Book: Цикл романов 'Мод Сильвер'. Компиляция. Книги 1-33



Цикл романов 'Мод Сильвер'. Компиляция. Книги 1-33
Цикл романов 'Мод Сильвер'. Компиляция. Книги 1-33
Цикл романов 'Мод Сильвер'. Компиляция. Книги 1-33

Патриция Вентворт

Серая маска

Анонс

Роман воплощает в себе практически все требования предъявляемые к детективным произведениям Золотого Века! Главный герой, Чарлз Морей, изображен истым англичанином, бесстрашно готовым преследовать превосходящие силы противника (причем будучи абсолютно уверенным в победе), но стоит ему понять, что в деле замешан знакомый ему человек, он мгновенно становится сдержанным. Прегрешения знакомых обсуждаются только с другими, столь же надежными знакомыми, но — упаси Господь! — только не с полицией. Так что полиция на страницах романа вообще не появляется.

Легкость восприятия у англичан всегда сочеталась с приверженностью традициям, и проявлялось это не только в том, что клерки цитируют Шекспира (что, кстати, не делают представители аристократии). Здесь мы находим эпистолярные вставки, характерные для литературы предыдущих веков, пародию (чуть ли не на Диккенса) в теме обманутой наследницы, а главное — сильное влияние весьма популярного в те годы Вудхауса. Главный негодяй имеет весьма известную в английской литературе фамилию — поскольку с ней связаны положительные ассоциации, возможно, это предполагалось как одно из дополнительных средств маскировки для сведущего читателя. Как и в «Тайном противнике», с которым, кстати, «Серая маска» перекликается практически в каждой главе, любовь оказывается сильнее очарования, распространяемого красотой и богатством. Несколько раз подчеркивается, насколько Марго красивее Маргарет. Другой роман Агаты Кристи, всплывающий в памяти, — это «Лощина», где почти такими же средствами изображается незавидная судьба образованной и родовитой девушки, вынужденной в поте лица зарабатывать себе на хлеб.

Своеобразие романа заключается в концовке, демонстрирующей некоторые следы гуманности у преступника. Вероятно, именно благодаря его «человеческим слабостям» ему уготовлена более предпочтительная, опять же с точки зрения англичан, кончина, а не официальный арест с последующим судом и оглаской. Стремление к happy end особенно сильно ощущается там, где, казалось бы, обстоятельства преступления наиболее зловещи.

Во время написания романа мисс Мод Силвер еще не задумывалась как центральный персонаж, и ее образу уделено сравнительно немного внимания. Через два года появится мисс Марпл, которая унаследует ее черты. В дальнейшем мисс Силвер ожидает девятилетнее забытье, после которого тем не менее она появится вновь, приобретя весьма характерные черты, друзей в полиции, а самое главное — читательскую популярность. Мисс Марпл, кстати, также ожидает длительное «забвение». Как ни удивительно, мисс Силвер была особенно любима в Америке, хотя там уже начинала появляться своя разновидность детектива, весьма отличная от того, что читатель найдет на этих страницах.

Роман вышел в Англии в 1928 году.

Перевод В. Челноковой выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Глава 1


Мистер Пакер покачал на пальце тяжелую связку ключей и положил ее на стол.

— Четыре года — это много, — сказал он. Сухой и вежливый тон недвусмысленно давал понять Чарлзу Морею, что в глазах его нотариуса четырехлетнее отсутствие и пренебрежение бизнесом, перешедшим к нему по наследству после смерти отца, совершенно недопустимо. Мотаться по свету, забираться в его самые дальние уголки — не дело для единственного сына, наследника огромного состояния. Ему следовало занять подобающее место в обществе, баллотироваться в парламент, где один за другим были представлены три поколения его семьи, и остепениться.

Чарлз взял ключи, скользнул по ним тяжелым взглядом и опустил в карман.

— Полагаю, сегодня вы не пойдете в этот дом? — сказал мистер Пакер.

— Не пойду. Пока я живу в отеле «Люкс». Просто решил заглянуть к вам и забрать ключи.

— Я потому спросил, что думаю… вернее, точно знаю, что там сейчас нет сторожа. По четвергам Латтери к вечеру всегда уходит. Я это знаю потому, что по четвергам он получает здесь зарплату. Он очень пунктуален и приходит строго к пяти. Я подумал, что если вы будете звонить домой, то вас удивит его отсутствие.

— Нет, сегодня я туда не пойду, — заверил Чарлз мистера Пакера и посмотрел на часы. — Сегодня я обедаю с Милларом. Думаю, вы его помните.

Мистер Пакер помнил Миллара. Было заметно, что это сообщение не вызвало в нем энтузиазма.

Чарлз встал.

— Ну что ж, завтра зайду еще раз и тогда подпишу все, что нужно. Надеюсь, я вас не слишком задержал? Не думал, что уже так поздно.

Он вышел в сумрак промозглого октябрьского вечера. Человека, четыре года прожившего под тропическим солнцем, встречала погода, которая должна угнетать и наводить тоску. Чарлз вдохнул сырой холодный воздух и понял, что это ему нравится. Удивительно приятно было вновь очутиться дома. Ярость и боль, гнавшие его из дому четыре года назад, утихли, ушли, сгорели в неистовом пламени, превратившись в пепел забвения. Теперь он мог думать о Маргарет Лангтон без боли и злости. Она, конечно, замужем — девушка бросает мужчину накануне свадьбы только в том случае, если у нее есть другой мужчина. Да, Маргарет несомненно замужем. Весьма вероятно, они встретятся. Он подумал, что встреча будет крайне интересна для обоих.

В «Люксе» его ждала телеграмма от Арчи Миллара. «Ужасно сожалею. Получил телеграмму от тети Элизабет, она посылает их примерно раз в месяц. Не повезло, что она взбрыкнула именно сегодня! Чао! Арчи».

Чарлзу пришлось обедать в одиночестве. За супом он еще сожалел, что нет Арчи Миллара, но к рыбе уже утешился. Не нужен ему ни Арчи, ни его общество; не хотел он идти ни в театр, ни на шоу. Его страстно и безудержно тянуло в дом, отныне принадлежавший ему, — в дом, который хранил воспоминания. Он не желал слушать отчет Латтери о том, как ведется хозяйство, не желал слышать жалобы миссис Латтери по поводу сырости, которая портит вещи. «Что только не делай, сэр, сколько ни проветривай, а уж я-то знаю, что проветриваю как никто другой», — звучал в ушах ее сварливый, визгливый голос. Нет, не хочет он разговаривать с миссис Латтери. Но он хочет увидеть дом, хочет войти в него.

Чем дальше он шел навстречу восточному ветру, пропитанному дождем, тем больше росло его нетерпение. Дом манил его к себе. А почему бы и нет? Его построил прадед, там родились его дед и отец, там родился и он сам — четыре поколения Мореев, четыре поколения памяти. И вот дом пуст и ждет его прихода.

Сто лет назад Торн-лейн была приметной улицей: колючая живая изгородь из боярышника по весне стояла вся в цвету, будто облитая молоком, а в октябре птицы клевали на ней темно-красные ягоды. Сейчас она представляла собой мощеный проход между двумя оживленными улицами, оба конца которого перегораживали шлагбаумы, отмечая пешеходную зону. Когда мистер Арчибальд Морей строил свой большой дом, эта дорога вела за город.

Узкая аллея посредине Торн-лейн разделяла дома — одни из них смотрели на Торнхил-сквер, другие выходили на современную Джордж-стрит. Старый переулок прихотливо извивался меж высоких валов, а аллея, огороженная высокими кирпичными стенами, шла очень прямо. Дом номер один по Торнхил был угловым.

Чарлз Морей, пройдя по Торн-лейн, свернул направо и прошел десяток ярдов по аллее. Перед дверью в кирпичной стене он остановился и достал ключи, полученные от мистера Пакера. «Наконец-то я пришел», — подумал Чарлз, перебирая в темноте связку. Сколько раз они с Маргарет проходили по этой аллее в сумерках или в полной темноте!

Интересно, подумал он, живут ли еще Пельхамы в доме двенадцать по Джордж-стрит, и выучил ли Фредди Пельхам за эти четыре года какие-то новые истории? Ох уж этот Фредди и его бесконечные истории ни о чем! Даже в разгар любви к Маргарет он с трудом переносил ее отчима. Что ж, теперь не придется заставлять себя смеяться рассказам Фредди.

Чарлз перебрал ключи, нашел нужный — с зарубкой на стержне. Сдвинул остальные ключи в сторону, левой рукой ощупал замочную скважину. Пальцы скользнули по мокрому холодному дереву к железу, которое было еще холоднее. Он надавил рукой — дверь качнулась. Толкнул, и она распахнулась. Ключ оказался не нужен — дверь была не только не заперта, но даже не закрыта на задвижку. Похоже, Латтери совсем разболтался, раз вышел из дома через черный ход, оставив переднюю дверь еле прикрытой.

В саду было очень темно. Высокая кирпичная стена заслоняла свет последнего на Торн-лейн тусклого фонаря, который должен был освещать улицу и аллею, выходящую на нее.

Чарлз уверенно, как при свете дня, зашагал по выложенной плитками тропинке, хотя сейчас его вела только память. Вот терн — он вырос восемь лет назад из косточки, заброшенной через высокий старый забор. Дальше шли кусты лаванды, в темноте они нежно прогнулись под его рукой. Сад был впечатляющих размеров, а ведь был еще больше до того, как дед построил бальный зал на месте цветочной террасы.

Чарлз прошел вдоль длинных темных окон, разделенных чуть выступающими колоннами. Память неотвратимо вернула его в тот июньский вечер с сияющими огнями распахнутых окон, с теплыми летними сумерками. Танцующим достаточно было пройти между колоннами, спуститься по двум мраморным ступеням, и они попадали в цветник.

Он нахмурился и, тряхнув головой, остановился. Что ему теперь тот июньский вечер? Где найти убежище от воспоминаний? Но коль прошлое высылает к нему призраки, нужно взглянуть им в лицо и приказать убраться восвояси. Он живо представил себе тот июньский вечер. Шли последние часы его помолвки с Маргарет — он видел ее и себя, видел ее отца, довольного и гордого. Маргарет была в чем-то белом и серебряном, она сияла, она была прекрасна как никогда. Он мог бы поклясться, что светоч радости где-то внутри нее — он излучает сияние и красоту. И поскольку через неделю у них должна состояться свадьба, он знал, что за огонь пылает в этом светоче радости. А на следующий день она вернула ему кольцо.

Чарлз уставился на темные окна. Ну и дурак же он был! Мерой его дурости была мера его неверия. Он не верил словам, написанным рукой Маргарет, не верил, когда ему не дали с ней поговорить по телефону; не верил, когда ворвался к ним в дом и ему было сказано, что она уехала из города; не верил, даже когда прочел в газете скупое сообщение, что «свадьба мистера Чарлза Морея и мисс Маргарет Лангтон не состоится».

Примирился ли он с фактами? Быть отвергнутым — не очень-то приятная штука. Чарлз Морей уехал из Англии, переполненный яростью и горечью унижения. Ему никогда в жизни не приходилось думать о деньгах — если он хотел уехать, то уезжал. Отец не возражал. Сначала были Индия и Тибет; потом Китай — таинственный, трудный, опасный Китай, известный немногим европейцам. В Пекине он столкнулся с Юстином Парром, и Парр разжег в нем энтузиазм — захотелось пройтись по неизведанным тропам Южной Африки.

Некоторое время он все же колебался, но неожиданно умер отец, и, поскольку теперь ему не к кому было возвращаться, он пустился вместе с Парром в приключения. Его влекла тайная надежда, безотчетный соблазн забыть Маргарет.

Чарлз пристально вгляделся в эти призраки, и они бесследно исчезли. Он поздравил себя с тем, что решился взглянуть им в лицо, и, довольный собой, дошел до конца мощеной тропинки и нащупал ручку двери, ведущей из сада в дом.

Довольство сменилось злостью. Эта дверь тоже оказалась открыта. Он всерьез стал подумывать о том, чтобы ознаменовать свое возвращение увольнением Латтери. Чарлз вступил в галерею — она была длиной в несколько футов и заканчивалась вращающейся дверью в холл. Там горел свет — не люстра, заливающая светом весь холл, а маленький, затененный светильник в углу.

Было что-то очень унылое в пустоте большого дома. Чарлз посмотрел на светильник и задался вопросом: а действительно ли дом пуст? Он должен был чувствовать его пустоту, но не чувствовал. Он должен был чувствовать хотя бы уныние. Вместо этого его охватило возбуждение — то ли ожидание, то ли предчувствие приключения. Он поднялся по лестнице и свернул в правый коридор. Этаж был погружен во тьму. Слабый свет доходил из лестничного проема и позволял видеть в густом сумраке. Он потянулся было к выключателю, но вдруг замер и опустил руку.

В конце коридора друг на друга смотрели две двери. Ту, что справа, не было видно в темноте, но из-под левой двери просвечивала тонкая полоска света.

Чарлз посмотрел на эту полоску и сказал себе, что в комнате находится миссис Латтери. Тем не менее он очень осторожно подошел, остановился возле двери и прислушался: разговаривали двое мужчин — один спрашивал, другой отвечал.

Он бесшумно попятился, пока не уперся спиной в противоположную дверь, нащупал сзади ручку, повернул ее, вошел в темную комнату и закрыл за собой дверь.

Это была мамина спальня. А комната напротив служила ей гостиной, и между ними поперек коридора стоял громадный шкаф — восхитительное место для детских игр. Он помнил, что раньше здесь висели мамины платья — шелковые, пахнущие лавандой, они шуршали, когда он трогал их рукой. Ему было десять лет, когда она умерла, и платья из шкафа исчезли.

Чарлз тихонько открыл дверь шкафа. Семь футов черной пустоты дохнули затхлым, холодным воздухом — хваленое проветривание миссис Латтери не простиралось так далеко. Он двигался в темноте, пока пальцы не коснулись панели на противоположной стороне шкафа. В давние времена здесь тоже была дверь, но ее забили, чтобы оставить больше места платьям миссис Морей. Сняли ручку, заткнули замочную скважину.

Чарлз тогда очень горевал, что не стало этого глазка — участника его игр. Он вспомнил, какое возбуждение охватило его, когда обнаружилась другая дырочка. В четырех футах от пола, на самом краю панели оказалась дырка, замазанная клеем, смешанным с опилками. Долго и терпеливо девятилетний мальчик расковыривал замазку, пока не вытащил ее как пробку. Память об этой дырке и привела его сейчас в недра шкафа. Незапертые ворота, открытая дверь, мужские голоса — все это требовало объяснений.

Он опустился на колени, нащупал дырку и осторожно выдернул затычку.



Глава 2


Чарлз Морей глянул в дырку в стенной панели — то, что он увидел, крайне его удивило. Половина комнаты была освещена, другая половина скрыта в тени. На столе розового дерева, где лежал альбом с мамиными фотографиями, горела лампа с наклоненным абажуром. Она стояла прямо на толстенном альбоме, и зеленый шелковый абажур был наклонен так, чтобы свет падал на дверь.

Чарлз невольно отпрянул; потом сообразил, что свет падает левее его панели и направлен на дверь, под которой он и увидел полоску света.

За столом сидели двое мужчин. Один — спиной к Чарлзу, так, что он видел только его черное пальто и фетровую шляпу. Другой, сидящий лицом к Чарлзу, был в тени. Заинтригованный, Чарлз всматривался в этого другого, но видел только часть белой рубашки в обрамлении, похоже, расстегнутого черного плаща. Над рубашкой светлела размытая клякса — бесформенная, не имеющая черт лица. Голова у человека, конечно же, была, но Чарлзу казалось, что на ней нет лица. Хоть он и был в глубокой тени, но должна же быть видна линия надо лбом, где начинаются волосы, и очертания подбородка!

Чарлз судорожно вздохнул. У этого человека нет, кажется, ни волос, ни челюсти, он — только белая рубашка, плащ и сероватая клякса вместо лица. Это было нечто чудовищное.

Короткие волосы на затылке уже начали покалывать Чарлзу шею, когда человек, сидевший к нему спиной, заговорил:

— А если предположить, что свидетельство есть?

Плечи под черным плащом пошевелились, и низкий, мягкий голос ответил:

— Если есть, тем хуже для нее.

— Что вы имеете в виду? — торопливо спросил первый.

— Девчонке все равно придется уйти. Я думаю, безопаснее всего уличный инцидент. — Слова были произнесены мягко и безразлично, с красивой модуляцией в голосе. Мужчина, сидевший в тени, приподнял какую-то бумагу, посмотрел в нее кляксой лица и спросил:

— Вы уверены, что нет завещания?

— Совершенно уверен. Нотариус об этом позаботился.

— Где-нибудь может быть еще одно. Миллионеры имеют забавную страсть составлять завещания.

— Двадцать Седьмой совершенно уверен. Вот его отчет. Хотите посмотреть?

Он передал бумагу. Лампу чуть-чуть наклонили, тень сдвинулась. Свет коснулся края руки, и Чарлз увидел, что на руку надета серая резиновая перчатка. У него так и подскочило сердце: «Клянусь пистолетом! Так вот что он натянул на лицо! Чудовищно! На лице и голове — сплошная серая резиновая маска!»

Эта была мамина лампа. Комната когда-то была местом, где всегда было тепло, горел неяркий свет, не разрешалось шуметь, где по вечерам разжигали камин, и он садился на пол возле дивана, и нежный, усталый голос рассказывал ему разные истории. Что здесь делают эти невероятные люди? Вид гладких серых рук, лежавших на докладе Двадцать Седьмого, вызывал у него тошноту, в душе закипала злость. Какая дьявольская наглость…

Серая Маска, равномерно шелестя, листал страницы. Читал он очень быстро. Небрежно отбросив доклад, сказал своим низким, журчащим голосом:

— Двадцать Седьмой здесь?

Второй кивнул.

— Вы его приготовили?

— Да.

Кто-то подошел так близко к Чарлзу, что он инстинктивно отпрянул от глазка. Осторожно придвинувшись обратно, он разобрал, что в комнате находится третий человек, который охраняет дверь. До сих пор он стоял возле двери и его не было видно, но когда он стал ее открывать, то вышел вперед, и Чарлз увидал синий шерстяной костюм и коричнево-зеленый шарф. В такие шарфы все как один кутались тетки в военное время. Шарф был повязан так высоко, что Для Чарлза этот тип был всего лишь костюм да шарф.

В открытую дверь вошел мужчина, похожий на коммивояжера. На нем было большое пальто и котелок. Чарлзу не удалось даже мельком взглянуть на его лицо. Он с уверенным видом прошел к столу и огляделся в поисках стула.

Стула поблизости не оказалось. Под неподвижным взглядом Серой Маски уверенности у «коммивояжера» поубавилось. Это был очень странный взгляд, потому что дырки для глаз на серой маске были квадратной формы — как игральные кости на сером поле. У Чарлза даже появилось странное ощущение, будто за ним наблюдают.

— Двадцать Седьмой, — сказал Серая Маска.

— Явился для доклада.

Серая Маска резко забарабанил пальцами по листкам.

— Ваш доклад слишком длинный. Упущены существенные детали. Слишком много о себе, мало о фактах. Например, вы пишете, что нотариус позаботился о завещании. Он его уничтожил?

Двадцать Седьмой колебался. Чарлз заподозрил, что тому хочется увильнуть от ответа.

— Уничтожил?

— Ну… в общем… уничтожил.

— Как?

— Сжег.

— Свидетели?

— Один умер. Другой…

— Ну?

— Не знаю. Это была женщина.

— Имя?

— Мэри Браун. Она старая дева.

— Кто-нибудь знает, где она?

— Никто.

— Найдите и доложите. Это существенно. И еще. Свидетельство о браке было?

— Нет.

— Уверены?

— Я не смог найти. Нотариус о нем ничего не знает. Я думаю, что его не было, я сомневаюсь, что они были женаты.

— Слишком много «я», — сказал Серая Маска. — Разузнайте о свидетельнице. Можете идти.

Человек ушел оглядываясь — как будто ожидал, что его окликнут.

Чарлз так и не увидел его лица. Он обругал себя дураком. Нужно было сбежать по лестнице раньше, чем выйдет Двадцать Седьмой. У него был план, и нужно было следовать плану, а не слушать дальше, как этот джентльмен обсуждает свою преступную деятельность. Теперь Двадцать Седьмой улизнет, а если бы Чарлз успел запереть дверь в конце коридора, эта четверка осталась бы дожидаться полицию.

В начале этого странного интервью он тешил себя мыслью, что, несмотря на сожаления мистера Пакера, за четыре года его отсутствия в доме так и не отключили телефон.

Двадцать Седьмой слинял, конечно слинял, схватить удастся только троих. Жаль, безусловно, но в конце концов полиция доберется и до него.

«Я пошел», — сказал себе Чарлз и тут услышал, как зашевелился невидимый ему человек слева. Он вышел вперед и сипло прошептал:

— Двадцать Шестой здесь, начальник. — В его речи слышался простонародный акцент — кокни.

Серая Маска кивнул. Он подтолкнул растрепанный доклад Двадцать Седьмого второму человеку, и тот разгладил листы и сложил их аккуратной стопкой.

— Впустить ее?

Чарлз опять прильнул к глазку. Он уже было отодвинулся, собираясь встать на ноги и неслышно уйти, но его заинтриговало слово «ее».

Он услышал, как открылась дверь. В полосе обзора опять возник синий костюм с шарфом, и мимо него прошествовала прямая черная спина, низкая черная шапочка, длинный черный газовый шарф, окутавший шапочку, как вуалью, и свисавший за спиной двумя развевающимися концами.

Чарлз получил такой шок, что на миг комната поплыла у него перед глазами. Он смотрел и не видел, слышал слова и не понимал их смысла. Он покачнулся и оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Рука уткнулась в панель, напротив которой раньше висели мамины платья. Он продолжал держаться за холодное дерево, изо всех сил вглядываясь в прямую черную спину Двадцать Шестого и неистово повторяя про себя: «Этого не может быть… это не Маргарет Лангтон».

Звон в ушах утих — он перестал повторять заклинание. Рука вдавилась в стену. Темнота в глазах исчезла. Он увидел комнату, знакомую мебель, голубые шторы, такие темные и призрачные, полинявший ковер с букетами синих цветов на коричневом фоне, стол, альбом фотографий, лампу с пригнутым абажуром. Ее луч осветил краешек закрывающейся двери — потом дверь скрылась из виду и бесшумно захлопнулась.

Маргарет стояла к нему спиной. Она стояла выше границы света и тени, и лицо ее было в тени. Ему не нужно было света, чтобы разглядеть лицо, — он знал, что у стола стояла Маргарет. На свету оказались ее руки без перчаток. Она положила на стол пачку бумаг. Похоже, это были письма.

Чарлз смотрел на руки, знакомые ему лучше, чем все остальное в этой комнате, которую он знал с тех пор, как себя помнит. Он смотрел на руки Маргарет. Он всегда считал их красивейшими в мире — не маленькие неженки, а сильные белые руки красивой формы, прохладные, отзывчивые на прикосновение. Сейчас эти руки были отчетливо видны. Он был уверен, что Маргарет замужем, но на том пальце, где раньше она носила его квадратный изумруд, не было обручального кольца.

Когда он все внимательно разглядел, до него стало доходить, что Маргарет что-то говорит — голос был такой тихий, что еле долетал до него, а слов было и вовсе не разобрать. Она стояла, держась за край стола, и говорила тишайшим голосом, потом стремительно повернулась и пошла вдоль луча света к двери, которая распахнулась перед ней. Свет падал ей на спину. Шарф с развевающимися концами закрывал лицо. Она шла знакомой легкой походкой, чуть поводя плечами, которые он знал так хорошо. За спиной колыхались концы шарфа. Высоко держа голову, она вышла за дверь и ушла. Дверь захлопнулась.

Чарлз издал глубокий вздох. Лица ее он так и не увидел.

Глава 3


Чарлз продолжал рассматривать комнату в глазок. Место, где только что стояла Маргарет, было на том краю ковра, где пухлый букет толстых синих цветов раздваивался по сторонам медальона. Справа от того места, где она стояла, ковер был слегка потерт. Он смотрел на потертое место. Маргарет была здесь, и она опять ушла. Маргарет… Что ж, значит, звонок в полицию накрылся! Клянусь пистолетом, накрылся!

Чарлз подавил приступ смеха. Хотел встретиться с Маргарет? Это было бы интересно…

Действительно интересно. Этот случай уберег их от встречи в битком набитом полицейском участке. Сцена вышла бы романтическая… «Вы узнаете эту женщину?» — «О да, я чуть было не женился на ней». Перед глазами поплыли устрашающие газетные заголовки: «Разлученные любовники встречаются в полицейском участке», «Отвергнутый путешественник и сбежавшая невеста», «Почему женщины становятся преступницами?». Нет, полиция исключается.

К реальности его вернуло услышанное им имя:

— Маргот. — Это произнес человек, сидевший к нему спиной.

Чарлз оторвался от стены и прислушался. На какой-то миг ему показалось, что этот тип хотел сказать Маргарет. Потом он услышал:

— Номер Тридцать Два артачится.

Рукой в перчатке Серая Маска сделал жест, означающий, что Тридцать Второй и любой протест с его стороны равно ничтожны.

— Но он все-таки артачится.

Заговорил Серая Маска — его журчание стало насмешливым:

— Как медуза может артачиться? В чем там дело?

Человек, сидевший к Чарлзу спиной, пожал плечами.

— Говорит, что десять процентов за риск — это мало.

— Где он видит риск? Он получит деньги вполне легально.

— Говорит, должен получить больше. Говорит, не хочет жениться на девчонке, и еще говорит, что пусть его повесят, но он не женится.

Серая Маска подался вперед.

— Ну что ж, если он не сделает то, что ему велят, его, конечно, не повесят, но он загремит на семь лет. Так ему и скажите. — Он что-то нацарапал на листочке и подтолкнул бумажку через стол. — Передайте ему. Если семь лет тюрьмы он предпочитает свободе, десяти процентам и красивой жене, он получит свои семь лет. Это ему не понравится.

Второй взял бумажку.

— Он говорит, что не знает, зачем должен жениться на этой девчонке. Я сказал, что передам вам его вопрос. Зачем?

— Этим он ее обеспечит, это хорошо смотрится, это успокоит ее и ее друзей.

Второй торопливо заговорил:

— Так вы думаете, что свидетельство может быть?

— Я не хочу рисковать. Скажите Тридцать Второму, что он должен воспользоваться письмом, которое мы ему подготовили.

— Так вы думаете…

Ответа не последовало. Второй опять заговорил:

— В Сомерсет-хаусе ничего нет. Разве этого мало?

— Мало. Не все венчаются в своих приходах или регистрируют брак в ближайшем магистрате. Иногда женятся даже за пределами Англии.

— Он был женат?

Серая Маска выпрямил абажур лампы — полоса света, идущая к двери, погасла.

— Если бы Номер Сорок имел уши, он бы ответил на этот вопрос.

— Сорок…

— Вероятно. Номер Сорок говорит, что у него была привычка прогуливаться по палубе и разговаривать. Может быть, он что-то сказал, может быть, он рассказывал о таких вещах, о которых не стал бы говорить, если бы не знал, что Сороковой этого не слышит. В результате его поглотило море, а мы ничего не узнали. Бедняга Сороковой так и не научился читать по губам.

Серая Маска поднял руку и подал сигнал. Оказалось, что Сороковой приставлен к дверям как швейцар! Но он абсолютно глухой! Конечно, в некотором роде это полезно, но все-таки неудобно. Чарлз задумался: как же он узнает, что по ту сторону двери кто-то есть? Конечно, если приложить руку к панели, то почувствуешь колебания, когда кто-то стучит. Да, видимо, так. И еще кодовые сигналы.

Пока он размышлял, свет погас. Дверь начала открываться. Серая Маска положил руку на выключатель лампы, и комната погрузилась в темноту. Чарлз успел заметить, как мелькнуло смутное зеленоватое пятно и тут же погасло.

Чарлз встал — у него затекли мышцы. Бесшумно пройдя через спальню матери, он взялся за ручку двери, прислушался, но не услышал никаких звуков. Больше всего ему хотелось ринуться за ними, настичь где-то у выхода на лестницу, сбить с ног, разметать — боевой клич и их собственная нечистая совесть ему в этом помогут. Веселенькое вышло бы дельце! Он с наслаждением представил себе, как квадратная туша Сорокового с глухим стуком обрушится на лестницу, где уже корчатся двое остальных.

Пропади пропадом эта Маргарет! Если бы она не затесалась в этот чертов грязный заговор, уж он бы поразвлекся! А вместо этого он должен, заметив время, на цыпочках красться по собственному дому вслед за троицей прохвостов.

И Чарлз пошел. Дошел до верха лестницы и заглянул вниз, в холл. Там в сумраке кто-то двигался. Светильник в углу продолжал гореть. Латтери, сторож, вышел на освещенное место, насвистывая «Вниз по Лебединой реке». Свистел он фальшиво.

Чарлз ринулся вниз и возник перед Латтери, произведя эффект разорвавшейся бомбы.

— Где тебя черти носили и какого черта ты тут делаешь?

Латтери уставился на него, колени у него задрожали, а широкое тупое лицо приняло зеленоватый оттенок.

Чарлз побежал к двери в сад — она все еще была отперта. Пробежал через сад и услышал, как со стуком захлопнулась дверь в стене. Когда он ее открыл и выскочил на аллею, кто-то уже сворачивал за угол, на Торн-лейн. Он стремительно добежал до угла, свернул — и увидел его. Мальчишка-рассыльный, насвистывая, стоял под фонарем, и его рыжие волосы сверкали чистой медью.

В самом конце улицы Чарлз заметил удаляющуюся женщину. Он побежал за ней, но, достигнув шумного перекрестка, оказался в толпе женщин, заполонивших тротуар: в двух больших кинотеатрах на противоположных концах улицы закончились сеансы.

В скверном настроении Чарлз вернулся в дом.

Глава 4


Чарлз допросил Латтери, но так и не понял, имеет ли дело с жуликоватым слугой или с полным тупицей, до смерти напуганным внезапным появлением джентльмена, который должен был находиться за тридевять земель.

— Где ты был?

— Сами видите, четверг, — еле выговорил потрясенный Латтери.

— Где ты был?

— Сами видите, четверг, мистер Чарлз, — прошу прощения, сэр. Сами видите, четверг, сэр, я по четвергам получаю зарплату у нотариуса, как он установил. Я у него честь честью отпросился, он вам скажет. Я спросил, сэр, устроит ли его, что по четвергам у меня будет свободный вечер. И нотариус сказал… там еще был клерк, он вам скажет то же самое… он сказал мне: какие могут быть возражения!

— По четвергам у тебя вечер выходной?

— Да, мистер Чарлз, — прошу прощения, сэр.

— Ты всегда уходишь по четвергам?

— Да, сэр.

К Латтери вернулся цветущий цвет лица, но круглые глазки продолжали беспокойно бегать.

— Ты всегда оставляешь открытой садовую дверь? — внезапно выпалил Чарлз.

— Садовую дверь, сэр?

— Дверь из маленькой галереи в сад. Обычно ты оставляешь ее открытой?

— Нет, сэр.

— А почему сегодня оставил открытой?

— Она была открыта, сэр?

— А то ты не знаешь! Ты же входил через нее в дом!

— Я вошел через парадную дверь. — Латтери вытаращил глаза.

Они находились в кабинете, выходящем в холл. Чарлз распахнул дверь и выглянул.

— Если ты вошел через парадную дверь, кто запер ее и накинул цепочку?

— Прошу прощения, я, сэр.

Чарлзу стало смешно. Он отпустил дверь — она захлопнулась, и он вернулся на место.

— Когда я час назад сюда пришел, дверь на улицу была открыта. Я вошел. Садовая дверь тоже была открыта — через нее я вошел в дом. Поднялся наверх, и под дверью маминой гостиной увидел полоску света.

— Кто-то не погасил свет, сэр.

— Те, кто его не погасили, все еще сидели в комнате, — сухо сказал Чарлз. — Это были мужчины, трое. И они спустились по лестнице прямо передо мной. Не собираешься ли ты сказать, что их не видел?

— Клянусь, я ничего не видел.



— И не слышал?

Латтери помедлил с ответом.

— Вроде как стукнула дверь… да, точно, я еще подумал, что для моей миссис рановато…

Глава 5


Мисс Стандинг вздохнула, шмыгнула носом, вытерла глаза потрепанным платочком и заученным движением запустила пальчики в коробку с французскими шоколадными конфетами. Выбрав подтаявшую конфетку с приторной начинкой, она еще раз вздохнула и продолжила начатое письмо. Пристроив мятый листочек на коленке, она писала подруге, с которой рассталась два дня назад, когда уехала из Швейцарии, из Академии мадам Мардон — дорогого, изысканного заведения для избранных. На бледно-голубой бумаге было нацарапано: «Мой дорогой ангел Стефания!»

Мисс Стандинг лизнула шоколадку и продолжила:

«Так мерзко и чудовищно, что нет слов! Мамзель только всего и сказала, что бедный папа умер. Она сказала, что в телеграмме ничего больше не было и что я должна ехать домой. А когда я вчера ночью сюда приехала, никакой миссис Бьюшамп на месте не оказалось, а раньше на каникулах она всегда была здесь, да и слуги выглядят как-то странно. А мамзель сегодня укатила, и я так и не знаю, что случилось, только то, что папа был на своей яхте где-то на Средиземном море. Так что никаких похорон не будет, ничего такого, а у меня даже нет ничего черного, только то, с чем я приехала. Все убого до безобразия. Если ты не будешь мне писать, я просто умру. Такое безобразие, что поговорить не с кем! Сегодня утром придет нотариус — папин нотариус. Он позвонил и сказал, что придет. По-моему, я теперь буду богата до безобразия. Но все это так угнетает! Я даже пожалела, что у меня нет родственников, хотя бы таких безобразно скучных, как у Софи Вейр. Помнишь, какая у ее тетки шляпа? У меня нет родственников, кроме кузена Эгберта, а лучше уж вообще не иметь никого, чем такого. Никто себе не пожелает такого родственничка. Ужасный негодяй, другого такого поискать надо».

Мисс Стандинг нахмурилась, глядя на слово «ужасный», и вставила букву «т». Так выглядело лучше. Она взяла еще конфету и продолжила:

«В школу я больше не вернусь. В конце концов, мне восемнадцать лет, и меня нельзя заставить. Я вот о чем думаю: не завести ли мне охранника? В книгах девушки всегда выходят замуж за своих охранников; это такое безобразие, что нет слов. Ты должна приехать и пожить со мной, будем развлекаться до безобразия».

Перестала писать и вздохнула, потому что Стефания, конечно, сможет приехать только на Рождество, а до Рождества, пользуясь простеньким словарем мисс Стандинг, было еще долго до безобразия — три месяца.

Она хмуро оглядела богатую, пышно убранную комнату. Огромная комната тянулась от передней стены большого лондонского дома до задней, а пышность ее убранства пристала скорее гробнице, чем жилому дому. Пол устилали бесценные персидские ковры изысканных тусклых тонов, присущих ушедшему веку. Шторы были из исторической парчи, сотканной в Лионе еще до того, как Лион был потоплен в крови в дни Террора. Панели на стенах вывезены из Нидерландов, из дома, где жил великий герцог Альба. По этим панелям была развешана коллекция живописи, каждая картина — мечта коллекционера и целое состояние: сэр Джошуа, Ван Дейк, Питер Лели, Франс Хале, Тернер. Никаких современников.

Мисс Стандинг хмуро уставилась на картины, которые считала противными, мрачными и угнетающими. Она ненавидела всю эту комнату. Но когда начинала думать, что бы с ней сделать, чтобы она лучше смотрелась, у нее возникало чувство, что менять здесь что-либо — кощунство. Постелить розовый ковер, оклеить панели белыми обоями, чтобы закрыть темное дерево, — это все равно что смеяться в церкви. Глупо, конечно…

Она утешилась, съев вкусную конфетку, — внутри оказалась нуга. Диван, на котором она сидела, был похож на мебель из погребальной пирамиды — весь в пурпуре, золоте и серебре.

«Интересно, пойдет ли мне черное? Некоторых оно портит до безобразия. Но тот дурак, который приходил на именины вместе с де Шовиньи, сказал, что я должна носить черное, он сказал, что оно мне будет очень к лицу. Говорят, блондинки в черном выглядят лучше, чем во всем остальном. Но хорошо выглядеть в черном — скучно до безобразия».

Мисс Стандинг открыла маленькую кожаную косметичку, лежащую рядом с коробкой конфет, вынула из нее зеркальце и пудреницу и припудрила носик. Зеркальце всегда оказывало на нее благотворное действие. Ну как можно выглядеть несчастной, если в зеркале видишь щечки — кровь с молоком, золотистые вьющиеся волосы и большие голубые глаза, которые, представьте себе, больше и голубее, чем у других знакомых девушек.

Глаза у Маргот Стандинг были в самом деле примечательные. Их бледно-голубой цвет мог бы испортить весь ее облик, если бы не длинные черные ресницы. Но контраст между темными ресницами и бледными, но светящимися глазами придавал довольно заурядному хорошенькому личику налет экзотической красоты. У нее был средний вес и пухленькая фигурка, но она владела врожденным искусством принимать грациозные позы. Синяя шерстяная юбка в складку и белый джемпер выглядели скромно, без претензий. Но джемпер был связан из самой мягкой ангорки, а юбка сшита в известном парижском доме моды.

Открылась дверь в дальнем конце комнаты. Вильям, самый тупой из всех лакеев, что-то невнятно пробормотал, и мистер Джеймс Хейл прошествовал по персидскому ковру к Маргот. Раньше она с ним не встречалась. Он был нотариусом отца, и одно это наводило скуку. Но она подумала, что он даже еще скучнее — такой негнущийся, такой высокий, узкий в плечах, и к тому же безбровый. Она даже охнула про себя и поднялась ему навстречу.

Рука мистера Хейла была рыхлой и холодной. Он сказал: «Здравствуйте, мисс Стандинг» — и прочистил горло. Маргот села, мистер Хейл тоже сел. Наступило молчание, во время которого нотариус положил на соседнее кресло портфель и с важным видом открыл его.

Он поднял глаза и обнаружил у себя перед носом коробку конфет.

— Угощайтесь. Длинные — тверденькие, а кругленькие — просто мечта.

— Нет, благодарю вас, — сказал мистер Хейл.

Маргот взяла кругленькую. Она съела уже столько конфет, что для того, чтобы почувствовать вкус, ей приходилось их быстро разгрызать. Она грызла, а мистер Хейл с неодобрительным видом ждал, когда она закончит. Он хотел выразить ей соболезнование по случаю смерти отца, но, пока она жевала конфету, это было в высшей степени неуместно. Поскольку, дожевав конфету, она немедленно принялась за следующую, он отменил соболезнования и перешел прямо к делу.

— Мисс Стандинг, я пришел спросить вас, не знаете ли вы, где может быть завещание мистера Стандинга?

Маргот покачала головой.

— Нет, откуда мне знать?

— Возможно, отец говорил с вами на эту тему.

— Нет, мы с ним не виделись три года.

— Неужели? Так долго?

Мисс Стандинг кивнула.

— Раньше он изредка приезжал сюда на мои каникулы, но последние три года всегда был где-нибудь в Америке или в Германии, в Италии или еще не знаю где.

— Но не в Швейцарии? Насколько я знаю, вы учились в Швейцарии.

— В Швейцарии он не был никогда, — заявила мисс Стандинг и взяла следующую конфету.

— Он писал вам о своем завещании?

Маргот сделала большие глаза.

— Конечно нет! Знаете, он мне практически не писал.

— Так-с, — сказал мистер Хейл. — Это неудача. Видите ли, мисс Стандинг, мы находимся в большом затруднении. В течение последних пятнадцати лет все дела вашего отца находились в наших руках. Но полное представление о них имел мой отец — у него с последним мистером Стандингом сложились доверительные отношения. Если бы мой отец сейчас был с нами, мы бы все выяснили в несколько минут.

— А разве ваш отец не с вами?

Мистер Хейл прочистил горло и указал на черный галстук:

— Мой отец скончался месяц назад.

— Ох, — сказала мисс Стандинг. Она помолчала и вдруг, с неожиданным изяществом сменив тон, подалась к нему и сказала: — Мне ничего не рассказали о папе. Мамзель сказала, что ничего не знает кроме того, что было в телеграмме. Это вы послали телеграмму? Я так ничего и не знаю.

— Мистер Стандинг умер внезапно, — сказал мистер Хейл. — Он отплыл на яхте от Мальорки…

Маргот повторила название.

— Где это — Мальорка?

Мистер Хейл просветил ее. Он также поведал ей, как он выразился, «о печальных обстоятельствах» смерти отца. Оказывается, яхту застал в море шторм, мистер Стандинг отказался покинуть палубу, и его смыло волной за борт.

В этом месте мистер Хейл выразил заготовленные соболезнования, затем прочистил горло и добавил:

— К сожалению, нам не удалось найти следы завещания или какое-либо свидетельство, предполагающее, что он его составлял.

— Разве это важно? — безразлично произнесла Маргот.

Мистер Хейл нахмурился.

— Это очень важно для вас, мисс Стандинг.

— Вот как?

— Боюсь, что да.

— Но ведь я его дочь. Зачем же завещание? Ведь я у него одна, так? — Она по-прежнему говорила равнодушно. Мистер Хейл — старый болтун. Он вообще не человек, он — черный костюм и неодобрительная гримаса. Она невпопад сказала: — Будьте добры, мне нужны деньги. У меня совсем ничего нет. Я на последние купила конфеты — заставила мамзель остановить такси, выскочила и схватила их. Все было мрачно до безобразия, я почувствовала, что без конфет просто умру.

Мистер Хейл на это никак не отреагировал. С пугающей торжественностью он спросил:

— Вы совсем не помните свою мать?

— Нет, конечно. Мне было всего два года.

— Когда она умерла?

— Наверное…

— Мисс Стандинг, не скажете ли вы мне девичью фамилию матери?

Она покачала головой.

— Ну как же! Вы должны знать!

— Я не знаю… — Поколебавшись, она сказала: — По-моему, меня назвали в ее честь.

— Да? Назовите свои имена полностью.

— У меня только одно имя. По-моему, меня окрестили Маргарет, и, по-моему, так звали мою мать. Но меня всегда называли Маргот.

— Мисс Стандинг, неужели отец никогда не говорил с вами о матери?

— Нет. Повторяю, он со мной практически не разговаривал. Он всегда был занят до безобразия. Он никогда со мной не говорил.

— Тогда почему вы считаете, что вас назвали в честь матери?

Легкий румянец сделал мисс Стандинг еще прелестнее.

— У него был портрет, который он всегда держал под замком. Знаете, бывают такие штучки — дверца, замочная скважина, а внутри миниатюра. Мне всегда хотелось знать, что там внутри.

— Ну и?..

— Не знаю, должна ли я говорить… — с добродетельным видом произнесла она.

— Мне кажется, вы просто обязаны сказать.

Что-то в голосе мистера Хейла напугало ее. Она шарахнулась, вскинула на него испуганные глаза и, запинаясь, торопливо принялась рассказывать:

— Мне не разрешалось заходить в его кабинет. Но однажды вечером я зашла, потому что думала, что его там нет. Его и не было. А когда я услышала, что он идет, у меня оставалось время только на то, чтобы спрятаться за шторами. Мне было страшно до безобразия, я боялась, что он никогда не уйдет, и мне придется всю ночь простоять за шторой.

— Да. Продолжайте.

— Он писал письма, расхаживал по комнате. А потом как будто застонал, и я испугалась и выглянула из-за шторы. Он открывал этот портрет. Снял ключик с цепочки для часов и отпер. Он смотрел на портрет целую вечность. Еще раз застонал и шепотом сказал: «Маргарет», два раза.

— Вот оно что, — сказал мистер Хейл.

У Маргот пылали щеки.

— Почему вы так говорите, как будто я вам рассказала про погоду?! Я рассказала такую вещь, которая секретна до безобразия и ужасно романтична!

— Дорогая мисс Стандинг…

— Я вся трепетала до безобразия!

— Вы видели портрет?

— Н-нет. Значит, так. Я только успела взглянуть, и тут он отвернулся… ну, вы понимаете.

— Да?

— Это была миниатюра, а вокруг нее маленькие бриллиантики. Они сверкали как не знаю что, я только увидела, что она белокурая, как я. И все. Я видела ее один лишь миг. Она была ужасно красивая.

Мистер Хейл покашлял.

— Выходит, нет никаких доказательств, что эта миниатюра — портрет вашей матери.

— Конечно ее. Чей же еще!

— Не исключено. Позвольте спросить, портрет находится в этом доме?

— Он всегда возил его с собой. Наверное, он на яхте.

— Боюсь, он вместе с ним упал за борт. Стюард говорил о портрете, который вы описали. Он сказал, что мистер Стандинг всегда носил его с собой. Итак, мисс Стандинг, вы вполне уверены, что не знаете девичью фамилию матери?

— Я же вам сказала, что не знаю.

— Или хотя бы где ваш отец с ней познакомился?

Маргот помотала головой.

— Вы не знаете, где они поженились?

— Нет. Я ничего не знаю, сказала же вам — не знаю.

— Вы знаете, где вы родились?

— Н-нет. Во всяком случае… нет, не знаю.

— Что вы хотели сказать? Вы что-то собирались сказать.

— Только то, что… нет, не знаю… я думаю, что не в Англии.

— А! Не скажете ли почему?

— Он сказал — давно, я была еще маленькая, — он сказал, что он родился в Африке. Я спросила: «А где я родилась?» — и он ответил: «Далеко-далеко отсюда». Я подумала: видимо, я родилась не в Англии, а еще где-то.

Мистер Хейл пощелкал языком — обычно это записывают как «тц-тц!». Так он выразил свое презрение к подобному воспоминанию. В качестве доказательства оно никуда не годилось. Он прочистил горло с еще большей значительностью.

— Мисс Стандинг, если не будет найдено завещание, или свидетельство о браке вашей матери, или ваше свидетельство о рождении, то ваше положение станет исключительно серьезным.

Рука Маргот с конфетой застыла на полдороге ко рту.

— Почему это оно станет серьезным? Я папина дочь.

— Этому нет никаких доказательств, — сказал мистер Хейл.

Маргот расхохоталась.

— Ой, смешно до безобразия! Все знают, что я его дочь! Вы смешной до безобразия! Кто же я, по-вашему, если не Маргот Стандинг? Это же просто глупо!

Мистер Хейл насупился.

— Мисс Стандинг, дело очень серьезное, и я умоляю вас отнестись к нему серьезно. Я не верю, что мистер Стандинг составил завещание. Я знаю, что он не делал этого до двенадцатого августа сего года, когда заплатил за визит отцу. Это было шесть недель назад, и после того, как он ушел, отец сказал, что он безуспешно убеждал мистера Стандинга в необходимости составить завещание. Отец сказал такие слова: «Странное дело, — сказал он, — человек в положении мистера Стандинга откладывает такую простую и необходимую акцию, как составление завещания. Учитывая особые обстоятельства его дочери, он просто обязан это сделать, чтобы обеспечить ее будущее». Мисс Стандинг, это точные слова моего отца, и я привожу их в подтверждение того, что он был осведомлен о некоторой незаконности вашего положения.

Маргот вытаращила глаза.

— Что вы имеете в виду?

— При отсутствии какой-либо информации и в свете сказанного моим отцом…

— Господи боже мой, что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — сказал мистер Хейл, — что брака, по-видимому, не было.

— Как же так, ведь есть я! — сказала мисс Стандинг.

— По-видимому, вы незаконнорожденная.

Мисс Стандинг молча смотрела на него. Она повторила слово «незаконнорожденная» — оно прозвучало очень музыкально. Она просияла и с неподдельным интересом спросила:

— Как Вильгельм Завоеватель? Как сыновья Чарлза II?

— Точно так, — сказал мистер Хейл.

— Потрясающе до безобразия! — воскликнула мисс Стандинг.

Глава 6


Когда мистер Хейл закончил объяснение законного положения незаконной дочери человека, умершего без завещания, глаза мисс Стандинг округлились от недоверия.

— В жизни не слышала ничего более несправедливого. До безобразия, — твердо сказала она.

— К сожалению, от этого закон не меняется.

— Тогда что хорошего в том, что женщинам дали право голоса? Я думала, Что они изменят законы, несправедливые до безобразия. Так нам всегда говорила мисс Клей.

Мистер Хейл никогда не слышал о мисс Клей, которая была ни много ни мало как заместительница мадам Мардон. Сам он был противоположного мнения об избирательном праве для женщин.

— Вы хотите сказать, что я ничего не получу? — спросила мисс Стандинг, выпрямившись в кресле и сложив пухлые ручки на коленях, прикрытых синей шерстяной юбкой.

— По закону вы ни на что не имеете права.

— Но это совершенно позорно! Вы хотите сказать, что у папы были миллионы, но я не получу ничего вообще? Кто же, если не я? Кто-то же должен их получить! Или государство их просто украдет?

— Ваш кузен мистер Эгберт Стандинг является законным наследником. Он… э… без сомнения, сочтет уместным выделить вам некоторое содержание.

Мисс Стандинг вскочила, словно подброшенная пружиной.

— Эгберт! Вы шутите, вы конечно шутите!

Мистер Хейл принял оскорбленный вид.

— Нисколько, мисс Стандинг!

Маргот топнула ногой.

— Я не верю ни единому слову! Папа не любил Эгберта. Он назвал его паразитом. Я это прекрасно помню, потому что я не знала, что означает это слово, и спросила его, а он велел посмотреть в словаре. И сказал, что не знает, чем он заслужил такого племянника, как Эгберт. Он сказал, жалко, что его брата Роберта не утопили в детстве, тогда бы у него не было Эгберта. Вот что сказал папа, и вы еще думаете, что он бы захотел, чтобы все его деньги, и все вещи, и картины достались человеку, к которому он так относился?! Папа обожал эти чудовищные мрачные картины, он бы ни за что не захотел отдавать их Эгберту. Эгберт тоже их обожает, не знаю почему, и это папу злило больше всего. Какие все-таки бывают смешные люди, правда?

Когда мистер Хейл ушел, Маргот продолжила письмо к Стефании.

«Ой, Стефания, кто сейчас приходил! Мистер Хейл, нотариус! Старый оболтус, голос нудный до безобразия — когда у священника бывает такой голос, заснешь и в церкви. Но мне спать не пришлось, потому что он говорил вещи, убийственные до безобразия. Выдал целую кучу семейных секретов, сказал, что считает, что я незаконнорожденная, как все равно какая-нибудь историческая личность! Раньше мне только в исторических книгах попадались незаконнорожденные. А он говорит, что и я такая, потому что думает, что отец и мать не были женаты. Я этого не понимаю, но он говорит, что нет никакого свидетельства о браке и о моем рождении. Видишь, какая глупость? Если бы я не родилась, меня бы не было! А я есть, и тогда кому нужно это свидетельство о рождении?! А он говорит, что я не получу никаких денег…»

В офисе мистер Хейл приступил к расспросам мистера Эгберта Стандинга. Раньше он его не видел и теперь рассматривал с некоторым неодобрением. Он не любил толстых молодых людей, не любил молодых людей, которые сидят развалясь, не одобрял галстуки с болтающимися концами и запах душистых сигарет. Вполне обоснованные подозрения у него вызвали волнистые волосы Эгберта. На какое-то мгновение он даже проникся жалостью к мисс Стандинг, так ему не понравился Эгберт. Не понравился он и юному клерку, который сидел в углу и записывал.

Помимо всего прочего, с мистером Эгбертом Стандингом было трудно вести дело. Он откидывался в кресле, зевал, пробегал пальцами по искусственным волнам шевелюры мышиного цвета. У него было круглое невыразительное безбровое лицо, светлые глаза и светлые ресницы. Мистеру Хейлу он страшно не нравился. Казалось, немыслимо пробудить в нем интерес к обеспечению мисс Стандинг и даже к собственному положению в качестве наследника.

Мистер Хейл повторил высказывания мистера Хейла-старшего, как он повторял их Маргот.

— После слов отца у меня не осталось сомнений в том, что положение мисс Стандинг не вполне законно. Отец надавил на мистера Стандинга, чтобы тот составил завещание, но мистер Стандинг уклонился. Я уверен, что отец знал больше, чем рассказал. Как я понимаю, мистер Стандинг ему доверял. Позвольте спросить, не говорил ли дядя с вами на эту тему?

Эгберт развалился в кресле и зевнул.

— Вроде бы говорил.

— То есть как это — вроде бы?

— Я что-то припоминаю… я… э-э… я не очень интересуюсь делами.

— Вы можете мне сказать, что говорил ваш дядя?

Эгберт пробежался рукой по волосам.

— Я… э… у меня очень плохая память.

— Мистер Стандинг, это очень важный вопрос. Вы подтверждаете, что дядя говорил вам что-то, что привело вас к предположению, будто ваша кузина — незаконнорожденная?

— Что-то в этом роде. — Голос Эгберта ослаб от изнеможения.

— Что он сказал?

— Я… э… не припоминаю. Меня не интересуют семейные дела.

— У вас должны быть какие-то воспоминания.

— Кажется, дядя был очень возбужден… кажется… да, я припоминаю. Он разозлился на меня… да, я думаю, что на меня. Помнится, он сказал что-то в таком роде… — Эгберт замолк и стал критически разглядывать большой палец на правой руке.

— Что? Что он сказал?

— Вообще-то я точно не помню. Что-то насчет завещания.

— Да? Это очень важно.

— Вообще-то я не помню, что он сказал. Но у него был рассерженный вид. Что-то там насчет завещания. Он сказал пусть его повесят, если он оставит имущество мне. Но ведь он так и не составил завещание, верно?

— Нам не удалось его найти. Что он еще сказал, мистер Стандинг?

— Да вообще-то немного. Насчет моей кузины… знаете ли…

— Что? Что он сказал насчет кузины?

Эгберт зевнул.

— Извините, мне это было совершенно неинтересно.

Мистер Хейл еле сдерживал нетерпение.

— Что сказал ваш дядя по поводу положения его дочери?

— Я не помню… — томно сказал Эгберт. — Что-то насчет незаконности… что-то в том же роде он мне написал.

Мистер Хейл резко выпрямился.

— Ваш дядя писал вам о положении своей дочери?

Эгберт покачал головой.

— Он писал про клуб, куда я собирался вступить, он сказал, что забаллотирует меня.

Мистер Хейл стукнул по столу.

— Вы сказали, что он написал вам про дочь!

— Нет, он написал, что забаллотирует меня в клуб. О дочери он вскользь упомянул.

— В письме такого рода? Мистер Стандинг!

— Если подумать, это было не в том письме. Я же говорил вам, что у меня плохая память.

— О, так было и другое письмо? И что он в нем сказал?

— Но я не помню, — раздраженно сказал Эгберт.

— У вас есть это письмо? Вы его сохранили?

Эгберт слегка взбодрился.

— Может, и есть, не знаю… я ужасно рассеян, оставляю письма где попало. Знаете ли, мой человек иногда их выбрасывает, иногда нет. Можно у него спросить.

— Он вряд ли вспомнит, но вы могли бы посмотреть.

Эгберт задумчиво произнес:

— Он все письма читает… Он мог бы вспомнить…

Годы самоконтроля не прошли даром для мистера Хейла. Он закусил губу, помолчал, потом сказал:

— Будьте добры, вы не могли бы попросить его произвести тщательные поиски? Это письмо может быть важным доказательством. Если в нем содержится собственное признание мистера Стандинга, что его дочь рождена вне брака, вопрос будет улажен. — Он сделал паузу и добавил: — В вашу пользу.

— Полагаю, так и будет, — томно сказал Эгберт.

Мистер Хейл зашелестел бумагами.

— Возможно, сейчас еще рано поднимать этот вопрос, но если вы преуспеете и станете наследником, я полагаю, вы будете готовы рассмотреть вопрос о выделении некоторого содержания вашей кузине. Я упоминаю об этом сейчас, потому что если мы будем иметь ваши заверения в этом вопросе, то нам нужно подготовиться к тому, чтобы выдать ей небольшой аванс. Она оказалась совершенно без денег.

— Неужели?

— Абсолютно. В сущности, она уже сегодня просила меня дать ей денег.

— Неужели?

— Говорю вам, просила, и я буду рад услышать вашу точку зрения на предмет ее содержания.

Эгберт зевнул.

— У меня не бывает точек зрения. Искусство — вот что меня интересует. Моя небольшая коллекция… фарфор…. миниатюры… графика… Искусство.

— Мистер Стандинг, я должен спросить вас со всей серьезностью: готовы ли вы гарантировать небольшое содержание вашей кузине?

— С какой стати?

Мистер Хейл объяснил:

— Если вы станете наследником состояния последнего мистера Стандинга, вы будете очень богатым человеком.

Эгберт опять покачал головой.

— Не слишком, после того как каждый урвет себе кусок, — заметил он.

Мистер Хейл понял, что это относится к налогу на наследство.

— Все равно вам достанется очень много, — сухо сказал он. — Содержание вашей кузине…

В третий раз Эгберт покачал головой.

— Никаких подачек. Если бы было завещание, или если бы оказалось, что дядя был-таки женат на ее матери, разве она стала бы выделять мне содержание? Ни за что!

— Вряд ли можно проводить подобную аналогию.

— Никаких подачек, — еще раз повторил Эгберт, — в том числе в виде содержания. Кое-кто, — он пробежался рукой по волосам, — кое-кто посоветовал, чтобы мы поженились. Что вы об этом думаете?

— Вопрос скорее в том, что об этом думает сама мисс Стандинг.

— И что? Ее это вполне устроит, не так ли? Я подумал, что с моей стороны это будет отличное предложение, оно устраивает нас обоих, разве вы не видите? Если объявится завещание или свидетельство о браке, мне это до лампочки А если не объявится — ей. Я думаю, что это отличное предложение.

— Безусловно, оно дает обеспечение мисс Стандинг, — подтвердил мистер Хейл.

— Или мне, — сказал Эгберт.

Глава 7


В тот вечер мистер Арчи Миллар возместил Чарлзу пропущенный обед. Они заняли столик в углу огромной обеденной комнаты отеля «Люкс». Арчи был в ударе, полон дружелюбия и искренней симпатии к Чарлзу.

— Я — как Виртуозный Племянник из серии «Брошюры для милых крошек». Уже в семнадцатый раз за этот год меня призвали к смертному ложу тети Элизабет. И она каждый раз оживает, потому что каждый раз прихожу я! Она не собирается умирать в течение ближайших ста лет, но старушка без конца развлекается: посылает за мной, вечно меняет завещание и дает мне ценные советы. Вечно говорит о моих промахах и недостатках, на что я отвечаю: «Ты права» — и она оживает! Врач сказал, что для нее это великолепный тоник. Ради бога, но я не хотел бы, чтобы она посылала за мной, когда я обедаю с приятелем.

Чарлз обдумывал, сколь много можно рассказать Арчи. Пропади пропадом эта Маргарет! Только путается под ногами. Он нахмурился и внезапным вопросом прервал поток разглагольствований Арчи:

— Расскажи про Пельхамов. Они живут все там же, на Джордж-стрит, шестнадцать?

Арчи опустил вилку для рыбы.

— Так ты ничего не слышал?

— Ни слова с тех пор как уехал.

— Миссис Пельхам умерла шесть месяцев назад, — сообщил Арчи.

Чарлз был потрясен. Маргарет обожала свою мать. Временами ему казалось, что она обожает ее сверх меры. Красивая, эмоциональная, с неуловимым, не поддающимся описанию шармом, она никогда не испытывала недостатка в поклонниках. Чарлз и сам преклонялся перед ней. За что же упрекать Маргарет? Он был потрясен и не скрывал этого.

— Бедняга Фредди совсем раздавлен. Фредди Пельхам, конечно, зануда, но сейчас все его жалеют. Еще бы, такой удар: всем растрезвонил, что везет ее за границу, и вдруг такой конфуз… Домой вернулся один, бедняга.

— Она умерла за границей?

Арчи кивнул.

— Фредди решил отправиться с ней в длительное путешествие. Никто не знал, что она была больна. Бедняге Фредди не позавидуешь — вернуться одному! Чудовищно.

Чарлз, мысленно проклиная себя за нежелание произносить имя Маргарет, все-таки сказал:

— А разве Маргарет с ними не было?

— Нет. Для нее это был ужасный шок.

Чарлз еще раз пересилил себя.

— Я полагаю, она замужем?

— Маргарет? Кто сказал тебе эту чушь?

— Никто. Я просто подумал, что она давно вышла замуж.

— Так вот, она не вышла замуж — по крайней мере так было до того дня, когда я с ней встречался, а это было десять дней назад. Знаешь, она больше не живет с Фредди.

— Почему?

— Никто не знает. Девушки нынче пошли все такие независимые. Она ушла из дому и стала жить самостоятельно, когда Фредди увез мать за границу, и так продолжается до сих пор: она сама зарабатывает на жизнь, и непохоже, чтобы ей это нравилось. Мне и самому жаль. Я всегда любил Маргарет, ты же знаешь, — извиняющимся тоном сказал он.

Чарлз неестественно засмеялся.

— Я тоже. И что же она делает?

— Работает в магазине — много часов, мало денег. Я бы сказал, что все это — мерзкая показуха. Что за прихоть — работать, когда можешь не работать? Девушки этого не понимают, когда уходят из дому.

— Где она живет?

— Она говорила, но провалиться мне на этом месте, если я запомнил, — сказал Арчи. — Какая-то квартирка. Родной отец оставил ей деньги, знаешь?

— Да такая мелочь, что не о чем и говорить.

— Ах ты мерзкий плутократ!

— На эти деньги нельзя прожить.

— Она на них живет, плюс один фунт в неделю.

Чарлз не сдержал своего удивления:

— Один фунт в неделю?!

— Столько она огребает.

— Невероятно!

— Говорю тебе, ты мерзкий плутократ. Фунт в неделю — ее цена на рынке. Она сама сказала.

— Это же эксплуатация! А в чем состоит ее работа?

— Мерить шляпы для безобразных старух, которым противно на себя смотреть в зеркало. Маргарет надевает шляпку, старуха думает, что она в ней будет как роза, платит пять или десять гиней и уходит довольная, как слон. Даю тебе слово, все так и есть. Забавно, правда?

Чарлз нахмурился.

— Что за магазин?

— «Саутерил» на Слоун-стрит. Жутко изысканный, эксклюзивный.

Чарлз с трудом отогнал от себя картину, как Маргарет примеряет шляпки для других.

— Индейцы племени хула-була говорят, что тщеславная женщина подобна пустой яичной скорлупе, — изрек он.

— Женщины все тщеславны, — сказал Арчи. — Я всего раз встретил не тщеславную, и она была страшна как смертный грех, честное слово. А видел бы ты ночные чепцы моей тети Элизабет! Кстати, она только что составила завещание, по которому все до копейки оставляет приюту для негодников-попугаев, которые улетели от своих преданных хозяек. Говорит, их так много, что даже морж прослезится. Говорит, что чувствует призыв обеспечить им безбедную старость. Придется жениться на богатой наследнице, вот что мне светит. Начну-ка я бегать за этой девицей Стандинг, пока другие не спохватились.

— Кто такая девица Стандинг?

Арчи чуть не уронил нож и вилку.

— Да ты что, газет не читаешь, старый хрыч? Старик Стандинг был мультимиллионер, его смыло за борт во время последнего шквала в Средиземном море. Гнусное, скажу тебе, место — Средиземное море. Мерзкий холодный ветер, мерзкое, переменчивое море — сплошной сквозняк. Ну так вот, его смыло за борт, завещание не могут найти, а У него только одна дочь, которая и огребет весь куш. Я все медлю перед броском, потому что нигде не встречал ее фотографии, а это значит, что она страшна как черт, иначе бы ее фотографии напечатали. А тетя Элизабет в любой момент может изменить завещание, если ее попугай клюнет ее или скажет словечко, от которого, как она считает, она его отучила. Она со слезами на глазах говорила мне, как он изменился в лучшую сторону. Но разве у попугаев что разберешь?

Чарлз слушал невнимательно. Он решил, что расскажет Арчи о том, что было прошлой ночью, но опустит про Маргарет. Он прервал Арчи, когда тот излагал гениальный план: научить попугая таким страшным ругательствам, от которых волосы встанут дыбом.

— Арчи, прошлой ночью, когда ты не пришел, я отправился поглядеть на наш старый дом.

— Да? Заходил туда?

— Туда любой мог зайти, — сухо сказал Чарлз. — Уличная дверь была открыта, садовая тоже. Я вошел, поднялся наверх и обнаружил в маминой гостиной веселенькую компанию — преступники обсуждали заговор. Они спешили с этим делом как на пожар.

— Слушай, это ты теперь так шутишь?

— Нет, это не шутка. Я увидел свет под дверью, услышал голоса. Помнишь, там поперек коридора стоит шкаф — от спальни к гостиной? Мы еще любили там играть?

— Конечно помню.

— Я туда залез и посмотрел в дырку, которую мы с тобой затыкали. Там сидел господин в резиновой серой маске и в перчатках, он отдавал приказания премиленькой шайке негодяев.

— Чарлз, ты шутишь! — Арчи был искренне поражен.

— Нет, все так и было.

— Что они собираются…

— Так вот, как я понял, они уничтожили какое-то завещание. Меня не удивит, если окажется, что они убрали того человека, который его составил. Похоже, они подумывают об убийстве его дочери, если всплывет другое завещание или какое-то свидетельство. Здесь я не совсем понял.

— Чарлз, ты это серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Ты не был пьян, тебе не приснилось?

— Нет.

Арчи тяжко вздохнул.

— Ну почему меня там не было?! И что ты сделал? Высунулся из своего укрытия и прошипел: «Все раскрыто», — или что?

— Я продолжал слушать, — сказал Чарлз. Он дал Арчи скрупулезный отчет обо всем, что видел и слышал. Но о Маргарет Лангтон не упомянул, потому что сам чувствовал, что выглядит во всей этой истории довольно жалко.

— Ты так и не высунул носа! — недоверчиво воскликнул Арчи.

— Нет.

— А… ты дал им уйти, а сам, хитрец, кинулся в обход в полицию?

— М-м… нет, я не пошел в полицию.

— Почему?

— Потому что не захотел. — Он помолчал. — Дело в том, что один из этой шайки мне хорошо знаком, и я решил не впутывать полицию.

Арчи обдумал услышанное.

— Послушай, плохо дело! Я имею в виду уничтожение завещания и планы убийства. И в эти игры может быть замешан твой приятель? Ты хорошо его знал?

— Очень хорошо, — сказал Чарлз.

— Настолько хорошо, что можешь пойти к нему и выложить напрямик, что в такое шоу не следует ввязываться?

— Именно так я и думаю поступить.

— С этим ясно. Теперь про девушку. Как я понял, в настоящий момент они не собираются затевать убийство?

— Нет, — сказал Чарлз. — Это в том случае, если объявится некое свидетельство.

— И ты не знаешь, что за свидетельство? Из всего, что мы знаем, получается, что оно может объявиться в любой день на этой неделе. Жаль, что ты не знаешь ее имени. Или знаешь?

— Ее первое имя — Маргот. Я слышал…

Арчи поперхнулся кофе.

— Чарлз, ты мне морочил голову!

— Нисколько.

— Честное индейское?

— Честное индейское.

— А имя? Ты клянешься, что не морочил мне голову?

— Нет же! С какой стати?

Арчи перегнулся через стол и понизил голос:

— Клянешься, что девушку зовут Маргот? Уверен?

— Совершенно уверен. А что?

— А то, что так зовут девушку, о которой я тебе говорил, — девицу Стандинг, дочь старого Стандинга.

— Маргот? — Пришло время удивляться Чарлзу.

— Маргот Стандинг, — торжественным шепотом заключил Арчи.

Глава 8


Мистер Хейл пришел в заметное раздражение, когда на следующее утро заявился Эгберт, а за ним появился огромный кожаный чемодан, набитый неразобранными бумагами. Один из клерков мистера Хейла внес его в кабинет и поставил на пол. Эгберт плавным жестом приказать открыть его.

— Он не заперт, я никогда ничего не запираю, просто сдвиньте эти, как их там, ..

Клерк сдвинул эти-как-их-там и откинул крышку. Перед глазами предстала груда бумаг.

— Вот! — сказал Эгберт. — Мой человек говорит, что здесь все.

Мистер Хейл посмотрел на чемодан, клерк — на мистера Хейла. Большой конверт с печатью налоговой инспекции лежал поверх голубого листка из блокнота. Мистер Хейл принюхался. От чемодана исходил сильный запах духов. Он подозревал, что пахнет голубая записка — служащие налоговой полиции едва ли душат свои конверты.

— Валяйте сортируйте, — в полном изнеможении подбодрил его Эгберт.

— Я думал, что вы предпочтете сами их рассортировать.

Эгберт покачал головой.

— Не хотел себя утруждать.

— Но ваша личная переписка… — начал мистер Хейл. Он пожирал глазами голубой листок.

Эгберт зевнул.

— Не хочу себя утруждать. Пусть он разбирается.

Мистера Хейл кивнул, и клерк принялся за бумаги. Содержимое чемодана в основном составляли неоплаченные счета. Попадались и другие надушенные листочки — розовые, лиловые, коричневатые. Были там два носка на подтяжках, искусственный цветок в возрасте глубокой старости, зеленая атласная тапка с золотым каблуком, несколько фотографий девиц, усыпанных жемчугами, в коротких юбочках.

— Кассель, откладывайте в сторону письма, — сказал мистер Хейл. — Мы ищем письмо, написанное рукой последнего мистера Стандинга. Не знаю, помните ли вы его почерк.

— Конечно помню, сэр. Вот это, например.

Мистер Хейл взял у клерка письмо, взглянул на Эгберта и спросил:

— Желаете ли вы, чтобы я его прочел? Похоже, это часть письма вашего дяди.

— Читайте. Хоть вслух. Я ничего не имею против.

Мистер Хейл перевернул листок и нахмурился.

— Здесь ничего нет про мисс Стандинг. Думаю, я не буду… э… читать его вслух.

— Оно про то, что он забаллотирует меня в клуб?

— Нет, — сказал мистер Хейл.

Эгберт был слегка озадачен.

— Тогда про что же?

— Похоже, в нем мистер Стандинг отказывается дать вам взаймы.

— А, это… У него гадкая манера выражаться, вы не находите?

Мистер Кассель развернул скомканный лист бумаги. Не поднимаясь с колен, он повернулся и положил его на письменный стол.

— Должен ли я это прочесть, мистер Стандинг?

— Можете все читать, мне все равно. Я не хочу себя утруждать.

Лист был сильно измят. Когда мистер Хейл увидел адрес и дату на письме, у него загорелись глаза, и он издал невнятное восклицание. На бумаге стоял штамп отеля на Мальорке и дата двухнедельной давности. Он вслух прочел адрес и дату, потом, не отрывая глаз от письма, сказал клерку, который все еще рылся среди счетов:

— Достаточно, Кассель. Это то письмо, которое мы искали.

Мистер Хейл повернулся к Эгберту.

— Это письмо было написано за два дня до того, как ваш дядя утонул. Как я понимаю, это последнее в его жизни письмо. Его значение нельзя недооценивать. Как вы могли не осознавать этого?

— Я не интересуюсь делами, — сказал Эгберт. — Я уже говорил вам. Моя линия — это Искусство.

Мистер Хейл стукнул кулаком по столу.

— Не может быть, чтобы вы не осознавали важность этого письма!

Эгберт зевнул.

— Вряд ли я внимательно прочел его. Дядины письма меня не интересуют, знаете ли.

— Мистер Стандинг, я буду читать, а вас я попрошу слушать очень внимательно.

Эгберт растянулся в большом кресле. Вполне возможно, что слушал он внимательно, но вид у него при этом был полусонный.

Резким голосом мистер Хейл стал читать, глядя на смятую страничку:

«Дорогой мой Эгберт,

я не дам тебе денег и не одолжу. Твои письма уже не в первый раз служат мне напоминанием, что я должен сделать завещание и покончить с таким положением, когда незаконность рождения моей дочери может бросить на произвол судьбы все, что я выстроил тяжким трудом. Даже если бы она была законным ребенком, я не стал бы подвергать ее риску, связанному с большими деньгами. Как только я вернусь в Англию, я составлю завещание, и не советую тебе на многое рассчитывать. Единственное, что тебе нужно, — так это постоянный и настойчивый труд.

Э. Стандинг»

— Очень грубое письмо, вы не находите? — сонно сказал Эгберт. — Помнится, я его чуть не разорвал.

— Если бы вы его разорвали — считайте, вы разорвали бы три миллиона фунтов, — невыразительным голосом сказал мистер Хейл.

Глава 9


Чарлз Морей прогуливался по Слоун-стрит — двадцать ярдов туда, двадцать обратно. На другой стороне улицы светилась витрина с единственной шляпкой на подставке и куском золотой парчи, небрежно брошенным к подножью ярко-зеленой вазы с еловыми шишками. Чарлз знал, что там находятся эти вещи, только потому, что постоял перед витриной, разглядывая их. Сейчас же он мог видеть в тумане только пятно света на другой стороне улицы. Он надеялся, что сможет разглядеть Маргарет, когда она выйдет из магазина.

Чарлз подошел к фонарю и посмотрел на часы. Было уже больше шести, и туман с каждой минутой становился все гуще. Он перешел через улицу и снова принялся расхаживать туда-сюда.

Маргарет вышла в четверть седьмого. Он был всего в двух шагах от нее и все-таки чуть не упустил. Скользнула тень в тумане — и исчезла.

Внутреннее состояние Чарлза странным образом менялось: сначала возникла твердая уверенность, что это Маргарет. А затем он ощутил, что она близко, совсем рядом с ним. Она шла впереди, но ему казалось, что если бы он держал ее в объятиях, как это бывало прежде, она не могла бы быть ближе, чем сейчас. Если бы он мог заглянуть ей в лицо, то разглядел бы даже ее мысли! Пришлось признаться себе в том, что все, что Чарлз видел раньше, было миражом, — реальная Маргарет не поделилась бы с ним ни единой мыслью.

