Book: цикл 'Джек Тейлор' и другие детективы. Компиляция. Книги 1-6



цикл 'Джек Тейлор' и другие детективы. Компиляция. Книги 1-6
цикл 'Джек Тейлор' и другие детективы. Компиляция. Книги 1-6
цикл 'Джек Тейлор' и другие детективы. Компиляция. Книги 1-6

Кен Бруен

цикл 'Джек Тейлор' и другие детективы. Компиляция. Книги 1-6

СТРАЖИ

Посвящается

министру юстиции

(январь 1993 — декабрь 1994)


Выражаю особую благодарность

Винни Брауну,

книжному магазину Чарли Бирна,

Филу Кеннеди

и Ноелу Макджи


* * *

Трудно представить, чтобы кого-нибудь выкинули из нашей полиции. Нужно очень постараться. Если только ты не покроешь себя общественным позором, там будут терпеть практически все.

На мне испробовали многочисленные

          предупреждения

          замечания

          последние предупреждения

          выговоры,

но я никак не исправлялся.

Вернее, не протрезвлялся. Не поймите меня неправильно. Между полицией и выпивкой — древние, почти любовные отношения. Более того, на полицейского-трезвенника смотрят с подозрением — если не с презрением, — как в самой полиции, так и вне ее.

На учениях наш начальник говорил:

— Мы все любим опрокинуть кружку-другую.

Кивки и одобрительное ворчание присутствующих.

— И людям нравится, когда мы выпиваем кружку-другую.

Чем дальше, тем лучше.

— Они не любят сволочей.

Он помолчал, чтобы мы все прониклись. Сделал особое ударение на последнем слове.

Через десять лет я получил третье предупреждение. Вызвали к начальству, предложили обратиться за помощью:

— Времена изменились, сынок. Сейчас появились всякие там программы, открываются реабилитационные центры и все такое. И вовсе не стыдно туда пойти. Там вместе с тобой будут и священники, и политики.

Меня так и подмывало спросить: «Думаете, из-за этого я туда помчусь задрав штаны?»

Но я пошел. Какое-то время не пил, потом постепенно начал по новой.

Это большая редкость, когда полицейский получает назначение в родной город, но начальство, видно, решило, что здешний воздух мне поможет.

Холодным февральским вечером отправились на задание. Темно как в аду. Ловили слишком резвых водителей на окраине города. Дежурный сержант заявил:

— Мне нужны результаты. И ничего слушать не желаю.

Напарником моим был Кленси, парень из Роскоммона. С ним было легко, и он вроде бы не обращал внимания на мое пьянство. У меня с собой был термос с кофе, можно сказать, пуленепроницаемым от коньяка. Очень славно шло.

Слишком славно.

Работы было мало. Видно, прошел слух о нашей засаде. Подозрительно, что водители не превышали скорость.

Кленси вздохнул:

— Они про нас проведали.

— Точно.

И вдруг мимо просвистел «мерседес». Радар заклинило.

Кленси закричал:

— Боже!

Я воткнул передачу, и мы рванули. Сидящий рядом Кленси попросил:

— Джек, сбавь скорость. Кажется, нам об этой машине лучше забыть.

— Что?

— Номерные знаки… Ты заметил?

— Да, ну и что?

— Это из правительства.

— Какой кошмар!

Я включил сирену, но прошло не меньше десяти минут, прежде чем «мерс» остановился. Когда я открыл дверцу, Кленси придержал меня за руку:

— Ты поаккуратнее, Джек.

— Ясное дело.

Я постучал в окно водителя. Он медленно опустил стекло. Ехидно улыбаясь, спросил:

— В чем дело?

— Вылезай.

Он не успел ответить, как человек, сидящий на заднем сиденье, наклонился вперед:

— В чем дело?

Я его узнал. Та еще шишка.

— Ваш водитель ведет себя как сумасшедший, — сказал я.

Тогда он спросил:

— Вы хоть имеете представление, с кем разговариваете?

— Ага, с говнюком, который трахает медсестер.

Кленси пытался оттащить меня и шептал:

— Господи, Джек, отстань от них.

Шишка вылез из машины и направился ко мне. Заорал, полный праведного гнева:

— Ты, щенок паршивый, считай себя безработным. Ты хоть представляешь, что теперь будет?

Я сказал:

— Я точно знаю, что теперь будет.

И врезал ему по зубам.

* * *

Вне полиции


~ ~ ~

В Ирландии нет частных детективов. Ирландцы такого не потерпят. Почему-то для них частный детектив — почти то же самое что стукач. Здесь можно делать почти все, но стучать нельзя.

Я просто начал собирать информацию. Не слишком трудное дело, но требует терпения и ослиного упрямства. Последнее — моя врожденная черта.

Однажды на улицу я не вышел и не закричал: «Господь решил сделать меня сыщиком!» — Господу было все до лампочки.

Есть Господь, и есть его ирландский вариант. Поэтому он может на все плевать. Не то чтобы ему не интересно, он просто не хочет, чтобы его беспокоили.

Из-за моей прошлой карьеры считалось, что у меня есть связи. Что я знаю, как все происходит. Некоторое время меня разыскивали и просили помочь.

Иногда мне везло, и я помогал. На этой хлипкой основе начала создаваться репутация. Самое главное — я мало просил за свои услуги.

~ ~ ~

Пивная «У Грогана» не самая старая в Голуэе.

В то время как в других заведениях увлекались

          унисексом

          низкокалорийной пищей

          караоке

          наркотиками,

она осталась такой же, какой была лет пятьдесят или даже больше назад. Разве что по мелочам изменилась. Все тот же посыпанный опилками пол, на который можно плевать, жесткие сиденья, никаких финтифлюшек. Здесь пока еще не появились

          левые спиртные напитки

          миксеры

          спешащие клиенты.

Это серьезное место, где можно серьезно надраться. Никаких вышибал и переговорников у дверей. Эту пивнушку не сразу найдешь. Надо пройти вверх по Шоп-стрит, пропустить Караван-стрит, свернуть в небольшой переулок — и вы дома. Даром там не напоят, зато полная свобода.

Мне там нравится. Это единственное заведение, где мне ни разу не загораживали вход. Ни разу и никогда.

Там нет никаких украшений. На замызганном зеркале — крест-накрест две клюшки для травяного хоккея. Над ними в общей раме три фотографии. На них Папа Римский, святой Патрик и Джон Ф. Кеннеди. ДФК — в центре. Ирландские святые.

Когда-то папа занимал почетное центральное место, но после Ватиканского совета его понизили в должности. Теперь он слева.

