль, что он весь сморщился и попытался отвернуться. Он отворачивался не только от назойливо яркого солнца, но и от человека, сложившегося пополам под низкой крышей и маячившего над ним. Его ботинки были теперь рядом с его головой, грубые, тяжелые, давно не чищенные и скрипящие при ходьбе. На нем были старые бесформенные брюки с заплатами, в сальных пятнах. Рубашка из красного клетчатого материала, рукава завернуты высоко на мускулистых плечах. И властные немигающие глаза. Они смотрели сквозь черную ткань маски с для глаз отверстиями и грубо прорезанной дырой, обозначавшей место расположения рта. Никакие попытки ничего не дадут Харрисону. Нигде не найти ему убежища. Руки, грубые, покрытые мозолями, вынули изо рта Харрисона кляп и залепили его клейкой лентой. Этот дикарь надорвал ее посередине, но сделал это так грубо, что оставил на коже огромную ссадину. Джеффри тяжело дышал, пытаясь сказать что–то, лицо при этом сморщилось, глаза наполнились слезами от острой боли.

Человек, насевший на него сверху, не сказал ни слова, он укрепил ленту и отбросил ненужный остаток. В световом луче дверного проема появился еще один силуэт, и Харрисон увидел, как он проходит вперед.

У него в руке был отрезанный ломоть хлеба, на котором лежали зелень, помидоры, ветчина. Бутерброд был такой большой, толстый и соблазнительный, особенно если ты голоден. Хлеб очутился прямо напротив его рта. Он откусил немного и проглотил. Снова откусил, снова проглотил. Понемногу он начал осознавать окружающую его обстановку. Вкус пищи был таким, какой бывает только в сельской местности, и сильно отличался от городской еды. В воздухе не слышно городских звуков, только щебет птиц, которые были свободны и пели по собственной воле. Харрисон съел только половину сандвича, больше его желудок не мог принять, и отрицательно помотал головой. Один из мужчин небрежно бросил остатки пищи на землю. Они дали ему сделать большой глоток из бутылки с минеральной водой, с газом и пузырьками, образовавшимися от тряски при движении фургона. Всего один глоток, и бутылку убрали. Джеффри продолжал оцепенело лежать, безо всякого сопротивления. Его рот снова заклеили лентой. Инстинктивно он придал своим глазам умоляющее выражение, они остались его единственным аргументом. Но ему снова надели на голову капюшон, и он погрузился в царство тьмы. Желудок перерабатывал пищу, только что проглоченную им, пустые кишки были сбиты с толку качеством продуктов. Он услышал, как задняя дверь захлопнулась, замок в ней повернулся, его тюремщики прошли в кабину. Мотор снова заработал.

Ни угроз, ни милости. Ни жестокости, ни комфорта.

Эти люди не проявили к нему никаких, даже микроскопических чувств. Грязные ублюдки, милосердие было незнакомо им! Держать с завязанными глазами человека, находящегося в таком ужасном состоянии, заставляющего себя терпеть, чтобы низ одежды оставался чистым. Вдобавок вытащить кляп изо рта и не перемолвиться с ним даже словом, не сделать ничего, что одно человеческое существо просто обязано сделать для другого человеческого существа. У того, что кормил его, на левой руке было обручальное кольцо. Значит у него была жена, которую он наверно, целовал, ласкал, любил, вероятно, и дети есть, они называют его папой и смеются. Ублюдок, вонючий ублюдок, он был лишен всякой жалости, всякое сострадание был убито в нем, не было ни слова внимания к нему как к существу, которое страдало, терзалось болью и одиночеством.

Помоги же мне, господи, дай мне шанс убить этого подонка, размозжить его голову камнем, чтобы все мозги вылетели из нее. Пусть он кричит, умоляет о пощаде, пусть брызжет кровь. Помоги мне господи, я хочу убить его! Я хочу услышать его вопли!

Но ты же никого никогда не обидел в своей жизни, ты даже не знаешь, как это делается.

Фургон тронулся с места.

* * *

Они медленно въехали в деревню, которая называлась Пьетрамелара. Водитель без труда нашел то, что им было нужно. Бар, рядом с которым висел знак, что здесь есть телефон-автомат. Один из них вышел из кабины, оставив там своего напарника, и почтительно кивнул проходившему мимо местному священнику. Он, вероятно, торопился домой к обеду и улыбнулся ему в ответ. Разговор в баре не был прерван его приходом. Вошедший достал из кармана горсть жетонов для телефона-автомата, из нагрудного кармана вынул пачку сигарет. С внутренней стороны ее крышки был записан нужный ему номер телефона. Для разговора с Римом требовалось шесть жетонов. Код города он помнил — 06, а затем аккуратно набрал семь цифр, указанных на пачке. Услышав ответ, он произнес всего несколько слов — свое имя, название деревни и то, что поездка заняла восемь часов.

Были ли сложности?

Никаких.

На другом конце провода повесили трубку. Водитель фургона не знал даже, с кем говорит. Назад он шел, думая уже о дороге, которая предстояла. Ехать надо было долго, к самой подошве итальянского сапога, в горный край — Калабрию. Сегодня ночью он будет спать уже в собственном доме, прижавшись к прохладной груди своей жены.

После этого звонка те, кто организовал похищение Джеффри Харрисона, могли вступать в контакт с семьей англичанина. Теперь они были уверены, что их товар находится вне досягаемости полиции, что все кордоны и дорожные патрули успешно преодолены.

* * *

Клаудио стоял, засунув руки в карманы, посреди толпящихся группами провожающих. На их лицах была печать некоторого уныния, даже печали от расставания с поездом, только что скрывшимся за поворотом. Вот уже и не слышно шума от стука его колес. Марио и Ванни, устроившись в мягких креслах серого вагона с надписью РЕДЖИО КАЛАБРИА, уехали за девятьсот километров к югу. Они оставили Клаудио одного, тосковать без друзей. Для него это было все равно, что умереть — одному остаться в этом чужом бессердечном городе.

Он лишь один раз махнул рукой, просто, без всякой демонстрации, слабо шевельнул пальцами, так вяло, будто эта жара повлияла даже на его чувства, сумела извратить их.

Когда он вместе с Марио и Ванни шел вдоль платформы, то хотел, плюнув на все, тоже уехать вместе с ними. Но страх перед людьми из организации был так велик, что Клаудио тут же выкинул эти мысли из головы. Еще недавно он не относился так всерьез ко всем этим приказам и инструкциям. Но теперь он понимал, что за все приходится платить, может быть, даже собственными, пусть роскошными, похоронами, с двумя или больше священниками, с мальчиками, поющими в хоре, огромным количеством цветов, достаточным, наверно, чтобы завалить все кладбище, и таким количеством слез, что умершему и впрямь покажется, что его оплакивают. Поэтому Клаудио и остался, и слонялся теперь по перрону. Он поедет завтрашним поездом.

Он отвел глаза от опустевших рельс и направился к бару, где надеялся убить время за изрядной порцией пива, наблюдая, как ползут часовая и минутная стрелки часов.

Немного позже он снимет комнату где–нибудь недалеко от станции.

* * *

Бесполезно в лоб задавать вопросы.

Где те, кто участвовал в движении за Автономию? Где хоть кто–нибудь из них? Незнакомцу в случайном разговоре этого все равно никто не скажет. Он брел в пропотевшей и запачканной одежде, угнетенный и захваченный врасплох своим несчастьем. С факультета общественных наук он прошел на физический. Два часа Джанкарло бродил по университетскому комплексу. Среди тех, кто сидел и болтал на солнышке, кто прогуливался с книгами под мышкой, кто углубился в чтение учебных программ, не было никого, кого бы знал Джанкарло. Никого, кто мог бы, улыбнувшись и махнув рукой, направить его туда, где можно было найти хоть кого–то из Автономии.

Все еще настороженный и оглядывающийся по сторонам, он заколебался перед большими открытыми дверьми физического факультета, помедлив в тени ярко освещенной лестницы, которая вела вниз, в центральный дворик Университета. Он изучал его взглядом, как лиса, нюхающая носом воздух, прежде чем покинуть свою нору. Джанкарло затрепетал и напрягся, когда в поле его зрения попала серая металлическая машина марки «альфасуд», запаркованная далеко в тени деревьев, вне освещенного солнцем пространства. Машина привлекла его внимание довольно высокой антенной, установленной над правым задним колесом, и тремя мужчинами, развалившимися на ее сиденьях. Двое были с бородами, третий гладко выбрит, но все трое слишком стары, чтобы быть студентами. Он наблюдал за машиной довольно долго, скрытый тенью лестницы, и видел, как они беспокойно ерзали и меняли позы, несмотря на комфортность сидений, что отражало их настроение, состояние подготовки к чему–то. Нет ничего странного, что здесь полиция, убеждал он себя, это место кишело всякой нечистью, в том числе и их информаторами, и не было никакой назойливости в том, как эти трое наблюдали за молодежью, попадавшей в поле их зрения. Вонючие ублюдки, они выдали себя возрастом и тем, что спрятали машину.

Но неужели они уже вычислили его и знают даже имя?

Этого не могло быть так скоро, ведь прошло лишь несколько часов. Надежда и отчаяние, возбуждение и страх одновременно пронеслись в его мозгу, когда он бежал к боковому выходу и прятался среди стоявших автобусов.

Вид трех мужчин, низко сидящих в своих креслах, остался в его воспаленном мозгу. Один с газетой, рука другого с зажженной сигаретой высунута в открытую форточку, у третьего глаза чуть приоткрыты. Они обратили его в бегство, положили конец этим безмятежным праздным поискам, теперь уже началась настоящая охота, и он не сможет безмятежно разглядывать машины и лица полицейских.

Поганые свиньи! Но время, когда он снова уверенно будет ходить по этой земле, придет! Они еще его узнают. Но когда, Джанкарло? Тогда, когда он отберет у них Франку Тантардини. Ты, Джанкарло? Боль застыла в глазах юноши, а за веками затаилась агония мести. Здесь было полно народу, и они не должны были видеть его отчаяние.

Он сел в автобус. Он выбрал его не из–за маршрута, а потому что это был единственный рейс, где не было кондуктора, собиравшего деньги за проезд и выдававшего билеты. Здесь билеты продавал автомат, который был установлен в расчете на честность пассажиров.

Сердце его прыгало, кровь бурлила в жилах. Он казался себе маленьким мальчиком, лишившимся защиты и удирающим.

* * *

Девушка в мятых джинсах и блузке с закатанными рукавами быстро подошла к лестнице, ведущей к факультету естественных наук. Она немного задержалась там, оглядевшись вокруг, а потом побежала вниз по лестнице и к серому «альфасуду». Не было ничего особенного в том, что она сразу определила, что это полицейская машина. Это мог бы сделать любой студент. Приблизившись к машине, она увидела, как настороженно встретили ее сидевшие там: сигарета была затушена, газета отброшена, спины распрямились. У окна водителя она замешкалась, видя, как пронзительно он посмотрел на нее — это было слишком людное место для передачи информации.

— Вы ищете юношу?

В ответ лишь усмешка одного из сидевших впереди, зажигавшего еще одну сигарету.

— Темные вьющиеся волосы, джинсы, рубашка, невысокий, худощавый?..

Человек на заднем сиденье как бы ненароком раскрыл блокнот, в который что–то записал.

— Этот юноша недавно заходил в библиотеку Он нервничал, это было заметно по его голосу, рукам...

Блокнот передали вперед, как бы тайно ожидая, что записанная информация будет опровергнута девушкой...

— ...он спросил о двух парнях из университета. Оба они из Автономии, оба арестованы после последнего выступления, больше трех месяцев тому назад.

После этих ее слов пассажир с переднего сиденья достал пистолет из бардачка, зарядил его, а сидевший сзади нащупал лежавший на полу автомат. Шофер лишь спросил:

— Куда он пошел?

— Я не знаю. По-моему, он направился в сторону комнаты отдыха.

Девушке пришлось отпрыгнуть от машины, так резко открылись ее двери. В карманах у полицейских были пистолеты, под светлой курткой одного из них — автомат. Все трое бежали к входу в здание факультета.

В течение часа они тщательно обыскивали все помещения университета вместе с прибывшей большой группой из отряда по борьбе с терроризмом Конечно, они ругались при этом непотребными словами, но сознание того, что это тот самый, третий, из раскрытого ими логова, тот коротышка, поддерживало их. Это дело могло бы затянуться, мальчишку не взяли бы так скоро, если бы он не надумал заглянуть к своим дружкам в университет, дружкам, которые вот уже больше трех месяцев сидят за решеткой

Этой ночью придется поработать, чтобы держать под наблюдением университет и его общежитие. Везде, где только можно затаиться, будут стоять молчаливые призраки. Пусть этот ублюдок только появится...

* * *

О телефонном звонке из Пьетрамелары было доложено капо. О первой стадии похищения англичанина он уже знал — все прошло прекрасно. Об этом ему сообщил радиоприемник, стоявший у него на столе. Официальное сообщение по этому поводу было передано с достойной похвалы скоростью по каналу РАИ [6].

Как они помогают нам, подумал он, как они облегчают наш труд! Сейчас груз уже движется по дорогам, где нет дорожных патрулей. Скоро будет дана команда приступить к переговорам с семьей и корпорацией и начнется улаживание финансовых вопросов. Заниматься этим будет специальный человек. Кусок они отхватят грандиозный, лакомый, добытый быстро, будто отрезанный хирургическим скальпелем.

Все это будет делать не он сам. Такой выдающийся человек, каким он себя считал, не может обременять себя деталями получения выкупа; он хорошо заплатил, поэтому все следы должны быть уничтожены, все концы спрятаны. Ом вышел из дома, запер ключом дверь и по тротуару прошел к своей машине. Для долгих поездок на юг и в горную деревушку, где жили его жена и дети, он использовал «дино феррари», что скрашивало утомительное расстояние до Гольфо ди Поликастро, где он обычно останавливался на полпути к своей семье. На морском берегу, в этом райском уголке его бизнес получал дополнительный толчок, он воочию мог видеть, для чего нужен этот плодоносящий источник дохода. Он продемонстрировал отличную фигуру, когда, атлетически поигрывая мышцами, садился в свой низкий спортивный автомобиль. Сторонний наблюдатель не смог бы уловить ничего ни в его поведении, ни в одежде, что связывало бы этого человека с только что совершенным безжалостным преступлением. Он будет на побережье к вечеру, как раз вовремя, чтобы пригласить главу местной администрации на обед, а когда тот напьется и будет благодарить его со слезами на глазах за оказываемое внимание, капо уедет свою виллу в Аспромонте.

Он резко съехал с края обочины, чем привлек к себе внимание. Те, кто видел его в этот момент, почувствовали, что этот человек обласкан судьбой.

* * *

У Виолетты Харрисон не было ясного намерения пойти в этот день на пляж Остиа. Ничего определенного в голове, даже желания избавиться от похоронного вида своей горничной. Если оставаться в доме, тогда надо было сидеть, курить и пить кофе, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Она достала три недавно купленных ею купальных костюма типа бикини из ящика в своей спальне, один желтый, другой — черный и третий — розовый в черный горошек — и разложила их с несвойственной ей аккуратностью на покрывале, застилавшем постель. Она осмотрела их несколько фривольный вид.

— Это что, обрезки какие–то, что ли? — засмеялся Джеффри, когда увидел их впервые. — Ими вряд ли можно что–нибудь прикрыть.

Это было на прошлой неделе. Он шлепнул ее по заднице, поцеловал в щеку и больше даже не вспоминал об этом. Но все было написано на его лице. Зачем, мол, ты, старуха, хочешь влезть в эту одежду для тинэйджеров? Он устроился в кресле со стаканом в руке и пачкой счетов на коленях. Обрезки... В этот момент он держал между пальцев ее последнюю покупку — розовый в черный горошек купальник. Она увидела его в витрине магазина, что рядом с рынком, он ей понравился, и она захотела купить его. Виолетта не стала обращать внимания на презрительный взгляд продавщицы, высокой девицы с маникюром и длинной прямой спиной. Эта надменная сука глазами сказала то, что пять часов спустя ее муж облек в слова.

Она только один раз надевала это розово-черное бикини. Только один раз, вчера, когда была на пляже и слушала звучащую вокруг враждебную речь. Она не могла понять ни слова, для нее это была смесь дурацкого бормотания, хихиканья и сумасшедших жестикуляций. Но это ей придавало даже какую–то самоуверенность. Это было ее тайное убежище. Среди всех этих людей, разбросанных вещей, стаканчиков от мороженого, пивных банок и пакетов от кока-колы это был ее островок, неизвестный холодному, основанному на деньгах миру обитателей Коллин Флеминг. Здесь она чувствовала себя восхитительно, чертовски восхитительно, солнце обжигало ее кожу, песок сыпался на лицо, но она этого не замечала. Ей это было необходимо для капельки счастья и невинного удовольствия. А тут еще этот глупый малыш, который начал с ней болтать. Все это было игрой, не так ли? Все это играло свою роль в этом сценарии свободы и спасения. Маленький глупыш пытался подцепить английскую матрону, достаточно старую, чтобы быть ему... ну, скажем, тетей. Он хотел снять ее, как какую–нибудь потаскушку на день! Потом он сказал, что снова будет там завтра днем.

Это не моя вина, Джеффри.

Что мне делать? Обтянуться черным, закрыть глаза очками «Полароид», чтобы никто не увидел, что я даже не всплакнула последние четыре часа? Поставить в гостиной цветы и надеть мягкие тапочки, чтобы не производить никакого шума, когда я буду ходить туда-сюда и содержать это проклятое место как выставочный павильон?

Что ты хочешь, чтобы я делала? Весь день сидела здесь и рыдала, или попросила приехать маму, чтобы она держала меня за руку и готовила чай? Я не хочу этого, Джеффри, не хочу! Не обижайся, Джеффри. Я просто не могу сидеть здесь, ты должен это понять, я не могу все это выносить. Я не такая уж сильная, вот что я хочу сказать... Я не гожусь быть женой человека, который находится в центре внимания.

Но я и не бросаю тебя, ни в коем случае. Я останусь здесь, не пойду на пляж, буду ждать телефонного звонка. Это то, что я должна делать, ведь так? Я должна страдать вместе с тобой, хоть ты и не здесь, а где–то там. Ты боишься, Джеффри?.. Тут один приходил ко мне, какой–то идиот из посольства, он сказал, что они ничего тебе не сделают. Ну, не совсем так он сказал, но они и в самом деле ничего тебе не сделают, если все пойдет хорошо, если ничего не случится. Так он сказал.

Она взяла с покрывала бикини, состоявшее из маленьких треугольничков, связывающих их веревочек и застегивающихся ремешков. Смяв их с силой в руках, она расшвыряла купальники по углам, где все еще аккуратно стояли ботинки Джеффри.

Виолетта выбежала прочь из комнаты, будто пронзенная телефонным звонком. Чуть не сорвав дверь с петель, она поскользнулась на гладкой поверхности пола. Звонивший был терпелив, трель звонка наполнила квартиру, казалось, стены трескались, и звон выплывал через щели.

* * *

Кондиционер снова не работал.

Майкл Чарлзворт сидел в своем офисе, пиджак висел на спинке стула, галстук расслаблен, три верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Ничего удивительного, черт с ним, с кондиционером, надо ко всему относиться философски. Есть ли вообще шанс найти сейчас хорошо ухоженного мужчину, которому не пришлось снести собственной головой полстены, чтобы наполнить легкие воздухом и который не похож на остальных обитателей города, изнемогающих от жары?

Бумага прилипает, в ручке, которой он пишет, текут чернила, телефон, стоящий рядом, влажный от прикосновения его ладони. Тишина в здании перемежается шумом, Посол и его гости — за ленчем, секретари посольства исчезли в тенистых ресторанах на Порта Пиа и Виа Номентана. Машинистки закрыли свои машинки, клерки — папки с делами. Чарлзворт продолжал свирепо писать.

Он начал со списка неотложных дел. Звонок Карбони в полицейское управление, убедиться, что в дневных газетах будет опубликовано сообщение о готовности корпорации, где работает Харрисон, вступить в контакт с похитителями. Как только он положил трубку, тут же раздался звонок от Виолетты Харрисон. Голос ее был бесстрастен. Он сразу подумал, что она наглоталась успокоительных, которые выписал доктор. Она сообщила о тем, что ей позвонили, что звонивший говорил только по-итальянски, она кричала на него в трубку, он — на нее, и оба не понимали друг друга. Сейчас она была невозмутима, одурманенная наркотиком, и вежливость, с которой она говорила с Чарлзвортом, свидетельствовала о том, что лекарство принято ею уже несколько часов назад.

— Я просто не могу здесь сидеть, — сказала она, как будто это не имело к ней отношения. — Я не могу говорить по телефону. Надеюсь, вы понимаете.