До сих пор он считал, что встретиться с ней будет интересно, и только. Ему не приходило в голову, что он разозлится. Но не прошел и десяти ярдов, как почувствовал, что зол как никогда в жизни, — зол, что Маргарет сама зарабатывает на жизнь, зол, что она впуталась в какой-то нелепый и преступный заговор, но больше всего зол на то, что она заставила его разозлиться. К злости примешивалось любопытство: что стоит за всем этим? Что это все означает? В нем пробудился дух исследователя, и этот исследователь подавал сигнал тревоги. Он обязан был раскопать это дело до самого дна.

Видимо, незаметно для себя он ускорил шаг, потому что, когда они проходили под фонарем, он оказался к ней ближе, чем собирался держаться. Фонарь висел над ними как светлое облако.

— Здравствуй, Маргарет, — сказал он легко и приветливо.

Для Маргарет этот голос донесся из тумана — и из прошлого. Она слышала шаги — и вдруг Чарлз Морей окликает ее по имени! Чарлз. Она обернулась — в ореоле света она казалась похожей на привидение. Быстрое движение принадлежало Маргарет, все остальное было размытым пятном.

— Чарлз!

Невероятно знакомый голос! Может, это его собственный голос говорит с ним? Он был потрясен — злость закипала в нем.

— Чарлз, как ты смеешь меня пугать!

— Я тебя испугал? — Он говорил просто и ласково.

У Маргарет перехватило дыхание.

— Я думала, меня кто-то преследует. Это так страшно, когда за тобой кто-то идет в тумане.

— Я ждал тебя и чуть не упустил. Этот осел Арчи забыл твой адрес, вот мне и пришлось ловить тебя здесь.

Они пошли рядом. Свет фонаря становился все слабее.

— Зачем тебе ловить меня? — спросила Маргарет.

Он пожал плечами.

— Я уезжал. Возможно, ты этого не заметила. Человек возвращается, встречается с друзьями…

— С друзьями? Разве мы друзья? Вот уж не думала, что ты когда-нибудь захочешь меня увидеть.

Это была прежняя Маргарет — до ужаса бестактная. От такого открытия Чарлз чуть не подскочил — ему хотелось ударить ее, сделать как можно больнее. Но он сдержался и продолжил, демонстрируя равнодушие:

— Почему бы мне не захотеть тебя увидеть? Все-таки мы десять лет дружили, не думая ни о какой помолвке. Или не десять? Да, мы десять лет были друзьями, потом в течение шести месяцев были помолвлены, а потом — перестали быть помолвлены. Выходит, помолвка — это небольшой эпизод, и его можно забыть. Согласна?

Какой женщине понравится, когда ее считают эпизодом? Чарлзу было приятно это сознавать. Он сознавал также, что проткнул-таки ее защитную броню.

— Как мы можем быть друзьями? Как ты можешь желать дружить со мной? — гневно возразила Маргарет.

Чарлз засмеялся.

— Девочка моя, почему бы нет? Будем современны. Знаешь, такие вещи недолго продолжаются. Ты ожидала, что я через четыре года стану разыгрывать трагедию? Тогда я, естественно, был раздражен, но человек не может жить в раздражении целых четыре года. — Он помолчал, потом нанес следующий удар — и удар сокрушительный. — Я не без удовольствия ждал встречи с тобой… но я, конечно, считал, что ты замужем.

— Замужем?! Я?!

— А как же, — сказал Чарлз. — Не думаю, что ты отвергла меня ради того, чтобы просто позабавиться. Разумеется, у тебя кто-то был.

Маргарет повернулась к нему и вскинула голову.

— Ты говоришь это только для того, чтобы уколоть? Или веришь в это?

Чарлз опять засмеялся.

— И того и другого понемножку. Но какое это имеет значение?

Она издала какой-то звук — не то вздох, не то рыдание. В действительности же она была просто сильно рассержена, а потому прерывисто дышала.

— Послушай, — сказал Чарлз, — если хочешь, я выложу на стол свои карты, почти все. Я предлагаю стереть тот эпизод и восстановить статус-кво. Если ты на это не пойдешь, я, естественно, должен буду прийти к заключению, что ты остерегаешься встреч со мной, что они тебя смущают и причиняют боль.

Да, вот теперь уж Маргарет точно разозлилась!

— Дорогой мой Чарлз, тебе не приходит в голову, что мне с тобой просто скучно?

— Нет. Мы с тобой могли по-дружески ругаться, могли бешено ненавидеть друг друга, но скучно нам никогда не было. Когда я могу прийти повидаться с тобой?

— Ты не можешь ни прийти, ни повидаться.

— Слишком болезненно? Слишком тебя смущаю?

Ответа не последовало. Ему показалось, он слышит, как восстановилось ее дыхание.

— Предлагаю вернуться к временам, которые были до того эпизода. Тебе, кажется, было лет десять, когда вы переехали на Джордж-стрит? Помнится, тогда ты не выбирала выражений. Может, и сейчас не стоит утруждать себя, подыскивая слова? Почему бы тебе не стать прежней и говорить все, что хочешь сказать?

Маргарет ничего не сказала. Она шла не поворачивая головы. Чарлз шел рядом. Жаль, что такой туман! Он хотел бы видеть ее лицо. Он дал ей возможность собраться с мыслями, потом заговорил снова:

— Никак не подберешь достаточно плохих слов, достойных меня?

И вновь он не услышал ответа.

— Так когда я могу тебя навестить?

Молчание — туман — темный скользкий перекресток — Бэзил-стрит. Они перешли через улицу и прошли сквозь следующее туманное пятно света.

— Раньше у тебя не было привычки дуться, — как бы размышляя, заметил Чарлз.

Маргарет резко обернулась. Теперь она стана похожа на злую школьницу.

— Как ты смеешь?!

Чарлз был чрезвычайно доволен.

«Туше!» — мысленно поздравил он себя, а вслух сказал:

— Извини, я совсем растерял хорошие манеры. Видишь ли, четыре года я был лишен благотворного влияния женщин. Так когда я могу тебя навестить?

Они подошли к тротуару Найтбриджа, и он невольно остановился на темном краю. Было совсем темно, огни фар машин, медленно ползущих мимо, были еле различимы; шум дорожного движения сливался в один отупляющий монотонный звук. Казалось, он надвигается со всех сторон.

Чарлз остановился, и Маргарет Лангтон, воспользовавшись этим, пошла вперед. Когда он оглянулся, пытаясь найти ее, она уже скрылась в шаркающем, шепчущем, свистящем мраке. Чарлз ринулся за ней. Кто-то выругался, хриплый голос прокричал: «Куда лезешь?» Прямо над правым ухом раздался гудок, в плечо больно ударило боковое зеркало машины.

Он добрался до островка безопасности посреди дороги и вздохнул с облегчением. Островок был забит людьми. Мощный фонарь позволял разглядеть лицо ближайшего соседа. Чарлз вызвал раздражение всех, кто столпился на этом островке, потому что пристраивался к каждому поочередно. Кому-то он наступил на ногу, кто-то ткнул его в бок тяжелым зонтом, и все спрашивали, соображает ли он, что делает. Поскольку он не мог объяснить, что ищет Маргарет, он беспрерывно извинялся.

Маргарет на островке не было. Чарлз наконец успокоился, уткнувшись в чью-то широкую синюю спину. Прямо перед ним стоял крепко скроенный мужчина. На нем было грубошерстное пальто, скорее даже тужурка, шея была обмотана длинным шарфом цвета хаки — из тех, в которые кутались тетки в военное время. Эта мысль мелькнула в голове Чарлза и резанула так, что он чуть не вскрикнул. Такое же сравнение ему приходило на ум совсем недавно, несколько дней назад, — оно относилось к точно такому шарфу! Он уже видел раньше эту синюю шерстяную спину и этот шарф! Он смотрел на них через дырку в мамином шкафу и видел это грузное плечо и эту бычью голову, когда они вылезли на свет божий в качестве Номера Сорок. Глухой швейцар, открывающий дверь посетителям Серой Маски!

В надежде увидеть лицо этого человека Чарлз толкнул его и автоматически произнес:

— Прошу прощения.

В тот же миг мужчина подхлестнул его интерес: чуть повернув голову, он сказал:

— Ничего страшного.

Чарлз увидел бритое квадратное обветренное лицо. Человек тут же отвернулся и вышел с островка на дорогу. Чарлз — за ним.

Номер Сорок — Чарлз хорошо помнил это — глух как пень. Этот же человек не был глухим, он услышал, что Чарлз сказал: «Прошу прощения», потому что тут же ответил: «Ничего страшного». Он мог бы обернуться потому, что его толкнули, но никто не говорит «ничего страшного», когда его толкают в спину. Нет, он слышал. Значит, он не Сороковой, потому что Сороковой глух как пень. Серая Маска сказал, что Сороковой — глухой.

Чарлз прикинул, что ему известно о Номере Сорок. Он швейцар у Серой Маски — иначе говоря, негодяй, которому доверяют другие негодяи. И Серая Маска сказал, что Номер Сорок глухой. Для Чарлза он был только бычья голова, синяя тужурка, широкие штаны и шарф цвета хаки.

Но Чарлз был склонен доверять своим ушам. Он последовал за шарфом, прошел за ним до угла и еще ярдов двадцать по улице. Потом следом за ним он влез в автобус, идущий на Хаммерсмит.

Глава 10


Автобус ехал скрипя и позвякивая. В нем было полно народу, пахло бензином, туманом и мокрыми зонтами. Чарлз сел напротив человека в шарфе и с любопытством рассматривал его. Квадратное обветренное лицо, голубые глаза. Он был похож на человека, который долго пробыл на море. Сороковой находился вместе с мистером Стандингом на яхте, но Сороковой глух, а этот нет.

Повинуясь внезапному импульсу, Чарлз наклонился к нему и сказал:

— Скверный туман, правда? Хорошо, что я сейчас не на море.

Человек взглянул на Чарлза добродушно и озадаченно и покачал головой:

— Извините, сэр, я глухой.

Чарлз повысил голос:

— Я говорю, скверный туман!

Тот опять покачал головой, с осуждающим видом улыбнулся и сказал:

— Бесполезно, сэр. Последнее, что я в жизни слышал: «Вперед, на высоту шестьдесят!»

Люди в автобусе стали с любопытством оглядываться на них. Толстуха в коричневом бархатном платье и ботинках с пухлыми шнурками сказала:

— Ну что пристал к человеку!

Чарлз откинулся назад и закрыл глаза. Серая Маска сказал, что Сороковой — глухой. Чарлз был в этом так же уверен, как в том, что он — Чарлз Морей; но Сороковой, когда к нему в тумане обратился с извинениями прохожий… нет, скажем проще: когда Сороковой ничего не подозревал, он ответил на извинения незнакомца. Но в освещенном, переполненном автобусе Сороковой не только сообщил, что он глухой, но и предоставил колоритное воспоминание. Что это значит?

Чарлз решил это выяснить, и когда человек сошел с автобуса, Чарлз тоже вышел.

— Наша безобразная погода хороша тем, что ты в тумане идешь за мужиком, а он тебя не замечает, — объяснял он Арчи после обеда. — Я шел за ним и довел его до логова. Он живет в доме номер пять на Глэдис-Виллас, Чисвик. Дом принадлежит какой-то старухе с дочерью. Они живут там лет сорок, я это выяснил в ближайшем магазине. Но на этом я и застрял. Фамилия старухи — Браун, она вдова морского капитана. Я мог бы узнать о ней очень многое, но как узнать о Сороковом?

— Найми профессионального сыщика, — твердо сказал Арчи. — Для того они и существуют. Могу подсказать, если хочешь.

— Хороший сыщик?

— Сыщица, — выразительно произнес Арчи. — Совершенно изумительная. Старик Шерлок Холмс может отдыхать.

Чарлз нахмурился.

— Женщина?

— Да. Сыщица. Правда, ее не назовешь аппетитной бабенкой.

— Имя?

— Мод Силвер.

— Миссис или мисс?

— Ну ты даешь!

— Да ладно тебе, говори.

— Одинока как астра, — сказал Арчи.

— Но кто она такая? И зачем нанимать сыщицу, когда полно хороших сыщиков?

— Значит, так, — сказал Арчи. — Ставлю на Мод. Я видел ее только раз, и от этого зрелища у меня не всколыхнулось сердце. Я пошел к ней, потому что моя кузина Эммелина Фостер оказалась в затруднительном положении. Она совершила глупость, на какую способны только женщины. Не представляю себе, о чем они только думают! Я не могу выложить тебе все зловещие подробности — важно только то, что она потеряла фамильные драгоценности. Она дрожала от страха, потому что не знала, что с ней будет, когда свекровь обнаружит пропажу. Так вот малютка Мод их нашла! Ни шума, ни скандала, ни семейной драмы — очень аккуратно сработала. Это только одна история, а я знаю еще пяток, потому что Эммелина раззвонила всем подругам, что за чудо эта Мод, и все подруги, у которых были затруднения, сразу бежали к Мод. Она их выручила, и они все рассказывали Эммелине, а она — мне.

Чарлз взял у него адрес мисс Мод Силвер. Если она специализируется на том, чтобы вызволять всяких дур из переделок, то ему подойдет. Он записал адрес в записную книжку и, когда поднял глаза, увидел Фредди Пельхама. Тот обедал вместе с художником Маситером и скучной респектабельной парой — эти были Чарлзу незнакомы. У Маситера был такой вид, будто он от скуки находится на грани комы. Фредди выглядел таким несчастным, что Чарлз почувствовал к нему острую жалость.

Когда они с Арчи уходили, то в дверях столкнулись с Фредди. Через мгновенье Фредди тряс ему руку.

— Мой дорогой друг! Ты вернулся — да, ты вернулся! Боже мой, ты вернулся!

— Как видишь, — сказал Чарлз.

Фредди отпустил его руку. Серые глазки осуждающе смотрели на молодого человека, отвергнутого его падчерицей, и без того высокий и жалобный голос стал еще жалобнее:

— Мой дорогой друг, ты вернулся! Рад тебя видеть, очень рад тебя видеть!

— А я рад, что вернулся, — бодро сказал Чарлз.

В другое время его бы позабавило смущение Фредди, но сейчас он обратился прямиком к причине этого смущения:

— Кстати, не дашь ли мне адрес Маргарет?

Фредди заморгал глазами.

— Адрес Маргарет… э-э… адрес Маргарет?

— Да.

Фредди опять моргнул.

— Ты уже слышал, что она от меня ушла? — сказал он. — Не понимаю, почему девушкам не сидится дома. Все разбегаются. Теперь вот Нора Кэнинг — подожди-ка, или это не Нора? Нора вышла замуж, а я подумал о Нэнси? Или это Нэнси вышла замуж? Черт, за кого же она вышла? Не за Монти Сомса, не за Рекса Фоситера. За кого же? Я знаю, я был на свадьбе, потому что помню, что там было из рук вон плохое шампанское… Эстер не могла пойти, и мы с Маргарет… — Он запнулся и опустил глаза, как стеснительный ребенок. — Ты слышал про Эстер?

Чарлзу было его ужасно жалко.

— Да, слышал. Не могу выразить, как я сожалею. Она… в ней было что-то особенное.

Фредди пожал ему руку.

— Я знаю, мой мальчик, уж я-то знаю… Других таких нет… Никогда не мог понять, что она во мне нашла. Ну что ж, я рад, очень рад, что ты вернулся, Чарлз. Ты всегда ей очень нравился. Мне грустно думать, что у тебя остались какие-то чувства, раз ты вернулся.

— О, не остались!

— Что было, то прошло, а? Ну и правильно! Глупо хранить такие вещи. Я всегда говорю, какой смысл хранить такие вещи? Я всегда это говорю. Помню, я сказал это двадцать лет назад Фенникеру… нет, если Фенникеру, то это было не двадцать лет назад, потому что Фенникер до четырнадцатого года был в Китае… я думаю о другом парне… еще их матери вышли замуж за кузенов, обе были чертовски хорошенькие, такие дивные плечики! Теперь у женщин не бывает таких плеч, а? Одни кости, вот что я скажу, кожа да кости, мой мальчик, и вовсе они не кажутся моложе из-за этого…

— Как насчет адреса Маргарет? — быстро вставил Чарлз.

Если бы ради ее адреса пришлось ждать, когда Фредди выпутается из рассказа о двух поколениях Фенингов, он бы это сделал, но Фредди, похоже, старался увильнуть от ответа. Арчи подтолкнул его в бок:

— Как насчет адреса Маргарет?

— Я думал, что она будет жить со мной, — сказал Фредди. — Но я не хотел бы, чтобы ты думал, будто мы поссорились. Пусть никто так не думает.

— Ты можешь дать мне ее адрес?

На это потребовалось еще десять минут, и Арчи уже стонал, когда они наконец ушли.

Арчи непременно желал посмотреть шоу, и они пошли, благо идти было недалеко. На улице все еще стоял густой туман. Чарлз думал о Маргарет. Его раздирали злость и любопытство. Где она? О чем думает? Что делает? Его охватило бешеное желание бросить Арчи и пойти по адресу, который ему дал Фредди.

Желание узнать, что сейчас делает Маргарет, в этот вечер накатывало на него еще не раз. Но если бы он мог заглянуть в ее комнату, он бы ничего не увидел — там было темно. Очень темно и очень холодно, потому что в комнате не было ни света, ни огня.

Маргарет Лангтон лежала ничком у остывшего камина, уткнувшись лбом в скрещенные руки. Камин давно погас. Она пролежала без движения несколько часов. Рукав платья промок от жгучих слез.

Глава 11


Чарлз сидел в приемной мисс Мод Силвер и тихо злился. Он был не из тех, кто умеет терпеливо ждать. Когда он пришел к десяти часам, то был неприятно удивлен, что оказался не первым посетителем: из-за двери доносились женские голоса, что подстегивало его раздражение. «Небось шляпки обсуждают», — злобно подумал Чарлз.

Неожиданно из-за тонкой перегородки раздался крик: «Я не могу!» Возглас отличался страстью, в которой никак нельзя было заподозрить интерес к дамским шляпкам. Затем наступила тишина, и далее — бормотание женских голосов.

Было почти пол-одиннадцатого, когда дверь отворилась, и вышла женщина. Отвернувшись, она быстро прошла мимо Чарлза к выходу.

Чарлз вошел в офис мисс Силвер, томясь от любопытства. Он оказался в маленькой светлой комнате, почти голой — на первый взгляд, в комнате были только стол, стул и сама мисс Силвер. На письменном столе — огромном, старомодном, с множеством ящиков — аккуратной стопкой громоздились разноцветные тетради.

Мисс Силвер сидела за большим пресс-папье, заправленным розовой промокашкой. Это была маленькая женщина, комплекция которой и черты лица не имели особых примет; бесцветные волосы на затылке были собраны в большой пучок. Она чуть кивнула, но не протянула руки.

Чарлз представился, упомянул Арчи, упомянул Эммелину Фостер, но мисс Силвер и виду не подала, что помнит их.

— Что я могу для вас сделать, мистер Морей? — спросила она голосом, лишенным какой-либо интонации.

Чарлз начал сожалеть о том, что пришел.

— Ну… я хотел бы получить информацию.

Мисс Силвер взяла коричневую тетрадь, на первой странице записала имя и адрес Чарлза и только потом задала вопрос, какого рода информация его интересует.

Чарлз не собирался много рассказывать — по крайней мере, при первой встрече.

— Мне нужна информация о мужчине, который снимает жилье в доме Глэдис-Виллас, пять, Чисвик. Мужчина средних лет, с обветренным лицом. Я не знаю его имени, но хочу знать все, что вы сможете выяснить. Особенно меня интересует, действительно ли он глухой.

Мисс Силвер записала, потом спросила:

— Что еще?

Нахмурившись, Чарлз добавил:

— Есть и еще. Я хочу что-нибудь узнать о семейных делах мистера Стандинга. Это тот, о котором писали в газетах.

— Его дела стали публичным достоянием, — сказала мисс Силвер. — Я многое могу сказать прямо сейчас: его смыло за борт, когда он плавал на своей яхте вблизи Мальорки, и он не оставил завещания. Его огромное состояние достанется его единственному ребенку. Это дочь Маргот, ей восемнадцать лет. Еще неделю назад она была в школе в Швейцарии. Вы это хотели узнать?

Чарлз покачал головой.

— Это все знают. Я хочу узнавать новости по мере их поступления. Хочу знать, кто живет в доме вместе с девушкой, что она делает, с кем дружит. Хочу узнать сразу же, если она вдруг уедет или ее дела получат неожиданное развитие. Боюсь, я выражаюсь несколько неопределенно, но надеюсь, что вы поняли, какого рода информация мне нужна.

До этого момента мисс Силвер писала на правой стороне тетради, теперь она что-то черкнула на левой и сказала:

— Я поняла, что вы хотите. Но вы не сказали мне, почему вас это интересует.

— Не сказал.

Неожиданно мисс Силвер улыбнулась. Улыбка преобразила ее лицо — как будто с него сняли маску безразличия, и стало очевидно, что лицо приветливое и приятное.

— Это нехорошо, мистер Морей.

— Простите? — сказал Чарлз.

С той же улыбкой мисс Силвер объяснила:

— Я не могу браться за дело, когда вы мне не доверяете. Не могу работать с клиентом, который выдает мне только обрывки и куски. Мой лозунг: «Доверяй мне или все, или ничего». Теннисом вышел из моды, но я им восхищаюсь…

Чарлз недоуменно посмотрел на нее. Это что еще за осколок викторианской эпохи? Только сейчас он заметил, что у нее на коленях лежит недовязанный носок с торчащими спицами. Подходящее занятие для сыщика! Он поморгал и ответил на ее девиз своим:

— Индейцы племени таран-тула говорят, что можешь даже змею ловить за хвост, но никогда не доверяй женщине.

Как видно, мисс Силвер очень пожалела индейцев племени таран-тула.

— Бедные невежественные язычники! — воскликнула она. — Конечно, если с человеком плохо обращаться, он начнет осторожничать. Но я не могу взяться за ваше дело, пока вы не будете со мной откровенны. С вашей стороны откровенность, с моей — благоразумие.

Она взяла носок и принялась вязать. Провязав один круг, подняла глаза и улыбнулась.

— Ну как, мистер Морей?

Чарлз рассказал ей то же самое, что и Арчи, и ушел, гадая, не свалял ли дурака.

Глава 12


В тот же день без четверти семь Чарлз позвонил в квартиру мисс Лангтон. Маргарет открыла дверь и замерла на пороге.

— Чарлз! — Голос выдавал недовольство.

Дверь в гостиную она оставила открытой. Чарлзу бросилось в глаза обилие красок: темно-красные занавески, яркие диванные подушки. Свет обрисовывал четкий силуэт Маргарет в черном платье. Она продолжала держать дверь и не впускала его.

— Ну? — сказал Чарлз. — Теперь, когда ты убедилась, что это я, может, войдем?

Маргарет опустила руку, повернулась и прошла мимо стола к камину, нагнулась и подбросила совок угля.

Чарлз вошел и закрыл дверь. Он сгорал от нетерпения — ему так хотелось посмотреть на нее, заглянуть в лицо… Маргарет распрямилась и резко обернулась. Чарлза поразили ее бледная утонченность и глаза цвета густого янтаря с темными искрами на фоне этой бледности. Она изменилась, горе изменило ее. И все-таки это была прежняя, до боли знакомая Маргарет.

— К сожалению, я не могу пригласить тебя остаться, я только что вошла, мне нужно приготовить ужин.

— Знакомый дух враждебности! — сказал Чарлз. — Вообще-то я пришел, чтобы пригласить тебя пообедать, сходить куда-нибудь потанцевать или посмотреть шоу — что захочешь.

Да, она изменилась. Он предполагал, что сам тоже изменился, но Маргарет не должна была так сильно меняться. Линии щек и подбородка слишком четкие. Глаза слишком большие. Они кажутся темнее из-за того, что она такая бледная и к тому же одета в черное. Сквозь злость в нем стало проявляться какое-то другое чувство.

— Фредди сказал мне, где ты живешь. Маргарет, я пришел сказать, что я очень сожалею… о ней. Арчи мне рассказал. Я не знал.

— Да… я не могу об этом говорить. Где ты видел Фредди?

— Он с кем-то обедал в «Люксе». Я пока еще не перебрался на Торнхил. В отеле «Люкс» кипит жизнь, Я подумал, не сходить ли нам туда пообедать.

— Нет, — сказала Маргарет.

— Послушай, будь рассудительной хотя бы раз. Перемена пойдет тебе на пользу. Давай на один вечер присыплем песочком топор войны. Не надо его закапывать, просто отбросим предрассудки, как сказали бы законники. В конце концов, человеку положено обедать.

Маргарет смотрела на него большими темными глазами, и ему казалось, что они насмехаются над ним.

— Дорогой мой Чарлз, я не обедаю, я ужинаю. Если мне очень захочется есть, я съем яйцо или сардинку. Если не захочется…

— Возмутительно! — сказал Чарлз. — Пошли обедать, по-настоящему обедать.

— Нет, — отказалась Маргарет, но уже не столь решительно. Ночью она горько плакала, и от этого весь день чувствовала себя слабой и озябшей. Но сейчас настроение начало меняться — в ней нарастало непреодолимое желание вырваться из того унылого круга, к которому скатилась ее жизнь. Перед ней стоял Чарлз, он принес с собой прежнюю жизнь. Его голос, его дразнящие, смеющиеся глаза, его бодрый дух возвращали жажду жизни, былое наслаждение сотнями вещей, которых она теперь была лишена.

— Пошли, — сказал Чарлз. Он смягчил тон, посмотрел ей в глаза.

Она перестала сопротивляться. Почему бы и не отступить на часок — есть, пить, веселиться, танцевать до упаду а завтра будь что будет? — Ну? — сказал Чарлз. — У тебя есть время одеться.

Он через плечо посмотрел на часы, стоявшие на камине — красивая вещица из ярко-зеленого фарфора, с веночком из пестрых и золотых цветов. Они с Маргарет купили ее в старой лавке в Челси, и он подарил ей эти часы на девятнадцатилетие, за месяц до того, как они обручились. Стрелки показывали без четверти семь. Он еще раз спросил:

— Ну? Ты идешь? — и увидел, что на ее лицо возвращаются краски.

Неожиданно она засмеялась и взяла часы в руки. Он удивленно следил за ней: что она собирается делать?

А она открыла часы и стала переводить стрелки назад. Они вращались с легким жужжанием: один, два, три, четыре оборота — и с последним оборотом она уже была той юной, сияющей, полной сил Маргарет, какой была в свой девятнадцатый день рожденья.

— Что ты делаешь? — улыбаясь спросил Чарлз.

— Перевожу часы на пять лет назад, — сказала Маргарет. В ее голосе слышался вызов. Пять лет уносили их к тем временам, когда еще не было того, что Чарлз назвал «эпизодом», — тогда они были просто соседи, друзья, виделись каждый день, и эти дни были заполнены общими интересами, занятиями, развлечениями, ссорами.

— На пять лет?

Она кивнула.

— Да, на пять. По рукам?

— Иди одевайся, — сказал он.

Во время обеда Чарлз старался во всем ей угодить. Постепенно он узнал, как Маргарет жила эти четыре года, и был очень удивлен тем, что она работала все это время, хотя до смерти матери жила на Джордж-стрит.

— Фредди очень боялся, как бы я не подумал, что вы поссорились. — Он засмеялся. — Как можно поссориться с Фредди? Неужели это кому-то удавалось?

— Не думаю.

— А как же ты?

— Мой дорогой Чарлз!

— Нет, а все-таки?

— Если даже так, это не твое дело.

Чарлз призадумался.

— Я так не играю, — сказал он. — Сейчас мы вернулись на пять лет назад, и я подумываю о том, чтобы сделать тебе предложение. Я считаю, что это мое дело, потому что, видишь ли, если девушка поссорилась с отчимом и ушла из дому, нужно заранее узнать почему, пока не сделан роковой шаг.

Маргарет вцепилась в край кресла, и ей показалось, что лампы в длинном зале покачнулись, а комнату заволокло серым туманом. Она сидела не шелохнувшись, пока туман перед глазами не рассеялся, и тогда увидела, как Чарлз наклонился к ней через стол, злобно, но обаятельно улыбаясь.

— А как ты играешь? — спросила она. — Нельзя, знаешь ли, идти по двум дорогам сразу. Если у нас время сегодняшнее, то это не твое дело, а если пять лет назад… — Ее голос надломился, и с нервным смешком она закончила: — Так вот, если у нас пять лет назад, то я не уходила из дому!

— Опять эти твои трюки! — раздраженно заметил Чарлз. Но он увидел, что она побледнела, и на какой-то миг ему даже показалось, что она теряет сознание.

После обеда они танцевали в знаменитом Золотом зале. Маргарет танцевала прекрасно. Какое-то время они молчали — видимо, оба вспомнили, как последний раз танцевали за неделю до свадьбы, которая так и не состоялась.

Чарлз нарушил молчание. Память — опасная штука.

— Все эти старые мелодии мертвы, как дверной гвоздь. Я не помню их названия. А ты?

— Последняя называлась «Я не против быть один, если я один с тобой».

— А эта?

Они были рядом с оркестром. Молодой певец — обладатель пронзительного тенора — громко и гнусаво прокричал: «О беби, будем вместе!»

— Возмутительно! — сказал Чарлз. — Эти ребята рвут страсть в клочки.

— «Ты счастлива! Я счастлив!» — надрывался певец.

— В сущности, эти слова написаны про нас, — сказал Чарлз. — Хочу поблагодарить оркестрантов. Пойдешь со мной?

Маргарет засмеялась.

— Нет. Не надейся разозлить меня такими выходками. Не получится.

— Точно?

— Точно.

— Тогда давай поговорим о том, как будем переплывать канал, или как полетим на Огненную Землю, или о чем-нибудь таком же приятном и безопасном.

Маргарет опять засмеялась — в ее глазах заплясали темные искры.

— У меня есть уборщица — она приходит раз в неделю, и тогда я считаю себя богатой… Так вот, она говорит, что полеты не очень-то приятны и не подходят для дамы, «если она считает себя дамой». Сегодня она сказала, что порядочные люди не могут проводить дни и ночи с «пиратами». Она просто клад. Если бы я могла себе позволить слушать ее каждый день, это меня бы очень утешало.

— Разве тебя нужно утешать? И разве это непременно должна быть уборщица?

Начался следующий танец, и они влились в толпу. Маргарет не сочла нужным ответить на последнее замечание Чарлза. Молодой певец ринулся в атаку: «Станем голубкаа-ами!»

— Очень занятная песня. А танец… — сказал Чарлз. — Не соскучишься. Ты только посмотри, какие трюки выделывает это парень! Ты так умеешь? Да что ты! Тогда давай попрактикуемся.

Он проводил ее домой, и только когда они уже стояли на темной лестничной площадке, сказал:

— Часы вернулись обратно, и я хочу тебя спросить…

— Уже поздно, я пойду.

— Да, уже поздно, но я все-таки спрошу. Четыре года назад ты не дала мне такой возможности. Почему ты так поступила, Маргарет?

Он слышал, как она затаила дыхание, и скорее почувствовал, чем увидел, что она отступила на шаг.

— Я не могу тебе сказать.

— Почему?

— Не могу, и все. Все кончено, умерло и похоронено. — Ее голос стал низким и глубоким. — Все прошло.

— Не думаю, — сказал Чарлз.

Маргарет с отчаянной силой воткнула ключ в замочную скважину.

— Все прошло, — сказала она.

Дверь между ними со стуком захлопнулась.

Глава 13


Маргот Стандинг опять писала в пансион своей подруге Стефании.

«О Стефания, как жалко, что тебя здесь нет. Мне не с кем поговорить, скучно до безобразия. Звонить мистеру Хешу нет смысла, он все время говорит сам, а то, что он говорит, просто ужасно. Он говорит, что у меня вообще не будет никаких денег, пока не найдется завещание или те два свидетельства. Еще он говорит, что уверен, что завещания не было, из-за того, что мой бедный папа сказал его отцу. А вчера он сказал, что не было и свидетельств, потому что так сказано в папином письме. Но он говорит, что мне не о чем беспокоиться, потому что мы с Эгбертом придем к какому-то соглашению, и это самое лучшее, что можно сделать. Но я решила сама зарабатывать себе на жизнь! Я думаю, это так романтично — самой зарабатывать и быть бедной сиротой, а не богатой наследницей. Быть бедной сиротой романтично до безобразия, в книжках они всегда ведут до безобразия бурную жизнь. На богатых наследницах женятся из-за денег, так что лучше их не иметь. Никому не говори, но я дала объявление в газету и получила ответ — я пойду к какому-то человеку, которому нужна симпатичная секретарша! Я боялась, что слишком молода для этой работы, но он написал, что любит молодых., и спрашивал про цвет волос и все такое. Я послала ему маленькую карточку, которую мадемуазель сделала в прошлом семестре, и он сказал, что уверен, что я ему подойду, так что завтра я иду к нему. Я никому не сказала. А главный секрет — только ты никому не говори! и пожалуйста, порви письмо, потому что у тебя есть привычка разбрасывать письма, а это ужасный секрет. Я не сказала ему, что я Маргот Стандинг, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, где я, — ни Эгберт, ни мистер Хеш, никто. Я назвалась Эстер Брандон. Ты согласна, что имя красивое до безобразия и очень романтичное? Я его не сочинила, я его нашла. Я устроила в доме настоящий обыск, хотела найти эти свидетельства или хоть что-нибудь о моей матери. У нас на чердаке есть ящик со старыми вещами. Однажды я захотела что-то из этого надеть на праздник, спросила папу, и он сказал „нет“ совершенно устрашающим голосом, а миссис Бьюшамп сказала, что я не должна была даже спрашивать, она считала, что это вещи моей матери. Я стала искать там что-нибудь другое, но там были только платья — ужасно смешные, длинные с оборками, с огромными рукавами, со множеством косточек. Ты не представляешь себе, как они пахли. На самом дне лежала зеленая настольная книга, на обложке золотое тиснение: М.Э.Б. Я решила, что это восхитительная находка — но ничего подобного, книга была внутри пустая. Единственное, что там было, — это обрывок бумаги, застрявший в уголке. Я его вынула, а там было написано Эстер Брандон, как будто подпись, как будто это обрывок письма. Я решила, что имя романтично до безобразия и что так могли звать мою мать, потому что на обложке было Э.Б. Когда мне понадобилось имя, чтобы устроиться на работу, я решила, что буду Эстер Брандон. Но ты никому не говори! И имей в виду: как только дочитаешь письмо, разорви его на мелкие кусочки, а не так, как в книгах, — бросят обрывки где попало, а негодяй подберет их, сложит и узнает то, что ему знать не следует».

Закончив письмо, мисс Стандинг бросила жалобный взгляд на пустую коробку из-под конфет и прошла в гостиную. Она не ожидала застать там Эгберта и, если бы могла, ретировалась бы незамеченной. С другой стороны, с ним можно хотя бы поговорить, к тому же ей стало любопытно, с чего это он влез на стул и разглядывает картину в дальнем углу гостиной.

— Никакой это не Тернер!

— Ты о чем?

— Эта картина — не Тернер. — Он засмеялся грубым смехом. — Для дяди и гуси были лебеди. Он не знал цену вещам, которые покупал. Конечно, он не стал меня спрашивать, а то бы я ему с самого начала сказал, что это не Тернер.

— В любом случае она безобразна, — сказала Маргот.

Эгберт фыркнул и спрыгнул со стула.

— Безобразна? Ну и что, кому какое дело? Будь это Тернер, картина стоила бы тысячи фунтов, а раз это не Тернер, она не стоит и тысячи пенсов.

— Боже милостивый, Эгберт, какое это имеет значение? У тебя и так будет куча денег.

— Дело не в деньгах. К тому же…

— У тебя уже есть горшки. Не знаю, что ты будешь с ними делать.

Эгберт разозлился:

— Денег не бывает слишком много. К тому же их будет не так много, как ты думаешь, после уплаты налога на наследство и прочее.

— Боже милостивый, ты уверен до безобразия, что все достанется тебе, — сказала мисс Стандинг. — А что, если я нашла завещание или одно из свидетельств, о которых так хлопочет мистер Хейл, что ты тогда будешь делать?

Что-то промелькнуло в глазах Эгберта — страх и нечто более отвратительное, чем страх. Не зная почему, Маргот затаила дыхание. Ей захотелось выскочить из комнаты, хлопнув дверью, но вместо этого она повторила свой вопрос:

— Что бы ты стал делать?

— Ты что-то нашла? — В голосе Эгберта появились незнакомые Маргот интонации, и ей снова захотелось выскочить за дверь.

— Может, и нашла. Там есть ящик, принадлежавший моей матери…

Он сделал к ней шаг.

— Вот как? И что в нем было? Что ты нашла?

Маргот отступила на шаг.

— Старые платья. Жуть какие неудобные.

— Что еще?

— Настольная книга. Хочешь знать, что в ней было?

— Бумаги? — спросил Эгберт.

Маргот засмеялась. Она не понимала, почему ей так страшно.

— Ты говоришь чепуху, — раздраженно сказал Эгберт. — Я не верю, что там были какие-то бумаги.

— Может, и не было.

— Ты должна немедленно показать их мистеру Хейлу.

— Может, должна, а может, нет…

— Чушь! Послушай, мне нужно с тобой поговорить.

— Ты и так со мной говоришь.

— У меня к тебе особый разговор. Про настольную книгу ты пошутила, это понятно. Никаких шансов на завещание у тебя нет, а письма твоего отца ясно показывают, что нет смысла цепляться за надежду — ты не получишь ни копейки из его денег. Но я сказал мистеру Хейлу, что тебе не о чем беспокоиться, потому что я намерен поделиться.

Маргот вытаращила глаза.

— Поделиться?

— Ну, это я так выразился. На самом деле никакого дележа не будет, но результат будет тот же, как если бы дележ был. Я вот что имею в виду: если у девушки полно красивых нарядов и карманных денег, есть хороший дом и даже машина — ну так вот, больше ей ничего и не надо, так?

— Возможно.

— Так. Что еще ей может понадобиться?

— Я не знаю… Я не знаю, что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду, что нам нужно пожениться, — сказал Эгберт.

Маргот вздрогнула.

— Эгберт, что за безобразная идея!

— Нисколько не безобразная. Это будет для тебя хорошее обеспечение.

Маргот хихикнула.

— Это будет безобразие. — Она опять хихикнула. — Ты что, делаешь мне предложение?

— Да. — В его тоне не мелькнуло ни тени любовной страсти.

— Мне еще никогда не делали предложения. Я не знала, на что это похоже.

— Отнесись к этому серьезно. Это будет очень хорошо для нас обоих.

Маргот попятилась к двери. Страх не отпускал ее.

— Нет, не будет. Мне это противно. Противно до безобразия. Да я скорее пойду замуж за кого угодно — за мистера Хейла, за месье Декло, старика, который учил нас рисованию и нюхал табак!

— Полагаю, ты шутишь. Если не выйдешь за меня, не получишь ни пенса — ни единого пенса.

Что-то жаркое, влажное и жгучее хлынуло к глазам.

— Мне не нужно ни пенса, и лучше уж я выйду замуж за шарманщика, чем за тебя!

На этот раз она выбежала из комнаты, от всей души хлопнув дверью.

Глава 14


Маргот выскочила из гостиной и побежала вниз по лестнице. На полпути она притормозила и перешла на степенный шаг. Почему, собственно, она должна убегать от Эгберта? Это пока еще не его дом, хоть он и ведет себя так, как будто его.

Она остановилась, посмотрела вниз и вдруг заметила, что из кармана ее белого джемпера торчит письмо к Стефании. Надо пойти опустить его в почтовый ящик, только нужно наклеить марку. В кабинете всегда есть марки.

Наклеив марку, она пошла на почту. На улице было скверно: снова опустился туман, под ногами хлюпало, хотя Дождя не было.

Маргот вернулась домой с таким чувством, что нет на свете ничего приятнее этого дома. Еще бы конфеты… Но конфеты кончились, и хоть мистер Хейл дал ей десять шиллингов, они ей понадобятся для осуществления величайшей авантюры: она решила пойти работать секретаршей. Она заранее забавлялась тем, какие волнующие истории будет описывать Стефании. Как досадно, что она оставила тетрадку на диване в гостиной — на сегодня Эгберта ей хватит с избытком.

Она остановилась у дверей гостиной и прислушалась. Кажется, ушел… Да и зачем ему оставаться. Она была уверена, что он ушел, но все-таки повернула ручку со всей осторожностью, приоткрыла дверь и заглянула в щелку.

Эгберт опять стоял на стуле, но уже перед другой картиной, а потому не мог видеть Маргот и диван, на котором лежала тетрадь. Она приоткрыла дверь пошире — тетрадь лежала на диване. Эгберт внимательно разглядывал пухлую, жирную бабу на картине, думая о том, что драпировки на ней намотано, наверное, ярдов сто.

Маргот решилась рискнуть. Диван стоял углом между стеной и окном, и если действовать тихо и проворно, то Эгберт ничего не заметит. Она проскользнула в комнату, подкралась к дивану, и уже было положила руку на тетрадь, но тут Эгберт спрыгнул со стула.

Маргот действовала быстро, как никогда в жизни. Прежде чем Эгберт повернулся, она нырнула за диван, потихоньку прокралась вдоль него и села на пол у стенки, успев напоследок заметить, что Эгберт подошел к звонку и надавил на кнопку. Здесь он ее не найдет, для этого ему пришлось бы перегнуться через спинку дивана.

В ней взыграл детский инстинкт — захотелось поиграть в прятки. Интересно, сколько Эгберт здесь проторчит? Не хотелось пропускать чай. И зачем он позвонил? Приходить на звонки — это дело тупицы Вильяма. Маргот считала, что нет на свете лакея тупее Вильяма.

Кто-то вошел и закрыл за собой дверь. Маргот ничего не видела, только слышала, как Эгберт сказал:

— Заходите. Я хотел с вами поговорить.

И потом другой голос:

— Где она?

— Пошла на почту отправить письмо. — Это опять был голос Эгберта.

На звонок должен был прийти Вильям, но этот другой голос принадлежал не Вильяму. Это вообще не был голос лакея — он звучал отрывисто и неприязненно.

Опять раздался голос Эгберта.

— Ну вот, я ее спросил, а она не хочет. Я же говорил вам что она не захочет меня, говорил, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Да уж, это не Вильям пришел на звонок. Вильяму Эгберт ни за что не стал бы рассказывать, что он сделал ей предложение и получил отказ. Маргот опять про себя хихикнула, вспомнив, что она ему сказала.

Человек, который не мог быть Вильямом, фыркнул:

— Конечно, вы все только запутали, у вас страсть устраивать неразбериху.

Кто бы это мог быть? Слуги не посмели бы так разговаривать с Эгбертом. Но ведь он позвонил, а на звонки должен приходить Вильям.

— Ничего я не запутал — я ей внятно объяснил, как это для нее выгодно.

— Вы все запутали. В восемнадцать лет девушка хочет, чтобы ее любили. Полагаю, вы об этом не подумали.

— Она не дала мне возможности… Она мне не нравится, я ей тоже, и делу конец.

— Конец? Вам следовало помнить о приказе. Вы знаете, как он не любит, когда его приказы не выполняются.

— Он не может надеяться, что я женюсь на девушке, которая меня не хочет… — У Эгберта был обиженный голос.

— Он ждет, что вы или женитесь на ней, или уберете ее. Он не желает рисковать — слишком много денег на кону.

Маргот не верила в реальность происходящего, ей казалось, что она слушает пьесу — страшную пьесу. По спине забегали мурашки. Кто этот «он»? Почему он хочет, чтобы Эгберт на ней женился? Это мистер Хейл? Что они имеют в виду, когда говорят, что Эгберт должен или жениться на ней, или убрать ее? Как ужасно это звучит!

Эгберт сказал:

— Он не может заставить меня жениться на ней.

И тогда мужчина, который не мог быть Вильямом, произнес:

— Ну ладно, это была всего лишь уступка вашим семейным чувствам. На самом деле он предпочитает убрать ее с пути — и дело с концом.

У Маргот похолодели руки. С каждой минутой ей становилось все страшнее.

— Это он тоже не может заставить меня сделать, — возмутился Эгберт Стандинг.

Второй засмеялся. Он этого смеха девушке не стало легче.

— Я думаю, когда вы получите приказ, вы сделаете все, что вам велят. Сегодня мне идти отчитываться, и я думаю, что мы оба поступим в точности так, как нам будет сказано. И я думаю, что это будет касаться Маргот.

— Чш-ш! — Эгберт приложил палец к губам.

— Да ты труслив как заяц! Жаль, конечно. Она хорошенькая, но я с ним согласен: лучше будет убрать ее с пути. Разожгу-ка я камин, пока здесь. Местный колорит! И даже напыщенный Даниэль меня не остановит, если будет приставать с вопросом, что я здесь делаю.

Маргот услышала, как в камин подбросили полено, потом зашуршал уголь. Через минуту дверь открылась и снова закрылась. Человек, который не мог быть Вильямом, ушел.

Ей пришлось прождать еще десять минут, прежде чем ушел Эгберт Стандинг.

Глава 15


На следующий день, согласно договоренности, Чарлз Морей пришел в офис мисс Силвер. Перед ней лежала раскрытая тетрадь с его именем. Страницы были исписаны аккуратным мелким почерком.

Мисс Силвер сидела и вязала. Первый носок она, похоже, закончила и приступила ко второму, потому что под стальными спицами свисали всего два-три дюйма темно-серого полотна. Она с отсутствующим видом кивнула Чарлзу, подождала, когда он сядет и скажет «доброе утро», и только после этого разжала губы.

— Как жаль, что вы не пришли раньше.

— Почему, мисс Силвер?

Мисс Силвер вздохнула.

— Очень жаль. Хотите услышать отчет? Я начну с Джафрея.

— Кто такой Джафрей?

— Мужчина, о котором вы желали узнать, — он живет у миссис Браун на Глэдис-Виллас, пять, Чисвик.

— Да. Что вам удалось выяснить?

— Сейчас скажу. — Не прекращая вязать, она заглянула в тетрадь. — До недавнего времени он был на службе у мистера Стандинга, миллионера, о семейных делах которого вы тоже хотели узнать.

— На службе?

— Да, в качестве слуги и мастера на все руки у него на яхте.

— Вы хотите сказать, что Джафрей оставался на яхте в отсутствие мистера Стандинга?

— Да, это я и хочу сказать. Мистер Стандинг хотел, чтобы на яхте был человек, знающий его привычки. Он отправлял телеграмму: «Приеду на борт тогда-то», и Джафрей все подготавливал к его приезду. Он мог себе позволить платить за свои причуды. Миссис Браун оказалась очень приятной, разговорчивой особой. Она очень высокого мнения о Джафрее, который живет у нее девять лет с небольшими перерывами.

— Он был со Стандингом в последнем круизе?

— О да, он только что вернулся. — Мисс Силвер выдернула спицу, посмотрела на нее и стала вязать следующий ряд. — Миссис Браун показалось странным, что он не очень горюет по случаю потери такого хорошего работодателя. Она сказала, что удивляется, почему он не расстроен потерей работы. Я думаю, она боится, что он не сможет регулярно платить за квартиру. Я давно заметила, что когда люди чем-то обеспокоены, они становятся болтливы, и чем больше беспокоятся, тем больше вам расскажут.

Чарлз подался вперед.

— Джафрей действительно глухой? Что об этом сказала миссис Браун?

Мисс Силвер на миг поджала губы.

— Миссис Браун много распространялась о том, что она назвала трагедией Джафрея. Она сказала, что он потерял слух на войне, когда была взорвана «высота шестьдесят». Она буквально оплакивает невыгодное положение Джафрея в деле поиска новой работы и не раз повторила, что не понимает, почему он сам не принимает это близко к сердцу.

— Он глухой? — спросил Чарлз.

— По словам миссис Браун, глухой.

— Но глухой ли он?

Звякнув спицами, мисс Силвер сказала:

— Не думаю, мистер Морей.

Чарлз так и подскочил.

— Вы считаете, что он вовсе не глухой!

— Да, я так думаю. Но не уверена. Я доложу вам в следующий раз. Думаю, мне удастся это выяснить. Теперь по второму делу, которое вы мне поручили. Я в самом деле чрезвычайно сожалею, что вы не пришли ко мне раньше.

— Что случилось? — с нажимом сказал Чарлз.

— Мисс Стандинг исчезла, — мрачно изрекла мисс Силвер.

— Как она могла исчезнуть?

— Расскажу все, что знаю. Вчера днем она вышла из дома на Гранд-сквере. У нее был при себе чемодан. Она взяла такси до вокзала Ватерлоо. Там пересела в другое и поехала на Грегсон-стрит, сто двадцать пять. Она нанялась в секретарши к человеку по имени Перси Смит. С ее стороны это был исключительно необдуманный шаг — мистер Перси Смит известен как дурной человек. С ним была связана пара неприятных скандалов.

— Продолжайте. Что было дальше?

Мисс Силвер опустила вязанье на колени.

— Я знаю только до определенного момента. Мисс Стандинг скрыла свое имя и назвалась Эстер Брандон.

— Что?! — воскликнул Чарлз. — Нет!.. Дальше.

— Она назвалась Эстер Брандон и вчера в семь часов вечера приехала на Грегсон-стрит, сто двадцать пять. Она пробыла в доме полчаса и вышла оттуда в большой спешке, без багажа. С тех пор никто о ней ничего не знает. Мне пока не удалось ее выследить, но я надеюсь это сделать.

Чарлз уставился в пол. Эстер Брандон… Что может быть общего у Маргот Стандинг и Эстер Брандон? Случайное совпадение — нет, это невероятно. Если дочь Стандинга взяла себе имя Эстер Брандон, это имя для нее что-то значит. Что?

— Будет легче, если вы мне все расскажете, мистер Морей, — сказала мисс Силвер.

Он оторвал глаза от пола и посмотрел на нее.

— Разве я не все вам рассказал?

Она покачала головой.

— Вы похожи на того, кто одну комнату в доме держит на замке. Вам не нужно бояться, что я вскрою эту дверь в ваше отсутствие. Но мне будет легче служить вам, если вы дадите ключ.

— Это не мой ключ, мисс Силвер, — сказал Чарлз.

Мисс Силвер снова принялась за вязанье.

— Понятно, — сказала она.

Глава 16


Маргот Стандинг выбежала на улицу. Сердце ее отчаянно билось, ноги подкашивались. Она была так потрясена, что казалось, мир сейчас обрушится. Она понимала только две вещи: что напугана, о, до смерти напугана, и что ей убийственно трудно дышать. Маргот не знала, сможет ли бежать, но она должна была бежать, потому что тот человек мог выскочить из дома и схватить ее. Эта мысль приводила ее в такой ужас, что она бежала и тогда, когда, кажется, уже не было никаких сил.

Было темно, улицы скрывал густой туман, и Маргот понятия не имела, где она и куда бежит. Она бежала и бежала, пока вытянутые вперед руки не уткнулись в стену. От удара потеряла равновесие, ударилась о стену левым плечом и упала. Она так задыхалась, что не могла кричать, а просто лежала под стеной и чувствовала, что ничего другого не может делать. Все кончено — вокруг нее только туман, темнота и холодный мокрый булыжник.

Через несколько минут дыхание восстановилось. Маргот шевельнулась, села: ничего страшного не случилось, только оцарапала руки. Из дома на Грегсон-стрит она выскочила без перчаток — перчатки остались на столе, возле бокала с коктейлем. Она подумала о перчатках и почувствовала сильный, тошнотворный запах этого коктейля, увидела мистера Перси Смита, стоявшего со стаканом шерри, в котором болталась виноградина.

Сидя на грубом мокром булыжнике, Маргот заплакала. Она от души проплакала минут десять, и ей полегчало. Она сбежала. Если бы он не вышел из комнаты… Маргот вытерла глаза мокрым от слез платочком. Она увидела себя — как тупо, оцепенело сидит, а мистер Перси Смит выходит из комнаты со словами, что сейчас вернется.

Цепляясь за стену, она поднялась на колени — ей не хотелось больше вспоминать эту сцену. Ощущение было такое же, как на Эйфелевой башне, куда миссис Бьюшамп ее затащила и велела посмотреть вниз. Маргот только глянула — и больше ни за какие сокровища не стала бы смотреть. Стоять на краю пропасти, страшной до безобразия, куда запросто можно упасть…

Маргот встала и пошла по булыжнику не разбирая дороги. Ее ослепляли фары встречных машин, из тумана доносился гул дорожного движения. Споткнувшись о бортик тротуара, она свернула направо и медленно пошла дальше, не зная куда.

Она проходила так полчаса, и сознание снова ожило. Кто-то натолкнулся на нее в тумане, и пронзительный голос кокни сказал:

— Гляди лучше! Куда идешь?

Маргот вздрогнула и пошла дальше. В голове крутилась одна мысль: «Куда ты идешь? Куда — ты — идешь?» От этого вопроса она, наконец, очнулась. «Куда ты идешь?» — «Мне некуда идти» — «Куда ты идешь?» — «Не знаю» — «Куда ты идешь?» — «О, нет такого места, куда я могла бы пойти».

Она выплакала все слезы, и теперь плакало что-то глубоко внутри нее. Плохо до безобразия, когда тебе некуда идти. Возвращаться на Гранд-сквер нельзя, там Эгберт и тот человек, который пришел на звонок вместо Вильяма и теперь ждет приказа ее убрать. Даже после того, как мистер Перси Смит напугал ее до безобразия, она содрогнулась, вспомнив это неопределенное слово, наводящее на страшные мысли.

Что ей делать? А что она делала в детстве, когда ей некуда было пойти, и она не знала никого, кто мог бы помочь, а в кармане был только шиллинг? Если бы папа разрешал ей иметь подруг… Но он не допускал никаких знакомств вне школы. И миссис Бьюшамп улетела в Австралию. Это ее обязанностью было следить, чтобы за время каникул Маргот не подцепила каких-нибудь знакомых. Маргот много бы сейчас отдала, чтобы иметь хоть одного знакомого! У нее и вправду ничего нет…

Мистер Хейл… Но может быть, мистер Хейл и отдает эти приказы. Да, может быть… может быть, что именно мистер Хейл велит Эгберту и Вильяму — нет, это не может быть Вильям — убрать ее.

Она не может пойти домой! О, теперь это не дом, это помещение, где люди замышляют страшные вещи. Это дом Эгберта, а не ее. Ей некуда идти… у нее нет дома… у нее ничего нет.

Мысли роились в голове Маргот, не находя себе применения, как толпа людей, которые бесцельно входят и выходят из комнаты.

Маргот куда-то шла, а бесцельные мысли все приходили и уходили. Туман, пропитавший воздух сыростью, превратился в дождь. Вскоре она промокла насквозь. Дождь все усиливался. Шерстяное пальто намокло, с полей шляпы капало. Меховой воротник пальто собирал капли, и они стекали за шиворот.

Еще сегодня утром Маргот писала Стефании, как романтично до безобразия быть бедной сиротой. Сейчас она не ощущала никакой романтики — ей было холодно, страшно, она чувствовала себя отчаянно жалкой и несчастной.

Глава 17


Чарлз Морей продолжал жить в отеле, но завел обычай наносить нежданные визиты в дом на Торнхил-сквере. О своем приходе или уходе он не всегда сообщал Латтери. Да и в дом заходил не всегда, иногда просто проходил по площади до Торн-лейн и сворачивал в аллею, идущую вдоль сада. Но никогда он не видел и не слышал чего-то необычного.

В этот вечер он обошел вокруг дома по саду, услышал, как часы на башне Св. Юстина пробили десять, и вышел через дверь в стене. Когда он возился с замком, стоя спиной к аллее, кто-то в темноте прошел мимо него.

Чарлз повернулся и пошел в сторону Торн-лейн. В конце аллеи фонарь осветил женщину — это она проходила мимо, когда он запирал дверь. Женщина свернула налево в переулок и быстрым шагом пошла к Торнхил-скверу, затем к широкому проезду, выходящему на площадь.

Это была Маргарет Лангтон. Если она вышла из своего старого дома, то, значит, срезала путь, пройдя по аллее и Торн-лейн. Он решил еще немного подождать и не догонять ее.

Ночь была холодной, но без дождя. Ливень прочистил воздух, понижение температуры обещало заморозок к утру.

Когда Маргарет свернула на освещенный проезд, он увидел, что она несет какой-то сверток. Он подошел к ней вплотную и весело сказал:

— Привет, Маргарет! Откуда и куда?

— Была у Фредди, иду домой.

— Значит, вы действительно не поссорились?

— Нет, — устало сказала Маргарет. — Я не ссорилась с Фредди. С какой стати?

Чарлз взял у нее из рук сверток и сунул под мышку. Какая-то коробка, легкая, но держать неудобно.

— Добыча? — спросил он.

— Всего лишь мамина настольная книга. Она пустая. Фредди сказал, что я могу ее забрать. Видишь ли, он уезжает за границу.

— Да ну?

— Да. Без нее Англия потеряла для него всякий смысл, и он решил путешествовать.

— Мне его ужасно жалко, — сказал Чарлз.

Вообще-то ему было ужасно жалко Маргарет, но он понимал, что этого не следует говорить. Она похоронила свои пылкие чувства в гробнице, вход в которую был для всех закрыт.

Они шли молча. Наконец Маргарет остановилась и протянула руку.

— Я пришла. Дай сверток, пожалуйста.

— Я думал, что провожу тебя до дома.

— Не знаю, почему ты так думал.

— Я и сейчас так думаю, — бодро сказал Чарлз.

Маргарет покачала головой.

— Нет. Пожалуйста, отдай коробку.

Наверное, она ожидала, что он будет спорить, но он кротко сказал:

— Пожалуйста. Если тебе нравится таскать вещь, которая утыкается тебе в бок, таскай на здоровье.

— Спасибо, — сказала Маргарет.

Ее путь пролегал по темным улицам. Она шла одна, чувствуя странное и горькое разочарование. Она рассчитывала, что Чарлз ее проводит.

Да, она велела ему уйти, но не ожидала, что уйдет. Он не из покладистых. Если он отпустил ее одну, значит, не хотел с ней идти. Маргарет выше подняла голову. Нести старую настольную книгу было очень неудобно — острые края били то в бок, то по ноге.

На самом темном участке дороге она на кого-то наткнулась. В ответ на свое «ах, извините» она услышала сдавленные рыдания.

— Я вас ушибла?

Горестный звук повторился. Маргарет забеспокоилась: в чем дело? Возле кирпичной стены, отделявшей от дороги крошечный садик перед домом, кто-то стоял, темная фигурка беспомощно жалась к стене.

— Что с вами? Вы больны? — спросила Маргарет.

Фигура шевельнулась. Девичий голос неуверенно сказал:

— Я… я не знаю.

— Что случилось?

Задавать вопрос было глупо и неприятно. Девушка ответила, и в голосе ее была мольба:

— Мне некуда идти.

Маргарет хотела продолжить свой путь, но две руки в отчаянии вцепились в нее:

— Не уходите! Не бросайте меня!

Маргарет призналась себе, что сваляла дурака, но делать было нечего — она ввязалась в эту историю. Взяла девушку за руку и почувствовала, что рукав ее пальто насквозь мокрый.

— Боже милостивый! Ты совсем промокла!

— Был дождь. — Интонации в голосе говорили о ее невысоком интеллектуальном уровне.

— Давай дойдем до фонаря, нельзя же разговаривать в темноте, — предложила Маргарет.

При свете фонаря она разглядела девушку. Мокрые светлые волосы кольцами ложились на плечи. Она была очень хорошенькая, несмотря на заплаканное лицо и растрепанные волосы. Ее темно-синее пальто хоть и намокло, но было отличного кроя, Маргарет видела и на ощупь чувствовала, что оно из очень дорогого материала и отделано серым мехом — прекрасным мехом, хотя сейчас он промок и не имел вида.

Девушка смотрела на нее заплаканными голубыми глазами, обрамленными удивительно черными ресницами.

— Ты заблудилась? — сурово спросила Маргарет.

— Да… нет… но…

— Где ты живешь?

Девушка подавила рыдание.

— Я не могу туда вернуться… не могу.

На вид ей можно было дать лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Маргарет опустила глаза и посмотрела на ее ноги. Дорогие туфли, настоящие миланские чулки. «Эта маленькая идиотка разругалась со своими и убежала из дома», — решила она и твердо сказала:

— Где ты живешь? Ты должна сейчас же вернуться домой.

— Я не могу туда вернуться. Если я вернусь, со мной сделают что-то ужасное.

— Ты хочешь сказать, что они на тебя разозлились?

Девушка покачала головой:

— Злиться некому. У меня никого нет, в самом деле никого. Они сделают со мной что-то ужасное. Я слышала, как они это планировали, я сама слышала. Я спряталась за диваном и все слышала. Они сказали, что будет безопаснее меня убрать.-Ее всю передернуло. — Как вы думаете, что они имели в виду?

Маргарет была озадачена: может, она заблуждалась? Но девушка не производила впечатления ненормальной. Она испугана и, конечно, промокла до нитки.

— У тебя есть друзья, к которым ты могла бы пойти переночевать?

— Папа не разрешал мне иметь друзей, кроме школьных.

— Где твоя школа?

— В Швейцарии.

— Что же мне с тобой делать? Как тебя зовут?

— Эстер Брандон, — сказала девушка.

Настольная книга выпала из рук Маргарет и с грохотом упала на асфальт. Имя произвело впечатление пронесшегося вихря. Она смотрела на дрожащие губы девушки, ее блестящие глаза, и ей стало казаться, что они уплывают куда-то далеко-далеко.

Ей пришлось опереться о фонарный столб. Наконец она обрела голос.

— Повтори, что ты сказала?

— Эстер Брандон, — сказала девушка.

Маргарет некоторое время стояла в оцепенении, потом наклонилась, подняла настольную книгу. Когда-то она принадлежала Эстер Брандон — когда-то, когда та была девушкой не старше этой. Потом Эстер Брандон стала Эстер Лангтон и наконец Эстер Пельхам. Маргарет выпрямилась — книга показалась ей очень тяжелой. Она заговорила резко и отрывисто:

— Откуда ты взяла это имя?

Девушка молчала. Когда Маргарет ухватилась за столб, она очень испугалась, и теперь от неожиданности ее лицо стало совсем бессмысленным, в глазах помутилось. Она приподняла руки, сказала «ох!», сделала шаг вперед и рухнула на тротуар.

Из темноты возник Чарлз Морей собственной персоной.

— Чарлз! Слава богу!

— В чем дело? Кто это?

— Не знаю. Будь ангелом, найди мне такси.

— Что ты будешь с ней делать?

— Возьму с собой.

Чарлз присвистнул:

— Дорогая моя девочка, ты не можешь ходить по Лондону и подбирать странных молодых особ.

Маргарет наклонилась над девушкой — та пошевелилась и вздохнула. Чарлз тоже приблизился к ней и сказал:

— Маргарет, отвези ее в больницу.

— Не могу! — Она подняла к нему лицо — оно было бело как мел.

— Дорогая моя девочка…

— Чарлз, я не могу… — Ее голос перешел в шепот: — Она назвала свое имя. Чарлз, она сказала, что ее зовут Эстер Брандон.

Чарлз снова присвистнул.

Глава 18


Маргот уютно свернулась в легком кресле. На коленях нее лежал роман. В комнате было тепло, потому что Маргарет перед уходом разожгла камин. Не было конфет, не с кем было поговорить, но в половине второго вернется Маргарет. Если бы не суббота, она пришла бы с работы около семи. Маргот подумала: как хорошо, что сегодня суббота.

На ней был джемпер Маргарет, ее юбка, туфли и чулки. На ней было даже белье Маргарет. Ее собственные вещи были кучей свалены в ванной. Ей и в голову не пришло развесить их сушиться у огня. После глубокого тяжелого сна — она спала на кровати Маргарет, — после пережитого страха и холода она стала выглядеть еще хуже.

Ей хотелось конфет, хотелось, чтобы Маргарет поскорее пришла. Книга оказалась скучной. К тому же ей не хотелось читать, ей хотелось разговаривать. Несправедливо до безобразия, что не с кем поговорить о том, что с ней случилось вчера.

Маргарет пришла в полвторого. Это было время ленча, и она принесла его с собой: банка тушенки, батон и плавленый сыр.

— Я хочу есть, — сказала Маргот.

Маргарет задумчиво посмотрела на тушенку и сыр. Этого ей должно было хватить на выходные дни. Что ж, возможно, ей удастся сбыть с рук эту девочку еще сегодня. Она посмотрела, как та уплетает мясо, и решила подождать, когда она закончит есть.

Сообщив, что обожает плавленый сыр, Маргот съела большую его часть, не замечая, что Маргарет доедала остатки и хлеб. Она увлеченно рассказывала о Стефании, о празднике на льду прошлой зимой: «Я даже не поехала на Рождество домой»; о том, как миссис Бьюшамп свозила ее в Париж: «Я там купила это пальто. Вам нравится? Вы его, конечно, сейчас не можете рассмотреть, потому что оно мокрое, но оно красивое, правда, и миссис Бьюшамп сказала, что оно мне идет».

— Кто это — миссис Бьюшамп? — спросила Маргарет. Она посмотрела на хлеб и решила, что не будет брать второй кусок.

— Папа нанимал ее следить за мной во время каникул. Можно еще сыру?

— И где сейчас миссис Бьюшамп?

— Ну, я думаю, в Австралии. Она собиралась навестить сына, Такая выдумщица! Она никогда не видела своего внука, а говорит, что у него изящно вьются волосы! Я думаю, они жесткие до безобразия, а вы как думаете?

— Послушай, нам нужно поговорить. Тебя в самом деле зовут Эстер Брандон?

Маргот посмотрела на нее чистыми глазами.

— Нет.

— Тогда почему ты так назвалась?

— Я подумала, что это очень романтичное имя, и еще я подумала, раз я бедная сирота и буду сама зарабатывать на жизнь, у меня должно быть романтичное имя.

— Откуда ты его взяла? — Низкий голос Маргарет стал почти жестким. Она сидела в кресле выпрямившись и в упор смотрела на Маргот.

Маргот хихикнула:

— Я нашла его на бумажке, это был обрывок какого-то письма. Он лежал в старой настольной книге. Я думаю, что это была мамина книга.

Маргот облегченно вздохнула. Значит, это просто случайность. Обрывок письма, которое ее мать написала много лет назад, возможно, матери этой девушки, а может, родственникам, — это неважно. Смягчив тон, она спросила:

— Ты собиралась зарабатывать на жизнь. Каким образом?

Маргот рассказала:

— Я собиралась стать секретаршей. Я ответила на одно объявление, и он сказал, чтобы я прислала фотографию. Ну, я послала маленькую карточку, которую сделала мамзель. Знаете, у меня никогда не было настоящих фотографий, папа не разрешал, чтобы они не попали в газеты. И тот человек мне сказал, что я выгляжу великолепно, и я собиралась сегодня к нему пойти.

Маргарет облегченно вздохнула.

— Значит, у тебя есть где жить и работать.

— Нет, сейчас уже нету.

— Почему?

— Ох, он просто чудовище! — воскликнула Маргот. — Рассказать?

— Я думаю, лучше рассказать.

— С чего начать? С Эгберта?

— Кто такой Эгберт?

— Ну, это мой кузен, он сказал, что хочет на мне жениться. А потом, когда я спряталась за диваном, я услышала, что он планирует ужасные вещи, чтобы меня убрать.

— Почему ты пряталась за диваном?

Маргот хихикнула:

— Эгберт сказал, что мне будет хорошо до безобразия, если я выйду за него замуж, а я сказала, что скорее выйду за шарманщика, выскочила из комнаты и пошла на почту, чтобы отправить письмо Стефании. А когда вернулась, мне понадобилась тетрадка, которую я забыла в гостиной. Я приоткрыла дверь посмотреть, ушел ли Эгберт, а он был там. Он стоял на стуле и разглядывал одну из папиных безобразныx картин — ну там Лели, Рубенс, Тернер, много всего, только Эгберт говорит, некоторые из них ненастоящие. Он говорит, папа с ними промахнулся.

Тернер… Лели… Рубенс…

— Продолжай, — сказала Маргарет.

— Ну так вот, Эгберт стоял на стуле, так что он меня не видел, но он слез, и мне пришлось спрятаться. А потом он позвонил в звонок.

— Ну и?

— Это звонок к Вильяму. Он у нас новый, появился после предыдущих каникул. Самый тупой лакей из всех, что у нас были.

— Ну и что же было дальше?

Маргот подалась вперед, вид у нее стал испуганный.

— Эгберт позвонил, и кто-то вошел, но это не мог быть Вильям, потому что Эгберт рассказал ему, что сделал мне предложение, а тот сказал, что от него ждут, чтобы он меня убрал. — Она задрожала и схватила Маргарет за подол. — Маргарет, как вы думаете, что он имел в виду?

— Я не знаю. Ты это все не придумала?

Маргот хихикнула:

— Я не умею придумывать, у меня не получается. Но у меня хорошая память, даже мамзель так говорила. Если хотите, я могу дословно все пересказать, что они говорили.

Вдохновленная кивком головы, Маргот повторила разговор, который она подслушала.

— Как вы думаете, что они имели в виду?

— Не знаю. Продолжай.

— Ну, я сложила чемодан и послала другого лакея за такси. Я подумала, что не буду посылать Вильяма, и еще я подумала, что нельзя здесь оставаться до завтра, — вдруг кто-то попытается меня убрать. Это звучит страшно до безобразия, я решила, что не останусь ночевать в этом доме. Я подумала: может быть, мистер Перси Смит разрешит мне начать работу на день раньше. И вот я взяла такси, только я не поехала сразу к нему, чтобы никто об этом не узнал.

— Что же ты сделала?

Маргот была очень довольна собой.

— Я велела ему ехать на вокзал Ватерлоо, а там подождала, когда он уедет, и взяла другое такси до дома мистера Перси Смита. На это ушли все мои деньги, остался один шиллинг. Он у меня и сейчас есть.

— И что случилось у мистера Перси Смита? — нетерпеливо спросила Маргарет.

Маргот вспыхнула.

— Он чудовище!

— Расскажи все-таки, что произошло.

— У него лицо страшное до безобразия. И он сказал, что ужасно рад меня видеть. И привел меня в комнату и сказал, что я должна выпить коктейль. А я сказала, что не буду. А он наговорил много чего, что мне не понравилось. Стоит ли повторять то, что он сказал?

— Не стоит, — сказала Маргарет.

— Я и не хочу. Я думаю, что он страшный человек. До безобразия.

— Как же ты от него сбежала? — не без раздражения поинтересовалась Маргарет.

Маргот хихикнула, широко раскрыла глаза и рассказала.

— Он вышел из комнаты — сказал, что сейчас вернется. Как только он ушел, я так испугалась, что открыла окно. Там была площадка, так что через окно нельзя было убежать, и пока я думала, что делать, к дверям подошел полицейский. Как только я его увидала, я выскочила из комнаты, подбежала к двери, открыла, а он уже ушел. Сзади меня окликнули, и я так испугалась, что побежала. Ты думаешь, я сделала глупость?

— Я думаю, это единственная разумная вещь, которую ты в жизни сделала, — сказала Маргарет.

Маргот снова хихикнула.

— Ты говоришь как мамзель. Только она говорила проще: «Ты дурочка, Маргот».

Нечаянно оброненное имя было уже не нужно Маргарет. Газеты были полны сплетен о делах мистера Стандинга. То, что у него была коллекция ценной живописи, а также племянник с необычным именем Эгберт, стало достоянием общественности. Имя Маргот Стандинг, а также то, что она только что вернулась из Швейцарии, тоже было общеизвестно.

Раздался резкий звонок в дверь.

Глава 19


Маргарет пошла открывать дверь.

В ее квартире было две комнаты, между ними — проход. Две трети стены прохода занимало углубление, образующее кухню размером с шкафчик для обуви. В оставшуюся треть открывались двери обеих комнат и входная дверь — больше там ничего бы не поместилось.

Маргарет плотно прикрыла дверь в гостиную и открыла входную. Пришел Чарлз Морей.

— Ну как? — спросил он.

— Она здесь. — Маргарет кивком указала на дверь гостиной.

— Ты узнала, есть ли у нее дальние родственники?

— У нее их нет.

— Послушай, нам нужно поговорить.

— Пойдем в квартиру Агаты Картью — она уехала на выходные и оставила мне ключ.

Они зашли в квартиру напротив. Комната была выдержана в духе преданности суровой простоте: на полу линолеум, на стенах клеевая побелка, пара виндзорских деревянных стульев, колченогий стол — больше ничего.

Чарлз с треском захлопнул дверь.

— Как я понимаю, она спала на твоей кровати, а ты на полу, — тоном обвинителя начал он.

Это было так неожиданно, что Маргарет засмеялась.

— Разумеется, не на полу.

— На той чудовищно жесткой штуке, которую я опробовал, когда ждал тебя позапрошлым вечером, — и без одеяла и простыней.

— У меня был коврик, — твердо сказала Маргарет.

Чарлз яростно прорычал:

— Кто эта девица?! Говоришь, у нее нет родственников! Ты так уверена в этом?

— Совершенно уверена.

— Но имя… это же имя твоей матери!

— Это меня пугает, — призналась Маргарет. — Но этому есть простое объяснение. Она… ну, она глупа как гусыня. Она нашла обрывок письма с подписью моей матери. Сказала, что это имя романтично до безобразия, и воспользовалась им, когда решила сама зарабатывать на жизнь.

Чарлз расхохотался:

— Ну и ну! У нее что, своего имени нет?

На какое-то мгновение наступила тишина. Ее нарушил встревоженный голос Маргарет:

— Думаю, нужно рассказать тебе, что я от нее узнала. Это так странно… не знаю, что и думать. Может, она все сочинила, а может… — Она поколебалась, но продолжила: — Очень странно. Я в самом деле не знаю, что и думать.

— Лучше расскажи по порядку. Может, сядем, а не будем метаться по комнате, как звери в клетке?

Он уселся за стол мисс Картью, Маргарет встала рядом, опершись о спинку стула.

— Не хочется сидеть. Послушай, что она рассказала.