Опасное положение.

Не знаю, какой он папа по номеру, но выглядит, как они все. Весьма вероятно, что он вскоре снова займет положение в центре поля.

Шон, хозяин пивной, — он помнил Клиффа Ричарда, когда тот был молодым, — сказал:

— Клифф был английским Элвисом.

Надо же до такого додуматься.

Эта пивнушка была моим офисом. Я по утрам обычно сидел там и ждал, когда мир постучится и войдет. Шон приносил мне кофе. С каплей коньяка… чтобы убить горечь.

Иногда Шон казался таким хрупким, что я боялся, что у него не хватит сил сделать несколько шагов до моего столика.

Чашка качается на блюдце и гремит, как самые плохие новости.

Иногда я говорю ему:

— Возьми кружку.

Он пугается и отвечает:

— Не положено!

Однажды я поинтересовался, не трясется ли он в унисон с чашкой.

— Ты когда-нибудь уйдешь на пенсию?

— Ты когда-нибудь бросишь пить?

— Что ж, баш на баш.

Через несколько дней после Челтенгема я сидел за своим обычным столиком. Я выиграл несколько фунтов на бегах с препятствиями и не все еще промотал. Читал «Тайм-аут». Покупал газету почти каждую неделю. Путеводитель по Лондону, где рассказывается обо всем, что происходит в столице.

Мой план.

Да-да, у меня был план. Вряд ли бывает что-нибудь более опасное, чем алкаш с планом в голове. Вот какой план был у меня.

Я соберу все до последнего пенни, еще подзайму и двинусь в Лондон.

Сниму квартиру в Бейсуотере и буду ждать.

Вот так. Просто ждать.

Эта мечта помогла мне пережить много тяжелых понедельников.

Шон приблизился громыхая и спросил:

— Так ты собираешься ехать или нет?

— Скоро.

Он пробормотал что-то вроде благословения.

Я отпил глоток кофе, и он обжег мне нёбо.

Прекрасно.

Затем в действие вступил коньяк, согревший мне рот. Эти дивные минуты перед падением.

Застывший на мгновение рай.

Д. М. О'Нил в «Даффи умер» писал, что коньяк освобождает дыхание, а потом снова не дает дышать. Более того, приходится вставать все раньше и раньше, чтобы допиться до трезвости к открытию.

Попробуйте объяснить все это человеку, не страдающему такой привязанностью к выпивке.

В пивную вошла женщина, огляделась и прошла к стойке. Я пожалел, что выгляжу так себе. Опустив голову, попробовал задействовать свои детективные способности. Или, вернее, наблюдательность. Я только взглянул на нее. Что мне запомнилось? Темное пальто средней длины, хороший покрой. Глубоко посаженные глаза, носик пуговкой, крупный рот. Хорошенькая, но не слишком. Туфли на низком каблуке, хорошие, кожаные.

Вывод: дамочка не по мне.

Она заговорила с Шоном, он показал на меня. Она направилась ко мне, и я поднял голову.

— Мистер Тейлор? — спросила она.

— Угу.

— Можно вас на пару слов?

— Конечно, присаживайтесь.

Вблизи она оказалась симпатичнее, чем издалека. Вокруг глаз глубокие морщины. Я решил, что ей под сорок

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил я.

— Тот человек обещал принести кофе.

Пока мы ждали, она изучала меня. Не тайком, а открыто, без смущения. Подошел Шон с кофе… и — обратите внимание! — тарелкой печенья. Я вытаращился на него, и он смутился:

— Не твое дело.

Когда он ушел, она сказала:

— Он такой хрупкий.

Не подумав, я ляпнул ужасную глупость:

— Он? Да он нас с вами похоронит.

Она вздрогнула. Мне показалось, ей захотелось спрятаться. Я кинулся напролом:

— Что вы хотели?

Она взяла себя в руки:

— Мне нужна ваша помощь.

— В чем?

— Мне сказали, вы можете помочь.

— Ну… может быть…

— Моя дочь… Сара… она покончила с собой в январе. Ей было всего шестнадцать лет.

Я состроил соответствующую гримасу. Она продолжила:

— Я не верю… что она себя убила… она не могла.

Я с трудом сдержал вздох. Она коротко, с горечью улыбнулась и заметила:

— Любая мать, наверное, так скажет, да? Но потом кое-что случилось.

— Потом?

— Да, позвонил какой-то человек и сказал: «Ее утопили».

Это проняло меня. Я попытался собраться с мыслями и переспросил:

— Что?

— Так он сказал. Больше ничего, только эти два слова.

Тут я сообразил, что даже не знаю ее имени.

— Энн… Энн Хендерсон.

Что-то я не форме. Надо бы привести себя в порядок. Я залпом допил сдобренный коньяком кофе. Немного помогло.

— Миссис Хендерсон… я…

— Не миссис… я не была замужем. Отец Сары оставил нас давным-давно. Нас было всего двое… вот почему я знаю, она бы меня не бросила… никогда.

— Энн, когда случаются такие трагедии, иногда находятся придурки и всякие идиоты. Их притягивает чужая беда. Они расцветают на чужом горе.

Она закусила губу, потом подняла голову:

— Он знал. — Она порылась в сумке, выудила оттуда пухлый конверт и сказала: — Надеюсь, этого хватит. Мы копили деньги на поездку в Америку. Сара мечтала об этом. — Положила рядом с деньгами фотографию.

Я сделал вид, что смотрю.

— Вы попытаетесь? — спросила она.

— Не могу ничего обещать.

Знаю, есть много всякого, что я должен был, обязан был, мог сказать. Но я промолчал.

Она спросила:

— Почему вы пьете?

Застигла меня врасплох.

Я ответил:

— Думаете, у меня был выбор?

— А, все это чушь.

Я уже почти разозлился, хотя еще крепился.

— Тогда почему вы хотите, чтобы вам помог… алкаш?

Она встала, смерила меня суровым взглядом и сказала:

— Все говорят, что вы стоящий парень, потому что в вашей жизни больше ничего нет.

И ушла.



* * *

…Быстро реагирует на поставленную задачу.


Из характеристики

~ ~ ~

Я живу у канала. Но совсем близко к университету. Люблю сидеть ночами и слушать, как шумят студенты.

А они шумят, можете мне поверить.

Домик небольшой, в два этажа. Хозяин разделил его на две квартиры. Я живу внизу. Наверху живет Линда, она работает в банке. Сама она из деревни, но умудрилась впитать в себя все самое плохое, что есть в городе. Все знает, все умеет.