Она попыталась связаться с Послом, передала через секретаршу свою просьбу и получила ответ, что старик будет рад увидеть ее где–нибудь в районе пяти, если ничего не изменится. До этого времени он не хотел бы, чтобы его беспокоили. По крайней мере, это ведь не вопрос о жизни и смерти. Пока еще.

Секретарша Посла была приятной девушкой, высокой, длинноногой, с прекрасной прической, благоухающая изысканными духами. Но она становилась непреклонной и даже неприятной, когда защищала своего шефа. Что значит вопрос о жизни и смерти? А разве это не тот самый случай, разве этот парень не лежит сейчас связанный где–то в дерьме, а вокруг него не шляются эти ублюдки, готовые убить его, если понадобится? Жизни и смерти? Но это же не касается старика, не в его привычках ради чего бы то ни было отказаться от хорошего ленча. Если быть честным, в этом нет ничего нового. Просто эта женщина, совершившая такую отважную попытку и грозящая внести хаос в эту спокойную прекрасную жизнь — не какая–то там особая шишка, имеющая связи среди членов парламента, или фигурирующая в списках приглашенных на посольских приемах. Но Майкл Чарлзворт не будет стоять в стороне, как гранитный столб, не пытаясь поддержать Виолетту Харрисон, не подставив ей своего плеча, не подав даже носового платка утереть слезы. Она, конечно, ужасная женщина, со скверными манерами, однако ведь заслуживает же она хоть малейшего сострадания, не так ли, Майкл Чарлзворт? Он прикусил зубами нижнюю губу, когда снова засел за телефон.

— Уже прошло десять минут, как я заказывал Лондон, дорогуша. Десять минут, это уж слишком... — Обычно он называл ее мисс Фомен.

— Ничем не могу помочь, мистер Чарлзворт. Оператор с междугородней не отвечает. Вы же знаете здешнюю связь. — Голосок ее источал мед, она всю жизнь проработала на телефонной станции, отпуск обычно проводила где–нибудь в Уэльсе в отеле, когда там уже заканчивался сезон, а самым большим ее желанием было скинуть лет этак двадцать, и чтобы кто–нибудь в нее влюбился.

— Дорогуша, пожалуйста, для меня...

— Мистер Чарлзворт, вы же знаете, это не положено.

— Но для меня вы же можете это сделать... — В голосе его появилась игривость.

— Вы должны направить официальную просьбу. Одна из наших девушек освободится и подойдет к вам забрать заявление.

— Неужели вы не можете просто набрать номер? — Чарлзворт постепенно приходил в ярость.

— Сразу, как только у вас будет официальное заявление и девушка его доставит сюда.

— Но мне нужно сейчас, черт возьми. Набирайте немедленно, от этого зависит жизнь человека...

— Не надо ругаться, оскорбления вам не помогут.

— Дорогая, я прошу вас, наберите номер. Я пришлю вам официальную просьбу позднее. Это слишком серьезно, — этот разговор с Лондоном, и такие идиотки, как вы, только заставляют меня терять драгоценное время!

В трубке вдруг послышались щелчки. Что–то включилось, и Чарлзворт услышал звук набора номера. Затем раздался звонок зуммера. Раньше он никогда так не разговаривал с мисс Глэдис Фомен. Чарлзворт сомневался, что кто–нибудь вообще мог с ней так разговаривать.

Два сигнала зуммера и затем далекий, какой–то отстраненный голос девушки:

— Международная химическая корпорация. Вас слушают.

— С вами говорят из посольства Великобритании в Риме. Это Майкл Чарлзворт. Мне нужен директор.

Пауза. Что–то отсоединилось, затем связь снова появилась. Чарлзворт сидел за столом, изнемогающий от жары, и убеждал девушку-секретаря, что ему срочно нужно передать сообщение ее шефу и что она должна, черт возьми, нажать на кнопку селектора и переключить связь на него. Конечно, он может немного подождать, он может ждать весь день, черт тебя подери, почему бы и нет? Пусть ждет и Джеффри Харрисон.

— Адамс у телефона. Что вы хотите, мистер Чарлзворт? — Сэр Дэвид Адамс, собственной персоной, сам босс. Его голос был жестким, как бы предупреждая, что он не собирается попусту терять время.

— Вы очень любезны, что решили уделить время и поговорить со мной. Я должен сообщить, что ваш представитель в Риме, Джеффри Харрисон, похищен сегодня утром по дороге на работу. — Чарлзворт помолчал, затем откашлялся, а потом выложил все известные ему факты, то, что он узнал от Карбони. Это заняло немного времени.

— Я читал в газетах о подобных случаях, но признаюсь, думал, что это чисто итальянская проблема. — Его голос то и дело прерывался, как бы от помех на линии.

— Ваш сотрудник — первый похищенный из иностранцев.

— Это будет дорого стоить?

— Очень дорого, сэр Дэвид. — Что, кольнуло прямо в сердце? Чарлзворту стало смешно. Вы получите все официальные бумаги. Все будет организовано, заявление и все прочее.

— И все же, о какой сумме идет речь?

— Я думаю, они попросят четыре — пять миллионов долларов. — Он, наверно, сейчас взвился в своем черном кожаном кресле, какие обычно стоят в кабинетах в Сити. — Но можно поторговаться, хотя это и не легко для вашей корпорации — изображать бедность.

— А если мы не заплатим?

— Тогда вам придется раскошелиться на пожизненную пенсию для вдовы. Миссис Харрисон еще молодая женщина.

— Это будет решать правление. А что мы можем предпринять сейчас?

— Единственное, что вы должны сделать, это принять решение, и быстро. Для мистера Харрисона все может обернуться очень плохо, если те, кто его держит, решат, что вы ведете двойную игру. Возможно, вы в курсе, что в традициях этой страны платить выкуп, и если вы нарушите обычай, они не станут церемониться.

Если я этого не скажу, я не смогу помочь тебе, Джеффри Харрисон. Я представляю, как ты лежишь там сейчас, связанный. А на том конце провода молчание. Большой начальник оценивает ситуацию. На лице Майкла появилась кривая усмешка.

Когда сэр Дэвид Адамс заговорил снова, в его голосе появилась резкость:

— Это очень большие деньги, мистер Чарлзворт. Правление должно быть уверено, что это совершенно необходимо — уплатить сумму, которую вы называете. Оно может не одобрить этого. Кроме того, это и вопрос принципа — в нашей стране существует обычай не поддаваться на шантаж и вымогательство.

— Тогда примите решение, что из принципиальных соображений вы готовы пожертвовать жизнью мистера Харрисона. Может, до этого и не дойдет, но вероятность очень велика.

— Вы чересчур взволнованы, мистер Чарлзворт. — В голосе его звучало неодобрение. — Если мы примем решение об уплате выкупа, то кто будет всем этим заниматься?

— Лучше всего, если это будет ваш офис в Риме. Посольство не касается таких дел.

В ответ Майкл услышал приглушенный смех. Они разговаривали уже десять минут, десять минут обсуждали все плюсы и минусы того, стоит ли платить выкуп. Принципы или целесообразность? Обречь человека на муки ради интересов большинства или заключить позорную сделку, но спасти его жизнь. «Наверно, я неправильно поступаю, — подумал Чарлзворт, — наверно, действительно надо было занять жесткую позицию — никаких сделок, никаких контактов с похитителями, никаких компромиссов. Если дать им выкуп один раз, передать наполненный старыми купюрами дипломат где–нибудь в темном, укромном местечке, то кто знает, сколько еще ублюдков захочет повторить подобное?» Впрочем, это не его дело, он же ясно сказал, что посольство не вмешивается в такие дела, только стоит в стороне, как мраморный столб, и наблюдает сквозь свои стеклянные стены с равнодушным интересом. Как раз поэтому сэр Дэвид Адамс, директор международной химической корпорации, расположенной в лондонском Сити, и рассмеялся, коротко, безрадостно, как бы заканчивая разговор:

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Чарлзворт. Вечером в Рим вылетит один из наших людей. Я скажу ему, чтобы он связался с вами.

Разговор закончился.

Майкл откинулся на спинку кресла. Теперь можно расслабиться. Он должен позвонить мисс Фомен, извиниться и послать ей завтра утром букет цветов. Снова звонок, проклятый телефон! Из полицейского управления сообщили, что в офисе корпорации на Виале Пастер был звонок с требованием двух миллионов долларов за выкуп Джеффри Харрисона. Никаких контактов с полицией, дальнейшие указания насчет выплаты денег будут даны через посредников. Дотторе Карбони на месте в это время не было, и он попросил, чтобы информацию передали синьору Чарлзворту. Взаимные извинения и благодарности завершили разговор.

Два миллиона долларов! Больше миллиона фунтов стерлингов по текущему курсу. Четыре миллиона швейцарских франков. Огромные цифры! Но меньше, чем он думал, — будто те, кто захватил Харрисона остановились на этой базовой цене, чтобы как можно скорее закончить операцию.

Майкл Чарлзворт передумал. Он лично извинится перед Глэдис Фомен. Он застегнул все пуговицы на рубашке, подтянул галстук, надел пиджак и медленно направился к выходу. Он думал о том, как он выглядит, этот Джеффри Харрисон, какой у него голос, приятно ли с ним провести время за обедом, какое у него чувство юмора. Он ощутил странное единение с человеком, которого совсем не знал и если бы не он, мог бы никогда не пересечься с этой химической корпорацией с другого края Европы и не спорил бы только что с ее шефом по поводу принципов и выплаты денежных выкупов. И даже представить бы себе этого не мог.

6

Автобусная станция Термини — это было самое подходящее место для Джанкарло.

Большой фронтон из белого камня, перед которым останавливались автобусы, сигналили такси. Здесь торговали всякими яркими безделушками, тысячи людей собирались каждое утро и вечером по дороге из дома на работу и обратно. Магазины, бары, рестораны были к услугам пассажиров. Их бесчисленное количество опутывало все пространство перед машинами, выезжавшими на автостраду. Тут были и бизнесмены отбывающие вечерним экспрессом в Турин, Милан или Неаполь. Детишки с мамашами ожидали рейса в курортные местечки типа Римини, Риччи или на южное побережье. Солдаты, моряки, летчики ждали автобуса, чтобы отправиться в свои казармы или, наоборот, к семьям — в эти дни как раз проходил очередной призыв в армию. Девочки с голыми коленками и скучающими лицами пили кофе из бумажных стаканчиков. Шум, движение, мелькающие лица и голоса с самыми разнообразными акцентами — ломбардским, пьемонтским, тосканским.

Усталый, умирающий от голода и жажды, Джанкарло медленно крался, все еще опасаясь преследования и приглядываясь к окружавшей его толпе. Место было для него отличное, именно из–за большого скопления народа. Полиции будет очень трудно выследить здесь какого–то невзрачного парнишку. Наповцы научили его, что в таких местах лучше всего заметать следы. В его усталости совсем не было чувства поражения, проигрыша, только неловкость, что он не смог достойно ответить тем, кто увел Франку Тантардини. Бледное нечистое лицо, щетина, грязные волосы, глаза запали. Он брел сквозь толпу мимо ларьков с детскими игрушками, мимо киосков с газетами и журналами, не слушая объявлении об изменениях в расписании.

Во второй раз проходя мимо большого бара, он увидел мужчину, лицо которого показалось ему знакомым.

Он сделал еще несколько шагов, перебирая в памяти, где он мог видеть эту широкую физиономию, мощное тело, покатые плечи человека, склонившегося над столиком в баре. Джанкарло пришлось перебрать многих, с кем он встречался в последнее время, пока наконец не вспомнил.

Они называли его Гигантом — это был он, тот мужчина в баре. Джанкарло вспомнил даже его имя — Клаудио. Фамилию, конечно, нет, но имя точно — Клаудио. Он тоже был в тюрьме Реджина Коэли в том самом крыле Б. Перед его глазами даже возникла картина, как он спускается по железной лестнице, а его шаги эхом отдаются в коридорах. В Реджино Коэли к Клаудио относились с уважением. Еще бы, его кулак был размером с хорошую порцию пиццы.

Джанкарло повернул назад, подошел к двери бара, остановился. Он ждал, пока их взгляды пересекутся. Наконец, опущенные веки Гиганта поднялись, и взгляд направился в сторону двери. Джанкарло улыбнулся и прошел вперед.

— Чао, Клаудио, — тихо сказал юноша.

Тот замер и впился в него глазами, но как будто не узнавал его.

— Хоть времени прошло и немало, но я думаю, ты помнишь меня,

Он прочел неуверенность на лице собеседника, видел, как нахмурилось его лицо, будто он изо всех сил пытался вспомнить имя этого мальчишки и место, где они могли с ним пересечься. Джанкарло напомнил:

— Королева небес — Реджина Коэли, Клаудио. Ты не помнишь меня, Клаудио? Не помнишь моих друзей? Мои друзья были политические, а я был у них под защитой.

— Мы не встречались, ты ошибся. — Но что–то в его отрицании было неубедительным, он огляделся вокруг.

— Но я же знаю, как тебя зовут. Я могу назвать номер камеры, где ты сидел и даже имена тех, кто там был вместе с тобой.

Полуулыбка играла на губах Джанкарло, прилив радости пробежал по его телу. Первый раз за этот день, за все эти долгие часы, прошедшие с того момента, когда он остался один, он почувствовал, что что–то забрезжило впереди.

— Давай выпьем по чашечке кофе, поговорим, и ты вспомнишь и меня, и моих друзей. Они сидели в политическом крыле Королевы небес, они там были люди влиятельные, и все еще сохраняют свое влияние.

Голос его затихал, он как бы хвастался своей родословной.

Клаудио засмеялся каким–то нервным смехом и посмотрел мимо юноши, словно хотел убедиться; что тот один и за ними никто не наблюдает. Он безо всяких объяснений прошел к девушке за стойкой, задев своими широкими плечами стоявших рядом мужчин. Джанкарло увидел толстую пачку банкнот, которую Клаудио вытащил из кармана, большинство из них были по тысяче лир. Это огромное количество денег совершенно заворожило юношу.

— Выпей пива со мной, — предложил Клаудио, когда отошел от стойки и вернулся к своему столику.

За первой кружкой они постепенно втянулись в неторопливый разговор, как бы приглядываясь друг к другу. Клаудио пытался понять, чего от него хотят. Джанкарло увиливал от прямых ответов и думал, как лучше воспользоваться привалившей ему удачей. Вторая кружка, потом третья, голова Клаудио все больше затуманивалась от выпитого, слова путались и им овладевало все большее чувство доверия к юноше.

К четвертой кружке рука Клаудио уже обнимала плечи Джанкарло, и они вместе склонились над дневным выпуском газеты. Там сообщалось о похищении британского бизнесмена по дороге из дома на работу. Это произошло сегодня утром. Джанкарло взглянул в лицо Гиганта, оно расплылось в улыбке.

Юноша был настороже, несмотря на все влитое в себя пиво. Он просмотрел глазами газетную страницу — что же могло так подействовать на Клаудио? Он припомнил, что тот был южанин, об этом свидетельствовал и его калабрийский акцент, он говорил, что ждет поезда, чтобы уехать из Рима. Джанкарло обратил внимание, что его довольный смех возник как раз тогда, когда они читали о похищении. Вот где был источник его денег, подумал про себя Джанкарло, вот где можно найти защиту. Гигант, видимо, тоже был беглецом, как и он сам. Джанкарло это понял.

— Ничего интересного, — с чрезмерным оттенком безразличия произнес Клаудио, как актер, старающийся остаться в тени рампы. — Вот только взяли одну шлюху, из ваших, из наповцев, это случилось утром, теперь вся полиция стоит на ушах... — Джанкарло остался невозмутимым. Клаудио провел своим пальцем по снимку Франки Тантардини, оставив на нем грязный след. — Она считалась лидером, а один из тех, кто ее охранял, был убит. Вот дура, взяла и высунулась из своей норы прямо средь бела дня. Корова... Ты ее не знал? По виду с ней стоило познакомиться...

— Я встречал ее. — Джанкарло старался говорить как можно равнодушнее. — Я думаю, что за нее отомстят. В тюрьме она долго сидеть не будет, друзья вытащат ее оттуда. С нашими им не справиться. — На снимке голова Франки была высоко поднята, тугая грудь плотно обтянута, можно было даже разглядеть бугорки сосков, а на ее запястьях поблескивали замки от наручников.

— Это все пустая болтовня, малыш. Раз уж они сумели ее взять, сумеют и засадить как следует. А ничего сучка, хороша, — пробормотал Клаудио Вдруг его будто озарило, пивные пары сразу улетучились, а лицо прямо на глазах засветилось интересом. — Так вот почему ты в бегах! Без денег, без еды, пиво тут пьешь за мой счет. Все потому, что ее взяли.

Джанкарло поднял на него взгляд и заглянул прямо в глубину зрачков.

— Все потому, что мне нужна помощь друга.

— Ты был с ней?

— Мне нужна помощь друга.

— Тебе некуда пойти, потому что ее взяли?

— Да, мне некуда пойти.

— Во всем Риме тебе негде укрыться?

— Я один, — сказал Джанкарло.

— А где же остальные, где твои друзья?

— У нас такая структура. Мы разделены на ячейки, это наш основной принцип.

Вокруг них в баре стоял шум и хаос. Их толкали под руки, вокруг раздавались крики, обращенные к официанту. В них слышались и юмор, и злоба, и безразличие. Но Джанкарло и Клаудио были отрезаны от всего этого, от всей этой толчеи.

— Тогда ты должен отправиться домой. — Голос Гиганта как будто помягчел, — Возвращайся к семье. Смывайся, пошли все к черту!

— За мной охотятся. Я был с ней, когда ее взяли. Того, другого, эти свиньи убили. Теперь они ищут меня. — Все его превосходство над Клаудио улетучилось. Джанкарло нужно было спрятаться, и он мечтал найти покой, словно загнанное животное. — Весь день я пытаюсь уйти. А идти мне уже некуда.

— Я помню тебя, малыш. Ты все время торчал в их крыле. Ты ведь был у них под защитой. — Он прижался к плечу Джанкарло, и тот почувствовал дыхание Клаудио, запах пива и чеснока. — Ты вошел в их организацию, а сейчас обращаешься за помощью к дураку из калабрийской деревни, на которого тогда не обращал внимания и считал и сейчас считаешь глупой свиньей.

— Я не считаю тебя глупой свиньей. У тебя есть деньги. Ты не жертва эксплуатации и угнетения.

— У тебя открылись глаза, мой потерявшийся малыш. — В лице Клаудио появилось что–то холодное, бычье. — Ты выждал, когда я выпью побольше пива.

Джанкарло улыбнулся, стараясь сделать это как можно теплее, чтобы растопить его ледяной взгляд. Еще кружка пива, и Клаудио заговорил о комнате в отеле, о том, что надо бы съесть чего–нибудь мясного. Разыгрывая из себя покровителя, он обещал Джанкарло свою заботу и помощь хотя бы в ближайшие часы. Юношу заинтересовало, почему бы это, и он уступил, решив, что Гиганту ударило в голову выпитое пиво.

Политические движения типа наповцев ненавидели и презирали мафию и все ее щупальца. Для экстремистских левацких движений организованная преступность представляла опасность как источник неограниченного влияния на рабочий класс, которое базировалось на страхе и всевозможных репрессиях, что в свою очередь ослабляло наповцев, кроме того, мафиози имели своих людей в высших эшелонах власти. В той революционной борьбе, которую вел Джанкарло, под первыми номерами в списках врагов фигурировали как раз эти мафиозные бонзы, владевшие огромными деньгами и имуществом. Продажные и презренные!.. Поэтому вообще–то Клаудио был для Джанкарло противником, но ему пришлось смириться с этим, поскольку в данный момент ему была необходима хоть чья–то поддержка. К тому же, он постарается использовать его в своих целях. Если бы Клаудио был потрезвее, если бы его ограниченный разум был более осторожен, он не пошел бы на эту связь. Но сейчас Клаудио был слишком благодушен и утратил присущий ему инстинкт самосохранения.

В голове у Джанкарло уже стали зарождаться контуры будущего плана. Надо только как следует все обдумать, отшлифовать, чтобы получился идеальный вариант. Это был план, как освободить Франку. Джанкарло отчаянно тосковал по ней, по ее телу, ямочках на щеках, ослепительной улыбке, по ее бесстыдной любви. Он хотел ее так, что все его тело дрожало в пылу страсти, а в низу живота начинало ныть при воспоминании о ней. Франка, Франка!.. — это был его беззвучный крик.

Они шли, вдыхая влажный вечерний воздух. Активист подпольной террористической организации и похититель из мафии шли, обняв друг друга за плечи, голова к голове, оба, накачанные пивом, в поисках кафе, чтобы подкрепиться тарелкой спагетти.