Она без комментариев, не отрывая глаз от Чарлза, изложила историю, рассказанную ей Маргот. Чарлз невозмутимо слушал. По его лицу она ничего не могла понять.

— Конечно, она первостатейная дурочка, — подытожила Маргарет, — но, по-моему, такую историю она сочинить бы не смогла. Что ты об этом думаешь? Тебе не кажется, что ее начнут искать?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Чарлз.

— Только то, что сказала.

Наступила пауза. Чарлз посмотрел на нее, сунул руку в карман, вытащил газету «Вечерние сплетни», не спеша развернул ее и показал Маргарет. Увидев заголовки, она вырвала газету у него из рук.


«ПРОПАВШАЯ НАСЛЕДНИЦА

Интервью с мистером Эгбертом Стандингом


СТРАННАЯ ИСТОРИЯ»


Она повернулась так, чтобы свет падал на газету, и через ее плечо Чарлз прочел вслух:

— «Исчезла ли мисс Стандинг? Когда наш корреспондент задал этот вопрос мистеру Эгберту Стандингу, тот ответил отрицательно. Он сказал: „Моя кузина страдала от ужасного шока, в который ее повергло известие о смерти отца, и от неопределенности собственного положения. Нет никакой уверенности в том, что она наследует состояние мистера Стандинга. Мой дядя не оставил завещания, и до настоящего времени нет доказательств, что он был законно женат. В таких обстоятельствах моя кузина предпочла уехать из Лондона. Мы нисколько не беспокоимся за нее. Мы не желаем публичности“.

В газете было много других материалов на эту тему. Было интервью с дворецким, который сообщил, что мисс Стандинг ушла из дома вчера вечером в полседьмого, что она взяла такси до Ватерлоо, что у нее был большой коричневый чемодан, с которым она обычно ездит в школу.

— Ну как? — спросил Чарлз.

— О да, она Маргот Стандинг. Я догадалась, как только она заговорила о кузене Эгберте и отцовской коллекции картин. Я уверена, что она Маргот Стандинг, но вот в ее рассказе я не уверена. Что ты думаешь? В него просто невозможно поверить, правда? Я имею в виду не Перси Смита — это как раз бывает, в такую ловушку попадаются дурочки-школьницы. Я имею в виду то, что она рассказала о кузене и о том втором, планирующем ее убрать. Как ты думаешь?

Чарлз отнесся к словам Маргот об угрозе серьезно. Он вспомнил мамину гостиную, человека, который сказал «Маргот», а также: «Девчонку придется убрать. Безопаснее всего уличный инцидент». А еще он помнил, что Маргарет — Маргарет! — разговаривала с этим человеком, что Маргарет там была! Он с горечью подумал, не попала ли бедная девочка из огня да в полымя.

— Чарлз, скажи что-нибудь! Как по-твоему, за этим что-то стоит?

— А по-твоему?

— Думаю, да! — Слова вырвались из нее, как разрыв снаряда. — Здесь что-то есть! Она дурочка, но не сумасшедшая, и она не лжет. Что все это значит?

Чарлз стоял очень близко к ней, через ее плечо он читал газету. Когда Маргарет повернулась к нему, он быстрым и требовательным движением коснулся ее руки.

— Разве ты не знаешь, что это значит?

— Нет, откуда?

— Ты не знаешь, что это значит? — с напором повторил он.

Его тон испугал ее.

— Чарлз… что… почему ты так говоришь?

— Разве ты не знаешь?

Она побледнела и отпрянула от Чарлза. В ее глазах что-то блеснуло — страдание или злость, он не понял.

— Чарлз, о чем ты говоришь?

Чарлз положил руку ей на плечо.

— Будешь утверждать, что никогда раньше не слышала о ней?

— Слышала, конечно. Все газеты…

— Я не о газетах. Значит, ты никогда не слышала о ней из других источников?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — В ее глазах появилась злость.

— Да ну? Тогда скажи-ка мне, что ты делала третьего октября вечером?

— Третьего? — переспросила она. — Третьего… — Ее голос вдруг изменился, сначала она задумалась, потом испугалась — резко, внезапно.

Чарлз почувствовал, как под его рукой напряглось ее плечо. Он не отнял руку, пытаясь удержать Маргарет.

— Может, ты расскажешь, что делала в моем доме в ту ночь?

Маргарет смотрела на него с яростью, глаза ее потемнели и сверкали злобой.

— Ну, Маргарет? Не лги, я тебя видел.

Краска залила ее лицо. Она дернулась и отскочила в сторону.

— Как ты смеешь? Когда это я лгала тебе?

— Когда говорила, что любишь меня, — сказал Чарлз и увидел, что лицо ее стало почти белым.

Не отрывая от него глаз, она прошипела: «Я тебе никогда этого не прощу», отвернулась и отошла к окну. Стоя к нему спиной, она через силу тихо спросила:

— Ты меня видел?

— Я тебя видел. И кое-что слышал.

— Что ты слышал?

— Я слышал… нет, не скажу. Нет смысла возить уголь в Ньюкасл [1].

Она обернулась.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что ты и так все знаешь. Я слышал достаточно, чтобы поверить рассказу Маргот Стандинг.

— Расскажи, что ты слышал.

— Расскажи, что ты там делала.

— Не могу.

— Расскажи, с кем встречалась.

— Не могу.

— Маргарет, ради бога! Во что ты ввязалась? Неужели ты не можешь мне рассказать? Ты мне не доверяешь?

— Я… я не могу!

Он изменил тон и равнодушно сказал:

— Тогда, боюсь, я не могу рассказать тебе о том, что слышал.

Наступило молчание. Маргарет смотрела на него, и выражение ее лица быстро менялось. Ему показалось, что она собирается заговорить, но вместо этого она быстро прижала руки к лицу. Он подумал: интересно, что за компанию она видит, погрузившись в эту темноту.

Наконец она опустила руки. Лицо ее стало непроницаемым — оно ничего ему не говорило. Тихим, усталым голосом она сказала:

— Чарлз, что мы будем с ней делать? — Это «мы» было так неожиданно, что он вздрогнул. — Она не хочет возвращаться, она боится.

— Думаю, у нее есть для этого основания, — сказал Чарлз.

— Ты так думаешь?

— А ты нет?

Маргарет побледнела еще больше.

— Чарлз… — начала она и замолчала.

Чарлз пристально смотрел на нее тяжелым взглядом.

— Чарлз… — опять начала она.

— Что ты хочешь?

— Чарлз, ты спросил… что я знаю. Я — не знаю — ничего, — отрывисто сказала она.

— Хочешь сказать, не знаешь ничего такого, что можно мне сказать?

— Нет, не так. Есть кое-что, что я не могу тебе сказать, но это не имеет отношения к Маргот. Я ничего не знаю про Маргот. — Она замолчала, и вдруг в ее глазах вспыхнул огонь, краски вернулись к лицу, она почти прокричала: — Ты думаешь, что я могла бы причинить ей зло?!

Чарлз так не думал. Никакие свидетельства, включая его собственные, не смогли бы убедить его в том, что Маргарет способна причинить зло девушке. Все его чувства, все воспоминания встали на ее защиту.

— Нет, я не думаю, что ты причинишь ей зло. Но могут другие…

Это ее поразило. Она заморгала, как будто хотела отогнать какую-то мысль.

— Ей нельзя возвращаться, — сказал Чарлз. — Может ли она, ничего не опасаясь, оставаться у тебя?

— Почему ты так говоришь?

— Сама знаешь. Здесь, у тебя, она будет в безопасности?

Маргарет подняла голову. Это знакомое гордое движение кольнуло его в самое сердце.

— Да.

— Клянешься?

— Я должна поклясться?

Что-то неуловимое встало между ними: страстный молчаливый вопрос, страстный молчаливый ответ. На Чарлза нахлынула такая волна чувств, что он испугался и торопливо ответил:

— Нет.

Ужасное мгновенье миновало.

Маргарет улыбнулась, расслабилась и стала больше похожа на ту Маргарет, которую он знал раньше.

— Ты хочешь, чтобы я подержала ее у себя?

— А ты могла бы? Дня два-три?

— Думаю, да.

Никому из них не казалось странным, что Чарлз занялся этим делом. Будь Маргот беспризорным котенком, все было бы точно так же. Они перешли из чужой квартиры в жилище Маргарет. Она распахнула дверь гостиной.

Маргот Стандинг была очень похожа на беспризорного котенка — та же грациозная поза, такое же ощущение чего-то мягкого и округлого и широко открытые невинные глаза.

— Это Чарлз Морей, который вчера помог мне привезти тебя сюда, — сказала Маргарет.

Чарлз посмотрел на Маргот, Маргот уставилась на Чарлза. Перед ним была очень хорошенькая девушка — он в жизни таких не видывал.

— Здравствуйте, мисс Стандинг, — сказал он.

Глава 20


Маргот без возражений приняла это имя. Моргнула густыми черными ресницами, выпрямилась и встала. Она не сводила с Чарлза глаз.

Зеленый джемпер Маргарет придавал ее голубым глазам, затененным черными длинными ресницами, бирюзовый оттенок. У нее была удивительно чистая и нежная кожа, прелестнейшие в мире розы цвели на щеках.

— Откуда вы узнали мое имя? — удивленно спросила она.

— Догадался.

— Не представляю себе, как можно было догадаться!

— Маргарет тоже догадалась.

— Неужели?! Маргарет, как ты догадалась?

— Если вы хотели держать свое имя в секрете, не надо было упоминать кузена Эгберта, — сказал Чарлз.

— А также папину коллекцию, Лели и Тернера, — жестко добавила Маргарет.

Маргот обратилась к Чарлзу:

— Вы заставите меня вернуться домой?

— Скажите, почему вы не хотите возвращаться?

Маргот рассказала ему все, что говорила Маргарет и что Маргарет передала ему. Чарлз попытался соединить то, что девушка услышала от Эгберта, с тем, что он уже знал. Многое совпало! Но оставались пустоты, которые он намеревался заполнить.

— Вы ведь не отправите меня обратно? Дом такой большой, а от того, что они говорили про «убрать», у меня мурашки до безобразия. Честное слово.

У Чарлза тоже забегали мурашки.

— Нет, мы не отправим вас обратно. Но, мне кажется, вам следует сообщить своему нотариусу, где вы находитесь.

Маргот побледнела.

— Мистеру Хейлу?!

— Его так зовут?

— Мистер Джеймс Хейл. Его отец был другом бедного папы. Он говорил, что папа все рассказал его отцу.

— Так вот, я думаю, нужно сообщить ему, что вы здесь, — настаивал Чарлз.

— О нет, не хочу!

— Господи, почему же?

Она подалась вперед и жарким шепотом сказала:

— Я подумала, может, он как раз тот человек, который отдает приказы насчет «убрать». — Она задрожала. — Если это так, а я ему скажу, это будет ужасно до безобразия.

Чарлз согласился — что-то они говорили о «нотариусе». Когда все так неопределенно, лучше не делать никаких шагов, чем сделать ложный.

— Хорошо. Вы останетесь здесь, день-другой мы об этом никому не скажем. Я постараюсь выяснить насчет мистера Хейла. У вас есть родственники?

Маргот хихикнула:

— Все меня об этом спрашивают. У меня нет других родственников, кроме Эгберта.

— Как? Совсем никого?

— Смешно, правда? У папы был только один брат, а у него только Эгберт. Папа терпеть не мог Эгберта. Если бы и другие мои родственники были похожи на него… Но я рада до безобразия, что у меня их нет.

— Что вы можете сказать о матери?

Маргот приняла важный вид.

— Я даже не знаю, как ее звали. То есть я не уверена. Мне кажется, что Эстер Брандон.

Маргарет стремительно вмешалась в их разговор:

— Не говори так!

Маргот удивленно уставилась на нее.

— Но я так думаю. Потому и взяла себе это имя. Я решила, что пусть меня зовут Эстер Брандон, так лучше, потому что, если я буду Маргот Стандинг, эти люди меня найдут.

Маргарет отвернулась и сказала:

— Не говори чепухи! Тебе нельзя называться Эстер Брандон.

Она отошла к книжному шкафу, вытащила наугад книгу — это был Вальтер Скотт — и стала листать.

— Почему нельзя? Почему чепуха? — Маргот обращалась к Чарлзу, а не к Маргарет.

— Знаешь, есть серьезная причина.

— Но мне же нельзя называться Маргот Стандинг!

— Нельзя. Давай придумаем что-нибудь другое. Например, мисс Смит.

Ее даже передернуло.

— Нет, только не Смит! Как этого ужасного Перси Смита!

— Тогда Браун, Вильсон — если только ты не знаешь какого-нибудь злого Брауна или вредного Вильсона.

Маргот хихикнула.

— Я буду Вильсон — Вильсон лучше, чем Браун.

— Отчего же? Браун — доброе старое шотландское имя, — с упреком сказал Чарлз.

— Нет, буду Вильсон. Значит, я — Маргот Вильсон?

Чарлз подумал и покачал головой.

— Нет, не думаю. Маргот — слишком необычное имя. Придумаем другое, только не Маргарет. Я полагаю, ты не Маргарет?

Другая Маргарет стояла к ним спиной и машинально листала книгу. За ее спиной Чарлз и Маргот сидели рядышком на диване, говорили тихо и доверительно, играли в дурацкую игру с именами. Это была ее квартира, и она знала Чарлза четырнадцать лет, но сейчас она чувствовала себя здесь непрошеной гостьей — она, а не Маргот. Та чувствует себя совсем как дома! Хихикает, протестует: «Не хочу быть Дейзи!»

Чарлз предложил «Рита», в ответ раздался визг: «О нет!»

— Почему нет? Хорошее имя.

— Нет. Безобразное.

— Тогда Мэдж.

— Это еще хуже.

— Мэдж — прекрасное имя.

— Не хочу!

— А Марджи?

— Безобразное! Похоже на маргарин.

— Ну все, больше имен не осталось.

— Есть Мэг, — сказала Маргот. — Я бы не прочь называться Мэг.

Маргарет показалось, что ей вонзили нож в спину. Когда-то раз-другой Чарлз называл ее Мэг. Она не слышала, что он ответил девушке, перевернула страницу и прочла вслух:

— «Щечки Греты свежи и прекрасны». Ты можешь быть Гретой.

Маргот подскочила к ней.

— Ты нашла это в книге? Где? Покажи! Мне нравится. Где это? А, вот. «Щечки Греты свежи и прекрасны».

— Очень подходящее имя, — сказал Чарлз.

Раздался звонок. Маргарет поставила на полку Вальтера Скотта и пошла открывать. За дверью стоял Арчи Миллар и смотрел на нее с улыбкой и одновременно с осуждением.

— Ну как, можно войти? Здесь чай дают?

Он был встречен так тепло и радушно, что даже удивился. Когда-то они с Маргарет были друзьями. На мгновенье его охватило легкое щемящее чувство.

Маргарет вошла в гостиную — щеки ее порозовели. Арчи, поймав взгляд Чарлза, помахал ему, но тут, увидев Маргот Стандинг, застыл в изумлении. Положение спас Чарлз:

— Познакомьтесь, это Арчи Миллар. К нему нужно привыкнуть. Арчи, отвесь глубокий поклон мисс Грете Вильсон. Она живет вместе с Маргарет.

Прелестнейшие в мире розы стали на два тона ярче. Мисс Грета Вильсон хихикнула и посмотрела из-под длинных ресниц. Она отметила, что Арчи — очень приятный молодой человек. Через полминуты они оживленно болтали, а еще через три минуты Арчи знал, что она только что приехала из школы, что никого в Лондоне не знает, что любит ревю, обожает конфеты и считает вальс «Лунный свет и ты» величайшим произведением всех времен и народов.

Маргарет готовила чай. Она ходила из мини-кухни в гостиную и обратно, но Чарлз и не подумал предложить ей помощь. Он стоял у окна и рассеянно смотрел на сгущающиеся за окном сумерки. Опадали листья, но те, что еще держались на липах, желтели как спелая рожь. Что же им делать с этой девушкой? Она слишком красива, чтобы остаться незамеченной, слишком наивна и неопытна, чтобы пуститься в самостоятельное плаванье по бурным водам, полным неожиданных течений и водоворотов. Золотой лист, кружась, пролетел перед окном и упал на землю. Его раздумья прервал голос Арчи:

— Эй, Чарлз, очнись! Как ты смотришь на то, чтобы устроить кутеж? Хорошенькую гулянку?

Чарлз покачал головой, надеясь в душе, что не очень похож на гробовщика.

— Она говорит, что никогда не видела ничего подобного. Вы говорили, что не видели? — обратился Арчи к Маргот.

Мисс Грета Вильсон подтвердила.

— Какой ужас! Мы не можем позволить, чтобы так продолжалось! Давайте вчетвером сходим пообедать, а потом на самое лучшее шоу, если удастся попасть на него в последний момент!

Чарлз опять покачал головой. Его смущала перспектива выводить Грету в люди: «Она слишком красива. Бог знает кого мы можем встретить».

— А как же мы с тобой? Мне нужно взбодриться после страшного удара судьбы, который я получил. Я в полном унынии… даже зонтик не мог раскрыть… — Арчи адресовал свои слова мисс Вильсон, а она спросила, идет ли дождь.

Арчи осуждающе посмотрел на нее и продолжил:

— Я получил удар, который разрушил мои самые гордые мечты.

— Что там у тебя случилось, Арчи? — спросила Маргарет. — Чай готов.

— Эти маленькие зануды разыгрались, не сознавая воли рока.

— Какие еще зануды? Чарлз, пожалуйста, еще два стула.

— Мои самые трепетные надежды разбиты вдребезги, — сказал Арчи. Он вытащил мятую газету и помахал ею в воздухе. — Дайте мне море чая! Этот удар пробудил во мне жажду.

— Ты скажешь наконец, что случилось? Чарлз, ты не порежешь хлеб? Нож совсем тупой.

— Вот что такое женское сострадание! — воскликнул Арчи. — Я раскрываю перед ней свое разбитое сердце, а она говорит о тупых ножах! Я потерял свою наследницу. Боль и страдание сжимают мне грудь. И нет у меня милосердного ангела, разве что Грета. Грета, вы будете моим милосердным ангелом?

Маргот Стандинг смутилась, покраснела и сказала:

— Романтично до безобразия. Мне ужасно нравится!

— Держи чай, Арчи. Я не знала, что ты подцепил наследницу. Чарлз, вот твой чай, там четыре куска сахару.

— Никто не знал, кроме меня. «Так погибают замыслы с размахом, в начале обещавшие успех!» Шекспир. А я «сидел, как самоё Терпение, и скорбно улыбался» — это опять Шекспир, там же или, как пишут в книгах, ibid [2].

— И кто же она?

— Оказалось, что она не наследница, — траурным голосом сообщил Арчи. — Не было никакого смысла устремлять свои юные мечты к девушке с несколькими миллионами, если в газетах вдруг разорвалась бомба: эти миллионы ей не достанутся! Увы, они достанутся другому. Они никогда не станут моими — это уже не Шекспир. Они достанутся Эгберту.

Грета вздрогнула и расплескала чай, облив зеленый джемпер Маргарет. Она повторила: «Эгберт!», хихикнула, повторила еще раз.

— Эгберт Стандинг, — уточнил Арчи. — Омерзительное имя! Дневная пресса, которая никогда не лжет, сообщает, что Эгберт огребет весь куш, а Маргот его даже не понюхает. Мне нужно выпить.

Он взял чашку.

Мисс Грета Вильсон даже не сделала попытки стряхнуть чай с джемпера. Она устремила на Арчи свои голубые глаза и смотрела на него не мигая, как котенок.

— Вы ее знали? — спросила она.

Арчи покачал головой.

— Наверное, она страшна до безобразия, — высказала предположение Грета.

— Наверное, препротивная, потому что иначе в газетах был бы миллион фотографий, — сказал Арчи.

Грета покраснела.

— А вы бы женились на девушке, если бы она была противная, но имела кучу денег?

— Ах, я бы женился, если бы это позволило спасти попугая моей тети Элизабет от исправительного дома. Я вам как-нибудь все расскажу. Герой приносит возвышенную жертву. Награда опекуну попугая. Преданный Племянник Спасает Бедного Пернатого Друга. Несравненный шедевр в семнадцати сериях, жизнеописание Арчибальда Миллара. А что, это идея! Пойдемте в кино. Я чувствую, это может меня утешить. Буду сидеть в темноте и держать за руку Маргарет. — Последние слова были адресованы Маргарет, но при этом смотрел он на Грету.

Грета вспыхнула.

Глава 21


Они пошли в кино. Чарлз почти не смотрел на экран. Что им делать с девушкой? Маргарет целый день на работе. Будет ли Грета, как примерная девочка, сидеть дома и бить баклуши? «Не думаю», — сказал себе Чарлз. Он мрачно смотрел, как героиня с радостным видом обнимает сильного молчаливого героя. Объятие длилось немыслимо долго.

Они вышли под мелкий дождичек. Кто-то тронул Чарлза за руку. Он оглянулся и увидел старую даму в черном плаще и старомодном капоре. Она держала зонтик, но приподняла его так, чтобы Чарлз увидел лицо. Из-под скромно убранных волос на него глянули невзрачные глазки мисс Силвер.

Они шли бок о бок. Из-под зонта до него доносился тихий старческий голос:

— Прямо перед нами идет Джафрей — вон тот, за большим мужчиной в плаще. Я хотела бы, чтобы вы за ним проследили. Он собирается с кем-то встретиться.

Чарлз сказал: «Хорошо» — и оглянулся на свою компанию. Арчи ловил такси, Маргарет и Грета стояли у кромки тротуара.

Он подошел к Маргарет, торопливо попрощался и устремился за глухим. Следовать за ним незаметно не составляло труда, пока вокруг было много народу: Чарлз влился в поток и двигался вместе с ним. Но когда поток иссяк, Чарлзу пришлось поотстать. Джафрей сел в автобус, идущий на Хаммерсмит, и, поскольку он был в салоне, Чарлз решил, что поедет на открытой площадке.

На Хаммерсмит Джафрей вышел и дальше отправился пешком. Чарлз шел по другой стороне улицы. Моросило. У Джафрея не было зонта, у Чарлза тоже. Он понимал, что зонт был бы для него наилучшей маскировкой, но… увы!

Джафрей все шел и шел. Сначала Чарлз думал, что тот идет домой, но он прошел мимо переулка, ведущего к Глэдис-Виллас, и направился дальше все тем же размеренным шагом. Вот он свернул на Грейт-Вест-роуд. Чарлз начал гадать: уж не пойдет ли он в Слоу или Бат [3]. Через четверть мили Джафрей остановился, вынул часы, посмотрел на них и начал медленно прохаживаться взад-вперед вдоль обочины.

Чарлз оказался в затруднительном положении. На Грейт-Вест-роуд негде было укрыться. Редкие пешеходы сразу привлекали к себе внимание, каждый дюйм дороги и все закоулки то и дело освещались фарами проезжающих машин. Место было открытое, как пустой бальный зал, и почти так же ярко освещено.

Джафрей все ходил. Чарлз затаился как можно дальше от света фар. Прошло минут десять. Чарлз решил, что он не создан для роли сыщика, — это уныло, скучно, утомительно и однообразно.

Если бы было не так сыро, он бы сел — и, конечно же, заснул и закончил ночь в полицейском участке, как пьяница. Он подбадривал себя такими размышлениями, и тут кое-что случилось.

Мимо него со стороны Лондона медленно проехал большой «даймлер». Джафрей махнул большущим белым платком, и «даймлер» остановился.

Чарлз вразвалку направился к машине. На ней был лондонский номер. Он запомнил его, и тут Джафрей сел в машину, и она уехала.

За «даймлером» не побегаешь. Чарлз побрел домой в самом угрюмом расположении духа.

В понедельник он с утра пришел к мисс Силвер. Серые носки она уже закончила и теперь вязала что-то маленькое, пушистое, белое — похоже, детский башмачок. Она кивнула Чарлзу, продолжая вязать.

— Садитесь, мистер Морей. Вы проследили за Джафреем?

— Да.

— И что там было?

Чарлз рассказал. Она кивнула.

— Да, я знала, что он пойдет на Грейт-Вест-роуд, и понимала, что моя маскировка для этого не подходит. Вы видели, кто сидел в машине?

— Один мужчина.

— Лицо разглядели? — Спицы замерли в ее руках.

— На нем были темные очки, — сообщил Чарлз.

Мисс Силвер опять заработала спицами.

— Жаль, что вам не удалось разглядеть лицо, но это все равно не принесло бы пользы.

— Я запомнил номер машины.

— Я его знаю, — сказала мисс Силвер. — Джафрей купил ее в пятницу.

— Джафрей купил машину?!

— У «Годстона и Корнхила». Расплатился наличными, в субботу забрал и поставил в гараж на Фулхэм-роуд.

— Кто ее вызвал?

— Джафрей. Позвонил им в субботу в одиннадцать вечера.

Чарлз нахмурился.

— Звонил Джафрей, но машину вел другой — он подобрал Джафрея на Грейт-Вест-роуд в одиннадцать часов.

— Я точно не знаю, но, видимо, Джафрей где-то припарковал машину, а владелец ее забрал, — предположила мисс Силвер.

— Кто владелец?

— Жаль, что вы его не разглядели.

— Вы не знаете?

— Нет. У меня есть номер, я попытаюсь его выследить. — Выдержав паузу, мисс Силвер спросила: — Вы ничего не хотите мне сказать, мистер Морей?

— Нет, — ответил Чарлз и добавил: — Я хочу кое-что спросить. Хочу побольше узнать о слугах в доме Стандингов.

— О ком именно?

— Обо всех слугах-мужчинах, в особенности о лакее по имени Вильям.

Мисс Силвер отложила вязанье и взяла коричневую тетрадь.

— Тут у меня кое-что есть о слугах. — Она перевернула несколько страниц. — Вот. Пуллен. Фамилия дворецкого — Пуллен.

— Давно он у них служит?

— Всего несколько недель. Я собиралась вам объяснить: все слуги наняты недавно, за исключением экономки миссис Лонг и ее дочери — она старшая горничная. Все лето дом простоял взаперти. Мисс Стандинг провела летние каникулы за границей со своей наставницей миссис Бьюшамп. Мистера Стандинга в городе не было. Миссис Лонг с дочерью сторожила дом и наняла слуг, когда мистер Стандинг пожелал открыть дом. Он приезжал на две недели в сентябре. Ожидалось, что позже он приедет сюда на несколько месяцев. Все слуги были набраны в сентябре. Вам все ясно?

— Вполне.

— Так… Пуллен. Дворецкий. У меня на него досье, как говорят французы. Последнее место работы — у леди Перинхам в ее имении Доваджер, Далесшир. — Мисс Силвер оторвалась от тетради и вздохнула. — Леди Перинхам очень повезло: в прошлом году она не пострадала от эпидемии ограблений, имевшей место по соседству.

— Какие ограбления, где? — удивился Чарлз.

— Возможно, вы читали о них в газетах. Пострадали почти все большие соседние дома. Было украдено историческое серебро в Дайл-Лестон, его так и не нашли. Украдены жемчуга в Кингморе. Леди Перинхам хранила судьба. Пуллен проработал у нее шесть месяцев. До этого он служил у мистера Маккея в Шотландии. Вы помните ограбление мистера Андрада?

Чарлз отрицательно мотнул головой.

— Я был в диких местах.

— Мистер Андрад — бразильский миллионер. Точнее, он сделал свои деньги в Бразилии. У его жены было ожерелье, о котором говорили, что прекраснее его нет во всем мире. Его украли, когда мистер Андрад был в охотничьем домике в пяти милях от имения Маккея. Вора ждал сюрприз — изумруды испарились вместе с ним.

— Понятно. Продолжайте, — сказал Чарлз.

— В доме два лакея. Фредерик Смит. Не думаю, что в отношении Фредерика Смита найдется что-то интересное: сын извозчика, очень респектабельный, последняя характеристика за три года службы удовлетворительная. Второй лакей — Вильям Коул. Три месяца он проработал у миссис Джеймс Барнард, ушел в конце сезона с хорошей характеристикой. Есть одна любопытная вещь: я не смогла выяснить, откуда он взялся и где работал до миссис Джеймс Барнард.

— Не случилось ли каких-то неприятностей за то время, что он у нее служил, — с ней или ее друзьями? — поинтересовался Чарлз.

— Нет, — ответила мисс Силвер. — Вернее, не совсем, мистер Морей. Был скандал с племянником миссис Барнард.

— Что за скандал?

— Скандал замяли. Говорили, что он подделал подпись Дяди. Как я поняла, он покинул страну.

Все это были обрывки ниточек, которые никуда не вели.

Поколебавшись, Чарлз сказал:

— По-моему, между Вильямом Коулом и Эгбертом Стандингом есть связь. Я думаю, Эгберт — это номер Тридцать Два в обойме Серой Маски. Вильям, возможно, Двадцать Седьмой, но я не уверен, это может быть и Пуллен. Насчет Пуллена не знаю, хотя он кажется скользким типом, но Вильям Коул увяз в этом деле по самую шейку, я уверен. Скорее всего, он Двадцать Седьмой.

Мисс Силвер перевернула страничку в коричневой тетради.

— Двадцать Седьмой приходил на доклад. Вы его видели. Как он выглядел?

— Я видел его со спины… Высокий, худой, в плаще и котелке. Такие толпами ходят по Лондону.

— Это мог быть Вильям, — сказала мисс Силвер. — Пуллен с виду типичный дворецкий: степенный, тучный.

— Да, это был не Пуллен.

Мисс Силвер пристально посмотрела на Чарлза.

— Почему вы считаете, что это был Вильям?

— Боюсь, этого я вам не смогу объяснить.

— Вы не очень-то откровенны, мистер Морей.

— Не очень, — с обезоруживающей улыбкой сказал Чарлз.

Мисс Силвер вздохнула. Потом стала перечислять скучные досье на горничных, мальчиков на побегушках и т.д.

— Какие новости про мисс Стандинг? — спросил Чарлз.

Мисс Силвер безмятежно созерцала Чарлза.

— Вы хотите, чтобы я рассказала вам о мисс Стандинг?..

Чарлзу уже сто лет не приходилось краснеть — не покраснел он и на этот раз, только изобразил восхищенную улыбку.

— А также о мисс Лангтон? — закончила мисс Силвер.

После этого вопроса краска густо залила его лицо. Она это заметила и, легко кивнув, переключилась на белый башмачок.

Чарлз ушел. Он был в восторге от мисс Силвер, но чувствовал, что начинает ее побаиваться.

Глава 22


Пока мисс Силвер расспрашивала Чарлза, мисс Грета Вильсон писала письмо Стефании Полсен.


«О Стефания, у меня было потрясающее приключение, и оно продолжается! Волнующе до безобразия, и ты будешь на меня злиться до безобразия, потому что про все я рассказать не могу, только крохи, потому что обещала Чарлзу и Маргарет, что остальные крохи никому не расскажу, пока мне не скажут, что уже можно. И поэтому ты будешь злиться до безобразия. Я живу у Маргарет, но не могу сказать тебе ее фамилию и адрес, потому что это те крохи, которые я обещала не выдавать. Маргарет — душечка, Чарлз тоже. С Маргарет он знаком годы и годы, но я вижу, что нравлюсь ему больше, чем она, потому что вчера, в воскресенье, он целый день везде ходил со мной, а ее не пригласил, хотя у нее выходной. Маргарет работает в шляпном магазине и домой приходит в полседьмого. Мне было бы очень скучно, но Чарлз сказал, что будет приходить меня развлекать. И Арчи, если сможет. Арчи тоже друг Маргарет. Он и с Чарлзом дружит тоже. Приятно до безобразия, когда вокруг друзья, после того как я убийственно скучала. Арчи не может со мной гулять, как Чарлз, потому что должен ходить в офис. Он говорит, что это у него случайный заработок. Он говорит, его взяли только потому, что у него там дядя. Он говорит, что он там только зря околачивается. Но я думаю, что он ужасно умный: он знает много цитат из Шекспира и других таких же людей. Не знаю, кто мне больше нравится, Арчи или Чарлз. Чарлз — путешественник, но сейчас он не путешествует. Он самый красивый. У него серые глаза, он так романтично хмурится, но он не такой высокий, как Арчи. У Арчи рост пять футов одиннадцать и три четверти дюйма [4], а он говорит, что его в детстве недоучили говорить правду, и он поэтому говорит, что его рост — шесть футов! У него голубые глаза, ресницы не длинные, а самые обыкновенные. А у Чарлза густые черные ресницы и брови черные до безобразия. Когда он сердится, они изгибаются. Не хотела бы я, чтобы они все время на меня изгибались!

В первый же день, когда я была у Маргарет, это была суббота, пришли на чай Арчи и Чарлз, потом мы пошли в кино и смотрели драму, потрясающую до безобразия, только я не буду тебе ее рассказывать. Арчи пошел вместе с нами домой, а Чарлз ни с того ни с сего убежал, как только мы вышли из кино. В воскресенье он рано утром приехал на машине и спросил, не хочу ли я съездить в Богнор, и я сказала, что хочу, и мы поехали. А Маргарет он не пригласил.

Вечером они с Арчи пришли ужинать. Ужин принесли с собой, потому что Маргарет сказала, что у нее ничего нет. Арчи принес сардины и бананы, а Чарлз — кучу всяких вкусностей, так что мы с Маргарет объедались, все было ужасно вкусно. Он принес конфеты! совершенно потрясающие! По-моему, Чарлз мне нравится больше, чем Арчи. Но Арчи тоже нравится. После ужина пришел мистер Пельхам, отчим Маргарет. Я не уверена, можно ли было мне называть его имя, так что ты никому не говори и порви это письмо, потому что я вроде как обещала, что не буду называть никаких имен. Но я думаю, она немного суетлива, правда? Но не так, как Эгберт, если бы ты его видела! Отчим у Маргарет ужасно милый. Все зовут его просто Фредди. Он сказал, что я тоже могу его так называть, но я никогда не звала по имени таких старых, как он, и сначала этого не делала, а он расстроился и сказал, что, наверное, он мне не нравится. Я, конечно, сказала, что нравится, и стала называть его Фредди, но при этом краснела до безобразия, и все смеялись, а Фредди сказал, что ему это лестно до безобразия, и что он с удовольствием пригласит меня на дневной спектакль, и что бы я хотела посмотреть, и не пойду ли я в среду. А я сказала, нельзя ли в субботу, чтобы Маргарет тоже могла пойти, и он сказал: «Ладно» — и спросил Чарлза, не пойдет ли он с нами, и Чарлз сказал, что пойдет. Не знаю почему, но и ему, и Маргарет не понравилось, что он меня пригласил. Арчи пойти не сможет, потому что будет играть в футбол. Чарлз говорит, что он очень хорошо играет.

Больше писать не могу, потому что извела всю бумагу Маргарет, а у меня только шиллинг, и я не могу купить. Когда у тебя есть один шиллинг, так много всего хочется купить!


Маргот».

Глава 23


На следующий день Чарлз опять отправился к мисс Силвер.

— Что вам известно про Амброза Кимберлея? — спросил он.

Мисс Силвер упустила петлю, подцепила ее и только тогда ответила:

— Это имя мне известно, — и, прежде чем Чарлз заговорил, торопливо добавила: — Я хотела вам кое-что сказать, мистер Морей. Я бы позвонила, если б вы сами не пришли.

— Слушаю, — сказал Чарлз.

Она взяла коричневую тетрадь.

— Начнем с Джафрея. Он вернулся домой в воскресенье. Я до сих пор не могу найти машину.

— А владельца?

— И владельца. — Она похлопала спицей по странице. — О Джафрее все. Я хотела с вами встретиться из-за Вильяма Коула. Я выяснила, кто он такой.

— И кто же он такой?

— Леонард Моррисон!

Чарлз остался невозмутим.

— Боюсь, это мне ни о чем не говорит.

— Чушь! — сказала мисс Силвер. — Шесть лет назад, дело Тейла — Моррисона. Вы должны его помнить!

Чарлз начал что-то припоминать.

— Вы хотите сказать, что этот Вильям…

— Тот самый Моррисон! Ему дали бы пожизненное заключение, если б не возраст. Тогда ему не было восемнадцати лет, и суд принял это во внимание.

Чарлз начал вспоминать это дело — страшное дело.

— Да-да, — кивнула мисс Силвер, будто отвечая на невысказанный вопрос. — Хладнокровный, опаснейший человек, к тому же замечательный актер. На суде он разыгрывал из себя тупого, неотесанного недоросля, и суд ему поверил! Они не разглядели подлинное лицо Леонарда Моррисона.

Мисс Силвер твердо посмотрела в глаза Чарлзу.

— Мистер Морей, я хочу спросить вас со всей серьезностью: что вы собираетесь делать?

— Не знаю, — ответил Чарлз.

— Сколько вы еще намерены тянуть, прежде чем обратитесь в полицию?

— Я не собираюсь обращаться в полицию.

Мисс Силвер едва заметно вздохнула.

— Вам придется в конце концов. Насколько далеко вы дадите делу зайти, прежде чем сделаете то, что нужно было сделать с самого начала?

Чарлз потер подбородок.

— Думаете, если бы я к ним пришел, мне бы кто-нибудь поверил?

— Не знаю.

— А я знаю. Мне бы сказали, что я пьян, и в вежливой форме посоветовали идти домой и проспаться. Вы-то сами, мисс Силвер, — вы поверили в мой рассказ?

Мисс Силвер захлопнула тетрадь и выпрямилась.

— Раз уж вы спросили, мистер Морей, я отвечу — нет. Я склонялась к тому, что вы плотно пообедали. Вы не производили впечатление человека, подверженного галлюцинациям. Да, должна признаться, я решила, что вы, простите, отпраздновали свое возвращение.

— Вы и сейчас так думаете?

— Нет, — сказала мисс Силвер.

— А что вы думаете?

— Я верю, что вы столкнулись с опасной группой людей, состоящих в преступном заговоре. Я верю, что мисс Стандинг угрожает серьезная опасность, и я еще раз вас спрашиваю: как далеко вы дадите делу зайти? — Она тихонько вздохнула и добавила: — Вы не сможете бесконечно прикрывать мисс Лангтон.

Чарлза почувствовал, как страх пронзает его точно острая игла. Он с трудом овладел собой и холодно спросил:

— Что вы имеете в виду?

Мисс Силвер покачала головой.

— Мистер Морей, какой смысл притворяться дальше? Я выложу карты на стол и очень советую вам сделать то же самое. Мне доподлинно известно, что мисс Стандинг живет у мисс Лангтон с ночи пятницы. Она ушла из дому около шести вечера в пятницу, мисс Лангтон привезла ее к себе на такси без четверти одиннадцать. Что происходило в интервале, я не знаю. Вы, естественно, знаете.

— Разве?

— О да, я так считаю. Вы помогали мисс Лангтон тащить наверх мисс Стандинг, совершенно измученную и в истерике.

— Она была напугана, только и всего, — сказал Чарлз.

— Рада это слышать. Я не спрашиваю вас, почему вы не были искренни со мной по поводу мисс Стандинг. Не спрашиваю, потому что знаю.

— Что же вы знаете? — спросил Чарлз, стараясь быть при этом как можно ласковее. — Вернее, что, как вам кажется, вы знаете?

Мисс Силвер подняла с колен вязанье, чтоб довязать носок белого башмачка.

— Я скажу вам, что знаю. Вы наткнулись на заговорщиков. Вы увидели несколько человек и не разглядели их. Это были мужчины. Однако, мистер Морей, я думаю, что вы также увидели человека, которого узнали. Думаю, это была женщина… Думаю, это была мисс Лангтон.

— У вас богатое воображение, мисс Силвер! — отметил Чарлз.

Мисс Силвер считала петли: три, четыре, пять, шесть, семь; только после этого она заговорила:

— Я так думаю, потому что иначе не удается объяснить, почему вы подвергаете риску мисс Стандинг. Ей следует быть под защитой полиции. Думаю, вы это понимаете.

— Она под защитой мисс Лангтон и моей.

Мисс Силвер грустно посмотрела на него.

— Вы доверяете защите мисс Лангтон?

— Полностью доверяю. К тому же они не знают, где она.

— Боюсь, что знают!

На этот раз Чарлз по-настоящему испугался.

— Что заставляет вас так думать?

— Как только вы вошли, мистер Морей, вы упомянули одно имя. Вы спросили, что я знаю об Амброзе Кимберлее. Почему вы об этом спросили?

Наступило молчание. Его нарушила мисс Силвер.

— Мистер Морей, я умоляю вас быть откровенным. В таком серьезном деле укрывательство — очень опасная политика, и для вас, и для мисс Стандинг, и в отдаленной перспективе для мисс Лангтон. — Она легонько покашляла. — Расскажу об Амброзе Кимберлее. Вчера я о нем говорила, не называя имени.

— Вчера?

— Я рассказала вам, что Вильям Коул три месяца проработал у миссис Джеймс Барнард, а когда вы спросили, не случилось ли за это время в семье какой-то беды, я упомянула, что племянник мистера Барнарда с позором покинул страну.

— Да, и что?

— Племянника звали Амброз Кимберлей.

Наступила долгая пауза. Чарлз уставился на голую стену, и воображение его рисовало разные картины. Он отвлекся от них и переключился на мисс Силвер.

— Амброз Кимберлей вчера заходил к мисс Лангтон. Дома была одна мисс Стандинг. Кстати, раз уж вы все знаете, вам, видимо, известно, что мы изменили ей имя, — сообщил Чарлз.

— Да, я знаю. Грета Вильсон.

— Кимберлей представился другом мисс Лангтон. Вообще-то они пару раз встречались на танцах прошлой зимой. А когда он уехал из Англии?

— Думаю, это было в июне. Дело держалось в секрете, как вы понимаете. Расследование не проводилось, мистер Барнард смирился с потерей. О том, что случилось, знали всего человек пять. А теперь я спрошу вас, мистер Морей, считаете ли вы, что можете доверять мисс Лангтон после всего, что я вам сказала?

— Почему же нет?

— Кто выдал местонахождение мисс Стандинг?

— Наверное, ее кто-нибудь видел, — предположил Чарлз.

— Кто-нибудь? Позвольте вам напомнить, что очень немногие знают, как она выглядит. В Англии ее не было больше года. Ее никогда не фотографировали. К мисс Лангтон она попала только в пятницу…

— Но в субботу она ходила в кино…

— В шляпе, которая закрывала практически все лицо, — добавила мисс Силвер. — Как вы знаете, я ее видела, и мне было очень трудно ее узнать. В промежутке между шляпой и меховым воротником оставалось очень мало того, что могло бы быть узнанным.

Чарлз нетерпеливо заерзал.

— Амброз Кимберлей приехал в воскресенье. Неужели вы думаете, что он бросился искать и навещать мисс Лангтон? Мистер Морей, вы играете в очень опасные игры.

Лицо Чарлза было непроницаемо и твердо.

— Мисс Силвер, выражайтесь прямее.

— Я и так говорю прямо. Я предупреждаю вас, что нельзя доверять мисс Лангтон, предупреждаю, что мисс Стандинг в опасности.

— Нет, если не найдены эти два свидетельства, — быстро вставил Чарлз. — Ее не тронут, пока она считается внебрачным ребенком, — зачем им это надо? Эгберт Стандинг получает деньги, больше им ничего не нужно.

— Они хотели, чтобы он на ней женился, — зачем? Она отказалась. Почему вы мне об этом не рассказали?

Чарлз встал.

— Мисс Силвер…

— Лучше бы вы мне все рассказали.

Горькая усмешка исказила его лицо.

— Если не расскажу, вы докопаетесь сами. Вы это хотите сказать?

— Мы избежали бы многих неприятностей.

— Если я расскажу… — начал Чарлз и вдруг расхохотался.

— Сядьте, мистер Морей, — спокойно сказала мисс Силвер Чарлзу, нервно расхаживающему по комнате.

— Ладно, я расскажу, что она нам говорила. Вы правы, вам следует знать, не буду держать вас в неведении. Но насчет мисс Лангтон вы ошибаетесь, сильно ошибаетесь. Я знаю ее много лет, она бы не могла…

— Унизить человека? Подвести? — перебила его мисс Силвер.

Чарлз Морей густо покраснел.

— Сядьте, мистер Морей, — еще раз повторила свое предложение мисс Силвер.

Чарлз сел и рассказал историю Маргот так, как она рассказала ее Маргарет.

Глава 24


Он закончил рассказ, и мисс Силвер опустила вязанье на колени.

— Минуточку, мистер Морей. Думаю, нужно все прояснить. Мы столкнулись с заговором и подозреваем ряд людей в причастности к нему. Ваше преимущество в том, что вы кого-то видели. Давайте вернемся к вечеру третьего октября и посмотрим, не удастся ли идентифицировать тех людей. Вы были в комнате, где человек в серой маске проворачивал свой бизнес. Вы его видели…

Чарлз пожал плечами.

— Не видел. Точнее, не видел ничего такого, о чем можно было бы говорить конкретно. И предположить не могу, кто бы мог быть Серой Маской.

— Я с ним уже пересекалась раньше, — сказала мисс Силвер. — Конечно, не как с Серой Маской, но за последние пять-шесть лет я то и дело получаю мелкие свидетельства, наводящие на мысль, что за рядом скоординированных преступлений стоит один и тот же человек. Он дергает много струн, а я время от времени на них натыкаюсь. Пойдем дальше: второй человек, сидевший к вам спиной.

— В пальто и котелке, — отчитался Чарлз.

— Лица вы не видели?

— Нет, даже мельком.

— Голос слышали?

— Обычный голос, без какого-либо акцента, — сказал Чарлз.

— Как выглядел?

— Широкий в плечах, невысокого роста, судя по тому, как он сидел.

— Это может быть Пуллен… — задумчиво предположила мисс Силвер.

— С таким же успехом это могут быть десять тысяч других, — раздраженно заметил Чарлз.

Мисс Силвер мирно продолжила:

— Еще один держал дверь. Они называли его Номер Сорок. Что ж, мы знаем, что Сороковой — это Джафрей, слуга мистера Стандинга. Знаем также что он был на яхте, когда мистер Стандинг утонул. Далее… Вы не слышали, чтобы упоминалось имя Стандинга, но подобрали бумажку с последними буквами его имени и слышали, что человек говорил о Маргот. Серая Маска сказал, что Сороковой был в море, и несколько раз намекнул на неназванного человека, который утонул. Ясно, что речь шла о мистере Стандинге. Перейдем к четвертому человеку, номеру Двадцать Семь. Он пришел с отчетом. Думаю, это был Вильям Коул. А человек без номера — Пуллен. Пятый человек, о котором было сказано, что он как медуза и что он не желает жениться на девушке, — это, безусловно, Эгберт Стандинг.

Чарлз кивнул.

— С Эгбертом согласен, все остальное — голые догадки. — Он усмехнулся. — И вы еще спрашиваете, когда я пойду в полицию! Что они станут делать с вашими догадками? Пуллен — секретарь преступной организации, потому что леди Перинхам не лишилась своих жемчугов в то время, когда он служил у нее дворецким! Это как? А Вильям Коул сидел в тюрьме, и значит, он номер Двадцать Семь и в перспективе — убийца неудобной наследницы. Боже мой! Вы еще спрашиваете, почему я не иду в полицию! Каким бы дураком я там выглядел! Я видел шляпы, плащи, шарф, маску и перед белой рубашки. Я поставлю себя в глупейшее положение, вы не можете этого не понимать!

Он опять засмеялся. Он отчаянно сражался за Маргарет, причем сражался втемную. Они больше не были ни любовниками, ни друзьями, но стремление сражаться за нее пережило любовь и дружбу. Оно твердо повело его в следующую атаку:

— Один вопрос не дает мне покоя: почему они выбрали мой дом для своего рандеву?

— О, это как раз я могу вам объяснить, — вяло сказала мисс Силвер. — Я собиралась вам сообщить. У вас сторожем работает Латтери. У него есть жена. Знаете, как ее девичья фамилия?

— Нет.

— Пуллен. Элиза Пуллен.

— Пуллен?! — воскликнул Чарлз.

— Дворецкий Пуллен — ее брат. Ему нетрудно было узнать, когда дом пустует. Большой пустой дом — отличное место для встреч такого рода. Преимущество и в его расположении: по Торн-лейн мало кто ходит, а аллея, из которой можно попасть в сад, — темная и пустынная.

Чарлз присвистнул.

— Да, мистер Морей, Продолжим. Вечером третьего октября мисс Лангтон была в вашем доме, и мне очень помогла бы ваша искренность в этом вопросе. Я знаю, что когда-то вы с ней были помолвлены, и, если визит мисс Лангтон был, так сказать, личный, это, конечно, в корне меняет ситуацию… Нет, минуточку, мистер Морей! Я не скажу ничего лишнего. Но если мисс Лангтон приходила, чтобы встретиться с вами, это многое объясняет: объясняет вашу скрытность, ваше нежелание отдавать дело в руки полиции. Весьма вероятно, что Пуллен или кто-то другой видел ее, что усиливает ваши опасения, — и это вполне естественно и, я бы сказала, простительно.

Она кротко улыбнулась. С непроницаемым лицом Чарлз ответил:

— А если и так — если мисс Лангтон приходила, чтобы встретиться со мной, что в этом странного или предосудительного? Она с детства свободно заходит в наш дом. Я знаю ее с десяти лет, мисс Силвер. Вы видите причины, по которым мы не должны встречаться? Разве вам не кажется, что в данных обстоятельствах это вполне естественно?

— О да, — сказала мисс Силвер, покашляв. — Лжец из вас никудышный, мистер Морей.

— Вот как?

— О, совершенно никудышный. Лучше бы вы были искренни со мной, гораздо лучше. Видите ли, вы сказали то, что я хотела знать. Раньше я была не вполне уверена насчет мисс Лангтон.

Чарлз резко откинулся в кресле.

— Я думаю, мы не будем обсуждать мисс Лангтон.

Мисс Силвер вздохнула.

— Это было глупо с вашей стороны. Видите ли, теперь я знаю, что вы действительно видели ее с Серой Маской, потому что в противном случае вы стали бы отрицать мое предположение, что она приходила, чтобы встретиться с вами.

— Мисс Силвер!

Мисс Силвер неодобрительно покачала головой и продолжила:

— Вы очень рассердились, но увидели в моем предположении способ уйти от прямого ответа. Признайтесь.

— Мисс Силвер!

— Мистер Морей, вы спрашивали у мисс Лангтон объяснение того, что видели?

Чарлз молчал. Эта нежная, странная особа внушала ему неописуемый страх.

— Мистер Морей, я честно стараюсь вам помочь. Вы спрашивали у мисс Лангтон объяснение? — повторила она свой вопрос.

— Да, спрашивал.

— Она объяснила?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Ничего.

— Ну, теперь вы скажете мне, где и при каких обстоятельствах видели мисс Лангтон?

— Она вошла в ту комнату, подошла к столу и положила пакет. Она что-то сказала, Серая Маска что-то ответил. Я не слышал, что они говорили. Она пробыла в комнате всего одно мгновенье. Лица я не видел.

— Но вы не сомневаетесь в том, что узнали ее?

— Да.

— Понятно, — сказала мисс Силвер. — Еще один вопрос. Ее как-нибудь представили?

Чарлз не ответил. Он слышал голос Джафрея, хриплый шепот на кокни: «Номер Двадцать Шесть здесь, начальник».

Мисс Силвер спросила по-другому:

— У мужчин были номера. У мисс Лангтон был свой номер?

Чарлз молчал.

Мисс Силвер подождала некоторое время, потом мягко сказала:

— Как вижу, был. Для вас это был страшный шок, мистер Морей. Я думаю, эти люди ее шантажируют. Я уже встречалась с такими вещами. Тот, кого вы называете Серой Маской, обычно действует шантажом — только он требует не деньги, а службу. Таков его метод. Инструмент, с помощью которого он заставляет их повиноваться.

Чарлз поднял голову.

— В случае с мисс Лангтон не может быть и речи о шантаже. Ее нечем…

— Часто это бывает такое, о чем никто и подумать не мог, — перебила его мисс Силвер. — Думайте, мистер Морей! Вернитесь на четыре года назад. Она разорвала помолвку за неделю до свадьбы. Разве девушки могут так поступать беспричинно? Она вам сказала, почему это сделала?

Чарлз Морей резко повернулся и вышел из комнаты. Хлопнула внутренняя дверь, за ней — наружная.

Мисс Силвер положила на место коричневую тетрадь и принялась за вязание.

Глава 25


Отправив письмо Стефании в понедельник, в среду Грета уже писала следующее:

«Дорогая, я продолжаю встречаться с молодыми людьми. Это так волнует! Сейчас все тебе расскажу. О, Стефания, как это замечательно, когда ты не в школе, и мужчины пожирают тебя глазами просто потому, что ты была с ними вежлива! Я думаю, Чарлз ужасно темпераментный, он глядит на меня такими пугающими глазами, каких ты в жизни не видела! Я сама видела такие глаза только в кино, когда там кого-то собираются убить, или девушку похищает Злюка Пит, или что-нибудь в этом роде. Конечно, так все время смотрят шейхи: пожирают глазами. Я думаю, Чарлз ужасно похож на шейха. Он был бы красив до безобразия в такой длинной ночной рубахе, которую носят шейхи, и в той потрясающей штуке, которую они надевают на голову, вроде полотенца, обмотанного скрученным платком. Чарлзу все будет к лицу. Правда, Арчи выше его. Но из него шейх не получится, потому что он все время строит забавные рожи и часто смеется, а шейхи так не делают. Вот уж по поводу Амброза Кимберлея Чарлз выступил как настоящий шейх! Вчера я только закончила к тебе письмо и стала надевать шляпу, чтобы идти на почту, как раздался звонок. Я открыла дверь, а там стоял ужасно симпатичный мужчина. Он спросил, дома ли Маргарет, а я сказала, что она придет в полседьмого или позже. Он спросил, не скучно ли мне, а я сказала, что скучно до безобразия. Он был ужасно мил. По-моему, он выше Арчи, у него чудные голубые глаза и орехового цвета волосы, и если бы он был девушкой, у него бы была чудная фигура. Потом он сказал, что может пройтись со мной до почты, и мы пошли. Потом он сказал, что прекрасная погода, может, мы погуляем? Мы с ним дошли до Кенсингтон-стрит, смотрели, что в магазинах. Юбки только широкие! Амброз Кимберлей был мил до безобразия. Он сказал, что нечасто встретишь такую девушку, как я. Я спросила почему, а он сказал, потому что других таких нет. Он еще много чего говорил. Приятно до безобразия, когда тебе говорят такие вещи, когда восхищаются и относятся с уважением. Он сказал — не сходить ли нам на ленч, а потом в кино? Но я отказалась, потому что Чарлз должен был за мной зайти. Про Чарлза ему очень не понравилось, но я твердо стояла на своем. Один раз я испугалась: увидела на другой стороне улицы Пуллена, это папин дворецкий. Я хотела, чтобы никто не знал, где я, но если это был Пуллен, он скажет Эгберту, а я в особенности не хочу, чтобы Эгберт знал. Надеюсь, что это был не Пуллен.

Когда я вернулась домой, Чарлз уже ждал в самом ужасном настроении. Он видел, как Амброз Кимберлей прощался со мной на углу, и рвал и метал, как тигр. Брови у него изогнулись, и он рявкнул: «Кто это был ?» Сначала я не хотела ему отвечать, а потом мы поднялись в квартиру, и он сделал голос суровым до безобразия, прочел целую лекцию, напомнил про Перси Смита, какой он гадкий — ты про него не знаешь, долго рассказывать и не хочется, — и что я обещала Маргарет. Чарлз довел меня до слез, и тогда пожалел и сказал, чтобы я не плакала. Мадам ругала меня ругательски, но Чарлз еще хуже, только он потом извинился, а мадам — никогда. Он повел меня на ленч, потом мы поехали на его машине в Хиндхед, там пили чай и вернулись, только когда Маргарет была уже дома. Я не думаю, что Маргарет любит Чарлза, как я. Она ничего не говорит. Я даже думаю, что она его ужасно не любит, хотя они сто лет знакомы. Завтра мы обедаем с мистером Пельхамом. Мне трудно до безобразия говорить ему «Фредди». Обедаем у него дома, потом едем в театр — не в субботу, как я просила. Вчера мистер Пельхам повертелся у нас и уговорил. Чарлз тоже пойдет, а насчет Арчи не знаю».

Глава 26


Маргарет вернулась домой раньше обычного. Торговля шла вяло, и она закончила работу вовремя, что случалось нечасто. Грета ворвалась в комнату, переполненная болтовней про Амброза Кимберлея, и про Чарлза, и про поездку в Хиндхед.

— Где Чарлз? — спросила Маргарет.

— Он не стал заходить. Он приедет завтра, будет учить меня водить машину. Он уже сегодня немножко поучил, только я каждый раз, как чего-нибудь испугаюсь, бросаю руль, и он сказал, что его нервы не выдерживают такого напряжения дольше чем четверть часа. Я сказала, что не возражала бы продолжить, а он сказал, что я храбрая до безобразия.

Грета выглядела такой красивой, что Маргарет стало не по себе. Она вся сияла, она, кажется, освещала собой комнату. Ее сияющая красота заставила Маргарет почувствовать себя тусклой, серой и старой — убийственное ощущение возраста, которое появляется после двадцати пяти. Она все потеряла: дом, друзей, беспечное времяпрепровождение, привлекательность. Она не сказала себе, что потеряла Чарлза, но эта потеря перевешивала все остальное.

После ужина Маргарет прибралась, разожгла камин и села отдохнуть. Грета без умолку рассказывала то про Арчи, то про Чарлза, то решала, кто из них красивее, Чарлз или Арчи, говорила, что Амброз Кимберлей не такой красивый, как они, спрашивала, какие глаза Маргарет больше нравятся, голубые или серые, а может, она предпочитает карие?

— У тебя самой карие, значит, тебе нужно выходить замуж за мужчину с голубыми глазами, да? Или с серыми. — Голос Греты был сама искренность. — У Арчи голубые глаза, да? Конечно, их хорошо видно, потому что у него маленькие ресницы. А ты можешь сказать, какие глаза у Чарлза?

— Серые.

— Я тоже так думала. Я так и написала в письме к Стефании, но потом подумала, что, может, и нет. У него такие черные ресницы, что могут сбить с толку. Ты уверена, что серые?

Маргарет смотрела на огонь.

— Совершенно уверена.

Она видела перед собой глаза Чарлза, они улыбались, дразнили, они смотрели на нее с любовью… Но все ушло… все в прошлом… все умерло… никогда не вернется.

Грета щебетала детским голоском:

— У мужчин я люблю темные глаза, а ты? Нет, ты нет, потому что у тебя самой темные. Маргарет, ты когда-нибудь была помолвлена?

Маргарет встала.

— Не много ли вопросов?

— Это, наверное, так забавно, — сказала Грета. — У меня будет много помолвок перед тем, как я выйду замуж, потому что тогда уже ничего не вернешь и другой помолвки не будет, правда?

У Маргарет защипало в глазах.

— Да, назад уже ничего не вернешь…

— Ну и вот, нужно устраивать много помолвок с разными людьми — сколько сможешь! Как ты думаешь, приятно быть помолвленной с Чарлзом?

— Очень, — сказала Маргарет, повернувшись спиной к Грете и ставя пластинку на маленький проигрыватель.

— Я тоже так думаю. Знаешь, я бы не возражала против помолвки с Чарлзом. У него машина, он бы научил меня водить, ведь это так важно, правда?

— Это существенно, — сказала Маргарет странным сухим голосом.

— Конечно, я думаю, что жениться на нем — это просто ужасно. Как ты думаешь?

Маргарет подняла сверток, который она принесла из старого дома той ночью, когда встретила Маргот Стандинг. Держа его на вытянутых руках, она спросила напряженным голосом:

— Он просил тебя выйти за него замуж?

Грета хихикнула.

— Пока еще нет. Арчи тоже пока нет. Сначала я хочу как следует повеселиться. Одна девочка из нашей школы, Флоренс, сказала, что у ее сестры было пятнадцать помолвок! Она красива до безобразия, ее зовут Роза Лефевр, и она говорит, что Роза говорит, что большая ошибка — давать им накидываться на тебя, потому что упустишь самое веселое время. Роза говорит, что, как только им скажешь «да», они становятся задаваками. И она говорит, если они такие после помолвки, то какие же они будут после свадьбы? Вот почему она не затягивала свои помолвки. Она говорит, что трех недель вполне хватает. Но Флоренс говорит, однажды это было вообще три дня, только тогда был ужасный скандал, ее отец сказал, что он этого не потерпит. Роза скандалила, но после этого еще много раз была помолвлена. Как ты думаешь, с кем лучше быть помолвленным — с Арчи или Чарлзом?

Маргарет подошла к столу, положила сверток и начала разворачивать его.

— Ни с кем, пока не будешь уверена.

— О, но я хочу помолвку! Чтобы кольцо, и подпись, и все рассказать девушкам. Я не хочу ждать. Если мне не понравится быть невестой, я и не буду, да? Ты так и не сказала, была ли помолвлена. Я думаю, была. Какое у тебя было кольцо? Я никак не решу, какое мне нужно кольцо. Иногда думаю — сапфир, иногда — бриллианты. Я думаю, блондинкам не стоит носить рубины, как ты думаешь?

Маргарет с шумом сложила оберточную бумагу, сунула ее на дно бюро из орехового дерева и только тогда ответила:

— Подожди, пока сама не решишь.

Вдруг Грета вскрикнула. Она подпрыгнула, подбежала к столу, обеими руками схватила настольную книгу, которую Маргарет только что развернула.

— Маргарет! Откуда это у тебя?!

Маргарет удивилась: Грета была взволнована так, что у нее пылало лицо.

— Книга моя, она принадлежала моей маме.

— О! — Грета смотрела на книгу. — Она… ты знаешь, я подумала, что она моя, точно. Поэтому испугалась до безобразия, никак не могла понять, как она очутилась у тебя.

Маргарет подошла к столу — настольная книга лежала между ней и Гретой. Книга была обтянута зеленым сафьяном с тонким диагональным рисунком; уголки у нее были потрепаны; в углублении обреза — медная пластина с медной ручкой; между пластиной и верхней обложкой потускневшим золотом блестели инициалы: Э.М.Б.

Грета потрогала кожу.

— Я подумала, что она моя! Она… она точно такая, как моя!

— Все старые книги похожи.

— Но не на всех одинаковые инициалы! На моей — о, как глупо! На моей стояло М.Э.Б., а не Э.М.Б — но они ужасно, ужасно похожи. — Она погладила пальчиком инициалы. — Это книга твоей мамы? Как ее звали?

— Мэри Эстер Брандон.

Грета вскрикнула:

— Эстер Брандон?! Маргарет, не может быть! Так вот почему ты так ужасно-ужасно удивилась, когда спросила, как меня зовут, а я сказала Эстер Брандон! Маргарет, поэтому ты и привела меня к себе домой? О, Маргарет, как ты думаешь, мы с тобой родственники?

Маргарет не ожидала, что будет так шокирована вопросом Греты, не родственники ли они. Она стояла положив обе руки на книгу и наклонившись над ней. Маргарет была напугана.

— Ты говорила, что назвалась Эстер Брандон, потому что нашла обрывок письма с подписью моей матери.

— Оно было подписано Эстер Брандон.

— Так звали мою мать, пока она не вышла замуж за моего отца, — сообщила Маргарет.

— Ты сказала Мэри Эстер.

— Она никогда не называла себя Мэри.

— Но это ее инициалы, ведь она М.Э.Б.? — настаивала Грета.

— Да, конечно.

— Но на моей книге так и было написано золотом — М.Э.Б.! А здесь стоит Э.М.Б., — она со злостью ткнула пальцем в букву «Э». — Первая «Э», Маргарет, — ЭМБ. На моей МЭБ, а не на твоей.

Маргарет была потрясена. Нет, это смехотворный аргумент!.. Это ничего не значит… не может значить!.. Она притворно засмеялась.

— Вообще-то я не знаю, какое из ее имен идет первым, но это ее инициалы.

— Что там внутри? — спросила Грета.

— Она пустая. Я хочу ее убрать.

— Маргарет, открой! Я хочу посмотреть, похожа ли она на мою изнутри. Моя открывалась так.

Она сдвинула замочек в сторону, и крышка подскочила. Маргот обошла вокруг стола.

— Там правда ничего нет, Грета. Пара карандашей, и все.

Гладкие кедровые карандаши, один даже не заточен. Маргарет вынула поддон.

— Видишь, ничего больше нет.

Грета склонилась над книгой.

— В моей вот тут внизу был узенький ящичек, под чернильницей. Там и было то письмо, обрывок с «Эстер Брандон». Я бы ни за что не нашла его, но я уронила книгу, кусочек дерева откололся, и я увидала, что там есть ящичек. Я его выковыряла шпилькой, а там в уголке застрял мятый обрывок бумаги. Я увидела его, когда вытащила ящичек. Маргарет, в твоей тоже есть такой ящичек, я его нащупала! О-ох! Вылезает! Маргарет, в нем что-то есть!

Маргарет оттолкнула ее. Узкий ящичек был сдвинут с места, и в нем виднелась бумажка. Она выдернула ящик до конца.

Это был длинный конверт, сложенный вдвое так, чтобы уместился в ящичек. Она ощупала конверт, и ее снова охватил страх. Она смотрела на оборотную сторону конверта, не решаясь перевернуть его.

— Что там? — сказала Грета. — Маргарет, посмотри же, скорее посмотри!

Маргарет Лангтон перевернула конверт. Бумага толстая, желтоватая. Длинная складка посредине, три поперечных. Четким, ясным почерком выведена надпись: «Наша декларация о браке. Э.С.».

— Ух ты! — Грета от возбуждения ущипнула Маргарет. — Ой, Маргарет, я вся дрожу!

Маргарет разглядывала четкий почерк, все больше хмурясь. Он был ей совершенно незнаком. Кто такая Э.С.? Эстер Брандон стала Эстер Лангтон, потом Эстер Пельхам. Она не сразу почувствовала, что Грета вцепилась в ее руку:

— Маргарет! Маргарет! Это почерк моего отца!

Она сказала: «Чушь!» — так пылко и громко, что маленькая комната отозвалась эхом.

Грета отпустила руку Маргарет и выхватила конверт.

— Это он! Это он! Это почерк бедного папы! Это правда! И инициалы его — Э.С., Эдвард Стандинг.

Маргарет протянула к конверту жесткую, одеревеневшую руку.

— Пожалуйста, верни.

— Здесь сказано: «Наша декларация о браке». Маргарет, это почерк моего отца! Открой, открой скорее! Как ты не понимаешь, что это ужасно важно?! Это то, что ищет мистер Хейл! Это правда папин почерк. Открой, ну открой же!

— Тихо, — сказала Маргарет.

Грета повисла на ней, и, почувствовав теплые руки Греты, Маргарет поняла, как ей самой холодно. Холодно и страшно.

Грета обняла ее.

— О Маргарет, дорогая, оно было в настольной книге твоей матери! О Маргарет, я вся дрожу — вдруг окажется, что мы с тобой сестры?

Маргарет злобно оттолкнула ее:

— Придержи язык, дурочка!

Безвинно обиженная Грета уставилась на нее:

— А что, я была бы счастлива быть твоей сестрой. Открой, открой же!

Маргарет приподняла клапан конверта. Он был приклеен, но только чуть-чуть. Клапан отлепился без разрыва.

Конверт был пуст.

Глава 27


— Маргарет, что с тобой?

— Там ничего нет. Конверт пустой.

— Ты уверена?

— Посмотри сама.

Грета посмотрела конверт на свет, перевернула, потрясла — внутри ничего не было.

— Забавно… Папин почерк, папины инициалы… смотри! Тут что-то стерто! Видишь — под Э.С.? Разве ты не видишь, что бумага протерта?!

Она прижалась к Маргарет, сунула конверт ей в руку, показала пухлым пальчиком. Под инициалами Э.С. бумага была потрепана, как будто ее подчищали, причем очень старательно, с большой осторожностью.

Маргарет поднесла ее поближе к лампе. Там действительно что-то было стерто — инициалы? Она перевернула бумагу и увидела едва заметные следы букв. Две буквы сначала были написаны, а потом уничтожены. Первую букву разобрать было невозможно, вторую… нет, с ней тоже ничего не выйдет. Никто не разберет, что это за слабый след. С чего она взяла, что это должна была быть «Б»?..

Она подошла к ореховому бюро, выдвинула один из ящиков. Пока Маргарет стояла спиной к Грете, на нее нахлынуло неожиданное и яркое воспоминание. Один взгляд на надпись на конверте — и мгновенная вспышка памяти. Ей лет пять-шесть; она открывает дверь комнаты; из высоких окон льется свет; свет падает на мамино белое платье. Необычайно ясно она видит картину: Эстер Лангтон в белом муслиновом платье до полу с длинными оборками; на запястье черная бархатная ленточка; букет алых гвоздик там, где концы кружевной муслиновой косынки скрещиваются на груди; черные волосы блестят на солнце. В комнате находится еще одна женщина, маленькая и пухлая, в сиреневом платье. Они не видят Маргарет. Она открывает дверь и слышит, как мать говорит: «Декларация… декларация». Мгновенное детское удовольствие от ритма этих слов. Потом мать говорит: «Лесбия, ребенок!» — и они смотрят на нее.

Вот и вся картина. Не в словах, а в мгновенном впечатлении. Появилась — и исчезла, пока она запирала конверт в ящик.

Раздался звонок, она обернулась и увидела, что внимание Греты переключилось на новый предмет.

— Я думаю, это Арчи. Он говорил, что будет в наших краях. Я думала, что он не придет, но хотела, чтобы пришел, только я ему этого ни за что бы не сказала.

Маргарет пошла к двери. Не раздумывая, она захлопнула за собой дверь в комнату и вышла к Арчи на лестницу, придерживая дверь.

— Арчи, ты перечитал уйму книг на разные темы. Меня очень интригует одна вещь, которую я не понимаю. Я про нее услышала и хочу знать, что это значит.

Арчи уставился на нее.

— Откуда такая жажда знаний? И почему на холоде? Это не предназначено для детских ушей?

Маргарет неестественно засмеялась.

— Не глупи, просто мне только что пришло в голову.

— Что же это?

— Декларация. Что такое брак по декларации?

— Шотландский брак по декларации. Старые дела — брак между сбежавшими любовниками без выполнения формальностей. Только сейчас им придется оформить его в Шотландии официально. Замечательная выдумка — ни тебе священников, ни родни, ни суматохи.

— Он действителен?

— Ты собираешься так поступить? Увы, в нашей темной стране это невозможно. Англия — самое ничтожное место на земле.

— Я такая же шотландка, как и ты. Моя мать… — Маргарет осеклась. Собравшись с силами, она спросила: — Такой брак считается действительным?

— О, вполне. Не для смеху, а вполне законный брак.

Открылась дверь гостиной, и вышла Грета.

— Что вы тут делаете?

— Обсуждаем шотландские законы о браке, — сказал Арчи. — Я чистый шотландец, а Маргарет наполовину; а когда встречаются два шотландца, можешь ставить девяносто девять против одного, что они заговорят о законах или о теологии. Мы из этого созданы.

Грета хихикнула и надула губки.

— Я ничего не знаю о теологии. Ты мне расскажешь?

— Ты не шотландка.

— О, шотландка! По крайней мере, бедный папа — шотландец. Маргарет, ты замерзла? Может, закроем двери?

Когда они вошли в гостиную, Маргарет испуганно спросила:

— Как это твой отец шотландец? Ты, кажется, говорила, что не знаешь, откуда он.

— Я знаю, что когда он был маленький, то жил в Шотландии, потому что однажды, когда мне было холодно, он сказал: «А, пустяки. Вот выросла бы ты в Шотландии, как я!» Я спросила: «Ты из Шотландии?», но он больше так ничего и не сказал. Нет, уж лучше я не буду шотландкой, чтобы не учить такие безобразные вещи, как законы.

— Мы не будем говорить о том, что тебе не нравится, — сказал Арчи.

— Поговорим о машинах! У тебя есть машина? Ты меня покатаешь? Чарлз вчера меня катал, и я сама очень хорошо умею водить машину.

Арчи вскинул брови и гнусаво пропел:


Не вози подругу на машине,

Не катай красавицу в авто!

Она нежно имя «Чарлз» промолвит,

Ты нажмешь на газ — и ты никто!


Грета визжала от восторга.

— Чудесно! А ты еще знаешь? У тебя есть гавайская гитара? Ты умеешь на ней играть? Ты меня научишь? Ой, скажи, что научишь! Хочу до безобразия! А миссис Бьюшамп сказала, что это не для леди, а мамзель никому в школе не разрешала, хотя мы просто изнывали!

Маргарет не слушала, что ей отвечал Арчи. Она задвинула в угол старую настольную книгу, села за бюро и стала перебирать бумаги и складывать их в аккуратные стопки. Ее пугали собственные мысли. К ней опять вернулась эта картина: мать стоит в лучах солнца — удивительно ясная и отчетливая картина, насыщенная светом и красками. Черные волосы Эстер Лангтон, их бриллиантовое сияние, белое платье, красные гвоздики и солнечный свет. Маленькая дама в сиреневом платье, которую зовут Лесбия. Голос матери, произносящий: «Это был брак по декларации»…

Она разорвала пару писем, бросила их в мусорную корзину. В голове продолжали одна за другой всплывать слова и фразы: «Наша декларация о браке. Э.С…. Это почерк бедного папы… это точно он и его инициалы… Он вырос в Шотландии!.. Я думала, ты не знаешь, откуда он… Конечно, вам придется оформить его в Шотландии официально… Я наполовину шотландка, со стороны Брандон… У мамы законный шотландский брак… Наша декларация о браке… Э.С…. Это был брак по декларации».

Рука Маргарет так дрожала, что она выронила письмо. К чему эти мысли? Что на нее нашло? Она постаралась прогнать мысли и сосредоточиться на письмах, которые нужно рассортировать. Заставила себя прислушаться к болтовне Греты.

Грета и Арчи сидели рядышком, и она смотрела ему прямо в лицо.

— У Чарлза усы, а почему ты не носишь усы?

— Бедняга Чарлз выглядит лучше, если закрыть ему часть лица.