Она красивая, ей чуть больше двадцати. Однажды, когда она забыла ключ, я открыл ей замок. Ободренный этим поступком, спросил:

— Не хочешь где-нибудь развлечься вечерком?

— Ой, я никогда не нарушаю своего золотого правила.

— Это какого же?

— Не встречаться с алкашами.

Спустя какое-то время у ее машины лопнула шина. Я сменил колесо. Тогда она сказала:

— Послушай, в тот раз… я была неправа. Была неправа!

Все становятся квази-американцами в худшем варианте.

Я встал. Все руки в масле и грязи.

Она продолжила:

— Мне не надо было говорить… ну, вы знаете…

— Да ладно, забудь.

Возможность прощать часто кружит голову и делает из тебя дурака.

Я сказал:

— Значит, ты не возражаешь, чтобы пойти куда-нибудь перекусить?

— Нет, я не могу.

— Что?

— Ты слишком старый.

В тот вечер, когда стемнело, я вышел во двор и снова проткнул ей шину.


Я люблю читать. Много читаю. Между запоями потребляю печатную продукцию. По большей части детективы. Недавно я закончил автобиографию Дерека Раймонда «Спрятанные досье».

Здорово.

Мужик что надо.

Мне было особенно интересно потому, что он перекинулся от выпивки. Вот что я написал над зеркалом в своей ванной:

Существование — это порой то, что наблюдатель-артиллерист видит на позиции врага в свой полевой бинокль. Далекий зловещий вид, внезапно попавший в фокус, с массой мерзких деталей.

Именно от мерзких деталей мне хотелось бы избавиться с каждым выпитым стаканом. Но они отпечатались в моей душе во всей своей красе. Их не стряхнуть.

Видит Бог, я пытался. Со дня смерти моего отца я заклинился на смерти. Думаю о ней целыми днями. Живу с ней, как с полузабытой песней.

Один философ, Ларошфуко, писал, что смерть напоминает солнце. Никто не может смотреть на нее в упор. Я много копался в книгах о смерти:

Шервин Наланд — «Как мы умираем».

Берт Кейзер — «Танцы с миссис С».

Томас Линч — «Похороны».

Не знаю, что я там искал:

          ответы

          утешение

          понимание?

Но ничего не нашел.

Внутри меня образовалась рана, которая до сих пор не заживает. После похорон священник сказал:

— Боль пройдет.

Мне захотелось заорать: «Да пошел ты, я не хочу, чтобы она проходила. Я хочу, чтобы она терзала меня, чтобы я не мог забыть!»

Мой отец был потрясающим человеком. С детских лет помню, как он вдруг сдвинет всю мебель в кухне, столы, стулья, к стенке. Потом подаст руку маме, и они начнут танцевать по кухне. Она задыхалась от смеха и кричала: «Вот как мы умеем!»

Что бы ни случалось, он говорил: «Пока ты можешь танцевать, дела идут неплохо».

Я никогда не танцую.

* * *

Мертвые дети не оставляют нам воспоминаний, они приходят к нам во снах.


Томас Линч. «Похороны»

~ ~ ~

Я сходил на могилу погибшей девушки. Ее похоронили на кладбище в Рахуне. Там же, где лежит любовник Норы Барнакл.

Не могу объяснить, почему мне захотелось начать отсюда. Могила моего отца находится на небольшом холмике. Я был в слишком растрепанных чувствах, чтобы заглянуть к нему и поздороваться. Бывают дни, когда я так остро ощущаю эту потерю, что даже не могу поздороваться.

Могила Сары Хендерсон оказалась у восточной стены. Одно из немногих мест на кладбище, куда заглядывает солнце. Кустарный, временный крест с надписью:

САРА ХЕНДЕРСОН

И все.

Я сказал:

— Сара, я сделаю, что смогу.

У ворот я нашел платный телефон и позвонил Кэти Б. Она сняла трубку на девятом гудке:

— Чего?

— Кэти, какие дивные манеры!

— Джек?

— Ну да.

— Как ты?

— На кладбище.

— Хорошо, что не в могиле.

— Поработать можешь?

— Разумеется, есть-то надо.

Я рассказал ей про Сару, сообщил все подробности и добавил:

— Поговори с ее школьными подружками, приятелем…

— Не учи ученого.

— Извини.

— Так и быть. Позвоню через несколько дней.

Клик.

~ ~ ~

Примерно год назад я шел домой вдоль канала. Было довольно поздно. Здесь постоянно что-то происходит после полуночи, такое уж место. Полно пьяниц, наркоманов, борцов за чистоту окружающей среды, уток и просто психов. Я как раз подхожу для такой компании.

Какой-то приезжий предложил мне купить у него пальто, но в остальном все было тихо-спокойно. Уже в конце канала я заметил девушку, стоящую на коленях перед мужчиной. Сначала я подумал, что она делает ему минет. Но потом заметил, как он поднял руку и ударил ее по голове. Я подошел сзади и засадил ему локтем под ребра.

Он упал на перила. Лицо девушки было в ссадинах, одна щека уже начала синеть. Я помог ей подняться.

— Он меня убьет, — сказала она.

Я снова поддал ему локтем, и он хрюкнул.

— Не думаю, — заметил я. Потом спросил: — Идти можешь?

— Попробую.

Я схватил мужика за рубашку,

          вверх

          раз

          два —

и через перила.

Пусть его собственный вес утащит его на дно.

Когда я открывал дверь в квартиру, до нас доносились крики и вой из канала. Она сказала:

— Наверное, он умеет плавать.

— И что из этого?

— Да ничего.

~ ~ ~

Я сотворил горячий виски в двух высоких стаканах:

          тонны сахара

          гвоздика

          галлон виски.

Дал ей один стакан и велел:

— Пей залпом.

Она послушалась.

Я поставил «Одинокую звезду», начав с «Удивленных».

Она спросила:

— Это «Кантри и вестерн»?

— Точно.

— Дрянь.

— Ты пей, скоро тебе будет безразлично.

Я внимательно присмотрелся к ней. Торчащие волосы, проколотая бровь, тонна черной туши на ресницах. Под всем этим пряталась хорошенькая девушка. Ей могло быть и шестнадцать, и тридцать шесть. Говорила она с лондонским акцентом, немного с примесью провинциального ирландского.

Неудивительно, что она мне понравилась.

На левой руке множество серебряных браслетов. Но им все же не удавалось скрыть старые следы. Я сказал:

— Ты наркоманила.

— Ты что, добрый дядюшка Билл?

— Был когда-то.

— В смысле?