* * *

Зажатая в дорожной пробке на Раккорде Аннуларе, где были блокированы оба ряда и никуда нельзя было двинуться, Виолетта Харрисон извергала из себя крики возмущения и брань. За восемь минут ей удалось проехать лишь сотню метров. На заднем сиденье ее машины лежала пластиковая сумка со свернутым полотенцем. Она зло бросила его туда, когда обнаружила, что оно все было мятым и имело неопрятный вид. Под сумкой было аккуратно разложено розовое в горошек, ни разу не надеванное, бикини.

Она понимала, что должна оставаться дома, в своей квартире и сидеть у телефона. Это было бы самым правильным с ее стороны. Но желание освободиться от всего этого кошмара победило. Она вышла из дома, села в машину и поехала на пляж.

Ступая по песку голыми ногами, она осознавала, какую смехотворную картину представляет. Слегка прищурившись, она бросала взгляды на молодых парней с бронзовыми торсами, голыми ногами и мускулистыми плечами. Она явно искала кого–то, но найти не могла. Люди на пляже обращали на нее внимание, и она чувствовала себя униженной под их взглядами. Ведь она не какая–нибудь девчонка, а зрелая женщина — с широким лоном, налитыми бедрами, далеко уже не тонкой талией, и вот поддалась соблазну и пришла на пляж, чтобы снова встретиться с парнем, даже не зная его имени. Соленые, злые слезы безостановочно бежали по ее щекам, когда она снова садилась в машину в уже наступивших сумерках.

Если бы она пришла пораньше, в то время, когда она обычно появлялась на пляже, возможно, он был бы еще там. Мерзавец, он даже не подозревал, чем она пожертвовала, приехав сюда, чтобы увидеться с ним! Он не понимал, какую боль ей причинил. Тварь!..

Прости, Джеффри... Бог свидетель, это было выше моих сил... Я даже погладила бикини...

* * *

Майкл Чарлзворт ехал на велосипеде домой, без энтузиазма, не получая никакого удовольствия от легкости, с которой он обходил сбившиеся в пробку, медленно движущиеся автомобили, не обращая внимания на толчею. Обычно он наслаждался своим велосипедным превосходством, сегодня никаких эмоций это не вызывало.

Встреча с Послом прошла, как он и ожидал. Запас благодушия Его Превосходительства иссяк во время ленча. Теперь он точно придерживался функций, возложенных на посольство протоколом.

— В этом преступлении, каким является похищение человека, для нас нет поля деятельности, — заметил Посол, держа между пальцев зажженную сигару. — Это дело самой корпорации, черт возьми. Они должны решить — платить или нет, и как вести переговоры. Лично я думаю, исходя из местных традиций, что у них нет выбора. К тому же корпорация может себе это позволить. Будем надеяться, что все это закончится так быстро, как только возможно в данной ситуации. Но не забудьте о юридических тонкостях. Если они не будут осторожны то могут вляпаться во всевозможные проблемы с законом. Это не значит, что я не переживаю за них, просто это чревато, и мы не должны вмешиваться. Поэтому я не вижу необходимости глубже влезать в это дело, пусть остальное делают те, кого это непосредственно касается.

Таким образом, к трону поднесли чашу с водой и из нее умыли руки. Чарлзворта вернули к анализу новой, недавно появившейся властной структуры в ЦК компартии Италии. Старик прав, конечно, он всегда прав. Выплата денежного выкупа может быть расценена как помощь и содействие уголовным преступникам, это слишком тонкий лед для дипломатического вмешательства. Но под Джеффри Харрисоном лед был толстым и холодным, а в его спасательном жилете не было ни шерстинки. Бедняга... Джеффри Харрисон мог вычеркнуть имя Майкла Чарлзворта из списка своих ангелов-спасителей.

Он резко повернул руль налево, чуть склонив голову, пересек две полосы, игнорируя сигналы сирен. В этой стране надо действовать по их правилам. «Местные традиции, — подумал он. — Ключевая фраза дня».

* * *

В течение всего дня и вечером, когда уже наступили сумерки, Франческо Веллоси боролся с искушением. Наконец, в то время, когда он обычно отправлялся домой, он попросил свою секретаршу предупредить Квестуру, что выезжает к ним и будет присутствовать на допросе Франки Тантардини. Это было не обязательно для человека с его положением, ничего полезного ему там извлечь не удастся. И не ожидалось ничего такого, что требовало бы его личного присутствия. Все, что надо, он мог получить позже, из протокола допроса. Но Веллоси помнил, какое восхищение, даже почтение вызвала Франка у помощника министра, когда проходила перед толпой репортеров, как она сумела показать себя перед ними. Этот эпизод преследовал его весь день. Большинство из тех, кто прибывал сюда в ее положении, сразу теряли свою смелость, и все революционные идеи улетучивались из их головы. Это в равной степени относилось и к красным, и к коричневым, к этим маньякам — ультралевым и ультраправым. Но эта девушка была особенной. Горда, даже высокомерна! Как опытный полицейский, изучавший свое тяжелое ремесло в таких суровых школах, как Милан и Реджио, он посчитал своим профессиональным долгом присутствовать на се допросе. Веллоси был уважаем коллегами за свою компетентность и точность в принятии решений. Только вид этой женщины у здания Квестуры вывел его из состояния равновесия. Два года они разыскивали ее, информация собиралась по крупицам, они вели наблюдение за зданиями, где рассчитывали ее захватить, но всегда их ожидало разочарование. Два года вилась эта ниточка, а теперь, когда они ее взяли, чувства удовлетворения, что она наконец в их руках, не было.

За ним ехал целый эскорт машин, положенный ему по рангу, для обеспечения безопасности. Веллоси обдумывал ситуацию, приводя в порядок мысли. Что заставило эту женщину, Тантардини, пойти против всех, против того, что другие принимали? Где разорвалась связь, когда случилась эта перемена в ней? В тюрьмах их сидело больше пятисот, — и красных, и коричневых. Большинство, конечно, были мелкой рыбешкой, так, идиоты, отбросы общества, которые в жестокости видели единственный шанс для себя быть замеченными обществом.

Но эта женщина была другой. Слишком умна, слишком воспитана, слишком норовиста, чтобы бытье этим стадом. Из хорошей семьи в Бергамо. Закончила монастырскую школу. Почему–то бросила все открывавшиеся перед ней возможности и родительские деньги. Да, это настоящий, серьезный противник. Она привлекла внимание Веллоси, заставив его забыть обо всем остальном. Эта женщина могла заставить мужчину преклоняться, падать на колени и страдать. «Она могла бы стереть меня в порошок, она одна, — думал он. — Могла бы иссушить рассудок, зажав между своих ног». В то же время ей мало что можно было предъявить, запугать, а тем более сломать ее было нечем.

— Мауро, я уже говорил это сегодня и хочу повторить снова. Надо было застрелить эту суку там, на улице. — Он спокойно говорил это своему шоферу, уверенный в нем, доверяя ему все свои мысли. — Когда мы взяли Ренато Курчио, то после этого было убито и покалечено в отместку больше, чем когда он был на свободе. Эти ублюдки теперь будут прикрываться ее именем. Они только сильнее сплотятся, когда мы упрячем за решетку Франку Тантардини. Мы можем посадить ее хоть в мессинскую тюрьму, даже выбросить ключ от камеры, это ничего не изменит. Если мы отрежем ее от других заключенных, это будет названо негуманным обращением, психическим воздействием. Если посадим ее к остальным, для нее это будет слишком легким наказанием. Эти радикалы будут вопить перед камерами все время, пока она будет сидеть в тюрьме. У нас была возможность сделать правильный ход, но мы ей не воспользовались. А, Мауро?

Ответа шофера не требовалось. Он лишь согласно кивнул. Все ею внимание было сосредоточено на дороге. Он должен быть очень осторожным, чтобы и не слишком отрываться, и не приближаться к эскорту, ехавшему сзади.

— Они призывают к демонстрации, — продолжал свой монолог Веллоси. — Студентов, безработных, всех этих ублюдков, которые называются пролетарскими демократами, даже детей из студенческой Автономии. В общем, всякий сброд. Квестура запретила демонстрацию, ни шествие, ни митинг не разрешены, но эти крысы попрячутся в темноте, попробуй найди их. Убийство Энрико Паникуччи — их главный объединяющий лозунг. Они поломают там руки-ноги, побьют витрины магазинов, сожгут несколько машин и будут кричать о насилии государства по отношению к ним. А еще будут раздаваться возгласы в защиту Франки Тантардини, хотя те, кто будет это кричать, даже имени ее не слышали до сегодняшнего утра... Мауро, мне больно за Италию.

Шофер, чувствуя, что монолог окончен, снова кивнул, как бы поддерживая и одобряя то, что услышал. Если бы у Веллоси была семья — жена и дети, он не ощущал бы это так остро, сердце его не обливалось бы кровью. Но он был одинок, его домом был кабинет, обставленный мебелью, а семьей — те молодые люди, которых он посылал на улицы, в темноту, участвовать в этой кровавой войне.

Машина подъехала к заднему входу в Квестуру. Стоящие около нее офицеры отдали честь, узнав Веллоси.

Он не привык ждать. Трое встречавших склонили головы, когда он вышел из машины. Если дотторе Веллоси последует за ними, они пройдут прямо в комнату для допросов. Тантардини сейчас ужинает в тюремном блоке. Ей сразу же было задано несколько вопросов: как она отреагировала на них и гримаса на ее лице показали, что им немало известно. Сейчас они возобновят работу. Веллоси прошел за встретившими его офицерами по слабо освещенному коридору, вниз по лестнице, мимо охранников. Они спускались в самые недра здания Квестуры. Вот и комната, которая была их целью. Они пожали друг другу руки, и сопровождавшие оставили Веллоси. Остались только его люди, те, кто готов был и не боялся запачкать свои руки мерзостями этого подземного мира, насилием и контрнасилием, кому приходилось дышать не настоящим воздухом, а тем, что перегоняли сюда устаревшие модели вентиляторов. В комнате было двое, обоих Веллоси знал, они были его выдвиженцами. Это были крутые ребята, квалифицированные, не склонные к душещипательным беседам. Они искусно вели допросы, не позволяли увильнуть от вопросов — такая сложилась у них репутация. А какие еще критерии нужно использовать при такой работе? Разве другие согласятся запачкать свои пальчики, чтобы защитить это зажиревшее общество? Радость охватила Веллоси, ведь это его коллеги, он был доволен ими и чувствовал себя рядом с ними легко.

Он жестом показал, что готов, и сел на потертый деревянный стул, в тени двери, где можно было видеть лица допрашиваемых. Арестованная не сможет его увидеть из–за яркого света, направленного ей прямо в глаза, как раз на то место, где она будет сидеть. Веллоси услышал приближающиеся шаги и весь напрягся, когда женщина, заслонив собой свет, вошла в комнату. Весь ее вид выражал безразличие. Она опустилась на стул. Вот он, враг, опасный противник, который был серьезной угрозой для всего общества, а между тем Веллоси видел перед собой угловатые плечи и лицо хорошенькой женщины с завязанными дешевым шарфом волосами. Грязные джинсы, нестираная блузка; губы, не тронутые помадой, выражали презрение и ненависть. Где же ее защитники, ее адъютанты? Где ее армия, полки, отряды? Где нашивки, обозначающие ее ранг? Веллоси молчал, и она не повернулась в его сторону. Он почувствовал себя любопытным наблюдателем, как на какой–то частной вечеринке.

Один из тех, кто вел допрос, развалясь, сидел напротив нее. Второй находился сзади, держа на коленях папку с ее делом и блокнот для записей. На столе не было никаких бумаг, что свидетельствовало, что задающий вопросы знает о ней все необходимое и ему не нужны никакие документы. Это тоже элемент воздействия во время допроса.

— Тебя накормили, Тантардини? — обычным голосом, безо всякой затаенной злости спросил первый.

Веллоси услышал, как она фыркнула с насмешкой. Это выдало ее скрытое напряжение.

— У тебя есть какие–нибудь претензии к пище?

Она не ответила.

— Тебя не обижали?

Веллоси увидел, как дернулись ее плечи. Мол, неважно, это не имеет никакого значения. Здесь у этой женщины не было аудитории, в зале суда она вела бы себя совсем по-другому.

— С тобой ведь хорошо обращались, никаких нарушений твоих конституционных прав не было? Не так ли, Тантардини? — Он посмеивался над ней, забавляясь этим, и вместе с тем соблюдая протокол.

Снова лишь пожатие плеч.

— Это не то, что ты ожидала? Я прав?

Она не ответила.

— Но мы используем разные подходы к таким, как вы.

Она отвернулась от него, рассчитывая сорвать с его лица эту маску самодовольства и благодушия.

— Если вы не причинили мне никакого вреда, то только потому, что боитесь. В таких лакеях, как вы, нет сострадания. Свиньям незнакомо чувство доброты. Вы подчиняетесь только страху. Страх руководит вами. Общество, которому вы служите, не может вас защитить. Если вы только коснетесь меня, хоть пальцем, хоть ногтем, вам конец. Поэтому вы и кормите меня. Поэтому и не прикасаетесь ко мне.

— Мы никого не боимся, Тантардини. По крайней мере, не таких сосунков. Возможно, мы осторожны, не более того, поэтому с такой заботой обращаемся с тобой. Наповцы не заслуживают какого–то особого отношения, это наша обычная работа.

— Вы так усердно гоняетесь за нами... Если мы такие безобидные, зачем вы тратите на нас столько времени.

Полицейский улыбался, еще не вступая в схватку, не вцепившись в нее как следует. Потом он наклонился вперед, и усмешка сошла с его лица.

— Когда закончится твой двадцатипятилетний срок, сколько тебе будет, Тантардини?

Веллоси увидел, как напряглась ее шея, ярко вспыхнула кожа.

— В вашем деле есть все сведения обо мне, сами посчитайте, — ответила она.

— Ты будешь уже старухой, Тантардини. Поблекшей, ссохшейся, тощей. Подрастут молодые, они займут твое место в обществе, они никогда даже не услышат о какой–то Тантардини. Ты будешь казаться им динозавром. Древним существом, вымершей породой.

Наверно, это задело ее, он нащупал верную линию. Веллоси сидел, не выдавая себя, сдерживая дыхание, довольный, что она не подозревает о его присутствии. Франка молчала.

— Это твое будущее, то, что тебя ждет, Тантардини. Двадцать пять лет придется просидеть во имя революции. — Он монотонно продолжал: — Ты станешь старой каргой, когда освободишься, скучным символом этого периода нашей истории, представляющим интерес лишь для небольшой группы социологов, собирающих материал для программ РАИ. И все они будут поражаться твоей глупости. Такое вот будущее, Тантардини.

— Что ты будешь говорить, когда твои жирные ляжки изрешетят пули? — зашипела она, как кобра. — Когда к тебе придут мои товарищи, на которых не будут надеты наручники? Станешь также произносить свои речи?

— Не будет никаких пуль. Потому что ты и вся твоя ненависть будут похоронены за стенами Мессины, или Асинары, или Фавиньяны. Подальше от других людей.

— Ты будешь лежать мертвым в луже собственной крови. Если эти пули попадут не в ноги, значит, они убьют тебя! — Она уже кричала, голос ее звенел по всей комнате. Веллоси увидел, как надулись вены у нее на шее. Ярость, гнев, ненависть. Настоящая львица, как окрестил ее чиновник.

— Будь осторожен, дружок. Не обольщайся бумажными победами, не хвастайся ими. У нас сильная рука. Мы будем преследовать вас, мы найдем вас.

— А где ты найдешь новых добровольцев в свою армию? Или вы будете набирать детей, прямо из детских садов?

— Ты получишь ответ... Однажды утром, когда будешь целовать жену. И когда пойдешь к школе встречать детей. Ты узнаешь силу пролетарских масс.

— Это все блеф, Тантардини. Пролетарские массы, революционная борьба, рабочее движение — все это болтовня. Чушь.

— Посмотрим. — Ее голос опустился до шепота. В кабинет повеяло холодом, так, что сидевший сзади и записывавший допрос даже передернулся. Он был благодарен Богу, что сидел не впереди и не мог быть узнан впоследствии.

— Это все блеф, Тантардини, потому что нет никакой армии. Ты будешь воевать во главе больных детей. Что ты можешь противопоставить мне? Джанкарло Баттистини, этот, что ли, будет воевать?..

Ее лицо перекосила боль. Она чуть не закричала и впилась глазами в лица наблюдавших за ней мужчин.

— Джанкарло? Так вот, вы думаете, из кого мы состоим? Из маленьких Джанкарло?

— У нас уже есть его имя, отпечатки пальцев, фотография. Куда он пошел, Тантардини?

— Что вы хотите от него, от маленького Джанкарло? Вы не выиграете войну, если поймаете его...

Впервые за время допроса, разозлившись, следователь ударил кулаком по столу.

— Нам нужен мальчишка! Тантардини, Паникуччи, Баттистини — мм хотим всю банду.

Она усмехнулась.

— Он ничего не представляет, — ни для вас, ни для нас. Сосунок, ему еще мамка нужна. Хорошо бросает бутылки с зажигательной смесью. Годится для демонстраций.

— Годится и для твоей постели, — парировал он.

— Даже ты можешь сгодиться мне для постели. Даже ты, свинья, сойдешь в темноте, если рот оботрешь.

— Он был вместе с тобой во время убийства Цезаре Фулни, на фабрике.

— Сидел в машине, смотрел, писал в штаны. — Она снова засмеялась, как бы шутя.

Веллоси улыбался, сидя в своем уединении. Это был стоящий враг. Достойный противник.

— Куда он может пойти? — следователь начинал выходить из себя.

— Если хотите поймать Джанкарло прямо у порога мамочкиной двери, подождите, пока он замерзнет и проголодается.

Следователь пожал плечами, закрыл глаза, казалось, что он пробормотал что–то непристойное. Пальцы его сцепились, костяшки побелели.

— Двадцать пять лет, Франка. Для мужчины и для женщины это может быть срок жизни. Ты знаешь, что можешь помочь нам, и мы можем помочь тебе.

— Ты мне наскучил.

Веллоси увидел выражение ненависти на тонких губах следователя.

— Каждый год я буду приходить и стоять во дворе тюрьмы, чтобы увидеть тебя, а ты будешь рассказывать мне, как я тебе наскучил.

— Я буду ждать тебя. Но однажды ты не сможешь придти на эти рандеву, и тогда буду смеяться я. Ты услышишь меня, свинья, когда будешь лежать в могиле, заживо похороненный. Ты услышишь меня! Ты уже не будешь даже бояться, потому что все будет кончено...

— Ты просто безмозглая шлюха!..

Она небрежно махнула ему рукой.

— Я устала. Вы меня не интересуете, я хотела бы вернуться в свою комнату.

Она поднялась, прямая и гордая. Веллоси показалось, что она гипнотизирует допрашивающего, потому что тот обошел стол и открыл для нее дверь. Она вышла, не обернувшись, и после ее ухода комната показалась покинутой, лишенной человеческого присутствия. Тот, кто вел допрос, бросил на своего начальника беспомощный взгляд. Его лицо приобрело овечье выражение.

— Очень серьезная дама, — ответил Франческо Веллоси.

Лицо его сохраняло спокойное выражение как если бы он собирался с силами.


7


Последние четыре безмятежных года Арчи Карпентер состоял в штате ICH. Четыре года его жизнь определялась часами работы в офисе, положенным обеденным перерывом, ежегодным отпуском в пять недель, выходными и праздничными днями. Его бывшие друзья-коллеги по предыдущей работе в Спецотделе Столичной Полиции звали его «старина Арчи». Когда тоска по друзьям настойчиво давала о себе знать, Карпентер отыскивал их в пивной за Скотланд-Ярдом, чтобы поболтать. Его вполне устраивала жизнь, похожая на тихую заводь среди потока ничем не примечательных событий. Итак, это был вечер полный травм. Сначала его вызвали к генеральному директору. Карпентер стоял с выражением озадаченности на лице во время брифинга, на котором сообщалось о похищении Джеффри Харрисона. Начальник отдела кадров вручил ему прямой и обратный билеты с открытой датой до Рима. В полном смущении его проводили до главного подъезда, где уже ждала служебная машина, чтобы доставить его в Хитроу. Прямо на самолет.