— Неправда!

— Откуда ты знаешь? Я знаю потому, что играл с ним в детстве. Я знал этого парня еще тогда, когда у него ни один волосок не пробивался на подбородке; это искаженная цитата из Шекспира.

Грета хихикнула.

— Ты знаешь до безобразия много цитат! Я ничего не знаю, кроме «Друзья, соратники, солдаты!». Я каждый раз сбиваюсь на третьей строчке стиха. Я думаю, что Шекспир глупый. А ты как думаешь?

— Бедный старый Вильям!

— Глупый до безобразия, — сказала Грета.

Слова доносились до Маргарет как будто издалека, как будто люди разыгрывают пьесу, и то, что они говорили, не имело к ней никакого отношения. Маргарет думала о матери. Как мало она знает о ее прежней жизни! Она помнила только Эстер Пельхам, а Эстер Пельхам никогда не говорила о том времени, когда она была Эстер Лангтон и Эстер Брандон. Ей это не казалось странным: раз Эстер Пельхам не оглядывается на прошлое, значит, она вполне довольна настоящим, ее жизнь полна восторгов, предоставляя ей свежие интересы, краски, новые миры для завоевания и наслаждения. Зачем такой женщине оглядываться назад? Единственным и необъяснимым поступком в жизни Эстер Пельхам был Фредди Пельхам. То, что он был преданнейшим из ее обожателей, не вызывало удивления. Но то, что она избрала его в мужья?.. Он ее обожал, и она семнадцать лет принимала его обожание. Маргарет не находила ни единой трещины в этом странно-счастливом союзе.

В этот момент в комнату вошел Фредди. Она озадаченно посмотрела на него. К Фредди можно относиться с нежностью, но в нем нет ничего романтичного… А Эстер Пельхам…

Фредди был бодр и весел.

— Ну-ну, рад тебя видеть… и мисс Грету. Нет-нет, я должен помнить о своих привилегиях, вы — Грета, так? И я надеюсь, вы не забудете, что меня надо называть Фредди. Что? Чушь! Вы должны, иначе я буду думать, что постарел, а? Вот послушайте: Марлей Милтон — Маргарет, ты помнишь Милтона? — так вот, он на пять лет старше меня и к тому же растолстел. Про меня никто не скажет, что я растолстел. Так вот, старина Морлей взял да обручился с богатой наследницей — как я слышал, с небывалой выгодой для себя, — мисс Грей, или Мей, или Уэй, вечно я путаю имена… Только вчера встретил Джека Кросби, говорю ему: «Как там Полли?» — а он нахмурился. Тут я вспоминаю, что Полли его обманула, бросаюсь сам себе на выручку и говорю: «Нет-нет, конечно, я хотел сказать Силвия, как наша дорогая малышка Силвия?» А он… ой!.. посмотрел на меня со злостью и ушел, а следующий, кого я встретил, объяснил мне, что они с Силвией не разговаривают. Я все-таки надеюсь, что он не держит зла, ведь я никого в жизни не обидел, а?

Фредди растекался в счастливой болтовне. Он выдал Грете цветистый комплимент, рассказывал бессмысленные и бесконечные истории о людях, которых никто не знал и знать не хотел. Таким самодовольным Маргарет не видела его со дня смерти матери. Когда он поднялся, чтобы уходить, она оттащила его в сторону и задала вопрос, который хотела задать весь вечер:

— Фредди, у мамы была подруга по имени Лесбия?

Фредди сдвинул брови.

— У нее было столько подруг! Думаю, не найдется никого, кто имел бы столько друзей.

— Да, это так. Но я помню, что, когда я была маленькая, была какая-то женщина по имени Лесбия.

— А что с ней?

— Ничего. Я просто спросила.

— Лесбия?.. Лесбия?.. Ты уверена, что Лесбия, а не Силвия?

— Уверена.

— Потому что у нее была Силвия, которая вышла замуж за Нигеля Адейра. Нет… нет, не так. Нигель женился на Кити Леннокс, так что на Силвии женился Ян. Я помню, что Ян женился на такой черненькой девушке, которая немного косила… конечно, некоторых это приводило в восторг, но только не меня, а Силвия…

— Я не про Силвию, я про Лесбию.

Фредди просиял и спросил:

— Лесбия Войн?

— Не знаю. Кто такая Лесбия Войн?

— Она была подругой Эстер, когда мы поженились. Но, по-моему, она уехала в Америку… Да, я так думаю.

— Никогда о ней не слыхала.

— Она ей писала… да-да, начинаю припоминать, она писала. А потом перестала. Такие вещи всегда кончаются, как ты знаешь. Была еще Джанет Гордон… Джоан, Джиан, Джейн… Провалиться мне, если я могу запомнить женские имена! Но ручаюсь, что начинается с Дж. Нет! Эльспет Гордон, вот как! А может, Кэмпбел?.. Спаси господи, я не уверен. Но как же так, она писала по десять раз на неделе, а я не могу даже вспомнить ее имя!

Арчи попрощался с Гретой. Он что-то прошептал ей на ушко, Грета покраснела и затуманилась. Фредди погрозил ей пальцем:

— Не верьте ни единому слову! Я не знаю, что он говорит, но вы не верьте. Все молодые люди одинаковы. Не забывайте, что завтра вы у меня обедаете.

Ему не удалось привести Арчи в замешательство.

— Я тоже у тебя обедаю? — спросил он.

— А разве я тебя не пригласил? Хочешь, приходи. Чем больше народу, тем веселее, а? Полвосьмого, и не опаздывать. Всем доброй ночи. Доброй ночи, Грета. — Он пожал Грете руку и задержал ее в своей. — Разве вы не скажете мне: «Доброй ночи, Фредди?»

Грета хихикнула, поймала недовольный взгляд Арчи и одарила Фредди сияющей улыбкой.

— Доброй ночи, Фредди, — сказала она.

Глава 28


— Я еще никогда не была в гостях, — сказала Грета. — Я волнуюсь до безобразия. Я так боялась, что мы опоздаем, потому что Маргарет задержалась в своем ужасном магазине на сто часов. Я уже полчаса просидела одетая, когда она пришла.

Сияющий Фредди Пельхам встречал гостей.

— Это ваш первый обед в гостях? А мой — последний в этом доме.

— Почему последний?

— Разве Маргарет вам не сказала, что я уезжаю?

За нее ответил Чарлз:

— Она говорила, но я не знал, что ты уедешь так скоро.

Фредди пригорюнился.

— Что хорошего меня ждет, если я останусь здесь? Мне это невыносимо, и это факт.

— Ты не продаешь дом?

— Нет. Я его запру, пусть стоит. Смогу вернуться, если захочу. Сегодня у меня небольшой прощальный обед, и вы составите мне компанию.

Даже Маргарет удивилась:

— Я думала, ты уедешь в конце месяца.

— Завтра я перебираюсь в свой клуб — распускаю слуг и все такое. И могу улизнуть в любой момент не прощаясь. Терпеть не могу прощаться. Не знаю, что при этом говорить, — я просто улизну, и следующее, что вы обо мне услышите, будет на открытках из Константинополя или Гонконга… А теперь давайте наслаждаться. Значит, это ваш первый выход в гости? — Фредди переключил свое внимание на Грету. — Подумать только! Не знал, что мне достанется эта честь. А Маргарет опаздывала? Как печально! Что ж, представлять вас друг другу не надо, как я понимаю, а? Великолепно! Позвольте сделать вам комплимент: у вас чудесное платье!

Грета хихикнула.

— Оно не мое, а Маргарет. Знаете, у меня нет ничего из своих вещей.

— Неужели? В самом деле? Как печально!

Маргарет взяла Грету под руку:

— Пойдем, покажу тебе вещицу из нефрита. Такая прелесть! Я ее очень любила, когда была маленькая. Посмотри, виноградины под лампой просвечивают.

Ей удалось переключить внимание Греты, и, идя к столу под руку с Фредди, та уже оживленно обсуждала, пойдет ли ей зеленое: «Ярко-зеленое, как эта забавная виноградная гроздь», «Фредди так думает?», «Но мне нужно носить траур по бедному папе».

Маргарет увидела, что Чарлз вскинул брови. Он предпринял героическую попытку отвлечь Грету от темы «бедный папа».

— Ты должна всегда носить белое. Как героини в древности — они ходили в белом муслине с голубым поясом. Тогда ты будешь чувствовать себя уверенно. Когда женщина надевает белое платье с голубым поясом, она становится героиней, и никому не придет в голову, что она переодетая авантюристка.

— Очень мило, — сказал Фредди, — очень мило. Я всегда любил смотреть на красивых девушек в белых платьях. Твоя мать, — он обратился к Маргарет, — в белом платье была восхитительна. Помню, когда с нее писали портрет для миниатюры, она сказала, что хочет надеть цветное, а дама, которая ее рисовала, не слышала. Спаси господи, не помню, как ее фамилия? Тод?.. Нет, не Тод. И не Макинтош… Ах, как глупо, ведь твоя мать так много о ней говорила. Помню, она сказала: «Как жаль, что она вышла замуж за своего кузена и уехала с ним в Британскую Колумбию, и с тех пор о ней ни слуху ни духу». Нина… да, Нина., но не Маклин… Господи, как глупо! Она необычайно хорошо рисовала, каждый год выставлялась в Шотландской академии. Но я не помню фамилии.

— Может, написано на миниатюре? — предположил Арчи.

— Да-да, конечно… Мы потом посмотрим… А пока вы должны попробовать это блюдо, оно необычайно вкусное. Маргарет, ты ничего не ешь. Дорогая, я просто настаиваю. Кстати, насчет старой настольной книги твоей матери… О господи, забыл, что хотел сказать, но было что-то такое, что я собирался сказать… Что же?

— Когда мама ею пользовалась? — спросила Маргарет.

— Не знаю. Это старая вещь, она не стоила того, чтобы забирать ее с собой, дорогая.

— Еще как стоила, — сказала Грета. — Мы восхитились до безобразия, когда нашли в ней ящичек!

— Ящичек? — переспросил Фредди со странной интонацией в голосе.

— Потайной ящичек, как в моей книге, под тем местом, где ставят чернильницу. Маргарет сама ни за что бы не нашла, правда, Маргарет? Я бы тоже не нашла, но у меня точно такая же книга, и я свою уронила, когда спускалась с чердака, кусочек откололся, и я увидела ящичек. Когда я увидала книгу Маргарет, я подумала, что в нем тоже есть такой ящик. И он был! — торжествующе закончила Грета.

Белое платье, которое Маргарет купила себе на весну и только один раз надевала, необыкновенно шло Грете. В электрическом свете ее волосы отливали золотом. Опершись голыми локтями о темный полированный стол, она с детским возбуждением говорила:

— Ну не смешно ли, что у Маргарет точно такая же книга? Мы разволновались до безобразия, когда вытащили этот ящик, а там был конверт про свидетельство.

Они сидели за круглым столом. Справа от Фредди Пельхама — Маргарет, слева — Грета. Арчи сидел возле Маргарет, Чарлз возле Греты. Как только Грета произнесла слово «свидетельство», на ее атласную туфельку тяжело надавил мужской каблук. Она ойкнула и возмущенно повернулась к Чарлзу:

— Ты наступил мне на ногу!

— Дитя мое, я никогда не наступаю на людей.

— Значит, Арчи. Наверное, испортил туфлю. Арчи, ты зачем наступил мне на ногу?

Арчи возмущенно отверг обвинение. Фредди был полон суетливого участия.

— Вам больно? Надеюсь, вы не очень пострадали, тем более что вы рассказывали такую волнующую историю. Так вы говорите, достали ящичек из книги и что-то там нашли?

Грета кивнула:

— Хитро было запрятано. Мы разволновались до безобразия. Но я, наверное, не буду про это рассказывать, потому что я вспомнила, что обещала не говорить, так что не надо спрашивать. Наверное, это Чарлз наступил мне на ногу — только он перестарался, и мне больно до безобразия.

Она устремила обвиняющий взгляд на Чарлза, и он расхохотался.

— Грета, если ты не прекратишь вести себя как несносное дитя, я отвезу тебя назад и запру в квартире.

— Какой ужас! Фредди, правда, он ужасный?

— Он тиран, — сказал Фредди. — Он долго путешествовал, жил среди дикарей и забыл, что такое манеры. Не обращайте на него внимания. Мы восхищены вашим открытием! Не обращайте внимания на Чарлза. Так вы говорите, нашли свидетельство? Какое свидетельство?

Грета помотала головой.

— Я обещала, что не скажу, и не скажу. Раз обещала, значит, нельзя, правда? Но я расскажу о том, о чем не обещала, а оно волнующе до безобразия. Это случилось сегодня вечером, и никто не знает, кроме меня.

— Да что вы говорите! — подбодрил ее Фредди.

Чарлз откинулся на стуле и посмотрел на Маргарет: та смотрела на Грету беспомощно и испуганно — беспомощности было больше. Он отметил про себя, что у нее такой измученный вид, будто она давно не спит и не ест. Наспех надетое черное платье делало ее еще бледнее. Почему она так выглядит? В глазах не осталось былого огня, в них только усталость и безнадежность.

Грета начала свой рассказ. С равным успехом Чарлз мог бы попытаться остановить водопад.

— Ужасно волнующая история. Даже Чарлз ничего не знает, потому что все случилось после того, как он меня привез домой, и до того, как пришла Маргарет.

— Что случилось? — спросила Маргарет.

— Так вот, Чарлз привез меня домой — о, Фредди, вы знаете, я умею водить машину, правда, Чарлз? Я проехала две мили, и Чарлз ни разу не притронулся к рулю.

— Что случилось после того, как ты оказалась дома? — с нетерпением спросил Арчи.

— Так вот, я решила написать Стефании, что умею водить машину. Написала. Потом решила пойти и отправить письмо. Ну, я вышла, а напротив дома стояла большая машина, и шофер расхаживал туда-сюда. Я остановилась под фонарем проверить, хорошо ли заклеила письмо, и пошла к почтовому ящику. А когда шла по темному участку вдоль сада, я оглянулась, потому что что-то услышала. Я увидела, что эта большая машина едет за мной — так медленно, как будто крадется. Я подумала, что она собирается остановиться, и она остановилась! Я побежала к почтовому ящику, бросила письмо и пошла обратно. А машина так и стояла на том же месте!

Грета говорила все быстрее и быстрее, щечки у нее раскраснелись — рядом с ней Маргарет казалась привидением.

— Пока ничего волнующего, — сухо заметил Чарлз.

— Еще будет, подожди. Когда я подошла к машине, то очень испугалась, потому что шофер со мной заговорил. У него был хриплый голос, он сказал: «Быстро в машину, мисс!» А я сказала: «Это не моя машина». А он вылез, пошел за мной и сказал, что меня хочет видеть Эгберт.

— О господи, — сказал Чарлз, обращаясь сам к себе.

Фредди озадаченно переспросил:

— Эгберт?

— Ой, я не должна была этого говорить! Но вы же никому не скажете, правда? И Арчи тоже. Я не хотела называть имена, но ужасно трудно запомнить, что можно говорить, а что нельзя. Вы будете ужасно милым и забудете, что я сказала «Эгберт», правда?

Фредди заверил ее, что уже забыл.

— Этот тип заговорил с вами? Какая дерзость! И что было потом?

— Он сказал, что меня хочет видеть мой кузен — так будет правильно? Я не называю его имя.

— Что случилось? — спросил Арчи.

— Я просто побежала и закричала. А он сказал: «Не поднимай шум». А я еще громче закричала и побежала как не знаю кто. А он схватил меня за руку. Ну разве не безобразие! Но тут как раз по переулку проехали две машины, он испугался, выпустил мою руку, и я без оглядки бежала до самого дома. Вот видите, какое ужасное происшествие!

Глава 29


Обед наконец закончился. После такой всесокрушительной неосмотрительности Чарлз был так раздражен, что готов был отказаться от всех своих планов. Фредди и Арчи — полбеды, но это беспечное существо, если ее не запереть в клетку, разболтает все каждому встречному. Он с тоской подумал о необитаемом острове и тут же — с ненавистью — о Маргарет. Если бы не она, он бы ни за что не полез в это чертово дело.

Девушки поднялись наверх надеть пальто. Фредди выскочил из дома подозвать машину. Арчи укоризненно посмотрел на Чарлза:

— Зачем учить невинное дитя что-то скрывать?

Чарлз не ответил, только нахмурился.

— Зачем держать меня в стороне? Зачем притворяться?

— К чему ты клонишь?

— Ведь она — Маргот Стандинг, так?

— Ты догадался, когда она сказала «Эгберт»?

— Я догадался, когда увидел ее во второй раз, — сказал Арчи. — Ей нужно долго практиковаться, чтобы научиться что-то скрывать. Фредди знает?

— Думаю, теперь знает. Эгберт — не то имя, с которым подыхают под забором. Послушай, Арчи, нам надо поговорить. Может, после шоу? Отвезем девушек, а сами поедем в «Люкс»?

Арчи кивнул, и в это время вернулся Фредди. Наверху Грета вцепилась в руку Маргарет:

— Он так и не показал нам миниатюру. Маргарет, я ужасно хочу увидеть портрет твоей матери.

— Зачем тебе на него смотреть? Он не имеет к тебе никакого отношения, — ровным голосом сказала Маргарет.

— Я ужас как хочу. Когда я увидела имя Эстер Брандон на том клочке бумаги, у меня появилось ужасно странное чувство. Я просто должна увидеть ее миниатюру! Где она? Ты можешь показать?

— Она в кабинете у Фредди, — выдавила из себя Маргарет.

— Скорее покажи! О, надевай скорее пальто, пойдем, покажи!

Она чуть не плясала от нетерпения, оглядываясь на Маргарет и подгоняя ее.

Кабинет оказался встроенной между этажами комнатой, где царил полнейший беспорядок и хаос. Он был завален фотографиями, трубками, ружьями, рыболовными снастями, альбомами, пачками старых журналов и беспорядочными кипами писем и счетов.

— Фредди безнадежен, — сказала Маргарет.

— Где миниатюра?

— На столе. — Она сдвинула в сторону «Тайме» и две газеты комиксов. Под ними лежала старомодная шкатулка для миниатюры с замочком на дверце. Дверца была заперта.

— Ой! — Грета кинулась к столу и перегнулась через него. — О, это папина! Маргарет, это папина!

Маргарет молча стояла и смотрела.

— Маргарет, это папина! Открой!

— О чем ты говоришь? — очень медленно произнесла Маргарет.

— У папы была такая шкатулка. Она стояла у него на столе. Я говорила о ней мистеру Хейлу. Мне только раз удалось в нее заглянуть, мельком. О, Маргарет, открой, открой!

Маргарет положила руку на кейс.

— Она заперта, Грета.

— Отнеси ему, пусть откроет. О, я хочу увидеть, что внутри!

— Я не могу этого сделать.

— На папиной по кругу были бриллианты. На этой есть бриллианты?

— Нет, там все ровно — только портрет мамы в белом платье.

— На моей маме тоже было белое платье. Наверное, это моя мама. Разве ты так не думаешь? Там по кругу бриллианты. Они сверкали как не знаю что.

— Грета! Маргарет! Поторопитесь! — донесся из холла недовольный голос Фредди.

— Поздно! Нам нельзя опаздывать! Мы идем! — с тоской воскликнула Грета и выбежала из комнаты.

Маргарет задержалась. Она положила обе руки на шкатулку и открыла дверцы — они легко открывались. На нее смотрела Эстер Брандон. На ней было белое платье. Она безмятежно улыбалась. Весь мир был у ее ног. Маргарет закрыла шкатулку и медленно вышла из комнаты.

Шоу было очень удачное, по крайней мере так считали Грета и Фредди. Песни, танцы, цветные прожектора, роскошные декорации… Такое может быть разве только на земле грез.

Грета была на седьмом небе. Она сидела между Арчи и Фредди и в интервалах шептала: «Умно до безобразия!», «Дивно до безобразия!» и «О, это удивительно!»

Реплика Арчи «отвратительный тип» была воспринята с возмущением:

— Он чудный! У него ресницы длиннее, чем у Чарлза! Я думаю, он просто душечка.

Арчи состроил рожу и тихо напел: «О, тебе нужен кто-то, кто на тебя посмотрит».

— Переделка цитаты из «Ох-кей», — сказал он.

— Не так! Там такие слова: «О, мне нужен кто-то, кто на меня посмотрит».

— Но я так и сказал. Говоря обычным языком, ты хочешь, чтобы за тобой присматривали.

— Я не хочу! Я сама могу за себя постоять. Мне восемнадцать лет, и я на Рождество должна была кончить школу. Конечно, ты старше меня, но я уже взрослая, учти. Сколько тебе лет, Арчи? Ты старый до безобразия?

— До безобразия. Да мы с беднягой Чарлзом ровесники.

— Сколько лет тебе?

— Двадцать семь, — сказал Арчи. — Но Чарлзу неделю назад исполнилось двадцать восемь, теперь у меня перед ним преимущество.

— Двадцать восемь — это ужас как много, — осуждающе сказала Грета. Она прильнула к Арчи и шепотом спросила: — А Маргарет такая же старая?

— Чш-ш! Ей двадцать четыре. Печально, правда?

Грета призадумалась.

— К тому времени как мне будет двадцать четыре, я уже давно буду замужем. Она старовата, но я ее все равно люблю.

Занавес упал в последний раз, и они вышли на улицу. Было ветрено, но дождь уже прошел. Тротуары были мокрые, и ветер сырой.

Фредди резво шагал впереди своих гостей.

— Пройдем до угла, перейдем на другую сторону. Там Арчи проще будет найти такси. Это лучше, чем ждать в толпе. Полезно подышать свежим воздухом, а? — тараторил он. — Хорошо, что дождик кончился, а? Я помню, однажды… — Фредди обратился к Грете, и до Чарлза, который шел впереди, долетали обрывки анекдота: «…и я сказал, что понесу ее, раз так мокро… как печально, правда?., из всех только один я… я думаю, ее звали Гвендолин Джонс, но я не уверен…»

Они вышли на островок посреди дороги. Арчи перебежал на другую сторону. Фредди суетился вокруг Греты и Маргарет.

— Дорогая, дайте вашу руку. Маргарет, ты лучше возьми Чарлза под руку.

Чарлз услышал, как Маргарет сказала: «Мне не нужна ничья рука», и тут все разом двинулись с островка на дорогу. Он видел Грету и Маргарет, идущих вместе, Фредди рядом с Маргарет, и когда полпути было пройдено, раздался пронзительный крик. Кричала Грета. В голосе ее был мучительный страх. Чарлз видел только пришедшую в замешательство толпу. Впереди застыл автобус.

Он протолкался вперед и увидел, что Грета, слава богу, не попала под автобус — она лежала возле колеса: руки раскинуты, белокурые волосы перепачканы грязью, лицо в грязи. Фредди и кондуктор автобуса подняли ее, и, когда Чарлз пробился к ним, она начала плакать. Он поискал глазами Маргарет и увидел, что она стоит прямо и неподвижно. Фонарь освещал ее лицо…

Чарлз почувствовал, как у него перевернулось сердце. Все случилось в один миг, и вмиг прошло. Водитель автобуса громко и категорично повторял: «Говорю вам, она не пострадала. Говорю вам, никто до нее не дотронулся». Его оправдания смешивались с рыданиями Греты и криками Фредди: «Какая неосторожность! Вы чуть не задавили эту юную леди!»

Чарлз спросил: «Что случилось?» — и испугался звука собственного голоса. Испугалась и Грета. Она еще громче зарыдала и повисла у него на шее с воплем: «Увези меня! Чарлз, пожалуйста, увези меня домой!»

Появился полицейский.

Фредди оказался в своей стихии:

— Констебль, большая неприятность — эту юную леди чуть не задавили. Мы все вместе переходили через улицу, моя дочь, эта юная леди и я… И она поскользнулась… Я верно говорю, дорогая? О, мы должны благодарить Господа, что она не пострадала! Она поскользнулась и упала прямо перед автобусом. Ну, дорогая, успокойтесь, вы в безопасности. Не плачьте, не надо. Вы не ушиблись?

— Никто до нее не дотронулся, — твердил водитель все так же громко и агрессивно.

— Вы пострадали, мисс? — спросил полицейский.

Чарлз снял со своей шеи руки Греты, и она вцепилась ему в плечо. Даже с перепачканным лицом она была очень хорошенькой.

— Меня чуть не задавили, — сказала она.

— Вы пострадали, мисс?

— Меня чуть не задавили, — рыдая, повторила Грета. — Кто-то меня толкнул, и я упала прямо под этот ужасный автобус.

— У вас есть какие-нибудь претензии, мисс?

— Нет-нет. — Она оглядела себя, увидела белую юбку, выглядывающую из-под распахнутого пальто. — О, платье испорчено!

Это было похоже на кошмар. Когда Арчи подъехал на такси, Чарлзу уже начало казаться, что все это будет длиться вечно: любопытная толпа, бас водителя автобуса, истерические рыдания Греты, полицейский, делающий записи в блокноте. Маргарет оставалась вне всего этого — она стояла под фонарем, не говоря ни слова и даже не делая попытки приблизиться к Грете.

Чарлз коснулся ее руки:

— Надо отсюда выбираться. Фредди сказал, что пойдет пешком. Арчи не по пути. Я довезу вас.

Когда девушки сели в такси, Чарлз улучил момент и сказал Арчи:

— Поговорим в другой раз, сегодня не получится.

Только позже он подумал, что Арчи повел себя странно: молча повернулся и ушел.

Глава 30


Всю дорогу к дому Грета без умолку болтала:

— Какая безобразная история! Я чудом спаслась!

— Как это случилось? — спросил Чарлз.

— Мы с Маргарет шли через дорогу, и Фредди с нами, я услышала, что идет автобус, и сказала: «Ой!» — а Маргарет сказала: «Что за глупости», а я побежала, и кто-то меня толкнул, сильно до безобразия, и я упала прямо перед автобусом.

Она крепко держала Чарлза за руку — пальцы у нее были теплые и цепкие. Она все время говорила:

— Я всегда ненавидела переходы, а теперь буду ненавидеть еще больше. Чарлз, это было безобразие! Кто-то толкнул меня под автобус!

— Наверное, ты поскользнулась, — сказал Чарлз.

— Нет, это уже потом, после того как меня толкнули. Я побежала, и кто-то толкнул меня изо всех сил.

— Тебя просто толкнули в толпе.

— Меня толкнули нарочно! — возмутилась Грета. — Я все лицо испачкала, а белое платье, которое мне одолжила Маргарет, погибло. Маргарет, твое белое платье теперь испорчено. Так жалко! Но я не виновата, правда?

Она так много говорила, что совсем не замечала молчания Маргарет. Зато Чарлза это молчание мучило невыносимо.

Грета вскрикнула от восторга, когда Чарлз, расплатившись с таксистом, пошел с ними вверх по лестнице. Испуг ее уже прошел, осталось возбуждение и желание разговаривать — хорошо, что для этого у нее будет Чарлз! Но ей велели идти спать, и она расстроилась.

— Я не хочу спать! Я хочу сидеть и разговаривать… о, часами! Маргарет, давай сделаем кофе, давай поужинаем — я, ты и Чарлз? Я проголодалась до безобразия.

Маргарет стояла перед холодным камином. Не оборачиваясь, она заговорила, и голос звучал так, как будто у нее пересохли губы:

— Кофе нет. Иди спать.

От разочарования Грета застонала. Чарлз положил руку ей на плечо и довел до двери.

— Будь умница, ступай. Умойся и ложись спать. Нам с Маргарет нужно поговорить.

— О-о! — простонала Грета. Она надулась, посмотрела на него из-под ресниц и вдруг зевнула, показав хорошенькие зубки.

— Пока! — сказал Чарлз и закрыл за ней дверь.

Он вернулся к камину. Маргарет не шелохнулась. Чарлз молча смотрел на нее. Одна ее рука лежала на каминной полке, голова свесилась, она смотрела на пепел в камине, левая рука безвольно повисла вдоль тела. На безымянном пальце не было его кольца с изумрудом, рука была тоньше и белее, чем четыре года назад, — на фоне черного платья она казалась особенно белой.

Чарлз стоял, и три фразы непрерывно крутились в его голове: «Безопаснее всего уличный инцидент», «Кто-то меня толкнул» и «Все ароматы Аравии».

Он не мог отвести глаз от руки Маргарет — белой руки, повисшей так, будто из нее ушли все силы и сама жизнь.

«Кто-то толкнул меня изо всех сил», «Уличный инцидент безопаснее всего», «Все ароматы Аравии не смогут загладить…»

Маргарет подняла голову.

— Уже поздно, — сказала она.

— Да.

Она выглядела так, будто была выточена из камня: ни красок, ни чувств, ни эмоций.

— Ты уходишь?

Чарлз покачал головой:

— Нет. Я хочу с тобой поговорить.

— Да, я тоже должна тебе кое-что сказать, но уже поздно.

— Что ты хотела сказать?

Она так и не посмотрела на него, и он не мог заглянуть ей в глаза.

— Когда ты ее заберешь отсюда?

— Ты говоришь о Грете?

— Я говорю о Маргот Стандинг. Когда ты собираешься ее забрать? Сделай это побыстрее.

Наконец исчезло наваждение трех роковых фраз, и Чарлз вновь обрел уверенность. Следующий его вопрос и спокойный, будничный голос Чарлза стали для Маргарет большой неожиданностью.

— Почему ты разорвала нашу помолвку?

До сих пор она была неподвижна, но теперь застыла, как льдина на поверхности мертвой воды. Наступило молчание — такое глубокое, что стали слышны самые отдаленные звуки и в ушах зашумело. Чарлз слышал шаги далекого пешехода, гудок машины за два квартала от дома, шорох мокрых веток, с которых днем так красиво опадали желтые листья. Сейчас он, казалось, слышал даже, как они падают.

— Хочешь, чтобы я рассказала?

— Я думаю… я думаю, что лучше рассказать.

Она сделала движение, говорящее «нет». Потом еле слышно сказала:

— Из этого не выйдет ничего хорошего.

— Я хочу знать. Думаю, ты обязана мне сказать.

— Да… обязана… Но из этого не выйдет ничего хорошего. Ты только забери ее отсюда. Я больше не могу. Забери завтра, хорошо?

Чарлз с непроницаемым лицом повторил свой вопрос:

— Почему ты разорвала нашу помолвку?

Она поколебалась и села в кресло, стоящее рядом. На нем любила сидеть Грета, и возле кресла на полу валялся ее роман. Маргарет села, спрятав лицо в ладонях, уткнув локти в колени.

— Что-то же заставило тебя порвать помолвку. Я хочу знать, что случилось.

— Да, кое-что случилось… — Она помолчала. — Об этом трудно говорить.

— Что-то случилось после того, как ты ушла после танцев домой, потому что, я ручаюсь… — Он подавил в себе страсть, подступившую при воспоминании о том, как они расставались.

— Это «что-то» случилось раньше. Я об этом не знала — не знала, что оно случилось. Утром я страшно спешила, зашла за чем-то в кабинет Фредди. Ты знаешь, что он имел обыкновение перед завтраком писать письма — длинные письма, которые рассылал во все концы. Он писал их до завтрака, и в это время не дозволялось его тревожить. Предмет для постоянных семейных шуток… Так вот, я думала, что он уже закончил, и вошла. Он стоял спиной ко мне в дальнем конце комнаты и… представляешь, Чарлз, в стене была дыра.

— Что??

— Сейф. У многих есть сейфы, но я не знала, что у нас в доме он тоже есть. За картиной. Он шуршал бумагами и не слышал, как я вошла. Я дошла до стола и остановилась, ожидая, когда он повернется. Мне нужно было что-то спросить, не помню что. Я ждала. На столе лежало письмо. Знаешь, трудно вообразить, что у Фредди могут быть личные письма, он их разбрасывает по всему дому. На это письмо я обратила внимание потому, что оно было как будто на оберточной бумаге. Я прочла одно предложение и решила не продолжать. Я пошла обратно, и тут Фредди обернулся. Он ужасно испугался. Он считал, что запер дверь. Он сто раз повторил мне, что проявил небрежность, что на моем месте могла быть горничная, что какой смысл в секретном сейфе, если каждый знает, где он. Он взял с меня обещание никому не говорить. И я ушла. Наверное, он забыл, что я ушла на целый день, потому что после говорил, что искал меня. Но ты же знаешь, что меня не было дома.

Чарлз знал. Они провели тот день на реке, безоблачный день, и никто из них не мог тогда предположить, что это их последний день.

Маргарет продолжила. Ей уже легче давались слова. Как будто давящее молчание нашло наконец выход.

— Я успела только переодеться. Фредди весь вечер казался очень довольным, но когда мы пришли домой, он послал мать наверх, сказал, что хочет со мной поговорить. Я пошла за ним в кабинет, и он начал плакать. Это было убийственно. До сих пор я всегда видела его жизнерадостным. Я вообще не видела, чтобы мужчины плакали. Он сел за стол, уткнул голову в руки и расплакался навзрыд.

Она помолчала, глубоко и прерывисто вздохнула и продолжила:

— Речь шла о маме. Он сказал, что она очень больна и не знает об этом. Он сказал, что ее нельзя волновать, что это ее убьет. Потом он опять опустил голову на руки, застонал и сказал, что он ее убийца. — Опять пауза и прерывистый вздох. — Я не понимала, что он имеет в виду. Неожиданно он заговорил о моем приходе в кабинет в то утро. Он спросил, заметила ли я письмо на столе. Я о нем почти забыла. Он все спрашивал, не читала ли я его и сколько успела прочесть. Я сказала, что видела только одно предложение и имя. Я спросила: «Это имя скаковой лошади?» — Голос Маргарет упал и оборвался.

Темное и хмурое лицо Чарлза нависло над ней.

— Что ты увидела?

Не глядя на него и не отвечая, она отняла руки от лица и протянула их к потухшему камину.

Чарлз повторил вопрос:

— Что ты увидела?

— Я не могу тебе сказать… не должна… я обещала.

— Какое имя ты увидела?

— Я не знала, что это имя… я не знала, что это такое…

— Ты видела имя. Какое?

— Серая Маска, — прошептала Маргарет.

Через мгновенье Чарлз сказал:

— Продолжай.

— Он ужасно разозлился. Он кричал. Потом рассказал, что когда был мальчишкой, то вступил в тайное общество. Как ты знаешь, он с матерью жил за границей, никогда не ходил ни в школу, ни в колледж. Он сказал, что попал в дурную компанию. — Впервые за время разговора она подняла на Чарлза глаза. — Можешь себе представить, как это случилось… можешь представить, каким Фредди был в детстве.

Ничего хорошего о Фредди Чарлз не мог сказать и потому промолчал.

— Он вступил в тайное общество. Он не говорил, чем они занимались. Сказал, что политикой, но все, кто в него вступал, подписывали заявления, в которых признавались в преступлениях, за которые могли угодить в тюрьму, — они давали клятву и расписывались в совершении какого-нибудь преступления. Все было тщательно подготовлено, преступления были такими, какие они могли бы совершить. Это делалось для обеспечения безопасности общества. Фредди сказал, что вступил туда, когда ему было семнадцать лет, — в этом возрасте мальчишки ищут приключений. Так вот, через несколько лет он вышел из общества и забыл о нем. А когда у него появились деньги, его стали преследовать. Он сказал, что любил мою мать и делал всякие глупости, чтобы их успокоить, так что у них появились свежие факты, чтобы его удержать. Глупо, конечно, но я понимаю, что Фредди ничего не мог поделать — он такой, какой есть. После того как он женился на маме, стало еще хуже. Я не знаю, что они заставляли его делать, но ему это было ненавистно, и он боялся. Он сказал, что у него начались кошмарные времена.

— Почему он тебе это рассказал?

— Потому что я прочла часть письма. Он сказал, что они об этом узнали.

— Как они могли узнать?

Маргарет подняла глаза и тут же опустила. Лицо Чарлза застыло как кремень, черты лица обострились, брови сошлись в одну черную линию.

— Боюсь, ему пришлось об этом рассказать.

— Продолжай, — сказал Чарлз деревянным голосом.

— Он их боялся. Боялся так много лет, что лишился собственной воли. Он сказал, что единственный выход для меня — присоединиться к ним.

— И ты присоединилась. — Его ровный и вежливый голос задел в душе Маргарет какую-то тайную струну, задел ее гордость. Впервые в ней что-то затеплилось, в глазах мелькнула искра прежнего огня.

— Я сказала ему то, что сказал бы ты и любой другой. Я сказала, что он должен быть мужчиной и порвать с ними. А он сказал, что это убьет мать. Мы проговорили всю ночь. Он рассказал такое, что невозможно повторить. Они могли отправить его в тюрьму, и он сказал, что они так и сделают, если я откажусь, а это убьет мать. — Маргарет подняла голову. В ее глазах была усталость, опустошенность, но огонек еще горел. — Ее это убило бы, не отрицай, ее бы это убило, — повторила она.

Чарлз молчал.

— Под конец я сдалась. Фредди сказал, что это чистая формальность, только чтобы они почувствовали себя в безопасности. У него было готовое заявление, которое я должна была подписать. — На губах ее появилась тень улыбки. — Я подписала, но не давала клятвы. Я сказала Фредди, что это вздор, и пусть их удовлетворит то, что в случае, если я проболтаюсь, они могут меня погубить, и вот им моя подпись. Кажется, я признавалась в краже драгоценностей на танцах. В заявлении упоминались имена моих подруг. Все было продумано: эти вещи действительно пропали, и человеком, их укравшим, вполне могла бы быть я. Испугалась я позже, когда поняла, как хорошо все было продумано. Поняла, каково пришлось Фредди. — Она остановилась. Наступила мертвая тишина. Когда она стала невыносимой, Чарлз сказал все тем же обыденным голосом:

— Что же ты не продолжаешь?

Маргарет вздрогнула. Холод и тишина сомкнулись вокруг нее.

— Больше ничего не было.

— Думаю, что было.

— Я все сказала. — В ее голосе слышалась страшная усталость.

— Ты не сказала, почему разорвала нашу помолвку.

— Как я могла?..

— Боюсь, я тебя не понимаю.

— Как я могла? Я попала в эти ужасные силки. Я не могла дать погибнуть Фредди. Если бы я отказалась присоединиться к ним, это погубило бы нас всех; если бы разразился скандал, если бы Фредди… — я не могла выйти за тебя замуж, как ты не понимаешь?! Не могла втягивать и тебя. Не могла выйти замуж, зная, что все может рухнуть в одночасье. Я искала выход, но выхода не было. — Ее голос дрожал от страсти. — Неужели ты думаешь, что я не воспользовалась бы выходом, если бы он был? Выхода не было! Не было ничего, что могло нас спасти… — На последних словах она запнулась.

Маргарет опустила голову на руки. Никогда в жизни ей не было так холодно. О, если бы только Чарлз не так сильно ее ненавидел! Ничто не могло ее ранить — все умерло в ней перед лицом его неумолимого отвращения. Она чувствовала, как последние силы уходят из нее, и, хотя все в ней угасло, она заставила себя договорить до конца. О, если бы он хоть немного понял ее и простил! Он ее больше не любит, он любит Маргот Стандинг… Так зачем же продолжать ненавидеть?

— Спасибо. Получается, что ты пожертвовала собой, мной, всем ради Фредди, который свалял дурака, — холодно констатировал Чарлз.

Маргарет не отвечала.

— Должен признаться, я думал, что был выброшен из игры по несколько более романтичной причине, чем Фредди. — Он засмеялся и повторил: — Фредди! Боже мой. Фредди! — Внезапно в его голосе прорвалась неистовая страсть. — Бог мой! Я тебя никогда не прощу! — сказал он и вышел из комнаты и из квартиры.

Глава 31


На следующее утро Чарлз, спокойный и бодрый, позвонил в квартиру Маргарет, которая меньше всего ожидала увидеть его. Он поздоровался без всякого смущения:

— Доброе утро, Маргарет, я решил перехватить тебя, пока ты не ушла на работу. Думаю, Грета еще не вставала. Можешь сказать ей, чтобы поторопилась и собрала вещи — хотя… у нее ведь ничего нет. Ты не могла бы одолжить ей на день-два то, что ей захочется?

— Ты ее увозишь?

В тесном коридорчике было темно. Сюда проникала сырость и холод раннего утра. Он не видел ее лица — она была только черной тенью. Жидкий свет сочился из-за неплотно притворенной двери в гостиную.

— Да. Я решил дать тебе знать до того, как ты уйдешь.

— Куда ты ее увозишь?

— А ты не думаешь, что для нее будет безопаснее, если ты не будешь знать? — Он говорил намеренно жестоко. Ему хотелось ударить ее побольнее, пронзить, разрушить ее гордость.

Но у Маргарет не осталось гордости — она была разбита, как и ее сердце. Она не ответила, только повернулась и пошла в гостиную.

Чарлз вошел следом и закрыл дверь.

— Скажешь, нет никакой опасности в том, что ты будешь знать, где она? — Теперь голос его смягчился.

Маргарет подняла лицо к нему и к свету.

Неожиданно для самого себя Чарлз вдруг спросил:

— Кто вчера толкнул ее? Она сказала, что ее толкнули. И ты это слышала. Я хочу знать, кто ее толкнул.

По телу Маргарет пробежала легкая дрожь. Как будто ее коснулось нечто ужасное.

— Кто ее толкнул? — низким, жестким голосом повторил Чарлз.

Она опять задрожала. В глазах промелькнул ужас.

— Нет, это не он, Чарлз, нет!

— О ком ты говоришь?

— Он стоял с другой стороны от меня, — дрожащим шепотом произнесла Маргарет.

— Я не имел в виду Фредди. — Чарлз даже засмеялся, произнеся это имя — Фредди!

— Кого же ты имел в виду? Чарлз, это был несчастный случай. Ты же не думаешь иначе?

— Это был очень удобный несчастный случай. Хочу тебе кое-что рассказать, хотя ты и сама знаешь. Я уже сказал, что наблюдал сборище вашего общества. Я слышал, как они говорили о Маргот. Серая Маска сказал, что, если определенное свидетельство будет найдено, ее придется убрать. Он сказал, что безопаснее всего дорожный инцидент. Вчера Грета-Маргот за обедом разболтала о том, что свидетельство найдено. И через три часа произошел дорожный инцидент. Он не достиг цели, не знаю почему.

— Спроси ее.

— Нет, я спрошу тебя — ты должна была видеть, что произошло.

— Она поскользнулась.

— С чего бы это?

В ее глазах опять вспыхнул ужас.

— Не знаю… Чарлз, я не знаю!

— Я знаю. Она поскользнулась, потому что ее толкнули. Я хочу знать, кто ее толкнул.

Она посмотрела ему в глаза.

— Ты думаешь, я знаю?

Чарлз и сам не знал, что он думает. Он как будто видел кошмарный сон, в котором безумный вихрь зла сметал все подряд. Он не был уверен в правильности своих мыслей. Чарлз посмотрел на Маргарет и… проснулся.

Это было великое облегчение, и он почувствовал, будто его куда-то уносит. Он не знал, изменилось ли у него лицо, но настроение изменилось так, что ему было все равно, куда его несет.

— Так ты действительно ничего не видела? — Маргарет покачала головой, и он продолжил уже доверительно: — Видишь, что получается: они знали, где она, где ее найти. Вспомни попытку увезти ее вчера вечером. А потом — дорожный инцидент. Понимаешь, что это значит?

Перемена в Чарлзе была так разительна, что Маргарет потеряла самообладание. Он ждал от нее не ответа — ее прежний Чарлз ждал от нее помощи!

— Мы должны это остановить. Так не может продолжаться. Ты мне поможешь? Расскажи все, что знаешь.

— Но я уже рассказала.

— Ты сказала, что присоединилась к ним. Что было потом? Ты встречалась с этими людьми? Делала что-нибудь? Тебя заставляли что-то делать? — Чарлз засыпал ее вопросами.

— Я два-три раза ходила на встречи.

— И что там было?

— Ничего. В первый раз я только вошла. В комнате было два человека, оба в масках. Мне дали номер — двадцать шесть, и я ушла. Второй раз пошла год спустя. Мне предложили подписать новое заявление. Сначала я отказывалась, но в конце концов подписала.

— Фредди ходил с тобой?

— Нет, я ходила одна. В тот последний раз, когда ты меня видел, Фредди заболел. Он сказал, что будет встреча, и дал мне бумаги, которые нужно было передать. Я отдала их Серой Маске и ушла.

— Он с тобой разговаривал.

— Он спросил, действительно ли Фредди болен. Он не употреблял имя, только номер.

— А второй человек за столом? — заинтересованно спросил Чарлз. — Он сидел ко мне спиной, но ты видела лицо?

— Нет, он был в маске. Я никогда не видела лиц, только маски.

С досады он стукнул себя кулаком по колену.

— Ну что ж, я ее забираю. Вчера я постучался к Арчи, и он сказал, что отвезет ее к своей кузине Эрнестине Фостер. Конечно, та не будет знать, кто у нее живет.

— Пока Грета сама себя не выдаст.

— Нужно сказать Грете, чтобы не выдавала.

Маргарет вскинула брови. Чарлз сказал:

— Я все понимаю, но я ее вразумлю. Она не должна упоминать Эгберта, бедного папу и свою вредоносную школу.

Грета просунула голову в дверь и издала ликующий вопль:

— О Чарлз, как чудесно! Ты приехал за мной? Чудесно! Куда поедем? Я хочу кататься весь день. Но тебе придется подождать, я не одета.

— Вижу.

Грета вошла — она была босая, в бледно-голубом кимоно.

— Это халат Маргарет. Правда, красивый? Сто лет назад это было ее приданое, правда, Маргарет? Она этого не говорила, я догадалась сама, а она не сказала «нет». Конечно, до стирки он был ярче. Я тоже хочу такой халат.

— Детка, иди оденься, — сказала Маргарет. — Чарлз приехал, чтобы забрать тебя отсюда.

В этих простых словах Чарлзу послышался отзвук трагедии. Трагедия была и в голосе, и в глазах Маргарет.

Грета взвизгнула:

— Куда мы поедем, Чарлз? Куда ты меня отвезешь? Прямо совсем-совсем забираешь?

Она по-детски дергала его за рукав.

— В таком виде я тебя не повезу. Пойди оденься. Поживешь у кузины Арчи.

— Это замечательно до безобразия! Но я не хочу уезжать от Маргарет. Может, я еще немного у нее побуду?

Она оставила Чарлза и обвила руками Маргарет.

— Я не хочу уезжать. Хотя мне скучновато, когда ты на работе, но я бы лучше осталась здесь — в самом деле, а? Почему ты меня отсылаешь? Ты сердишься?

Не в силах выговорить ни слова, Маргарет только помотала головой.

— Чарлз, попроси ее, чтобы я осталась! — Она обняла Маргарет за шею. — Маргарет, я так тебя люблю! А вчера ты спасла мне жизнь! Чарлз, она меня спасла! Если бы она не схватила меня, я очутилась бы под колесами того ужасного автобуса.

— Что?..

— Она схватила меня и дернула назад. Я же говорила: кто-то меня толкнул. И если бы Маргарет не вцепилась в меня, я бы точно попала под колеса.

Обуреваемый разноречивыми чувствами, Чарлз старался не смотреть на Маргарет. Он услышал, как она сказала:

— Мне пора идти, а то опоздаю. Грета, ступай одеваться.

— Ты не позавтракала, Маргарет, — заботливо напомнила та.

— Я не могу задерживаться.

— О-о, — протянула Грета.

Маргарет оторвала от себя ее руки и пошла к двери.

— Ступай одеваться, — повторила она и вышла.

Глава 32


Погода улучшилась, выглянуло солнце. Октябрьский воздух дарил чарующую смесь тепла и свежести. Казалось странным, что деревья стоят желтыми, а не зеленеют.

С утра у Маргарет было много работы. Когда светит солнце, женщины бегут покупать новые шляпки. Толстая рыжая дама купила одну за другой шесть шляп. Она их не мерила — это было делом Маргарет, она должна была продемонстрировать миссис Колисон Джонс, как прелестна та шляпка, которую она хочет купить. Если шляпа смотрелась на Маргарет хорошо, она покупала ее, совершенно не задумываясь, к лицу ли ей эта шляпка.

Миссис Колисон Джонс отбыла, и Маргарет досталась парочка — беспомощная невеста с еще более беспомощной матерью. Ни миссис Кеннет, ни мисс Розабель Кеннет не имели ни малейшего понятия, чего они хотят. Обе были симпатичные, белокурые, толстые и бестолковые. Розабель перемерила восемнадцать шляп, и каждый раз миссис Кеннет мурлыкала: «Прелестно!» В конце концов они отчалили, так ничего и не купив.

Но Кеннетов превзошла мисс Кантербери, которая хотела чего-то такого, чего не было ни в «Сатурели», ни в других модных магазинах.

— Меня не интересуют шляпы, которые закрывают уши, они как будто заглатывают тебя. Помню, до войны у меня была очаровательная шляпа, украшенная тюлем и страусовыми перьями. Я надела ее на садовый прием у священника, и все были в восторге.

Маргарет представила себе эту скрюченную старушку в шляпе размером с колесо и в перьях и предложила ей аккуратную маленькую бархатную шляпку.

— Может, мадам примерит вот эту?

— А перья… — капризно сказала мисс Кантербери.

— Если мадам хочет, перья можно приколоть сбоку.

Мисс Кантербери отмахнулась.

— Слишком маленькая, слишком тривиальная. Нет, она мне велика. Нет, не хочу бархат. Шляпа, о которой я вам говорила, была из чудной жатой соломки, а тюль широкой дугой проходил под страусовыми перьями! Эффект обворожительный!

— Может быть, мы изготовим вам такую шляпу, мадам?

— Нет, много возни, не хочу. Неужели на Слоун-стрит нельзя достать обычную черную шляпу с перьями? Вы меня разочаровали.

За мисс Кантербери следовала симпатичная кругленькая дамочка с пухлыми щечками и кудрявыми седыми волосами.

— Вы можете подобрать шляпу из велюра такого же цвета?

Маргарет взяла у нее обрезок ленты из алого бархата.

— Не уверена, мадам. Я покажу вам, что у нас есть.

Она прошла через комнату, и одна из девушек сказала ей:

— Мисс Лангтон, нам только что привезли новые велюровые шляпы.

Она вернулась к пухлой даме и застала ее перед зеркалом. Та надела красную шляпу и критически разглядывала себя в зеркале, но что-то отвлекло ее внимание.

— Очень мило, да, очень мило… Я ее беру. Мне послышалось, что вас назвали мисс Лангтон?

Маргарет с улыбкой подтвердила.

Маленькая дама мгновенье колебалась, потом, понизив голос, спросила:

— Вас зовут Маргарет? Нет, не может быть! Но имя… и есть некоторое сходство… я когда-то знала…

— Меня зовут Маргарет Лангтон.

— Неужели дочь Эстер Лангтон! О господи, я так рада вас встретить! Мы с вашей матерью дружили сто лет назад, когда были молодые и глупые, мы были большие подруги. Но вы про меня, конечно, не слышали. Меня зовут миссис Равенна, но тогда я была Лесбия Боун.

Маргарет вздрогнула, и на миг исчезла Слоун-стрит, не стало шляпок и комнаты для показа — она стояла в дверях совсем другой комнаты: там была ее мама, а с ней маленькая дама в сиреневом платье. Мама сказала: «Лесбия — ребенок!»

Она закрыла глаза, а когда их открыла, миссис Равенна смотрела на нее с сочувствием, склонив голову набок, как толстая, добрая птица.

— Я вас напугала… да, боюсь, что напугала.

— Немного, — сказала Маргарет, — совсем немного, потому что я слышала о вас в детстве, мама говорила.

— И с тех пор ничего? Печально! Мы должны наверстать упущенное! Я бы с удовольствием взяла вас на ленч, прямо сейчас, если вы можете. Это можно устроить? Вы не слишком заняты?

Маргарет покачала головой.

— Тогда я пойду поговорю с мадам. Подождите.

Она вышла улыбаясь и через минуту вернулась.

— Я ее охмурила! Сказала, что это очень романтичная встреча, и она дала вам лишних полчаса, так что мы с вами вдоволь наговоримся. Пойдемте в мой отель, я живу в «Люксе».

Миссис Равенна устроилась в «Люксе» с комфортом, у нее была своя гостиная.

— Дорогая, я вижу, что вы голодны, — сказала она. — Расскажите о себе. Вам трудно работать, в этом все дело? Обслуживать надоедливых женщин, которые сами не знают, чего хотят? Я одна из них, и меня мучает совесть. Нельзя выглядеть такой бледной! Я помню вас девочкой с румянцем во всю щеку.

— Я сегодня опаздывала и не успела позавтракать, — сказала Маргарет.

Миссис Равенна была потрясена.

— Откиньтесь на спинку, закройте глаза и не говорите ни слова, пока не принесут суп и вы его не съедите. Похоже, вы замерзли?

Суп был восхитительно горячий. Когда Маргарет доела суп и необычайно вкусную рыбу, миссис Равенна сняла свой запрет на беседу.

— Так-то лучше! Не могу разговаривать с человеком, который в любую минуту может упасть в обморок.

Маргарет засмеялась:

— Я никогда не падала в обморок.

— А я упаду сразу, если мне не принесут завтрак. Может, для моей фигуры это было бы полезно, но я о ней больше не забочусь. Если бы заботилась, не была бы такой толстой, но заботиться — это лишнее беспокойство. Лучше уж я буду толстой, чем в морщинах. Многие мои знакомые по полдня проводят в салонах красоты, а морщин у них вдвое больше, чем у меня. Конечно, замечательно, если можешь иметь то и другое — и морщин нет, и фигура стройная. Но это дано очень немногим. Теперь о вашей маме…

Маргарет положила вилку.

— Да, расскажите о маме.

— О, она отлично выглядит. Правда, я видела ее всего минуту.

— Миссис Равенна! — недоуменно воскликнула Маргарет.

— Да? — Маленькая дама склонила голову набок.

— Повторите, пожалуйста, что вы сказали?

— Я сказала, что Эстер выглядит очень хорошо, и так оно и есть. Дорогая, в чем дело?

— Разве вы не слышали… — Маргарет была не в силах продолжать.

Миссис Равенна явно испугалась.

— Что?! Не может быть! О, бедная девочка! Когда?

— Шесть месяцев назад.

Миссис Равенна резко выпрямилась.

— Маргарет Лангтон, вы хотите сказать, что ваша мать умерла шесть месяцев назад?

— Да.

— Ваша мать? Эстер Лангтон, Эстер Пельхам?

— Да.

— Но я ее недавно видела.

— Где вы ее видели?

— Это была всего минута, но я уверена. Дорогая, как вы меня напугали. Я ее видела.

Маргарет вцепилась в кресло.

— Миссис Равенна, расскажите… что это значит?

— Я считала, что видела ее… а вы говорите — шесть месяцев! Невозможно!.. О, я не верю!.. Она так хорошо выглядела!

Комната поплыла перед глазами Маргарет. Откуда-то издалека донесся голос миссис Равенны:

— Дорогая, это было жестоко с моей стороны, но я же не знала… Я действительно считала, что видела ее…

Маргарет открыла глаза.

— Моя мать умерла шесть месяцев назад в Венгрии. Они путешествовали, чтобы поправить ее здоровье, и она умерла, — медленно и тихо сказала Маргарет.

Миссис Равенна издала легкий возглас.

— Шесть месяцев назад!.. Но я ее видела! Дорогая моя, л видела ее две недели назад в Вене!

— Я… миссис Равенна!..

— Дорогая, я была уверена, что вижу ее.

— Вы с ней разговаривали?

— У меня не было возможности. Я разволновалась, мой поезд отходил, я высунулась из окна, чтобы помахать друзьям, которые меня провожали, и в толпе увидала Эстер.

Под тяжестью горя Маргарет сникла.

— Вы ошиблись, — с трудом произнесла она.

— Видимо, да… Но, дорогая моя, какое сходство! Она стояла, смотрела вверх, ее освещало солнце. Я еще подумала, как мало она изменилась. Я окликнула ее, помахала, и, по-моему, она меня узнала.

Маргарет издала протестующий возглас:

— Нет! Вы ошиблись!

— Я была уверена, что она меня узнала. Вы же знаете, как человек выглядит, если он кого-то узнал, — она так и выглядела. Я была страшно разочарована тем, что она не помахала мне в ответ, а сразу отвернулась и ушла. Я так расстроилась.

— Это был кто-то другой, — печально заключила Маргарет.

Глава 33


Чарлз посвятил мисс Грете Вильсон два часа. Он позволил ей вести машину, а сам по возможности развлекал ее, выполняя свой долг. Грета беспрерывно болтала.

— Сегодня утром Маргарет была какая-то странная. Чарлз, ты не думаешь, что Маргарет была какая-то странная? Я думаю. Как ты думаешь, она сердится, что я уехала?

— Думаю, она это переживет.

— Ты говоришь ужасно до безобразия! Я тебя ни капельки не люблю, когда ты так говоришь. Арчи никогда не говорит такие вещи. — Она хихикнула, и машина вильнула на встречную полосу. — Чарлз, почему она так?

Чарлз твердой рукой выправил руль.

— Смотри на дорогу, — сурово сказал он.

— Я на тебя только разок взглянула, — сказала Грета тоном обвинителя. — Арчи любит, когда я на него смотрю. Вчера, когда я на него посмотрела, он сказал, что у меня глаза — как два голубых цветка, он правда так сказал.

— Ты не была за рулем. Смотри на дорогу.

— Я смотрю. Арчи любит, когда я на него смотрю. Видишь, как он сказал про мои глаза! Чарлз, они похожи на голубые цветы?

— Смотри на дорогу.

Грета опять вернулась к Маргарет:

— Ты не ответил про Маргарет. Интересно, мне понравится кузина Арчи? Она на него похожа? Вряд ли Арчи найдет себе красивую девушку. Как ты думаешь, Маргарет красивая?

— Нет, — соврал Чарлз. Он часто думал о том, что она прекрасна.

— Ты знаешь ее до безобразия долго, правда? Знаешь, она не сказала мне, была ли обручена. Но я думаю, что была. А ты как думаешь? Конечно, насчет голубого халата я ее просто дразнила. Но я все-таки думаю, что она была обручена и что случилась какая-то история, романтичная до безобразия, почему они не поженились. Иногда я думаю, что выходить замуж — это так обычно, гораздо романтичнее неразделенная любовь. Наверное, у Маргарет была ужасно романтичная неразделенная любовь. Как ты Думаешь?

— Индейцы племени драстик, что значит решительные, тех женщин, которые задают слишком много вопросов, закапывают живьем в землю, — сказал Чарлз.

Грета взвизгнула, и машина опять вильнула.

— Чарлз, она опять! Почему она виляет?

— Потому что ты смотришь на меня. Теперь я буду вести, а ты можешь смотреть на меня сколько хочешь.

Передав Грету с рук на руки Эрнестине Фостер, Чарлз неохотно отправился к мисс Силвер.

В этот раз мисс Силвер вязала детскую голубую курточку. На коленях у нее был расстелен белый шелковый платок. Увидев Чарлза, она замотала вязание в платок и бросила в корзинку для рукоделия. Мисс Силвер поздоровалась.

— Я рада, что вы пришли.

Чарлзу хотелось бы, чтобы разговор как можно скорее закончился, ему хотелось бы никогда у нее не появляться. С каждым разом ему было все сложнее балансировать между безопасностью Греты и Маргарет.

Мисс Силвер достала из ящика лист бумаги и подала Чарлзу.

— Я подумала, что вы придете, и приготовила это для вас. Я бы хотела, чтоб вы прочитали. Это список дел, к которым, как я полагаю, приложил руку Серая Маска. Те, что отмечены галочкой, имеют веские доказательства его причастности, другие — послабее, а в двух последних нет ничего, кроме подозрений. Возможно, некоторые из этих дел вы помните.

Чарлз просмотрел список. Мисс Силвер была права, некоторые дела он помнил — они были ужасающими. Пока он читал, брови его сошлись в одну линию.

— «Дело Фолни». Боже мой! «Дело Мартина»! Мартин получил за него двадцать лет, — выдохнул он.

Мисс Силвер подтвердила:

— Да. Но за ним стоял Серая Маска, и Серая Маска ускользнул. Я была знакома с женой Мартина. Она мне кое-что рассказала — понимаете, ничего такого, что могло бы послужить доказательством. Вы понимаете, о чем я говорю, мистер Морей: «Чуть больше — это уже много; чуть меньше — так вообще ничего».

Чарлз продолжал смотреть на список. Имена, одна-две даты, заключение суда: «Арест не произведен»; «Арестован Смит, но скончался до суда»; «Драгоценности не найдены». Дочитав до конца, он поблагодарил и вернул бумагу.

Мисс Силвер заперла ее в ящик.

— Вы спокойны за мисс Стандинг?

— Нет, — сказал Чарлз.

— Она вчера чудом спаслась, мистер Морей.

Чарлз молча смотрел на нее.

— С ее стороны неосмотрительно ходить в театр и вообще появляться на людях, как она это делает.

— Предлагаете запереть ее?

Мисс Силвер кашлянула. Чарлз наклонился к ней:

— Вы сказали, что вчера она чудом спаслась. Что вы имели в виду?

— Ну, мистер Морей, ведь она действительно чудом избежала смерти, не так ли?

— Откуда вы об этом знаете?

— Я шла за вами.

— Вы видели, как это случилось?

— К сожалению, нет. Я видела, как мисс Стандинг и мисс Лангтон сошли с тротуара, мистер Пельхам шел несколько позади, справа от мисс Лангтон. Потом передо мной встали двое мужчин, я услышала, как мисс Стандинг закричала, а потом увидела ее лежащей на земле. Я подождала, когда вы ее увезете. Как она это объясняет?

— Она говорит, кто-то ее толкнул, а мисс Лангтон спасла ее, не дав упасть под колеса.

Мисс Силвер посмотрела на него затуманенным взором.

— Мисс Лангтон спасла ее, так она говорит? Она знает, кто ее толкнул?

— Нет. Мисс Силвер, эти двое мужчин, которых вы упомянули, — они были близко?

— Я не уверена. Позже я с ними побеседовала, но они заявили, что ничего не видели, потому что были заняты разговором. Полисмен записал их имена и адреса. Два совершенно невинных молодых клерка из магазина.

— Вчера случилось еще кое-что, — сказал Чарлз. Он поведал о том, как Грету преследовала машина.

— Это был «даймлер»? — спросила мисс Силвер.

— Она не отличит «даймлер» от тачки, — сказал Чарлз. — Она не смогла описать шофера. Единственное, в чем она уверена, так это в том, что он сказал, что ее немедленно желает видеть ее кузен.

Мисс Силвер нахмурилась.

— Вы уверены, что она сказала «кузен»?

— Абсолютно. Кузен Эгберт Стандинг. Это единственное, в чем она уверена. Кстати, она уехала от мисс Лангтон и теперь живет у миссис Фостер — я думаю, вы ее знаете.

Мисс Силвер не ответила. Она озадаченно хмурилась.

— Что нового насчет Джафрея? — спросил Чарлз.

— Джафрей вернулся на свою квартиру. Я выследила гараж в Вест-Энд, но машину вчера днем забрали.

— Джафрей?

— Нет, не Джафрей. И поставил ее туда не Джафрей. Один и тот же человек ставил и забирал. Люди из гаража заметили только то, что он рыжий.

— Рыжий?

— Так они сказали. Если этот человек тот, кого я подозреваю, рыжих волос следовало ожидать. Знаете ли, это очень хорошая маскировка, потому что все ее замечают.

— Как вы думаете, кто это?

— Я не готова вам ответить. Он не укладывается в вашу историю. Мне придется еще немного последить. Вы уверены, что мисс Стандинг сказала, будто ее пытался похитить Эгберт?

— Да. Но она его не видела, — сказал Чарлз, — она видела только шофера.

Мисс Силвер покашляла.

— Что ж, я думаю, пора мне познакомиться с мисс Стандинг, — сказала она.

Глава 34


Миссис Равенна отвезла Маргарет обратно в «Саутерил».

— Я пробуду в городе два дня, и мы с вами обязательно должны еще увидеться. Сегодня вечером я ждала кузину, которую не видела восемнадцать лет, но она телеграфировала, что не может оставить мужа, так что я буду рада, если вместо нее придете вы. Придете, дорогая? Если не придете, я буду думать, что вы не простили меня за то, что я вас напугала своей глупой ошибкой.

Маргарет приняла приглашение. Она не хотела проводить вечер в одиночестве в своей маленькой комнатке, слушая тишину и эхо слов, сказанных Чарлзом Мореем. Перед тем как выйти и направиться к автобусной остановке на углу, она минуту-другую постояла, глядя на старую зеленую настольную книгу. В комнате было тихо. Ей не хватало болтовни Греты и смеха Арчи. Она смотрела на настольную книгу и вспоминала конверт, найденный Гретой. У нее созрела идея — спросить миссис Равенну о том, что она услышала в детстве.

Маргарет дождалась конца обеда. Они сидели у горящего камина, между ними на маленьком столике стояли чашки с кофе.

— Миссис Равенна…

— Да, дорогая?

— Я помню одну вещь… я хотела вас о ней спросить. Это было, когда я была маленькая. Я помню эту картину как сейчас. Вы с мамой сидели в комнате. Мама была в белом платье, ее освещало солнце, вот здесь у нее был букетик гвоздик. — Маргарет показала на грудь. — Она стояла у окна, а вы сидели за круглым столом, на котором лежали книжки. На вас было сиреневое платье. Мне тогда было лет шесть. Я открыла дверь, увидела вас и услышала, как мама сказала: «Это был брак по декларации». А потом увидела меня и сказала: «Лесбия — ребенок!»

Лицо миссис Равенны выражало живейший интерес.

— Как необыкновенно, что вы помните то сиреневое платье! Должна сказать, оно было очень красивое, и я всегда считала, что оно мне идет. Подумать только, вы его помните! Мне казалось, что только я помню, что носила восемнадцать лет назад.

— Миссис Равенна, что имела в виду моя мама? — Маргарет очень хотелось поскорее услышать ответ.

— А что она сказала? — переспросила мисс Равенна.

— Она сказала: «Это был брак по декларации». Что это значит?

Миссис Равенна склонила голову набок.

— Маргарет, я не уверена, что это мое дело — сообщать вам.

— Миссис Равенна, если можете!

Лесбия Равенна колебалась. Поздний час, огонь в камине, расслабленное послеобеденное настроение — все располагало к тому, чтобы раскрыть интересующую Маргарет тайну. С другой стороны, она держала рот на замке в течение восемнадцати лет… да, но все эти люди умерли… но обещание есть обещание… нет, но обещания как такового не было, и к тому же это родная дочь Эстер.

— Миссис Равенна, вы можете рассказать? — настаивала Маргарет.

— Могу. Хотя не уверена, что обязана. Я не вижу в этом никакого вреда, но… — Она перехватила взгляд Маргарет. — Знаете, я не понимаю, почему я должна была молчать все эти Годы, но теперь, когда все умерли, это никому не причинит вреда. Конечно, я не знаю, сколько вам уже известно…

— Я ничего не знаю.

Миссис Равенна бросила на нее быстрый взгляд. Нет, она что-то знает, иначе не была бы так встревожена. Она не такая яркая, как ее мать, да и для своего возраста она слишком потрепана жизнью. Но какая ясная голова!

— Ну ладно, дорогая, — начала миссис Равенна, — об этом знают очень немногие. Я всегда удивлялась, как можно держать такие вещи в секрете, но люди как-то ухитряются. Все случилось в Эдинбурге. Сама я почти не знала Эдварда Стандинга. Как вы знаете, он не был вхож в дом Брандонов. Старый Арчи Брандон не пустил бы его на порог — ведь Стандинг был всего лишь банковский клерк. Это говорит о том, что никогда ничего нельзя знать заранее — он умер миллионером. Но тогда об этом никто и помыслить не мог. Однажды в сумерках я их встретила, они прогуливались, и она попросила меня не говорить об этом ее дяде. Он был довольно деспотичный старик, и ей приходилось делать, что ей велят.

Маргарет подалась вперед, ее руки были крепко сцеплены, глаза, полные трагизма, прикованы к лицу миссис Равенны.

— В то время я, конечно, не знала, что они поженились, — об этом нельзя было и думать. Эстер сказала мне об этом только следующим летом. Наверное, это и был тот день, который вы запомнили. Забавно, что вы запомнили, как она сказала, что это был брак по декларации. Именно так она мне и сказала: что это был брак по декларации, а потом была жуткая ссора. Думаю, Эдвард хотел, чтобы она всем объявила, а она не хотела, она боялась противостоять старому Арчи. И это привело к ужасной ссоре между ними. Он был горячий молодой человек, он вбил себе в голову, что она его стыдится, — ну, его положения, вы понимаете Он в ярости уехал, поклявшись, что она не увидит его, пока он не добьется такого положения, что ей не придется стыдиться. Он поплыл в Нью-Йорк на пароходе, который затонул. Конечно, для нее это был страшный шок, но после него, я думаю, она оправилась. Он очень подавлял ее. Я бы не сказала, что она его действительно любила, и, когда про шел первый шок, она, должно быть, почувствовала обличение, А потом… О, моя дорогая, вы должны понять, какой это был ужас, когда она обнаружила, что у нее будет ребенок! Конечно, нужно было срочно выходить замуж, я всегда это говорю, и Эстер я так и сказала в ту же минуту, как она мне рассказала про это. Но конечно, было уже поздно. Им нужно было сразу все рассказать, все дело от начала до конца. Ее бы только пожалели. Но, как я сказала, к тому времени как Эстер мне это рассказала, было уже поздно что-то предпринимать. Ребенок родился где-то, кажется, во Франции и сразу же был отдан няне. Не спрашивайте меня, как люди устраивают такие дела, но как-то устраивают! Я всегда удивлялась. Все это была сплошная бессмыслица. Она до смерти боялась своего дяди, вот в чем причина. Ну ладно, год спустя она вышла замуж. Не знаю, что она ему рассказала, и рассказала ли хоть что-нибудь. Она выходит замуж, а через два года Эдвард Стандинг возвращается! Ужас, правда? Эстер мне рассказывала. Это было до того, как я вышла замуж и уехала в Штаты. Я думаю, это было потрясающе. Но нельзя за это обвинять Эдварда Стандинга, у него был взрывной темперамент. Он намеренно позволил ей думать, что умер, — хотел вернуться в блеске славы или совсем не возвращаться. Я думаю, он, как большинство мужчин, считал, что здесь все замрет, пока его не будет. Так вот, он возвращается и узнает, что она вышла за другого. Должно быть, была убийственная сцена. Кончилось тем, что он с ней порвал. Он любил ее глубже и преданнее, чем можно было от него ожидать. Он уехал и, кажется, забрал девочку. Она недолго прожила.

Едва шевеля пересохшими губами, Маргарет сказала:

— Она жива.

— О нет, дорогая!

— Жива, — подтвердила Маргарет.

Миссис Равенна уставилась на нее.

— Жива? Дорогая моя, она умерла шестнадцать лет назад. Бедная Маргарет!

— Миссис Равенна, ради бога, о ком вы говорите?

— Дорогая, о ком же я могу говорить? О сестре вашей матери, Маргарет Брандон. Она вышла за Герберта Фаринга. Наверное, вы его не помните?

Маргарет подняла руку. Это было чисто инстинктивное движение. Все поплыло у нее перед глазами, рука повисла в пустоте, и она упала лицом вперед в глубоком обмороке.

Десять минут спустя она открыла глаза. Мисс Равенна суетилась вокруг нее, ругая себя за глупость.

— Дорогая моя, я и подумать не могла… Это очень печально. Но у меня она из головы не идет, а вы слышали только имя.

— Не совсем так, — сказала Маргарет, придя в себя. — Кажется, я знала, что у мамы была сестра, — да, конечно, я знала. Но мама никогда о ней не говорила, никогда.

— Она не любила Герберта Фаринга. Они с Маргарет встречались только тогда, когда он уезжал. А после того как Маргарет умерла… Нет, думаю, Эстер вам ничего бы не сказала, такая уж она была.

Маргарет лежала, обложенная подушками. Это правда, Эстер Пельхам жила насыщенной жизнью, каждый день приносил ей так много, что не оставалось времени оглянуться назад. Маргарет Брандон скользнула в прошлое и там затерялась.

Помолчав, она спросила:

— Брак был законный?

— Брак с Эдвардом Стандингом? О да, моя дорогая, в том-то и беда. Они записали декларацию, она хранилась у него. Если бы он захотел, он мог бы оспорить брак с Гербертом Фарингом и устроить ужасный скандал. Он отдал ей эту бумагу и обещал никогда не заявлять о ней.

— И никто не подумал о ребенке… — Маргарет выпрямилась.

Глава 35


В тот же вечер мисс Силвер позвонила миссис Фостер. Мисс Грету Вильсон она не застала, потому что Грета с Арчи Милларом отправилась обедать и танцевать. В сущности, миссис Фостер их выставила.

— Так не пойдет, Арчи. Я ее взяла, чтобы угодить тебе, но я не собираюсь накрывать для нее стол. Там уже восемь человек, и больше не требуется. Так что ты уж забирай ее, потанцуй, она будет только рада.

Грета пришла в восторг.

— А Чарлз так же хорошо танцует, как ты?

— О нет. Не хочу разрушать твои иллюзии, но после того как он четыре года исследовал пустыни, я не удивлюсь, если старина Чарлз не лучший среди танцоров.

Вдруг Грета вскрикнула:

— О, Арчи! Там Амброз!

— Кто такой Амброз?

— Вон он! Амброз Кимберлей — он однажды приходил к нам, когда Маргарет не было дома. А я пошла с ним гулять, а Чарлз рассердился до безобразия. По-моему, Чарлз очень темпераментный, как ты думаешь? Из-за Амброза он просто вышел из себя. О, Арчи, он меня увидел! Он помахал рукой! Ты видел? Правда, он красив до безобразия?

Арчи холодно оглядел мистера Кимберлея.

— Этот сорт выращивают специально для Голливуда: доброе старое киношное вино, богатый букет, мягкий вкус, сладкий, как крем, и такой же распутный.

Грета хихикнула.