— Был полицейским.

— Мама родная!

Так я познакомился с Кэтрин Беллинггем. Ее занесло в Голуэй вместе с рок-группой. Группа развалилась, а она осталась тут.

— Я пою, — сообщила она.

И без всякого предупреждения запела «Трою». Непростая задача, если нет аккомпанемента. Я никогда не был слишком большим поклонником О'Коннора, но, слушая ее, я изменил мнение.

В ее исполнении это было изумительно. Я так поразился, что поднял стакан и посмотрел на жидкость в нем на свет.

— Здорово, ничего не скажешь.

Она тут же запела «Сердце женщины».

Да, придется пересмотреть свое мнение и о Мэри Блэк.

Такое впечатление, что я слышал эти песни впервые. Когда она замолчала, я сказал:

— Черт, ты здорово поешь.

— Правда, без дураков?

Я налил еще виски и предложил:

— Давай выпьем за красоту.

Она не притронулась к стакану и сказала:

— Я никогда не пела следующей песни, но я так напилась… — И она запела «Нет женщины, нет слез».

Я — алкоголик. У меня часто бывает такое настроение. Но, слушая ее, я пожалел, что у меня нет колумбийского виски — оно покрепче. С другой стороны, мне стало казаться, что я уже выпил.

Кэти допела до конца и сказала:

— Все, концерт окончен.

Я брякнул не подумав:

— Только тот поет таким чистым голосом, кто живет в настоящем аду.

Она кивнула:

— Кафка.

— Что?

— Это он сказал.

— Ты его знаешь?

— Я знаю ад.

* * *

Жалоба


~ ~ ~

В Ирландии говорят: «Если нужна помощь, иди в полицию; если не нужна помощь, тоже иди в полицию».

Я сходил.

После увольнения я каждые несколько месяцев получаю письмо следующего содержания.

МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ


В соответствии с условиями Вашего увольнения Вы обязаны вернуть все принадлежащее государству имущество и оборудование (см. статью 59347А Инструкции по обмундированию и оборудованию).

Мы выяснили, что Вы не вернули предмет 8234 — шинель.

Надеемся на скорейшее возвращение данного предмета.

С уважением, Б. Финнертон.

Я смял последнее письмо и швырнул его в мусорную корзину через комнату. Промахнулся. Пока я упаковывался в предмет 8234, на улице хлестал дождь.

Предмет подходил мне идеально.

Единственная ниточка, связывавшая меня с моей несостоявшейся карьерой.

Вернуть его? Да пусть застрелятся.

Кленси из Роскоммона, мой бывший коллега, сильно вырос по службе. Я стоял у полицейского участка и думал, будет ли он рад мне.

Глубоко вздохнул и вошел. Полицейский, лет двадцати от роду, спросил:

— Да, сэр?

«Господи, как же я постарел», — подумал я.

— Я бы хотел повидать мистера Кленси. Не знаю, в каком он сейчас звании.

Глаза мальчишки вылезли из орбит.

— Старшего полицейского инспектора? — спросил он.

— Наверное.

Он посмотрел на меня с подозрением:

— Вам назначено?

— Скажи ему, Джек Тейлор пришел.

Он подумал и заявил:

— Я проверю. Ждите здесь.

Я послушался.

Почитайте доску объявлений. Может показаться, что полиция — этакое теплое местечко. Я-то знал, что это не так

Сопляк вернулся:

— Старший инспектор примет вас в комнате для допросов. Я вас провожу.

Что он и сделал.

Комната была окрашена в ярко-желтый цвет. Единственный стол, два стула. Я сел на тот, где обычно сидит подозреваемый. Подумал, не снять ли пальто, но решил, что тогда они отнимут его. Не стал раздеваться.


Открылась дверь, и вошел Кленси. Совсем не тот зверюга, как я его помнил. Он, как говорится, набрал вес. Правильнее будет сказать, растолстел. Что, вне сомнения, больше к лицу старшему инспектору. Лицо красное, щеки обвисли.

— Это надо же! — удивился он.

Я встал и сказал:

— Старший инспектор.

Ему понравилось. Он предложил мне сесть.

Я сел.

Мы не торопились, приглядывались, оценивали друг друга. Обоим не понравилось то, что мы видели.

Он спросил:

— Чем могу тебе помочь, парень?

— Всего лишь капелькой информации.

— Вот как…

Я рассказал ему о девушке, о просьбе матери.

Он сообщил:

— До меня дошло, что ты стал кем-то вроде частного сыщика.

Я не стал отвечать, лишь кивнул.

— Я ожидал от тебя большего, Джек.

— Больше чего?

— Больше, чем обирать убитую горем женщину.

Слышать это было больно — уж слишком похоже на правду. Он пожал плечами и добавил:

— Я помню дело. Самоубийство.

Я рассказал о телефонном звонке.

Он с отвращением вздохнул:

— Может, ты сам и позвонил?..

Я сделал последнюю попытку:

— Могу я посмотреть досье?

— Ты что, совсем спятил?.. Пойди протрезвей…

— Это означает «нет»?

Он встал, открыл дверь, и я попытался придумать какую-нибудь блестящую реплику на выход. Ничего не придумалось. Пока я ждал, что меня выведут, он сказал:

— И не мешайся под ногами, Джек.

— Уже не мешаюсь.

~ ~ ~

Я направился в пивную «У Грогана». Утешал себя тем, что пальто не отобрали. Шон стоял за стойкой.

— Кто съел твой пирожок? — спросил он.

— Да пошел ты…

Я ринулся к своему обычному столику и плюхнулся на стул. Немного погодя Шон принес мне виски.

— Судя по всему, ты все еще пьешь, — заметил он.

— Я работал… Понял?

— По тому делу?

— По какому же еще?

— Да поможет Бог этой бедной женщине.

Потом, когда я уже набрал скорость в смысле выпивки, я сказал Шону:

— Извини, я сегодня слегка расчувствовался.

— Слегка?

— Давление. Не переношу, когда на меня давят.

Он перекрестился:

— Слава богу. И больше ничего?

* * *

Когда частному детективу удается раскрыть преступление?

Никогда!


Эд Макбейн

~ ~ ~

Некоторые люди живут так, будто вся их жизнь — сплошное кино. Саттон жил так, будто его жизнь — плохое кино.

Говорят, разница между одним другом и отсутствием друзей — бесконечность. Я с этим согласен. И с тем, что нельзя назвать неудачником человека, у которого есть друг. Вынужден с этим согласиться.