Но он не попал в Рим. Не прибыл по назначению. Арчи Карпентер стоял напротив табло с расписанием вылетов самолетов в Линате, международном аэропорту в Милане. В Риме стачка, сказали ему. Кабины экипажей самолетов пустовали, и Карпентер был счастлив выяснить это. Вероятно, был рейс и позже, и можно было бы подождать, как и все остальные. Несколько раз он спрашивал, можно ли приобрести билет на самолет, следующий ближайшим рейсом до Фьюмичино. Но ему только улыбались в ответ, и через двадцать минут он понял, что пожимание плечами человека в униформе может означать все, что угодно, или ничего — интерпретация свободная. Он прохаживался с проклятиями среди толп снующих пассажиров и снова возвращался к скопищу людей возле табло. Четыре года назад он бы не растерялся — принял бы какое–нибудь решение. Или уселся бы в кресле, пустив все на самотек, или отодрал все–таки свою задницу от кресла и сделал бы нечто — арендовал машину, взял такси до Центральной Станции, а затем — экспрессом до столицы. Но энтузиазма у него уже поубавилось. Инициатива всегда оставляла горечь, а потому он шагал тяжелой поступью по залу и извергал проклятья.

Главный инспектор Спецотдела сыскной полиции и старший по званию был непосредственным начальником Арчи Карпентера, когда тот переместился в «индустрию», как любила говорить его жена в беседах с соседями. Все крупные фирмы в Сити отчаянно просили полицию, чтобы они защитили их от безрассудных терактов в Лондоне, ответственность за которые брала на себя Временная Ирландская Освободительная Армия. Напуганные до смерти, они видели бомбу чуть ли не в каждом почтовом отправлении, положенном в почтовый ящик, искали взрывные устройства в коридорах и на подземных автомобильных стоянках, вели наблюдения за парнями, которые, как казалось, имели определенные намерения. ICH, этот многонациональный колосс, включающий множество фабрик и учреждений, разбросанных почти по всему свету, имел всего лишь один маленький завод поблизости Боллимена в Северной Ирландии. Совет директоров постановил, что сложившаяся ситуация ставит обширный консорциум на грань риска, и это послужило достаточным основанием для того, чтобы выманить Арчи Карпентера из Спецотдела, где он корпел по шестнадцать часов в день, имея за это всего лишь два выходных. Для него был быстро найден кабинет — прекрасный, чистый, с кондиционером. Ему дали секретаршу, которая печатала бы его письма, определили пенсию, когда он состарится, и положили девять тысяч на его счет в банке. Это было похоже на длинный праздник. Не было больше слежек по зимним вечерам, не было митингов с полоумными политиками, в среду которых нужно было внедряться, не нужно было рекордно напиваться в ирландских пивнушках, не нужно было стоять рядом со вспыльчивыми арабами со «Смитом и Вессоном», засунутым за пояс. Ему потребовался один месяц, чтобы опечатать химический корпус и наладить систему сигнализации, которая свела возможность какой–либо опасности к минимуму. После всего этого все стало более чем комфортабельно. Оставалось совсем о немногом побеспокоиться, ну, скажем, иногда случались мелкие кражи из сейфов машинисток. Он ни на что не жаловался и ему ничего не хотелось менять.

Карпентер не был маленьким человеком. Напротив, у него были великолепные плечи, живот, который он избавил от обедов в столовых с тех пор, как стал работать в ICH. Но они не принесли ему никакой пользы, когда толпа потенциальных пассажиров, среагировав на объявление по громкоговорителю, волной хлынула на регистрацию. Худощавые девчонки, оттолкнувшие его в сторону, парни со впалыми грудями, едва не сбившие его с ног. Ничего подобного он еще никогда не видел.

«Подождите минутку. Не будете ли так любезны. Знаете, Вы не должны так толкаться». Все это помогало ему слабо. Гнев Арчи Карпентера рос, щеки налились густой краской, и он рванул вперед, слегка удивляясь такому прогрессу. Благодаря своим острым коленкам и напору плеч, он, сопровождаемый пристальными взглядами, проделал проход. Довольно грубо, конечно, но не я первый начал, дорогая. А потому не криви свои чертовы губки и не щелкай пальцами. Небольшая победа была одержана, раз не оказалось другого более достойного соревнования.

Билет и посадочный талон у него на руках, шаг немного легче. Арчи Карпентер направился к контрольным воротам, отделяющим зал от коридора, ведущего на посадку. При виде полицейских его лицо искривилось от их безвкусицы. Эти бездельники выглядели так, как будто их посадили сюда на целую неделю — немодно заостренные ботинки и эти чертовы автоматы-пистолеты. Что они собираются с ними тут делать в таком переполненном людьми месте, как посадочный коридор. Что бы произошло, если бы они пустили эти штуки в ход? Бойня, Кровавое Воскресенье, работа в День Св. Валентина. Здесь нужны искусные стрелки. Отборные ребята, а не торговцы обоями.

Да, первые впечатления, Арчи, самые плохие. Если эта толпа должна освобождать Харрисона, тогда задерни шторку и забудь все. Он не раз носил оружие за свои восемь лет работы в Спецотделе, всегда под жилетом, и его сильно ранила экипировка, сползающая с грудей этих парней.

В полнейшей темноте и без света луны DC-9 авиакомпании Алиталиа оторвался от земли. Спустя несколько часов они должны быть в Риме, и тогда начнется история с очередью на обмен денег, и поиском встречающих его, и выяснением, заказан ли номер в отеле. Кончай это чертово нытье, Арчи. Подумай о своем отпуске. Вспомни, что сказала жена. Ее мама привезла из Виареджио красивый кожаный кошелек в качестве рождественского подарка. Не забудь и ты привезти что–нибудь в таком же роде. Я еду не на курорт или на прогулку, дорогая. Но у тебя будет свободное время. Не для беготни по магазинам. Ну, чем–то ты увлекаешься? Сейчас нет времени на разговоры, дорогая. И нет у него чистого нижнего белья. Он пытался ей позвонить из вестибюля в химкорпусе, но передумал в последний момент и нежно повесил трубку. Стоило ли беспокоить ее слабое сердце. Разве мало найдется парней с Черчильавеню, Мотспур Парк, которые могут отправиться за границу, имея при себе одну лишь зубную щетку?

Все это мелочи, Арчи Карпентер. Нечего выпить в полете. Кабина экипажа занята, но стачка продолжается.

Управляющий директор был вполне определенен. Они все выплатили и заплатили быстро. В Головном офисе не желали проволочек. Местное руководство взялось все наладить и ему останется только наблюдать за порядком и посылать обратно отчеты. Единственное, что причиняло неудобства, так это выплаты наличными. Его на самом деле удивляла быстрота, с которой они приняли решение, нисколько не смущаясь при этом. Пятьдесят минут сидения в стесненном положении, без чтива, кроме данных из личного дела Харрисона с шестизначным штампом на внешней стороне. В деле была увеличенная фотография с паспорта, сделанная полтора года назад. Он выглядел вполне благоразумным парнем, с приятным, без особых примет, лицом. Такой сорт людей всегда представлял трудности для описания. Но затем Арчи Карпентер подумал, что и он сам имеет приятную и без особых примет внешность. А почему, собственно, он должен быть другим?

* * *

Они сорвали с него капюшон перед тем как вытолкнуть из кузова, что доставило ему глубокое облегчение после матерчатой маски, которая стягивала горло. Со рта тоже сняли пластырь, так же как это было сделано несколькими часами ранее во время кормежки. Ослабили и ленту, стягивавшую его ноги, и кровь быстро потекла к ногам, больно покалывая. Все, что успел разглядеть Джеффри Харрисон в своей новой тюрьме, было выхвачено лучом фонарика, который держал один из людей в масках, пока они толкали его вперед по дороге, усыпанной мелкими камнями, через выжженную солнцем землю. Через несколько метров они подошли к темному контуру фермерского сарая. Луч блуждал по маленькому, крепкому строению без окон. Из расщелин раствора между грубо отесанными камнями росла сорная трава. Они поспешили втолкнуть его в дверь, и в свете луча напротив туго набитых сеном тюков показалась лестница. Никаких слов от похитителей, только тычки кулаков сказали ему, что надо забираться наверх, и он немедленно стал подниматься. Он ощутил тело другого человека ступенькой ниже, поддерживающего его, поскольку руки все еще были скованы за спиной наручниками.

Между крышей и верхним краем сеновала расстояние составляло четыре фута. Человек, стоявший сзади, толкнул его вперед. Затем рука, тронувшая за плечо, остановила его. Кто–то крепко взял его за запястье. Одно кольцо наручников открылось. Он посмотрел вверх на то, как торопливо работал человек в свете фонаря. Руку, за которую его все еще держали, вздернули вверх и защелкнули наручники, прикрепив их к стальной цепи, прибитой другим концом к железу крыши. Цепь имела такую толщину, что способна была удержать дворовую сторожевую собаку.

Джеффри Харрисон был брошен в «безопасное» место. Он был укрыт в отдаленном, уже давно заброшенном амбаре, используемом только для хранения зимнего корма скоту. Амбар находился в сотне метров от проселочной дороги, которая через километр за поворотом примыкала к гудронированному, с высокими накатами, шоссе, соединявшему город Палми с деревней Кателассе, что в предгорьях Аспромонте. В течение дня и большей части ночи фургон преодолел более девятисот километров.

К северо-востоку от амбара находилась деревенька Сан-Мартино, а к юго-востоку — Кастелассе. К северо-западу — Меликуччиа и Сан Прокопио, к юго-западу — поселок Косолето. С крыши можно было различить тесно сомкнутые темнотой отдельные огоньки деревень, одиноко и ярко светящихся очагов обитания. Это была страна, где с вершин невысоких гор покрытых оливковыми рощами, временами срывались небольшие камнепады. Это была территория пастухов, пасущих свои небольшие стада овец и коз, носящих с собой всегда обрезы для того, чтобы прогнать прочь чужестранца. Это была гористая земля Калабрии, с самым высоким уровнем преступности во всей Республике и с самым низким уровнем арестов. Это было примитивное, феодальное, замкнутое общество.

Лежа на тюках, Харрисон слышал тихие голоса двух мужчин, которые, судя по всему, хорошо знали друг друга и разговаривали только, чтобы скоротать время в долгие часы перехода.

Лишь для очистки совести он провел левой рукой по наручникам, потом ощупал пальцами цепь, приковывавшую его к балке, и потрогал без всякой надежды на успех висячий замок, который удерживал цепь на месте. Не было никакой возможности двинуться или ослабить наручники, чтобы освободить запястье, или то место, где крепилась цепь.

Теплая мягкость сена скоро его усыпила, и он свернулся калачиком на боку с поджатыми коленями. Его сознание замкнулось для всего внешнего, не допуская ни сна, ни кошмара. Он обрел мир, дыхание его стало спокойным и ровным, и он уже почти не двигался.

* * *

Столкновения распространились по всему историческому центру столицы. Под покровом темноты шайки молодых людей, малой численности и хорошо организованные, били стекла в витринах магазинов и поджигали машины. Ночной воздух приносил эхо грохота, когда бутылки с коктейлем Молотова ударялись о булыжники мостовой. Выли полицейские сирены и слышались отголоски выстрелов карабинеров, бросавших гранаты со слезоточивым газом на узких улицах. Ночь была полна шума уличной битвы и криков: «Смерть фашистам!», «Смерть убийцам Паникуччи!» и «Свобода Тантардини!»

Результатом было двадцать девять арестованных, пять травм полицейских, пострадало одиннадцать магазинов и восемнадцать машин.

Утром имя Франки Тантардини можно было видеть написанным большими буквами жидкой краской на стенах домов.

* * *

Его гости ушли. С обеденного стола представительского номера Дома ICH все убрали. Сэр Дэвид Адамс вернулся в свой офис. Среди недели он часто работал допоздна. В уикэнд уезжал за город. Высокопоставленные чиновники компании привыкли к его раскатистому голосу по телефону в любой час вплоть до момента, когда он очищал свой стол от всего и переходил дорогу в свою квартиру, чтобы чуточку соснуть, когда в этом нуждался.

В этот вечер его целью стал Директор Персонала, который взял отводную трубку, уже лежа в постели. Беседа, как и обычно, била точно в цель.

— Человек, которого мы послали в Рим, в порядке?

— Да, сэр Дэвид. Я проверил в Алиталии. Ему пришлось отправиться в Милан, но он ухитрился попасть в Рим.

— Вы звонили жене Харрисона?

— Не мог дозвониться. Пытался до того, как ушел из конторы, но это сделает тот парень, Карпентер.

— Он будет поддерживать с ней связь?

— Первое, что он сделает утром, это дозвонится до нес.

— Как Харрисон сумеет справиться со всем этим? Человек из посольства, который мне звонил, как–то был не очень уверен в его действиях.

— Я просмотрел досье Харрисона, сэр Дэвид. Но немногое из него вынес. У него прекрасная репутация в компании... И это очевидно, если он занимал такой пост. Он человек цифр...

— Все это мне известно. Но как он поведет себя под таким нажимом. Как он это воспримет?

— Он прекрасно справляется, когда его поджимают дела. — Директор Персонала услышал вздох, означавший досаду, и который его ухо восприняло, как свист.

— Это человек, привыкший к развлечениям на свежем воздухе. Есть ли у него какое–нибудь хобби, записанное в досье?

— Нет, собственно говоря, сэр Дэвид, такого там нет. Есть только то, что он назвал сам — «чтение».

На другом конце линии послышалось фырканье.

— Вы знаете, что это значит. То, что он приходит домой, включает телевизор, выпивает три порции джина и отправляется спать. Человек, который в качестве хобби называет чтение, с моей точки зрения — евнух на отдыхе.

— Что вы хотите сказать?

— Что бедный зануда совсем не годится для той переделки, в которую угодил. Увидимся утром.

Сэр Дэвид Адамс дал отбой.

* * *

В ресторане, на северной окраине Рима, в отдалении от уличных стычек Джузеппе Карбони заставил свою объемную жену шаркать по свободному пространству площадки для танцев. Столы и стулья были сдвинуты назад и стояли у стен, чтобы освободить место для развлечения. Цыган-скрипач, молодой человек с ярким аккордеоном и его отец с гитарой играли для широкого ассортимента гостей.

Это было сборище друзей, которые встречались раз в год, и Карбони ценил его. Похищение Джеффри Харрисона не было для него основанием отказаться от радости провести веселый вечер на маскараде.

Он явился одетым в облачение привидения, его жена в содружестве со швейной машинкой соорудила этот костюм из старой белой простыни и наволочки с прорезями для глаз. Его одеяние вызвало громкие возгласы одобрения, как только он вошел. Жена была одета в костюм сардинской крестьянки. Они хорошо поели, основательно вылили вина, радуясь возможности короткой передышки, которую предоставила им эта ночь, оторвавшая от скучной кипы отчетов на письменном столе в Квестуре. Для Карбони такая компания была необходима. Помощник секретаря Министерства внутренних дел в костюме мыши с хвостом, свисающим вдоль хребта, танцевал плечом к плечу с ним. Через комнату депутат «от христианских демократов», о котором говорили, как о честолюбивом человеке с хорошими связями, вцепился в бедра светловолосой красивой девушки, одетой в одну только тогу, состряпанную из американского флага. Эта была хорошая компания для Карбони, и ее стоило поддерживать. А какой смысл был оставаться в своей квартире и не отрывать ухо от телефонной трубки? В деле Харрисона еще не наступил момент действовать. Работать всегда легче, когда деньги уплачены, и рядом нет слезливых жен и каменнолицых законников, жалующихся в присутственных местах, что жизнь их близких и клиентов под угрозой из–за полицейского расследования.

Он мотнул головой в сторону помощника секретаря, зыркнул глазами на депутата из–под своей наволочки и толкнул жену вперед. Было мало вечеров когда он бывал свободен от неприятностей и осложнений. Он кивнул человеку, одетому в потускневший костюм наполеоновского драгуна, о котором говорили, что он проводил свободное время на вилле Председателя Совета Министров. В глазах отражался свет оплывающих свечей, вокруг слышались рассыпчатые раскаты смеха, сладостный звук скрипки. Движение, жизнь и радость. Официанты в белом вплетались в ряды гостей, предлагая бокалы с бренди, стаканы с самбукой и амаро. Человек в театральном костюме оказался рядом с ним, сияя улыбками, рука Карбони на талии жены расслабилась. Карбони был готов приветствовать нарушителя интимности.

— Пожалуйста, простите, синьора Карбони, пожалуйста, извините меня. Могу я на минуту увести вашего мужа...?

— Он плохо танцует, — прозвенел ее голосок.

Человек в театральном костюме поцеловал ей руку и рассмеялся с ней вместе.

— Это ваш крест — быть замужем за полицейским. Всегда рядом оказывается кто–нибудь, кто отведет его в сторону и будет что–то шептать ему на ухо. Примите мои глубочайшие извинения за то, что я прерываю ваш танец.

— Примите благодарность моих ног.

Привидение и драгун оказались вместе в углу, так что их никто не мог услышать, и под шум болтовни и звуки музыки им удалось обрести иллюзию уединения.

— Дотторе Карбони, примите мои извинения.

— Не стоит извиняться.

— Вы сейчас заняты с этой новой чумой, которая обрушилась на нас, — расследованием дела о похищениях.

— Это основной аспект нашей работы, хотя здесь она идет не так интенсивно, как на севере.

— И всегда проблема заключается в том, чтобы найти ключевые фигуры, я прав? Это они — самые несгибаемые.

— Они надежно защищены, тщательно камуфлируют свою деятельность.

— Может быть, это ничего не значит, возможно, что это не мое дело... Но кое–что попало в сферу моего внимания. Эти сведения поступили из юридического отдела моей фирмы. У нас там есть блестящие молодые люди, и кое–что вызвало их интерес. В связи с этим появился конкурент.

Это тоже можно было предвидеть, подумал Карбони. Но если его сведения не будут переданы главе правительства, этот человек будет распространять слухи о том, что полицейский не прислушался к совету друга.

— Год назад я был на аукционе, где продавался участок для шале у Гольфод и Поликастро, поблизости от Сапри, и человек, который выступал против меня, назвал себя Маззотти, Антонио Маззотти. Для того, чтобы уладить дело надо было двести миллионов, и Маззотти выиграл. Он получил участок, а мне пришлось вложить свои деньги в другом месте. Но затем оказалось, что Маззотти не смог выполнить своих обязательств, говорили, что он не собрал требуемой суммы, преувеличив свои возможности, и меня уверили, что он продал участок себе в убыток. Вы знаете, дотторе, собственность — это сложная игра. Многие на ней обжигают пальчики. Мы больше о нем и не думали, решив, что это еще один любитель. Но две недели назад я снова участвовал в торгах — продавали участок, находящийся на юге от Сапри, в Марина де Маратеа. Там оказалось вполне подходящее место, где можно построить несколько шале... Но моих денег оказалось недостаточно. И вот вчера мои мальчики из юридического отдела сообщили мне, что эту землю купил Маззотти. Ну, в бизнесе так бывает, что человек быстро поправляет свои дела. Но дело в том, что он внес на банковский счет большую часть суммы из иностранного банка, из–за границы. Эти деньги пришли прямиком в руки этого Маззотти. Я попросил своих людей разузнать о нем побольше, и они сегодня мне сообщили, что он из деревни Косолето в Калабрии. Он из бандитской части страны. Я спрашиваю себя, можно ли считать, что дело нечисто, если человек с холмов, имеющий мозги и трудолюбие, выбивается в люди. И говорю, в этом нет ничего подозрительного. Ничего. Но он заплатил иностранным чеком, дотторе. И вы согласитесь, что это необычно.

— Это необычно, — согласился Карбони. Он надеялся, что человек закончил, и хотел только одного — вернуться к музыке.

— И я подумал, что это дело для Гардия ди Финанце, если там были какие–то нарушения в пересылке денег.

— Вы не следите за моей мыслью. Мне нет дела до того, где этот парень хранит свои деньги и во что вкладывает. Меня интересует, откуда они у него. И почему источник его средств забил так внезапно.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы взяли на себя труд...

— Я еще никому не говорил о своем расследовании...

Легкий смешок.

— Утром я попробую навести некоторые справки, но вы понимаете, что я очень занят этим делом с похищением англичанина.

— Мне не хотелось бы, чтобы мое имя упоминалось в связи с этим делом.

— Даю вам слово, — сказал Карбони и вернулся к жене. Утром придется навести справки об Антонио Маззотти и попытаться разузнать, были ли тут какие–либо основания для подозрений, или разочарованный бизнесмен просто решил воспользоваться своим влиянием и привилегиями, чтобы помешать сопернику, который дважды обошел его.

Джузеппе Карбони стянул наволочку с лица на голову и выпил стакан охлажденного бренди «Сток», затем вытер лицо, снова надел свой капюшон и возобновил прерванный танец с женой в кругу на площадке.

* * *

Когда они добрались до комнаты на втором этаже по лестнице, делавшей поворот за поворотом (в таких пансионах не бывает лифта), Джанкарло остановился, наблюдая попытки пьяного Клаудио вставить ключ в замок на двери. Они сняли комнату в маленьком частном пансионе между Пьяцца Витторио Эмануэле и Пьяцца Данте с пустым холлом и обшарпанной конторкой с объявлением о том, что комнаты не сдаются на один час. Портье не задавал вопросов, но объяснил, что комната должна быть освобождена к полудню, положил в карман восемь тысяч лир, переданных ему Клаудио, предположив, что постояльцы принадлежат к все множащемуся клану гомосексуалистов.