— У него чудные ресницы. Чарлз разозлился до безобразия, когда я сказала, что у Амброза ресницы длиннее, чем у него.

— У мужчин не бывает ресниц, — строго сказал Арчи. — Им их не делают.

Отобедав в одиночестве, Чарлз пошел на Торнхил-сквер. Он решил, что не мешает поговорить с миссис Латтери.

— Думаю, я перееду в дом на следующей неделе, — начал он, и ему пришлось скрепя сердце выслушать обширные планы миссис Латтери по благоустройству.

— Не знаю, будете ли вы устраивать прием, сэр.

— Возможно, — сказал Чарлз.

Миссис Латтери подняла вопрос о необходимости расширить штат прислуги.

— Мой брат ищет себе место, сэр. Не знаю, может, вы с ним поговорите? Он служил в очень хороших домах.

— В качестве кого?

— Дворецким, сэр. Он служил в очень хороших домах.

Чарлз проявил интерес к кандидатуре брата миссис Латтери.

— Пуллен его фамилия, сэр, да, Пуллен. Он был у леди Перинхам, сэр, а до того у мистера Макалея. Он везде получил хорошие характеристики.

— А где он сейчас?

— Он служил у последнего мистера Стандинга, сэр. Но я слыхала, что дом закрывают, и мой брат — Пуллен его фамилия, сэр, — он ищет место, вот я и подумала…

— Да, да, конечно, — сказал Чарлз, Интересно, Вильям Коул, он же Леонард Морисон, тоже желает у него служить? Интересно, что будет, если он возьмет к себе эту прелюбопытную парочку?

Он ушел и направился к Маргарет. Было уже полдевятого. Он поднялся по крутой узкой лестнице и остановился на тускло освещенной площадке. Ему необходимо было встретиться с Маргарет, но когда он пришел, то готов был повернуться и уйти. Он медленно подошел к двери и в нерешительности остановился. Вдруг он заметил, что дверь слегка приоткрыта. Он толкнул ее и услышал легкий щелчок. Кто-то выключил свет.

Один шаг, и Чарлз пересек коридорчик, распахнув дверь гостиной. В комнате было темно. Он позвал: «Маргарет!» — и нащупал выключатель. Кто-то с огромной силой вытолкнул его обратно в крохотный коридор, и он с грохотом врезался в стену.

Затем последовала борьба — он схватил мужчину за горло, тот яростно ударил его ногой в голень, Чарлз разжал руки. У противника было длинное, худое тело, необычайно сильное и необычайно гибкое; он было схватил его за костлявую руку, но тот вырвался. Хлопнула дверь. Чарлз распахнул ее, выскочил, но незнакомец убежал раньше, чем Чарлз достиг входной двери. Оглядевшись по сторонам, он вернулся в квартиру и зажег свет.

На столе лежала зеленая настольная книга — она была вывернута. Ящики бюро стояли на полу.

Чарлз присвистнул. Он подошел к спальне, постучал, и вдруг его охватил безотчетный страх. Он зажег свет. На спинке стула висело черное платье Маргарет. Комната была пуста. Кухня тоже. Маргарет дома не было.

Чарлз вернулся в гостиную и сел дожидаться ее прихода. В комнате царил беспорядок, и, глядя на него, Чарлз глубоко задумался.

Маргарет… во что же она вляпалась! Фредди, осел несчастный! Как раз в духе Фредди туда ввязаться! Со всей искренностью, из лучших побуждений… Он представил себе, как Фредди, полный веселого и настырного энтузиазма, полный нелепого рвения, внезапно обнаруживает, что сидит на крючке, на множестве крючков, и пугается до смерти. Дурачок с благими намерениями. Но Маргарет! Как быть с Маргарет? Она попала в эту переделку, чтобы спасти шкуру Фредди! Ее нужно вытащить, вопроса нет; и коль скоро Фредди ее туда завлек, ему и вытаскивать. Нужно забрать те заявления, что она подписала. Не мог Фредди двадцать пять лет якшаться с Серой Маской и ничего не знать! Наверное, он знает, где хранятся бумаги… навряд ли у него самого. Нужно срочно поговорить с Фредди.

Маргарет пришла в одиннадцать.

— Чарлз?! Что это значит?

— Я еще больше удивился, когда пришел и застал грабителя.

— Грабителя?

— А ты думаешь, это я разворошил ящики и книгу?

Маргарет посмотрела на ящики, на разобранную на части книгу.

— Зачем он приходил и что унес? — спросил Чарлз.

— О! Я оставляла его запертым… — сказала Маргарет.

— Бюро?

— Этот ящик… — Она перебрала в беспорядке лежащие бумаги. — Чарлз, его нет!

— Чего?

— Того свидетельства. Вернее, это было не свидетельство, а конверт из-под него. Я забыла… ты же не знаешь, что Грета его нашла. Чарлз, знаешь, кто мать Греты? Сестра моей матери! Маргарет Брандон. Свидетельство было в маминой настольной книге. Грета моя кузина.

— Вы нашли свидетельство?

— Нет, только конверт из-под него. Брак был тайный, шотландский брак по декларации. Всю эту историю я услышала от маминой старой подруги. — Она рассказала ему то, что услышала от Лесбии Равенны. — Не знаю, как этот конверт очутился в маминой книге…

— Ты говоришь, Стандинг вернул декларацию миссис Фаринг. Возможно, она боялась хранить ее у себя. Но не уничтожила, чтобы обезопасить себя и ребенка на случай, если история выплывет наружу. Видимо, она отдала ее на хранение сестре.

— Но конверт был пустой.

— Что ж… — сказал Чарлз, — миссис Фаринг оказалась виновна в двоемужестве. Они испугались и решили, что безопаснее вообще не хранить эту декларацию.

— Но они хранили конверт…

— Ну что за женщины! Обожают что-нибудь хранить. Нет чтобы довести дело до конца, подчистить все следы прошлого, как это делают мужчины. Говоришь, украли конверт?

— Да. Он лежал вот здесь. Смотри, замок сломан!

— Что там было?

— Надпись. Грета сразу узнала почерк своего отца. «Наша декларация о браке. Э.С.». Мне кажется, Маргарет Брандон его тоже подписала, потому что там что-то было стерто. Похоже, это и были инициалы. По-моему, вторая буква была «Б». Следы еле различимы.

— И в конверте ничего не было?

— Ничего.

В ящике бюро все бумаги были перевернуты, и Маргарет начала их приводить в порядок. Ей попалась фотография Чарлза, и она быстро накрыла ее другими бумагами. Прежней мальчишеской улыбки Чарлза больше нет.

— Давай вместе уберем, — раздался из-за спины голос Чарлза.

Они начали вместе наводить порядок. Ей было странно, что она делает это вместе с Чарлзом, казалось странно, но в то же время совершенно естественно разговаривать с ним в ее квартире среди ночи. Впервые после разрыва в их разговоре не было привкуса горечи. Он уйдет, он женится на Грете, но с ней навсегда останется этот час, проведенный с Чарлзом, — час, когда он ее не ненавидел, час спокойствия и уюта. Может, после того как он женится на Грете, ненависть его совсем исчезнет… Эта мысль тронула что-то глубоко затаенное в ней — прежняя горячая и страстная натура проснулась в Маргарет.

Сейчас наедине с Чарлзом ей казалось, что они — первые создания на новой земле. Ее щеки порозовели.

Чарлз с удивлением заметил, что Маргарет-привидение исчезла и рядом с ним прежняя Маргарет, которую он помнил всегда.

Они молча смотрели друг на друга. На каминной полке тикали зеленые часики — его подарок. Чарлз задвинул на место последний ящик и встал. Она была на расстоянии вытянутой руки от него… но между ними все еще стояли четыре года…

— Почему ты это сделала? — Он уже неоднократно задавал ей этот вопрос и сейчас почему-то опять задал.

— Я тебе говорила. — Маргарет подняла голову.

— Это был не ответ.

— Другого у меня нет.

— Почему ты не сказала мне правду четыре года назад?

— Что бы это изменило? Выхода не было.

— Выход есть всегда. Мы нашли бы его вместе. — Он говорил горячо и страстно, страсть вышла из-под контроля. — Ты не любила меня. Вот это и есть правда.

Маргарет посмотрела на него. Она не будет убеждать сегодняшнего Чарлза, что любовь не умерла. Она смотрела на него и чувствовала, как ее покидает странное ощущение новизны. Эта неуютная, заурядная квартира, в которой исчезает вся романтика… Нужно продолжать жить — без романтики. Краски сбежали с ее лица, огонь в глазах угас Маргарет выглядела очень усталой.

Чарлз понял, что свалял дурака. Из него вырвался короткий злой смешок.

— Поздновато, чтобы устраивать сцены, правда? Не знаю, что на меня нашло… какие-то призраки. Я хотел поговорить с тобой о деле, если не возражаешь.

— Уже очень поздно. — сказала Маргарет, медленно роняя слова. Чарлз был прав — слишком поздно. Они опоздали на четыре года.

— Я долго тебя не задержу. Я хочу спросить о заявлениях, которые ты подписывала. Ты догадываешься, у кого они могут быть?

— Наверное, у Серой Маски.

— Ты не думаешь, что они у Фредди?

— О нет, я уверена, что не у него. Он говорил, что ему нужно успокоить остальных.

Чарлз нахмурился.

— Эти заявления нужно вернуть. Я ничего не могу предпринять, не компрометируя тебя, а мне нужно обеспечить безопасность Греты.

Маргарет прислонилась к камину.

— Боюсь, вернуть их невозможно. Оставь все как есть.

— Как можно?!

— Очень просто.

Чарлз холодно посмотрел на нее.

— Я бы сказал, что это неприлично. Ты действительно думаешь, что я могу сделать что-то такое, из-за чего тебя заберут в полицию?

Румянец окрасил ее щеки.

— Я не прошу тебя проявлять сочувствие. Мне все равно, что со мной будет. Неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы ты подвергал Грету риску?

Чарлз помрачнел.

— Ты не оставляешь мне выбора. Пожалуйста, будь практична. Фредди втянул тебя в эту грязь, пусть он и вытаскивает. Когда он уезжает?

— Он сегодня выехал из дома. Ты слышал, что он говорил: он может уехать в любой момент. Не желает связывать себя обязательствами.

— Понятно. Ладно, я пошел.

Он дошел до двери, но вдруг повернулся:

— Кто такой Серая Маска?

— Не знаю, — вздрогнув от неожиданного вопроса, сказала Маргарет.

— Никакой мысли? Ни единой?

Она покачала головой, смертельно побледнев.

— Фредди знает?

— Мне кажется, никто не знает, — шепотом ответила Маргарет.

Глава 36


В эту ночь, в одиннадцать часов, дом Стандинга на Грейндж-стрит был погружен в темноту. На трех верхних этажах ставни были закрыты, шторы задернуты, выключен свет, только в холле всю ночь мерцала маленькая лампочка возле телефона.

Человек вышел на Грейндж-сквер, неспешным шагом обошел ее и остановился перед темным квадратным домом на углу. За его спиной была ограда — она окружала подстриженные деревья, пустые цветочные клумбы и газоны Грейндж-гарден.

Ночь была темной, и он стоял в таком месте, где тени были особенно густыми. Пронаблюдав за домом минут десять, он перешел через дорогу и поднялся по ступеням. Там он снова остановился и замер.

Дом был тих, как может быть тих только пустой дом. Человек открыл дверь отмычкой и вошел в холл. После уличного холода здесь было тепло. Лампочка возле телефона делала темноту не такой глубокой, как снаружи.

Человек пересек холл, остановился возле двери в кабинет и прислушался. Потом осторожно открыл дверь и вошел. Обратно он вышел минут через десять. На этот раз он поднялся по лестнице в два пролета, начинавшейся в глубине холла. Когда он дошел до лестничной площадки, входная дверь тихо отворилась и снова закрылась. Человек на лестнице сунул правую руку в карман и без всякой суеты спрятался в тот угол лестницы, где она уходила на верхние этажи. Он прислушался к чужим шагам, ступавшим по мрамору. Раздался щелчок выключателя.

Холл залил свет, и в этом свете вся балюстрада была как на ладони. Человек на лестнице вышел вперед, перегнулся через балюстраду и заглянул в холл. Он увидел только черно-белые плитки пола и слева — открытую дверь в столовую. В столовой зажегся свет, и в это же время он услышал слабый шорох. Кто-то спускался по лестнице, но не по этой — звук был слишком слаб.

Кто-то спускался по черной лестнице. Человеку ничего не оставалось, как только стоять там, где он стоит, и постараться остаться незамеченным. Но острое желание узнать, кто вошел в дом, заставило его пройти по коридору до двери, ведущей на черную лестницу. Подождал, прислушиваясь. Мягкие, шаркающие шаги прошлепали вниз. Он открыл дверь. На лестнице было темно. Он стал спускаться в темноту.

Внизу оказалась обитая байкой дверь. Он осторожно открыл ее. Перед ним был темный коридор, но в его дальнем конце мелькнул свет. Открылась еще одна дверь, в проеме высветилась фигура мужчины, и дверь закрылась.

Человек пошел туда. Перед второй дверью остановился и прислушался. Было тихо, но в комнате горел свет. Он осторожно заглянул в нее. Там было пусто. Он оказался в буфетной. Вторая дверь вела в короткий переход до столовой. Голоса в столовой заставили его остановиться.

Со всей осторожностью он повернул ручку и чуть приоткрыл дверь. В столовой были двое, и он без труда узнал их. Лицом к нему стоял лакей Вильям Коул, держа бокал виски с содовой. Пальто его было разорвано у ворота, манжет правого рукава болтался, волосы растрепаны. Вторым был дворецкий Пуллен. Они разговаривали.

— Кто это был? — спросил Пуллен. Речь его была торопливей, чем полагалось человеку, исполняющему обязанности дворецкого.

— Откуда я знаю? Не успел спросить, доложу я тебе. Я еле ноги унес.

— Нашел?

Вильям глотнул виски.

— Нашел конверт. Куда они подевали бумагу, не знаю.

Он вынул длинный конверт и швырнул его на стол. Пуллен прочел: «Наша декларация о браке».

— Да, это оно.

— Но там пусто. Я только успел его взять, как пришлось срываться и бежать. Когда заглянул в конверт, готов был убить…

— Где декларация? Вот что я хочу знать.

— Конечно, девчонка взяла. Вопрос в том, где девчонка.

— Кимберлей ее уже нашел. Я сходил к Фостерам, там ничего нет, разве что она носит ее на себе. Она выходила с Милларом.

— Эта девчонка слишком задержалась. Пора ей уходить. Когда ее не станет, пусть появляется хоть сотня деклараций. Пора ее убрать, и дело с концом.

Вильям залпом допил виски.

— Ну вот сам и убирай.

— Это не моя задача.

— А почему это она моя? — возмутился Вильям.

— Твоя! Не так ли, Ленни Морисон? — с вызовом спросил Пуллен и тут же отпрянул, увидев перекосившееся лицо Вильяма.

— Заткнись! Еще раз так меня назовешь — пожалеешь. А что касается девчонки, это работа для Эгберта, не так ли?

— У него не выйдет. Я все время это говорю. Серая Маска дал эту работу тебе. Ее нужно сделать аккуратно, а Эгберт такой недотепа, каких свет не видывал. Так что смотри у меня! Больше никаких проволочек.

Человек у дверей послушал еще минут десять, потом попятился и растворился в темноте дома.

Мисс Силвер на площади терпеливо дожидалась больше часа. Когда мужчины вышли, она двинулась за ними.

Глава 37


В четверг миссис Фостер спустилась к завтраку в состоянии сильного возбуждения.

— Ну, знаешь, это уж чересчур! Я понимаю, Арчи — мой кузен… Джордж, нечего так смотреть, я не сказала, что он твой кузен или чей-то еще, — он мой. Только не делай вид, что твои родственники — ангелы, которые никогда нам не надоедают, не отправляют жить в гостиницах, не приводят странных девиц посреди обеда.

Из-за газеты выглянуло широкое лицо Джорджа Фостера.

— Ну, начинается… Вдохни поглубже и начни сначала, дорогая.

— Джордж!

— В чем дело, дитя мое?

— Я готова убить Арчи! Сначала он взваливает на меня эту девушку в разгар обеденного приема…

— Дорогая моя Эрнестина!

— А потом мой стол буквально разворотили, потому что я была тверда и настояла, чтобы вечером Арчи с ней ушел.

Джордж ухмыльнулся.

— Кажется, тебе не пришлось проявлять много настойчивости, Арчи был этому только рад.

— О, конечно, у них любовь, только это его и извиняет. Джордж, если ты и дальше будешь шелестеть газетой, я закричу.

— А в чем дело?

— Ну знаешь, Джордж, ты мог бы проявить побольше понимания после того, как я пережила шок из-за грабителя, и обеда, и этой беспризорной Арчиной курочки — все свалилось на меня сразу. И еще мне хотелось бы знать, что привело к нам мисс Силвер. Она спрашивала эту девушку.

— Кто такая мисс Силвер?

Эрнестина вспыхнула и прикусила губу.

— Ты прекрасно знаешь. Она вернула те отвратительные бриллианты, которые подарила твоя мать. И должна сказать, я не думала, что ты так к этому отнесешься… я не могу слышать, что я должна думать обо всем сама!

Джордж молчал, он вернулся к новостям гольфа.

— Джордж, я думаю, тебе следует хоть что-то сказать! Ты просто утонул в этой несчастной газете! Я думаю, ты будешь продолжать читать, даже если в каждой комнате будет по грабителю!

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Ух ты! Сэнди Герд вчера сделал классный раунд!

— Ну знаешь, Джордж!!!

— В чем дело?

— Если ты еще раз скажешь про гольф, я расплачусь…

— О чем ты хочешь поговорить?

— Конечно, о грабителе. Зачем он приходил?

— Полагаю, чтобы что-нибудь украсть…

— Тогда почему он перевернул весь стол в пустующей комнате, но не взял мои бриллианты? Ты не можешь сказать, что это значит?

Джордж не мог. Он потерял интерес к грабителю. Раз ничего не украдено, зачем шум поднимать? Он вновь обратился к гольфу.

Мисс Грета Вильсон опоздала к завтраку. Закончив есть, она отправилась со своей хозяйкой, которая уже несколько успокоилась, в поход по магазинам, который Джордж грубо назвал «походом любопытных носов».

— Мужчины, кажется, не задумываются, что женщинам нужна одежда, — сказала миссис Фостер. — Джордж безнадежен. Если я говорю, что хочу вечернее платье, он начинает хвастать — да, он буквально хвастается, какая у него гора вечерних нарядов.

Грета хихикнула.

— Я люблю смотреть наряды. А еще лучше — покупать их, правда?

Они пересмотрели множество вещей. Эрнестина купила шляпу, свитер, несколько пар шелковых чулок, которые ей особенно приглянулись. В полдень она с ужасом вспомнила, что обещала Рине Латочи непременно позвонить и сказать адрес Джима Максвела.

— Я его специально нашла, но Джордж меня отвлек, и У меня совершенно вылетело из головы. Пойдем в «Харрисон», я оттуда позвоню.

Они свернули к большому магазину. Из переулка выехал автомобиль и остановился у края тротуара.

Миссис Фостер оставила Грету бродить по первому этажу, а сама помчалась наверх, к телефону.

— Меня не будет по крайней мере минут двадцать, потому что подозвать Рину к телефону — это целая история Мне придется переговорить со всеми в доме, пока ее позовут. Какое-то сумасшествие.

Грета была довольна, что ее оставили одну. Она смотрела на ошеломляющие ткани, сияющие всеми цветами радуги, и сочиняла десятки нарядов. Потом ей попался отдел поскучнее, где продавали пледы для путешественников. Ее не интересовали пледы для путешественников, но один она пощупала, чтобы оценить, насколько он мягкий. В это время произошла любопытная вещь: на мгновенье перед ней возникла мужская рука. Мужчину она не видела, он стоял сзади, видела только руку — широкую, волосатую — и рукав из темно-синей шерсти. Рука положила конверт на мохнатый коричневый плед и исчезла так же внезапно, как появилась.

Огромными, как блюдце, глазами Грета смотрела на конверт, и становилась все бледнее и бледнее. Конверт был серый, но не изысканно-серого цвета, а просто сделанный из грубой серой бумаги, что было совершенно необычно. На конверте было четко и ясно написано: «Мисс Маргот Стандинг».

После минутного колебания Маргот взяла конверт и вскрыла его.

Когда Эрнестина Фостер закончила разговор с Латочи, она вспомнила, что обещала купить фрукты к обеду. Она выбрала ананас, потом решила, что если он будет кислый, то Джордж спросит, сколько она за него заплатила. Минут десять она колебалась, выбирая между виноградом и персиками, и наконец купила яблоки и бананы и побежала искать Грету.

Греты не было ни в отделе шелков, где она ее оставила, ни в банке, где они договорились встретиться. Не было ее и в ювелирном отделе, и в отделе мехов, перчаток, белья, галантереи, стекла и фарфора, грампластинок… Нигде.

У Эрнестины резко испортилось настроение. Утром симпатия Греты к одежде вообще и к ее покупкам в частности смягчила ее отношение к непрошеной гостье, но после того, как в поисках Греты она обегала пятнадцать отделов, миссис Фостер снова впала в раздражение. «Отвратительная Арчина курица!» После следующих десяти отделов Эрнестина была не только зла, но и слегка встревожена. Конечно, эта глупышка устала ждать и отправилась домой — у девушек в этом возрасте отвратительные манеры. Но…

Она расспросила всех швейцаров. Швейцар, стоявший возле той двери, через которую они входили, хорошо запомнил юную леди. Он знал миссис Фостер в лицо и помнил, что она пришла с юной леди. Более того, он помнил, что юная леди минут через десять вышла. О да, он совершенно уверен, что это была та самая юная леди. Она вышла из магазина и села в машину, которая ждала на другой стороне улицы.

— Она вышла одна?

— О да, мадам, совершенно одна. В машине сидел джентльмен.

— Какой джентльмен?

— Не могу сказать, мадам. Машина была закрытая, с шофером. Шофер зашел в магазин и вышел на две-три минуты раньше юной леди.

— Какая машина?

— «Даймлер», мадам.

Эрнестина страшно разозлилась и поехала домой. Дома позвонила своему кузену Арчи Миллару, и ей сказали, что он ушел на ленч. Она оставила для него сердитое послание и на протяжении всего ленча бранила Джорджа за невоспитанность и отсутствие уважения к людям, присущее мужскому полу.

— Если Арчи собирался повести девушку на ленч, почему он не сказал? Раздобыл машину бог знает где. Арчи — и «даймлер» с шофером, извольте видеть! До чего это по-мужски — навязать мне девушку, а потом буквально похитить ее за пять минут до ленча, ничего мне не сказав! Теперь не появится в своем офисе часов до трех. Потом примчится сюда и опять подкинет мне девчонку, чтобы я за ней ухаживала. Ну кто, кроме мужчин, способен так вывести из себя?!

Арчи позвонил в половине второго.

— Эрнестина, привет!

— Ну знаешь, Арчи, это уже переходит всякие границы!

— Девочка моя, зачем так сердиться? Если будешь продолжать в таком же духе, у тебя раньше времени появятся морщины.

— Должна сказать, что тебе следовало дать мне знать, что собираешься вести девушку на ленч. Я уж вообразила бог весть что.

— Э-э… что все это значит?

— Говорю, ты должен был меня предупредить.

— Предупредить о чем?..

— Джордж, конечно, принял твою сторону, мужчины всегда заодно.

— Что я такого сделал?

— Если собрался вести ее на ленч, а я думаю, что вы договорились еще вчера, почему она мне ничего не сказала, а попросту сбежала из «Харрисона»?

— Эрнестина, о чем ты говоришь?.. Где Грета?..

— Понятия не имею. Разве вы не вместе обедали?

— Нет. Может, ты все-таки скажешь, что случилось?

— Так ты не забирал ее из «Харрисона»?

— Нет, конечно.

— Тогда кто же?

— Послушай, расскажи толком, что случилось.

— Я поднялась наверх позвонить Рине Латочи, потому что обещала дать ей адрес Джима Максвела, а Джордж так приставал, что я забыла про это, пока мы с Гретой не подошли к «Харрисону».

— Ну?

— Как всегда, Рину долго не подзывали к телефону. А когда я закончила разговаривать, то нигде не смогла найти Грету. Я обошла все отделы. Знаешь, оказывается, там есть вещи, о которых я и не слышала. Все обошла, а ее нигде нет. Я стала расспрашивать швейцаров. Один ее видел, он сказал, что Грета вышла десять минут назад, села в «даймлер», который стоял напротив, и уехала. Конечно, я подумала, что это был ты!

— «Даймлер»!

— С шофером. Швейцар сказал, что внутри сидел мужчина. Это был ты?

— Нет. Я не видел ее со вчерашнего дня.

Эрнестина не узнавала голос Арчи, так он изменился.

— Тогда кто же там был?

— Во сколько это случилось?

— Значит, так… Когда я вспомнила, что надо позвонить Рине, было около двенадцати, а швейцар сказал, что она вышла через десять минут.

— Эрнестина, я же сказал тебе не оставлять ее одну!

Эрнестину это оскорбило.

— Ну знаешь, и это ты называешь оставить одну?!

Арчи повесил трубку.

Глава 38


Чарлз провел целый день на Торнхил-сквере, разбирая бумаги. Часов в пять он закончил и вышел на улицу через сад. Смеркалось, но было еще светло. В аллее было темнее, чем в саду.

Он запер дверь в стене, немного постоял и пошел направо. Почему именно направо, Чарлз не мог объяснить — просто свернул направо, а не налево и пошел по темной аллее.

По правую руку от него были сады домов на Торнхилсквере, по левую — более узкие садики домов, выходящих на Джордж-стрит. С обеих сторон кирпичные стены то там, то сям прерывались деревянными дверьми. Из-за наклона улицы справа были видны только верхние этажи домов, но дома на Джордж-стрит являли миру все свои освещенные окна, задернутые шторами.

Чарлз прошел несколько метров и только тогда понял, что его ведет сентиментальное желание взглянуть на дом Пельхамов. Он мог бы взглянуть на него в любой день после возвращения, это правда, но правда и то, что у него ни разу не возникало такого желания. Сейчас он понял причину этого. Его манил именно пустой дом, потому что в пустом доме живут тысячи воспоминаний.

Он миновал изгиб аллеи и остановился на том месте, где часто поджидал Маргарет, сбегавшую к нему через садовую дверь. Дом был самым большим на этой улице — больше и старее других на сто лет. Квадратный дом в георгианском стиле с современными пристройками. Пристройкой, в частности, был и кабинет. Он выступал вперед, нарушая ровность линий. Из сада к нему вела уродливая железная лестница. С аллеи была видна балконная дверь и ступени витой лестницы.

Сотни раз Чарлз стоял здесь и смотрел на эту дверь, ожидая, когда она откроется. Он и сейчас стоял и смотрел, и его не покидало чувство, что он дурак, если пялится на пустой дом и вспоминает обитавших в нем людей. Сумерки сгустились до темноты, дом казался черным квадратом. Он уже не различал окно и ступеньки, когда продолговатое окно вдруг засветилось и его пересекла тень. Одно мгновенье — и человек опустил жалюзи.

Это был Фредди Пельхам, и, увидев, его Чарлз отбросил романтические воспоминания в прошлое, где им и место. Их сменила вполне практичная мысль о том, что сейчас у него есть блестящая возможность прижать Фредди и прояснить запутанную ситуацию вокруг Серой Маски.

Чарлз толкнул дверь сада — она оказалась открыта, и он быстро прошел по тропинке к лестнице. Железные ступеньки были скользкие, а перила холодные и небезопасные.

Он постучал в окно и чуть не засмеялся — такое испуганное лицо было у Фредди, когда тот поднял жалюзи и стал всматриваться в темноту. «Небось решил, — подумал Чарлз, — что Серая Маска заявился».

Чарлз был тронут, увидев, как просветлело лицо Фредди, когда тот узнал его.

— Понимаешь, я в доме один. От меня немного пользы, если дело дойдет до схватки с грабителем. Вот Хьюго Бирн, ты помнишь Хьюго, или нет… он был до тебя? Его мать — Эдит Пис, еще ее сестра была замужем за Данлопом Мюреем, — конечно, они тебе не родня. Послушай, а о чем я говорил? Ах да, о грабителях. Так вот, бедняга Хьюго как-то встал среди ночи, и ему показалось, что он слышит вора и… О чем бишь я?., он привез себе жену из Шотландии, он женился на Джозефине Кэмпбел, знаешь ли… Нет, не на Джозефине, та была чернявая… а на Элизабет Кэмпбел. Да, точно, на Элизабет, она рыжая, мы еще ее называли Рыжая Лиза, за глаза, конечно. И… о чем это я? Ах да, бедняга Хьюго и вор. Оказалось, что это ходит старик Роберт Кэмпбел. И он так и не оставил им ни гроша. Печально, а?

В кабинете царил привычный беспорядок. Как Фредди умудряется здесь что-нибудь находить — загадка. Фредди предпринял слабую попытку прибраться.

— Ужасная мешанина, правда? Садись, садись. Вот сюда, переложи альбомы на пол. Нет, лучше оставь. Садись в кресло, эти бумаги мы сдвинем, тут ничего важного. Что? Одни счета, если что и потеряется, никто не заплачет.

Он стряхнул кипу бумаг на пол.

— Спасибо, я не сяду, — сказал Чарлз. — Извини, что помешал. Я хотел тебя кое о чем спросить, и когда увидел свет, то подумал, что можно зайти и все решить.

— Да, что я могу для тебя сделать? Все равно вряд ли я могу с этим что-то сделать. Хотел немного разобраться с хаосом — завтра я уезжаю, а здесь так много работы, все равно не справлюсь. Маргарет придет проститься. Я ей звонил, сказал, что буду здесь, и она придет, как только освободится. Потому и оставил садовую дверь открытой — она войдет через нее. Ну-ну, я рад, что уезжаю. Не люблю прощаться, факт. Довольно глупо, а?

Фредди беспокойно перебирал бумаги на столе. Было что-то жалкое в его бесцельных движениях и виноватом взгляде, сопровождавшем эту суету. Чарлзу стало его жалко.

— Не знаю… Я хотел поговорить о Маргарет.

Фредди от любопытства оживился.

— О Маргарет… Что именно? Не хочешь ли ты сказать… О нет, конечно нет, — что было, то прошло, так оно и лучше. Я сейчас вспомнил Томми Хадона, он был обручен со второй дочерью Дженкинса, убей меня, не помню, как ее звали, какое-то короткое имя… Дот? Нет, Мей? Нет, не Мей…

— Я совсем не об этом, — твердо сказал Чарлз.

— Ну-ну, извини. Но я все равно не понимаю, зачем возвращаться к таким вещам. В случае с Томми… они расстались на год, и это хуже, чем разорвать помолвку. Гвендолин! Вот как ее звали — Гвендолин Дженкинс! А ее сестра вышла за Сэма Фортескью.

— Я совершенно не об этом, — сказал Чарлз, подумав, что Фредди темнит, — ему не было никакого дела до семейства Дженкинсов. — Послушай, Фредди, мне нужно с тобой поговорить. Ты принимаешь интересы Маргарет близко к сердцу, и я подумал, что вместе мы могли бы что-то сделать, чтобы помочь ей выпутаться из того ложного положения, в которое она попала.

Ему было невероятно трудно говорить — слова казались напыщенными и неуместными, нечто среднее между словоблудием и банальностью. Фредди смотрел на него с другой стороны стола, трепеща и сгорая от любопытства.

— Чарлз, ты меня мучаешь. Боюсь, я не понимаю. Какое ложное положение? — Он не сказал: «И какое тебе до этого дело?», но Чарлз уловил намек в его тоне.

Он бросился напролом:

— Маргарет действительно находится в ложном положении. И смотри, Фредди, что получается: ты едешь за границу, у тебя нет определенного плана, ты можешь отсутствовать годы, а здесь все может случиться. Думаю, ты согласишься, что не имеешь права оставлять ее… — он помедлил, подыскивая слова, — она совсем запуталась.

Фредди взъерошил свои мышиного цвета волосы.

— Дорогой мой мальчик, ты меня совершенно расстроил. Что, Маргарет влезла в долги? Я предлагал ей содержание, но она отказалась. Не знаю почему.

— Я говорю не о долгах.

— Но ты сказал «запуталась».

— Я имел в виду не долги. Думаю, ты сам понимаешь, что я имел в виду. — Он отвел глаза. — Ты знаешь. Я хочу, чтобы ты понял: я тоже знаю. — Чарлз помолчал и добавил: — Маргарет рассказала, почему она расторгла помолвку.

Он посмотрел на Фредди и увидел, что тот побледнел, его маленькие глазки бегали, руки тряслись. «О господи, какой мерзкий трус!» Противно было видеть Фредди в таком состоянии, противно видеть, что человек может так трусить, — у него даже взмок лоб под мышиными волосами.

Трясущейся рукой Фредди убрал со лба влажные волосы.

— Что она тебе рассказала?

Чарлз повторил то, что ему рассказала Маргарет.

— Она сказала, что, будучи мальчишкой, ты вляпался в это дело. Она сказала, что дело политическое, но не рассчитывай, что я этому поверю. В семнадцать лет ты мог в это верить. Я про это не знаю ничего, но это и неважно. Ты, как и я, знаешь, что бизнес Серой Маски и его большой преступной организации — погоня за добычей.

Фредди спрятал побелевшее лицо в ладонях, но Чарлз чувствовал, что испуганные глазки сверлят его сквозь щелки между пальцами. К жалости примешалось презрение. Неудивительно, что Маргарет не смогла вынести такого нажима, если это способ Фредди взывать о помощи.

— Послушай, Фредди… — начал он, но внезапно прикрикнул на него: — Ради бога, старик, возьми себя в руки! Нельзя так раскисать!

Послышался невнятный звук — не то протест, не то рыдание. Чарлз заходил по комнате.

— Не хочу тебя упрекать, но ты должен понимать, что это твое дело — вытащить Маргарет из неразберихи, в которую ты ее затащил. Ты не можешь взять и сбежать за границу, а ее предоставить самой себе.

Опять этот звук… Чарлз оставил его без внимания и продолжил:

— Конечно, она круглая дура, что что-то подписала. Она сказала, что поставила подпись под двумя заявлениями и оба для нее опасны. Нужно их вернуть. Об этом я и пришел с тобой поговорить. Когда люди стоят по ту сторону закона, как Серая Маска и его шайка, должны быть способы с ними справиться. Займись этим. Ты их знаешь, ты с ними контачил, ты находишься в таком положении, что…

Фредди уронил руки.

— Ты не понимаешь. Я ничего не могу сделать.

— Что-то нужно делать.

Фредди уперся руками в колени, вся его фигура безвольно обвисла. Он заговорил обрывками фраз и в конце каждого короткого предложения его голос замирал:

— Ты их не знаешь. Ты должен меня простить… Чарлз, это был такой шок… узнать, что тебе что-то известно…

— Допустим. Но я хочу, чтобы ты понял меня. Я забочусь о двоих. Одна — это Маргарет, другая — Грета Вильсон. Меня очень беспокоит Грета, она в очень опасном положении, и я ничего не могу сделать, чтобы ее защитить, не подставив при этом Маргарет под удар.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Фредди Пельхам.

— Но ведь это очевидно, не так ли? Пока мы не вернем эти два заявления, которые ты заставил Маргарет подписать, я не могу отдать Грету под защиту полиции. Ты слышал, что ее преследовал неизвестный автомобиль. Я думаю, она была на волосок от похищения, так же как вчера — на волосок от смерти под колесами автобуса. Тебе известно, что ее толкнули. Ты знаешь, кто ее толкнул?

Фредди окаменел. Было такое впечатление, что его охватил ужас, и он замер, как животное в капкане в ожидании неминуемой смерти.

Чарлз даже испугался.

— Фредди! Ради бога, не говори, что ты не знал!

Фредди помотал головой. Напряжение спало, и он сказал:

— У меня был шок. Нет, она поскользнулась.

— Она поскользнулась потому, что ее толкнули. Я намерен узнать, кто ее толкнул. Я намерен отдать под суд всю преступную шайку. И хочу, чтобы ты мне помог. Ради Маргарет, ради собственной безопасности. Я не прошу тебя фигурировать в деле — можешь завтра же уезжать за границу. Если у тебя хватит ума, держись от всего этого подальше. Я только хочу знать, у кого эти заявления.

— У Серой Маски, — содрогнувшись, сказал Фредди.

— Кто это — Серая Маска?

Фредди снова задрожал.

— Никто… не знает…

Опять эта замороженность, этот застывший от ужаса взгляд.

— Фредди, возьми себя в руки! Я не спрашиваю ничего такого, что тебя компрометирует, я только хочу, чтобы ты помог Маргарет. Я не могу работать в полной темноте. Дай мне хоть намек, в каком направлении двигаться.

— Мне нечего сказать, — выдавил Фредди.

— Послушай, Фредди, ты вынуждаешь меня давить на тебя. Если ты мне не поможешь, мне придется идти собственным путем. Идти на ощупь. Может пострадать Маргарет, ты тоже можешь пострадать. Неужели ты не понимаешь, что, как только я сделаю первый шаг, я могу все обрушить? Если же ты мне поможешь, я уверен, мы вытащим Маргарет, и я обещаю, что сделаю для тебя все возможное. Но если мне придется действовать вслепую, это может все бесповоротно испортить.

Фредди сидел молча.

— Как видишь, ты вынудил меня надавить. Я больше не могу тянуть. Я могу пойти в полицию и рассказать все, что знаю, или… — он заговорил подчеркнуто медленно, — могу пойти к Пуллену и попробовать действовать с ним заодно.

Фредди Пельхам подался вперед — вцепившись левой рукой в край стола, правой он нащупывал ручку ящика.

— Кто это — Пуллен?

Чарлз злобно засмеялся.

— А то ты не знаешь! Отлично знаешь. Ну как? Будешь помогать, или мне обратиться к Пуллену, или к Ленни Морисону?

Фредди открыл рот и какое-то время не мог вымолвить ни слова. Потом прошептал: «Уходи» — и уже без остановки повторял:

— Уходи, уходи, уходи…

Чарлз пошел к двери. Не хотелось затягивать бесполезную и болезненную сцену. Уже взявшись за ручку двери, он обернулся.

Он увидел замусоренную комнату. Он увидел замусоренный стол. И он увидел Фредди Пельхама с пистолетом в руке. Увидел его лицо — незнакомое лицо, твердое и холодное. Увидел его глаза — чужие глаза. В одно мгновенье он охватил все это взглядом — моментальная вспышка прозрения… И в следующий миг раздался выстрел, и Чарлз рывком упал на пол. Для него выстрел прозвучал как глухой звук, переходящий в звон тысячи колокольчиков. Он погрузился в темноту.

Глава 39


Арчи Миллар пережил самый ужасный день в своей жизни. Первым делом он побежал в «Харрисон», опросил швейцара, но тот не мог ничего добавить к тому, что уже рассказал миссис Фостер. Потом он позвонил в «Люкс», но ему сказали, что Чарлза нет в отеле.

Офис мисс Силвер оказался закрыт. Он снова позвонил Чарлзу, но опять не застал его. Тогда он побежал в «Саутерил» и потребовал Маргарет Лангтон. Мисс Лангтон повезла набор шляп покупательнице на другой конец Лондона. Сославшись на срочное семейное дело, Арчи вымолил у хозяйки адрес покупательницы, примчался туда, но Маргарет десять минут как ушла.

Он снова позвонил в «Люкс» из автомата и вернулся в «Саутерил». Маргарет как раз входила. Пришлось подождать, когда она освободится.

— Маргарет, она пропала! — Арчи был в отчаянии.

Ей не нужно было спрашивать, о ком речь. От страха и ужаса, охвативших Маргарет, последние краски сбежали с ее лица.

— Что случилось?

— Она исчезла. Эрнестине нельзя было от нее отходить! — Он пересказал слова швейцара. — Я чуть голову не потерял. Чарлз говорил мне про автобус. Ее похитили! Бог знает почему она пошла с ними! Но она такая доверчивая, никогда не задумывается… Маргарет, что нам делать?

— Идти в полицию, — твердо сказала Маргарет.

— Чарлз говорил… Послушай, лучше я сначала еще раз заскочу к мисс Силвер.

— Я о ней слышала. Но я не понимаю…

— Чарлз ее нанял. Она знает все про всех. Он мне вчера рассказал. Господи, хоть бы найти Чарлза! Шестой час, может быть, он пришел. Я заскочу к нему.

— Подожди, — сказала Маргарет. — Подожди минутку. Я освобожусь в шесть. Мне нужно кое-кого повидать. Не знаю, будет ли польза, но надо попробовать. Где я тебя найду?

— Звони Эрнестине. Я буду ей время от времени позванивать и узнавать, есть ли новости, а также сообщать ей, где я.

Он ушел, опять попытался найти Чарлза, но его так нигде не было. Без всякой надежды Арчи набрал номер мисс Силвер. К его величайшему облегчению, в трубке раздался благословенный щелчок, и голос мисс Силвер произнес: «Алло!»

— Мисс Силвер, это вы?

— Слушаю вас.

— Это Арчи Миллар. Мы с вами встречались по поводу моей кузины. Чарлз Морей сказал…

Она не дала ему досказать:

— Да, мистер Миллар. Я ждала вас.

— Я приходил, ваш офис был закрыт.

— Да, мне пришлось уйти. Вы хотите узнать новости о мисс Вильсон?

— Мисс Силвер, вы знаете, где она?!

— Я знаю, где можно узнать о ней. Записывайте адрес: Грейндж-сквер, десять.

— Но как же, мисс Силвер… ведь это… вы понимаете, что я имею в виду, это же…

Мисс Силвер повесила трубку.

Четверть часа спустя он звонил в дверь дома номер десять по Грейндж-сквер. Ему открыла аккуратная молодая женщина в шапочке и фартуке. Не было видно ни дворецкого, ни лакея. До этого момента Арчи не задумывался, к кому он будет обращаться, он думал только о том, что нужно попасть в этот дом, спросить о Грете и… ну, в общем, попасть в дом.

Он смотрел на спокойное лицо женщины и чувствовал себя полным дураком.

— Мистер Миллар? — спросила женщина.

Арчи вошел в холл, тупо проследовал за ней по мраморной лестнице. На втором этаже длинный коридор был устлан персидскими коврами, повсюду горел приглушенный мягкий свет, создавая атмосферу тайны.

Арчи остановился, терзаемый страхами и сомнениями. Ощущение, что он попал в сказку «Тысячи и одной ночи», вытеснило все остальные чувства. Он вдохнул этот воздух тайны и нашел его приятным.

Горничная открыла дверь.

— Мистер Миллар, — сказала она.

Арчи вошел в комнату и услышал, что дверь за ним закрылась.

Большая торжественная комната была похожа на богатую гробницу. На полу персидские ковры, тусклые, мягкие, старинные. На стенах, отделанных панелями, — хрустальные круглые бра.

Арчи огляделся и увидел мисс Маргот Стандинг, которая уютно свернулась на пурпурном диване. На ней было белое платье. С выражением блаженства на лице она ела конфеты.

Он не понял, как оказался рядом с ней, только почувствовал, что уже обнимает Маргот за талию. Ему показалось, что он ее поцеловал, и она не имела ничего против. Он говорил что-то вроде: «Ненаглядная, дорогая», а она смотрела на него круглыми, удивленными голубыми глазами.

— Арчи! Как з-забавно, что ты пришел!

Арчи быстро поцеловал ее ручку и прижал к своей щеке.

— Ненаглядная моя деточка, где ты была? Я чуть голову не потерял!

Маргот отняла руку и облизала пальчик. Из-под длинных ресниц она взглянула на Арчи и хихикнула.

— Ты думал, что я потерялась?

Арчи кивнул.

— Я так и сказала — я сказала, что вы с Чарлзом решите, что я потерялась. Ты почему в таком ужасном состоянии? Чарлз тоже потерял голову? Надеюсь! Приятно до безобразия, когда из-за тебя люди в таком ужасном состоянии.

Арчи начал приходить в себя.

— Оставь Чарлза в покое, он здесь ни при чем. Сосредоточься на мне. О чем ты думала, когда вот так сбежала? Я не смотрелся в зеркало, но думаю, что поседел.

Маргот хихикнула.

— Не поседел. — Она придвинула к нему коробку конфет. — Возьми шоколадку. Вкусные до безобразия, только пачкают руки. Я вся перемазалась. Ну бери же!

Арчи покачал головой.

— Такие конфеты я ем только под душем.

— Расскажи мне про Чарлза. Он меня ищет?

— Не знаю.

— Разве он не знает, что я потерялась?

— Не думаю.

— О, но я хочу, чтобы он расстроился до безобразия, а потом был бы рад до безобразия, что я нашлась. Ведь ты обрадовался?

Она подняла к нему лицо.

Арчи опять поцеловал ее, на этот раз сознавая, что делает. Маргот отвечала ему от всей души. Никто из них не заметил, что дверь открылась и снова закрылась.

— Ты делаешь мне предложение? Если да, то ты его делаешь неправильно. Нужно было сначала сказать, а целовать только после того, как я скажу тебе «да». — У нее слегка дрожал голос. — Мне первый раз делают предложение, и я хочу, чтобы все было по правилам. Эгберт не в счет.

Арчи взял ее за обе руки — они были довольно липкие. Он их нежно поцеловал.

— Дорогая моя деточка, я готов делать тебе предложение с этого момента и до конца жизни, если бы в этом был хоть малейший смысл. Я тебя очень люблю, знаешь ли.

— Так уже лучше, — сказала Маргот. Потом она скривила ротик. — Почему ты сказал — если бы в этом был хоть малейший смысл? Ты не собираешься делать предложение? Почему?

— Потому что ты еще молода, — сказал Арчи. — Ты божественное дитя, и, если я попрошу тебя выйти за меня замуж, это будет жестоко.

Блестящие круглые глаза Маргот наполнились злыми слезами.

— Мне восемнадцать лет! Толпы людей к этому времени уже женаты! У нас в школе есть девочка, у которой сестра шесть раз была помолвлена до того, как ей исполнилось восемнадцать. — Она заплакала. — Ужасно до безобразия. Ты испортил мне первое предложение. И… и… только не думай, что я хочу, чтобы ты делал мне предложение. И не думай, что я скажу тебе «да». И не думай, что ты мне хоть чуть-чуть нравишься, потому что не нравишься!

— Послушай, дорогая…

— Я думаю, что ты ужасный до безобразия! — рыдала Маргот. Но вдруг она схватила его за руку. — Ты и правда сказал, что любишь меня?

— Я не должен был этого говорить.

Маргот ущипнула его.

— Терпеть не могу, когда ты так говоришь. Ты меня поцеловал, ты сказал, что любишь меня, — это так, ты сам знаешь. А потом вдруг все взял и испортил, сказал, что я еще молода. — Она гибким движением подвинулась к нему. — Арчи, дорогой, сделай мне предложение по всем правилам. Если ты будешь милый до безобразия, может быть, я скажу «да». — Она оторвала от него взгляд и вскрикнула.

Арчи оглянулся.

Седой мужчина с суровыми чертами лица оперся о край дивана. На его лице застыло изумление.

Арчи подскочил, словно подброшенный пружиной. На страницах всех газет Лондона были десятки фотографий этого человека — на них он хмурился или саркастически улыбался. Арчи узнал его, и шок был так велик, что он забыл обо всем на свете.

Человек заговорил — в его речи слышался северный жужжащий акцент:

— Здравствуйте, мистер Миллар. Должен представиться. Я Эдвард Стандинг.

Глава 40


Арчи почувствовал, что его дергают за рукав. Маргот подпрыгнула, опрокинув конфеты, и, возбужденная и смеющаяся, повисла у него на руке.

— Арчи, ты даже не догадывался, правда? Папа, я ему не сказала. Хотела до безобразия, но не сказала. Вот видишь, я умею держать обещание. Я не сказала ему ни единого словечка, правда, Арчи? Арчи, но ведь это замечательно до безобразия, что папа не утонул! Папа, можно я ему все расскажу? Потому что мы почти что помолвлены, правда, Арчи? Папа, он не делает мне предложение, потому что говорит, что я слишком молода. Арчи, если папа тебе скажет, что я достаточно взрослая, ты сделаешь его правильно? Папа…

Мистер Стандинг положил руку ей на плечо.

— Я хочу поговорить с мистером Милларом. Пойди поиграй.

Маргот надулась, но потом просияла.

— У меня руки грязные. Я пойду их помою — этого времени вам хватит?

Мистер Стандинг подтолкнул ее к двери.

— Я позову тебя, когда будет можно.

Когда она ушла, он направил на Арчи холодный, тяжелый взгляд.

— Итак, вы думаете, что Маргот слишком молода, чтобы объявить помолвку?

У Арчи горели уши.

— Я не знаю, когда вы вошли, сэр…

— Что ж, я слышал, как вы сказали, что она слишком молода. Я с вами согласен. На этом и остановимся. Как я понимаю, вы не ожидали меня здесь найти.

— Я ожидал найти Маргот. Я пришел, потому что мне сказала мисс Силвер.

— Да, мне об этом известно. Я виделся с мисс Силвер. Она сказала, что я в большом долгу перед вами и мистером Чарлзом Мореем. Я рад возможности поблагодарить вас и объяснить некоторые довольно необычные обстоятельства. Садитесь, мистер Миллар.

Арчи сел. Ситуация невольно напомнила ему собеседование с начальником, у него было такое же чувство, будто он не подготовился.

Вдруг мистер Стандинг засмеялся, и атмосфера разрядилась.

— У нас с вами получается как-то торжественно, боюсь, это моя вина. Для вас мое появление — шок, а Маргот встретила меня совершенно спокойно, она просто сказала: «О, папа, ты не утонул, это мило до безобразия!» — и тут же вылила на меня целый ушат удивительных историй. Кажется, я начал с конца. Теперь по порядку.

Мистер Стандинг сел в кресло.

— Для начала хочу сказать о той чуши, которой забиты газеты, — о незаконном рождении моей дочери. Сегодня я послал заявление в прессу. Я женился в молодом возрасте, сейчас я вдовец. Свадьба была не в Англии. Маргот — моя законная дочь. Я не забыл обеспечить ее будущее. Завещание было составлено пятнадцать лет назад. Документ хранился у моего нотариуса, мистера Хейла-старшего. После его смерти и после моей предполагаемой смерти его уничтожил мистер Джеймс Хейл.

— Так он в этом участвовал! Знаете, сэр, это Маргот не разрешила нам к нему обратиться — и как же хорошо, что мы ее послушались. Чарлз Морей все рассказал мне вчера вечером.

— Да, Джеймс Хейл принимал в этом участие. А также, с грустью должен сообщить, мой племянник Эгберт. По поводу завещания все. Около года назад я узнал о существовании преступного общества, которое возглавляет исключительно хитрый и способный мошенник. Кое-что мне было известно, но у меня не было ни малейших доказательств против кого бы то ни было. Затем месяца два назад мой человек, Джафрей, пришел ко мне с необыкновенным рассказом. Он хороший малый, я использовал его вроде стюарда на своей яхте. С ним случилось несчастье — он оглох после взрыва гранаты. Так вот, произошла удивительная вещь — к нему вернулся слух. Он сказал, что это случилось неожиданно, когда однажды он переходил через улицу. Сначала была тишина, а в следующий момент рев дорожного движения чуть не свалил его с ног. Так вот, он не сказал об этом никому, кроме меня. Он сказал, что не уверен, что это продлится долго. К тому же у него была и другая причина. Он поехал на яхту подготовиться к моему приезду и подслушал разговор между младшим стюардом и моим дворецким Пулленом. Разговор был возмутительный. Он сбежал и все рассказал мне. Пуллен и Уард, его человек, обсуждали, как лучше меня убить, — вот о чем шла речь. Ну, я все обдумал и решил им помочь. Улавливаете?

— Боюсь, не совсем.

— Я мог бы позвонить в полицию, они бы задержали Пуллена и Уарда. Но я хотел, чтобы взяли всех, всю шайку. В особенности того, кто затеял это шоу, Серую Маску. Я решил: пусть подумают, что их план увенчался успехом, и тогда они высунут голову. Ну и вот, я сказал Джафрею — пусть постарается, чтобы его взяли вторым убийцей. Он хорошо с этим справился — начал жаловаться Уарду на свою зарплату, то да се, осторожно выдавал коммунистические идейки. Под конец Уард все ему рассказал. Но Уард знал только Пуллена, даже не зная, что его зовут Пуллен и что он мой дворецкий. Больше он не знал никого. Так вот, мы с Джафреем подготовили первоклассное убийство. Ушли с Мальорки, я нанял лодку, которая должна была болтаться поблизости и подобрать меня после того, как Джафрей столкнет меня в воду темной, ветреной ночью. Я прекрасно плаваю, и на всякий случай на мне был спасательный пояс. Все прошло как по маслу. Я уехал в Париж и стал ждать новостей. Джафрей вернулся в Лондон, и тут началась потеха. Как я и надеялся, они высунулись из норы. Джафрей сказал, что завещания нет, хотя он за неделю до отплытия в моем присутствии спрятал его. Мой племянник Эгберт знал, что завещание существует, я ознакомил его с основными положениями в августе. Он и Хейл состряпали поддельное письмо, в котором я признавал, что Маргот — незаконнорожденная. Они подстроили так, что письмо нашел клерк Хейла, — совершенно невинный молодой человек. Все было очень умно проделано, как если бы я действительно умер. Вот что я хочу вам сказать: я не думал подвергать Маргот риску, мне не пришло в голову, что Хейл вызовет ее из Швейцарии. Как только Джафрей написал мне, что она в Лондоне, я тут же приехал. Но к этому времени она исчезла. Джафрею удалось ее найти. Я решил, что у мисс Лангтон она будет в безопасности. Я чрезвычайно беспокоился о том, чтобы не быть узнанным, пока У меня не будет доказательств против Пуллена и второго человека, лакея Вильяма Коула. И еще я был чрезвычайно озабочен тем, чтобы найти организатора шоу. Но во вторник я решил забрать Маргот. Мы с Джафреем подъехали в машине. Она испугалась. Я велел Джафрею сказать ей, что в машине я. Он сказал: «Мистер Стандинг», и она решила, что ее пытается увезти ее кузен Эгберт. Неудивительно, что она сбежала.

— Да, она нам рассказывала. Так это были вы?

Мистер Стандинг кивнул.

— Как вы понимаете, вы сбили мои планы, когда на следующий день увезли Маргот. Я целый день потратил на то, чтобы ее найти. Сегодня мы с Джафреем поехали за ней, я послал его в «Харрисон» с запиской, она сразу же пришла, и я ее привез сюда. Вчера я подслушал разговор между Пулленом и Вильямом Коулом и понял, что дальше рисковать нельзя. Сегодня утром обоих арестовали. Должен сказать, что, к сожалению, Джеймс Хейл сбежал из страны. Племянник сдался на мою милость. Я думаю, он был инструментом в чужих руках. Человек, за которым я охотился, тот, кто стоит за всем этим, — хладнокровный негодяй, отдавший приказ «убрать» мою дочь, другими словами, убить. К сожалению, Миллар, я так и не приблизился к разгадке, кто он.

— Это не Хейл?

— Нет, не Хейл, хотя предполагаю, Хейл знает, кто это. Остальные, думаю, не знают, а Хейл уже за границей.

Открылась дверь, и нерешительно вошла Маргот.

— Вы все не зовете меня, а сами разговариваете целую вечность.

Глава 41


Чарлз очнулся, открыл глаза и увидел над собой свет. По обе стороны от него что-то темнело, а свет проникал между этими темными стенами. Правая сторона головы болела так, как однажды в детстве, когда он с разбегу врезался в угол буфета в столовой. Попытался пошевелиться — не получилось.

Он испытал мгновенный приступ страха, но потом с облегчением понял причину, по которой не может двигаться: руки и ноги у него были связаны. В следующий момент он с ужасом почувствовал, что во рту у него кляп.

Чарлз лежал на спине, ноги были согнуты. Рот был плотно забит чем-то мягким. Он смотрел на свет, и в голове постепенно прояснялось. Темная стена справа — это стена кабинета, темная стена слева — спинка дивана Фредди Пельхама. Он лежит на полу между диваном и стеной, руки у него связаны спереди, ноги тоже крепко связаны. И во рту омерзительный кляп.

Он все отчетливее осознавал присутствие этих вещей. Что случилось, черт возьми? Бессознательное состояние как завеса отделило его от всех предшествовавших событий. Чарлз слышал, как Фредди Пельхам передвигается по комнате. Вот он прошел к столу, вот хлопнул крышкой коробки. Опять прошел, передвинул стул, зашуршали бумаги.

Чарлз знал, что по комнате расхаживает именно Фредди. Он помнил, что поднялся по железной лестнице, что Фредди поднял жалюзи и открыл ему дверь. Что же было дальше, черт возьми? Что-то связанное с Маргарет. И с Серой Маской. Он вдруг необычайно отчетливо увидел кабинет так, как он выглядел со стороны двери, ведущей на железную лестницу. Увидел комнату и Фредди Пельхама, который целился в него из пистолета, увидел холодные глаза убийцы. Видел, как движется палец Фредди. Яркая, четкая, застывшая картина. Она то возникала, то исчезала, и по мере этих приходов-уходов Чарлз начинал вспоминать.

Он дошел до двери, оглянулся, увидел Фредди и бросился на пол, а Фредди выстрелил. Пуля задела правую часть головы, и он отключился. Фредди связал его и затащил за диван, потому что должна была прийти Маргарет. В этом пункте воспоминаний голова окончательно прояснилась. Он услышал, что Фредди Пельхам идет к нему. Диван отодвинулся немного, и Чарлз увидел глаза Фредди…

Это Фредди? Фредди Пельхам? Чарлз во все глаза смотрел на незнакомца, имевшего черты лица Фредди Пельхама, одежду Фредди Пельхама. Но это не был тот Фредди, которого все знали как глуповатого, дружелюбного малого, над которым все посмеивались и которого все любили, который вечно надоедал своими воспоминаниями. На Чарлза смотрели твердые, безжалостные глаза, жестокий рот растянулся в улыбке. Голосом четче и тверже, чем у Фредди, он произнес:

— Так ты не умер? Тем хуже для тебя.

Чарлз мог только смотреть. Улыбка Фредди возбудила в нем такую ненависть, что ему казалось, он взорвется.

Фредди кивнул.

— Начинаешь понимать, какого свалял дурака? Изумительно, правда? Вспомни, сколько раз ты смеялся за моей спиной, как был со мной мил, как снисходителен ради Маргарет. Понимаешь теперь, каким все время был непроходимым дураком? Жаль, не могу вынуть кляп, хотелось бы послушать, что ты скажешь. Возможно, попозже и в более уединенном месте — боюсь, это будет уже не здесь, но я с Удовольствием послушаю, что ты скажешь. Кажется, тебе не слишком удобно, но тут уж ничем не могу помочь.

Держась за спинку дивана, он смеялся, слегка раскачиваясь.

— Дорогой мой Чарлз, ты не представляешь себе, как по-дурацки выглядишь! Я в восторге, что ты серьезно не пострадал. Если тебя тревожит рана, умоляю, не беспокойся за нее. Пустяки, чуть содрана кожа. Не можешь себе вообразить, как я доволен, потому что с наслаждением кое-что тебе выскажу. Я тебя всегда не любил. Во-первых, ты имел наглость восхищаться Эстер. Во-вторых, к этому добавлялось еле прикрытое презрение ко мне. Когда я разбивал вашу помолвку, то сочетал приятное с полезным. Надеюсь, ты понимаешь, кому обязан удовольствием быть публично отвергнутым накануне свадьбы? Мне.

Чарлз справился со слепой яростью. Он остановил на Фредди взгляд, полный презрения.

— Маргарет рассказала тебе, что увидела часть моего письма. Естественно, я не мог рисковать — после свадьбы она могла рассказать тебе и о том, что было в письме. Я не знаю, сколько она прочла, да это и не важно, любая его часть не предназначена для обнародования. Таким беспечным я не был ни до, ни после, иначе я бы не продержался так долго. За двадцать лет ты первый догадался, что Серая Маска — это я.

Имя искрой упало на те зыбкие картины, что появлялись и исчезали в голове Чарлза. Вспышка осветила все темные места. И в ее свете Чарлз прочел свой смертный приговор. Видимо, это как-то отразилось в его глазах, потому что Фредди засмеялся.

— А, понял? Поразмышляй еще немного.

Он исчез, прошел к окну и сразу вернулся.

— Маргарет подходит к саду. Теперь пойми, пожалуйста, вот что: если ты издашь малейший звук, если ты хоть как-то привлечешь ее внимание, я буду стрелять, но не в тебя, а в нее. Ни секунды не сомневайся, я не блефую. Когда дело касается моего бизнеса, я могу убрать любого. Вообще-то я ее не люблю, так же как и тебя, и если ты дашь мне повод стрелять, это будет очаровательно. Шуми сколько хочешь. Можешь ударить по ножке дивана, например. — Он нагнулся и пошлепал Чарлза по щеке.

Раздался стук в балконную дверь. Диван был тут же задвинут на место, и послышались удаляющиеся шаги.

Чарлз лежал тихо. Фредди сделает то, что сказал, в этом нет ни малейшего сомнения. Он лежал абсолютно неподвижно. Отворилась балконная дверь, и до него донеслись голоса Маргарет и Фредди.

— Как мило с твоей стороны, дорогая, очень мило. Я думал заглянуть к тебе, но время поджимает, ужасно мало времени, я еду завтра утром, знаешь ли, я боюсь, не успею упаковаться, я в этом не силен, знаешь ли, никогда не умел и теперь уж не научусь.

— Может, помочь?

Голос Маргарет, усталый, нежный и ласковый, отозвался в Чарлзе невыносимой болью. Он видел только две темные стены вокруг себя и свет сверху, но он сердцем знал, как Маргарет при этом выглядит: бледная, у нее темные круги под глазами, но все равно прекрасная. Она все так же добра к этому ничтожеству, к дьяволу, который насмехается над ней и будет «очарован», если получит повод для убийства.

Маргарет опять заговорила:

— Фредди, у тебя взволнованный вид, а я пришла разволновать тебя еще больше. Но я должна.

— Все, что могу, я для тебя сделаю, дорогая.

— Фредди, я попала в беду, это связано с Гретой.

— Грета? Тогда не расстраивайся, дорогая. Что она натворила?

— Фредди, она исчезла!

— Ай-а-ай, исчезла! Хочешь сказать, ушла с кавалером и все еще не вернулась? Дай ей погулять, а?

— Нет-нет, все не так. Она исчезла среди бела дня из магазина «Харрисон». Швейцар видел, как она села в незнакомую машину и уехала. Арчи сходит с ума от тревоги.

Фредди засмеялся прежним глуповатым смехом, так хорошо знакомым Чарлзу.

— Господин Арчи влюблен. Ревнует, что мисс Грета среди бела дня ушла с другим.

— Фредди, все не так! Послушай, Фредди, ты мог бы догадаться, не знаю, догадался ли: Грета — это Маргот Стандинг.

— Не может быть! — Изумленное восклицание Фредди было так естественно, что Чарлз вздрогнул.

— Фредди, — Маргарет понизила голос, — Фредди! Маргот Стандинг и Серая Маска — ты об этом что-нибудь знаешь?

Фредди аж задохнулся. Он зашипел: «Чш-ш!»

— Знал? Фредди, ты знал, что они собираются ее убрать? Фредди, я боюсь до смерти.

Маргарет сидела в кресле возле письменного стола. Теперь она перегнулась через стол и схватила Фредди за руку.

— Ты говорил, что это политическая организация! До вчерашнего дня я тебе верила!

— Дорогая…

Она не дала ему договорить.

— Фредди, я верила тебе. — Она смотрела на него снизу вверх сквозь слезы. — Фредди, Чарлз был в своем доме. когда ты заболел и отправил на встречу меня. Он… он кое-что слышал. Про Маргот. Они говорили, что ее придется убрать, если найдется свидетельство о браке ее матери, что нужен уличный инцидент. Он их слышал. Если бы он не увидел меня, он бы вызвал полицию. Лучше бы он так и сделал, потому что я отчаянно боюсь за Маргот.

— Ну, ну, дорогая. — Фредди похлопал ее по руке. Она оттолкнула его руку.

— Я думаю, они ее похитили. Ты поможешь, правда? — Чарлз слышал, как дрожит ее голос. — Фредди, она еще дитя, милый ребенок. Ты ее любишь. Ты можешь помочь, потому что знаешь, где искать его. — Последнее слово далось ей с трудом.

Фредди Пельхам отвернулся и закрыл лицо руками.

— Фредди, тебе она нравилась. Помоги.

— Что я могу сделать?

— Сходи к ним.

— Нет, нет…

— Ты должен пойти, иначе… — ее голос стал тихим и ровным, — иначе мне придется пойти в полицию.

Чарлз услышал короткое восклицание — в нем был протест и ужас, — потом ровный голос Маргарет:

— Я должна, раз нет другого способа.

Ужас перерос в панику, и Фредди воскликнул:.

— Не будь дурой! Чарлз ее любит — ты хочешь, чтобы он ее и дальше любил? Ты же сама в него влюблена! Оставь ее. Какое тебе до нее дело? Хочешь, чтобы они занимались любовью? Хочешь погубить себя и меня, меня тоже, отдав Чарлзу наследницу? Вот что ты собралась сделать?

— Не говори так!

— Это погубит меня и тебя, не забывай!

Чарлз уловил насмешку в притворно-трусливом голосе.

— Да, я понимаю. Но я не могу позволить убить ребенка. — В голосе Маргарет было странное спокойствие. — Нужно было это сделать раньше, теперь я понимаю. Но я не знала, какому риску она подвергается, до вчерашнего дня не знала. Фредди, тот автобус… это не был несчастный случай. Ее толкнули. Фредди, кто ее толкнул?

С каждым ее словом Чарлз все яснее понимал ситуацию, и его все больше охватывал ужас. Беспомощный, безгласный, уже почти мертвый, ему приходилось смотреть, как Маргарет шаг за шагом приближается к западне, в которую он сам угодил. Он был убежден, что она погибла в тот момент, когда сказала про полицию, и ему было нестерпимо больно слушать, как Фредди играет, пользуясь ею как инструментом пытки. Пытки для него.

— Кто ее толкнул?

Он слышал, как она это спросила, и дальше наступила тишина — долгая, холодная тишина. Он не видел, как Фредди уронил руку себе на колени. Он не видел насмешки, мелькнувшей в глазах Фредди.

Маргарет все это видела. На расстоянии метра от нее сидел человек, которого она не знала, и в его глазах был ответ на вопрос. Тишина длилась, и это леденило ей душу. Она постепенно начинала понимать невероятный ответ, она начинала понимать и то, о чем говорила ей эта тишина и эти ужасные глаза. Она была бы рада лишиться сознания, но оно было предательски ясное и спокойное, только сердце сжалось от боли.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Чарлз услышал: «О господи!» Что-то сломалось в ней — голос выдал ее.

Фредди засмеялся.

— Ага, значит, поняла ответ на свой наивный вопрос. Как сказал бы твой друг Арчи — дошло. Я знал, что мисс Грета Вильсон — это Маргот Стандинг. А когда она любезно разболтала у меня за столом, что нашла свидетельство, я решил, что будет справедливо воспользоваться исключительно благоприятной, вовремя подвернувшейся возможностью. Я держался позади вас и в критический момент толкнул ее. Если бы ты не вмешалась, она бы очень аккуратно легла под колеса.

Маргарет вскочила.

— Ты сумасшедший! Подумай, что ты говоришь!

— Люди всегда сумасшедшие, если идут вразрез с установленными порядками. Я успешно был сумасшедшим в течение двадцати лет. У меня было мало промахов и ни одного провала. В сущности, я преуспевающий сумасшедший. — Он говорил холодно и насмешливо.

— Кто ты? — Ее голос задрожал.

Чарлз догадывался, что в ее глазах ужас, а на лице Фредди — усмешка.

— А ты не знаешь?

— Нет. — Это было похоже на вздох.

Фредди Пельхам сунул руку в карман и вытащил маленький пистолет.

— Боюсь, тебе придется заплатить за это знание. Я — Серая Маска, — сказал он.

Глава 42


В комнате стало тихо. Чарлз ничего не слышал, ничего не видел. Он напрягся, но услышал только биение своего пульса.

Маргарет оперлась на спинку кресла, за которым она стояла. Это было тяжелое кресло красного дерева со старомодным сиденьем, набитым конским волосом. Она вцепилась в полированное дерево, но пальцы ничего не почувствовали. Рухнули устои ее дома. Разразилась катастрофа, и она уцепилась за первую вещь, дававшую опору. Шок был слишком велик, чтобы плакать, — она онемела. Она видела пистолет и жестокие глаза Фредди. Она надеялась, что он выстрелит сразу. Ждать было страшно.

Но он не выстрелил, а, покачав пистолет в руке, рассмеялся.

— Я рад, что ты не кричишь. Великолепное самообладание! Если бы ты закричала, пришлось бы выстрелить, а это жаль. Я бы хотел, — его голос стал таким, каким она его всегда знала — просительно-выжидательным, — хотел бы сначала немного поболтать. А?

Маргарет глубоко, прерывисто вздохнула, и он опять засмеялся.

— Не так громко. — Сейчас говорил уже Серая Маска. — Я не хочу завершать наш маленький прием, прежде чем мы не начнем по-настоящему развлекаться. Ах да, я забыл! Ты же не знаешь, что у нас прием. Говорят, трое — это уже компания. Все зависит от того, кто эти трое, не так ли? Нас здесь трое — ты, я и Чарлз.

Маргарет невольно вскрикнула.

Фредди Пельхам взял ее за плечо — она не подозревала, что у него такие сильные руки.

— Ты не поздоровалась с Чарлзом, — сказал он. — Пойдем, посмотришь на него. Он немало поразвлекся, я тоже. Присоединяйся к нашему веселью. Отцепись от кресла! — Приказ был отдан с таким свирепым рычанием, что она испугалась.

Онемевшие пальцы не разжимались, и он ударил ее пистолетом по пальцам. На месте удара кожа оказалась содрана.

Чарлз услышал всхлип и затаил дыхание. В следующий момент диван был отодвинут — над ним стояли ухмыляющийся Фредди и Маргарет, которая прижимала к груди окровавленные руки и смотрела на него с болью в глазах.

— Чарлз, — сказала она, потом едва слышно повторила: — Чарлз… — и после долгой паузы упавшим голосом спросила: — Он мертв?

— Нет еще, — сказал Фредди.

Маргарет вскрикнула и отшатнулась.

— Тихо! Если будешь шуметь, мне придется стрелять — здесь и сейчас. Смотри, но не трогай. Чудесный вид, не правда ли? Пусть тебя не беспокоит кровь на голове — это царапина, она не помешает вам наслаждаться еще несколько дней. Я не собираюсь причинить вам никакого вреда, если ты меня не вынудишь. Я просто оставлю вас в уютном, сухом подвальчике, где вас найдут, когда кончится девяностодевятилетний срок аренды дома, — это будет лет через семьдесят, точнее не скажу. А может, и не найдут…

С мужеством, которое восхитило Чарлза, Маргарет повернулась к Фредди и заговорила с ним:

— Фредди, ты вполне здоров? Подумай, что ты говоришь, Фредди!

Фредди переводил веселый взгляд с одного на другого.

— Дорогая моя Маргарет, для тебя будет большим горем узнать, что перед тобой не дружочек-отчим, который вдруг сошел с ума, а умный человек, который выстроил самый успешный бизнес и готов убрать всякого, кто ему помешает. Хоть я решительно не люблю вас обоих, я бы вас пальцем не тронул, если бы вы не стали сдуру угрожать мне полицией. Я не смешиваю бизнес с удовольствием. Пора бы вам это понять. В качестве иллюстрации могу вам рассказать, что купил этот дом именно ради подвала, о котором я вам сказал, и жил здесь все эти годы. Подвал часто бывал полезен. Его построил эксцентричный господин, сэр Джозеф Тунней, в тысяча семьсот девяносто пятом году. Я прочел о нем в старой книге мемуаров и купил дом, как только представилась возможность. Если я скажу, что даже твоя мать не подозревала о существовании этого подвала, ты признаешь, что сэр Тунней был высокоодаренным человеком. Например, Марк Дюпре провел здесь две недели, полиция искала его по всей стране, и ни одна душа не могла заподозрить, что он здесь. У него хватило ума заплатить выкуп, а когда он это сделал, — может, вы помните, — его нашли на вершине Хиндхеда в одной пижаме, и ни у кого не возникло ни одной идеи, как он там очутился.

Маргарет медленно отступала, держа руки за спиной, ища опоры, и когда Фредди закончил свой монолог, упала в кресло возле письменного стола, уронила руки на ворох бумаг и опустила голову.

— Ну вот, а теперь пойдем-ка взглянем на подвал, а?

Явление прежнего Фредди было последней каплей, переполнившей чашу ужаса. Маргарет вскрикнула и подняла голову.

— Фредди, еще только одно… Фредди… мама… ты расскажешь мне правду? Что с ней? Она… умерла?

Он окаменел.

— Что за странные вопросы ты задаешь? С чего это вдруг?..

— Старая подруга… я встретила ее старую подругу. Она сказала… она сказала, что две недели назад видела ее в Вене. Я подумала… — Под его взглядом она замолчала.

— Кто — эта — подруга? — Фредди чеканил каждое слово.

— Не скажу. Она видела ее один миг. Она с ней не говорила. Фредди, скажи! — Маргарет протянула к нему руки. — Фредди, скажи мне!

— Кто эта подруга? — сухо переспросил он.

— Ты ее не знаешь. Она ничего не знает. Она думает, что это было простое сходство. Пожалуйста, пожалуйста, скажи!

— Какая теперь тебе разница? С другой стороны, для меня разница велика. Вообще-то я не против рассказать. Эстер жива — по крайней мере, была жива три дня назад, когда отправила мне последнее письмо.

— Жива! — выдохнула Маргарет.

— Я уже сказал, что для тебя это не имеет значения. Очень нерационально с твоей стороны радоваться тому, что тебя не коснется никоим образом.