Саттон — мой друг. Когда я еще только начинал служить в полиции, меня послали на границу. Нудное задание, бесконечные дожди. Мечтаешь о хорошей выпивке. Но тебе дают только холодные сосиски и чипсы в какой-то хижине.

Отдохнуть можно было только в пивной.

Я пил в заведении, названном «На границе» человеком, у которого было богатое воображение. Когда я там впервые появился, бармен сказал:

— Ты легавый.

Я громко расхохотался и холодно поглядел на него.

— Я — Саттон, — сказал он.

Он походил на Алекса Фергюсона. Не на молодого, а на громогласного шоумена на закате славы.

— Почему ты в полиции? — спросил он.

— Чтобы позлить отца.

— А, ненавидишь старика?

— Нет, я его люблю.

— Ты просто запутался, да?

— Хотел проверить, станет он меня останавливать или нет.

— Стал?

— Нет.

— Ну тогда можешь собирать вещички.

— Да теперь мне вроде понравилось.

Несколько месяцев, пока я служил на границе, я пил в обществе Саттона. Однажды мы поехали на танцы в Южную Арму, и я его спросил:

— Что мне там понадобится?

— Армалитка.

Я ехал на танцы в предмете 8234, и Саттон спросил:

— Слушай, а ты на танцах пальто снимешь?

— Может быть.

— И еще. Молчи.

— Почему?

— Тут бандитов навалом. Из-за твоего произношения мы можем попасть в передрягу.

— Так как я приглашу девушку? Суну записку?

— Господи, Тейлор, это же танцы. Мы будем пить.

— Я могу показать им свою дубинку.

Вечер превратился в сущий кошмар.

Танцплощадка была забита парами. Ни одной одинокой дамы в пределах видимости.

— Они тут все по парам, — сказал я Саттону.

— Естественно, это же север, здесь не перебдишь.

— Лучше бы мы просто пошли в пивнушку.

— И лишились бы общества.

Оркестр сохранился еще с доджазовых времен. Девять мужиков в синих блейзерах и белых штанах. Труб — больше, чем в армии.

Любой армии.

Их репертуар простирался от Хаклбака до крещендо «Бич бойз», захватывая по пути евроазиатские хиты.

Вам не узнать, что такое ад, если вы не стояли во влажном танцевальном зале в Южной Арме в толпе, подпевающей «Серфинг сафари».

На обратном пути, пока Саттон осторожно двигался по опасной дороге, я заметил фары в зеркале заднего обзора и сказал:

— Ну и дела.

Машина несколько раз пыталась нас обогнать, но с Саттоном шутки плохи. Правда, оторваться от них нам удалось только у границы.

Я спросил:

— Как ты думаешь, что это было?

— Ничего хорошего.

— Значит…

— Что хорошего ждать от людей, которые преследуют тебя в четыре утра?

* * *

То, что остается, не всегда лучше того, что потеряно.


~ ~ ~

Саттон переехал в Голуэй.

Я спросил:

— Ты меня преследуешь?

— А как же!

Он решил, что станет художником.

— Какой из такого засранца художник, — сказал я.

Но у него был талант. Не знаю, что больше — ревновал я или завидовал. Скорее всего — и то и другое, причем одно чувство питало другое, чисто по-ирландски. Его холсты начали продаваться, и он решил жить как художник. Купил себе коттедж в Клифдене. Если честно, я думал, что он станет полным засранцем.

О чем ему и сообщил.

Он засмеялся:

— Это только видимость; как и счастье, долго не продлится.

Так и вышло.

Через несколько месяцев он снова стал таким же, каким был. Дожди Голуэя могут разрушить все ваши мечты.

Саттон в своем худшем варианте был все равно лучше, чем большинство людей в их лучшем.

После встречи с Кленси я позвонил Саттону и попросил:

— Помоги.

— Что случилось, чувак?

— Полиция!

— А, эти гады… И что они?

— Не хотят мне помочь.

— Тогда плюхнись на колени и возблагодари Господа.

Мы договорились встретиться «У Грогана». Когда я пришел, он оживленно беседовал с Шоном.

— Эй, ребята! — крикнул я.

Шон выпрямился. Настоящий подвиг. Его кости даже скрипнули от усилия.

— Тебе нужно принимать теплые ванны, — посочувствовал я.

— Мне не помешало бы чудо, будь оно все проклято.

Затем они оба уставились на меня.

— Что? — спросил я.

Они сказали в унисон:

— Что-нибудь новенькое заметил?

Я огляделся. Та же старая пивнушка, шеренга печальных, потрепанных алкашей у стойки, привязанных к своим кружкам мечтами, которые давно уже не имели значения. Я пожал плечами. Что не так-то легко для сорокапятилетнего человека.

Шон сказал:

— Слепой придурок, смотри туда, где были клюшки.

Картина Саттона. Я подошел поближе. Изображена молодая блондинка на пустынной улице. С тем же успехом это могла быть бухта Голуэя. Кто-то из мужиков сказал:



— Мне клюшки больше нравились.

— Способный, правда? — восхитился Шон.

Он отошел, чтобы сделать нам кофе

          с коньяком

          и

          без коньяка.

— У меня выставка в галерее Кенни. Эту оценили в пятьсот гиней.

— Гиней?!

— Ну да. Классно, да? Тебе нравится?

— Это бухта?

— Это «Блондинка за углом».

— А…

— У Дэвида Гудиса есть такой детектив, он его написал в 1954 году.

Я поднял руки:

— Давай семинар проведем попозже.

Он ухмыльнулся:

— Вечно ты все изгадишь.

Я рассказал ему о своем новом деле.

Он сказал:

— Сейчас многие ирландские подростки кончают жизнь самоубийством.

— Знаю-знаю, но в этом звонке матери есть что-то…

— Еще один больной урод.

— Может, ты и прав.

Потом мы спустились по Шоп-стрит. У входа в магазин какая-то румынка дула в оловянный свисток. Во всяком случае, делала это время от времени. Я подошел и сунул ей несколько бумажек

Саттон воскликнул:

— Господи, да нельзя их поощрять!

— Я заплатил, чтобы она перестала.

Она не перестала.

Какой-то мужик жонглировал горящими факелами. Один он уронил, но ничуть не смутился. К нам шел полицейский. Саттон кивнул ему, он отдал нам честь.

— Надо же!

Саттон с любопытством взглянул на меня:

— Ты скучаешь?

Я знал, о чем он, но все же сказал:

— По чему скучаю?

— По полиции.

Я не знал и так и ответил:

— Не знаю.