На площадке Джанкарло, ожидавший, пока Клаудио шарил по двери, посмотрел на свои промокшие джинсы и матерчатые туфли, из которых сочилось вино. Он выливал его под стол в пиццерии. Он съел очень много, но почти ничего не пил, и теперь был трезв и бодр и готов к противоборству, которое сам выбрал. Калабрийцу потребовалась минута, в течение которой он сыпал проклятьями, для того, чтобы открыть дверь комнаты. Она была голой и нежилой. В ней стояли деревянный стол со стулом и одностворчатый платяной шкаф. На стене — гравюра с видом Рима в тонкой рамке. Их ждали две одинарных кровати, отделенные друг от друга низким столиком, на котором покоились закрытая библия и маленькая лампа. Клаудио качнулся вперед, как если бы для него теперь стало неважным, открыта ли дверь, и с яростной неуклюжестью принялся срывать с себя одежду, отлепляя ее от спины, рук и ног, а затем в одних подштанниках тяжело рухнул на серое покрывало. Джанкарло вытащил ключ из замка и запер дверь. Ключ положил в карман.

Холодный и углубленный в себя, потому что больше не надо было бежать, спасаться бегством, Джанкарло с презрением поглядел на фигуру, распростертую на постели. Его взгляд пробежал по волосатым ногам и животу с валиком жира и поднялся ко рту, с трудом втягивавшим воздух. Он стоял довольно долго, чтобы убедиться другие жильцы спят. Лежащий казался Джанкарло животным, необразованным, неграмотным животным. С решимостью, которой у него было прежде, он пошарил рукой под подолом рубашки и вытащил P38 из–за пояса. На цыпочках молча он двинулся по линолеуму и остановился в двух метрах от постели. Он оказался достаточно близко от Клаудио и одновременно вне его досягаемости.

— Клаудио, ты слышишь меня? — спросил он напряженным шепотом.

В ответ только затрудненное прерывистое дыхание.

— Клаудио, я хочу с тобой поговорить.

Утробное урчание, выражавшее протест и раздражение.

— Клаудио, ты должен проснуться. У меня есть к тебе вопросы, свинья.

Теперь немного громче. Недостаточно чтобы заставить Клаудио повернуться, но достаточно, чтобы рассердить его и заставить пошевелить плечами раздраженно передернуть ими, как бы избавляясь от надоевшей блохи.

— Клаудио, проснись!

Глаза открылись, изумленно уставясь на предмет, который оказался совсем рядом с ними: протянутая рука с пистолетом. Мысль, которую он прочел в глазах мальчика, была ясна и пробилась даже сквозь пары пива, выпитого на станции, и вина — в пиццерии.

— Клаудио, ты должен знать, что смерть совсем близко от тебя. Я готов убить тебя, вот сейчас, когда ты лежишь на спине. Ты спасешься только, если скажешь мне все, что я хочу знать. Понимаешь, Клаудио?

Голос гудел в затуманенном мозгу лежащего на постели человека, а смысл сказанного, казалось, напоминал слова родителя, излагавшего ультиматум, который он собирался предложить своему ребенку. Пружины постели застонали, мощное тело мужчины начало шевелиться, меняя положение, когда он начал двигать головой назад и вперед, стараясь отодвинуться подальше от пистолета Джанкарло наблюдал, как Клаудио пытался собраться с силами и перейти от смутного сна к реальности, в которой присутствовала легкая фигурка с зажатым в руке пистолетом P38... Юноша давил на него, нажимал, понимая, что момент для этого благоприятный.

— Тебе некуда податься, никто тебя не спасет. Я убью тебя, Клаудио, если ты не скажешь мне то, о чем я спрошу. Убью тебя и из тебя потечет кровь.

Юноша чувствовал себя как бы отделенным от произносимых им слов, отделенным звуками, которые слышало его ухо.

— Это P38, Клаудио. Оружие бойцов НАП. Он заряжен и мне достаточно только нажать на спуск. Только нажать, и ты мертвец, и будешь гнить, пожираемый мухами. Ясно я говорю, Клаудио?

Мальчик не узнавал себя и силу, с которой он сжимал пистолет.

— Это P38. Многие были убиты из него.

— Чего ты хочешь?

— Ответа.

— Не играй со мной, мальчик.

— Если я захочу с тобой поиграть, Клаудио, то я это сделаю. Если я захочу подразнить тебя, я это сделаю. У тебя нет ничего, кроме информации, которую я хочу от тебя получить. Дай ее мне, и будешь жить. Это или пуля из P38.

Мальчик видел, что человек напрягается, стараясь услышать в ночной тишине какие–либо признаки жизни в доме. Его уши старались уловить что–нибудь, что дало бы ему надежду на спасение, и поняв, что пансион спал, окутанный ночью, он впал в тупое уныние. Большое тело Клаудио снова опрокинулось на постель, как если бы он признал себя побежденным, и пружины матраца застонали.

— Чего ты хочешь?

Он готов, подумал Джанкарло, готов, как и всегда.

— Хочу узнать, где спрятан этот человек, которого захватили сегодня утром.

Смысл произнесенного свалился на него, как стремительная снежная лавина на высотах Апеннин, и окутал его полностью.

— Если хочешь жить, Клаудио, ты должен сказать мне, где его найти. — Теперь полегче, поосторожней с этой жирной свиньей. Полуулыбка все еще держалась на лице Клаудио, потому что выпитое продолжало на него действовать, и самоконтроль, который помог бы ему скрыть первое, слабое удивление, смешанное с любопытством, отсутствовал.

— Как бы я мог это узнать?

— Ты это узнаешь. Потому что, если ты этого не сделаешь, умрешь.

— Я не привык к таким вещам.

— В таком случае ты мертвец, Клаудио. Мертвец, потому что глуп, мертвец, потому что не знаешь.

На пальцах ног со скоростью змеи Джанкарло качнулся вперед, и сделал выпад правой рукой, смысл которого стал понятен только в момент, когда дуло пистолета уперлось в ухо человека. Мгновение Джанкарло не двигался, потом провел дулом по испуганному дрожащему лицу и острая игла мушки содрала ленту кожи, пробравшись сквозь чащу щетины и волос. Клаудио попытался ухватить пистолет но схватил только воздух, он опоздал, и снова откинулся на постель, а кровь заструилась вдоль его щеки.

— Клаудио, не стоит умирать из–за глупости и идиотизма. Ты, наверно, уже понял, что я больше не дитя, которого защищали в «Царице Небесной». Скажи мне, куда они забрали его. Скажи мне.

Требование ответа, резкое, повелительное, пробилось сквозь усталость и опьянение, струйка крови под его рукой, когда он прикоснулся к лицу, была очень убедительным доказательством.

— Они не говорят мне таких вещей.

— Клаудио, этого недостаточно, чтобы спастись.

— Не знаю. Богом клянусь, не знаю.

Джанкарло увидел, что маятник в своем качании доходит до предела в ту и другую сторону — в душе человека происходила борьба, он хотел выжить. Если бы он заговорил теперь, то непосредственная опасность, угрожавшая жизни в эту минуту, отступила бы, но на ее место пришел бы страх возмездия, угроза того, что рано или поздно месть организации обрушится на его тупую голову, и его предательство, таким образом даст лишь временное избавление. Юноша ощутил эту борьбу, попеременные победы, одерживаемые двумя армиями, ведущими войну в мозгу человека.

— Тогда ты умрешь из–за своего невежества.

С шумом, потому что механизм был несовершенен, Джанкарло взвел пальцем курок пистолета. Звук этот сопровождался эхом, раскатившимся по комнате. Это был мрачный и необратимый звук. Клаудио теперь сел на постели, опираясь на локти, рука его оторвалась от царапины. Глаза, огромные, как блюдца, вглядывались в полумрак, пот катился по его лбу ручейками. Он казался мрачным, жалким и побитым. Его внимание было приковано к неподвижному барабану и дулу, наставленному на его грудную клетку.

— Они забрали его в Меццо Джиорно, — прошептал Клаудио, как человек, находившийся за бархатным занавесом исповедальни, у которого было много что сообщить Святому Отцу, но который боялся, чтобы кто–нибудь не подслушал его слов.

— Меццо Джиорно — это полстраны. Куда они его упрятали на юге?

Джанкарло, будто киркой, пробил путь к этому человеку. Он подавил его. Он держал пойманную крысу в клетке и пока еще не предлагал ей спастись.

— Они поехали в Аспромонте...

— Аспромонте простирается на сто километров, пересекая Калабрию. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Прошел все это расстояние крича, взывая и обыскивая все фермы, амбары, пещеры? Ты не ответил мне, Клаудио. — Он говорил, и голос его был похож на глубокий холод льда на холмах зимой.

— Мы в Аспромонте семья. Некоторые выполняют одну работу, другие другую в нашем деле. Они послали меня в Рим захватить его. Там были кузен и племянник кузена, которые должны были привезти его в Аспромонте, где его собирались держать. Там есть еще кто–то, кто должен караулить его...

— Где они будут его караулить? — Взведенный пистолет приблизился на дюйм к голове Клаудио.

— Клянусь Богом, клянусь душой Мадонны, я не знаю, где они будут его держать.

Юноша видел его явное отчаяние, чувствовал, что он открывает ему всю правду.

— Кто тот человек, который будет его караулить?

Это были первые и весьма слабые следы доброты в голосе юноши.

— Это брат моей жены. Его зовут Альберто Саммартино.

— Где он живет?

— На акварской дороге недалеко от Косолето.

— Я не знаю этих названий.

— Это большая дорога, которая ведет в горы от Синопли, а затем дальше в Делиануово. Между Акваро и Косолето расстояние в километр. С левой стороны там оливковый сад, это примерно в четырехстах метрах от Косолето, где дорога начинает взбираться в гору к деревне. Ты увидишь белый дом, стоящий в стороне от дороги. Там много собак и овец. У дома желтая машина, «альфа». Если ты отправишься туда, то найдешь Альберто.

— И он будет сторожить англичанина?

— Так они договорились.

— Может быть, ты только пытаешься сыграть со мной шутку.

— Клянусь пресвятой девой, нет.

— Ты свинья, Клаудио. Сопливая, хнычущая, трусливая свинья.

— Что ты теперь со мной сделаешь?

Побитая собака, он даже не знает, получил ли наказание сполна, и возможно ли еще вновь завоевать благоволение хозяина. На нижнем этаже кто–то спустил воду в туалете.

— Я привяжу тебя и оставлю здесь.

Обычный ответ.

— Повернись лицом к подушке. Держи руки за спиной.

Джанкарло наблюдал, как человек подтянул ноги к животу. На момент перед его глазами предстала смущенная улыбка на лице Клаудио, улыбка самосохранения, потому что он выиграл, поплатившись только царапиной на щеке. И теперь он исчез, спрятался в подушку и свою засаленную куртку.

Когда человек на кровати затих, Джанкарло быстро подошел к нему. Встал поудобнее, мускулы его напряглись. Крепко держа пистолет, он изо всей силы опустил его рукоятку на загорелую лысинку на макушке Клаудио. Отчаянная конвульсия заставила юношу переместить пистолет так, чтобы цель его не сдвинулась. Затем раздался звук, похожий на хруст яичной скорлупы, вскрик пружин кровати и дрожь дыхания, которое вскоре сбилось с ритма и угасло.

Джанкарло отступил назад. Прислушался — его окружала мучительная тишина. Не было слышно ни скрипа половицы, ни движения ноги на ступеньке лестницы. Все были в постелях, занятые со своими шлюхами и мальчиками. Кровь на стене позади кровати расплескалась, как если бы молекулы распались от взрывного удара, и струйки ее побежали вниз, образуя линии на крашеной штукатурке, а над самой высокой точкой их орбиты возвышалось улыбающееся и спокойное лицо Мадонны в пластиковой рамке с младенцем-херувимом. Юноша больше не взглянул на Клаудио.

Он почистил карман на бедре разбросанной по полу одеждой и на цыпочках пошел к двери. Повернул ключ, взял с собой надпись «не беспокоить», прикрепленную к наружной стороне дверной ручки, снова запер дверь и проскользнул вниз по лестнице. Портье он сказал, что его друг будет спать допоздна, а что сам он должен поспеть на ранний поезд в Милан. Портье кивнул, едва проснувшись от полудремы, в которую был погружен, сидя за конторкой.

Глубокой ночью по городу, где почти не было транспорта, который мог бы помешать его передвижениям, пересекая улицу за улицей, Джанкарло Баттистини, как дух, направился в Термини.

8


Что я здесь делаю, Господи прости?

Это были первые мысли Арчи Карпентера. Он лежал голым под простыней, освещенный проникавшими сквозь слепые пластиковые планки лучами солнца. Он замолотил руками по висящему в воздухе облаку табачного дыма, плюнул, чтобы избавиться от запаха бренди, шедшего от стаканов, забытых на туалетном столе и подоконнике.

Арчи Карпентер сел в постели, стараясь привести мысли в порядок, и собрать все факты воедино. Половину этой проклятой ночи он провел с людьми из ICH. Всю дорогу из аэропорта в лимузине он слушал, а они говорили, он задавал вопросы, а они инструктировали его.

Убеждали большого дядю из Отдела химии в своей компетентности — так он это себе представлял. Они позаботились о его багаже в отеле. И сделали это, щелкнув пальцами — что было достаточно. А потом ввалились к нему в комнату, позвонили и потребовали бутылку коньяку, и эта вакханалия продолжалась до трех часов ночи и даже позже. Он проспал менее четырех часов и должен был расплачиваться за это головной болью и ясным сознанием, что появление и вмешательство Арчи Карпентера не имело шансов повлиять на решение проблем Джеффри Харрисона. Он выбрался из постели и ощутил слабость в ногах и отупляющую боль в висках. Самое позднее, где–то около полуночи, они должны были развернуть свою деятельность в Мотспер Парк. Должны были, разве не так? С няньками, бравшими по фунту за час, у них не оставалось много времени, чтобы после мороженого и фруктового салата сесть на свои задницы и поболтать о ставках подоходного налога. И бренди по семь фунтов за бутылку, там не текло рекой, нет, не текло в этих пригородах. Быстро глотнуть его после кофе, и Мамы и Папы отправлялись домой. У Карпентеров, правда, не было детей... и это было еще одно испытание, Арчи.

Но только не сейчас, старый бродяга.

Потребуется душ, чтобы смыть все это.

Рядом с кроватью, под пепельницей, полной окурков, лежал его блокнот. Он перелистал несколько страниц, чтобы найти номер телефона парня по имени Чарлзворт из Посольства, который ему дал управляющий, и сказал, что это может оказаться полезным. Он набрал номер и подождал ответа. Но чего можно было ожидать в этот час утра?

— Pronto, Чарлзворт.

— Мое имя Карпентер. Арчи Карпентер из ICH. Я начальник службы безопасности компании...

С каких пор у него появилось такое звание? Но это хорошо звучало и походило на визитную карточку, которую передают из рук в руки.

— Меня попросили приехать сюда и выяснить, что здесь происходит. Я хочу сказать, с этим парнем Харрисоном.

— Очень мило было с вашей стороны позвонить, но со вчерашнего вечера я несколько отстранился от этого дела.

— В Лондоне мне сказали, что именно вы занимаетесь этим делом. И меня просили передать вам благодарность от имени компании.

— Очень мило с вашей стороны, но не за что.

— В компании думают иначе. Я должен отправиться в ЕUR [7] где бы оно ни находилось, посетить жену Харрисона, поэтому мне хотелось бы встретиться с вами до того, как я этим займусь. Это первое, что я должен сделать.

Карпентер почувствовал некую нерешительность и даже уклончивость на другом конце линии.

— Не думаю, что могу вам сообщить многое.

— Даже если это входит в ваши обязанности?

Карпентер сжался, почувствовал себя холодным, бодрым, после действия бренди.

— Я разрываюсь между политикой и безопасностью. Безопасность не оставляет много времени, а письменный стол завален всяким политическим материалом. Я занят по уши.

— Так же, как Харрисон. — В голосе Карпентера прозвучал гнев.

К чему клонит этот проклятый идиот? Ведь он англичанин! Или нет?

— Имеет он право на содействие и помощь посольства?

— Имеет, — послышался осторожный ответ. — Но идут споры о том, на какую помощь он может рассчитывать, на ее размеры.

— Вы меня не поняли.

— Прошу прошения.

Карпентер закрыл глаза, гримасничая. Начни снова, Арчи, мой мальчик. Начни все сначала.

— Мистер Чарлзворт, давайте не будем попусту тратить наше время. Я не идиот и после ночи, проведенной с вашими местными ищейками, у меня все–таки не выходит из головы это похищение. Я знаю, что это непросто. Понимаю существующую опасность и то, что Харрисон на краю гибели. Знаю, что это вопрос не для обсуждения в гостиной и что акционеры не могут надеяться на то, что Харрисон чудом вернется и приветствует поцелуем свою милую женушку. Я знаю, какова опасность для Харрисона. Мне говорили об Амброзио, его убили, потому что с него сползла маска и он увидел своих похитителей. Я слышал, как они изрубили Микельанджело Амброзио в куски. Мне говорили о де Капуа. А теперь о другой стороне вопроса. Я прослужил восемь лет в Спецотделе до того, как перешел в Компанию. В Скотланд-Ярде я был старшим инспектором. Сейчас неподходящее время для подробных разъяснений.

В трубке послышался смех.

— Благодарю за вашу речь, мистер Карпентер.

— В чем же тогда дело?

— Я бы не хотел, чтобы то, что я скажу, где–нибудь повторялось.

— Я подписал эту чертову бумагу об официальной секретности, мистер Чарлзворт, так же, как и вы.

— Скучное дело стараться сохранить наши руки чистыми. Теоретически выплатить выкуп — преступление, и нам повредит, если мы окажемся связанными с таким нарушением законности. С точки зрения посла, это частное дело, касающееся только компании и шайки итальянских преступников. Он не хочет, чтобы было очевидно, что мы сквозь пальцы смотрим на вымогательство, и считает, что любое вмешательство, ставшее достоянием общественности, может создать впечатление, будто мы готовы склониться и уступить любому преступному действию. Если Харрисон работал на Уайтхолл, мы не станем платить выкупа. Это ясно, как день.

— А болтовня в вашей епархии...

— Это, с точки зрения посла, означает причастность к делу.

— Это чертовски смешно, — пролаял Карпентер в трубку.

— Согласен, особенно в стране, где выкуп считается нормальным ведением дел. Если вы уже достаточно сведущи в этом вопросе, то, вероятно, слышали о человеке по имени Поммаричи в Милане. Он прокурор и пытался заморозить вклады жертв похищений, чтобы предотвратить выплату выкупа. Он проиграл... Семьи похищенных заявили, что он угрожает жизни их близких. Мы возвращаемся к законам джунглей. Так что же дает нам всем то, что посольство не хочет играть неблаговидную роль? Неофициально мы можем помочь, но только негласно и неофициально. Вы меня слушаете?

Карпентер снова плюхнулся на кровать.

— Я вас слушаю и понимаю, мистер Чарлзворт.

— Позвоните мне сегодня днем. Мы перекусим где–нибудь в городе.

— Мне это подходит, — сказал Карпентер и повесил трубку. Бедняга Харрисон, но какова беспечность с его стороны. Позволить себя похитить и таким образом осложнить жизнь Компании. Не очень удачный номер, душа моя.

* * *

Погнутые деревянные ставни с облупившейся краской все еще годились для того, чтобы не пропускать свет, и их не поднимали допоздна в верхнем окне дома с узкой террасой, принадлежавшего шоферу Ванни. Шум, производимый детьми и машинами на вымощенной камнем улице, расположенной за большой дорогой, проходившей через Косолето, только убаюкивали человека, лежавшего в постели и испытывавшего от этого дремотное удовольствие.

Было уже около полуночи, когда он вернулся домой, но его усталое лицо светилось, и жена поняла, что путешествие было удачным. Она не спросила его, что это была за работа, была ли она опасной и что ему грозило, а вместо этого отправилась на кухню, потом принялась угождать ему, прижимаясь к его мускулистому животу в огромной постели, доставшейся ей в наследство от матери. Когда он уснул, она выскользнула из–под простынь и, не скрывая возбуждения, стала рассматривать жесткую пачку банкнот, потом снова спрятала их в задний карман его брюк, небрежно брошенных на спинку стула. Он был для нее хорошим мужем и добрым человеком.