Маргарет шепотом повторила: «Жива!»

Фредди Пельхам принялся расхаживать по комнате.

— Да, жива. Если бы у сильнейших из нас не было своих слабостей, ее бы не было в живых. Она всегда представляла для меня опасность. Всегда! — повторил он с яростью. — Человеку моей профессии нельзя всерьез связываться с женщиной, это опасно. Не думайте, что я дурак, поддавшийся слабости. Нет, я всегда знал, что в ней таится опасность, и сознательно шел на риск, потому что она была единственной женщиной, которая этого достойна, и потому что чувствовал себя достаточно сильным, чтобы преодолеть эту опасность.

Маргарет смотрела на него с изумлением. Неужели это Фредди?

— Я рисковал, но рисковал успешно, вплоть до одного момента. Полгода назад она что-то обнаружила. Будь она обычной женщиной, я бы от нее избавился — ты знаешь, какая она нетерпеливая. Да и я бы не слишком сожалел. Любой устанет разыгрывать из себя дурака, единственное достоинство которого — смиренное обожание. Я бы приветствовал возможность показать Эстер, кто я на самом деле. — Он помолчал, стоя посреди комнаты и глядя на пистолет. — Мне нужно было покончить с ней сразу же, как я понял, насколько она неразумна. Вместо этого я разыграл спектакль, я каялся — и как же женщины наслаждаются, когда прощают! Она придумала план, который считала гениальным: мы поедем за границу якобы из-за ее здоровья. Я должен был отказаться от своей профессии и от полученной прибыли. Восхитительная женская непрактичность! Ну вот, мы поехали за границу. Я предоставил Эстер думать, что она выбирает маршрут. Но у меня был свой план. У меня уже несколько лет есть в восточной Европе чудесное имение. Я привез Эстер на машине, и, когда мы приехали, она понятия не имела, где мы. Удача плыла мне в руки: она заболела после той сцены, в которой я попытался объяснить ей свой план. Должен признаться, тут я проявил слабость. Я не воспользовался предоставленным шансом. Не мог этого сделать, чувствовал, что не смогу жить без нее. Это была слабость. Я решил выждать время. Я разослал телеграммы с известием о ее смерти. Был момент, когда я надеялся, что она умрет, но в ту же минуту гнал за триста миль за врачом. Она выжила. Я оставил ее в надежных руках и вернулся, считая эту проблему решенной: если бы я почувствовал, что смогу без нее прожить, то ее можно было бы убрать, а если бы я не смог победить в себе эту слабость, то она бы оставалась в заключении, и я бы подстраивал свои дела так, чтобы время от времени ее навещать. Сегодня утром… — Он остановился, холодным, яростным взглядом посмотрел на пистолет в своей руке и быстро продолжил: — Сегодня утром я получил от нее известие. Из Вены. Она сбежала. Что ж, мое дело ее найти. Если бы не предательство одного из моих людей, то это было бы невозможно, она не могла бы сбежать. В последнем письме она пишет, что здорова, что многого не понимает, что ждет меня в Вене для дальнейших объяснений. Я дам ей такое объяснение, после которого на моем пути не останется опасностей.

Маргарет не могла смотреть на него. Еще мгновенье — и она бы закричала. Она встала, держась за ручку кресла. Ее сотрясала дрожь. Фредди шел на нее, она пятилась, держа руки сзади, и так дошла до окна и нащупала край жалюзи.

Фредди поднял пистолет.

— Если поднимешь или крикнешь, я стреляю.

Она покачала головой, прислонилась к окну и, почти теряя сознание, прикрыла глаза.

— Сейчас же отойди от окна! Слышишь? Раз… — он круто повернулся и прицелился в Чарлза, — два…

Маргарет, рыдая, кинулась вперед.

— Нет! нет! нет!

Он грубо схватил ее за руку.

— Хватит! Пошли! Иди впереди меня, открывай дверь! Помни, если пикнешь, тебе конец.

Он взял с полки фонарик.

Чарлз увидел, как отворилась дверь. Когда Маргарет прошла в нее, он с отчаянной силой понял, что в последний раз видит ее лицо. Она оглянулась, и дверь закрылась. Он изо всех сил натянул путы, но понял, что это бесполезно. Он лежал и мучительно жалел Маргарет. Внезапная потеря самообладания, жалкий всхлип — только бы она не сломалась, только бы ей не изменила гордость. Чарлз Морей вспомнил, как сам мечтал ее раздавить.

Он вспомнил все случаи, когда он был зол, а она бледна, он был жесток, а она печальна. И вспомнил, что мог бы тогда ее утешить, но не сделал этого. Теперь он уже не может ей сказать, что все это время любил ее, — никогда больше не скажет. Было время, он хотел сказать. Хотел поцелуями изгнать печаль из ее глаз, грусть с ее губ. Хотел прижать ее к себе и услышать: «Прости, прости меня за годы, которые я украла»… Теперь поздно.

Пройдя половину лестницы, Маргарет осела на пол. Рука на ее плече жестко сдавила ее и рывком подняла на ноги. Они прошли через холл и спустились в подвальное помещение. У Маргарет подкашивались ноги — она прислонилась к стене. Рука на плече принудила ее идти вниз.

В цокольном этаже находились кухня и пустые рабочие комнаты, небольшой лестничный пролет в конце коридора вел в подвалы. Их было три: один для угля, другой забит ящиками, третий — запертый винный погреб.

Фредди Пельхам отпер дверь. В погребе были стойки для бутылок вина и в дальнем конце — две бочки и ящики. Он закрыл дверь, запер ее изнутри и стал отодвигать бочки и ящики.

За ними оказалась низкая мощная деревянная дверь, обитая железом. Она была не больше трех футов в высоту и запиралась снаружи на три крепких болта.

Фредди отодвинул их.

— Когда я купил дом, все это было очень умно спрятано — закрыто досками и покрашено. Если бы не информация, которую я извлек из сухой книжонки воспоминаний, я бы ее ни за что не нашел, и тебя бы сейчас здесь не было. Вечная память сэру Джозефу Туннею.

Он толкнул дверь. За ней была кромешная темнота. Он склонился в издевательском поклоне:

— Здесь совершенно сухо, теплая сторона. Твои последние часы протекут в комфорте.

Маргарет оперлась о ящик.

— А если я не пойду?

— Я пристрелю тебя и затолкаю в этот исключительно удобный склеп.

— Фредди… — Слова замерли у нее на губах. Обращаться было не к кому. Фредди больше не было. Был только Серая Маска.

Ей пришлось согнуться чуть не вдвое, чтобы пройти в низкую дверь. Пляшущий луч фонарика Фредди освещал перед ней темноту — от его мелькания у нее помутилось в голове. Грубый пол покачнулся, ноги подкосились, и она упала. Позади нее захлопнулась дверь. Она слышала, как болты встают на место. Дрожащий лучик исчез. Опустилась темнота.

Глава 43


Маргарет лежала там, где упала. Силы покинули ее. Она лежала и напряженно прислушивалась, пытаясь уловить хоть какие-нибудь звуки из-за двери, но звуков не было. Она не слышала ни удаляющихся шагов Фредди, ни хлопанья двери винного погреба. Она не слышала вообще ничего. Помещение было глухое, темное, отрезанное от всего мира. Теплый, застоявшийся воздух давил ее. Она зажмурилась, чтобы не видеть темноты. Потекли минуты.

Ее заставила приподняться затекшая рука, лежавшая на чем-то остром, и она подвинулась. Воздух давил нестерпимо. Она содрогнулась и села.

И тут же пожалела, что сделала это, — лучше бы острый камень пронзил ее до кости. Темнота была ужасающей. Со всех сторон ее окружал мрак — такой плотный, что сковывал движения и не давал дышать. Только одна мысль жила в ней — Чарлз. Что случилось с Чарлзом? Что там сейчас происходит? Мысли ее путались, но ответом ей были дверь и темнота, окружавшая ее.

Она закрыла лицо руками и уткнула голову в колени. Нельзя распускаться. Серая Маска не может их погубить «Ничто тебя не погубит, если будешь держаться, — ни темнота, ни тишина, ни то, что еще может произойти», — внушала себе Маргарет. Она перестала думать о темноте.

Казалось, прошла целая вечность, когда вдруг тишину нарушил внезапный, резкий звук — отодвинулись болты, и распахнулась дверь.

Маргарет села, сердце бешено забилось. Она увидела луч фонарика Фредди, осветивший угол ближайшего ящика. Дерево было грубое, нетесаное. Луч высветил черную тень каждой щели, потом сместился и осветил ботинки Чарлза Морея. Ноги его не были связаны. Казалось, он опирается на ящик. Фредди, стоявший позади него, заговорил:

— Взлет гордости перед падением. Вверх — вниз! Я больше не могу тратить на вас время. Заходи!

Сердце Маргарет наполнила трепещущая радость: Чарлз с ней! Что бы ни случилось, они будут вместе. Она отодвинулась и увидела, как он, согнувшись, пролезает в дверь. Неожиданно он полетел лицом вперед — Фредди его втолкнул.

Маргарет вскрикнула, и фонарик осветил ее лицо.

— Ну-ну, — сказал Фредди Пельхам, — теперь можете с пользой провести время. Можете сломать ногти, пытаясь открыть мои запоры, и, когда вам это не удастся, вы будете так же далеки от выхода, как сейчас. Могу сэкономить вам силы, сообщив, что это место звуконепроницаемо. Вы даже не услышите, как я буду запирать дверь винного погреба, а я с другой стороны двери не услышу вас, даже если вы будете кричать в мегафон. Вы на восемь футов под землей, а эту дверь не сломать и шестерым мужчинам. Не знаю, для чего использовал этот подвал старый Джо Тунней, но знаю, зачем он был нужен нам, и каждый раз он с честью выдерживал испытание. Вентиляция здесь отменная.

Он посветил фонариком на часы.

— Мне пора. Нужно еще кое-что сделать, а завтра рано вставать. Возможно, завтра утром вам послужит утешением мысль, что я лечу в Вену. Можете думать о том, как я купаюсь в солнечных лучах. Помню, моя тетя чудесно пела одну старую песенку:


Мне суждено оставаться в тени,


Когда на тебя светит яркое солнце. В Вене я сведу свои счеты.

В голосе его появились другие интонации — он еле цедил слова, в которых слышались нежелание, усилие над собой, страх. Единственная слабость Серой Маски не покинула его. Это был один из многих триумфов Эстер Брандон!

Фредди выскочил за дверь и яростно задвинул болты.

Маргарет, как и раньше, прислушалась, но не услышала ни звука. Она пошарила рукой в темноте и нашла Чарлза. Вдруг она замерла от ужасной мысли: что, если Фредди не ушел? Что, если он по другую сторону двери ждет, когда они начнут что-то делать, — подслушивает, чтобы потом ворваться и отнять последнюю надежду?

Она прокралась к двери, прикладывала ухо к каждой трещине, вслушиваясь с таким напряжением, что, казалось, могла бы услышать самый неуловимый звук.

Но ничего не услышала.

Рядом с ней в темноте зашевелился Чарлз Морей, пытаясь сесть. Она мигом забыла о Фредди. Все еще стоя на коленях, она обернулась, рука ее взлетела, задела его плечо и обняла. Она зашептала ему в ухо:

— Чарлз, как ты? Сейчас я выну эту ужасную штуку у тебя изо рта… если бы только я была уверена, что он ушел… как ты думаешь? Подожди, подожди минуточку, я послушаю. Ты в порядке? Кивни, если да.

Она почувствовала, что он кивнул, и отползла к двери. Ни звука, ни малейшего звука. Да и с чего бы ему ждать? Он хочет не ждать, а убежать.

Она вернулась.

— Я думаю, все нормально. Он хотел убраться отсюда. Прислонись ко мне. Да, вот так, чтобы я чувствовала, где ты. Я пришла с работы, так что у меня с собой ножницы. Я все время о них думала. Я перережу эту ужасную повязку, только ты не двигайся.

Правой рукой она расстегнула пальто — внутри сбоку висели большие ножницы. Она вынула их из ленты, на которой они держались, и осторожно просунула острие под повязку возле левого уха Чарлза. Кляп был привязан шелковым платком — перерезать его было нетрудно.

Никогда еще Чарлз не испытывал большего облегчения. Маргарет ощупала веревки на его руках. Они тоже были шелковые — тяжелые шнуры, которыми задергивались старомодные шторы. Не обращая внимания на узлы, она перерезала шнуры один за другим.

— Прекрасно!

Он распрямил руки, осторожно пощупал голову.

— Ну как ты, Чарлз?

— Прекрасно, как под дождиком.

— Чш! Может, он еще здесь. Нельзя, чтобы он тебя услышал. Как ты думаешь, он ушел?

— Дорогая, какое это имеет значение?

— Он… почему ты так говоришь?

Чарлз обнял ее.

— Лучше взглянуть правде в лицо, старушка. С нами кончено. Просто, если он вернется и пристрелит нас, будет быстрее.

Минуту Маргарет молчала. Она молчала, потому что эту долгую минуту она была счастлива. В темноте она прильнула к Чарлзу, чувствуя, что ее обнимает крепкая, сильная, спокойная рука. Все остальное не имело значения.

Рука сдавила ее крепче.

— Маргарет!

Она повернула к нему лицо.

— Маргарет, мы вместе!

— Да, — выдохнула она.

— Я ужасно с тобой обращался. Я все это время любил тебя.

Он почувствовал, что она отодвинулась.

— Я думала, ты любишь Грету.

— Господи боже! Я не гожусь в няньки! Она как пятилетний ребенок! Неужели ты действительно так думала?

— Да.

— Моя дорогая идиотка!

Он поцеловал ее.

— А теперь ты так думаешь? а теперь? а теперь? Ты почему плачешь, Мэг?

— Потому что я… так счастлива.

Наступила блаженная тишина. Подвал, темнота, отчаяние, безнадежное положение, в котором они оказались, — все это были далекие тени, это их не касалось. По крайней мере, Маргарет обрела душевную радость, о которой мечтала и которую не надеялась найти.

Но для Чарлза эти тени были видимой завесой.

— Нас будут искать — они кинутся нас искать.

Даже сказанные им самим слова его не убедили. Искать-то будут, но как смогут найти?

— Если бы был свет… Ты не знаешь, это большое помещение? — спросил он.

— Нет. И похоже, тут нет другого выхода, иначе он нас бы так не оставил. Чарлз, но нас же будут искать…

— Кто-нибудь знает, что ты пошла сюда?

— Одна девушка из магазина. Я ей сказала, что пойду попрощаться с отчимом. И еще Арчи знал… — Она остановилась, пытаясь вспомнить, что говорила Арчи.

— О чем? — нетерпеливо спросил Чарлз.

— Я пытаюсь вспомнить. Я сказала… да, я точно сказала, но не упоминала имя Фредди. Я велела Арчи идти в полицию. А он не хотел. Он про меня знал?

— Я ему вчера рассказал. Кажется, это было сто лет назад. Что ты ему сказала?

— Я сказала, что есть человек, который может знать, где Грета. О Чарлз, а где она?

— Это все, что ты ему сказала?

— Кажется, да. Но если он спросит в магазине, ему скажут.

— Это место дьявольски хорошо спрятано.

— Чарлз, я хотела тебе кое-что сказать… Но не будет ли только хуже от пустых надежд? Я думаю, есть надежда.

— В чем она?

Для Чарлза надежды не было.

— Сейчас расскажу. Знаешь, когда я сидела у него в кабинете за столом, я была в отчаянии и чувствовала, что должна что-то сделать после того, как он сказал про подвал. Не знаю, видел ли ты меня. Мои руки лежали на столе, я наклонила голову и притворилась, что плачу. Я не плакала. Я увидела карандаш, зажала его между пальцами и написала на листочке: «Подвал. Ч и М». Эту бумажку зажала в ладони и думала: что делать? Это был небольшой шанс, но это единственное, что я смогла придумать. Он ходил туда-сюда и говорил, а я старалась придумать. Я разорвала другой листок бумаги на клочки и зажала в другой руке. Когда я будто в испуге попятилась к окну… О, я действительно испугалась, Мне не пришлось притворяться! Я подумала, что он в тебя выстрелит, если обнаружит… я…

— Что ты сделала? — быстро спросил Чарлз.

— Приклеила бумажку к стеклу, на оконное стекло. Облизала палец и наклеила бумажку на стекло. Я не была уверена, что приклеится, но она приклеилась. Это наш единственный шанс, и если он ее не найдет, то они найдут…

Чарлз прижал ее к себе.

— Она за жалюзи?

— Да.

— Он не будет поднимать жалюзи. Зачем ему это? Думаю, он ее не увидит. Арчи должен сюда прийти. Маргарет, дорогая, дорогая, я верю, что ты нас спасла!

— Я ничего другого не смогла придумать, я только бросала кусочки бумаги на лестнице, по коридору в подвале, одну на пол в винном погребе, две-три возле ящиков, где спрятана эта маленькая дверь. Был шанс, что он увидит, но у него был только фонарик. Я подумала, что обязана рискнуть. Ты думаешь… ты правда думаешь, что нас найдут?

Холодное отвращение к себе отрезвило Чарлза. Слишком многое давала ему эта надежда — жизнь, счастье, любовь, Маргарет. Он боялся думать о том, что несет ему надежда.

— Я… не знаю…

Глава 44


Долгие ночные часы — очень долгие и очень темные.

Чарлз исследовал подвал — размер полтора на два метра, ни другой двери, ни окошка. Он поднял Маргарет, она прощупала потолок.

Позже он сломал ножницы в тщетной попытке проковырять дыру в стене, отделяющей их от винного погреба: ножницы сломались о твердый цемент. Дверь выдержала бы стенобитное орудие. Не оставалось ничего другого, как ждать.

Они разговаривали. Им было о чем поговорить. Неожиданно Маргарет заснула, прислонившись к его плечу. Воздух был тяжелый и теплый. Чарлз тоже заснул.

Проснулся он от мучительной жажды. Пошевелился, и Маргарет тоже проснулась. Возглас удивления больно резанул его по сердцу. Она забыла… Теперь ей предстояло вспомнить и провести черный день с угасающей надеждой. В эти ночные часы Чарлз пришел к мысли, что их шансы на спасение ничтожны.

— Я и забыла… У меня был хороший сон. — Маргарет засмеялась. — Он был такой реальный, реальнее, чем то, что происходит теперь. Чарлз, может, это был не сон?

Если бы… Если бы они могли проснуться и оказаться вместе на свету.

— Что тебе приснилось, Маргарет?

— Не помню… Что-то счастливое… Ты был со мной. Мы были ужасно счастливы…

— Сейчас этот дьявол взлетает.

— Уже утро?

— Да, часов семь, снаружи уже светло.

На Маргарет нахлынуло неистовое желание увидеть свет. Она представила себе хмурое утро, самолет поднимается все выше и выше, и вот уже солнце сверкает на его крыльях. Она воскликнула:

— Я этого не выдержу! Чарлз, если нас сегодня не найдут, если не придут в ближайшее время, он туда доберется, он приедет в Вену! А она не знает, она будет его ждать, она ничего не знает!

— Мы в той же лодке, дорогая.

— Я этого не вынесу! — В ее голосе слышались слезы. — Как это ужасно, когда ничего не можешь сделать! Когда я думаю, что она жива, я готова кричать от радости, а как подумаю о нем, что он приближается и никто ее не предупредит, я… Чарлз!

Она повисла на нем, горько плача.

— У нее больше шансов, чем у нас, дорогая. — Суровый факт выглядел слишком сурово. — Знаешь, ведь он ее по-своему любит, а нас могут не найти…

Страстный порыв Маргарет почему-то утих.

— Ты думаешь, что нас не найдут?

Чарлз Морей промолчал.

Глава 45


— Мисс Силвер! Слава богу!

Мисс Мод Силвер спокойно посмотрела на возбужденного молодого человека, достала из вместительной сумки ключ и открыла офис.

— Заходите, мистер Миллар.

Арчи вошел, швырнул шляпу на стул и взъерошил волосы.

— Я все ходил туда-сюда, дожидаясь вас. Чуть с ума не сошел.

— Господи, мистер Миллар, в чем дело?

— Где Чарлз Морей?

Мисс Силвер долго снимала унылый серый плащ.

— Понятия не имею.

— Где Маргарет Лангтон?

— Мистер Миллар, что вы имеете в виду?

— Они исчезли, вот что я имею в виду. Вчера я до двух часов ночи дожидался Чарлза. Он не вернулся в отель. Поздно ночью я пошел на квартиру к мисс Лангтон, и ее не было, и на работу сегодня она не выходила. Что случилось?

У нее на губах мелькнула слабая улыбка.

— Они могли вместе уехать.

— Неужели вы в это верите? Нет, что-то случилось! Послушайте, вчера днем Чарлз пошел в свой дом и до вечера разбирался с бумагами. Я говорил с его экономкой. Он вышел через сад, и с тех пор его никто не видел.

— А мисс Лангтон?

— Я встречался с ней как раз перед тем, как позвонил вам. Я беспокоился о мисс Стандинг. Мисс Лангтон велела мне идти в полицию. Я не хотел этого делать. — Арчи помедлил — он не знал, сколь много известно мисс Силвер. — У меня были причины не обращаться в полицию.

— Я знаю. Должна сказать, что со стороны мисс Лангтон это было мужественное решение — предложить вам пойти в полицию. Но, — она покашляла, — вы не предполагаете, что, возможно, ее исчезновение есть следствие такого предложения?

Арчи кивнул.

— Я думал об этом.

— Мистер Морей ее увез.

— Не думаю, потому что, видите ли, я сказал, что не пойду в полицию.

— Вы ей сказали, что не пойдете в полицию?

— Да, пока мы не испробуем все другие возможности. И Маргарет сказала, что есть человек, который может знать, где Грета, то есть мисс Стандинг. Она сказала, что пойдет к нему, как только кончит работу, и обещала позвонить мне через мою кузину. Она так и не позвонила. И не вернулась домой. Мне кажется, что она увиделась с этим типом, кто бы он ни был, а он рассердился и…

— С другой стороны, он мог знать, что мисс Стандинг в безопасности, а, как я предположила ранее, мисс Лангтон могла решить, что разумнее скрыться, поскольку было уже произведено несколько арестов.

— Она бы мне позвонила, — упрямо твердил Арчи. — Она сказала, что позвонит, и позвонила бы. Неужели вы верите, что она исчезла по своей воле? Я очень о ней тревожусь и буду тревожить всех остальных, пока ее не найду.

Мисс Силвер взяла коричневую тетрадь и, что-то записав на чистой странице, подняла на него глаза.

— Вы что-то хотите мне сказать?

— Сегодня утром я пошел в «Саутерил» — это элитный шляпный магазин, где работает мисс Лангтон. Я поговорил с девушками из магазина, и одна из них сказала, что Маргарет собиралась пойти попрощаться с отчимом. Слушайте, мисс Силвер, это смешно до чертиков, но я не могу выкинуть из головы вот что: отчим Маргарет — Фредди Пельхам. Он живет на Джордж-стрит. Сад его дома выходит на Торнхил-сквер, и их с Чарлзом разделяет только аллея. Маргарет пошла попрощаться с отчимом в шесть часов. Чарлз вышел из своего дома на Торнхил-сквере около пяти. Он вышел через сад. Значит, он был в двадцати метрах от ворот Фредди Пельхама. Предположим, он тоже зашел попрощаться с Фредди. Маргарет ушла и не вернулась. Чарлз тоже не вернулся. Это смешно до чертиков, но я не могу выкинуть из головы, что старина Чарлз тоже пошел к Фредди.

— Есть и другие объяснения, — сказала мисс Силвер. Она покашляла и отрывисто спросила: — Где мистер Пельхам?

— Уехал за границу. Я же сказал вам, что Маргарет пошла попрощаться. Утром он улетел на самолете. Оставил адрес — Париж, до востребования. Негусто!

Мисс Силвер постучала карандашом по столу.

— Вы предлагаете получить ордер на обыск?

— Нет, я предлагаю проделать небольшое дельце со взломом. Мисс Силвер, вы в игре? Я предлагаю вот что: мы с вами без всяких хитростей войдем в садовую дверь, откроем окно с помощью отмычки, отвертки или чего там еще. Если только Фредди не сделал чего-то ужасного с Чарлзом и Маргарет… Я найду окно, в которое смогу пролезть, вопрос только в том, вы участвуете в игре или нет?

— Я должна считаться со своей репутацией, — покашляв, сказала мисс Силвер. — Если я буду прогуливаться по Джордж-стрит, позвоню к мистеру Пельхаму, а вы мне откроете… — она остановилась и бросила на него вялый взгляд, — то не мое Дело, как вы туда повали.

— Отлично! Я взламываю, а вы входите. Идем!

Три четверти часа спустя мистер Миллар пролез через окно посудомоечной. Окно было плотно закрыто, и пришлось разбить стекло. Он отряхнулся, подумал: почему это в посудомоечных всегда воняет капустой? — и поднялся в гостиную, где через щель в ставнях рассмотрел, что происходит на улице. Мисс Силвер в унылом плаще, с сумкой через плечо медленно шла по другой стороне Джордж-стрит В руке у нее была газета.

Арчи побежал к входной двери и погремел медной крышкой почтового ящика.

Мисс Силвер перешла через дорогу и позвонила.

Верхние и нижние болты на двери громко звякнули. Арчи торжественно распахнул дверь, и мисс Силвер вошла. Как только дверь закрылась, она повернулась к Арчи, собираясь заговорить, но передумала и молча сунула газету в сумку.

Они вместе прошли в гостиную. Закрытые ставни создавали полумрак. Мисс Силвер вынула из кармана фонарик.

Через десять минут они вошли в столовую, поднялись по лестнице. На полпути к кабинету мисс Силвер остановилась и подняла с полу клочок бумаги. Такой кусочек мог быть оторван от конверта. Она посветила фонариком по сторонам, но больше ничего не нашла.

В кабинете было светлее, чем в гостиной. Здесь не было ставен, и коричневые шторы были раздвинуты. Легкие жалюзи на балконной двери на дюйм не доставали до пола.

Арчи подошел к двери и поднял жалюзи. Мисс Силвер позвала:

— Мистер Миллар, пойдите сюда.

Он быстро подошел. Он не подозревал, что ее ровный голос может дрожать. Сейчас он определенно дрожал.

— Смотрите, мистер Миллар!

Арчи посмотрел. На уровне его плеча на деревянном косяке двери был полукруглый скол, рядом на стене — аккуратное круглое отверстие.

Арчи в ужасе присвистнул.

— Дыра от пули, клянусь пистолетом!

— Я тоже так думаю. Думаю, пуля застряла в стене Надеюсь, он промахнулся, во что бы он ни целился.

Мисс Силвер подошла к столу, по пути нагнулась и подобрала еще один обрывок бумаги — он лежал возле кресла, стоящего вплотную к столу. На мгновенье она замерла, впившись в него маленькими серыми глазками, сжимая старомодный ридикюль, с которым никогда не расставалась. Потом оперлась руками о стол.

Среди писем Фредди она увидела пять клочков бумаги, выпавших из руки Маргарет.

Мисс Силвер кивнула, выпрямилась и огляделась. Стол стоял в метре от окна. Она посмотрела в окно, увидела сад, сбегающий вниз к аллее. У деревьев был поникший, траурный вид — половина листьев облетела, те, что остались, были потрепаны и еле держались на ветках. Она увидела уродливую витую лестницу с железными перилами, спускающуюся в сад. Увидела длинное балконное окно в обрамлении тяжелых коричневых штор — одна штора свисала, другая была отброшена. И увидела клочок белой бумаги, лежавший на полу под шторой.

Она подошла, подняла его и протянула Арчи.

— Что ж, мистер Миллар, вы оказались правы. Они здесь.

Это был тот клочок бумаги, который Маргарет приклеила к стеклу, но он высох и отвалился.

Арчи прочел послание, нацарапанное карандашом:

— «Подвал. Ч и М».

Он посмотрел на след от пули и снова тихонько присвистнул.

— Что это значит?

— Мы это безусловно выясним. Вы знаете дорогу в подвал? Думаю, нужно идти прямо туда.

Она еще не закончила говорить, когда уже была в дверях. Арчи пошел за ней.

У двери, ведущей в подвальное помещение, мисс Силвер нашла еще один клочок бумаги. Она одобрительно покашляла.

— Приятно иметь дело с таким умным человеком.

— О, вы очень любезны!

— Это относится не к вам, мистер Миллар. Мисс Лангтон очень умна, даже для женщины.

Они спустились, дошли до того места, где в короткий темный коридорчик выходили три двери.

— Две всегда открыты, — сказал Арчи. — Про эту Фредди вечно ворчал, что сделает там ковровое покрытие, эта для угля, а третья — винный погреб. — Он толкнул дверь. — Конечно, заперта.

Он подергал висячий замок и прокричал:

— Эй! Алло! Чарлз! Ты здесь? Есть там кто-нибудь?

Гулкое эхо прокатилось под потолком. Оно отозвалось: «Чарлз», потом: «здесь» — и умерло. Что-то со звоном упало.

Мисс Силвер порылась в сумке, вытащила металлический стержень и вложила его Арчи в руку.

— Что это?

Мисс Силвер кашлянула.

— Ну, по-моему, это называется отмычка, инструмент, популярный у взломщиков. Я должна считаться со своей репутацией. Но если вы… — Она опять покашляла. — По-моему, это счастливый случай, не правда ли?

— Небеса помогают тем, кто сам себе помогает, — отозвался Арчи.

Мисс Силвер подавала ему советы опытного взломщика.

Во внутренней тюрьме ничто не нарушало тишину — тяжелая и вязкая, она с каждой минутой становилась все тяжелее. Прошло полчаса после того, как Чарлз и Маргарет обменялись словами. Началась пытка жаждой. Было уже за полдень, и надежда угасала, как угасает свет после захода солнца. Их солнце зашло. Лучик надежды, поддерживавший их, угас. Оба лежали в забытьи в темном, надежно укрытом месте.

Первый звук был совсем слабый. Он потревожил устоявшуюся тишину и был так слаб, что казался миражом звука — беспричинным, нереальным.

Маргарет шевельнулась, нашла в темноте руку Чарлза, повернула к нему голову и шепотом позвала:

— Чарлз…

Он сжал ее руку.

— Ты слышал?

— Да.

— Чарлз, что это было?

Опять опустилась тишина. Слабый звук достиг их тогда, когда с грохотом распахнулась дверь винного погреба, и этот грохот эхом прокатился по всем коридорам.

Мисс Силвер осветила фонариком аккуратные стойки с бутылками вина, вверх-вниз и вправо-влево. В дальнем конце погреба, где стояли две бочки и гора ящиков, она подобрала с пола еще одну бумажку.

— Они были здесь, мистер Миллар. Думаю, нужно отодвинуть бочки.

По другую сторону стены, за бочками, Маргарет прислушивалась так, как никогда не прислушивалась с того момента, как Фредди Пельхам оставил ее в одиночестве. Но ничего не услышала.

Но что-то же она слышала! Может, они пришли и ушли? Эта мысль пронзила ее, и если раньше хотелось кричать, то от этой ужасной мысли Маргарет лишилась голоса. Она попробовала сказать Чарлзу, чтобы он кричал, но пересохшее горло не слушалось ее, и она вцепилась в Чарлза.

И тут тишину разорвал резкий звук — это отодвинулись болты, и распахнулась дверь. Шум был оглушительный. Крик Арчи сотрясал подвал, пляшущий луч фонарика ослепил ее, и на нее опять навалилась темнота.

Когда она открыла глаза, кто-то вливал ей воду в рот, и было светло. Она посмотрела на свет и удивилась. Как великолепен серый свет Лондона! Она пила и пила. Вода — это такое чудо! Свет, воздух, вода! Она глубоко-глубоко вздохнула, как будто была где-то между сном и явью. Она лежала на диване в кабинете. Маленькая женщина в сером плаще прижимала к ее губам потрескавшуюся чашку с водой.

Маргарет сделала еще один блаженный глоток и села. Она увидела Чарлза — пыльного, окровавленного, небритого. Она и представить себе не могла, что бывает лицо грязнее, чем сейчас у Чарлза. Он поставил чашку, из которой пил, подошел к ней и поцеловал. Неважно, что у него такое грязное лицо. Это чудесно! Как чудесно быть живой! И быть вместе! Ее захлестнуло такое чувство счастья, что она заплакала.

Вдруг она вспомнила про Фредди и про мать, которая ждет его в Вене.

— Фредди… кто-нибудь может его остановить?

Она вскочила.

— Чарлз, еще не поздно! Не поздно, не поздно! Арчи!!!

Чарлз Морей обнял ее одной рукой.

— Надо все ей сказать, — обратился он к мисс Силвер. — Маргарет…

— Мисс Лангтон, ваша мать в безопасности. Мистер Пельхам… арестован, — спокойно сказала мисс Силвер.

Маргарет прижалась к Чарлзу. Силы покинули ее, ей стало холодно. Мисс Силвер похлопала ее по руке — прикосновение было добрым и ласковым.

— По пути сюда я купила газету. Приказ на арест мистера Пельхама поступил, когда он был в полете. Самолет в тумане потерпел крушение над Каналом. Пилота подобрала лодка. Мистер Пельхам утонул. Дорогая, ваша мать в полной безопасности.

Маргарет попыталась сказать «спасибо». Она знала, что мисс Силвер добрая, знала, что пришло освобождение. Но силы ее были исчерпаны.

Она отвернулась и уткнулась лицом в пыльное пальто Чарлза Морея.

Из письма мисс Маргот Стандинг к ее подруге Стефании:

«…Я все тебе расскажу на Рождество. Мы чудесно проведем время. Ты познакомишься с Арчи. Мы не помолвлены, потому что папа сказал, что я еще мала для помолвки, и Арчи так говорит. Арчи меня любит до безобразия, он, конечно, так не скажет, но я уверена. И папе он нравится до безобразия. Я думаю, что мне подойдет кольцо с сапфиром. Но я не хочу выходить замуж еще сто лет.

Маргарет и Чарлз поженятся на следующей неделе. Я бы с удовольствием была подружкой невесты, но она не хочет никого, это из-за отчима. Он был такой милый человечек, я думаю, она его ужасно жалеет. Он утонул, когда летел на самолете, поэтому они с Чарлзом не собираются делать помолвку, они сразу женятся. Мне кажется, это скучно до безобразия…»

Патриция Вентворт

Дело закрыто

Анонс


Эпиграфом ко второму роману с участием мисс Силвер вполне может послужить высказывание из четырнадцатой главы: «Всегда найдется столько причин ничего не делать, что ничего бы никогда и не делалось, если бы что-то не подталкивало человека вперед почти против его воли». У молодых людей — героев романа — энтузиазм в стремлении помочь своим близким бьет, что называется, ключом, благодаря чему почти все события происходят как бы вопреки их осознанным желаниям и намерениям. Но сами молодые люди настолько импульсивны, что спустя девять лет автор вынужден вспомнить о мисс Силвер, чтобы сохранить их от неприятностей, угрожавших самой их жизни.

На сей раз мы получаем куда более детальное описание внешности мисс Силвер, а также узнаем о ее знакомстве с еще не приобретшей к тому времени широкой известности мисс Марпл. Не этот ли факт повинен в том, что мисс Силвер избрала не совсем привычную для дамы ее возраста работу? Похоже, все старые подруги мисс Марпл делят ее проницательность и любознательность. По крайней мере это наглядно можно проследить в «Фокусе с зеркалами», где другие ее подруги выказывали подобные качества, хотя и не использовали это в жизни.

Так или иначе после дела об убийстве Джеймса Эвертона мисс Силвер уже не сходит со сцены, продолжая в течение последующих двадцати лет поражать клиентов подробным знанием криминальных происшествий, даже многолетней давности, и цитировать своего любимого лорда Теннисона.

«Дело закрыто» написано в духе некоего полуабсурда, закрепившегося в литературе со второй половины XIX века благодаря творчеству Эдварда Лира и Льюиса Кэрролла — который, кстати говоря, упоминается на страницах романа. Более современное по тем временам увлечение — психоанализ — нашло свое отражение в снах Хилари Кэрью, выразительно оттеняющих сюжет и одновременно сгущающих характерную забавно-ужасную оксимороновую окраску романа. Кстати, стишки, которые придумывает на каждом шагу чертенок Хилари, хоть и более простые по форме, вполне соответствуют направлению поэзии Лира, Кэррола, а также Честертона и Бентли (двое последних, между прочим, оставили в детективном жанре очень заметный след). Так или иначе абсурдное и серьезное хорошо уживается в английском характере, так что, возможно, Хилари и ее суженый все же смогут найти общий язык, и в их семье вряд ли будет главенствовать только мужчина. Более того, мужчине как лидеру выражено решительное недоверие. Правда, от лица Хилари, все это время питавшей теплые чувства к своему ругаемому жениху, это не воспринимается достаточно серьезно. Незамужнее положение мисс Силвер и мисс Марпл вскользь упоминается как вполне оправданное. Да и мнение автора о мужчинах вообще и о мужчинах, занимающихся искусством, в частности, явно не слишком лестное. И даже наиболее достойным из них, как выясняется, было бы весьма полезно хоть какое-то время провести в тюрьме, чтобы в сих «комфортных» условиях поразмышлять о своих грехах. Но в конце концов, они могут быть уверены, что рано или поздно женщины их выручат.

Роман вышел в Англии в 1937 году.

Перевод И. Борисова выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Глава 1


Хилари Кэрью села не на тот поезд и теперь злилась на Генри, потому что в этом был виноват он, и только он. Это не вызывало ни малейших, ни даже самых крошечных сомнений, потому что если бы она не увидела, как он вышагивает по платформе навстречу ей с таким видом — а другого у него и не было, — будто только что купил этот вокзал и теперь твердо намерен навести здесь порядок, она не бросилась бы в панике в первый попавшийся вагон, который оказался вагоном третьего класса и стоял от нее справа. Теперь-то было абсолютно ясно, что садиться нужно было в поезд, стоявший слева. И вот, вместо того чтобы ехать сейчас в электричке до Уинсли-Гроув, которая, даже останавливаясь каждые пять минут, доставила бы ее к дому номер двадцать по Миртл-Террас как раз вовремя, чтобы успеть к тете Эмелин на чай с печеньем, она неслась куда-то в экспрессе, который с каждой минутой разгонялся все больше и не выказывал ни малейшего намерения останавливаться в ближайшие несколько часов.

Хилари отвернулась к окну и обнаружила там лицо Генри. Это был страшно дождливый, пасмурный день, и Генри злобно смотрел на нее из тумана. Нет, «злобно» было не совсем подходящим словом, потому что для этого Генри пришлось бы, как минимум, разозлиться, а он не делал этого никогда, вместо чего смотрел на тебя так, будто ты маленькая назойливая букашка или невероятно капризный маленький ребенок. Разозлиться, конечно, было бы куда действеннее, но это ведь еще нужно уметь! Вот Хилари, например, умела, с неизменной готовностью и охотой бросаясь в самую гущу любой заварушки. Она кипела от ярости, вспоминая Бучу — большую Бучу-Конец-Помолвке — и чудовищное спокойствие Генри. Он смотрел на нее точно с тем же выражением, с каким только что разглядывал станцию. Самодовольным — вот каким он при этом выглядел. Самодовольным болваном! Вот если бы он попросил ее не ходить на прогулку с Бэзилом, она, возможно, и уступила бы, но он вздумал ей запрещать, наговорив вдобавок про Бэзила кучу гадостей, что уже было и вовсе не его делом. Естественно, она вышла из себя.

Особенно раздражало, что Генри-то оказался прав, но выяснилось это уже после Бучи, кошмарной прогулки с Бэзилом и после того, как она в подробностях высказала Генри все, что думает о нем в целом и его собственнических замашках в частности, и швырнула ему в лицо обручальное кольцо, и, кстати, попала.

Выйди он тогда из себя, они могли бы еще доругаться до полного взаимопонимания и в конце концов помириться, но он оставался спокоен — спокоен, когда она разрывала их помолвку! В ее голове тут же сложился подходящий случаю стишок. Хилари постоянно досаждал маленький бессовестный чертенок, вечно высовывающийся с обидными и дрянными стишками в самые неподходящие моменты. Когда ей было шесть, он поставил ее в чудовищно сложное положение сочинением про тетю Беллу, ныне покойную:


У тетушки Беллы замечательный нос:

Длинней, чем у слоника,

Красней, чем у кролика.

Но зачем такой ей — вот это вопрос!


Она никогда не испытывала к тете Белле особой приязни, а после стиха тетя Белла никогда уже не испытывала особой приязни к ней. Сейчас чертенок выдал следующий шедевр:


Если бы Генри мог рассердиться,

Нам не пришлось бы с ним расходиться.


И это была горькая правда.

Теперь с момента разрыва прошел уже целый месяц, а очень трудно злиться на кого-то столько времени. Не было ничего проще, чем разозлить Хилари, но вот злиться она не умела. Во всяком случае, не очень долго. Где-то к середине месяца у нее появилось ощущение, что самое время получить от Генри письмо с извинениями. Этого письма она прождала всю третью неделю. Последние несколько дней мрачная и унылая перспектива жизни, напрочь лишенной скандалов с Генри, начала не на шутку ее тревожить. Повод разозлиться поэтому пришелся как нельзя более кстати.

Но тут воображение сыграло с ней одну из подлейших своих шуток. Глаза Генри, смотревшие на нее из тумана за окном и ее собственной памяти, утратили вдруг свое надменное и презрительное выражение, совершенно переменились и, сделавшись улыбчивыми, смотрели теперь на нее с любовью. «И никогда уже так не посмотрят! Никогда больше. О Генри!» Это было как нож в сердце. Не успела она порадоваться, что опять на него разозлилась, как вся злость исчезла, оставив ее совершенно беспомощной и беззащитной — с ножом в сердце — во власти чувства ужасной и невосполнимой утраты. В глазах вдруг что-то резко защипало. «Если ты думаешь, что это очень удачная мысль — разреветься прямо в вагоне…»

Она усиленно заморгала и отвернулась от окна, твердо решив вообще больше туда не смотреть. Мерзкая штука — туман. Заставляет чувствовать себя одинокой и думать о вещах, о которых ты твердо решила больше не думать, и это вместо того, чтобы давно уже встать и выяснить, куда направляется этот проклятый поезд и намерен ли он когда-нибудь остановиться.

Когда она вошла, в купе было еще два человека. Они занимали угловые места и привлекли ее внимание не больше, чем если бы были двумя саквояжами. Теперь, отвернувшись от окна, она обнаружила, что один из них, мужчина, оттолкнул в сторону дверь и вышел в коридор. Стоило ему скрыться из вида, как женщина, сидевшая напротив, беспокойно заерзала, потом подалась вперед и очень пристально посмотрела на Хилари. Женщина была пожилой и выглядела совершенно больной. На ней была черная фетровая шляпка и серое пальто с черным же меховым воротником — опрятный и неброский наряд приличной дамы, давно уже избавленной от необходимости переживать за свою внешность, но приученной и привыкшей к аккуратности. Выглядывавшие из-под шляпки глаза, волосы и лицо были одного и того же унылого сероватого цвета.

— Я села не на тот поезд, — сказала Хилари. — Ужасно глупо звучит, но я не знаю даже, куда мы едем. Не могли бы вы подсказать?

Из горла женщины вырвался странный тоненький хрип, и она, вскинув руку, дернула за воротник пальто, как если бы он ее душил.

— Ледлингтон, — сказала она. — Первая остановка в Ледлингтоне, — и продолжила своим тихим прерывистым голосом: — О мисс! Слава богу, он вас не узнал! Я-то сразу догадалась. Но он может вернуться в любую минуту. Он и не ушел бы, если бы узнал вас, ни за что бы не ушел.

Хилари ощутила что-то среднее между жалостью и брезгливостью. Эту женщину она никогда раньше не видела. Или видела? Она не знала. Скорее все же видела, только не помнила где. Да нет, глупости! Не может она ее знать. Бедняжка, должно быть, не в себе. Ей вдруг захотелось, чтобы мужчина поскорее вернулся, потому что если женщина действительно больна и сидит как раз между нею и дверью…

— Боюсь, — робко и очень вежливо начала она, но женщина тут же перебила ее, придвинувшись еще ближе:

— О мисс, вы не знаете меня, я вижу по вашим глазам. Но я-то узнала вас с первого взгляда и мечтала — молила! — о возможности поговорить с вами.

Ее черные перчатки со слишком длинными пальцами, кончики которых торчали в разные стороны, впились друг в друга, растягивая на костяшках кожу. Пальцы сжимали друг друга, выкручивали и отпускали, чтобы схватить снова. Хилари с ужасом смотрела на них, не в силах отвести взгляд.

— Пожалуйста, — проговорила она.

Но голос женщины все звучал и звучал, ломкий, настойчивый и бесцветный:

— Я видела вас в суде на слушании. Вы были с миссис Грей, и я спросила о вас, и мне сказали, что вы ее двоюродная сестра мисс Кэрью, и тогда я вспомнила, что слышала, как вас вызывали: мисс Хилари Кэрью.

Страх исчез, и Хилари едва не задохнулась от холодного гнева. Как будто недостаточно было пройти через весь этот кошмар с судом над Джеффри Греем; теперь еще эта женщина, отделившись от чудовищной стаи воронья, слетевшегося поглазеть на муки Джеффри и агонию Марион, — эта извращенка думает, что может вынюхивать, выпытывать и задавать ей вопросы только потому, что ее узнала. Да как она смеет?

Наверное, она сильно побледнела, или что-то такое появилось в ее глазах, потому что женщина прекратила ломать себе пальцы и вскинула руки, словно защищаясь от удара.

— О мисс, нет! Ради бога, не смотрите на меня так!

Хилари поднялась с твердым намерением перейти в другой вагон. Была эта женщина сумасшедшей или только истеричкой, Хилари было сильно не по себе, когда она пробиралась мимо нее к выходу. Она уже коснулась двери, когда женщина схватила ее за край пальто:

— Но, мисс. Я только хотела спросить вас о миссис Грей. а думала, вы можете что-то знать.

Хилари посмотрела на нее сверху вниз и встретила умоляюший взгляд бесцветных до прозрачности глаз. Рука, вцепившаяся в ее пальто, дрожала так, что Хилари это чувствовала. Больше всего на свете ей хотелось вырваться и уйти, но здесь было что-то большее, чем любопытство. В свои двадцать два года она уже прекрасно знала, как выглядят попавшие в беду люди, — суд над Джеффри Греем многому ее научил. И эта женщина определенно была в беде. Хилари убрала руку с двери и сказала:

— Что вы хотели узнать о миссис Грей?

Женщина тут же отпустила ее пальто и откинулась на спинку сиденья. Сделав над собой видимое усилие, она заговорила гораздо более спокойным и почти уже нормальным тоном:

— Ничего особенного. Просто узнать, как она. Как держится. Это не любопытство, мисс. Она должна меня помнить. Я тоже ее вспоминала — боже, сколько раз я просыпалась среди ночи, думая о ней!

Выдержки хватило ей ненадолго. Из горла женщины вырвалось рыдание, и она снова качнулась вперед.

— О мисс, если бы вы только знали!

Хилари села. Если бедняжка так переживает за Марион, она должна поговорить с ней. Тем более что женщина выглядела страшно больной, а ее страдания явно были искренними. Как можно мягче она проговорила:

— Простите мне мою вспышку. Я подумала, что вы из тех, кто приходил смотреть, но, если вы знал и Марион, дело другое. Она, она жутко храбрая.

— У меня из головы не шло, как она тогда выглядела, — правда не шло, мисс. В конце концов я уже не могла этого выдержать — действительно не могла. Я пыталась встретиться с ней. Провалиться мне на этом самом месте, мисс, если я не пыталась ее увидеть. Мне удалось обмануть его. Я выскользнула и пробралась к ней, но меня не пустили — сказали, она никого не принимает; сказали, она отдыхает. — Женщина вдруг умолкла и замерла с полуоткрытым ртом, на мучительно длинное мгновение затаив дыхание. Затем, едва двигая губами, шепотом сказала: — Если бы мы увиделись, — и, уперев в Хилари взгляд своих прозрачных безумных глаз, боязливой скороговоркой закончила: — Но мы не Увиделись. Отдыхает — так они мне сказали. А потом появился он, и другого шанса у меня уже не было. Уж за этим он проследил.

Хилари ничего не поняла, но у нее осталось ощущение, что ей следовало бы это сделать. Все так же мягко она спросила:

— Вы не назовете мне свое имя? Миссис Грей приятно будет узнать, что вы о ней спрашивали.

Одна из черных перчаток взлетела к голове женщины.

— Я и забыла, что вы меня не знаете. Прямо набросилась на вас. Не надо мне было этого делать, но, увидев вас, я уже не смогла удержаться. Я всегда любила миссис Грей, и весь этот год мучилась, гадая, как она там и что с ребенком. С ним ведь все в порядке, да?

Хилари покачала головой. Бедная Марион! И бедный ребенок, который родился мертвым.

— Нет, она его потеряла. Все произошло слишком рано, и она его потеряла.

Черные перчатки снова вцепились друг в друга.

— Я не знала. Мне не у кого было спросить.

— Вы так и не сказали мне своего имени.

— Нет, — подтвердила женщина, коротко и резко вдохнув. — Он вот-вот вернется. О мисс! А мистер Джеффри? Скажите, нет ли каких-нибудь известий?

— С ним все в порядке, — сказала Хилари. — Он снова пишет. Иногда ему разрешают. Она ездила к нему сегодня. Расскажет мне, когда я вернусь.

Говоря это, она уже не видела женщину и даже не помнила о ее существовании. Ее глаза опустели, а в сердце вернулась такая боль, что там просто не осталось места ни для чего другого. Джеф в тюрьме — пожизненно. И Марион — на очередном из этих жутких свиданий, которые отнимали у нее последние капли силы и мужества. Она не могла этого вынести. Джеф, из которого жизнь когда-то била ключом, и Марион, которая так любила его и вынуждена была теперь жить в мире, поверившем, что он убийца, и убравшем его с дороги зла единственным доступным ему способом. И что толку говорить теперь: «Я не могу этого вынести», если так есть и так будет и придется выносить это, нравится тебе это или нет?

В коридоре показался мужчина и, подойдя к купе, открыл дверь. Хилари встала, и он посторонился, пропуская ее. Она отошла к самому тамбуру и остановилась у окна, глядя, как мимо проносятся окутанные туманом поля, изгороди и деревья.

Глава 2


— Ты выглядишь страшно уставшей, — сказала Хилари.

— Разве? — безучастно отозвалась Марион Грей.

— Да. Уставшей и замерзшей. А бульон хороший — правда хороший. Прямо как желе был, пока я его не разогрела. Но, если ты его сейчас же не съешь, он остынет снова, а нет ничего ужаснее, чем остывший суп, — мягко уговаривала Хилари.

Марион поежилась, сделала несколько глотков и выронила ложку. Казалось, она на миг оторвалась от своих мыслей и тут же погрузилась в них снова. Придя с улицы, она даже не разделась и так и сидела сейчас в коричневом твидовом пальто из своего приданого и коричневом шерстяном берете, который связала для нее тетя Эмелин. Пальто уже изрядно потерлось, но все, что носила Марион, казалось изящным на ее длинном и грациозном теле. Она была очень, далее слишком худой, но, останься у нее одни только кости, она все равно выглядела бы грациозной. Даже при том что ее темные волосы вымокли от тумана, берет съехал на затылок, а в серых глазах застыло выражение тоски и усталости, в ней ощущалась исключительность, которая и подчеркивает красоту, и переживает ее.

— Доешь, дорогая, — попросила Хилари.

Марион съела еще немного супу. Он согрел ее. Она доела его и откинулась на стуле. Хилари — добрая девочка. Добрая. Развела для нее огонь, подогрела суп и приготовила омлет. Пришлось съесть и его — потому, что нужно есть, и еще, чтобы не огорчать Хилари.

— Вода уже согрелась, дорогая, так что, если хочешь, можешь принять по-настоящему горячую ванну и отправляться прямо в постель.

— Сейчас, — отозвалась Марион, устраиваясь в обитом ситцем глубоком кресле и глядя на ровный огонь камина.

Хилари убирала посуду, курсируя между гостиной и маленькой кухней. Яркие ситцевые занавески на окнах были задернуты. На каминной полке выстроились в ряд фарфоровые птицы — синяя, зеленая, желтая и коричневая. И еще розовая, с очень острым клювом, которую Джеф прозвал Софи. Впрочем, имя было у каждой. Когда Джеф покупал какую-то вещь, ему обязательно нужно было немедленно придумать ей имя. Его последнюю машину звали Сэмюель, а птиц — Октавий, Леонора, Эменгард, Софи и Эразм.

Хилари вернулась из кухни с подносом.

— Выпьешь чаю сейчас или принести тебе попозже в постель?

Марион очнулась.

— Позже. Но я совсем тебе не помогаю.

У Хилари вырвался вздох облегчения. Это означало, что Марион начала приходить в себя. Когда она молча сидела, оцепенев от горя и боли, достучаться до нее было практически невозможно. Оставалось только осторожно ходить вокруг нее на цыпочках, по возможности согревать, кормить и любить от всего сердца. Оживая, она начинала разговаривать, и это помогало ей скорее прийти в себя. От радости к Хилари вернулся румянец, а глаза снова заблестели. У нее было одно из тех лиц, которые ежеминутно меняют свое выражение. Только что она казалась бледным неказистым заморышем с невыразительными чертами лица и несчастными глазами брошенного ребенка, который изо всех сил старается казаться сильным и храбрым, и вот уже расцвела, в мгновение ока вернув себе румянец и очарование.

— Но я люблю хозяйничать, ты же знаешь.

Марион улыбнулась.

— Ну, и чем ты сегодня занималась? Удалось навестить тетю Эмелин?

— Нет. То есть я хотела, но так до нее и не добралась. Я такая дурочка, дорогая. Села не на тот поезд, а он оказался экспрессом, и первая остановка была уже только в Ледлингтоне, и, когда я наконец оттуда выбралась, было уже столько времени, что я не решилась ехать в Уинсли-Гроув, боясь, что не успею тогда вернуться домой раньше тебя.

— Хорошая девочка, — рассеянно проговорила Марион и добавила: — Тетя Эмелин будет волноваться.

— Я ей уже позвонила.

Хилари опустилась на коврик перед камином и обхватила руками колени. Ее короткие каштановые волосы обрамляли голову буйством крохотных завитушек. Она была очень подвижной и ребячливой. Ее обнявшие колени руки были маленькими, сильными и ловкими. У нее были очень красные губы — чуть изогнутая верхняя и полная нижняя, смуглая кожа, совсем детский нос и удивительно ясные глаза неопределенного цвета. Когда она волновалась, радовалась или сердилась, ее чистую смуглую кожу стремительно заливала яркая алая краска. У нее был приятный голос и изящный профиль. В общем, она была очаровательным ребенком с горячим сердцем и огненным темпераментом. Она голову бы отдала за Марион, а Джеффри любила, как родного брата, которого у нее никогда не было. Сейчас она твердо решила расшевелить Марион.

— С этим поездом вышла целая история. Сначала я думала, что закрылась в одном купе с абсолютно безумной леди, а она — только представь, дорогая, — вдруг взяла и оказалась твоей подругой!

Марион почти улыбнулась, и Хилари воодушевилась еще больше. У нее получалось, действительно получалось! Она постаралась выжать из своего приключения все что можно.

— А в купе этом я оказалась потому, что увидела на платформе Генри…

— О! — произнесла Марион.

Хилари энергично кивнула.

— …который смотрел на всех так, будто в нем минимум три метра роста и столько важности, что для слов места уже не осталось. Похоже, он только что был у матери и наслушался, как ему несказанно повезло и как она с самого начала знала, что я ему вовсе не пара и никогда не стала бы ему такой женой, какой она была для его отца.

Марион укоризненно покачала головой. Хилари скорчила гримаску и продолжила:

— Когда я думаю, что миссис Каннингхэм могла стать моей свекровью, у меня мурашки по спине бегают! Если уж кому и повезло, так это мне. Думаю, мой ангел-хранитель нарочно устроил Бучу, чтобы меня спасти.

Марион снова покачала головой.

— Едва ли Генри ждет, что вы станете с ней подругами.

Хилари залилась краской и выпятила подбородок.

— Ждет? — переспросила она. — Что значит «ждет»? С Генри покончено раз и навсегда. Решительно, твердо и бесповоротно. И меня абсолютно не волнует, ждет он чего-то или нет. И дай мне, уж пожалуйста, досказать историю, которая, между прочим, страшно волнующая и занимательная, и единственная причина, по которой я вообще упомянула Генри, — это моя исключительная правдивость и необходимость объяснить, почему я заскочила в первый попавшийся поезд, оказавшийся к тому же экспрессом, да еще не сразу это заметила, а когда наконец очнулась, было уже поздно. И когда я спросила у женщины в купе, куда это мы едем, она ответила, что в Ледлингтон, а потом вдруг стиснула руки и заявила, что узнала меня в тот самый момент, как я вошла.

— И кем же она оказалась?

— Дорогая, я не знаю! Но ты, наверное, догадаешься, потому что на самом деле ее интересовала ты. Сначала я думала, что она спрашивает просто из любопытства, потому что она брякнула, будто видела нас с тобою в суде, — должно быть, в тот самый день, когда тетя Эмелин совсем расклеилась и мне пришлось ехать вместо нее, потому что больше я там никогда не была, — и я, конечно, сразу вскипела и уже поднялась, чтобы найти другое купе, потому что терпеть не могу вот таких упырей, а потом вдруг поняла, что она совсем не такая.

— Как? — отрывисто спросила Марион.

— Она ухватила меня за пальто, и я почувствовала, что она вся дрожит. И потом, она выглядела страшно несчастной и отчаявшейся, а вовсе не злорадной, как положено упырям. И еще она сказала, что просто хочет узнать, как ты живешь, потому что всегда тебя любила, и все в таком духе.

С некоторым опозданием до Хилари вдруг дошло, что Генри в качестве темы для обсуждения был бы куда как безобиднее. Получалось, что за один день она сбежала от него дважды и с одинаково печальным результатом. История же с ее приключением в поезде при ближайшем рассмотрении оказалась менее всего подходящей для того, чтобы вывести Марион из ее состояния, но было уже поздно, потому что Марион настойчиво спрашивала:

— Так кто это был?

— Не знаю, дорогая. Говорю же тебе, не знаю! Думаю, она и в самом деле немного тронутая. Больно уж странно она говорила. С ней еще был какой-то мужчина, но он как раз выходил в коридор, когда я появилась. Ну, после того, как увидела Генри. И она говорила про него жутко странные вещи вроде того, что: «Слава богу, он ушел!» и что она прямо-таки молилась о возможности поговорить со мною наедине. И она страшно нервничала, выламывала себе пальцы и дергала за воротник, как будто он мешал ей дышать.

— А как она выглядела? — медленно проговорила Марион, устало поднося к лицу ладони. Ее глаза скрылись за длинными тонкими пальцами.

— Ну вылитая миссис Тидмарш тетушки Эмелин — это которая приезжает на выручку, когда у Элизы каникулы То есть не совсем, конечно, но суть та же: жутко больная, страшно респектабельная и постоянно называла меня «мисс», а я впервые встретила человека — кроме миссис Тидмарш, понятно, — который умудрялся бы делать это в одном предложении дважды.

— Пожилая?

— Будто такой и родилась. В точности как миссис Тидмарш. Ну, ты знаешь. Просто невозможно представить, что она когда-то была ребенком или хотя бы выглядела моложе. То же и с одеждой: и не стареет, и новой как будто сроду не была.

— Вряд ли это имеет значение, — заметила Марион Грей. — Так что она хотела узнать?

— Ну, о тебе. Как ты живешь, все ли у тебя в порядке. И о Джефе тоже. — Она замялась. — Знаешь, Марион, она сказала одну жутко странную вещь. Не уверена только, надо ли…

— Надо. Расскажи.

Хилари посмотрела на нее с сомнением. С этими поездами всегда так: стоит раз ошибиться, и уже ни за что не знаешь, чем это кончится.

— Знаешь, я почти уверена, что у нее не все дома. Она сказала, что пыталась тебя увидеть, когда шло разбирательство. Сказала, что сбежала от него и пробралась к твоей комнате. Ее, разумеется, не пустили. И она сказала — очень, правда, тихо, и я не совсем расслышала, потому что тут она снова начала дрожать и задыхаться, — она сказала, что если бы ее пустили… Нет, она сказала: «Я ее не увидела. А если бы мне удалось». В общем, что-то такое. Она так нервничала, что ничего нельзя было разобрать.

Голос Хилари дрогнул и быстро сошел на нет. Она вдруг отчетливо ощутила холод, и холод этот исходил от Марион, которая не шевелилась и не говорила больше ни слова. Она молча сидела прикрыв руками лицо, и исходивший от нее холод стремительно заполнял комнату.

Хилари терпела сколько могла. Потом разомкнула руки, переместилась на колени, и в эту минуту Марион встала и подошла к окну. Возле него вместо стула стоял дубовый сундук с наваленными сверху зелеными и голубыми подушками. Марион смахнула их на пол, открыла крышку и, достав из сундука альбом для фотографий, вернулась в свое кресло и принялась молча его листать.

Вскоре она нашла, что искала, и протянула Хилари открытый на нужном месте альбом. Фотография была сделана в саду. Арка из роз, клумба с судорожно выгнувшими лепестки лилиями, кофейный столик и люди, пьющие чай. Улыбающаяся Марион и пожилой мужчина с роскошными усами.

Хилари никогда не видела Джеймса Эвертона, но каждая черточка его лица была ей знакома до тошноты. Одно время это лицо не сходило со страниц английских газет. Это было год назад, когда за его убийство осудили Джеффри Грея.

Джеффри на фотографии не было, потому что это он ее делал, и это ему предназначалась улыбка Марион. Но там был третий человек — женщина, склонившаяся над столом, чтобы поставить на него блюдце с лепешками. Как и Марион, она смотрела прямо в камеру. Держа блюдце в правой руке, она смотрела с фотографии так, словно ее только что о чем-то спросили или назвали по имени.

Хилари перевела дыхание и сказала:

— Да, это она.

Глава 3


Последовала пауза. Хилари смотрела на фотографию, а Марион со слабой горькой улыбкой — на Хилари.

— Это миссис Мерсер, — сказала она. — Экономка Джеймса.

Она взяла у Хилари альбом и, не закрывая, положила себе на колени.

— Если бы не она, все могло бы еще обойтись. Ее показания оказались решающими. Можешь себе представить: она рыдала все время, пока их давала. Естественно, это произвело сильное впечатление на присяжных. Если бы она выглядела мстительной или злобной, это и вполовину бы так не навредило Джефу; но когда она, глотая слезы, клялась, будто слышала, как он ссорился с Джеймсом из-за этого завещания, она обрекала его. Был еще крошечный шанс, что они поверят в то, что Джеф нашел его уже мертвым, но она с ним разделалась. — Голос Марион надломился и стал почти беззвучным. Через минуту она справилась с собой и недоуменно проговорила: — Она всегда казалась мне такой милой… Дала мне рецепт этих лепешек. Я думала, я ей нравлюсь.

Хилари переместилась на пятки.

— Она так мне и сказала.

— Тогда почему она это сделала? Почему? Я уже начинаю казаться себе слепой идиоткой, но я не могу понять, зачем ей это понадобилось. Джеф нравился ей! Она свидетельствовала против него словно под пыткой, вот в чем дикость! Но зачем она вообще свидетельствовала? Вот чего я не могу, просто не в силах понять. Джеймс был уже мертв, когда Джеф там оказался. Когда Джеймс позвонил, было восемь. Мы только что закончили ужинать, и Джеф сразу уехал. О! Я знаю, ты слышала это уже сотни раз, но сейчас важно то, что это правда. Джеймс действительно позвонил ему, и Джеф действительно поехал в Путни, как показывал на суде. Он поговорил по телефону, повесил трубку и сказал мне: «Джеймс просит срочно к нему приехать. Похоже» он сильно чем-то расстроен». Потом поцеловал меня и сбежал по лестнице. А когда он туда приехал, Джеймс был мертв — лежал поперек своего письменного стола, и рядом валялся пистолет. И Джеф его поднял. О, если бы только он этого не сделал! Он сказал мне потом, что и сам не знал, что поднял его, пока не увидел в своей руке. Он вошел туда через сад и никого не встретил и первым, кого он увидел, был Джеймс, мертвый Джеймс, рядом с которым лежал пистолет, и он его поднял. А потом в дверь начал ломиться Мерсер, и дверь оказалась заперта. Кто ее запер, Хилари? Она была заперта изнутри, в замочной скважине торчал ключ, и на нем были отпечатки одного только Джефа, и на дверной ручке тоже, потому что он хотел открыть дверь, когда постучал Мерсер. Потом он повернул ключ и впустил их — миссис и мистера Мерсер, — и тот сказал: «Господи, мистер Джеф! Что вы натворили?»

— Не надо! — вскрикнула Хилари. — Не начинай все сначала, дорогая. Ты никому этим не поможешь.

— Не помогу? Думаешь, я сидела бы здесь и рассуждала, если бы могла хоть чем-то помочь? — тихо и устало спросила Марион. — Мерсер заявил, что ничего не слышал, кроме того звука — как от лопнувшей покрышки или мотоциклетного выхлопа — минутой раньше. Он был в это время в кладовой — чистил хрусталь и серебро, чтобы убрать в буфет. И это правда, потому что у него были перемазаны руки, а в столовой нашли инструменты и серебро. Но вот его жена, которая находилась в это время наверху и перестилала постель Джеймса, заявила, что, проходя через холл, услышала в кабинете очень громкие голоса. Она сказала, что подошла к двери и стала слушать, потому что испугалась, и присягнула, что слышала своими ушами, как Джеф и Джеймс ссорились. И еще она присягнула, что слышала выстрел. После чего она завизжала и бросилась за мужем.

Марион встала, и альбом, растрепавшись, упал у коленей Хилари. Резким изящным движением оттолкнув кресло, Марион принялась ходить взад и вперед по комнате. Казалось, невыносимая боль заставила ее забыть об усталости. Она была так бледна, что Хилари испугалась.

— Я прокручивала это снова и снова, снова и снова. Я повторяла это до тех пор, пока не начала видеть во сне, и я точно знаю, что во всем этом нет ни малейшего смысла. Ни капли. В суде было то же самое — только шум — одни слова. И эта женщина, своими слезами и клятвами отнимающая у Джефа жизнь — без всякой на то причины. И никакого намека на мотив — ни у кого не было причин убивать Джеймса. Только у Джефа, потеряй он голову и убей его в порыве ярости, узнав о новом завещании, где он даже не упомянут. Но он не делал этого, Хилари, не делал! Горячий нрав дорого обошелся ему на суде, но я готова поклясться, что он этого не делал! Джеймс растил его как своего преемника, и у него не было никакого права отказывать Джефу в этом. У него не было никакого права вызывать его к себе в офис и обещать партнерство, чтобы потом изменить собственное решение, если, конечно, он собирался сделать именно это. И все равно Джеф не тронул бы его — я слишком хорошо его знаю. Он не смог бы его даже ударить, не то что застрелить. Нет, это просто невозможно. — Она прекратила свое беспокойное хождение по комнате и остановилась у окна, молча глядя наружу. Потом тихо проговорила: — Это возможно только в кошмаре. Но кошмар длится уже так долго. Иногда мне даже начинает казаться, что я могу в это поверить.

— Нет, — коротко всхлипнула Хилари.

Марион обернулась:

— Но почему Джеймс уничтожил свое завещание и составил новое? Почему он оставил все Берти Эвертону, для которого у него раньше и слова доброго не находилось? Он ведь любил Джефа. Весь предыдущий день они провели вместе. Между ними не было ссоры — ничего такого. А на следующий день он уничтожил свое завещание, составил новое и в восемь часов вечера послал за Джефом, чтобы тот нашел его уже мертвым.

— А ты не думаешь… — начала Хилари.

— Я только и делаю, что думаю. Я скоро с ума сойду от этих мыслей.

Хилари дрожала от возбуждения. Она жила с Марион уже почти год, и никогда — никогда еще! — Марион не обсуждала с ней Дело. Она хранила его в самом темном и жутком уголке своей души и не забывала ни на секунду, спала она или бодрствовала, но никогда — никогда прежде! — не говорила о нем.

И все это время Хилари переполняли самые блестящие озарения и догадки. И если бы только Марион заговорила об этом сама, распахнула бы этот темный уголок своей души, изгнав из него тьму и позволив озарениям Хилари осветить его, она была почти — даже совсем почти — уверена, что сумела бы ухватиться за что-то, что просмотрели раньше, и прояснить наконец все дело.

— Нет, нет, дорогая, выслушай меня! Пожалуйста, Марион. Ты не думаешь, что кто-то подделал завещание?

Марион стояла у сундука, отвернувшись к окну. У нее вырвался горький смешок, больше похожий на плач.

— Ох, Хилари, какой же ты еще ребенок! Неужели ты думаешь, это не проверяли? Неужели ты думаешь, мы не проверили хоть что-то? Джеймс заезжал в банк и заверил там новое завещание в присутствии управляющего и одного из клерков.

— Но почему? — спросила Хилари. — Я хочу сказать, почему он не взял свидетелями Мерсеров? Ведь совсем не обязательно ездить в банк, чтобы заверить завещание.

— Не знаю, — устало ответила Марион. — Как бы там ни было, он это сделал. А Мерсеры не могли заверить завещание потому, что были в нем упомянуты. Джеймс послал за своим адвокатом и в его присутствии уничтожил старое завещание. Потом продиктовал ему новое, они вместе поехали в банк, и там Джеймс его подписал.

— А где в это время был Берти Эвертон? — спросила Хилари.

— В Эдинбурге. Уехал туда ночным поездом.

— Значит, днем раньше он здесь все же был?

— Да. Он приезжал в Пугни и виделся с Джеймсом. Даже остался ужинать. Но это ничего не дает. Очевидно, что-то заставило Джеймса изменить свое мнение о Берти, а заодно и завещание. Он всегда его ненавидел, но за эти полтора часа, что они провели вместе, случилось что-то такое, что заставило его оставить ему все до последнего пенни. Он вычеркнул из завещания даже тысячу, которую оставлял мне. Брат Берти, Фрэнк, который всегда получал от Джеймса содержание, потому что не может заработать себе не жизнь, лишился его тоже. По старому завещанию он так бы и получал его до конца своих дней. Он, конечно, бездельник и перекати-поле, но при этом точно такой же племянник Джеймса, как Берти и Джеф, и Джеймс никогда не забывал этого. Он частенько говорил, что у малого с головой непорядок, но он не презирал его так, как Берти. Берти был воплощением всего, что он ненавидел, — и он оставил ему все до пенни. Хилари выставила перед собой руки и уперлась ладонями в пол.

— А за что он его так презирал? Что с этим Берти было такое?

Марион резко дернула плечом.

— Ничего. Это-то и бесило Джеймса. Он говорил, что за всю свою жизнь Берти и пальцем не пошевелил, да оно ему видать, и не надо. Ты же знаешь, у него есть кое-какие деньги, и он просто плывет себе по течению, собирая фарфор поигрывая на фортепьяно, флиртуя со всеми девушками подряд и угождая их матерям, теткам и бабкам, — никто и никогда не видел, чтобы он разговаривал о чем-то с мужчиной А когда Джеймс узнал, что он вышивает чехлы для гарнитура стульев Луиса Куинзи, которые купил на аукционе… Честно говоря, мы с Джефом боялись, что его хватит удар.

— Марион, но почему ты уверена, что этот тип был в Шотландии, когда Джеймс умер?

— Он уехал ночным поездом. К тому времени он уже несколько дней жил в Эдинбурге в отеле «Каледониан». Потом приехал повидать Джеймса — никто не знает зачем. Как бы там ни было, он повидал его и уехал обратно. Официант подтвердил, что завтракал он уже в отеле. За ленчем он был там же и жаловался, что в его номере не работает звонок. Интересовался также, не было ли для него телефонных звонков. Говорил, что в четыре ему должны были звонить. — Она подняла руку и безвольно уронила ее на крышку сундука. — Как видишь, он никак не мог быть в это время в Пугни. К четверти девятого Джеймс был уже мертв. И потом, если бы ты лучше знала Берти…

— Сейчас я думаю о втором, — сказала Хилари. — О непутевом перекати-поле Фрэнке.

— И тоже, боюсь, без толку, — отозвалась Марион. — Этот был в Глазго, и у него лучшее алиби из всех, потому что около шести он как раз получал свое пособие. Джеймс еженедельно выплачивал ему содержание через адвоката в Глазго, поскольку растянуть деньги на больший срок Фрэнк просто не способен, сколько бы их ему не прислали. Он явился за ним в контору около шести и находился там почти до четверти седьмого, так что, боюсь, он никак не смог бы убить Джеймса. А как все было бы просто и ясно, если бы он мог! Но он этого не делал.

— А кто делал? — не успев как следует подумать, спросила Хилари.

Марион неподвижно стояла у окна. После вопроса Хилари неподвижность, казалось, превратилась в нечто иное. Где есть жизнь, есть дыхание. Где дыхание, там всегда есть движение. Казалось, Марион перестала дышать. Целую страшную минуту Хилари казалось, что Марион больше не дышит. Она смотрела на нее округлившимися от ужаса глазами и вдруг поняла, что Марион сомневается — сомневается в Джефе. Она страшно любила его, но сомневалась, что он не убивал Джеймса Эвертона. Это было для Хилари таким шоком, что она уже не могла ни думать о чем-нибудь, ни тем более что-то делать. Она откинулась на руки и просто сидела так, чувствуя, как они немеют.

Марион пошевелилась. Она резко обернулась, и все ее спокойствие, все самообладание, а заодно и весь этот год, наполненный решимостью и болью, разлетелись вдребезги.

— Я не знаю! — выкрикнула она. — Никто этого не знает! И не узнает уже никогда. Мы просто будем продолжать, и продолжать, и продолжать, но так никогда и не узнаем. Мне сейчас двадцать пять, Джефу — двадцать восемь. Может быть, нам придется прожить еще пятьдесят. Пятьдесят лет. — Ее голос сорвался в ледяную бездну.