Мы вошли в здание галереи как раз в тот момент, когда неудачник воришка засовывал книгу Патрика Кавана в брюки. Дес, хозяин галереи, проходя мимо, заметил это и рявкнул:

— Положь на место!

Воришка послушался.

Мы прошли через первый этаж и вышли к галерее. Выставлены были две картины Саттона, на обеих — наклейки «Продано».

Том Кенни сказал:

— Ты становишься известностью.

Высота, которой соответствует цена картин.

Я сказал Саттону:

— Можешь бросить дневную работу.

— Какую работу?

Трудно сказать, кому из нас больше понравился его ответ.

Несколько следующих дней мы занимались расследованием. Пытались найти свидетелей «самоубийства». Таковых не оказалось. Поговорили с учительницей девушки, ее школьными друзьями и почти ничего не выяснили. Если Кэти Б. ничего не раскопает, дело можно считать законченным.

Вечер пятницы я решил провести спокойно. Пиво и чипсы принести домой. Увы, пиво я до дома не донес. Только чипсы. Купил еще кусок рыбы. Какой-никакой ужин.

Нет ничего более успокаивающего, чем пропитанные уксусом чипсы. Пахнут детством, которого у тебя никогда не было. Я приближался к своему дому в довольно хорошем настроении. Первый удар я получил, когда свернул к своей двери. По шее. Затем удар по почкам. Странно, но я почему-то не выпускал из рук чипсы. Два мужика. Здоровых. Они отделали меня очень профессионально. Череда пинков и ударов в точном ритме. Без злобы, но с любовью к делу. Я почувствовал, что мне сломали нос. Честное слово, я слышал хруст. Один из них сказал:

— Возьми его руку и расправь пальцы.

Я попытался сопротивляться.

Затем растопыренные пальцы лежали на мостовой. Она казалась холодной и мокрой. На них дважды опустился ботинок. Я заорал во все горло.

На этом побои закончились.

Другой сказал:

— Не сможет какое-то время играть с собой.

Затем голос у самого моего уха:

— Не суй свой нос в чужие дела.

Мне хотелось закричать: «Позовите полицию!»

Когда они уходили, я попытался сказать: «Могли бы сами купить себе чипсы», — но рот был полон крови.

* * *

Эти мгновения перед концом…


~ ~ ~

Четыре дня я провалялся в лихорадке в больнице университета Голуэя — местные все еще называют ее районной. Если вы там побывали, значит, вас поимели. Но если вы там, считайте, что вам повезло.

Какая-то женщина из старого предместья сказала:

— Когда-то у нас были желудки, только есть было нечего. Теперь есть еда, а желудков нет.

Или:

— Лапочка, негде просохнуть. Когда было — где, у нас не было одежды.

Попробуй поспорь.

Я пришел в себя и увидел, что доктор-египтянин просматривает мою историю болезни.

— Из Каира?

Он сухо улыбнулся:

— Снова к нам, мистер Тейлор?!

— Не по своей воле.

До меня доносились звуки больничного радио. Габриель пела «Восстань».

Я бы спел с ней и ее оркестром «Стучусь в дверь рая», но губы сильно распухли. Я читал, что, когда она снова вернулась в музыку, голову отца ее бойфренда нашли на свалке в Бриксоне.

Я рассказал бы об этом врачу, но он уже ушел. Появилась сестра и сразу же стала взбивать мою подушку. Они начинают это делать, когда только им кажется, что вам удобно.

Левая рука забинтована.

— Сколько сломано? — спросил я.

— Три пальца.

— А нос?

Она кивнула и сказала:

— К вам пришли. Пустить?

— Конечно.

Я ожидал увидеть Саттона или Шона. Но это оказалась Энн Хендерсон. Она ахнула, увидев меня.

— Видели бы вы другого парня, — сказал я.

Она не улыбнулась. Подошла поближе:

— Это из-за меня?

— Что?

— Это из-за Сары?

— Нет… нет, конечно нет.

Она поставила пакет на тумбочку:

— Я принесла вам виноград.

— А виски случайно не найдется?

— Виски вам сейчас нужно меньше всего.

В дверях возник Шон и пробормотал, скрываясь:

— Боже милостивый!

Энн Хендерсон наклонилась, поцеловала меня в щеку и прошептала:

— Не пейте. — И ушла.

Шон пошатываясь приблизился ко мне:

— Видать, ты кому-то здорово нагадил.

— Именно.

— Кто-нибудь вызвал полицию?

— Это и были полицейские.

— Брешешь.

— Я ботинки видел, гораздо ближе, чем мне хотелось бы. Они точно из полиции.

— Господи! — Он сел — выглядел он хуже, чем я себя чувствовал, — потом поставил на кровать большой пакет и объяснил: — Здесь то, что тебе может понадобиться.

— А выпить?

Я чувствовал себя так, будто я сумасшедший священник из «Отца Теда». Пошуровал в пакете:

          шесть апельсинов

          плитка шоколада

          коробка печенья

          дезодорант

          пижама

          четки.

Я вынул четки и спросил:

— Чего тебе наговорили про мое состояние?

Он сунул руку в карман и вытащил четвертинку виски.

— Да благословит тебя Господь! — сказал я.

Я отпил прямо из бутылки, почувствовал, как шевельнулся мой разбитый нос. Виски дошло до сердца и растеклось по саднящим ребрам.

— Крепко.

Шон кивнул и вроде задремал.

— Эй! — закричал я.

Он аж подскочил. Казался потерянным, нет, еще хуже, старым. Сказал:

— Жара… Господи… почему есть такие места, где жарко, как в печке?

Наверное, подействовали болеутоляющие уколы, но я был совсем без сил. Спросил:

— Где Саттон?

Шон отвернулся, и я насторожился:

— В чем дело? Давай выкладывай.

Он повесил голову и что-то пробормотал.

— Говори внятно… Ненавижу, когда ты бормочешь.

— Был пожар.

— Боже!

— С ним все в порядке, но дом сгорел. Со всеми картинами.

— Когда?

— Тогда же. В ту ночь, когда тебя избили.

Я покачал головой. Это я плохо придумал. Виски плескалось у меня за веками.

— Что, черт возьми, происходит? — воскликнул я.

Снова появился врач и сказал:

— Мистер Тейлор, вам нужно больше отдыхать.

Шон встал, положил руку мне на плечо:

— Я еще приду сегодня.

— Меня здесь не будет. — Я спустил ноги с кровати.

Врач забеспокоился:

— Мистер Тейлор, я настаиваю, чтобы вы легли.

— Я ухожу… ВСВ, так это у вас называется?

— ВСВ?