Пока она занималась своими делами внизу на кухне, Ванни нежился в постели, наслаждаясь ранними утренними часами. Для него еще не наступило время одеваться, набросить свежевыглаженную рубашку, начистить до блеска башмаки и направить свою машину в Пальми выпить кофе и посудачить с Марио, который, должно быть, приедет туда же, если только к этому времени проснется. Женщина Марио была животным, пожираемым грубой страстью, свойственной сицилийкам. Поэтому выпить утром кофе с Марио, можно было, если только ему удалось удовлетворить свою женщину, и у него хватило сил встать с постели.

А когда вернется Клаудио, возможно, их всех вызовут на виллу капо выпить по стаканчику кампари и побеседовать об оливковых деревьях, стадах коз и смерти какого–нибудь старика в деревне. Они не будут говорить ни о чем, что не будет иметь прямого и непосредственного отношения к ним, но будут улыбаться, разделяя свою общую тайну и каждый будет по-своему выражать, излучать особую гордость.

По крайней мне, еще часок Ванни мог понежиться в постели.

* * *

В Криминалпол, где находится отделение римской полиции, занимающееся судебной медициной, в отделе научной аналитики по крупицам собирали улики. С центральной телефонной станции поступили данные обо всех телефонных звонках, сделанных ICH в ЕUR, а также о звонках, поступавших на личный номер Харрисона. Одним из многообещающих путей подхода к охоте за похитителями была разработка банка голосов, запрограммированного для компьютера, выявляющего сходство. Электроника решила, что один и тот же человек звонил с требованием выкупа в ICH и миссис Харрисон. В этом не было ничего особенного. У техников появился только некоторый интерес, когда они, скормив компьютерным мозгам десятки записей, сделанных во время перехвата многочисленных разговоров, усмотрели в них черты сходства с самым свежим материалом. На дисплее появилось досье дела Марчетти. Делу было восемь с половиной месяцев. Был похищен четырехлетний мальчик. Украден у няни-иностранки в округе Авентино в Риме. Арестов по этому поводу не было. На месте не осталось никаких улик. Был выплачен выкуп в 250 миллионов. Банкноты помечены. Но не было обнаружено никаких признаков этих денег. Связь с Марчетти и звонки в случае с Харрисоном были сделаны одним человеком. Интерпретация голосовых данных основывалась на акценте, изобличавшем жителя крайнего юга.

Ночная работа машин. Записи были посланы в Квестуру дожидаться прибытия Джузеппе Карбони.

* * *

Агенте ди Кустодие спешил из офицерской тюремной столовой к главным воротам тюрьмы Асинара. Он не съел завтрака, предназначенного для людей, возвращавшихся с ночной смены после того, как они поприсутствуют во время первой кормежки заключенных. Тяжесть послания, которое он должен был передать по контактному номеру телефону лежала на нем, подавляя приступы тошноты, вызванные страхом.

Его вербовка в качестве связного для ведущих членов НАП, содержащихся в тюрьме Асинара, когда у них возникала необходимость связаться с внешним миром, была давним делом. Так же, как барсук вынюхивает и выкапывает излюбленные коренья, так и члены группы, находящиеся на свободе, вынюхали то затруднительное положение, в котором находился Агенте, и то, что его семья жила, посвятив все силы заботе о ребенке, страдающем заболеванием позвоночника. Отчеты о счетах докторам в городе Сассари на побережье вблизи от Сардинии шли на юг острова, где была расположена тюрьма. Ходили слухи о неспособности отца оплачивать визиты к врачам Рима и Милана, консультации специалистов.

Агенте созрел, как плод, — оставалось только сорвать его. В конвертах оказались уже использованные банкноты, деньги для его жены. Он избавился от долгов, расплачиваясь с врачами, — что–то бормотал о помощи дальнего родственника. Ребенок не поправлялся, но совесть родителей теперь была чиста. Номера телефонов, по которым он должен был звонить, часто менялись, а таинственные послания шли сплошным потоком.

Из Асинары, которая считалась самой надежной клеткой сил итальянского правосудия, побег считался невозможным. Это было место успокоения самых пламенных представителей мужского пола городской герильи, местопребывание тех, чье участие в вооруженных столкновениях против государства, было доказано. Когда–то здесь была колония, затем — тюрьма для немногих либералов, пытавшихся противостоять фашизму Муссолини, позже она обветшала и была переоборудована под место заключения новых врагов. Обновление и переоборудование были задуманы и осуществлены в магистрате Риккардо Пальма. Он хорошо выполнил свою работу и за это умер. Через Агенте слова Начальника Штаба НАП могли пройти, минуя запертые двери камер, охраняемые коридоры с высокими и хорошо изолированными помещениями, худосочные дворики для прогулок, заслон из решеток и контролируемых электроникой двойных ворот с неподдающимися динамиту запорами. Такое сообщение было передано Агенте, когда он выстраивал очередь заключенных на завтрак. Оно скользнуло в его руку и потонуло в море пота, выделенном его ладонью.

Миновав ворота и направляясь к дом у для тюремной обслуги, где его ждали только волнение и боль, он прочел сообщение на клочке бумаги.

За Тантардини. Репрессалия. Номер четыре.

Агенте находился в тисках компромисса, он шел, как в тумане, терзаемый страхом и угрызениями совести, но как только он увидел бледное и измученное лицо жены, все эти чувства улетучились. Она приветствовала его у входной двери. Его ребенок умирал, жена теряла силы, но кому было до этого дело? Кто ему помог? Он небрежно поцеловал ее и прошел в комнату, чтобы переодеться. Потом молча посмотрел через полуоткрытую дверь на ребенка, спящего в своей кроватке. В цивильной одежде, не давая никаких объяснений, он спустился вниз, в деревушку, позвонить по номеру, который ему дали. Он звонил в Порто Торрес, находившийся напротив, через узкий канал. Через день или два он будет смотреть по маленькому черно-белому телевизору, стоящему в углу его гостиной, результаты своей деятельности курьера.

* * *

Давление переполненного мочевого пузыря наконец разбудило Джеффри Харрисона. Он потянулся, дернув рукой в наручнике, и чуть не вывихнул запястье, почувствовав тотчас же неудобство оттого, что спал в одежде. На нем был все тот же костюм, который он надел, собираясь на работу, на шее галстук, единственной уступкой обстоятельствам было то, что верхняя пуговица его рубашки была расстегнута. Солнце еще не играло бликами на крыше амбара, и он замерз, даже дрожал. От его носков дурно пахло, и этот запах распространялся в замкнутом пространстве между балками потолка и тюками. Летом он всегда носил нейлоновые носки и, как только приходил вечером домой, менял их.

Он ведь не говорил на этом языке? Никогда не проходил курса Берлица. Единственное, что он мог сделать — заказать еду и приветствовать своих коллег по работе в начале дня. Так что он мог сказать людям в другой половине амбара? Ему хотелось помочиться, присесть на корточки и облегчиться, а он не знал, как об этом сказать. Исконные человеческие функции, исконный человеческий язык. Он не мог позволить себе запачкать брюки. Это было отвратительно и из–за безвыходности он закричал.

— Эй, вы там, идите сюда.

Он кричал по-английски, как если бы из–за его острой и неотложной нужды они должны были его понять. Они придут, Джеффри, захотят же они узнать, почему узник кричит: «Идите сюда». Внезапно он услышал движение, и голоса двоих мужчин приблизились. Послышался скрип двустворчатой двери амбара, которая была скрыта от него тюками, и приставная лестница задрожала под весом поднимающегося по ней человека. Сначала появился пистолет, черный и уродливый. Его держала крепкая и уверенная рука. Затем последовала голова, преображенная надетым на нее капюшоном со щелочками-прорезями для глаз. В полусвете это было мрачное и пугающее зрелище, пока за капюшоном не появились узнаваемые части тела, плечи и мужской торс. Движения пистолета нельзя было не понять. Он подчинился приказу пистолета, которым махали перед его лицом, и шарахнулся назад, насколько позволила длина цепи. Он указал жестом на свою ширинку, потом свободной рукой обвел ягодицы. Гротескная пантомима. Голова в капюшоне дрогнула и исчезла за валиком сена.

Снизу раздалось шумное хихиканье, а потом появилось ведро, какими пользуются на фермах. Его подала невидимая рука. Старое и заржавленное, оно когда–то было оцинкованным. За ведром последовала сложенная пачка газет. Ему была предоставлена некоторая возможность побыть наедине с собой и он подтянул к себе ведро, повернулся спиной к лестнице и стал ощупывать свой ремень Он чувствовал себя униженным и травмированным, одна рука его была поднята и прикована, и ему пришлось нелепо изогнуться над ведром. Он старался подстегнуть отправления своего тела, понукая свой мочевой пузырь и кишечник, заставляя их опорожниться, прежде чем глаза-прорези вернутся, чтобы посмеяться над его спущенными штанами и голым задом. Так поступает половина человечества, Джеффри, привыкай к этому. Боже, что за омерзительная вонь. Этот сандвич... вонь и газы. Вспомни этот сандвич, который тебе дали, кажется, вчера, его дали тебе мужчины в фургоне, проклятье для кишок. Он ощупью стал разыскивать бумагу. Она была влажной от утренней росы, должно быть, всю ночь пролежала где–то под открытым небом и теперь от этого разлезалась в руках. Ему захотелось кричать, плакать, хотелось, чтобы его пожалели. Харрисон попытался вытереться как можно чище, слезы жгли ему глаза, затем натянул нижнее белье и брюки, застегнул молнию и пояс.

— Я кончил. Можете придти и забрать это.

Движение, и все повторилось сначала. Как и раньше, приставили лестницу. Появились пистолет и капюшон. Он указал на ведро.

— Я им воспользовался. Можете забрать его.

Послышался утробный смех того, чье лицо было закрыто капюшоном, он затрясся от смеха, заходили ходуном его плечи, а капюшон начал подпрыгивать вверх и вниз, ныряя и поднимаясь, и он услышал приглушенный капюшоном возглас, выражающий веселье. Чертовски идиотская шутка, Джеффри. Ты видишь это, видишь, почему он разрывается от смеха? Ты попросил его, они дали его тебе и оставили здесь. Они преподнесли тебе небольшой подарок и оно будет здесь стоять всего в нескольких ярдах от тебя. Оно будет вонять и гнить. Твоя собственная моча, твое дерьмо, твои отходы. Да, ты их здорово позабавил.

— Иди сюда! Иди сюда!

В свой призыв он вложил всю убедительность, на какую был способен. Вне всякого сомнения, это был тон приказа, и этого было достаточно, чтобы приостановить отступление капюшона. Смех прекратился.

— Иди сюда.

Снова появилась голова, потом плечи. Джеффри Харрисон откинулся назад, опираясь на левую ступню, а потом подался вперед так далеко, насколько допускала цепь. Он двинул своей правой ступней по ведру. Видел, как оно поднялось и извергло свое содержимое, ударившись о плечо человека, оно полилось, окатив его маску и выцветшую хлопчатобумажную рубашку. Маска и рубашка промокли, пятно расплывалось по ним, с них капала жидкость.

— Можешь забрать его, — хихикал Харрисон, — Теперь можешь получить это обратно.

Чего ради ты это сделал, да поможет тебе Бог!

Не знаю. Просто сделал и все.

Они же, черт возьми, убьют тебя, Джеффри Харрисон, они разорвут тебя на части.

Для того они и существуют, эти ублюдки, чтобы на них испражняться и мочиться.

Правильно, чертовски правильно. Но только, если у тебя за спиной целая армия. Ты идиот, Джеффри Харрисон.

Не знаю, почему я это сделал.

Но больше ты этого уже не сделаешь.

Они пришли вдвоем. Второй шел впереди, а тот, чья рубашка и капюшон были испачканы, стоял на лестнице позади. Ни слов, ни увещеваний, никаких словесных упреков. Ничего, кроме ударов их кулаков и барабанной дроби сапог по его лицу и груди и нижней части живота, бедер и голеней. Они обрабатывали его так, будто он был боксерской грушей, свисающей с балки. Они тратили на него свою силу, пока не начали задыхаться, а он оставался мягким и безответным и не способным даже к минимальной самозащите. Злобные, мерзкие твари, монстры, чудовища, творящие зло от безнаказанности. Харрисон свалился на солому, ощущая боль, эхом отдававшуюся во всем его теле, не желая облегчения, желая только смерти. Ныли ребра, превратившиеся в источник непроходящей боли. Когда с тобой случалось в жизни что–либо подобное, Джеффри? Никогда прежде, никогда, чтобы это могло считаться чем–то, заслуживающим внимания. И сегодня утром здесь не было этого подонка с калькулятором. Никого не было, кто мог бы видеть его, ободрить и рукоплескать ему. Только мыши под ногами и вонь, исходящая от его тела, и сознание того, что рядом был человек, питавший к нему отвращение и который бы прервал его жизнь с такой же легкостью, с которой он очищал свои ноздри от их содержимого, если бы...

Он улыбнулся, несмотря на боль в челюстях и посмотрел на пустое ведро. Он расскажет об этом Виолетте, расскажет, как это происходило. Не то, что они сделали с ним потом, но все, что было до того.

Он попытался встать вертикально, колени его дрожали, а желудок все еще не успокоился.

— Вы животные, — закричал он. — Сопливые, слюнявые несчастные свиньи. Пригодные только для того, чтобы ворошить навоз, и вы это знаете.

Крик прокатился под низкими балками.

— Валяйтесь в своем дерьме и умывайтесь им, вы, свиньи. Втирайте его в свои рожи, потому что копаться в дерьме — счастье для свиней. Дерьмо свиное, густое свиное дерьмо.

Он прислушался, ожидая нового нападения и услышал журчанье их голосов. Они не обращали на него внимания, игнорировали его. Он знал, что может кричать до тех пор, пока балки не разлетятся от крика, они этого не боялись. Он был отделен от всей известной цивилизации.

* * *

Не испытывая ни голода, ни жажды, онемевший от того, что убил этого огромного калабрийца, Джанкарло сидел на скамейке в Термини, коротая часы. Он был почти на пределе изнеможения, готов впасть в прерывистый тяжелый сон. Он сидел, закрыв лицо руками, опершись локтями о колени, и думал о Франке. В Пескаре были девушки, дочери друзей отца и матери. Развевающиеся юбки, крахмальные блузки, сапоги до колен и одобрительное кудахтанье матери, когда она выносила им угощение — сливочный кекс. Они хихикали и жили в неведении, с пустыми головами. На шее они носили золотые распятия и разражались гневными тирадами, если он касался застежек на их одежде, пуговиц, молний или крючков.

В университете тоже были девушки. Они были ярче и старше, настоящие звезды. Они смотрели на него свысока, как на подростка. Он был некто, кого можно было взять ради компании в кино или на пляж, но от кого старались избавиться, когда темнело, когда доходило до дела. Пятна, прыщи и хихиканье, когда рот закрывают рукой. Но с Автономией все было иначе: девушки не искали новообращенных, не вербовали их, Джанкарло должен был показать себя и добиться одобрения. Впереди толпы, вырвавшись далеко вперед, он бежал с молочной бутылкой, в которой горела тряпка, и бросал в воздух коктейль Молотова. В борьбе за одобрение, он даже подвернул лодыжку. Запомнят ли они его теперь, девушки из Автономии? Джанкарло Баттистини не имел опыта иного, чем руки Франки, ее бедра, ее обволакивающее тепло. Это было испытание его знания. Он долго думал о ней. Франка с золотистыми грудями, на которых не было следов загара, Франка с сосками, как вишневые косточки, с плоским животом и уходящим вниз кратером. Франка с ее диким лесом перепуганных волос, в которых запутывались его пальцы. Та, которая выбрала его. Милая, милая, сладостная Франка. В его ушах все еще звучало ее дыхание, он вспоминал, как она металась по кровати, ее крик, когда она изнемогла.

Я иду, Франка. Верь мне. Он думал о Франке, когда станция начала оживать, двигаться и функционировать, принимать участие в жизни нового дня. Думая о Франке, он подошел к кассе и заплатил за проезд на скором поезде до Реджио. Думая о Франке, он вошел в вагон первого класса. Подальше от стада неаполитанцев и сицилийцев с их тюками и салатами, детьми и доводящими до галлюцинаций шумами споров и перебранок. Других пассажиров в купе не было. Он думал о Франке, когда поезд отошел от низкой платформы и пополз между подъездных путей, пересечений рельсов и высоких платформ, омытых первыми лучами дня. Юноша откинулся назад, положив ноги на скамейку напротив и почувствовав, как P38 давит на его спину.

Спеша через поля, заросшие травой, через тесно расположенные друг к другу виноградники, мимо маленьких городишек Систерна ди Латина и Сецце на холмах и Террацину на побережье, поезд ускорял свое движение. Телеграфные столбы сливались: приходилось отыскивать за окном пыльные и сухие горы и яркие небеса Аспромонте.

— Верь мне, Франка. Верь мне, потому что я иду.

Юноша говорил вслух, под стук колес.

— Завтра они узнают обо мне. Завтра они узнают мое имя. Завтра ты будешь гордиться своим маленьким лисенком.


9


В Квестуре мужчины в мундирах приветствовали едва замаскированными улыбками дотторе Джузеппе Карбони, выходившего из машины.

Признаки проведенной им ночи были очевидны. Набрякшие, как у бульдога, глаза, щеки в пятнах, подбородок в царапинах от бритвы, плохо повязанный галстук. Он неуклюже проследовал в дверь, глядя прямо перед собой, как если бы опасался встретить на пути препятствие, и сел в лифт место того, чтобы подниматься по лестнице пешком. Карбони не ответил никому из тех, кто его приветствовал, пока он шел по коридору второго этажа. Не обращая ни на кого внимания, он был благодарен за то, что мог найти прибежище за своим письменным столом, что избавляло его от унижения встречи с коллегами. Они будут думать, что он всю ночь пропьянствовал и, шепчась и хихикая по его адресу, так и не узнают, что он ушел с вечеринки еще до двух часов и у себя дома упал в кресло с бокалом виски в руке, чтобы было легче просеивать в памяти события и картину этого последнего похищения. У него не было времени для размышлений, для анализа, как только он оказывался на работе, где звонили без передышки телефоны и потоком шли посетители всех сортов: скромные и высокого ранга. Поэтому за одним бокалом последовал второй, а потом эти бокалы слились, и количество выпитого достигло полбутылки, пока он старался проникнуть во все тайные закоулки проблемы, которая перед ним возникла. Он не ложился до тех пор, пока его жена, великолепная в своей развевающейся ночной сорочке, не потащила его в свою постель, но и тогда у него не было особой надежды на сон.

Он тяжело сел на стул и попросил по внутреннему телефону своего помощника. Через минуту помощник оказался рядом, елейный и масляный, готовый к любым услугам, явившийся с охапками папок, побитых и потрепанных коричневых картонных вместилищ целой горы бумаг, отпечатанных на машинке. Что дотторе считает самым важным делом дня?

Карбони вздрогнул, потому что острая боль пронизала его голову.

— Дело Харрисона. Больше ничего.

— У нас есть записи звонков миссис Харрисон и в ICH. Запись звонка к миссис Харрисон была бесполезной. Она ничего не поняла и повесила трубку.

В углах рта помощника Карбони таилась усмешка.

— Первые ощутимые шаги в направлении вымогательства были предприняты, когда обратились к его компании. Поступил анализ голоса из Криминалпола, Они находят, что есть сходство между этим голосом и тем, который звонил, когда похитили ребенка Марчетти.

— В компанию обращались только раз?

— Да, это было одно сообщение, когда они пытались нащупать возможность выхода.

— Оставьте мне эти записи, — сказал Карбони, прикрыв глаза. Голова его кружилась. Ему не терпелось избавиться от этого умного и самоуверенного молодого человека.

Оставшись один, он много раз прослушал кассету. Закрыв лицо руками, отгородившись от шума транспорта, доносившегося сквозь открытые окна снизу, с улицы, он сидел, сконцентрировав все свое внимание и усилия на этом сообщении. Голос, неустоявшийся, жесткий, и полицейскому не нужно было объяснять, чтобы сразу же определить, что это был выговор человека с самого юга страны, из Калабрии, земли кланов мафиози. Откуда же еще? Робкий, плохо артикулированный выговор, зачитывающий послание, которое было для него специально записано, и это было нормально. Потом последовала запись первого телефонного обращения к семье Марчетти. Это был тот же голос: не требовалось компьютера, чтобы определить это сходство.