Хилари перенесла вес туловища с затекших рук и кое-как встала.

— Марион, дорогая, не надо! Это ведь только так говорится, что пожизненное. Ты же знаешь, их выпускают.

— Двадцать пять лет, — измученным голосом проговорила Марион. — Двадцать пять лет минус какая-то мелочь за примерное поведение. Скажем, двадцать. Двадцать лет! А ты даже не представляешь, что сделал с ним один-единственный год. Лучше бы они убили его сразу. Нет, они хотят убивать его медленно. Они убивают его по частям, день за днем, и задолго до того, как пройдут эти двадцать лет, он будет мертв. Не останется ничего, что я знала бы или любила. Мне выдадут тело с именем Джеффри Грей, потому что тело не умрет. Он очень сильный, и мне сказали, они ведут там на редкость здоровый образ жизни, так что тело его не умрет. Умрет только мой Джеф — и он уже умирает! Сейчас, пока мы здесь разговариваем!

— Марион!

Марион оттолкнула ее.

— Ты не знаешь, что это такое. Каждый раз, отправляясь туда, я думаю, что уж на этот раз я сумею достучаться До Джефа, и никто не сумеет мне помешать. Охрана ничего не значит, ничто ничего не значит — главное, мы снова будем вместе. Но когда я оказываюсь там, — она в отчаянии махнула рукой, — мы не вместе. Я не могу приблизиться к нему, не могу даже потрогать его — мне не разрешают его трогать, не разрешают его целовать. Если бы только мне удалось обнять его, я сумела бы вернуть его, я знаю. Потому что он постоянно отдаляется от меня, день за днем уходит и умирает, и я ничего не могу с этим поделать! — Она схватилась за спинку кресла и оперлась на нее. Ее всю трясло. — Представь, как он выходит оттуда через двадцать лет, совершенно мертвый! Чем я смогу тогда помочь ему мертвому? Да и на что буду похожа я сама? Скорее всего, к тому времени я буду мертва тоже.

— Марион! Марион! Пожалуйста!

Марион содрогнулась всем телом.

— Нет, ты права, так нельзя. Нужно продолжать. Если бы только мой ребенок не умер. — Она запнулась, выпрямилась и закрыла руками лицо. — Теперь у меня никогда не будет детей. Они убивают Джефа, и они уже убили моих детей. О господи, ну почему, почему это случилось с нами? Мы были так счастливы!

Глава 4


Хилари очнулась от того, что было не вполне сном, и услышала, как часы в гостиной пробили двенадцать. Она не собиралась ложиться до тех пор, пока не убедится, что уснула Марион, и теперь откровенно презирала себя за то, что все-таки задремала. Заснуть и оставить Марион наедине с ее болью было все равно что сбежать. Хотя, возможно, Марион все-таки удалось уснуть.

Хилари соскользнула с кровати и босиком направилась в ванную. Окна ванной и комнаты Марион находились совсем рядом, и, если левой рукой уцепиться за вешалку для полотенец и высунуться из окна, правой можно было дотянуться до подоконника в комнате Марион, а тогда уже, до хруста вытянув шею, приблизить ухо вплотную к окну и понять, спит Марион или нет. Хилари проделывала это столько раз, что давно уже сбилась со счета, и ни разу не попалась. Занавеска надежно укрывала ее. Сотни раз она слышала, как вздыхает и плачет Марион, и, не решаясь зайти к ней, все-таки не ложилась тоже — из солидарности, — думая в темноте о Марион и о Джефе, любя и оплакивая их.

Но сегодня Марион спала. Тишину комнаты нарушало только ее тихое мерное дыхание.

Извернувшись, Хилари вернулась в ванную. Долгая практика позволила ей довести этот акробатический номер до совершенства. Нырнув в кровать и закутавшись в одеяло, она даже поежилась от облегчения. Теперь можно было с чистой совестью заснуть.

Когда она была еще совсем маленькой, у нее сложилось ясное и четкое представление о процедуре отхода ко сну, и с годами эта картина уже не менялась. Существовала страна сна и страна бодрствования. В страну сна, окруженную очень высокой стеной, можно было попасть, только отыскав нужную дверь, а поскольку дверей было много и никогда нельзя было знать заранее, что находится за каждой из них, отход ко сну всякий раз превращался для Хилари в увлекательнейшее приключение. Иногда, конечно, двери были самыми обыкновенными, и за ними не оказывалось ничего, кроме унылой пустой комнаты. Иногда, как в случае с бедняжкой Марион, дверь вообще не удавалось найти и оставалось только бродить вдоль стены, слепо ощупывая ее и уставая с каждым шагом все больше и больше. С Хилари, правда, такого почти не случалось. Двери распахивались перед ней прежде, чем она успевала нащупать ручку.

Сегодня, однако, ей никак не удавалось уснуть. Подглядывая в окно Марион, она замерзла и теперь плотно закуталась в одеяло. Через минуту ей стало нестерпимо жарко, и она его отшвырнула. Подушка была слишком высокой — слишком низкой — слишком мягкой — слишком жесткой. И в довершение, когда ей показалось, что она наконец устроилась, мучительно зачесался нос.

И все это время что-то непрерывно прокручивалось в ее голове, точно граммофонная пластинка. Пластинка, которую проигрывают за соседней дверью: достаточно громко, чтобы довести человека до белого каления, но слишком тихо, чтобы разобрать мотив. Ее ставили снова, и снова, и снова, и она все крутилась, и крутилась, и крутилась в голове Хилари без толку и без смысла, потому что это были лишь разрозненные обрывки догадок и фактов, которые Хилари знала об убийстве Эвертона и деле Джеффри Грея, и они ни за что не желали склеиваться в единое целое или выстраиваться в логическую цепочку. Да они и не могли в нее выстроиться, потому что это была бы полная чушь. Другие могли говорить что угодно, но Хилари точно знала, что Джеф не мог застрелить своего дядю.

Она в который раз взбила свою подушку и поклялась не шевелиться до тех пор, пока не досчитает до ста, но едва Успела начать, как у нее тут же зачесался нос, волосы принялись щекотать ухо, а рука, на которой она лежала, затекла и, казалось, была набита иголками. Хилари отшвырнула одеяло и села. Бесполезно. Оставалось только вылезти из кровати и чем-нибудь себя занять. Ей тут же пришло в голову, что можно отправиться в гостиную, найти материалы дела и прочитать их. Папка лежала на дне дубового сундука, Марион крепко спала, и за ночь Хилари вполне успевала прочитать все с начала и до конца. Особенно ее интересовали материалы следствия, которое она полностью пропустила, поскольку была в это время в Тироле с кузинами Генри, знакомясь с ним, устраивая помолвку и, главное, разрывая ее.

Она накинула халат, обула тапочки, на цыпочках прокралась в гостиную и закрыла за собой дверь. Включив обе лампы, она достала из сундука папку с материалами дела, уселась в глубокое кресло и принялась читать.

Джеймс Эвертон был застрелен вечером вторника шестнадцатого июля между восемью часами и двадцатью минутами девятого. В восемь он был еще жив, поскольку именно в это время позвонил Джеффри Грею, а в восемь двадцать, когда Джеф открыл Мерсерам дверь и они ворвались в кабинет, он был уже мертв. Миссис Мерсер показала, что незадолго до этого слышала выстрел, заявив под присягой следующее: «Я как раз спускалась сверху, где застилала мистеру Эвертону постель, и, проходя через холл, услышала в кабинете голоса. Это было очень похоже на перебранку, и, поскольку я думала, что мистер Эвертон в кабинете один, я испугалась и подошла к двери послушать. Узнав голос мистера Джеффри Грея, я тут же успокоилась и отошла. Вскоре раздался выстрел. Я закричала, и из кладовой выбежал Мерсер, который чистил там серебро. Он принялся трясти дверь, но она была заперта. А потом ее открыл мистер Джеффри. В руке у него был пистолет, а мистер Эвертон лежал поперек своего стола».

Под нажимом коронера, желавшего знать, что именно говорил мистер Джеффри, когда она узнала его голос, миссис Мерсер пришла в сильное волнение и заявила, что лучше уж она промолчит. После того как ей напомнили, что она обязана отвечать, миссис Мерсер расплакалась и сказала, что Джеффри говорил что-то о завещании.


Коронер: Повторите в точности, что вы слышали.

Миссис Мерсер, в слезах: Я не могу повторять то, чего не слышала.

Коронер: Никто от вас этого и не требует. Я только хочу узнать, что вы все-таки слышали.

Миссис Мерсер: Ничего конкретного. Только голоса л еще что-то о завещании.

Коронер: И вы не можете вспомнить что именно?

Миссис Мерсер, истерично всхлипывая: Не могу, сэр.

Коронер: Дайте свидетельнице стакан воды. Итак, миссис Мерсер, вы утверждаете, что услышали в кабинете голоса и решили, что там кто-то ссорится. Вы утверждаете также, что узнали голос мистера Джеффри Грея. Вы уверены, что это был именно его голос?

Миссис Мерсер: О сэр! А это не повредит мистеру Джеффри?

Коронер: Вы уверены, что это был его голос?

Миссис Мерсер, снова начиная рыдать: О да, сэр. О сэр, не знаю, как я не упала в обморок. Выстрел за дверью был такой громкий! А потом я закричала, и Мерсер выбежал из кладовой.

И без того убийственные показания жены частично подтвердил Альфред Мерсер, заявивший, что слышал выстрел и ее крик. Он хотел открыть дверь, но она оказалась заперта, а потом ее открыл мистер Грей, который держал в руке пистолет, а за его спиной лежал, навалившись на стол, убитый им мистер Эвертон.

Коронер: Это тот самый пистолет?

Мерсер: Да, сэр.

Коронер: Вы когда-нибудь видели его раньше?

Мерсер: Да, сэр. Это пистолет мистера Грея.


Сердце Хилари гневно забилось. Как могло случиться, что все — абсолютно все! — обернулось против совершенно невиновного человека? Что должен был чувствовать Джеф, вынужденный смотреть, как копятся и копятся против него чудовищные улики? Наверное, сначала он не верил, что это возможно. А потом? Потом, когда стало ясно уже, что верят почти все? Когда он увидел в их глазах ужас — ужас и отвращение, с какими глядят на человека, убившего своего дядю в пылу ссоры из-за денег?

На какой-то миг Хилари вдруг отчетливо ощутила этот Ужас. Нет, это неправда! Даже если все в мире верили в это, она — нет! Мерсеры лгали. Но зачем? Где мотив? У них было отличное место и прекрасное жалованье. Зачем им было убивать своего хозяина? Потому что все сводилось именно к этому. Если они оболгали Джеффри Грея, значит, хотели отвести подозрение от себя. Но кто станет подозревать их? У них нет мотива. Они потеряли прекрасную работу и не приобрели взамен ничего. Новое завещание Джеймса Эвертона, составленное утром того дня, когда он умер, не предполагает на этот счет никаких сомнений. Как и в предыдущем, он завещал каждому из них по десять фунтов за каждый полный год службы. И поскольку служили они у него чуть меньше двух лет, то не могли рассчитывать даже на вторые десять фунтов. Кто в здравом уме откажется от хорошей работы и обеспеченной старости ради того, чтобы, совершив убийство, получить несчастные двадцать фунтов на всю семью?

Хилари тщательно это обдумала. В конце концов, почему бы и нет? Деньги и комфорт еще далеко не все. У человеческой натуры много темных сторон: ревность, месть, ненависть. Любой из этих мотивов, столкнувшись с потребностью в спокойствии и благополучии, способен одержать верх. Но только если такой мотив существует. А его искали — обязаны были искать — и не нашли. Хилари решила обдумать это позднее.

Прочтя показания Джеффри, она расстроилась окончательно. Дядя позвонил ему в восемь. Все остальные в суде называли его «покойным» или «мистером Эвертоном», но Джеффри упрямо говорил «мой дядя». За все время следствия он ни разу не назвал его по-другому.


Джеффри Грей: Дядя позвонил мне в восемь. «Это ты, Джеффри? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты приехал сюда немедленно. Ты слышал, мой мальчик? Немедленно!» Он показался мне очень расстроенным.

Коронер: Сердитым?

Джеффри Грей: Нет — не на меня, — не знаю. Пожалуй, он действительно был рассержен, но уж точно не на меня. Иначе вряд ли бы сказал «мой мальчик». Я спросил: «Что-нибудь случилось?». Он ответил, что не может говорить об этом по телефону, и попросил немедленно приехать к нему. Как можно скорее. И повесил трубку.

Коронер: И вы поехали?

Джеффри Грей: Сразу же. До его дома мне добираться минут пятнадцать. Автобус в конце нашей дороги останавливается в четверти мили от его калитки.

Коронер: Мистер и миссис Мерсер показали, что вы не звонили в парадную дверь, а между тем она была заперта. Следовательно, вы вошли иным способом?

Джеффри Грей: Был ясный теплый вечер, и я не сомневался, что окно в кабинете открыто. В сущности, это балконная дверь, выходящая в сад, и, когда дядя был дома и мне нужно было его увидеть, я всегда пользовался именно этим способом.

Коронер: И часто вы с ним виделись?

Джеффри Грей: Постоянно.

Коронер: До вашей женитьбы вы жили с ним в Солвей-Лодж?

Джеффри Грей: Да.

Коронер: Я должен спросить, мистер Грей, была ли ваша привязанность к мистеру Эвертону искренней?

Джеффри Грей (вопрос вызвал у свидетеля значительное замешательство): Да. Я любил его.

Коронер: Вы не ссорились?

Джеффри Грей: Нет, никогда.

Коронер: Как, в таком случае вы объясняете, что он уничтожил завещание, составленное в вашу пользу, и даже не упомянул вас в новом?

Джеффри Грей: Я не могу этого объяснить.

Коронер: Но вы знали, что утром шестнадцатого июля он составил новое завещание?

Джеффри Грей: Теперь знаю. Тогда — нет.

Коронер: Значит, вы не знали об этом, идя на встречу?

Джеффри Грей: Нет.

Коронер: Как и о том, что он уничтожил старое завещание, составленное целиком в вашу пользу? Помните, мистер Грей, вы под присягой. Готовы ли вы подтвердить, что не знали об изменениях в завещании .вашего дяди?

Джеффри Грей: Я не имел о них ни малейшего представления.

Коронер: И он не обсуждал это с вами по телефону?

Джеффри Грей: Нет.

Коронер: Или после того, как вы увиделись?

Джеффри Грей: Когда мы увиделись, он был уже мертв.

Коронер: Вы подтверждаете, что прибыли в Солвей-Лодж около двадцати минут девятого?

Джеффри Грей: Около того. Я не смотрел на часы.

Коронер: Насколько я понимаю, дом расположен на участке площадью около двух акров и к нему ведет небольшая подъездная дорожка?

Джеффри Грей: Да.

Коронер: Не могли бы вы рассказать нам, с какой стороны вы подошли к дому?

Джеффри Грей: Я прошел по дорожке до парадной двери, но звонить не стал, а свернул направо и обошел вокруг Дома. Кабинет находится на противоположной стороне, и стеклянная дверь, выходящая в сад, оказалась, как я и ожидал, открыта.

Присяжный: Шторы были задернуты?

Джеффри Грей: Шторы? Нет. Было еще совсем светло. Очень теплый и ясный вечер.

Коронер: Продолжайте, мистер Грей. Вы вошли в кабинет…

Джеффри Грей: Вошел. Я ожидал, что дядя меня встретит, поэтому даже не сразу его увидел. В комнате было гораздо темнее, чем снаружи. Я обо что-то споткнулся и разглядел пистолет, лежавший прямо у меня под ногами. Я бездумно его поднял и тогда увидел дядю.

Присяжный: Только что вы говорили, что было совсем светло, теперь утверждаете, что в комнате стоял полумрак. Нельзя ли об этом поподробнее?

Джеффри Грей: Я не говорил «полумрак». Я сказал, что в комнате было темнее, чем снаружи. На улице было очень светло; к тому же, обходя дом, я шел против солнца.

Коронер: Продолжайте, мистер Грей. Вы говорили, что увидели мистера Эвертона.

Джеффри Грей: Он лежал, навалившись на свой стол. Сначала я подумал, что ему стало плохо. Подойдя ближе, я увидел, что он мертв. Я дотронулся до него и убедился в этом окончательно. Потом я услышал крик, и кто-то дернул дверь. Я подошел, и она оказалась заперта. Ключ торчал в замке, я повернул его, и вошли Мерсеры. Они, кажется, решили, что дядю убил я.

Коронер: Все это время пистолет был у вас в руке?

Джеффри Грей: Да. Я просто о нем забыл.

Коронер: Вот этот пистолет?

Джеффри Грей: Да.

Коронер: Установлено, что он принадлежит вам. У вас есть что добавить по этому поводу?

Джеффри Грей: Да, пистолет мой, но я не видел его уже больше года. Женившись и переехав, я оставил его в Солвей-Лодж, как и многие другие вещи. Мы снимали квартиру, и места хватало только для самого необходимого.

Присяжный: Хотелось бы услышать, зачем вообще вам понадобился пистолет.

Джеффри Грей: Его мне около двух лет назад подарил дядя. Я собирался в поездку по Восточной Европе, и, поскольку ходили слухи о беспорядках, дядя заставил меня взять с собой пистолет. Впрочем, мне ни разу не пришлось им воспользоваться.

Коронер: Вы хорошо стреляете?

Джеффри Грей: Превосходно.

Коронер: По мишени?

Джеффри Грей: По мишени.

Коронер: Вы сумели бы застрелить человека, находящегося на другом конце комнаты?

Джеффри Грей; Никогда не пробовал.

Коронер: Мистер Грей, идя по дорожке к дому, а затем обходя его, вы кого-нибудь встретили?

Джеффри Грей: Нет.

Коронер: Возможно, вы слышали звук выстрела?

Джеффри Грей: Нет.

Коронер: Значит, подходя к кабинету, вы не видели и не слышали ничего подозрительного?

Джеффри Грей: Ничего.


Ну что ему стоило услышать что-то или кого-нибудь увидеть, направляясь к дому тем ясным и теплым вечером? Ведь убийца должен был прятаться где-то неподалеку. Ну почему Джеф не встретил его или хотя бы не заметил, как тот убегает? Почему? Уж конечно, потому, что этот кто-то очень хорошо позаботился о том, чтобы Джеф его не увидел. Потому что он знал, что Джеф не сможет его увидеть. Потому что знал о приходе Джефа. Знал, что Джеймс Эвертон звонил ему и что Джеф сможет добраться до Солвей-Лодж не раньше, чем через четверть часа — время, за которое убийца успел застрелить Джеймса Эвертона и преспокойно скрыться. Разумеется, Джеф не мог ничего услышать или увидеть. Уж об этом-то убийца позаботился в первую очередь! Но Мерсеры! Они должны были услышать выстрел. И услышать его задолго до того, как миссис Мерсер спустилась из спальни, чтобы закричать в холле и вызвать своего мужа, который чистил в кладовой серебро. Марион сказала, он действительно его чистил и перепачкал себе руки. И чистил он его — а миссис Мерсер не кричала — до тех самых пор, пока Джеф не оказался в кабинете, держа в руке пистолет.

Про пистолет удалось выяснить очень многое. Пуля, убившая Эвертона, вне всякого сомнения, была выпущена именно из него. На нем были отпечатки Джефа. Да и как им не быть, если он сам его поднял? Другое дело, что на нем не было других отпечатков. На нем не было Других отпечатков! Значит, это никак не могло быть самоубийством. Да еще Джеф, как нарочно, уперся, что споткнулся о пистолет в самых дверях. Хилари вспомнила, как присяжные прямо-таки вцепились в эти слова, потому что от дверей до стола было минимум девять футов. И, поскольку Джеймс Эвертон умер мгновенно, не говоря уже об отсутствии на пистолете его отпечатков, о самоубийстве не могло идти и речи.

Хилари тяжело и протяжно вздохнула.

Поскольку выбирать приходилось между Джефом и Мерсерами, ясно было, что лгали они. И, однако, присяжные им поверили. И на следствии, и на суде.

Она прочла показания Марион. Абсолютно ничего. Несколько ничего не значащих вопросов и столько же ничего не меняющих ответов, но сердце Хилари обливалось кровью, когда она представляла себе, чего стоило Марион стоять там и давать их под присягой. Они с Джефом были так безраздельно, так абсолютно счастливы, что счастье окутывало их, как яркое свечение, и сопровождало всегда и всюду, делая счастливым каждого, кто его касался. А в темной и душной зале суда этот свет начал меркнуть. Снаружи был жаркий солнечный день — в газетах только и писали, что о жаре, — а в душной и мрачной зале суда Джеф и Марион смотрели, как гаснет их свет.


Коронер: Вы присутствовали при телефонном разговоре вашего мужа вечером шестнадцатого?

Марион Грей: Да.

Коронер: Вы запомнили время?

Марион Грей: Да. Часы как раз били восемь. Он подождал, пока они стихнут, и поднял трубку.

Коронер: Вы что-нибудь слышали?

Марион Грей: Я слышала, как Джеймс Эвертон попросил моего мужа приехать к нему в Солвей-Лодж.

Коронер: Вы хотите сказать, что слышали слова мистера Эвертона в буквальном смысле?

Марион Грей: Да, я слышала его голос совершенно отчетливо. Он хотел, чтобы Джеф немедленно к нему приехал. Он даже повторил это: «Ты слышал, мой мальчик? Немедленно». Потом мой муж спросил у него, что случилось, и он сказал, что не может говорить об этом по телефону. Он еще раз повторил, чтобы Джеф приезжал как можно скорее, после чего мой муж повесил трубку и сказал мне: «Это Джеймс. Хочет, чтобы я сейчас же к нему приехал», а я ответила, что все слышала. Муж еще сказал: «Кажется, он страшно расстроен. Никак не возьму в толк чем».


Потом ее спросили о пистолете. Марион ответила, что никогда раньше его не видела.


Коронер: Вы никогда прежде не видели его у своего мужа?

Марион Грей: Нет.

Коронер: Как давно вы женаты?

Марион Грей: Год и неделю.

Коронер: И за это время ни разу не видели этого пистолета?

Марион Грей: Ни разу.

Коронер: Вы снимаете квартиру на Модсли-роуд?

Марион Грей: Да.

Коронер: Вы живете там с самого момента замужества?

Марион Грей: Да.

Коронер: Насколько я понимаю, это не очень большая квартира?

Марион Грей: Не очень. Там только четыре комнаты.

Коронер: И, будь пистолет в квартире, вы бы об этом знали?

Марион Грей: Едва ли в этой квартире может находиться что-то, чего я бы не видела.

Коронер: Там нет запертых шкафов, ящиков?

Марион Грей: Нет.

Коронер: И вы никогда и нигде не видели этого пистолета?

Марион Грей: Я никогда и нигде не видела его раньше.


После этого коронер ее отпустил.

Хилари перевернула страницу.

Глава 5


Вызвали Берти Эвертона.


Коронер: Ваше имя Бертрам Эвертон?

Бертрам Эвертон: Ну да, конечно.

Коронер: Вы приходитесь покойному племянником?

Бертрам Эвертон: Ну да.

Коронер: Когда вы видели его в последний раз?

Бертрам Эвертон: Ну, я, знаете, ужинал с ним как раз накануне того, как это произошло. Удивительный, знаете, случай, потому что не сказать, чтобы мы часто виделись. И надо же.

Коронер: Вы хотите сказать, что были не в лучших отношениях со своим дядей?

Бертрам Эвертон: Ну, знаете, не сказать, чтоб уж настолько. Старался просто держаться от него подальше и все такое.

Коронер: Вы были в ссоре?

Бертрам Эвертон: Да вовсе нет. Я, знаете, вообще стараюсь ни с кем не ссориться.

Коронер: Возможно, у вас были какие-то разногласия?

Бертрам Эвертон: Ну, разве что во взглядах на жизнь. Уж больно дядя любил работать. В поте лица, своими руками и все такое. Лично я предпочитаю собирать фарфор, так что сами понимаете…

Коронер: Но вечером понедельника, пятнадцатого, вы все же с ним ужинали?

Бертрам Эвертон: Ну да. Я же говорил.

Коронер: Вы в это время жили в Шотландии?

Бертрам Эвертон: Да. В Эдинбурге.

Коронер: И вы проделали такой путь ради ужина с дядей, отношения с которым оставляли, мягко говоря, желать лучшего?

Бертрам Эвертон: Ну, это вы уж хватили. Все было не совсем так.

Коронер: Может быть, в таком случае вы расскажете нам, как именно это было, мистер Эвертон?

Бертрам Эвертон: Ну как… Я ведь коллекционирую фарфор, а в таком месте, как Эдинбург, нет-нет чего-нибудь да найдешь. То есть совсем даже не обязательно, что найдешь, может статься, и нет, но все равно ищешь, потому что никогда ведь не знаешь, сами понимаете. Так вот, для себя я, правда, ничего не нашел, но я знаю тут одного парня, который интересуется керамикой, Уайт его зовут.

Коронер: Это существенно?

Бертрам Эвертон: Ну, я лично так не думаю; просто мне показалось, что вы захотите, знаете ли, узнать.

Коронер: Не могли бы вы по возможности коротко рассказать нам, что заставило вас приехать из Эдинбурга и встретиться с дядей?

Бертрам Эвертон: Ну, в том-то, знаете, и загвоздка, что приезжал я, собственно, не за этим. Я приехал увидеться с парнем, который скупает керамику, — я уже говорил, что его зовут Уайт? — потому что, знаете, я наткнулся на дивный комплект пивных кружек с изображением всех генералов, участвовавших в мероприятии, которое, знаете, обычно называют Мировой войной; выполненный в единственном экземпляре и вообще очень интересный во всех отношениях для каждого, кто этим интересуется, если вы меня понимаете. И, поскольку владелец комплекта собирался продавать его музею Кастла, я подумал, что моему приятелю стоит, знаете ли, поторопиться с предложением, и немедленно отправился его повидать.

Коронер: И вы его повидали?

Бертрам Эвертон: Ну в общем, знаете, нет. Он улетел в Париж. Под влиянием, как говорится, импульса. Так что я позвонил дяде Джеймсу и предложил вместе поужинать.

Коронер: Вы только что сказали, что предпочитали видеться как можно реже. Что же заставило вас изменить своим привычкам в этом случае?

Бертрам Эвертон: Ну, я был, можно сказать, на мели. Поэтому бесплатно покушать, поболтать по-семейному и все такое пришлось как нельзя более кстати; вы меня понимаете.

Коронер: У вас было какое-нибудь конкретное дело, которое вам хотелось бы обсудить с покойным?

Бертрам Эвертон: Ну, разве что насчет содержания для моего братца. Он, понимаете ли, выплачивал ему содержание, и мы тут подумали, что будет не то слово как замечательно, если удастся уговорить старика немного его увеличить, и я обещал посмотреть, что можно сделать, — если подвернется случай и вообще, ну, вы меня понимаете.

Коронер: Итак, вы поужинали со своим дядей. Удалось ли вам обсудить вопрос о содержании, которое он выплачивал вашему брату?

Бертрам Эвертон: Ну, я бы не решился назвать это обсуждением. Я просто сказал: «Как насчет содержания Фрэнка, дядя Джеймс?», а он ответил… Мне что, нужно повторять все, что он ответил?

Коронер: Если это имеет отношение к причине, по которой он изменил завещание.

Бертрам Эвертон: Ну, думаю, можно сказать, имеет, потому что он, понимаете, так здорово мне все расписал про старину Фрэнка. В том числе, что ему лучше поторопиться и подыскать себе какую-никакую работу, потому что, если с ним — это с дядей — что-нибудь случится, старина Фрэнк окажется без единого пенни, поскольку у него — дяди, понятно — руки так и чешутся изменить завещание, вычеркнув из него всех этих проклятых лизоблюдствующих подхалимов, уверенных, что они могут неплохо им попользоваться, но очень здорово ошибающихся, о чем они и узнают, не пройдет и двадцати четырех часов. Ну, я даже, знаете, немного опешил и сказал: «Помилуйте, дядя! Про старину Фрэнка и злейший враг не скажет, что он подхалим». А он посмотрел на меня как-то совсем уж нехорошо и сказал: «Я не о Фрэнке говорю».

Коронер: В сущности, он сообщил вам о своем намерении изменить завещание?

Бертрам Эвертон: Ну, прозвучало, во всяком случае, очень на то похоже, согласитесь.

Коронер: Он сообщил вам, что намерен изменить завещание в вашу пользу?

(Свидетель замялся).

Коронер: Прошу вас ответить на этот вопрос.

Бертрам Эвертон: Ну, знаете, как-то даже неловко отвечать на такие вопросы.

Коронер: Боюсь, мне придется попросить вас все же на него ответить. Он говорил вам, что новое завещание составлено в вашу пользу?

Бертрам Эвертон: Ну, знаете, почти.

Коронер: И что же он вам сказал?

Бертрам Эвертон: Ну, если вам действительно необходимо знать, он сказал, что раз уж ему приходится выбирать между льстивым лицемером и шутом гороховым, он, знаете, лучше уж выберет дурака.

(Смех в зале.)

Коронер: И вы отнесли это замечание на свой счет?

Бертрам Эвертон: Ну, во всяком случае, мне так, понимаете, показалось.

Коронер: Истолковав его как намерение изменить завещание в вашу пользу?

Бертрам Эвертон: Ну, знаете, я не особенно верил, что он и впрямь это сделает. Я просто решил, что он поссорился с Джеффри.

Коронер: Он сам вам это сказал?

Бертрам Эвертон: Нет. Просто, знаете, мне так показалось.


Щеки Хилари вспыхнули от негодования. В настоящем суде ему ни за что не позволили бы говорить такие вещи. А на коронерском расследовании — пожалуйста! И до чего же некстати вылез этот злосчастный Берти со своими догадками насчет ссоры между Джефом и его дядей! За все время расследования не появилось и намека на доказательство, что эта ссора была, и, однако, все воспринимали ее как данность. А уж после выступления Берти Эвертона никто и не сомневался, что ссора между Джеффри Греем и Джеймсом Эвертоном состоялась после того, как последний, изобличив Джеффри в чем-то очень неблаговидном, изменил свое завещание. Присяжные, осудившие Джеффри, думали точно так же, потому что стоит какому-нибудь убеждению поселиться в общественном сознании, от него уже практически невозможно избавиться. И пустое предположение Берти, несомненно, сильно укрепило присяжных в решении натянуть на голову судьи черную шапочку [1].

Хилари перевернула страницу. Материалы состояли частью из газетных вырезок, частью из перепечатанных записей стенографии. На следующей странице оказалась фотография Берти Эвертона: «Мистер Бертрам Эвертон выходит из зала суда». Хилари однажды видела его на слушаниях, но это было все равно что пытаться вспомнить кошмар. Даже теперь, изо всех сил всматриваясь в снимок, она никак не могла составить о Берти четкого представления. Не слишком высокий, не слишком низкий. Неправильные черты лица и длинные волосы. К тому же фотография была довольно размытой и, естественно, черно-белой. Хилари удалось вспомнить, что волосы у Берти рыжие. Ей еще показалось тогда, что их слишком много и они слишком длинные.

Она стала читать его показания дальше.

Берти сообщил, что прибыл на Кингз-Кросс [2] пятнадцатого июля в половине шестого вечера десятичасовым экспрессом из Эдинбурга и, поужинав с Джеймсом Эвертоном, успел на обратный поезд, отправлявшийся с Кингз-Кросс в час пятьдесят ночи, и утром шестнадцатого в девять тридцать шесть был уже в Эдинбурге. С вокзала он отправился прямо в отель «Каледониан», позавтракал и лег отсыпаться. (Далее следовали пространные объяснения, что ему никогда не удается выспаться в поездах.) В половине второго спустился на ленч, после чего писал письма: своему брату и мистеру Уайту, упоминавшемуся ранее в связи с набором пивных кружек. В промежутке ему пришлось пожаловаться на неисправный звонок в номере. Вскоре после четырех он вышел прогуляться и по пути заглянул в контору узнать, не было ли для него телефонных звонков. Он ожидал, что владелец кружек захочет с ним связаться. Вернувшись в отель, он сразу прилег. Ему так и не удалось до конца выспаться, и он не очень хорошо себя чувствовал. В ресторан он спускаться не стал, поскольку есть ему не хотелось. Вместо этого он позвонил вниз и заказал бисквиты. Съев несколько, он запил их из своей фляжки и лег спать. Он затрудняется сказать, который был час. Что-то около восьми вечера. Он не смотрел на часы. Честно говоря, ему было здорово не по себе и очень хотелось спать. Проснулся он уже на следующее утро. Было девять часов, и горничная принесла ему чай, как он и распорядился накануне. На вопрос, чем именно он занимался во время своей отлучки из отеля, сказал, что затрудняется ответить. Просто слонялся по городу. Заглянул в пару мест и пропустил пару стаканчиков.

На этом Берти Эвертона и отпустили.

Следующим документом оказалась отпечатанная копия показаний Анни Робертсон, горничной отеля «Каледониан». Неясно было только, приобщили их впоследствии к делу или нет. Это была просто копия.

Анни Робертсон показала, что к шестнадцатому июля мистер Бертрам Эвертон проживал в отеле уже несколько дней. Он приехал то ли двенадцатого, то ли одиннадцатого, хотя, возможно, что и тринадцатого. Точнее она вспомнить не смогла и посоветовала обратиться к управляющему. Мистер Бертрам Эвертон занимал комнату номер тридцать пять. Вторник, шестнадцатое, она помнила прекрасно. Помнила и жалобы мистера Эвертона на неисправный звонок в его номере. Звонок, на ее взгляд, был в полном порядке, но она обещала вызвать электрика, потому что мистер Эвертон настаивал, что иногда он все-таки не звонит. На звонок мистер Эвертон жаловался около трех часов дня. Сам он в это время занимался составлением писем. Тем же вечером, около половины девятого, из его номера поступил звонок, и она ответила. Мистер Эвертон попросил принести бисквитов. Сказал, что неважно себя чувствует и ложится спать. Она принесла ему бисквиты. Выглядел он, по ее мнению, не столько больным, сколько пьяным. В среду, семнадцатого, она, как он и просил, принесла ему в девять часов утра чай. Мистер Эвертон уже полностью пришел в себя и выглядел совершенно нормально.

Хилари прочитала этот документ дважды, после чего заново просмотрела показания Берти. Он вышел из отеля около четырех и пропадал где-то до половины девятого. Получалось, что он все же успевал долететь до Кройдона и к восьми часам оказаться в Пугни, или, во всяком случае, ей так казалось. Но вот чего он уж точно не успевал, так это снова оказаться через полчаса в своем номере в отеле «Каледониан», чтобы заказать бисквитов и пожаловаться на плохое самочувствие. В восемь Джеймс Эвертон был еще жив и разговаривал с Джефом по телефону. Поэтому, кем бы его убийца ни оказался, он никак не мог быть его племянником Берти Эвертоном, который в половине девятого кушал в Эдинбурге бисквиты.

Хилари с сожалением оставила Берти в покое. Он изумительно подошел бы на роль убийцы, но, к несчастью, совершенно не подходил на нее.

Второго племянника, Фрэнка Эвертона, и вовсе не вызывали на дознание. Утверждение Марион, будто шестнадцатого числа в течение пятнадцати минут до шести и пятнадцати минут после он находился в Глазго у адвоката, получая свое еженедельное пособие, подтверждалось очередной машинописной страницей, на которой мистер Роберт Джонстон из фирмы «Джонстон, Джонстон и Маккендлиш» утверждал, что во вторник шестнадцатого июля в период с семнадцати сорока пяти до восемнадцати пятнадцати имел продолжительную беседу с прекрасно ему известным мистером Фрэнсисом Эвертоном, в ходе которой передал ему наличными два фунта и десять шиллингов, на какую сумму и готов предъявить собственноручную расписку мистера Фрэнсиса Эвертона.

Прощай, Фрэнк Эвертон! Отпуская его восвояси, Хилари почувствовала еще большее сожаление. Шалопай, растяпа и позор семьи. Все что угодно, но уж никак не убийца! Он не смог бы сделать это, даже будь у него личный аэроплан — а откуда ему у позора семьи взяться? И потом, к аэроплану ему понадобился бы еще частный аэродром, и даже два — на каждом конце маршрута. Она с удовольствием представила себе, как этот волк в овечьей шкуре неспешной походкой выходит из приемной господ Джонстона, Джонстона и Маккендлиша, запрыгивает у крыльца в личный самолет, выруливает на главную автотрассу Глазго и, хорошенько разогнавшись, взлетает, чтобы часом позже бесшумно спланировать в сад за домом Джеймса Эвертона, — и все это, понятно, не привлекая ни малейшего внимания окружающих. Картинка, конечно, получалась заманчивая, только слишком уж напоминала сказку из «Тысячи и одной ночи» — «Десятый календарь» или что-нибудь в таком духе. Во всяком случае, материализовать ее до степени, пригодной к судебным слушаниям, представлялось делом крайне сомнительным.

Все снова вернулось на круги своя, то есть к Мерсерам. Если Джеф говорил правду, значит, Мерсеры лгали. А Джеф, разумеется, ее говорил, потому что Хилари верила в него всем сердцем. И если Джеф говорил, что в двадцать минут девятого он нашел Джеймса Эвертона уже мертвым, значит, так оно и было, и миссис Мерсер лгала, рассказывая о ссоре и выстреле, которые она якобы слышала. Потому что, если к прибытию Джефа мистер Эвертон был уже мертв, она никак не могла слышать ни того, ни другого. Следовательно, миссис Мерсер лгала, почему и казалась тогда в купе такой испуганной и несчастной: ее мучила совесть, ни на секунду не позволяющая забыть ей о том, что именно она сделала с Марион и Джефом.

Да, но зачем она это сделала?

Не было ничего проще. Мерсер, должно быть, застрелил хозяина, и миссис Мерсер лгала, чтобы спасти его шею. Поведение, безусловно, чудовищное, но вполне объяснимое. Она лгала, чтобы спасти мужа, и, спасая его, топила Джеффри, причем делала это весьма основательно. Хилари не могла избавиться от ощущения, что чересчур даже основательно. Эта женщина явно переигрывала. Ну как можно верить показаниям особы, которая дает их, исходя слезами? Да, это все объясняет: Альфред Мерсер застрелил Джеймса Эвертона, а миссис Мерсер его покрывала.

Хилари перевернула страницу и недоуменно уставилась на оказавшиеся там показания миссис Томпсон. Надо же! Она совершенно забыла о миссис Томпсон. Оказывается, не только Берти и Фрэнк успели обзавестись алиби — железными и непотопляемыми, — точно такое же, любезно предоставленное им миссис Томпсон, было и у четы Мерсеров. В папке была и фотография, на которой миссис Томпсон казалась почти точной копией миссис Гранди [3] — толстой, напыщенной и солидной, как Британская конституция. Вот уже двадцать пять лет она служила экономкой у ближайшего соседа Эвертонов сэра Джона Блейкни. Сэр Джон в тот день отсутствовал, и Мерсеры пригласили ее на ужин, в результате чего начиная с половины восьмого и вплоть до трагической кульминации того вечера она околачивалась на их кухне. И все это время мистер Мерсер чистил серебро в кладовой, периодически заглядывая на кухню проведать жену и миссис Томпсон. Дом был старый, и попасть из кладовой в дом можно было, только пройдя через кухню, но миссис Томпсон клялась, что за время ее пребывания в доме Мерсер сделал это один-единственный раз — после того, как поднялась тревога. Когда он пробежал мимо, она сообразила, что случилось что-то неладное, бросилась за ним в холл и увидела, что миссис Мерсер рыдает, дверь кабинета открыта, а на пороге стоит мистер Грей с пистолетом в руке.


Коронер: Вы слышали выстрел?

Миссис Томпсон: Нет, сэр. Я вообще очень плохо слышу, сэр.

Коронер: Может быть, вы слышали, как кричала миссис Мерсер?

Миссис Томпсон: Нет, сэр, и в жизни бы не услышала через две закрытые двери.

Коронер: Значит, кухню от холла отделяли две двери?

Миссис Томпсон: Да, сэр: кухонная и еще одна, обитая байкой.

Коронер: А до того миссис Мерсер находилась с вами на кухне?

Миссис Томпсон: Да, сэр.

Коронер: Она утверждает, что поднялась наверх приготовить мистеру Эвертону постель. Сколько времени прошло между ее уходом и моментом, когда поднялась тревога?

Миссис Томпсон: Я бы сказала, сэр, от силы минут пять — никак не больше, сэр.

Коронер: Мне бы хотелось кое-что уточнить. В зале присутствует Альфред Мерсер? Вызовите его.

(Вызывается Альфред Мерсер.)

Коронер: До сих пор ни в одном из свидетельских показаний не упоминалось о том, во сколько мистер Эвертон обычно ужинал. Так во сколько же?

Мистер Мерсер: С восьми до половины девятого, сэр.

Коронер: Вы хотите сказать, что время ужина не было постоянным?

Мистер Мерсер: Да, сэр. Если вечер был теплый, мистер Эвертон не спешил уходить из сада.

Коронер: В тот самый вечер он успел поужинать?

Мистер Мерсер: Нет, сэр. Ужин должен был быть подан только в половине девятого.

Коронер: Прошу вызвать миссис Мерсер.

(Вызывается миссис Мерсер.)

Коронер: Шестнадцатого июля мистер Эвертон попросил подать ужин к половине девятого?

Миссис Мерсер: Да, сэр.

Коронер: Вы сами готовите?

Миссис Мерсер: Да, сэр.

Коронер: Значит, вы отправились наверх застилать мистеру Эвертону постель за пятнадцать минут до ужина. Немного странно, не так ли?

Миссис Мерсер: Нет, сэр. Ужин был холодным, сэр.

Коронер: Вы хотите сказать, что ничего не нужно было разогревать?

Миссис Мерсер: Да, сэр. Стол был уже накрыт. Оставалось только снять со льда пудинг.

Коронер: Понятно. Благодарю вас, миссис Мерсер, у меня все. Теперь, миссис Томпсон, давайте постараемся внести в этот вопрос ясность. Вы показали под присягой, что с половины восьмого и вплоть до двадцати минут девятого — времени, которое мы будем считать моментом обнаружения убийства, — Альфред Мерсер находился в кладовой или на кухне?

Миссис Томпсон: Да, сэр.

Коронер: Здесь передо мной лежит план дома. Из него видно, что пройти из кладовой в дом действительно можно только через кухню. Окно кладовой, мне сообщают, зарешечено, следовательно, этот путь также исключается. Вы готовы подтвердить, что сами ни разу не выходили из кухни в период между семью тридцатью и двадцатью минутами девятого?

Миссис Томпсон: Да, сэр.

Коронер: Вы подтверждаете также, что и Альфред Мерсер не выходил из нее в указанный период?

Миссис Томпсон: Он только заходил в нее, сэр. Я так плохо слышу, что ему нужно было подходить вплотную, если он хотел мне что-то сказать. Но он никуда не выходил из кухни, кроме как обратно в кладовую.

Коронер: Ага. Стало быть, вы разговаривали?

Миссис Томпсон: Да, сэр.

Коронер: А миссис Мерсер тоже не покидала кухни до тех пор, пока не отправилась наверх готовить мистеру Эвертону постель?

Миссис Томпсон: Мне кажется, сэр, разок она вышла в гостиную.

Коронер: Во сколько это было?

Миссис Томпсон: Где-то около восьми, сэр.

Коронер: И как долго она отсутствовала?

Миссис Томпсон: Не больше пары минут, сэр.

Коронер: Вернувшись, она выглядела как обычно?

Миссис Томпсон: Знаете, сэр, я бы так не сказала. Уж больно у нее зубы болели, у бедняжки. Об этом-то мы с ее мужем и толковали: он жаловался, что никак не может заставить ее сходить к зубному. «Чего, — сказал, — выть белугой от боли, когда можно просто взять и вырвать этот несчастный зуб?»

Коронер: Понятно. И миссис Мерсер действительно плакала?

Миссис Томпсон: Не переставая. Ах, бедняжка.


И миссис Томпсон отпустили.

Глава 6


В папке нашлось также медицинское заключение, показания полицейских и результаты экспертизы завещания. Медицинское заключение гласило, что пуля, войдя в левый висок Джеймса Эвертона, вызвала мгновенную смерть. Полицейский хирург прибыл на место преступления без четверти девять. Он категорически исключал возможность, что после выстрела мистер Эвертон мог еще какое-то время передвигаться. И, разумеется, мистер Эвертон никак не мог уронить пистолет там, где мистер Грей, по его словам, об него споткнулся, как не мог его туда и отшвырнуть. Все говорило о том, что на стол он повалился уже мертвым. Выстрел был произведен с расстояния минимум в один ярд, возможно — больше. Все это, в сочетании с отсутствием на пистолете отпечатков пальцев покойного, полностью исключало самоубийство. Точное время смерти, — вопрос всегда достаточно спорный, однако в данном случае ничто не противоречило показаниям, что в восемь часов вечера он был еще жив.


Коронер: Могла ли смерть наступить за три четверти часа до вашего прибытия?

Врач: Это возможно.

Коронер: Но не раньше?

Врач: Я бы сказал, да, хотя в таких вопросах трудно судить точно.

Коронер: Хорошо. Тогда возможно ли, чтобы в двадцать минут девятого он был еще жив?

Врач: Разумеется.


Допрос продолжался в том же духе до тех пор, пока Хилари не пришла к глубокому убеждению, что в вопросе о времени убийства следствие не только не продвинулось ни на шаг вперед, но, с помощью медицинского заключения, очень быстро вернулось к тому, с чего, собственно, и начинало. С медицинской точки зрения Джеймс Эвертон мог быть застрелен как в девять двадцать, когда Мерсеры, по их словам, услышали выстрел, так и в любой предшествующий момент времени вплоть до его звонка Джеффри Грею в восемь часов ровно. Прибывшие на место происшествия полицейские показали, что парадная дверь была закрыта и заперта, как и все окна первого этажа за исключением столовой, где они были немного опущены, но были настолько тяжелыми и тугими, что задвинуть их до конца оказалось весьма непросто.

Снова вызвали миссис Томпсон, и она показала, что после обнаружения тела никто из Мерсеров не подходил к дверям или окнам. Войдя в кабинет и убедившись, что хозяин мертв, Мерсер бросился к телефону, но мистер Грей взял у него трубку и позвонил в полицию сам. Миссис Мерсер в это время сидела на нижней ступеньке лестницы и «душераздирающе» рыдала. Нет, миссис Томпсон была совершенно уверена, что никто из них не дотрагивался до дверей или окон.

Коронер обратился к присяжным с речью, от первого до последнего слова пронизанной убеждением, что Джеффри застрелил своего дядю.

«Перед вами обычная зажиточная семья, каких в нашей стране сотни. Мистер Джеймс Эвертон, владелец почтенной фирмы. Его племянник, Джеффри Грей, работающий в той же фирме и рассчитывающий, по его собственному признанию, на будущее партнерство. До своей женитьбы, имевшей место год назад, проживал с дядей в Солвей-Лодж в Пугни. Прислуга, состоящая из Альфреда Мерсера, его жены и приходящей работницы Эшли, которую не вызвали на слушания по той причине, что она никогда не задерживалась в доме после шести вечера. В день убийства, как показали Мерсеры, она также ушла ровно в шесть. Кроме того, в доме присутствовала еще миссис Томпсон, приглашенная Мерсерами на ужин. Миссис Томпсон, экономка сэра Джона Блейкни, проживает в Садбэри-хаус — следующем от Солвей-Лодж доме. Она живет там уже двадцать пять лет. Вы слышали ее показания. Нет нужды подчеркивать их значимость. Если верить миссис Томпсон — а у нас нет никаких оснований сомневаться в ее искренности, — у Альфреда Мерсера не было ни малейшей возможности покинуть кухню в интересующий нас промежуток времени. Миссис Томпсон утверждает, что он перемещался исключительно между кладовой и кухней, ни разу не покинув ее пределов. Решительно невозможно представить, чтобы ему удалось проделать это, оставшись незамеченным. Таким образом, вера в правдивость показаний миссис Томпсон снимает всякие подозрения с Альфреда Мерсера. Он сообщает, что, услышав в двадцать минут девятого выстрел и крик жены, бросился в холл, где и нашел ее в практически невменяемом состоянии. Он попробовал открыть дверь в кабинет, но она была заперта. Потом мистер Грей отпер ее изнутри. В руке у него был пистолет, а за его спиной лежал, навалившись на стол, мистер Эвертон. Все это подтверждает миссис Томпсон, проследовавшая за Альфредом Мерсером в холл и не слышавшая криков и выстрела исключительно по причине своей глухоты. Думаю, вы смело можете снять с Альфреда Мерсера любые подозрения.

Обратимся теперь к показаниям миссис Томпсон, касающимся его жены. Миссис Мерсер выходила из кухни дважды, причем один раз «около восьми часов». Миссис Томпсон не в состоянии указать время точнее, но утверждает, что эта отлучка длилась «не больше пары минут». Между тем и мистер, и миссис Грей поклялись, что ровно в восемь часов слышали по телефону голос мистера Эвертона. В данном случае, мне кажется, их показаниям можно верить. Не вижу никаких причин подвергать сомнению тот факт, что вечерний визит мистера Грея в Солвей-Лодж был вызван именно телефонным звонком его дяди, как и то, что сам звонок имел место в восемь часов вечера. В связи с этим, я думаю, кратковременное отсутствие миссис Мерсер на кухне можно оставить в стороне как несущественное для следствия. Тем более что она объясняет свою отлучку необходимостью накрыть обеденный стол, и я не вижу никаких оснований ставить ее слова под сомнение.

На чем я хотел бы остановиться подробнее, так это на втором ее исчезновении из кухни. Вскоре после четверти восьмого она выходит из кухни снова — по ее словам, чтобы приготовить мистеру Эвертону постель. На первый взгляд это обстоятельство может показаться подозрительным, поскольку достаточно трудно представить себе кухарку, способную позволить себе заняться хозяйством за пятнадцать минут до ужина, составляющего, как известно, едва ли не главную трапезу делового человека. На самом деле этому есть простейшее объяснение, подтвержденное к тому же офицерами полиции: день был настолько жаркий, что мистер Эвертон настоял на холодном ужине, который и был накрыт для него в столовой. Полицейские подтвердили также, что постель мистера Эвертона действительно была разобрана. И здесь я хочу обратить особенное ваше внимание на хронологический аспект последующих событий. Подозревая миссис Мерсер, вам пришлось бы предположить, что за время своего отсутствия она успела подняться наверх, застелить там постель и снова спуститься вниз, держа наготове пистолет, который, по словам мистера Грея, он оставил в Солвей-Лодж, Уезжая оттуда год назад, и которого, однако, ни миссис Мерсер, ни ее муж ни разу с тех пор не видели. Далее вам пришлось бы представить, что она прошла с этим пистолетом — уже заряженным — в кабинет и без лишних слов застрелила своего хозяина, после чего заперла дверь, тщательно протерла ручку — ведь на ней были обнаружены отпечатки одного только мистера Грея, — и вышла через балконную дверь в сад. Не забывайте, что на все это у нее было не более пяти минут, после чего она еще должна была успеть вернуться в дом. И даже если вам удастся убедить себя, что эта нервная и чувствительная женщина могла задумать и осуществить жестокое и расчетливое убийство, после чего хладнокровно уничтожить все следы своего преступления, вы никогда не сможете объяснить, как ей удалось вернуться в дом. Парадная дверь была закрыта и заперта, как и все окна первого этажа, за исключением двух — чуть приоткрытых — в столовой. Полиция, однако, сообщает, что опустить их еще больше снаружи практически невозможно. Черный вход был также закрыт. Миссис Томпсон отчетливо помнит, что, впустив ее, миссис Мерсер сама повернула ключ в замке. Именно в таком положении и нашли его полицейские, прибывшие на место преступления. Я останавливаюсь на всех этих деталях затем, чтобы окончательно отвести от миссис Мерсер любые подозрения. Даже при том что в момент преступления ее не было на кухне, она — мне кажется, я достаточно убедительно доказал это — физически не могла совершить убийство и вернуться в дом. Дверь кабинета оставалась запертой до тех пор, пока мистер Грей не открыл ее изнутри. Он сам подтверждает, что ключ торчал в замочной скважине. Сильно сомневаюсь, что миссис Мерсер удалось бы выйти через эту дверь, оставив ее запертой изнутри.

Обратимся теперь к показаниям Бертрама Эвертона. Уверен, вы и без моих подсказок прекрасно понимаете их важность. Мистер Бертрам Эвертон присягнул, что в понедельник пятнадцатого июля, ужиная со своим дядей Джеймсом Эвертоном, узнал от последнего об изменениях в его завещании. Покойный изложил свою мысль в выражениях, позволивших мистеру Бертраму Эвертону догадаться о том, что завещание изменено в его пользу. Я позволю себе зачитать вам небольшой отрывок из стенограммы его показаний.

« — Он сообщил вам, что намерен изменить завещание в вашу пользу?

— Ну, знаете, почти.

— И что же он вам сказал ?

— Ну, если вам действительно необходимо знать, он сказал, что раз уж ему приходится выбирать между льстивым лицемером и шутом гороховым, он, знаете, лучше уж выберет дурака.

— И вы отнесли это замечание на свой счет ?

— Ну, во всяком случае, мне так, понимаете, показалось.

— Истолковав его как намерение изменить завещание в вашу пользу?

— Ну, знаете, я не особенно верил, что он и впрямь это сделает. Я просто решил, что он поссорился с Джеффри.

— Он сам вам это сказал ?

— Нет. Просто, знаете, мне так показалось».

Эти показания подкреплены установленными фактами. Доподлинно известно, что утром шестнадцатого числа — иными словами, наутро после ужина со своим племянником Бертрамом — мистер Джеймс Эвертон послал за адвокатом и изменил свое завещание. Вы слышали показания мистера Блэкетта. Он заявил, что получил по телефону указание срочно приехать в Солвей-Лодж, захватив с собой завещание мистера Эвертона. Оказавшись на месте, он застал своего клиента в весьма расстроенных чувствах. Он производил впечатление человека, недавно испытавшего сильнейшее потрясение. Вы помните, как мистер Блэкетт его описывал. Никакой агрессии или гнева — напротив, он был очень бледен, подавлен и крайне чем-то обеспокоен. Его руки дрожали, и, по всей видимости, он не спал всю ночь. Без каких бы то ни было объяснений он разорвал старое завещание и бросил в зажженный камин. Главным наследником согласно этому уничтоженному завещанию являлся мистер Джеффри Грей. Остальное приходилось на долю миссис Грей, мистера Фрэнсиса Эвертона, а также мистера и миссис Мерсер. Расправившись со старым завещанием, мистер Эвертон тут же продиктовал мистеру Блэкетту новое, в котором имя Джеффри Грея уже не упоминалось. Миссис Грей и мистер Фрэнсис Эвертон также лишались какого бы то ни было наследства. Распоряжения, касавшиеся четы Мерсеров, остались без изменений; а вся остальная собственность отходила мистеру Бертраму Эвертону. Обратите внимание, что это в точности соответствует впечатлению, которое последний вынес из своей беседы с дядей, ужиная с ним днем раньше.

В делах об убийстве подозрение ложится обычно на человека, более остальных выигрывающего от смерти. В нашем случае, однако, мистер Бертрам Эвертон полностью избавлен от подозрений, поскольку, к счастью для себя, находился в момент убийства в Эдинбурге и вдобавок не имел мотива, поскольку, даже зная о намерении дяди переписать завещание в его пользу, никак не мог быть уверен в том, что покойный выполнит и, более того, уже выполнил свое намерение. Показания служащих отеля «Каледониан» в Эдинбурге подтверждают, что его видели в отеле за завтраком и ленчем, потом еще около трех часов, сразу после четырех, в половину девятого вечера шестнадцатого числа и, наконец, в девять утра семнадцатого. Невозможно даже и пытаться поэтому приписывать ему какую-либо связь с этим убийством.

И наконец, мы подходим к показаниям Джеффри Грея. Он отрицает как ссору с дядей, так и то, что знал о каких-либо изменениях в его завещании. И, однако, мистер Эвертон изменил его! И, как указывает мистер Блэкетт, изменил его, находясь в крайне подавленном состоянии духа. Составив новое завещание, мистер Эвертон, сопровождаемый все тем же Блэкеттом, отправился в свой банк, где и заверил его в присутствии управляющего и одного из клерков. Я обращаю на этот факт особое ваше внимание, поскольку он свидетельствует о том, что мистер Эвертон изменил завещание исключительно по собственной воле, а не под каким-либо давлением. Он лишил наследства одного своего племянника и оставил все другому, и при этом мистер Грей пытается убедить нас, что ничего не знает о причинах подобного поступка. Более того, он поклялся, что его дружеские — сердечные даже — отношения с дядей не претерпели ни малейших изменений.

Обратимся к его показаниям. Он утверждает, что шестнадцатого июля в восемь часов вечера ему позвонил мистер Джеймс Эвертон. Миссис Грей подтверждает это. Не думаю, что следует подвергать сомнению их показания в этом пункте. Итак, телефон зазвонил, и мистера Грея вызвали в Солвей-Лодж. Он утверждает, что тон звонка был глубоко дружеским. Прошло лишь несколько часов с тех пор, как убитый горем мистер Эвертон лишил его наследства, и, однако, он клянется, что голос у мистера Эвертона был дружелюбный и ласковый. Он клянется, что, прибыв в Солвей-Лодж, нашел дядю уже мертвым, а пистолет — орудие убийства — лежащим на полу возле двери в сад. Он клянется, что поднял его, услышал крик миссис Мерсер, подошел к двери и обнаружил, что она заперта, а ключ торчит в замке. Тогда он повернул его, открыл дверь и впустил Мерсеров».

Хилари оторвалась от чтения. Бедный, бедный Джеф! Свидетельства против него были просто убийственными. Что можно было им противопоставить? И что оставалось делать с ними присяжным? Они отсутствовали только десять минут, и, пока их не было, ни один из сидевших в зале ни на секунду не усомнился, каков будет их вердикт: Джеффри Грей виновен в умышленном убийстве.

Хилари захлопнула папку. У нее уже не было сил читать дальше, да, в сущности, в этом не было и нужды. Суд в точности повторил предварительное слушание — показания проверялись более тщательно, но это были все те же показания, заключительная речь длиннее, но факты — столь же убийственными. И все это она уже читала. Присяжные отсутствовали не десять минут, а полчаса, но, вернувшись, вынесли все тот же вердикт.

Джеффри Грей. Виновен в умышленном убийстве.

Глава 7


Часы в гостиной пробили три. Хилари дремала, откинув голову на спинку кресла и прижав к коленям пухлую тяжелую папку. Оставленная включенной лампа высасывала из ее лица все краски. Цветы и птицы на ситцевой обивке дивана казались живыми и яркими, а лицо Хилари — бледным и сонным. Свет касался ее закрытых век, не в силах пробиться глубже. Все произошло очень быстро. Только что она еще была в комнате, захваченная горем Джефа и Марион, а в следующее мгновение одна из дверей в гладкой бесконечной стене города сна вдруг распахнулась, и Хилари затянуло внутрь.

И в странном же месте она оказалась! Это был длинный и темный тоннель, по огромной дуге уходящий куда-то в сторону, и, поскольку дело происходило во сне, темнота не мешала Хилари видеть стены тоннеля, сделанные сплошь из черного зеркала, и свое в них отражение — двух Хилари, идущих с нею бок о бок. Во сне это казалось совершенно естественным и нормальным, но, по мере того как она шла Дальше, отражения искажались все больше и больше — пусть понемногу и почти незаметно, но в конце концов изменившись так, что Хилари вдруг с ужасом обнаружила, что рядом идут уже не две точные ее копии, а совершенно чужие люди. Она никак не могла их как следует рассмотреть, но была твердо уверена, что не знает их. Если бы только ей удалось немного повернуть голову, она сумела бы разглядеть их, но как раз этого она и не могла. Ледяной ужас точно обручем сдавил ее затылок и шею, заставляя смотреть только вперед. И какая-то ее часть глубоко внутри снова вдруг превратилась в маленькую девочку, которая заблудилась в этом сне и не хотела, совсем не хотела смотреть его дальше. И эта часть глубоко раскаивалась, и плакала, и звала Генри на помощь, потому что совершенно забыла во сне о его Чудовищном Поведении и помнила только, что он никому не позволит причинить ей зло.

На ее закрытых веках блестел свет, искрясь в бегущих прямо из сна слезинках, одна за другой скатывающихся по бледным щекам. Они капали на ситцевую обивку кресла, впитываясь в голубое оперенье птиц и розовые лепестки пионов, а одна из них скатилась до уголка губ и проскользнула внутрь, добавив в ее сон вкус соли.

А в соседней комнате спала в темноте Марион Грей. Ей ничего не снилось. Она слишком устала, весь день нося маску мужества. И потом, нужно было как-то зарабатывать себе на жизнь. Она работала моделью и днями напролет стояла, прохаживалась или позировала иногда в красивых, иногда чудовищных, но всегда безумно дорогих платьях. Длинные, изящные линии ее тела и то, что она была женой Джеффри Грея, придавали ей особую ценность. Она не забывала об этом ни на минуту. Работа досталась ей по знакомству, и Гарриет Сент-Джаст была предельно откровенна: «Имя, само собой, придется сменить. Так же, само собой, все будут знать, кто ты такая. Это может оказаться как хорошо для бизнеса, так и плохо, поэтому я рискую. Думаю, впрочем, с моей клиентурой это окажется хорошо. Если нет, тебе придется уйти. Немедленно. Я очень сильно рискую». Риск оправдался, и Марион получила возможность зарабатывать себе на жизнь. Тяжело зарабатывать. Завтра она снова будет выставлять свое тело у Гарриет — и называться Ивонной. Сейчас же она не была даже Марион Грей. Страшная усталость вдавила ее в такие глубины забытья, где не было уже места ни для нее, ни для Джеффри, ни для холодной тоски, неизменно давящей ей на сердце тяжелой ледяной глыбой.

Спал и Джеффри Грей. Он лежал на своей узкой кровати в точности так, каким мать видела его лежащим в детстве, как он лежал на почти такой же жесткой школьной кровати, как лежал в чуть разбавленном рассветом лунном свете под взглядом Марион, закинув одну руку за голову и подложив другую под щеку. Он спал и с неимоверной ясностью видел все то, чего был лишен. И, хотя тело его оставалось в тюрьме, разум вырвался на свободу. Он снова был в школе, и снова выигрывал стометровку, разрывал ленточку грудью и слышал взрыв аплодисментов. Вспышка — и вот он уже летит с Элвери: ураган звуков, звезды; белые, как кипящее молоко, облака внизу и несущийся мимо ветер. А после — головокружительный прыжок в синь самого голубого из всех морей, и все глубже и глубже, глубже и глубже, и синева сгущается с каждым метром. И снова — безумным рывком — наверх, где в солнечном свете его ждет Марион. Они берутся за руки и бегут по морю вместе, едва касаясь ослепительной водной глади. Волна, вырастающая на их пути, обдает их пеной и десятками маленьких радуг. И одна из них запутывается в волосах Марион. Когда часы пробили три, капитан Генри Каннингхэм не спал. Собственно говоря, он уже даже и не пытался. Некоторое время назад — что-то около без четверти два — он оставил все попытки уснуть, включил ночник и постарался сосредоточиться на статье о китайском фарфоре. Вопрос до сих пор оставался для него темным лесом. Если же он действительно собрался оставить службу и всерьез заняться антикварным бизнесом, который столь неожиданно завещал ему крестный, старый Генри Эвстатиус, ему надлежало как можно скорее восполнить провал, зияющий там, где должны были находиться знания о фарфоре. Он, правда, еще не подал прошение об отставке, но осталось уже меньше месяца, чтобы решить этот вопрос окончательно. Над предложением Моррисов столько не раздумывают — его либо принимают, либо отклоняют сразу. А в конце месяца заканчивался его отпуск. И разумеется, оставалась еще Хилари. Она была в совершенном восторге от перспективы на пару заправлять антикварным делом. Он практически тогда решился. Однако, если Хилари была и впрямь для него потеряна, он чувствовал огромное искушение потеряться и самому — где-нибудь на краю земли и как можно дальше от Хилари Кэрью и матери, которая видеть его не могла без того, чтобы не напомнить, как же ему повезло. И каждый раз при этом Генри, приходя втайне в бешенство, отчетливо понимал, что ему не только не повезло, но он решительно не желал, чтобы ему везло так. Хилари вела себя — пользуясь ее словечком — просто чудовищно, однако у него и в мыслях не было позволить ей вот просто так взять и уйти. Если он и оставил ее на время одну, то только потому, что был страшно зол, и еще потому, что она действительно этого заслуживала, но, достаточно ее наказав и приведя в должное состояние — скромное и покаянное, — он был твердо намерен ее простить. По крайней мере, так все это выглядело при дневном свете, оказываясь несколько сложнее ночью. Что, например, если Хилари не захочет мириться? Что, если она всерьез связалась с этой свиньей Бэзилом Монтэ? Что, если… что, если… что, если он ее потерял?

В такие минуты сон отступал, а фарфор совершенно утрачивал свою власть над думами Генри. Генри уныло сидел на краю кровати и предавался крамольным, но не менее от того навязчивым размышлениям, почему его отец женился именно на его матери и за что последняя так ненавидит Хилари. Она до сих пор не могла успокоиться и день напролет поливала ее грязью, только укрепляя в Генри решимость, что ноги его больше не будет в Норвуде. Благодарение Богу и чудаковатому крестному, четырехкомнатная квартира над антикварной лавкой давала Генри прекрасный повод не проводить весь отпуск у матери. В этой квартире он думал когда-то жить с Хилари.

Ну вот, снова Хилари! Теперь Генри злился уже на себя: ну как можно позволять мимолетной встрече внести в душу столько смятения и сомнений? Мужчина, приняв решение, должен твердо ему следовать, а он, мельком увидев сегодня на вокзале Хилари, лишь с огромным трудом подавил искушение тут же свернуть с намеченного пути и броситься вслед за ней, забыв обо всем и понимая только, что должен немедленно ее догнать, обнять, поцеловать и тут же отвести под венец. Он пал так низко, что даже написал ей — и написал не холодное и взвешенное письмо прощения, а какие-то совершенно бессвязные призывы помириться, и любить его снова, и срочно выходить за него замуж. Даже у блестящих молодых людей бывают минуты слабости. Приходилось признать, что Генри своей дождался. Останки этого бесславного послания корчились в настоящий момент на каминной решетке, быстро превращаясь в пепел — обычная участь всех предательских мыслей.

Генри созерцал процесс с подобающей случаю серьезностью. Самое скверное, нельзя было даже сказать, что он действительно видел сегодня днем Хилари. В сущности, это было лишь видение — мучительное, дразнящее и убийственно мимолетное. Тем не менее у Генри сложилось впечатление, что Хилари побледнела. При одной мысли о бледной — или, не дай Бог, больной — Хилари сердце у него мучительно сжалось, и мозг напрасно трудился, напоминая ему, что в холодную погоду она выглядела так всегда. Оставалась, конечно, еще вероятность, что она увидела его прежде, чем он заметил ее, и своей бледностью обязана была внезапно проснувшимся угрызениям совести, но мозг Генри тут же насмешливо возразил: «Как бы не так!» Он, мозг, сильно сомневался, что такие угрызения возможны в принципе, потому что совесть Хилари всегда представлялась ему на диво бодрой и жизнерадостной. Ему при всем желании трудно было представить эту самую совесть бледной и измученной угрызениями за его, Генри, разбитые надежды. Все эти мысли тут же породили два весьма противоречивых замечания. «Маленькое чудовище!» — резюмировало одно полушарие мозга. «О Хилари — любимая!» — мгновенно отозвалось другое. А нет ничего мучительнее для любящего сердца, чем запутаться в своих чувствах настолько, чтобы уже не иметь возможности вспомнить девушку своей мечты без мрачного понимания того, что она самое что ни на есть маленькое чудовище, или хотя бы расстаться с этим маленьким чудовищем без немедленного и мучительного осознания того, что оно-то и есть девушка его мечты. Дилемма довольно распространенная, но в одиночку с ней уже не справиться. Вдвоем — рука об руку — это еще иногда удается, но Генри некому было протянуть руку, и он продолжал сидеть, мрачно уставившись на решетку камина, где медленно рассыпался пепел.

Глава 8


Хилари открыла глаза и заморгала от яркого света. Чтобы в Лондоне, в ноябре солнце светило так ярко, да еще стояло так высоко — это было что-то новенькое. Хилари поморгала, и солнце тут же превратилось в электрическую лампочку, светящую ей прямо в лицо из плафона под потолком. Сама Хилари, правда, тоже оказалась вовсе не в постели, а в большом кресле Джефа в гостиной, прижимая к коленям что-то большое и увесистое. Она распрямилась, и предмет с грохотом упал на пол, оказавшись папкой с материалами дела об убийстве Эвертона.

Ну конечно — она ведь его читала! И, покончив с дознанием, похоже, заснула, потому что теперь часы били семь, а сквозь занавески пробивался чудовищно холодный и мутный свет. Хилари чувствовала себя замерзшей, вялой и сонной — не приятно сонной, а абсолютно, просто-ни-капельки не выспавшейся.

— В ванную, — сказала она себе очень твердо, потянулась, встала, подобрала с пола папку, и в этот момент дверь открылась и на пороге появилась Марион, с видом очень удивленным и не только. Она явно была рассержена.

— Хилари! Что ты тут делаешь?

Хилари захлопнула папку. Ее мелкие смешные кудряшки торчали в разные стороны. Она сильно напоминала сейчас не успевшее вовремя скрыться привидение — очень растрепанное и виноватое привидение.

— Я заснула, — как можно более беспечно и сонно пробормотала она.

— Здесь?

— Угу.

— И даже не добралась до кровати?

Хилари опустила взгляд, обнаружила на себе пижаму и попыталась вспомнить, добралась она вечером до кровати или нет. Раздеться-то она разделась — и пижама была тому доказательством, а вот потом… Она кое-что вспомнила.

— Ну как же! Я легла и никак не могла заснуть, а потом перебралась сюда.

Она поежилась и поплотнее запахнула на себе халат. От такого взгляда, какой снова появился сейчас у Марион, можно было в минуту получить простуду.

— Ты читала это? — спросила Марион, кивая на папку.

— Да. Ну не смотри на меня так, Марион. Я только хотела, я же никогда раньше не читала материалов.

— А теперь, когда прочла, все тут же и разъяснилось? — Голос Марион дрожал от гнева.

От сонливости Хилари не осталось вдруг и следа. У Марион не было никакого права так с ней разговаривать, ведь она старалась помочь. А в следующий миг она уже раскаивалась. Бедняжка, ее можно понять. Ведь все связанное с этим делом причиняет ей боль. Ее захлестнула волна жалости.

— Нет! Я правда — правда! — хотела помочь. Я сейчас уберу. Я не хотела, чтобы ты видела. Но я заснула.

Марион отошла к окну и раздвинула занавески. За стеклом клубился пропитанный туманом и влагой утренний свет. Обернувшись, она увидела, что Хилари уже прячет папку. Дело Эвертона было закрыто. Джеф был в тюрьме. А за окном начинался новый день, и его нужно было прожить. Она сказала уже без зла:

— Марш одеваться. Я приготовлю завтрак.

В дверях Хилари замялась.

— Если… если бы ты могла говорить об этом спокойнее, дорогая.

— Яне буду об этом говорить! — снова сорвалась на крик Марион.

Она была уже одета к выходу и умело накрашена. Она будто сошла с ультрамодных афиш: невероятно тонкая, удивительно неживая, но грациозная — как всегда, грациозная.

— Есть вещи, — быстро проговорила Хилари, — которых я не… О которых я хотела бы у тебя спросить.

— Яне буду об этом говорить! — повторила Марион.

Хилари уже перестала выглядеть как привидение. Теперь ее щеки заливал румянец, а глаза — слезы. Яркие краски на афише Марион казались ей смазанными и размытыми. Но нет, Марион никогда не плакала. Это были ее собственные слезы. Она развернулась и убежала в свою комнату, хлопнув напоследок дверью.

Когда Марион ушла на работу, Хилари вымыла оставшуюся после завтрака посуду, убрала постели и прошлась щеткой по коврам и влажной тряпкой там, где их не было. Квартира была маленькой, и это не заняло много времени. Большую уборку делала раз в неделю приходящая прислуга.

Освободившись, Хилари присела подумать. Потом взяла карандаш, бумагу и записала некоторые пришедшие ей на ум мысли.

Миссис Мерсер. Откуда такое горе? Она рыдала на слушаниях, рыдала на суде, рыдала в поезде. И, однако, это не помешало ей заявить, будто она слышала, как Джеффри ссорился с дядей. Причем никто ведь ее как будто не заставлял. А она рыдала и все повторяла и повторяла это.

Это было первое, что очень не нравилось Хилари.

Потом — приходящая прислуга, которую никто не допрашивал. Между тем Хилари с удовольствием задала бы ей пару вопросов. Например, о больных зубах миссис Мерсер. Забавно, что они разболелись именно в тот вечер: очень удобно, если ты настолько не в ладах со своей совестью, что впору обхватить голову руками и выть. С больными зубами можно заниматься этим, не вызывая ни малейших подозрений.

Потом еще миссис Томпсон. Страшно респектабельная и жутко глухая. А что может быть удобнее глухого гостя, когда ты знаешь, что в доме кого-то застрелят? А если не знаешь, разве будешь приглашать в гости глухую?