— Вопреки совету врача. Бог мой, вы что, не смотрите «Скорую помощь»?

У меня на мгновение закружилась голова, но виски придало уверенности. Все мое существо вопило от нетерпения — так хотелось выпить пива. Много-много.

На лице Шона отразились все страдания мира, когда он сказал:

— Джек, будь разумным.

— Разумным? Это не по моей части.

Я неохотно согласился взять такси. Когда меня катили на коляске к выходу, медсестра сказала:

— Ты настоящий придурок.

* * *

Шик-блеск


~ ~ ~

Монахиня читала Патрицию Корнуэлл. Увидев, что я взглянул на обложку, сказала:

— Я предпочитаю Кэти Рейхе.

Ну что на это скажешь? Вежливого ответа уж точно не найдешь. Я спросил:

— Я приехал слишком рано?

Она неохотно отложила книгу:

— Еще полчаса. Можете пока погулять.

Что я и сделал.

Монастырь Бедной Клары стоит в самом центре города. Здесь каждое воскресенье в половине шестого утра бывает месса. Такое впечатление, что переносишься лет на пятьдесят назад.

Или вообще в Средневековье.

Сам обряд, запах ладана, латинские интонации погружали в благодать, описать которую невозможно.

Я не знал, почему прихожу сюда. Спросите меня, во что я верю, и я потянусь к газете, где есть расписание скачек. Как-то я, не подумав, рассказал об этом Кэти Б. С тех пор она меня все время дразнит.

— В чем дело? Можно подумать, ты язычница.

— Я буддистка.

— Ну видишь, о чем я? С чего бы тебе сюда приходить?

— Это как в телесериале «Возвращение в Брайдсхед».

— Что?

— В Англии католицизм исповедуют немногие избранные. Ивлин Во, Грэм Грин и так далее.

Она меня утомила. Сейчас я смотрел, как она приближается к монастырю. Я ее предупредил:

— Оденься соответствующе. Не на гулянку собралась.

На ней было длинное платье. Вполне годится для бала в «Банке Ирландии», но для мессы? Затем я заметил ботинки, те самые, и сказал:

— Ботинки!

— Я их почистила.

— Но они синие.

— Монахиням нравится синий цвет.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела «Агнцы Божьи».

Тут она заметила мой нос, пальцы в гипсе и подняла брови. Я все рассказал. Она восхитилась:

— Вот здорово.

— У тебя что, крыша поехала?

— Как ты думаешь, они за мной придут?

— Нет никаких «они»… просто совпадение.

— Ну да… как же.

Зазвонил колокол. Кэти спросила:

— Откуда я узнаю, что надо делать?

— Делай то же, что и я.

— Тогда нас обоих выставят.

Внутри маленькой церкви было тепло и уютно. Кэти схватила листок со словами гимнов и взвизгнула:

— Они тут поют!

— Это не для тебя.

Но я ошибся.

Прихожане пели гимны хором. Кэти — громче всех. Когда месса закончилась, к нам подошла монахиня и поздравила ее, сказав:

— Хотите как-нибудь еще спеть в воскресенье?

Я тут же вмешался:

— Она не наша.

Кэти и монахиня посмотрели на меня с глубоким презрением. Я отошел в сторону.

Прибыл отец Малачи. Не успел слезть с велосипеда, как закурил сигарету.

Я сказал:

— Ты опоздал.

Он улыбнулся:

— Куда опоздал?

Малачи был очень похож на Шона О'Коннери минус

          загар

          гольф.

Я не назвал бы его другом. У священников другие привязанности. Я знал его с детства. Он оглядел мои раны и сделал вывод:

— Все пьешь?

— Это тут ни при чем.

Он вынул сигареты. Хорошие. Бело-зеленая пачка. Крепкие, как пинок мула, и настолько же смертельные.

Я заметил:

— Ты все куришь.

— Я и Бет Дэвис.

— Она умерла, между прочим.

— Я это и имею в виду.

Он проследил за двумя монахинями и заметил:

— Шик-блеск

— Что?

— Аккуратистки. Тут им нет равных.

Я огляделся.

— Как сейчас церковь относится к самоубийству?

— Собрался покинуть нас?

— Я серьезно. Все еще не разрешают хоронить самоубийц около церкви?

— Ну ты здорово отстал от жизни, Джек

— Это ответ?

— Нет, это печальный факт.

* * *

Факты


~ ~ ~

Мы с Кэти Б. перекусывали на природе. Под Испанской аркой. Ели китайскую еду и смотрели на воду. Она сказала:

— Я сделала отчет.

— Давай сначала поедим.

— Ладно.

Я кинул несколько кусков курицы лебедям. Похоже, им не очень понравилась китайская кухня.

Подошел пьянчуга и попросил:

— Дай пятерку.

— Я дам тебе фунт.

— Ладно, только евро не давай.

Он загляделся на еду, я предложил ему мою порцию. Он неохотно взял и поинтересовался:

— Иностранная?

— Китайская.

— Через час снова есть захочется.

— Но у тебя ведь есть мой фунт.

— И мое здоровье.

Он зашаркал прочь и начал приставать к каким-то немцам. Они его сфотографировали.

Кэти сказала:

— Можно я тебе кое-что расскажу, прежде чем делать отчет?

— Валяй, я люблю слушать.

Она заговорила:

— Мой отец был посредственным бухгалтером. Он почти до пятидесяти лет проработал, и его ни разу не повысили. Мать непрерывно грызла его. Лучше всего помню, что у него было десять костюмов. Все совершенно одинаковые. Мать их ненавидела. Ирландцы про таких, как она, говорят: «ужас Господний». Он всегда был ко мне добрым и щедрым. Мне было девять, когда его выгнали с работы из-за пьянства. А мать выгнала его из дому. Он забрал свои десять костюмов и ушел жить на вокзал Ватерлоо. Он жил там, в тоннеле. Надевал чистый костюм и выбрасывал его, когда он становился грязным. В своем последнем костюме он шагнул под поезд, который выходил из Саутхэмптона в 9:05.

— Экспресс.

— Из-за матери я его ненавидела. Но когда я сообразила, что она такое, я начала его понимать. Я где-то прочла, что мать Хемингуэя послала ему ружье, из которого застрелился его отец. После смерти матери я разбирала ее вещи и нашла расписание вокзала Ватерлоо. Похоже, она рассчитывала на такой финал.

Она плакала, слезы катились по лицу и падали в вермишель, стекали, как дождь по стеклу. Я открыл одинокую бутылку вина и протянул ей.