Теперь наступило время поработать с телефоном. Он промокнул шею носовым платком. Полчаса в офисе, а его рубашка уже промокла. Звонки подчиненным ничего не дали. С того момента, как накануне вечером он уехал из дома, больше не удалось раздобыть свидетелей-очевидцев. Было нечего заложить в машины, кроме самого общего описания, представленного единственной женщиной по имени Коллин Флеминг. Это были описания роста и сложения, а также общих черт одежды похитителей. Ни лиц, ни отпечатков пальцев, ни следов машины. Не поступило и информации из области эфемерных связей с преступным миром, поддерживаемых самыми скромными элементами из состава отделения по борьбе похищениями. Не поступало ни слова, да никто и не ожидал информации, потому что дать какие–то сведения в этих обстоятельствах — означало обеспечить себе верный и быстрый путь в деревянный ящик. Не в первый раз с тех пор, как Джузеппе Карбони достиг своего высокого положения, он размышлял о ценности своей деятельности. Слуга общества, которое отказалось соблюдать обязательства. Слуга, которому не доверяли и которого не одобряли, слуга, пытающийся бороться за устои, которые отвергали толпы общества. Локхид, Фриули, Экко Италиана, Беличе, даже Квиринале, даже Президент. Скандалы: отвратительные, грязные, создававшие обманчивое впечатление, а виновными были представители высших эшелонов великой Мамы Италии. Итак, кому был нужен закон? Кому был выгоден порядок? Головная боль снова вернулась: последствия похмелья, пульсирующая боль, питаемая разочарованием. Он мог уйти на пенсию. Мог продолжать делать свое дело, и Президент повесил бы ему на шею медаль, а его уход на пенсию остался бы незамеченным и неважным.

Карбони хлопнул своей мощной рукой по столу, почувствовал, как в локте завибрировала боль, ему была приятна эта боль. Наступило время для некоторых великих мира сего отправиться за решетку, время надеть наручники на новых преступников, защелкнуть их на запястьях тех, кто наконец обнаружит признаки стыда, когда двери Реджина Коэли закроются за ними. Порывисто он нажал на кнопку интеркома и услышал шелковый голос своего помощника.

— Человек по имени Антонио Маззотти из Косолето в Калабрии. — Он старался отвлечься от самого важного вопроса дня, потому что не знал, куда направить энергию, которую хотел употребить на освобождение Харрисона. — У него есть офис в Риме. Он занимается спекуляциями земельной собственностью. Занимался кое-какими сделками по разработке участков в Гольфо ди Поликастро. Мне нужен номер телефона его офиса. Только номер. Я сам ему позвоню.

— Будет сделано, дотторе.

— Но не вечером или днем, — проворчал Карбони. — Сегодня утром.

— Конечно, дотторе. Звонили из фирмы Харрисона. Они хотели бы, чтобы вы встретились с неким Арчибальдом Карпентером. Он начальник службы безопасности ICH в Лондоне.

— Я приму его около двенадцати.

— Я сообщу в компанию.

— И давайте номер этого человека Маззотти, немедленно.

— Конечно, дотторе. — Голос задрожал. Карбони ненавидел его, хотел бы заменить его другим. — дотторе, новость еще об одном похищении. Из Париоли.

— Не могу этим заниматься. Пусть займется кто–нибудь еще.

— Они похитили племянника известного промышленника...

— Я сказал вам, у меня и так полно работы.

— Этот промышленник щедр к «Демокрация Кристиана», помогает деньгами.

Карбони вздохнул. Это был вздох раздражения и покорности.

— Подайте к дверям мою машину, а, когда я вернусь, этот номер должен быть на моем столе. И я хочу принять этого Карпентера в двенадцать.

— Конечно, дотторе.

Карбони мстительно хлопнул по кнопке интеркома, отключая его, запер свой письменный стол и направился в коридор.

* * *

Далеко на Номентана Нуова среди высоких многоквартирных домов, которые планировщики старались сделать «доступными», затесались стоящие в ряд гаражи. Гаражи были бетонные с двустворчатыми покоробившимися дверьми. Они соседствовали с пустырями, бродячими собаками и мусорными кучами. Использовались очень немногие из них, потому что владельцы квартир считали, что они расположены слишком далеко от их входных дверей и не видны из окон, и потому не защищены от нападений вандалов и воров.

В основном гаражи были заброшенными и расположены далеко от квартир, наполненных движением и жизнью. Один из них был избран местом сборищ ячейки НАП, снят через посредника, но не для того, чтобы держать в нем машину, а для того, чтобы иметь место, пригодное для склада и для собраний. Там держали и оружие. Пистолеты и автоматическое оружие получали с фабрик из стран с растяжимым политическим кредо. Там хранили также взрывчатку для каменоломен, поставляемую сочувствующими. Там же были коробки, полные пластинок с номерными знаками для машин.

Тут же держали спальные мешки и походные плиты, а также машину «Ронео» [8], которую использовали для выпуска коммюнике. Ничего из этого имущества нельзя было увидеть, даже если дверь оставалась беспечно открытой, потому что время потрудилось над этим гаражом. Если бы убрали с пола грязь, лишь тогда можно было бы различить на нем очертания люка. Они прорубили этот люк в цементе и выкопали под ним яму шириной в два метра, длиной в два с половиной и высотой в полтора. Узкая труба, проведенная с поверхности, служила для подачи воздуха. Это был тайник, приготовленный, чтобы служить укрытием в моменты наибольшей опасности, там скрывалось трое молодых людей, потому что миновал всего один день после того, как взяли Тантардини, и они покинули свои дома. Хотя она и была лидером, кто мог поручиться, что она не заговорит, если ее будут допрашивать? Темная и душная, яма служила укрытием для людей, которые вдыхали влажный и пахнущий плесенью воздух. Там сидели сын банкира, сын землевладельца и сын профессора экономики Университета Тренто.

Над их головами послышался заглушенный толщей бетона, но узнаваемый стук — резко постучали четыре раза в закрытые деревянные двери гаража. Они узнали этот знак, сигнал, что к ним прибыл курьер. Под прикрытием двери им просунули конверт, сообщение, отправленное четырьмя часами раньше с острова из Асинара.

За Тантардини. Репрессалия. Номер четыре.

В яме среди бумаг ячейки находился листок с кодом, с помощью которого можно было расшифровать, что означает номер четыре. И это было как раз то, чем занялись молодые люди. Они подождали несколько минут, в тишине и темноте, прежде чем поднять люк и выползти наверх, чтобы найти и прочесть сообщение.

* * *

Когда утреннее солнце поднялось и начало сильно пригревать, раскаляя оцинкованную крышу над головой, они предоставили Харрисона самому себе. Не было ни пищи, ни воды, а у него не было ни мужества, ни сил позвать их. Он предпочел не рисковать, опасаясь новых побоев, и хранил молчание, дорожа своим покоем, прикованный цепью в этой духовке, которую они предназначили для него.

Его тело болело везде. Боль была медленно ползущей и переливающейся в избитых слоях мышц. И эта жара в сочетании с болью от рубцов и синяков опустошала его мозг, а его воображение становилось как бы замещалось пустотой. Купаясь в поту и жалости к себе, он тяжело опустился на сено и, ощущая запахи, исходившие от его собственного тела, коротал часы без надежды и предчувствий.

* * *

Джанкарло находился в состоянии полудремоты, блуждая между сном и бодрствованием. Он был расслаблен, потому что составленный план был оценен и одобрен им самим. Маленький, одинокий и изголодавшийся по действию, на которое решился, он инертно развалился на мягких подушках лицом к холодному и жесткому стеклу окна. Он не видел ничего, что было за окном, за пределами уютного купе несущегося вперед поезда.

День в Пескаре обещал быть жарким и окутанным пеленой дымки от моря, шумным и пыльным от проезжающих машин и шагов тысяч людей, которые приезжали, чтобы поджариваться на тонкой полоске песка между дорожкой для прогулок и водой. Лавка будет открыта, и его отец будет улещивать покупательниц. Возможно, отец к этому времени уже узнает о своем мальчике. Возможно, к родителям придет полиция, они будут смущены, будут извиняться, потому его родители — уважаемые граждане. Отец будет его проклинать, мать плакать в платок. Интересно, закроют ли они лавку, если придет полиция и объявит со всей серьезностью и торжественностью, что маленький Джанкарло — член НАП и живет втайне с самой опасной женщиной в стране? Они его возненавидят. И мощная скала их ненависти будет основана на непонимании, колоссальном отсутствии понимания, почему он выбрал этот путь.

Глупые, мелкие, незначительные жалкие блохи. Джанкарло прокручивал эти слова в мозгу, пробовал их на язык. Пресмыкающиеся перед насквозь прогнившей и изжившей себя системой, всегда готовые подчиниться ей, ее покорные слуги.

Они сжимаются от страха за фасадом из ложных понятий. Он с гневом вспоминал свадьбу старшего брата. Набриолиненные волосы и фимиам, бормотанье дряхлого священника, прием в отеле на берегу моря, который был не по карману ни родителям жениха, ни родителям невесты. Новые костюмы и модная стрижка мужчин, новые платья дам и драгоценности, вынутые ради такого случая из сейфа. Демонстрация расточительства и обмана. Поэтому Джанкарло ушел рано, бродил по вечернему городу, потом заперся в комнате и лежал в темноте до тех пор, пока отец не начал барабанить в дверь и орать о том, что он нанес оскорбление теткам, кузинам и друзьям. Джанкарло презирал отца за это, презирал его за этот пояс целомудрия конформизма. Противостоять им было потребностью нормального человека. Ежегодно им надо было добиться, чтобы к ним в гости пришел мэр, чтобы в лавку хоть раз зашел епископ, а после мессы в апреле их новенький сверкающий «БМВ» должен был благословить священник, за что получал вознаграждение. Они подтягивались, сцепляли на животе руки, повлажневшие от волнения, когда кто–нибудь из городских властей навещал их, чтобы обеспечить себе их голоса. Обычно это было развращенное маленькое пресмыкающееся, запускавшее рук в кассу существо, а они встречали его как Иисуса Сладчайшего. Их отношения уже нельзя было исправить. Нельзя подштопать и починить.

Юноша шептал свои оскорбления, иногда вслух, иногда беззвучно, выпуская пар, как спортсмены сгоняют вес с помощью бега. И потому остальную часть путешествия, в эти ранние часы утра, он чувствовал себя успокоенным и расслабившимся. Это было общество круговой поруки, кумовства, это были те, кого его отец знал по бизнесу, те, с кем вместе он ходил в школу, кто оказал ему когда–то услугу, показал ему путь к успеху, когда он был еще мальчиком. Это было общество «бустарелле» — взяточников — он помнил маленькие конверты со старыми банкнотами, которые разглаживались и с мурлыканьем передавались, проделывая путь в ратушу. Это было общество увиливания: общество неприятия долга по отношению к слабым, эгоизма и самосохранения. Это было их общество, и он поклялся, что порвет с ним навсегда, и связующая сила родной крови была недостаточна, чтобы повлиять на его решимость.

Поезд продолжал катиться по рельсам. Неаполь остался позади.

Юноша, который, совершив убийство, не считал это чем–то особенным, который иногда улыбался, иногда смеялся, у которого не было спутника, Джанкарло Баттистини приближался к Реджио.

* * *

Крики уборщицы разнеслись по всей лестничной клетке. Эти крики заставили дневного портье пансиона взобраться по ступенькам настолько быстро, насколько позволяли его возраст и немощь. Когда он, задыхаясь, оказался на площадке верхнего этажа, женщина все еще стояла, склонившись к замочной скважине, — чистые сложенные простыни лежали у ее ног на полу. В одной руке она держала ведро, в другой метлу. Он выудил из кармана ключ, открыл дверь, бросил беглый взгляд, забормотал молитву и оттолкнул женщину от двери. Потом снова запер комнату на ключ и, ничего не объясняя, заспешил вниз по лестнице поставить в известность владельцев пансиона и власти.

Карабинеры прибыли, сопровождаемые воплями сирен, выбежали из машины, оставив свою синюю мигалку включенной, пробежали через холл, грохоча тяжелыми сапогами, промчались по лестнице мимо открытых дверей тех, кого они разбудили и у кого вызвали изумление своим вторжением.

Одного взгляда невооруженным глазом на разнесенную голову и пятна крови было достаточно, чтобы убедить фельдфебеля, что надежды на спасение жизни не было никакой. Он послал одного из своих подчиненных в машину радировать с просьбой о подмоге, другому дал приказание стоять у двери и не допускать, чтобы на лестничной площадке собралась толпа из торговцев, солдат в отпуске, ожидавших более поздних дневных поездов, и проституток, составивших им компанию ночью. К тому времени, когда фельдфебель нашел документы убитого, раздалось завывание сирен, предупреждавших всех, кто слышал, о возможных дальнейших неприятностях...

Внизу на улице было еще одно сборище, причем некоторые лица выражали сострадание. Среди них стоял и дневной портье, человек, который приобрел большую популярность благодаря тому, что он всем рассказывал, что видел.

* * *

Синий лимузин «фиат-132» провез Арчи Карпентера от Интернейшнл Кемикл Холдингз по старым выбитым мостовым центральной части Рима, хранившим до сих пор некоторые следы прежнего достоинства, к впечатляющей арке центрального входа в Квестуру. Как огромный ублюдский музей, подумал он. Здесь больше церквей на квадратный ярд, чем в любом другом известном ему месте: дюжины куполов. Всюду следы истории — в рынках, лавках, даже в женских лицах и фигурах — чертовское, фантастическое место. Непоколебимый, источающий шик — он это чувствовал, и в то же время грязный, зловонный. Мудрость и роскошь — грязь и зловоние. Женщины в летних платьях стоимостью в несколько сотен фунтов, пробирающиеся между мешками с отбросами, собаки, подыхающие прямо на мостовых главной улицы. Никогда и нигде он не видел ничего подобного. А теперь вот это место, штаб-квартира полиции города, огромное серое каменное здание, громада, покрытая голубиным пометом. Обмякший флаг, который отказывался держаться на шесте.

Он назвал клерку за конторкой у входной двери имя Карбони и показал свое удостоверение, где стояло его собственное имя. Он вынужден был это сделать, потому что, как только открыл рот, их лица стали непроницаемыми. Но, по-видимому, это имя что–то значило, потому что они щелкнули каблуками, кивнули и сделали знак рукой в направлении лифта.

Арчи Карпентер смеялся, закрывая рот рукой. А что если бы кто–нибудь из них вот так же явился в Ярд? Его бы заставили полчаса промаяться, пока они проверяли бы его данные, выясняли бы, назначена ли ему встреча, заставили бы его заполнить бланк в трех экземплярах (два через копирку). И у него бы не было ни малейшего шанса, чтобы к нему обратились «дотторе», ни одного чертова шанса. Все это казалось немного странным, но и все утро происходило что–то странное, начиная с разговора с человеком из посольства, который отказывался говорить с ним до тех пор, пока он не вышел в пустую комнату офиса ICH и не набрал номера, который ему дали — а именно Виолетты Харрисон.

Да, он может приехать, если хочет. Если у него есть что сказать ей, в противном случае, она уйдет из дома. Карпентер настаивал: да, он должен с ней повидаться. Главное управление особенно настаивало на том, что он лично должен увериться в том, что все возможное было для нее сделано. В этом случае, сказала она, пусть приезжает, тогда она останется дома. Как если бы она оказывала ему услугу или честь. Шесть часов ему подойдет, они смогли бы выпить стаканчик чего–нибудь.

Ну, совсем не то, чего ты ожидал, верно, Арчи?

Они шли по коридорам, Карпентер на шаг позади своего сопровождающего, по бесконечному ковру, вытертому и потускневшему, вокруг слышалось стрекотанье пишущих машинок. Он окинул взглядом двоих мужчин, вышедших из офиса прямо перед ними, и звонко расцеловавшихся у него на глазах. Поворот за угол. Еще один коридор. Похоже на благотворительную прогулку.

И наконец они пришли. Молодой человек пожал ему руку и начал что–то лопотать на местном языке, а Карпентер улыбался и кивал, помня о хороших манерах. Дверь во внутреннее помещение распахнулась.

Мужчина, который из нее вышел, был невысок, очень тучен, но двигался со скоростью крокодила, учуявшего запах сырого мяса. В его левой руке были зажаты бумаги и магнитофон. Другая оставалась свободной, чтобы махать ею, подавая знаки, как это делает распорядитель на сцене, чтобы отмечать паузы в водопаде слов. Карпентер не понял фразы и застыл так, будто пустил корни в ковер. Оба они стояли совсем рядом, положив руки друг другу на плечи и настолько сблизив головы, что могли узнать сорт зубной пасты, которым пользовались. Что–то все же срабатывало. Он действовал так, как если бы поставил на фаворита в Айриш Свипстейк, и этим фаворитом был маленький человечек с большим пузом.

Переключение скоростей, — и они без усилий перешли на английский, бумаги и магнитофон перекочевали в руки помощника, и Джузеппе Карбони представился.

— Я Карбони. А вы Карпентер? Хорошо. Вы приехали из Лондона от ICH? Отлично. Приехали в самый подходящий момент. Все хорошо. Идемте в мою комнату.

И не может быть плохо, подумал Карпентер, и последовал за фигурой, исчезнувшей во внутреннем офисе, где он оглянулся вокруг и слегка качнулся. Кабинет был массивным и безвкусным. Все в нем было безвкусно — и мебель, и ковры. На стенах гравюры с видами старого Рима, на окнах бархатные драпировки, портрет президента в рамке на письменном столе, наполовину потонувший в папках, образовавших своего рода Эверест.

— Карпентер, сегодня утром я горд. Сегодня утром я очень счастлив и сейчас скажу вам почему...

Карпентер наклонил голову, следуя рутине, показал ему свои блестящие в улыбке зубы. Пусть все идет, как идет. Пусть плотина прорвется.

— Позвольте, я расскажу вам все, начиная со вчерашнего утра, когда я первый раз услышал о том, что случилось с вашим мистером Харрисоном, с того момента, когда я в первый раз позвонил в Посольство, потому что это дело обеспокоило и взволновало меня. Откровенно говоря, немногие из этих дел о похищениях меня волнуют. Большинство похищенных из очень богатых семей, и вы можете узнать из газет, сколько платят за освобождение близких. И после того, как их освобождают, многие из этих дел с энтузиазмом расследуются Гардия ди Финанце, нашей финансовой полицией. Можно удивляться тому, как это происходит в современном обществе, что отдельные лица могут собрать легально такие суммы. Для того, чтобы получить свободу, нужны сотни тысяч долларов. Эти люди очень мало нам помогают, так же, как и их семьи, пока заложника не выкупят, но и жертва после своего освобождения не оказывает содействия. Они нас отсекают, так что нам приходится работать на стороне, на обочине. Когда осуждают наше право на аресты, мне приходится попотеть, Карпентер, потому что мы работаем со связанными руками, практически действуем одной рукой.

— Понимаю, — сказал Карпентер. Он уже слышал это. Это шло вразрез со всем, чему его учили в полиции. От этого дурно пахло. Это было нестерпимо.

— Когда речь идет о детях, девочках-подростках, о невинных, это гораздо сложнее. Но ваш мистер Харрисон, он ведь рядовой бизнесмен. Я вовсе не хочу его унизить или очернить, но он самый обычный малый. Не занимает важного поста, небогат, у него нет специальной подготовки. Для него это шок, тяжкое испытание, может быть, с психологической точки зрения, даже катастрофа. Знаете, Карпентер, я не спал полночи из–за этого человека. Беспокоился о нем...

— Почему? — перебил Карпентер, отчасти от нетерпения, потому что новость, вызвавшая это словоизвержение, пока еще была ему неизвестна, отчасти потому, что этот словесный сироп был слишком вязок. Это был бенедиктин, а ему был нужен скотч.

— Вы надо мной смеетесь, смеетесь, потому что не верите, что я говорю это серьезно. Вам не довелось двадцать восемь лет прослужить полицейским в Италии. Если бы вы это испытали, вы поняли бы мои чувства. Харрисон чист. Харрисон не запятнан. Харрисон соблюдает законы. Он в нашей стране, как младенец, голый младенец. Он беззлобен и безгрешен и заслуживает нашей защиты. Вот почему я делаю все, чтобы выручить его.

— Благодарю вас, — Карпентер говорил искренне. Ему показалось, что он понял этого плохо выбритого потеющего человека, сидевшего напротив, и потеплел к нему.

— Вы приехали, чтобы наблюдать за выплатой чрезвычайной суммы за освобождение Харрисона. Вы поэтому приехали?

Карпентер покраснел.

—- Это меня не смущает. Я сам дал вашему посольству такой совет. Но я хочу вам сказать, что, возможно, это и не потребуется. Возможно, это окажется не нужным.

Арчи Карпентера будто подбросило на стуле, он выпрямился, глядя прямо перед собой.

— Мы здесь пытаемся пользоваться современными методами. Мы стараемся, чтобы тот наш образ, который у вас сложился, не оправдался. Мы не спим в дневное, рабочее время. Мы не ленивы и не глупы. У нас, Карпентер, есть определенная сноровка. У нас есть записи телефонных разговоров, звонков миссис Харрисон и в ICH. Компьютер переваривает их. Потом мы закладываем в машину другие записи звонков во время аналогичных событий. И находим идентичный голос. У нас оказываются два случая, когда контакт осуществлялся через одного и того же человека. Вы разбираетесь в полицейской работе?