Логики во всем этом, конечно, было немного, но Хилари никогда и не отличалась логическим мышлением. Она Даже и не пыталась быть логичной — она просто записывала все, что приходило ей в голову. В том числе и подозрительно удобную для Мерсеров глухоту миссис Томпсон. Но что ее поражало в этом деле еще больше, так это обилие железных алиби. Перебрав в уме все, что прочла этой ночью, она пришла к выводу, что каждый из этих людей не смог бы придумать себе лучшего алиби, даже если бы позаботился об этом заранее. «А что, если и впрямь позаботились?» — молнией вспыхнула в ее голове мысль. Мерсер — Берти Эвертон — миссис Мерсер — Фрэнк Эвертон… И миссис Томпсон, так кстати приглашенная к ужину. Настолько тугоухая миссис Томпсон, что она ни за что не услышала бы выстрел, зато могла подтвердить, что Мерсер вообще не выходил из кухни, а миссис Мерсер хотя и выходила, но не успела бы застрелить Джеймса Эвертона и вернуться в дом. Не то чтобы Хилари думала, будто миссис Мерсер действительно на это способна. Такая размазня не сумела бы пристрелить и морскую свинку, а уж представить ее целящейся из пистолета в своего хозяина было решительно невозможно. Размазня всегда останется размазней. Может быть, и даже скорее всего, ее плаксивые показания — ложь от первого до последнего слова, но Джеймса Эвертона она точно не убивала.

В общем, походило на то, что Мерсеры действительно были тут ни при чем. А как тогда дела обстоят с братцами Эвертонами: Берти в Эдинбурге и Фрэнком в Глазго? Ответ был крайне неутешительным и очень коротким — да никак! У Эвертонов все было в высшей степени в порядке. Берти находился в Эдинбурге, а Фрэнк — в Глазго. За них ручались адвокаты, горничные отвечали на их звонки и поили их поутру чаем. Им положительно ничего нельзя было пришить. Если бы даже они годами специализировались на изобретении алиби, вряд ли бы им удалось придумать что-нибудь лучше. Все было очень скверно. Очень. Дело закрыто, Джеф в тюрьме, и, когда он оттуда выйдет, с ним уже все будет кончено. С Марион к тому времени — тоже. И вот этим двум живым трупам придется уехать куда-нибудь подальше и попробовать начать там новую жизнь.

Хилари поежилась, настолько чудовищно безрадостной выглядела эта перспектива. Неудивительно, что у Марион такой убитый вид. Конечно, могло быть и хуже — Джеффри вполне ведь могли повесить. Теперь, прочитав материалы следствия, Хилари даже удивлялась, почему этого не случилось. Правда, под прошением о помиловании подписалось столько народу… Все жутко жалели Марион, которая ожидала тогда ребенка, и, возможно, у присяжных оставались какие-то сомнения в виновности Джефа. Скорее всего, так. Или, возможно, они тоже пожалели Марион, чей ребенок должен был родиться в назначенный для казни день. В результате он родился в день, когда объявили о помиловании. Родился уже мертвым и едва не убил Марион, но она выжила — выжила, чтобы как призрак бродить по дому, где когда-то была так счастлива.

Хилари снова поежилась, но на этот раз от избытка энергии. Как бы скверно ни обстояли дела, нельзя позволять им одержать верх. Если слишком долго себя жалеть, это может плохо закончиться. Нельзя просто так сидеть сложа руки — нужно что-то делать. И, если хорошенько подумать, всегда найдется что именно. Хилари не пришлось даже думать долго. Ответ пришел сам собой: она отправится в Пугни и выведет на чистую воду эту приходящую прислугу, которую не вызывали на слушания.

Пройдя до поворота дороги, она села в автобус — в точности как сделал Джеффри Грей шестнадцатого июля и шестнадцать же месяцев назад. Но, если у него доехать до Солвей-Лодж, выйти на углу и пройти по Холли-лейн своим широким шагом заняло минут пятнадцать-двадцать, Хилари на это потребовалось все двадцать пять. Она была здесь впервые, и ей пришлось несколько раз останавливаться и спрашивать дорогу. Кроме того, она пошла не через калитку, а кругом к парадному входу, где еще долго стояла и рассматривала сквозь витую решетку усыпанную листьями дорожку, над которой с обеих сторон склонились мокрые полуоблетевшие деревья. Внутрь она заходить не стала. Не было ни малейшего смысла заходить внутрь, потому что сам дом был заперт, и целых три таблички объявляли о намерении Берти Эвертона его продать. Продать дом, в котором произошло убийство, дело, конечно, нелегкое, но надежда, как говорится, умирает последней.

Хилари прошла мимо табличек и, миновав вторые ворота, оказалась у входа в Садбэри-хаус, принадлежавший сэру Джорджу Блейкни. Именно у него служила экономкой миссис Томпсон, и именно миссис Томпсон должна была снабдить Хилари именем и адресом упущенной свидетельницы. Ворота были распахнуты, и Хилари прошла внутрь по длинной извилистой аллее. Если Холли-лейн действительно была аллеей, то Садбэри-хаус оказался самым настоящим — и очень вдобавок милым — загородным коттеджем. Строгай и величавый, он был облицован георгианским кирпичом и все еще хранил на солнечной стороне темно-красный румянец дикого винограда.

Хилари прошла к парадному и позвонила. Наверное, с черного входа было бы и проще и лучше, но именно поэтому она предпочла главный. Хилари твердо решила добиться своего, а потакать комплексу неполноценности, выбирая вход для прислуги, было бы слишком плохим началом.

Теперь она ждала, когда ей откроют. Дальнейшее представлялось ей предельно простым: она только спросит миссис Томпсон, а остальное придется доделывать тому, кто откроет дверь. От Хилари требовалось только выпятить подбородок, покрепче прикусить нижнюю губу и приказать себе не трусить.

И она оказалась права: проблем действительно не возникло. Дверь открыл на редкость упитанный и благодушный дворецкий. У него были исключительно приятные манеры и желание видеть миссис Томпсон, по-видимому, нисколько не казалось ему странным. Дворецкий напоминал Хилари воздушные шары, которые она так обожала в детстве: розовые, гладкие и поскрипывающие, если их слишком сильно надуть. Поскрипывание дворецкого происходило частью благодаря одышке, частью благодаря излишкам крахмала. Он провел ее в подобие приемной и улетучился почти с той же легкостью, с какой это сделал бы настоящий воздушный шар. Оставалось надеяться, что он не сдуется и не взорвется прежде, чем доберется до миссис Томпсон, как это случалось в детстве Хилари почти со всеми ее шарами.

Минут через пять появилась миссис Томпсон. Она была гораздо, гораздо объемней дворецкого, но при этом нисколько не походила на воздушный шар. Напротив, это было самое тяжеловесное существо, которое Хилари видела в своей жизни. Пол под ее поступью ходил ходуном. Одета она была в черное кашемировое платье с белыми оборками у горла и носила на бюсте оправленную в золото ониксовую брошь размером с добрый иллюминатор. На оборки толстыми складками наплывала шея, на нее, в свою очередь — щеки. Вместо чепчика ее голову венчало несколько оборотов чудовищной по величине косы без малейших признаков седины. Контраст между лаково-черным блеском волос и почтенной багровостью огромного лица выглядел внушительно. В том, что эта особа знает цену своим словам, сомневаться не приходилось. Если миссис Томпсон говорила «да», это означало именно «да» и ни в коем случае не «наверное» или «скорее всего». Человек с такой благородной внешностью лгать не мог — это Хилари уяснила для себя сразу и навсегда. Зрелище было настолько впечатляющим, что Хилари наверняка растеряла бы все свои мысли, имей она в настоящий момент что терять.

— Миссис Томпсон? — очень мило пролепетала она, и миссис Томпсон ответила:

— Да, мисс.

— А я думала, — начала было Хилари и запнулась. «Да, мисс», — повторила миссис Томпсон, но теперь в жестком взгляде ее маленьких серых глаз появилось что-то похожее на узнавание. А может быть, Хилари только так показалось. На ее щеках немедленно вспыхнул румянец.

— Миссис Томпсон, — начала она заново, — я понимаю, что вы очень заняты и я вас отрываю, но если бы вы согласились ответить на один или два вопроса…

Миссис Томпсон возвышалась над нею, огромная и величественная. Если она что-то и вспомнила, теперь это проще было бы определить по кирпичной стене, чем по ее лицу. Наконец она молвила:

— Лицо ваше мне знакомо, а вот имени я не помню.

— Хилари Кэрью. Я кузина миссис Грей, миссис Джеффри Грей.

Миссис Томпсон приблизилась на шаг — очень тяжеловесный шаг — и прикоснулась рукой к уху.

— Я очень плохо слышу, мисс. Пожалуйста, повторите.

— Да-да, я помню, — кивнула Хилари. — Так лучше? — спросила она, выговаривая слова высоко и отчетливо. Луиза, экономка тети Эмелин, тоже была туга на ухо, поэтому практика у Хилари имелась.

Миссис Томпсон кивнула.

— Все почему-то сразу начинают кричать, но к этому я уже привыкла. Так что вам угодно, мисс?

— Я по поводу дела Эвертона. Знаете, вы уже второй человек, который видел меня на суде, хотя я и была там всего один раз. То есть, я думаю, что вы видели меня именно там.

Миссис Томпсон снова кивнула.

— С миссис Грей, этой несчастной леди.

— Да, — сказала Хилари. — Миссис Томпсон. Он не делал этого, правда не делал!

Миссис Томпсон медленно покачала головой.

— Я бы и сама ни за что не поверила, если бы собственными глазами не видела его с пистолетом в руке.

— Да нет же, это не он, • — очень громко и убедительно повторила Хилари. — Да только что пользы говорить об этом, и потом, я ведь не о том хотела узнать. Я, собственно, хотела спросить у вас об этой приходящей прислуге, которая помогала миссис Мерсер в Солвей-Лодж, потому что ее не вызывали ни на слушания, ни даже в суд, а мне Ужас как нужно кое-что у нее выяснить.

Миссис Томпсон не фыркнула только потому, что этого не позволяло ей ни воспитание, ни знание хороших манер, однако ни то ни другое совершенно не мешало ей выразить своего желания фыркнуть.

— Эту миссис Эшли!

— Ее так зовут?

Миссис Томпсон кивнула.

— И правильно сделали, что не вызывали, потому что более скорбного, убогого и забитого существа я в жизни своей не встречала и, надеюсь, уже никогда не встречу.

— А вы знаете, где она живет? — выпалила Хилари.

Миссис Томпсон покачала головой, вложив в жест максимум презрения. Не хватало ей еще знать, где прячутся в свободное от работы времени такие убогие и жалкие существа!

Хилари даже побледнела от разочарования.

— Ох, миссис Томпсон. Но мне действительно ужас как нужно ее найти.

Миссис Томпсон поразмыслила.

— Будь у ней что рассказать, полиция давно бы уже из нее это вытянула и вызвала в суд, чтобы она устроила там истерику, в чем можно даже не сомневаться. Нужно уметь держать себя в руках — это я вам говорю, и как раз на это миссис Эшли абсолютно не способна. А адреса ее я вам, мисс, дать не могу, поскольку и слышала-то о ней только от миссис Мерсер, но вот миссис Смит из зеленной лавки — это третья дверь от поворота на Хай-стрит — может, чего и знает, поскольку это она рекомендовала ее Мерсерам, когда те искали помощницу. Не скажу, что работница из нее была никудышная, хотя я лично такую бы в доме не потерпела.

Хилари отправилась дальше, воодушевленная и окрыленная. Узнав у миссис Смит адрес миссис Эшли, она наверняка выведает у той что-нибудь, что поможет Джефу. Узнать что-то у миссис Томпсон она даже и не рассчитывала, поскольку все, что можно, из нее давно уже вытянули на слушаниях и суде. А когда не особенно на что-то рассчитываешь, не очень-то и расстраиваешься. Миссис Томпсон верила, что Джеф это сделал, но это ведь потому только, что она не знала его лично! Максимум, чего от нее ждала — и действительно дождалась — Хилари, это повторения ее показаний: «Я видела его с пистолетом в руке». Но теперь Хилари было уже не так-то легко сбить с толку.

Без особого труда найдя лавку зеленщика, она без лишних вопросов получила искомый адрес от энергичной блондинки миссис Смит, явно решившей, что Хилари требуется прислуга. «Уверена, мадам, миссис Эшли будет вам просто незаменимой помощницей. Все, кому я ее рекомендовала, оставались исключительно ею довольны. Пинмэнс-лейн, десять, мадам. Это совсем рядом. Сейчас повернете за угол, а там второй поворот налево и третий направо. Вы, наверное, ее застанете. С полчаса назад она была у меня и как раз направлялась домой. Дама, у которой она работает, сейчас в отъезде, и ей нужно только изредка проветривать дом».

Более унылой улицы, чем Пинмэнс-лейн, Хилари давно не видела. Дома были все как один старые, покосившиеся, с крохотными темными окнами. Она постучала в дверь дома номер десять. Ответа не последовало. Хилари постучала снова, и кто-то начал спускаться по лестнице. Услышав эти шаги, Хилари тут же поняла, почему миссис Томпсон так хотелось фыркнуть. Это были на редкость неуверенные, осторожные и боязливые — и не шаги даже, а скорее шажки. Не иначе, Джеймс Эвертон испытывал болезненное пристрастие к забитым женщинам, потому что и миссис Мерсер, без сомнения, принадлежала именно к их разряду. Или — в голове Хилари блеснул луч света — это ее муж старательно подбирал себе окружение из бесхребетных и послушных его воле женщин? Пока она размышляла над этим, дверь открылась, на пороге появилась миссис Эшли и, отведя давно уже утратившие всякий цвет волосы с точно таких же глаз, робко и вопросительно уставилась на гостью. Когда-то она, вероятно, была очень красива. До того как окончательно обесцветиться, она была пепельной блондинкой с мягкими бледно-голубыми глазами, правильными чертами лица и нежным румянцем, превратившимся теперь в морщины и нездоровую желтизну. Ей с одинаковым успехом можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят.

— Можно войти? — осведомилась Хилари и, справедливо рассудив, что в данном случае ожидать приглашения не приходится, решительно прошла мимо хозяйки и свернула в комнату направо. Торчать на пороге и обсуждать дело Эвертона на всю округу в ее планы решительно не входило.

Обстановка комнаты прямо-таки взывала к состраданию: до безобразия старый и растрепавшийся по краям линолеум с напрочь стершимся рисунком, будто подобранный на помойке коврик и диван со сломанными пружинами и пучками конского волоса, торчащими сквозь протертую клеенчатую обивку. Довершал убранство покосившийся деревянный стул, еще один — продавленный плетеный, и стол, покрытый шерстяной и когда-то красной скатертью.

Хилари остановилась у стола и подождала, пока миссис Эшли не зайдет внутрь и закроет дверь.

Глава 9


Миссис Эшли выглядела напуганной до смерти. Хилари в жизни еще не видела человека, который боялся бы чего-то настолько нелепо и безобразно. Нелепо — потому что бояться ей, собственно, было абсолютно нечего. Даже если ты работала в доме, где произошло убийство и кто-то пришел задать тебе несколько вопросов, это еще не причина выглядеть как попавшийся в капкан кролик. И, однако, миссис Эшли выглядела именно так. Ее рот превратился в бледное большое «О», а в глазах застыл самый настоящий ужас.

— Я кузина миссис Грей, — с нажимом сообщила Хилари.

Из бледного «О» вырвался какой-то невнятный звук. , Хилари даже топнула от раздражения. Ей страшно хотелось схватить это несчастное создание за шиворот и хорошенько встряхнуть.

— Миссис Джеффри Грей, жена Джеффри Грея, — втолковывала она. — А я ее кузина и хочу только задать вам несколько вопросов. Миссис Эшли, да чего вы, в конце концов, так боитесь?

Казалось, миссис Эшли перестала дышать. Потом ее губы вдруг затряслись, и она прижала их рукой.

— Я ничего не знаю! Я ничего не видела!

Хилари постаралась взять себя в руки. Было совершенно ясно: малейший нажим — и это будет все, что она услышит сегодня от миссис Эшли. Очень мягко и осторожно, как если бы она разговаривала с душевнобольным, Хилари сказала:

— Вам совершенно нечего бояться. Я только хотела спросить у вас о миссис Мерсер.

Знакомое имя, по-видимому, несколько успокоило миссис Эшли. Во всяком случае, ее руки скользнули вниз, бледная губка языка прошлась по губам, и она чуть слышно выдохнула:

— Миссис Мерсер?

— Ну да. Вы ведь помогали ей в Солвей-Лодж, верно? Так вот, жаловалась ли вам миссис Мерсер на зубную боль в день, когда застрелили мистера Эвертона?

— О! Нет, мисс, не жаловалась, — с облегчением выдохнула миссис Эшли, явно ожидавшая, что вопрос окажется куда более страшным.

— А вы знали, что у нее болели в тот день зубы?

— Нет, мисс, не знала.

— Значит, вы об этом не знали?

— Нет, мисс.

— Но вы ведь, наверное, частенько с ней разговаривали?

— Иногда, мисс, и только если мистера Мерсера не было поблизости. Но когда оставались — наверху, например, — наедине, миссис Мерсер очень любила мне рассказывать о том, как еще девушкой жила у моря. Это было самое первое ее место, и там была леди, и маленький мальчик, и еще джентльмен, но он жил не совсем чтобы с ними, и еще маленький ребенок, но поминала она все чаще того мальчика.

Миссис Эшли остановилась перевести дыхание. Звуки собственной речи, похоже, ее успокаивали, потому что загнанное выражение почти полностью исчезло с ее лица.

Хилари, однако, больше интересовала сама миссис Мерсер, а не ее девические воспоминания.

— Значит, вы не знали, что у нее болели зубы?

— Нет, мисс.

Хилари оставила эту тему в покое.

— А во сколько вы тогда ушли — шестнадцатого июля, я имею в виду?

Лицо миссис Эшли тотчас же снова приняло испуганное выражение. Блеснув белками глаз, как норовистая лошадь, она ответила:

— Выпила чаю и ушла как обычно.

«Да что же с ней, в самом деле, такое?» — с досадой подумала Хилари.

— И во сколько же это было? — спросила она.

Миссис Эшли судорожно глотнула воздух — в точности как попавшаяся на крючок рыба — и почти беззвучно выдохнула:

— В шесть часов.

— И вы никого не видели по дороге домой?

Миссис Эшли энергично затрясла головой.

— И ничего не слышали?

Хотя цветом лица миссис Эшли теперь сильно напоминала истаявшую свечу, а глаза ее отчаянно бегали, она снова потрясла головой. Терпение Хилари кончилось. Она вплотную подступила к миссис Эшли и со всей жестокостью двадцати двух лет произнесла:

— Нет, миссис Эшли, вы что-то слышали! И даже не пытайтесь отпираться, потому что я все равно вам не верю, и, если сейчас же не услышу от вас всей правды, думаю, мне придется обратиться в полицию.

Поскольку выглядеть более испуганной миссис Эшли никак уже не могла, она принялась дрожать, причем так. что вынуждена была уцепиться для опоры за стол.

— Я ушла в шесть часов — истинная правда, мисс.

— Но вы вернулись? Вернулись, миссис Эшли? — Вопросы Хилари втыкались в жертву безжалостно, точно стрелы, и та в конце концов не выдержала: обмякла, повалилась на колени и, в ужасе прикрыв руками глаза, захлебываясь и задыхаясь, позволила так долго копившейся словесной лавине сорваться наконец с языка:

— Я обещала ей молчать, и я молчала. Я поклялась ей не говорить. И я сказала полиции, что ушла, как всегда, в шесть, и не солгала, потому что действительно ушла, а об остальном меня никто и не спрашивал, кроме несчастной леди, но как раз ей-то я и обещала молчать.

Хилари удивленно и неприязненно разглядывала миссис Эшли, которая, отпустив стол, сидела теперь на полу возле одной из его ножек, уныло раскачивалась из стороны в сторону, точно неряшливая груда тряпья, и заполняла комнату своими рыданиями.

— Послушайте, миссис Эшли… Да о чем вы говорите? Кому вы дали обещание молчать?

— И я сдержала его! — навзрыд всхлипнула миссис Эшли. — Приходила полиция, и я не знала, что делать, но я сдержала его!

— Кому вы обещали? Вы должны мне сказать.

Миссис Эшли зарыдала с удвоенной силой.

— Она приходила сюда, и я все ей рассказала. Она сидела вот в этом кресле и умоляла, чтобы я обещала. Ей оставалось тогда меньше трех месяцев. И я обещала ей и сдержала свое обещание. — Она откинула своей бескостной дрожащей рукой волосы со лба и уставилась на Хилари с жалким подобием гордости. — Я не стала рассказывать это полиции! Никому не стала. Только ей, только миссис Грей.

Хилари медленно опустилась на четвереньки и, почти упираясь в миссис Эшли лбом, спросила детским и тонким голосом:

— Да что же вы такое слышали?

Миссис Эшли тут же откачнулась назад и снова завыла. Хилари понизила голос до шепота:

— Скажите мне, миссис Эшли. Скажите, я должна это знать. Это уже никому не навредит. Джеффри в тюрьме, и дело давно закрыто. Я кузина Марион — вы можете мне сказать. Вы же видите: я знаю, что вы возвращались. Теперь мне нужно узнать, что случилось дальше: что именно вы слышали.

Она протянула ладонь и положила ее на руку миссис Эшли.

— Почему вы вернулись?

— Я выронила письмо.

— Какое письмо?

— От моего мальчика. Ему только семнадцать, и он как раз ушел матросом в свое первое плавание и написал мне из Индии, и я захватила письмо, чтобы показать его миссис Мерсер, потому что мы часто с ней говорили о моем мальчике и о том, который был на первом ее месте, а когда я пришла домой, письма не было, и мне пришлось вернуться.

— Да? — подбодрила ее Хилари.

Миссис Эшли откинула со лба влажную прядь волос.

— Мистер Мерсер точно его сжег бы или порвал, если бы вдруг нашел. Он такой, мистер Мерсер: материнские чувства для него пустой звук — уж мы сколько раз обсуждали это с миссис Мерсер, когда его не было рядом, поэтому никак нельзя было оставлять там письмо до завтра, и я вернулась. Я точно знала, где могла его забыть, потому что мистер Эвертон как раз вышел и я прибиралась в его кабинете и достала письмо, чтобы прочитать его миссис Мерсер, которая случайно туда заглянула. А потом мы услышали, что идет мистер Мерсер, и я в спешке сунула письмо в карман и, должно быть, промахнулась, а поскольку я стояла возле самых занавесок, то была почти уверена, что никто его не заметит, поэтому подождала до тех пор, когда мистер Эвертон уходил обычно на ужин, и вернулась.

— Да, — сказала Хилари. — Да?

Миссис Эшли уже перестала плакать. Она все еще всхлипывала и шмыгала носом, но была полна решимости.

— Я еще подумала, что незачем кому-то меня видеть, а в такой теплый вечер окно в кабинете наверняка открыто, так что нужно будет просто просунуть внутрь руку и подобрать письмо, если оно еще там, а уж если нет, оставить все как есть и попробовать поговорить с миссис Мерсер. — Она замолчала и снова принялась раскачиваться из стороны в сторону, испуганно глядя на Хилари. — Я все рассчитала так, чтобы мистер Эвертон наверняка уже ушел ужинать, но на всякий случай все равно шла очень тихо и осторожно и, когда до окна кабинета оставалось уже меньше ярда, Услышала вдруг голос мистера Эвертона, а затем выстрел. Я тут же развернулась и убежала. — Она снова всхлипнула, едва при этом не захлебнувшись. — Я никого не видела, но и меня никто не видел. Не помню, как я оказалась дома. Правда не помню, мисс.

Хилари чувствовала себя в точности так, как будто кто-то плеснул ей в лицо ледяной воды. Она была собрана, спокойна и полна решимости. Что-то внутри нее все повторяло и повторяло: «Время — время, когда она слышала выстрел, — вот что важно — время — время выстрела». Ее голос твердо и ясно высказал это вслух:

— А сколько времени тогда было? Во сколько вы услышали выстрел?

Миссис Эшли прекратила раскачиваться и открыла рот. Казалось, она размышляет.

— Когда я шла к Солвей-Лодж по Окли-роуд, часы как раз пробили…

— Ну? Ну?

— …как раз пробили восемь.

У Хилари вырвался протяжный вздох облегчения. От Окли-роуд до Солвей-Лодж было всего пять минут ходу. Точнее сказать, это для Джефа было пять минут ходу. Женщине, наверное, потребовалось бы семь или восемь, а такой размазне, как миссис Эшли, — все десять. Но если она слышала выстрел в десять минут девятого, то этот выстрел никак не мог сделать Джеффри Грей, который успевал добраться туда лишь к четверти девятого, после чего, если верить показаниям Мерсеров, должно было пройти еще какое-то время, чтобы он успел встретиться с дядей и затеять с ним ссору. Ее голос задрожал от возбуждения:

— Значит, когда вы услышали выстрел, было никак не больше десяти минут девятого?

Миссис Эшли перебралась с коленей на корточки. Ее руки безвольно соскользнули в подол платья и замерли там ладонями вверх. Она удивленно посмотрела на Хилари и устало ответила:

— Нет, мисс, больше. Гораздо больше.

Сердце Хилари подпрыгнуло.

— Да нет! Не могли же вы идти от Окли-роуд больше десяти минут?

— Нет, мисс.

— Ну, значит, и к дому подошли не позднее десяти минут девятого.

Миссис Эшли совсем по-рыбьему открыла рот, закрыла его и наконец все тем же скучным, усталым голосом произнесла:

— Гораздо позже, мисс.

— Но как?

Миссис Эшли облизнула губы.

— Эти часы ошибаются минут на десять, сколько я себя помню.

— В какую сторону ошибаются?

Миссис Эшли поморгала.

— На самом деле времени было больше.

— Вы хотите сказать, они отстают?

— Минимум минут на десять.

Сердце Хилари упало. От недавней радости не осталось и следа. Неудивительно, что Марион упросила эту женщину держать язык за зубами. Если она и впрямь слышала выстрел в двадцать минут девятого, ее свидетельство стало бы для Джефа последним. Хилари зажмурилась, пытаясь прогнать появившуюся у нее перед глазами картину: Марион — изящная гордая Марион, — ползающая перед этой женщиной на коленях и умоляющая ее промолчать и пощадить Джефа, дав ему пусть крохотный, пусть ничтожный, но все-таки шанс избежать виселицы. Она помолчала, до боли сжимая руки, и спросила:

— Миссис Эшли, вы вполне уверены, что эти часы отстают на десять минут?

— Это как минимум, мисс. Я сколько раз говорила об этом миссис Мерсер. «Много, — говорю ей бывало, — толку от этих ваших церковных часов. Вам-то хорошо, у вас и свои есть, а мне каково? Каждый раз, как иду на работу, они мне кровь портят!» Кто-то мне говорил, что их теперь починили, но я там больше не хожу, так что сама не видела.

Хилари очень не хотелось задавать следующий вопрос, но еще меньше ей хотелось показаться самой себе трусихой. Она собралась с духом.

— А кроме выстрела вы что-нибудь слышали?

В следующую же секунду она пожалела, что спросила об этом, потому что на лице миссис Эшли появилась самая настоящая паника, а руки снова задрожали и метнулись к губам. Хилари тут же затрясло тоже.

— Что вы слышали? Вы же слышали что-то, я знаю. Это были голоса?

Миссис Эшли качнула головой. Хилари решила, что это скорее «да», чем «нет».

— Вы слышали голоса, — повторила она. — Но чьи?

— Мистера Эвертона. — Вцепившиеся в губы пальцы, казалось, душили эти слова, но Хилари их все же расслышала.

— Вы слышали голос мистера Эвертона. Вы уверены?

На этот раз миссис Эшли не просто качнула головой, а изо всех сил мотнула ею. Судя по всему, это означало, что миссис Эшли уверена в этом настолько, насколько вообще может быть в чем-либо уверена.

— А какой-нибудь еще голос вы слышали?

И снова голова миссис Эшли качнулась, говоря «да».

— Чей голос?

— Я не знаю, мисс. Не знаю, и под страхом смерти повторю то же самое, и точно так же сказала миссис Грей, когда она пришла и спрашивала у меня, бедняжка. Я разобрала только, что мистер Эвертон с кем-то ссорился.

Ссорился! Сердце Хилари ушло в пятки. Еще одна чудовищная улика против Джефа. Еще одно подтверждение убийственных показаний Мерсеров. Причем подтверждение не купленное и не сфабрикованное, потому что, давая его, эта женщина ничего не выигрывала. Напротив, она даже старалась его скрыть. Она пожалела Марион и все это время молчала.

Хилари глубоко вдохнула и заставила себя идти до конца:

— Вы слышали что-нибудь из того, что говорил этот второй человек?

— Нет, мисс.

— Но голос мистера Эвертона вы узнали?

— Да, мисс.

— И слышали, что он говорил? — напирала Хилари.

— О да, мисс! — На этом голос миссис Эшли снова утонул в рыданиях, а из глаз хлынули слезы.

И в то время как одна часть Хилари в ярости спрашивала себя, как этой женщине удается выжать из себя столько воды, другая ее часть — холодная и рассудительная, — уже догадываясь, все же страшилась узнать, что именно сказал Джеймс Эвертон. А потом Хилари услышала собственный шепот:

— Что он сказал? Я должна знать, что именно он сказал.

И миссис Эшли, зажимая рукой рот, выдавила:

— Он сказал, о мисс, он сказал: «Мой родной племянник!» О мисс, он так прямо и сказал: «Мой родной племянник!» А потом был выстрел, и я убежала со всех ног и ничего больше не знаю. И я обещала бедной миссис Грей — о, я же ей обещала! — что никому этого не скажу.

Хилари почувствовала внутри ужасную пустоту.

— Это уже не важно, — сказала она. — Дело закрыто.

Глава 10


Хилари устало брела по Пинмэнс-лейн, чувствуя страшную тяжесть в ногах и еще большую — на сердце. Бедная Марион! Бедная, бедная Марион. Приехать сюда в надежде на чудо и услышать вместо этого смертный приговор Джефу, который несколько минут назад выслушала Хилари. Только Марион было во много, в тысячу раз тяжелее. Какое чудовищное, невероятное разочарование! Марион никогда не должна узнать, что Хилари была здесь. Она должна и впредь верить, что молчание миссис Эшли навеки похоронило свидетельство, которое, несомненно, привело бы ее мужа на виселицу. Дойдя до конца Пинмэнс-лейн, она свернула и задумчиво побрела дальше. Да неужели это и есть милосердие — сохранить человеку жизнь ради бесконечных и нескончаемых лет тюремной жизни? Не лучше ли было покончить со всем разом? Не лучше ли так было бы и для Джефа, и для Марион тоже? Но даже мысль об этом заставила ее вздрогнуть. Есть вещи, о которых лучше не думать. Она встряхнулась, отгоняя от себя эти мысли, и разом вернулась в реальность.

Вероятно, она свернула не в ту сторону, потому что улица, на которой она теперь оказалась, была ей совершенно незнакома. Правдой было и то, что пришлось бы еще поискать улицы, которые бы она здесь знала, но именно эту она абсолютно точно видела впервые в жизни: маленькие, только что отстроенные, но уже плотно заселенные — по две семьи в каждом — домики; одна половина выкрашена бледно-зеленым, другая — горчично-желтым цветом; красные занавески в одном окне, ярко-синие — в соседнем, и черепица всех цветов и оттенков. Все вместе казалось новеньким и блестящим, словно рождественские игрушки, только что вынутые из упаковки и разложенные в ряд вдоль дороги.

Стоило Хилари подумать об этом, она услышала за спиной звук шагов, а уже в следующее мгновение сообразила, что звук этот далеко не новый и преследует ее довольно давно — возможно даже, с тех самых пор, как она свернула с Пинмэнс-лейн. Скорее всего, она просто его тогда не замечала. Прислушиваясь, Хилари пошла чуть быстрее. Шаги за ее спиной тут же участились. Оглянувшись, она увидела мужчину в пальто из непромокаемой ткани и коричневой фетровой шляпе. Вокруг его шеи был обмотан толстый светло-коричневый шарф, а между шарфом и полями шляпы виднелось правильное лицо со светлыми глазами и чисто выбритой верхней губой. Хилари поспешно отвернулась, но было поздно. Мужчина догнал ее и приподнял шляпу.

— Простите, мисс Кэрью.

При звуке своего имени она растерялась настолько, что забыла обо всех правилах приличия — о том, в частности, что, если кто-то заговаривает с вами на улице, следует молча пройти мимо, как если бы этот кто-то и на свет еще не родился. Еще лучше, если удастся сделать при этом вид, будто сами вы родились в холодильнике и многому от него научились, и уж ни в коем случае не следует краснеть или пугаться. Хилари сделала именно это. Ее щеки немедленно вспыхнули, и она, запинаясь, проговорила:

— Что, что вам нужно? Я вас не знаю.

— Совершенно верно, мисс, но, если позволите, я бы хотел переговорить с вами. На днях мы ехали в одном поезде. Я, разумеется, узнал вас сразу. Вы же, не считая поезда, конечно, видите меня впервые.

Манеры и поведение выдавали в нем хорошо вышколенного слугу — вежливого и респектабельного. Немало успокаивало и обращение «мисс».

— В поезде? — переспросила Хилари. — Вы хотите сказать, вчера?

— Да, мисс. В поезде до Ледлингтона. Я был с женой. Не думаю, что вы успели меня заметить, потому что я сразу перешел в другой вагон, но, мне кажется, жену вы должны были запомнить.

— Почему? — удивилась Хилари, недоуменно глядя на него своими светлыми и совсем по-детски округлившимися глазами.

Мужчина, однако, смотрел куда-то в сторону.

— Ну как же, мисс, — ответил он. — Вы ведь остались в вагоне совсем одни, вот я и подумал, что вы, может, разговорились.

Сердце Хилари так и подпрыгнуло. Мерсер! Это был Мерсер. И он, видимо, думал, что она рассказала что-то его жене, а та — ей. Хилари ни на секунду не поверила, будто он узнал ее вчера в поезде. Он, конечно, мог ее узнать, потому что его жена, например, узнала, и миссис Томпсон тоже, но все время, пока он находился в купе, она сидела отвернувшись к окну, а когда он вернулся, она тут же вышла и простояла в тамбуре до самого Ледлингтона. Он еще посторонился, чтобы дать ей пройти и, уж конечно, с такого расстояния вполне мог ее узнать, только почему же тогда он сразу не догнал ее и не сказал что хотел, если, конечно, у него и впрямь было что сказать. Нет, все это он вытянул из своей жены уже после, и теперь старался выяснить, что же такого бедняжка ей наговорила. Как он ее нашел, оставалось только догадываться, и, даже обдумывая это потом, она не могла решить, находился ли он по какому-то делу — своему или Берти Эвертона — в Солвей-Лодж и увидел, как она разглядывает дом сквозь ворота, или же следил за ней от самой квартиры но от обеих мыслей по спине у нее ползли мурашки.

— Да, поговорили немножко, — ответила она без видимой со стороны паузы.

— Приношу мои извинения, мисс, если моя жена доставила вам какое-то беспокойство. Обычно она ведет себя совершенно нормально, но, вернувшись в купе, я увидел, что она снова разволновалась, и, встретив сегодня вас, взял на себя смелость подойти и узнать, не сказала ли она вам чего-нибудь лишнего или обидного. Понимаете, обычно она ведет себя совершенно нормально, но иногда начинает волноваться, и мне очень бы не хотелось думать, что в один из таких моментов она каким-либо образом оскорбила юную леди, имеющую к тому же отношение к семье, в которой мы служили.

Хилари снова обратила на него свой ясный и детский взор. Очень ухоженный мужчина с правильной и чистой речью, но ей совершенно не нравились его глаза. Более пустых глаз она еще не видела — в них не было ни цвета, ни мысли, ни выражения. Она вспомнила, как плакала в поезде миссис Мерсер, и подумала, что человек с такими глазами способен сломать и куда более сильную женщину.

— Вы работали в Солвей-Лодж у мистера Эвертона?

— Да. Очень грустная история, мисс.

Они шли бок о бок вдоль ярких игрушечных домов, и Хилари думала, что она скорее согласилась бы жить в одном из них, чем под сенью мокрых облетевших деревьев Солвей-Лодж. Здесь, по крайней мере, все было новым и чистым. Старые грехи и ошибки, прошлая любовь и ненависть — все это не отравляло еще здешнюю атмосферу. Маленькие и радостные комнатки. Крохотные уютные сады, где они с Генри могли бы без меры и без конца восхищаться собственными ноготками, колокольчиками и рудбекиями.

Только вот у них с Генри никогда уже не будет своего дома! Слова Мерсера эхом отозвались в ее голове: «Очень грустная история, мисс». Она дважды энергично моргнула и согласилась:

— Да уж.

— Очень грустная. И очень сильно отразилась на рассудке моей жены, и без того сильно ослабленном, поэтому я был бы очень расстроен, если она как-то задела ваши чувства.

— Нет, — сказала Хилари, — никоим образом.

Она произнесла это довольно рассеянно, потому что изо всех сил старалась вспомнить, что же миссис Мерсер действительно ей сказала. «О мисс, если бы вы только знали!» Да, именно. Но если бы она только знала что? Неужели было хоть что-то, что ей еще стоило знать?

Она не видела, как пронзительно глянул на нее и тут же отвел глаза мистер Мерсер, однако его голос упорно просачивался в ее мысли.

— К несчастью, она очень слаба здоровьем, мисс, а любые напоминания об этом деле только ухудшают ситуацию. Она крайне возбуждается и едва ли уже понимает, что говорит.

— Сочувствую, — не слишком любезно отозвалась Хилари, мучительно вспоминая, что еще говорила ей миссис Мерсер. «Я пыталась встретиться с ней. Провалиться мне на этом самом месте, мисс, если я не пыталась ее увидеть. Мне удалось обмануть его. Я выскользнула и пробралась к ней».

Голос Мерсера снова прорезался сквозь ее мысли.

— Значит, она не сказала вам ничего лишнего, мисс?

— Нет, ничего, — отозвалась Хилари, не особенно задумываясь, что именно говорит. Сейчас все ее мысли были заняты миссис Мерсер, сбегающей от мужа во время суда над Джефом, при том что Мерсеры были главными свидетелями обвинения… Сбежавшей от мужа и пытавшейся увидеть Марион, отчаянно пытавшейся. «Провалиться мне на этом самом месте, мисс, если я не пыталась ее увидеть». Она как будто снова услышала полный ужаса голос женщины и ее безумные прозрачные глаза, уставившиеся в одну точку. «Если бы мы увиделись». И дальше: «Но мы не увиделись. Отдыхает — так они мне сказали. А потом появился он, и другого шанса у меня уже не было. Уж за этим он проследил». Тогда эти слова ничего для Хилари не значили, теперь — говорили многое. Но что же такое собиралась рассказать миссис Мерсер, и какой шанс они упустили, заставив вконец измученную и измотанную Марион забыться недолгим тревожным сном?

Мерсер продолжал говорить ей что-то, но она его не слышала. Потом, с усилием оторвавшись от воспоминаний о поезде, резко повернулась к нему.

— Вы были свидетелями по делу мистера Грея? Я хочу сказать, вы оба были свидетелями?

Отвечая, Мерсер разглядывал асфальт.

— Да, мисс. И это было очень для нас мучительно. Миссис Мерсер до сих пор не вполне оправилась.

— Вы верите, что мистер Грей это сделал? — сами собой сорвались слова с губ Хилари.

Не поднимая глаз, Мерсер ответил с очень вежливым и едва заметным укором:

— Это решали присяжные, мисс. Мы с женой только выполняли свой долг.

Все, что накипело в душе Хилари, чуть было не выплеснулось наружу, причем произошло это так стремительно, что она едва не утратила над собой контроль и не бросила прямо в маячившее перед ней чисто выбритое и такое правильное лицо обвинение во лжи, подкрепленное звонкой оплеухой. К счастью, она удержалась. Воспитанные юные леди не раздают пощечины прямо на улице — это просто не принято. При мысли о том, как это выглядело бы со стороны, Хилари бросило сначала в жар, потом в холод, и она ускорила шаги. Улица постепенно принимала более обжитой вид, и вдали уже слышался рев оживленной магистрали. Теперь Хилари мечтала лишь о том, чтобы поскорее очутиться в автобусе и как можно дальше от Пугни и мистера Мерсера.

А тот все не отставал, продолжая бубнить о своей жене.

— Что пользы ворошить прошлое, к тому же столь мучительное для всех? Я сколько раз повторял это миссис Мерсер, но, к сожалению, она слишком слаба рассудком — врачи говорят, нервы — и просто зациклилась на этом деле, постоянно виня себя в том, что давала показания. И напрасно я убеждал ее, что она обязана была их давать, и напоминал, что она клялась на Библии говорить только правду, и доказывал, что она просто рассказывала что видела, а решали уж присяжные, — бесполезно. Она постоянно об этом думает, и я никак не могу этому помешать. Впрочем, мисс, если она действительно не досаждала вам своими историями… И в любом случае, я уверен, мисс, вы понимаете, что не стоит придавать слишком много значения словам несчастной, чей разум подвергся столь сильному потрясению.

— Конечно, — сказала Хилари.

Шум уличного движения раздавался теперь совсем рядом, и Хилари прибавила шагу. Мерсер уже по меньшей мере шесть раз упомянул, что его жена несколько не в себе. Его, похоже, сильно заботило, чтобы Хилари как следует прониклась этой идеей, и ей очень хотелось знать почему. А потом она, кажется, поняла, и тут же подумала, что, если он скажет это еще раз, она, наверное, закричит.

Они вышли наконец на Хай-стрит, и Хилари облегченно вздохнула.

— Ну, всего доброго, — сказала она. — Вот мой автобус.

И это действительно был ее автобус.

Глава 11


Хилари сидела в автобусе и размышляла. Размышляла она главным образом о Мерсерах, которые в настоящий момент занимали ее больше всех. Во-первых, неясно было, все ли в порядке с головой у миссис Мерсер. Ее муж из кожи вон лез, чтобы убедить Хилари в обратном, возвращаясь к этой теме каждые пять минут. Что-то похожее было у Шекспира. Как же там? «Мне кажется, ее протест чрезмерен». С мистером Мерсером дела обстояли в точности так же. Он так напирал на безумие своей жены, что невозможно было избавиться от мысли, что он переигрывает. Еще лучше подходило Альфреду Мерсеру «Повторенное трижды становится правдой» из «Охоты на Рыкулу» Льюиса Кэрролла. Продолжай он твердить во всеуслышание о безумии своей жены, этому рано или поздно должны были поверить, и, что бы она тогда ни делала и ни говорила, никто уже не обратит на нее ни малейшего внимания.

Неожиданно в эти серьезные раздумья вкрался глупейший стишок:


Если бы Мерсер был моим мужем,

Как муж он мне был бы и даром не нужен.

И я хотела бы лишь одного —

Как можно дольше не видеть его.


Неизвестно почему, но Мерсер ей определенно не нравился. Это, впрочем, еще не означало, что он непременно лжет. Человек может вам жутко не нравиться, но при этом говорить чистую правду. Обдумав этот странный факт, Хилари решила, что не должна поддаваться предубеждению Мерсер вполне мог говорить правду, и его жена вполне могла быть несколько не в себе, и, наоборот, Мерсер мог лгать, а его жена — быть именно тем, кем показалась Хилари, то есть несчастной и страшно напуганной, но что-то скрывающей размазней. И, если существовал один шанс из тысячи, что верно последнее, с этим нужно было что-то делать.

Хилари попыталась сообразить, что именно. Мерсеры сошли с поезда в Ледлингтоне. Можно было, конечно, поехать туда и попробовать отыскать миссис Мерсер, но она абсолютно не представляла, с чего начать поиски совершенно незнакомого — как миссис Мерсер — человека в совершенно незнакомом — как Ледлингтон — месте. Что ей действительно было сейчас нужно, так это хорошенько все с кем-нибудь обсудить. Разве можно одному человеку удержать в голове столько всего сразу? Нужно, чтобы кто-то твердо и уверенно сказал ему: «Глупости!» — и, сказав это, утвердился на каминном коврике и четко и ясно все сформулировал, величественно отметая в сторону любые попытки возразить или усомниться, как это Генри обычно и делал. Только вот вряд ли теперь она когда-нибудь снова увидит Генри. Она растерянно заморгала и отвернулась к окну. Нет, все-таки мир еще очень несовершенен! Могла ли она представить раньше, что когда-нибудь станет тосковать по формулировкам Генри? И вообще, какой смысл травить себе душу, если она никогда больше не увидит Генри и не сможет спросить у него совета!

Она встрепенулась и выпрямилась. А что, собственно, мешает ей все-таки его спросить? Сначала они были друзьями. Потом решили, что хотят пожениться, и обручились, после чего обнаружили, что жениться все-таки не хотят, и разорвали помолвку. Логично было предположить, что следующим шагом должен стать возврат к дружеским отношениям. В конце концов, просто нелепо напрочь вычеркивать человека из списка своих знакомых только потому, что ты не собираешься за него замуж.

Не обращая внимания на внезапно участившееся сердцебиение, Хилари холодно, бесстрастно и всесторонне обдумала этот вопрос, придя в итоге к выводу, что решительно ничто не мешает ей обратиться за советом к Генри. Ей непременно нужно было с кем-нибудь поговорить. С Марион этого сделать было нельзя, значит, оставался Генри. Она будет вести себя очень спокойно и подчеркнуто дружелюбно. Ей смутно припоминалось, что в последнюю встречу она была красной от ярости, топала на Генри ногами и едва не сорвалась на крик, но исключительно потому, что он все говорил и говорил, не давая ей ввернуть и словечка. Тем приятнее было сознавать, что сегодня ей ничего подобного не грозило. Она будет держаться с достоинством и самообладанием, с ледяной вежливостью и несокрушимым спокойствием.

Она вышла из автобуса и пошла дальше пешком. Получасом раньше она была уверена, что никогда больше не УВИДИТ Генри, и — надо же! — направлялась теперь на встречу с ним. Она взглянула на часы. Половина первого. А что, если Генри как раз вышел на ленч? Ну что же… «Тогда мы просто встретимся как-нибудь в другой раз». На сердце у нее тут же стало так тяжело, словно огромный грузовик вывалил туда полный кузов кирпичей. Оказывается, куда проще было перенести мысль, что она вообще никогда больше не увидит Генри, чем опасение, что она не увидит его именно сейчас, когда уже твердо на это решилась. «О нет! Ну пожалуйста! Пожалуйста. Пусть он будет на месте!»

Она повернула за угол и остановилась, отделенная грохочущим потоком Фулхэм-роуд от магазина Генри или, точнее, магазина, который ему завещал крестный, а Генри так до сих пор и не решил, нужен он ему или нет. При виде магазина сердце Хилари дрогнуло, потому что в квартире над ним они с Генри собирались жить после свадьбы. Фулхэм-роуд мало походило на сады Эдема, но так уж устроено человеческое сердце, что ему жизнь не в жизнь без романтики, и когда Генри, поцеловав Хилари, спросил, может ли она быть счастлива в комнатке над магазином, и Хилари, поцеловав Генри, ответила, что еще как, Фулхэм-роуд из оживленного шумного шоссе мигом превратилось в границы их личного рая.

На всякий случай Хилари напомнила себе, что она совершенно спокойна и абсолютно невозмутима. Она перешла дорогу, прочла вывеску: «Генри Эвстатиус. Антиквариат» и остановилась, глядя в окно. Точнее, ей пришлось остановиться, потому что с коленями творилось нечто странное. Им, казалось, забыли сообщить, что Хилари совершенно спокойна. Они дрожали, а очень трудно казаться уравновешенной и невозмутимой, когда у тебя дрожат колени. Вглядываясь в окно, она очень скоро обнаружила, что не видит больше ферейновского коврика, который они собирались постелить в столовой. Раньше он висел на левой стене, и они всегда веселились, глядя на него, потому что однажды Генри сказал, что, если кто-нибудь захочет его купить, он заломит за него тысячу фунтов, а она сказала, что у него наглости не хватит. В сердце немедленно что-то заныло. Коврик исчез. Это был коврик из их будущей столовой, и теперь он исчез. Генри продал его в рабство, чтобы его топтали какие-то совершенно чужие люди, и Хилари тут же почувствовала себя одинокой, ограбленной и бездомной. Это был ее обеденный коврик, и Генри его украл.

Она впервые по-настоящему поверила, что между ними все кончено. Зайти теперь в лавку и увидеть Генри, сохраняя при этом спокойствие и достоинство, было решительно невозможно. Так же невозможно, однако, было и отступить. И вот, пока она стояла так, разглядывая в окно инкрустированный шахматный столик с красными и белыми фигурками, бюро в стиле эпохи королевы Анны и набор испанских стульев с высокими спинками, в дальнем углу открылась дверь, скрытая кожаной ширмой с тиснением и позолотой, и из-за нее появился Генри с покупателем.

Хилари хотела тут же сбежать, но ноги ее не послушались. И, поскольку на Генри она смотреть не решалась, ей пришлось разглядывать его спутника. Рядом с Генри он казался почти коротышкой, каким в действительности не являлся. Он был среднего роста, худой и бледный, с неправильными чертами лица, зеленовато-карими глазами и недопустимо длинными рыжими волосами. У него был мягкий воротничок и какой-то немыслимый галстук, больше напоминавший обвислую бабочку. Глядя на костюм, невозможно было избавиться от ощущения, что и с ним что-то далеко не в порядке. Костюм был синевато-серый, а галстук — лиловый. Хилари еще подумала, что впервые в жизни видит человека с лиловым галстуком. В сочетании с рыжими волосами это выглядело кошмарно, и еще хуже — с носовым платком, подобранным в тон галстуку, и носками, подобранными в тон платку. Хилари посмотрела на него лишь затем, чтобы не смотреть на Генри, но и одного взгляда оказалось достаточно, чтобы узнать Берти Эвертона. Она видела его лишь однажды, в суде, но Берти принадлежал к числу людей, которых не так-то просто забыть. Вряд ли кто-нибудь еще в целом мире мог похвастаться такой шевелюрой.

Когда они вошли в магазин, Генри что-то ему объяснял. Потом он указал на высокий белый с голубым кувшин, и оба повернулись. Хилари заставила себя не отводить взгляда, и он, соскользнув с Берти Эвертона, остановился на Генри. Генри очень оживленно что-то рассказывал. Не иначе разглагольствовал, решила Хилари. Но выглядел он при этом каким-то бледным — бледнее даже, чем когда Хилари видела его в последний раз, не считая, конечно, вчерашнего мимолетного столкновения на вокзале. Правда, когда она по-настоящему видела его в последний раз, они ссорились, а румянец и ссора, как известно, идут рука об руку. Как бы там ни было, с тех пор Генри значительно побледнел. Он был угрюм и невесел, но упрямо объяснял что-то Берти Эвертону. Хилари тут же пришло в голову, что, если речь идет о фарфоре, Берти знает о нем Уж как минимум в тысячу раз больше. Похоже, Генри напрочь забыл, что имеет дело с коллекционером. При мысли, что очень скоро он неизбежно запутается в трех соснах и выдаст себя с головой, она даже испытала некоторое злорадство, но тут же с горечью сообразила, что близящийся позор Генри не доставит ей ровно никакого удовольствия. Ее ноги отклеились от тротуара, и, прежде чем она успела сообразить, что происходит, Хилари толкнула стеклянную дверь и вошла в лавку.

Генри, стоявший к ней спиной, не оглянулся, поскольку был очень занят, цитируя лучший, с его точки зрения, отрывок из книг крестного по керамике, который он с превеликим трудом запомнил. Отрывок и в самом деле был замечательный и способен был произвести самое выгодное впечатление на кого угодно, кроме специалиста, который запросто мог опознать его и заподозрить, что он выучен наизусть.

Внимательно все выслушав, Берти Эвертон сказал: «О да!» — и сделал шаг к двери. В результате Генри повернулся, увидел Хилари и с почти неприличной поспешностью вытолкал Берти на улицу. Молодой человек прикрыл свою рыжую шевелюру мягкой черной шляпой, оглянулся разок на девушку, совершенно, казалось, пораженную красотой и впрямь недурного шахматного столика, и скрылся из виду.

Генри длинными скользящими шагами приблизился к другому концу столика. «Хилари!» — воскликнул он громким, но не очень твердым голосом, из-за чего Хилари уронила белую королеву и, сделав шаг назад, едва не опрокинула большие напольные часы. Последовала пауза.

Волнение по-разному действует на людей. Генри, например, оно заставило изо всех сил нахмуриться и упереть в Хилари тяжелый немигающий взгляд, которого та решительно не могла вынести, чувствуя, что стоит ей поднять глаза, и она либо расплачется, либо начнет смеяться, а ни того, ни другого она делать не собиралась. Она собиралась быть спокойной, сдержанной, отстраненной и прохладно-вежливой. Она собиралась проявить все свое хладнокровие, такт и выдержку. И начала с того, что уронила белую королеву и едва не опрокинула напольные часы. И самое скверное, любой — абсолютно любой, кто проходил сейчас по Фулхэм-роуд, — мог заглянуть в окно и все это увидеть. На ее щеках бушевал самый настоящий пожар, и она чувствовала, что, если в ближайшие пять секунд Генри не прекратит эту немую сцену, что-нибудь сделает она, хотя и совершенно еще неизвестно что.

Генри нарушил молчание, удручающе вежливо молвив:

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

И не стыдно ему было говорить с ней таким тоном! В глазах Хилари засверкали молнии.

— Не прикидывайся дураком, Генри! Конечно можешь.

Генри чуть приподнял брови — почти оскорбительно приподнял.

— Да?

— Мне нужно поговорить с тобой. Не здесь. Пойдем в кабинет.

Хилари чувствовала себя уже лучше. Колени, правда, еще дрожали, и она не ощущала в себе должного отчуждения и равнодушия, но, по крайней мере, они отошли наконец от этого проклятого окна, в котором, как в рамке, разыгрывали на потеху прохожим живую сценку: «Магазинная воровка и суровый хозяин».

Не говоря более ни слова, они удалились за ширму и по темному коридору прошли в кабинет старого Генри Эвстатиуса. Теперь, конечно, это был кабинет капитана Генри Каннингхэма и выглядел куда опрятней, чем при его крестном. Генри Эвстатиус вел обильную переписку с коллекционерами со всего мира, и письма от них обычно целиком покрывали стол, стулья и пол. Ответные письма Генри Эвстатиуса, содержащие россыпь миниатюрных и не особенно внятных закорючек, обычно доходили до адресатов со значительным опозданием, поскольку вечно терялись в общем потоке корреспонденции, и единственной причиной, по которой они доходили вообще, была та, что женщина, прислуживавшая Генри Эвстатиусу, набила руку на распознавании его почерка и всякий раз, обнаруживая в груде писем бумажку, покрытую мелкими паучьими каракулями, спасала ее из общего завала и клала в самый центр письменного стала, где она уже не могла остаться незамеченной. Никаких других писем она не трогала. Корреспонденция Генри Каннингхэма была куда менее обширна. Письма, на которые он ответил, лежали в корзинке справа, а на которые он ответить еще не успел — в корзинке слева. Написанные он тут же относил на почту.

Глава 12


Хилари пристроилась на ручке большого кожаного кресла. С одной стороны, она давно уже мечтала куда-нибудь сесть, с другой — тут же оказалась в невыгодном положении, поскольку Генри остался стоять. Он облокотился на камин и молча уставился поверх ее головы. Самое настоящее издевательство! Потому что когда от него требовалось молчать, он повышал голос и продолжал излагать свои дурацкие мысли, а теперь, когда от него как раз требовалось что-нибудь говорить, он, как назло, молчал и смотрел неизвестно куда. Хилари чуть не задохнулась от злости.

— Прекрати немедленно! — сказала она.

Генри посмотрел на нее и тут же отвел глаза. «Точно я букашка какая!» — возмутилась про себя Хилари.

— Прошу прощения? — осведомился Генри, и Хилари, забыв про свои подгибающиеся колени, взвилась в воздух.

— Генри, как ты смеешь так со мной разговаривать? Мне действительно нужно было посоветоваться с тобой, но если ты и дальше будешь вести себя так, будто мы незнакомы, я уйду!

Генри упорно не желал на нее смотреть, однако же выдавил из себя что-то о том, что он вовсе ей не чужой. Хилари внутренне усмехнулась и тут же сочинила превеселенький стишок:


Генри редко бывает терпим,

Но когда бывает, невыносим.


Она придвинулась, чтобы услышать, что Генри скажет дальше. Дальше оказалось уже знакомое «Могу я вам чем-то помочь?». В глазах Хилари что-то резко вдруг защипало, и она услышала собственный голос:

— Ничем. Я ухожу.

Генри оказался у двери первым.

— Ты не можешь, — заявил он, загораживая дверь спиной.

— А я и не хочу! Мне нужно поговорить с тобой, но это невозможно, пока ты не возьмешь себя в руки.

— Я держу себя в руках, — сообщил Генри.

— Тогда для начала сядь. Мне действительно нужно поговорить, но я не могу разговаривать с человеком, который возвышается над тобой как башня.

Генри сел во второе кожаное кресло, стоявшее так близко от первого, что если бы Хилари сидела не на ручке, а в нем, их колени бы точно соприкасались. Теперь у Хилари было небольшое преимущество, поскольку она смотрела на Генри сверху вниз, а ему приходилось задирать голову. Такое положение дел совершенно устраивало Хилари, только она сильно сомневалась, что оно сохранится сколько-нибудь долго, потому что даже сейчас Генри делал вид, будто не желает на нее смотреть. А что, если… А что, если он не делает вид, а действительно не желает? И никогда уже не захочет? Это была на редкость обескураживающая мысль.

Она уже начала жалеть, что вообще пришла, когда Генри — правда, довольно еще ворчливо — спросил:

— Что-нибудь случилось?

Хилари тут же захлестнула волна нового и теплого чувства. Генри говорил так, только когда действительно за нее беспокоился, а уж если он начинал за нее беспокоиться, о дальнейшем можно было не волноваться. Она кивнула.

— Об этом-то я и хотела с тобой поговорить. Кое-что случилось, и я никак не могу обсуждать это с Марион, потому что она жутко расстроится, а мне просто необходимо обсудить это с кем-нибудь, потому что, вне всякого сомнения, это очень, очень, очень важно, и я подумала, что раз мы были когда-то… были когда-то… Нет, ну мы же были когда-то друзьями! И я подумала, что, если расскажу все тебе, ты скажешь, что мне теперь делать.

Вот! Именно так! Робко и женственно. Генри это обожает. То есть ему кажется, что он обожает, а на самом деле это надоело бы ему через неделю.


Жена у Генри должна быть послушна,

И не одна, а то слишком скучно.


Генри и впрямь заметно подобрел.

— Рассказывай все. Что ты еще натворила?

— Ничего. — Хилари сокрушенно покачала головой. — Разве что села не на тот поезд. Да и то не по своей вине. Просто… просто меня здорово напугали, и я по ошибке села на поезд до Ледлингтона, а когда это выяснилось, было уже слишком поздно.

— Напугали? Как?

— На меня таращились. Очень просто напугать чувствительную девушку, если злобно таращиться на нее в общественном месте.

Генри подозрительно на нее взглянул.

— Ты на кого это намекаешь?

— На тебя, — торжествующе сообщила Хилари, едва не добавив «дорогой». — Ты даже не представляешь, какой злобный у тебя был взгляд, то есть, я надеюсь, что не представляешь, потому что если ты смотрел так нарочно… В общем, у меня тут же разбежались все мысли, а когда я кое-как привела их в порядок, то уже ехала в Ледлингтон в одном купе с миссис Мерсер, которая закатила мне истерику, вцепилась в мое пальто и принялась исповедоваться, только вот я не знала еще, что это именно миссис Мерсер, а то бы, конечно, вела себя с ней помягче.

— Миссис Мерсер? — переспросил Генри очень странным тоном.

Хилари кивнула.

— Альфред Мерсер и его жена миссис Мерсер. Вряд ли ты их помнишь, потому что уехал в Египет еще до конца слушаний — слушаний по делу Джефа об убийстве Джеймса Эвертона. Мерсеры служили у него и были главными свидетелями обвинения. Из-за показаний миссис Мерсер Джефа едва не повесили. Ну вот, и в купе она тут же меня узнала, начала плакать и говорить очень странные вещи.

— Какие вещи, Хилари? — Генри больше не выглядел ни надменным, ни оскорбленным. Его голос звучал на удивление живо и заинтересованно.

— Ну, в основном о суде и о Марион, и все это вперемешку со всхлипами, взрыдами и всхрапами, и еще какую-то странную историю о том, как она пыталась увидеть Марион во время суда. Сказала, что специально приезжала, чтобы ее повидать. «Провалиться мне на этом самом месте, мисс, если я не пыталась ее увидеть». Еще говорила, что убежала от мужа, и совсем уж страшным шепотом: «Если бы только мне удалось ее увидеть!», только ей не удалось, потому что Марион как раз отдыхала. Бедняжка Марион, она уже с ног валилась от усталости — понятно, что к ней никого не пускали. И миссис Мерсер ужасно по этому поводу убивалась. Потому что потом, мол, ее нашел муж, а другого такого шанса не было. Сказала, что уж за этим он проследил.

Впервые за все время Генри посмотрел ей прямо в лицо.

— А это точно была миссис Мерсер?

— Еще бы! Марион показала мне потом фотографию, и я сразу ее узнала. Миссис Мерсер собственной персоной.

— А как она выглядела?

— Хочешь, чтобы я ее описала?

— Да нет. Я хотел узнать, как она тебе показалась. Ты сказала, с ней случилась истерика. Она хоть понимала, что говорит?

— Да, наверное. То есть я так думаю. То есть даже уверена. Под истерикой я не имела в виду, что она визжала как резаная на весь вагон. Просто она была жутко чем-то расстроена: все время дрожала, плакала и задыхалась. Она, бедняжка, старалась взять себя в руки, только уж больно плохо у нее это получалось.

— Значит, понимала, — сказал Генри и со значением проговорил: — А тебе не показалось, что она не в себе?

— Да нет, что ты, только поначалу. Понимаешь, она все смотрела на меня, смотрела, а потом вдруг выдала, что сразу меня узнала, и «Благодарение Богу, что он не узнал», потому что «он ни за что бы не вышел, если б узнал».

— Кто он?

— Мерсер. Он вышел. Я смотрела в окно, а когда обернулась, как раз увидела мужчину, выходящего из купе. А до того я пыталась привести в порядок мысли, которые ты распугал на вокзале своими грозными взглядами, а когда обернулась, увидела только спину этого мужчины и еще женщину, которая сидела в том же купе, вытаращив на меня глаза, и целых полторы минуты думала, что она сумасшедшая.

— Почему?

— Почему я думала так вначале или почему я не думала так в конце?

— Вообще почему?

— Ну, за сумасшедшую я ее приняла потому, что она смотрела на меня ну прямо как на икону, — любой бы на моем месте принял. А потом, когда поняла, что она действительно меня знает, потому что видела на суде с Марион, а вся ее нервозность и истеричность вызваны тем, что она жутко переживает за Марион и никак не может о ней забыть, я уже не считала ее сумасшедшей. Такие вот люди действительно очень сильно переживают за тех, кто им нравится. А когда я узнала, кто она такая, все ее странные речи заставили меня подумать…

— А все ли у нее в порядке с головой? — услужливо подсказал Генри.

— Нет. Что она хотела сказать мне на самом деле. Генри подался вперед, уперся локтем в колено и ухватился рукой за подбородок.

— Но ведь ты сама говорила, что ее показания едва не привели Джеффри Грея на виселицу.

— Говорила. Она, видите ли, была наверху, застилая мистеру Эвертону постель, и поклялась, что, спускаясь по лестнице, услышала в его кабинете громкие голоса, испугалась и подошла к двери послушать. Узнав голос Джеффри, она успокоилась и хотела уже идти дальше, когда за дверью раздался выстрел. Она закричала, и из кухни тут же выскочил ее муж, чистивший серебро в кладовке. Дверь кабинета оказалась запертой, и они принялись в нее стучать, а потом ее изнутри открыл Джеф, и он держал в руке пистолет. Это убийственное свидетельство, Генри.

— А что говорит Грей?

— Что в восемь вечера ему позвонил дядя и попросил немедленно приехать. Он был очень расстроен. Джеф немедленно отправился в путь и прибыл на место между четвертью и двадцатью минутами девятого. Он прошел в кабинет из сада через открытую балконную дверь и увидел, что дядя лежит поперек письменного стола, а у самой балконной двери валяется на полу пистолет. Он говорит, что поднял его совершенно машинально. А потом он услышал крик, в дверь начали стучаться, и, обнаружив, что она заперта, он повернул ключ и впустил Мерсеров. В результате и на ручке двери, и на пистолете нашли только его отпечатки.

— Да, я помню, — сказал Генри и спросил наконец то, о чем не решался узнать все шесть месяцев, пока они были помолвлены: — Вообще-то улики очень красноречивые. Почему ты считаешь, что он этого не делал?

На щеках Хилари вспыхнул румянец. Она стиснула руки и страстно воскликнула:

— Потому что не делал! Генри, он просто не мог! Понимаешь, я слишком хорошо знаю Джефа.

Такая беззаветная преданность немедленно нашла отклик в душе Генри. Это было как сигнал горна или барабанная дробь. Это будоражило кровь и поднимало на бой. Однако напрасно Хилари дожидалась бы внешних проявлений того, что расшевелила Генри. Он чуть нахмурился и спросил:

— Марион тоже в этом уверена?

Краска отхлынула от лица Хилари так же стремительно, как появилась. Марион уже не была в этом уверена. Бедная Марион. Страдания и боль подточили ее силы. Теперь в ней постоянно жил ледяной ужас, заставляющий ее предавать и себя, и Джефа. Хилари посмотрела Генри в глаза и спокойно и твердо повторила:

— Джеф этого не делал.

— Тогда кто?

— Миссис Мерсер знает, — сказала Хилари, и собственные слова удивили ее настолько, что она вздрогнула. Она и не подозревала, что может это сказать. Она не знала даже, что у нее есть такая мысль.

— Почему ты так говоришь? — тут же спросил Генри.

— Не знаю.

— Но ты должна знать. Нельзя говорить такие вещи, не зная наверняка.

Генри снова сел на своего конька. На самом деле это был не конек даже, а огромный-преогромный конь, и его топот немедленно воскресил прежнюю Хилари. Прежняя Хилари могла выходить замуж за Генри, могла не выходить за него, но никому и никогда не позволила бы себя топтать. Она выпятила подбородок и заявила:

— Можно. Я не знаю, почему так сказала. Это просто выскочило. Я не подумала сначала: «Миссис Мерсер знает», а потом высказала это вслух — я сначала сказала и тут же поняла, что это действительно так. Так уж у меня мозги устроены. Вещи, о которых я никогда и не думала, срываются вдруг с языка, а когда я потом начинаю над ними думать, оказывается, что это чистая правда.

Генри свалился со своей лошади, звучно шлепнувшись на землю. Слишком уж уморительно выглядела в такие моменты Хилари: она снова раскраснелась, в ее взгляде появилось что-то по-птичьи дерзкое, а мелкие каштановые кудряшки под маленькой шляпкой, казалось, излучали негодование. Ее хотелось схватить, хорошенько встряхнуть и поцеловать, но для начала Генри расхохотался.

— Очень смешно! — возмутилась Хилари, внутренне смеясь тоже и даже распевая про себя маленькую радостную кричалку, потому что, если люди начинают вместе смеяться, у них уже ни за что не получится ссориться. Просто не получится. А сказать по правде, она до смерти устала ссориться с Генри.

— Какая же ты дурочка! — простонал Генри, отбрасывая наконец свою напускную вежливость.

Хилари помотала головой и закусила губу, чтобы не рассмеяться тоже. Она вовсе не собиралась облегчать Генри жизнь.

— Ты просто завидуешь, — заявила она. — И потом, Генри, как я уже говорила, ты чересчур ревнив и, если когда-нибудь на ком-нибудь женишься, смотри в оба, потому что ей придется или тебя бросить, или превратиться в жалкое забитое существо со сломленным духом и жутким комплексом неполноценности.

Во взгляде Генри появилось что-то такое, что она занервничала. Это был именно тот насмешливый взгляд, от которого сердце начинало биться сильно и часто.

— По тебе этого не скажешь, — сказал он.

— Просто я из того разряда, который уходит, — ответила Хилари с мрачным блеском в глазах.

Генри промолчал. Он не собирался поддаваться на провокации. Он просто продолжал пристально смотреть на Хилари, и та, запаниковав, поспешно вернулась к миссис Мерсер.

— Понимаешь, Генри, если не верить показаниям миссис Мерсер, а я им не верю, получается, что она знает, кто настоящий убийца. Не забавы же ради она все это выдумала, потому что непохоже, чтобы это сильно ее забавляло, — она выглядела жутко, жутко несчастной. И не для того, чтобы Досадить Джефу, потому что она страшно переживает и за него, и за Марион. Значит, если она лгала — а я в этом уверена — то затем, чтобы кого-то выгородить. И мы должны выяснить, кого именно. Мы просто обязаны.

Глава 13


Глаза Генри перестали улыбаться и вмиг стали хмурыми, но смотрели они теперь не на Хилари, а гораздо дальше — на Мерсеров, дело Эвертона и задачу отыскания игольного ушка в нескольких стогах сена. Хилари легко было предлагать ему поиграть в поиски убийцы — проблема заключалась в том, что, по его глубокому убеждению, убийца уже был найден и в настоящий момент как раз расплачивался за то, что в порыве гнева застрелил дядю, лишившего его наследства. Генри считал, и считал так с самого начала, что Джеффри Грей еще легко отделался и только чудом избежал виселицы.

Полк Генри находился тогда в Египте, и после исключительно приятного отпуска, проведенного в Тироле, он должен был вернуться в Каир. Джеймса Эвертона застрелили за два дня до того, как этот отпуск кончался, и все это время Генри убил на то, чтобы привить Хилари правильные взгляды на их помолвку. В конце концов ему пришлось удовольствоваться тем, что Хилари согласилась считать себя помолвленной, не отступившись, впрочем, от своих убеждений, что это варварство и насилие над свободой личности. Кое-какие сведения о процессе до Египта, конечно, доходили, в том числе и благодаря пространным письмам Хилари, содержавшим исключительно пристрастный и личный взгляд на события, но материалов дела он никогда не читал. Он согласился с приговором, сочувствовал Марион Грей и считал дни, оставшиеся до того времени, когда он вернется домой и Хилари выйдет за него замуж. Теперь наконец он ее видел — тут все было в порядке, — только она не выказывала ни малейшего намерения выходить за него замуж, зато, похоже, твердо решила втянуть в совершенно гиблое и бессмысленное мероприятие по пересмотру дела Эвертона. Ситуация вызывала у него решительное и совершенно естественное отторжение. Он хмуро посмотрел на Хилари и не терпящим возражений тоном сказал:

— Лучше забудь об этом. Дело закрыто.

— Да нет же, Генри, нет! Как оно может быть закрыто. если настоящий убийца не найден и Джеффри сидит вместо него в тюрьме? И знаешь, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что миссис Мерсер знает убийцу. Генри, интуиция никогда меня не обманывала.

Генри нахмурился еще больше.

— Не понимаю, какой смысл вообще это обсуждать. Ты сама сказала, что эта женщина сразу показалась тебе сумасшедшей. Я не говорю, что она буйнопомешанная, но что она истеричка и в голове у нее настоящая каша — это точно, и если она любила Греев, естественно, ей было не слишком приятно давать показания против Джеффри. И все, что ты мне тут рассказала, означает только, что она хотела встретиться с Марион, чтобы хоть как-то перед ней оправдаться.

— Нет, — возразила Хилари, — все было совсем не так. Здесь другое. Ее что-то гложет, точно тебе говорю. И потом, почему она сказала: «Если бы только мне удалось ее увидеть!»?

— Мало ли что больной человек скажет!

— А что у нее не было другого шанса, потому что он за этим проследил? И почему она благодарила бога за то, что Мерсер меня не узнал, потому что в противном случае он ни за что не оставил бы нас наедине?

Генри пожал плечами.

— Если у человека больная жена и он старается, чтобы она не цеплялась к чужим людям, мне это представляется только естественным. Честно говоря, я почти уверен, что она не в себе.

— Я бы ни за что не вышла за этого Мерсера! — заявила Хилари.

Генри расхохотался.

— Обещаю, этого не случится.

Хилари ответила ему томным взглядом, разучить который стоило ей поистине титанических усилий. Она позаимствовала его у известной киноактрисы и все ждала случая проверить, как он подействует на Генри. Оказалось, что никак, и, опасаясь заработать косоглазие, она заменила взгляд на более привычный — рассерженный и сверкающий.


Строить Генри глазки то же,


Что слепому корчить рожи. — назойливым комаром пропищал чертенок в ее голове. Ее глаза засверкали. Генри — чудовище. Самое настоящее чудовище. В фильме главные герои валились от такого взгляда, как кегли. Строить ему глазки значило даром тратить свое время, и, будь он единственным мужчиной в Лондоне, она и то не вышла бы за него замуж. Скорее уж она вышла бы за Мерсера. Хотя нет, за Мерсера — нет. Ее даже передернуло, и она поспешно сказала:

— Ты знаешь, что я хотела сказать. Он кого хочешь с Ума сведет.

— Значит, ты согласна, что миссис Мерсер он уже свел?

— Нет. И, чем больше он будет таскаться за мной, повторяя на каждом шагу, что бедняжка совсем плоха, тем меньше я буду этому верить.

Генри поднялся.

— О чем ты говоришь?

— О Мерсере. Ты знаешь, его зовут Альфред. Правда, ужас?

— Хилари, он что, преследовал тебя?

Она кивнула.

— И весьма настойчиво. Я же тебе говорила. Подозреваю, что он шел за мной от самого Солвей-Лодж. А потом всю дорогу до автобуса объяснял, что его жена здорово не в себе, и, когда он зашел на шестой круг, я спросила себя, почему он это делает.

Генри присел рядом с ней на ручку кресла. Удивительно, как он вообще там уместился.

— Может быть, потому, что это правда?

— Или потому, что нет?

Их плечи соприкоснулись, и Хилари повернулась. В ее глазах горели вызов и решимость сражаться до последнего. Генри, однако, уже отступил. Он с совершенно естественным видом — будто они до сих пор были помолвлены — положил на ее плечо руку и задумчиво проговорил:

— Странно.

— Что странно?

— Ну, что он тебя преследовал.

Хилари кивнула. Из руки Генри получился на редкость удобный подлокотник — надежный и мягкий.

— Он просто выяснил, что это я была в поезде. Наверняка мисс