— Я восемь лет проработал в Лондоне в Особом Отделе с Метрополитен Полис. Которую вы считаете ее политическим ответвлением, — сказал Карпентер с некоторой гордостью.

— Я знаю, что такое Особый Отдел.

Карпентер сверкнул зубами. Его щеки прорезали морщинки.

Карбони прореагировал, а потом снова ринулся в атаку:

— Итак, я нашел запись второго звонка, сделанного тем же лицом. Это означает, что речь не идет о новой группе. Я работаю против организации, которая давно уже действует. Мне это кое о чем говорит, не о многом, но кое о чем. И вот как раз сейчас я говорю с человеком из той же конторы, с коллегой. Вы знаете ситуацию. Человек в моем положении постоянно сталкивается с людьми, которые приходят нашептывать ему на ухо. Посмотрите на этого человека, говорят они, посмотрите на него и подумайте о нем. Все ли там в порядке? И, если он калабриец, если он с юга и у него много денег, свободных денег, то приглядитесь к нему повнимательнее. Сегодня утром я звоню в офис одного человека, занимающегося недвижимостью. Его контора в Риме. Но я не могу его застать. Он уехал по делам. Я должен говорить с его подчиненным.

Карбони помолчал. Как профессиональный актер, он молчал и ждал, когда Карпентер попросит его продолжать. Казалось, он наполняет легкие воздухом, как если бы десять минут непрерывной беседы, точнее, монолога, опустошили его.

— Вы знаете, Карпентер, что в нашем деле требуется удача, везение. Вы это знаете. Сегодня утром нам повезло. Вы видели меня в офисе, когда я обнимал этого маленького педанта. Он мне отвратителен. Он такой высокомерный и глумливый. Но я обнимал его потому что голос этого человека, который сказал мне, что его босс в Калабрии, был тот же самый, что и человека, который звонил в офис Харрисона.

Карпентер покивал головой в знак одобрения.

— Примите мои поздравления, мистер Карбони, искренние поздравления. Значит, вы покончили с этим делом.

— Не совсем, конечно. Я жду подтверждения машины.

Застенчивый взгляд через стол.

— Но ведь у вас нет сомнения.

— У меня ни малейших.

— Тогда снова примите мои поздравления.

— Но мы должны вести это дело очень тщательно и осторожно, Карпентер. Вы понимаете, что мы входим в область наблюдения и прослушивания. Если наша цель добиться возвращения вашего Харрисона, мы должны быть очень осмотрительны.

Резко и внезапно зазвонил телефон, прервав беседу мужчин. Карбони взял трубку, но даже с того места, где сидел Карпентер, он мог слышать скрипучий голос собеседника Карбони. Карбони что–то записывал в блокноте и, пока он писал, радостное возбуждение англичанина рассеивалось и сходило на нет. Он не хотел, чтобы ощущение победы и успеха уходило, а теперь был вынужден терпеть это вторжение в сладостный поток его мыслей и чувств. Карбони все писал и исписал две страницы, прежде чем без всяких изъявлений любезности повесил трубку.

— Почему у вас такой взволнованный вид, Карпентер? Да, есть некоторые осложнения. Но они только делают нашу похлебку гуще. Был найден мертвым человек в маленьком отеле недалеко от железнодорожного вокзала. Его убили. Мы получили телефаксом его дело. Он был задержан в связи с обвинением в похищении, но главный свидетель отказался выступать на его процессе, и обвинение проиграло дело. Он из деревни Косолето, далеко на юге Калабрии, человек, которому я пытался дозвониться сегодня утром, из той же деревни. Образуется целая сеть, Карпентер. Эта сеть вязкая и липкая и из нее трудно что–нибудь вытянуть, даже тем, кто ее сплел.

— Думаю, вы предпочитаете пока не возбуждать надежд. Ни в Лондоне, ни у членов его семьи.

Карбони пожал плечами, и от этого задрожало все его тело, а пальцы пробежали по редким прядям волос на лбу.

— Я многое вам рассказал, но это конфиденциально.

— Я вам благодарен, это вы потратили на меня так много своего времени. Если бы я смог увидеться с вами завтра, мне это было бы более чем приятно.

Арчи поднялся со стула. Он бы с радостью остался, потому что атмосфера расследования была заразительной, и он слишком долго был от нее отлучен.

— Приходите завтра в это же время, — сказал Карбони и засмеялся. Его смех был глубоким и удовлетворенным. Это был смех человека, который получал искреннее удовольствие от своей шлюхи, легко тратил деньги и ни о чем не жалел.

— Приходите завтра, и я кое–что вам расскажу.

— Нам следует поставить на лед бутылку шампанского.

Карпентер старался подыграть ему.

— Начиная с сегодняшнего утра, я не пью, — Карбони снова рассмеялся и пожал руку Карпентера своей влажной рукой с особой теплотой и дружелюбием.

* * *

В течение двух с половиной лет Франческо Веллоси соглашался на то, чтобы его сопровождал эскорт, его сопровождала «альфетта», в которой сидело трое из его собственного подразделения. Они всегда были сзади него в то время, как он совершал по четыре поездки ежедневно в Виминале и на свою квартиру, туда и обратно. Независимо от погоды, в солнечный и морозный день, летом и зимой они сопровождали его во всех его перемещениях.

В этот вечер к нему должны были придти кое-какие люди посидеть и выпить. Он сказал об этом Мауро своим спокойным, ровным голосом, глотая слова. Но позже он вернется к своему письменному столу. Не будет ли Мауро так любезен и не возьмет ли на себя координацию его эскорта? Эта просьба сопровождалась выразительным взглядом.

Теперь для Веллоси наступило время краткого отдыха до того, как прибудут его гости. Он не позволит им засиживаться допоздна, учитывая, что его стол завален бумагами. Когда он вошел в дом и оказался на попечении охранника, который жил с ним вместе, его моторизованный эскорт был отпущен. Но поскольку было известно, что он вернется в свои офис позже, послышались проклятья людей, которые его сопровождали: их вечер снова был испорчен.


10

Тени ушли. Их увело за собой солнце, тихонько спустившееся в апельсиновый сад справа от него. Линии удлинились, достигли своих крайних размеров и исчезли, оставив после себя дымку первой темноты. С их исчезновением среди деревьев и кустов стала быстро распространяться прохлада. Из своего укромного места Джанкарло видел эти деревья и кусты. Строение перед ним было не более чем черный силуэт неопределенных очертаний, на котором трудно было сфокусировать взгляд. Вокруг него шла перекличка ночных звуков, и они все множились, стараясь заглушить друг друга. Лай собаки на дальней ферме, гудение пчел, обезумевших в борьбе за последнюю каплю нектара из дикой жимолости, звон комаров, крик совы, невидимой на высоком дереве. Юноша не двигался, как если бы боялся, что любое движение его тела могло насторожить тех, кто находился менее чем в ста метрах от него. Еще не наступил момент, когда он должен был броситься вперед. Пусть темнота еще плотнее окутает землю, набросит свое покрывало на поля оливковые рощи и обнаженную скальную породу, уже наполовину погруженную во мрак. Мысли Джанкарло свернулись, как спираль и, робкие и нерешительные, когда они еще только зарождались в тряске скорого поезда, теперь почти обрели законченность. Они казались ему дикими и болезненными, когда только зарождались в мозгу. Теперь же приобрели определенную целостность, рисунок и ценность. Они заслуживали улыбки, маленький лисенок, заслуживали улыбки.

Никем не замеченный, он вышел с маленькой станции с широкими платформами на эспланаде Реджио и жадно глотнул воздуха с моря, принесенного ветром. Потом он смешался с потоком вышедших на этой станции пассажиров. Если здесь и была полиция, то Джанкарло ее не видел и не услышал резкого крика: стоп. Он вышел со станции и пошел в толпе людей, нагруженных чемоданами и веревочными сумками. Толпа распалась на множество ручейков, они заскользили в разных направлениях, становясь все тоньше и тоньше, пока наконец Джанкарло не остался один. В табачной лавке он купил карту Калабрии. Названия были напечатаны разборчиво и хорошо запоминались. Синопли... Делиануова... Акваро... Косолето.

Он нашел их там, где красные ленты дорог начали извиваться, поднимаясь в предгорья Аспромонте, за окрашенной в зеленый цвет полоской побережья, далеко среди песчаных и коричневых тонов возвышенности.

Вскоре после полудня, когда время сиесты тяжестью навалилось на пустые улицы, Джанкарло нашел машину. Среди выкрашенных белых домов, слепящих своей белизной его незащищенные глаза, она была небрежно припаркована, как, если бы ее владелец опаздывал на важное свиданье, а не просто беспокоился, что не попадет на ленч. Царила жизнь Меццо Джиорно, страны полудня. Побелка покоробилась, потускнела и казалась заскорузлой на балконе дома, под которым был брошен красный «фиат-127». Прямо рядом с дверью на улицу, ключи в замке зажигания. Ставни закрыты, чтобы сохранить прохладу внутри дома; не плакал ребенок, не жаловалась бабушка, не было слышно музыки по радио. Он скользнул на сиденье водителя, высвободил ручной тормоз и медленно покатил под уклон, пока не оказался за углом, а потом включил двигатель. Он направился на север к длинному виадуку, туда, где мафиози накапливали свои состояния, вымогая деньги у тех, кто нуждался в перевозке материалов и оборудования и считал, что дешевле уступить, чем драться. Он ехал медленно, потому что таков был стиль езды калабрийца после ленча, а ему нельзя было привлекать к себе внимание, и эта необходимость оставалась столь же насущной, как прежде. Уже одно его лицо было проблемой. Оно было белым, словно покрытым тюремной бледностью. Это не было цветом лица уроженца юга, цветом обгорелого темного дерева, присущего тем, кто владел этой страной. Он проехал мимо знаков поворота на Галлико и Карнителло и стал взбираться вверх по дороге над морским каналом, отделявшим остров Сицилию от материка. На минуту он затормозил и пристально посмотрел влево, его взгляд задержался на Мессине, раскинувшейся на фоне лазурной воды.

Мессина была в дымке, ее очертания казались нечеткими. Она лежала на солнце среди обширных зеленых и ржавых парков и пустырей. Мессина, где они построили тюрьму для женщин. Это было то место, где они держали Ла Вианале, где Надя Курцио ждала своего процесса, где, если ему не посчастливится, будет гнить и погибать его Франка. Он не мог видеть тюрьму, она не была видна на расстоянии в восемь километров морского пространства, но была там, и это пришпоривало его и подстегивало.

Скорость машины увеличилась. Мимо поворота налево к Сцилле и направо к Гамбари.

Он ехал сквозь гулкие туннели, пробитые в скалах, пробираясь все дальше вглубь. Синопли и Делиануова остались справа, и он направил маленький «фиат» в сторону от двойного переезда и начал подниматься по серпантину холмистой дороги. Через Санта Еуфимия д’Аспромонте, бесплодное и жалкое селение, где его появление пугало кур, кормившихся на гравийной дороге и вызывало лишь удивленное движение бровей у пожилых женщин в черных юбках и мужчин в темных костюмах, сидевших на пороге своих домов. Он проехал через Синопли, где погудел, чтобы разъехаться с автобусом, который забуксовал в облаке выхлопных газов на главной улице, и где лавки были закрыты на висячие замки и было еще слишком жарко и влажно, чтобы подростки вышли со своими пластиковыми футбольными мячами.

Это была горькая бесплодная земля, полная скал и обрывов, покрытая жесткими кустарниками и деревьями, способными расти даже на скудном слое почвы. Джанкарло продолжал движение вперед, пока не миновал узкий старый каменный мост через Вази и не въехал в Акваро. Возможно, кто–то видел, как он проезжал через деревню, но он не заметил никого, изучая повороты на карте, разложенной на пассажирском месте, и не ощутил опасности, которые могли подстерегать его на этой извилистой дороге. Проехав еще полкилометра, он остановился. Здесь был перевалочный пункт, справа насыпан гравий, который использовали зимой, при гололедице. Немного дальше за поворотом между деревьями было укрытие, где, вероятно, по воскресеньям припарковывали машины охотники, а молодые люди проводили время с девицами, когда больше не могли страдать от клаустрофобии в своих комнатах под взглядом Мадонны, изображение которой висело обычно над камином. Джанкарло ухмыльнулся про себя. Неподходящий день для охотников, слишком ранний вечер для девиц. Но как раз подходящее место для него, чтобы укрыть машину. Здесь ее нельзя было увидеть с дороги. Он проехал между деревьев, насколько допускала проселочная дорога.

По привычке, в тишине и покое машины, Джанкарло проверил свой P38, погладил по всей длине его шелковистое дуло и вытер о рубашку все пятна с рукояти. У него было только восемь пуль, всего восемь, а сделать с их помощью надо было так много. Он легко выпрыгнул из машины, засунул пистолет за пояс и затерялся среди листвы деревьев.

Вдоль края дороги он прошел метров сто, отыскивая место, где деревья росли гуще. Через несколько минут он нашел удобную позицию обзора некогда белого дома, с которого теперь облупились краска и штукатурка. Эта лачуга как раз подходила для Джанкарло. Как для овец и коров. Она имела бы совсем средневековый вид, если бы не машина, припаркованная у наружной двери. Это был дом контадино, крестьянина. Из–за деревьев он видел его жену, сновавшую с ведром, и его полуодетых ребятишек, игравших с куском дерева.

Юноша удобнее устроился на куче палых листьев, и стал ждать когда появится брат жены Клаудио. Ждать оказалось недолго, хотя эта и было для него испытанием. Появился крупный мужчина с лысиной над плоским обветренным лбом. Щеки его были небриты, брюки держались на талии с помощью шнурка, рубашка порвана под мышками. Контадино? Джанкарло выплюнул это слово. Но ведь и он из пролетариев, правда? Он невесело улыбнулся. Слуга своих господ?

Юноша согласился с этим, удовлетворенный тем, что так просто решил идеологическое уравнение. Человек направился по проселочной дороге от дома к шоссе, неся пластиковый мешок. У шоссе он остановился, и глаза его скользнули по укрытию юноши. Человек прошел совсем близко от места, где лежал Джанкарло. Постепенно шаги его затихли. Джанкарло скользнул вслед за ним, как горностай, напрягая слух, внимательный к дальним шумам впереди. Его глаза были прикованы к сухим веточкам и листьям дуба, на которые он не должен был наступать.

Линия деревьев виднелась по краю пологого холма, за которым было поле, покрытое вмятинами, оставшимися после выпаса скота. В дальнем конце открытого пространства Джанкарло видел амбар из камня с покрасневшей от дождей железной крышей и двумя дверьми. Человек, за которым он последовал, встретился у амбара с другим, вышедшим из правой двери. В руках у второго был одноствольный дробовик, оружие сельских жителей. Они немного поговорили до того, как мешок перешел в другие руки, и до юноши донесся взрыв смеха. Когда мужчина пошел обратно, Джанкарло растаял среди деревьев и подлеска, невидимый и неслышимый.

Когда опасность миновала он медленно пошел вперед к сухой каменной стене, окаймлявшей поле, и занял свой наблюдательный пост. Его переполняла безграничная гордость. Ему хотелось встать и прокричать слова вызова и ликования. Джанкарло Баттистини, запомните это имя, потому что он нашел англичанина из «транснационалов» и будет его эксплуатировать, как иностранные компании эксплуатировали пролетариат.

Позже Джанкарло начнет свое наступление, приближаясь к строению пядь за пядью. Позже. А теперь для него наступило время отдыха. Теперь он должен был расслабиться, если только сумеет. И помечтать... Видение бедер, теплых и влажных, кудрявящейся поросли и грудей, на которых случалось лежать его голове, взорвалось и отдалось эхом в его мозгу. Он был один на земле, и на нем сходились клином мириады земных созданий. Он содрогнулся и понял, что не уснет.

* * *

Арчи Карпентера провели по квартире. Он постоял в нерешительности у двери спальни, успев бросить быстрый взгляд на розовое покрывало, посмотрел на картины на стенах и выразил свое мнение о том, как мило обставлена квартира. Она была странной, эта Виолетта Харрисон. Она делала вид, что все это естественно, когда вела его по мраморному полу, показывая то и другое, сообщая историю каждого предмета обстановки. Она налила ему напиток — джин и чуть-чуть тоника. Он видел, что ее рука дрожит, как у больной, и сознавал, что все это притворство. Да, это спокойствие и глупая болтовня — все было притворством. И только, когда он увидел ее дрожащую руку и то, как пальцы, будто когти, сжимали бутылку, у него зародилась к ней симпатия.

Раскованная и стройная, в свободном платье, она сидела на диване: ее формы вырисовывались так, что не было видно углов. Ты мог бы прижать к груди такую женщину, Арчи, притянуть ее к себе, и она вся была бы нежной и мягкой, и нигде на ее теле не было бы выпирающих костей. Когда он заговорил, то не смотрел ей в глаза, а только на вырез платья, где вниз начинали сбегать веснушки. Его костюм был слишком узким и жарким для римского лета. Очень странное платье она надела, неподходящее для такого момента.

— Вы должны знать, миссис Харрисон, что компания делает все возможное, чтобы вернуть вам Джеффри. Насколько позволяют человеческие силы, мы сделаем так, чтобы он как можно скорее очутился дома.

— Это очень любезно, — сказала она, и ее слова были не очень разборчивы. По-видимому, это был не первый ее коктейль за сегодняшний день. Ты не должен стоять, как проповедник, Арчи, и говорить людям, что они должны делать и как себя вести, особенно, когда весь их мир рушится.

— Все возможное, — напирал Карпентер. — Совет одобрил решение Управляющего выплатить выкуп. Он хочет, чтобы вы знали, что компания заплатит, сколько потребуется, чтобы заполучить вашего мужа назад. На этот счет вы можете не беспокоиться.

— Спасибо, — сказала она. Глядя на него, она подняла брови, чтобы показать, как она была впечатлена тем, что Совет готов взять на себя такое обязательство.

Черт возьми, подумал он, это прямо великолепно. Ну и грудь у нее, и ни следа пота там, где кончается декольте, а он потеет, как лошадь у финиша дерби.

— В настоящий момент мы не можем сделать многого, но коллеги вашего мужа по ICH в Риме включились в дело, звонят по телефонам и отдают распоряжения по финансовой части. Возможно, что все это будет вне страны, что облегчит дело.

Он замолчал, отпил из своего бокала и увидел переливы ткани на ее платье, когда она скрестила ноги.

— Но вы должны еще немного потерпеть, миссис Харрисон, всего несколько дней. Мы не можем уладить дело за несколько часов.

— Я понимаю, мистер Карпентер.

— Вы ведете себя великолепно.

— Я пытаюсь жить так же, как и раньше, как, если бы Джеффри уехал по делам, в командировку.

Она слегка подалась вперед на своем стуле.

Что сказать теперь? На какую почву ступить? Карпентер глотнул.

— Есть ли что–нибудь, чего бы вы хотели? Чем я мог бы помочь?

— Сомневаюсь в этом, мистер Карпентер.

— События могут потребовать нескольких дней, но мы работаем на двух фронтах. Мы можем заплатить, в этом нет проблемы. В то же время нам помогает полиция, ведущая свое скромное следствие, они бросили на это дело свои лучшие силы...

— Зачем мне все это знать? — спросила она спокойно.

Карпентер сдержался.

— Я думал, вам интересно узнать, что происходит.

Успокойся, Арчи. У нее стресс. Видимость бесстрашия и спокойствия, а внутри черт знает что.

— Итак, вы сообщаете мне, что через недельку — другую я узнаю, войдет ли Джеффри в эту дверь или я никогда больше его не увижу.

— Думаю, нам надо надеяться на лучшее, миссис Харрисон. — Недостаток практики, Арчи. Забыл те чертовы годы, когда был окружным полицейским в форме и являлся с торжественной миной объявить жене, что ее старик сверзился с мопеда и не будет ли она так любезна поспешить увидеть его в больничной часовне.

Она будто осела, у нее полились слезы, которые сменились рыданьями. В ее придушенном голосе звучал протест, когда она заговорила:

— Вы ничего не знаете. Ничего, совсем ничего, черт бы вас побрал мистер Карпентер... Вы со мной обращаетесь, как с ребенком... Давай выпьем и будем считать, что этого не случилось... Что вы знаете об этом месте, мать вашу... Вы не знаете, где мой муж, вы не знаете, как его вызволить. Все, что вы знаете, это то, что «все возможно» и «огромные усилия», «лучшие люди брошены на это дело». Это только проклятые бром и валерьянка, будь вы неладны, мистер Карпентер...

— Это несправедливо, миссис Харри