Она отмахнулась:

— Я в порядке. Ты по-прежнему ничего не смыслишь в технике?

— Да.

— Тогда постараюсь объяснить попроще. Я ввела в компьютер кое-какие данные насчет самоубийств среди подростков и два раза попала в точку. Когда-нибудь слышал о Плантере?

— Который делает арахисовое масло?

— Нет, у него огромный магазин «Сделай сам» на задах площади Короля Эдуарда.

— Там, где сейчас новый «Даннес»?

— Да.

— Черт, площадь Короля Эдуарда! Слушай, это же самый центр города. Как это по-ирландски!

Она смерила меня взглядом:

— Из трех самоубийств среди подростков три девушки работали там хотя бы не полный рабочий день.

— И что?

— А то, что странно это. Хозяин, Бартоломео Плантер, — переселившийся шотландец. Денег навалом.

— Это неубедительно, Кэти.

— Еще не все.

— Давай дальше.

— Догадайся, кто охраняет магазин?

— Не знаю.

— Зеленая гвардия.

— И?

— Они пользуются услугами Ирландской земельной лиги.[1]

— Вот как?!

— Именно. — Она взяла бутылку и отпила глоток. — Что теперь, красавчик?

— Думаю, мне стоит повидать мистера Плантера.

— Мистера Форда.

— Форда?

— Он там менеджером.

— Ладно, пойду к нему.

Она посмотрела на воду, потом сказала:

— Хочешь трахнуться?

— Что?

— Ты меня слышал.

— Господи, да тебе же… Сколько? Девятнадцать?

— Ты собираешься расплачиваться со мной за работу?

— Да… скоро.

— Тогда хотя бы переспи со мной.

Я встал:

— Что-нибудь еще?

— Конечно.

— Слушаю.

— Мистер Плантер любит играть в гольф.

— Вряд ли это можно назвать подозрительным поведением.

— Можно, если знать, с кем он играет.

— С кем же?

— Со старшим инспектором Кленси, вот с кем.

Я пошел прочь.

* * *

«Сделай сам»


~ ~ ~

Чуть было не сказал, что надел свой лучший костюм, но на самом деле он у меня всего один. Купил его в Оксфэме два года назад. Темно-синий, с узкими лацканами. Придает мне солидности. Помните видео с Филом Коллинзом (Phil Collins), где он сразу в трех экземплярах? Вот такой и у меня костюм. Оставалось только надеяться, что я не похож на Фила Коллинза.

У меня была белая рубашка, которую я, к несчастью, постирал вместе с синей футболкой. Приходилось довольствоваться тем, что есть. Слегка распущенный галстук, чтобы добиться эффекта «Мистер, положил я на все это с прибором». Прочные коричневые ботинки, По обуви можно судить о человеке. Поплевал на них и тер, пока они не засверкали, как зеркало.

Взглянул на себя в зеркало. Спросил сам себя: «Ты купил бы у этого человека машину?»

Нет.

Потом позвонил Саттону на мобильный. Пообщался с автоответчиком и оставил послание. Пошел в город, стараясь ощущать себя гражданином. Не очень получалось. Проходил мимо аббатства, зашел и поставил свечу святому Антонию, который находит потерянные вещи. Мне пришло в голову, что стоит попросить его найти меня самого, но это показалось мне слишком театральным. Люди шли на исповедь, и как бы мне хотелось также легко получить очищение.

У аббатства монах-францисканец пожелал мне доброго утра. Он так и светился здоровьем. Моего возраста, но ни одной морщины на лице.

Я спросил:

— Вам нравится ваша работа?

— Это работа во славу Господа.

Так мне и надо, нечего спрашивать. Я пошел дальше, к площади Короля Эдуарда. Прошел через «Даннес», где увидел шесть рубашек. Мне такие не по карману. Двинулся дальше — в магазин Плантера. Огромный. Он занимал всю бывшую парковку. В приемной спросил мистера Форда.

Девица поинтересовалась:

— Вам назначено?

— Нет.

— Понятно.

Но ей ничего не было понятно. Она позвонила куда-то и сообщила, что мистер Форд меня примет.

Я поднялся на лифте на пятый этаж. Офис был довольно скромным. Форд говорил по телефону. Он жестом пригласил меня сесть. Он был маленький, лысый, в костюме от «Армани». Сдержанно-энергичный с виду. Закончив разговор, повернулся ко мне.

— Спасибо, что приняли меня, — сказал я. — Я — Джек Тейлор.

Он слегка улыбнулся. Мелкие желтые зубы. Роскошный костюм и скверные зубы. В улыбке не было ни капли тепла. Он сказал:

— Вы так произнесли свое имя, будто оно должно для меня что-то значить. Но я о вас никогда не слышал.

Я тоже умею улыбаться. Продемонстрировал, чего можно добиться с помощью хорошей пасты, и сообщил:

— Я расследую смерть Сары Хендерсон.

— Вы полицейский?

— Нет.

— Тогда кто?

— Никто.

Приятно отплатить той же монетой. Он сообразил:

— Значит, я не обязан с вами разговаривать?

— Разве что из обычной порядочности.

Он обошел стол, поправил острую как бритва складку на брюках и сел на край стола. Ноги чуть-чуть не доставали до пола. Туфли свои он покупал в «Бэлли». (Я-то прекрасно знаю все, что не могу себе позволить.) Носки с ярким рисунком.

— Нет серьезной причины, почему бы мне не отправить вас отсюда к чертям собачьим, — заявил он.

Я сообразил, что парень обожает говорить, просто тает от звука своего голоса. Я сказал:

— Вас не удивляет, что три девушки, которые умерли, работали здесь?

Он хлопнул себя по коленке.

— Вы представляете себе, сколько сотен служащих проходит через эти двери? Было бы странно, если бы они все оказались бессмертными.

— Вы знали эту девушку?

Похоже, я не понимал, что значит «сардонический», пока не услышал его смех.

— Сильно в этом сомневаюсь, — ответил он.

— Вы не могли бы сказать точнее? Сделайте одолжение ее матери.

Он соскочил со стола, нажал на кнопку Интеркома и сказал:

— Мисс Ли, принесите мне досье Сары Хендерсон. — И сел, весь из себя спокойный и расслабленный.

Я заметил:

— Впечатляет.

— Что, Интерком?

— Нет, как вы уверенно, ни разу не запнувшись, выдали имя девушки.

— Именно поэтому я здесь и сижу в костюме ценой в три штуки, а на вас… как бы это сказать… воспоминания о позапрошлом годе.

Появилась секретарша с тоненькой папкой. Форд потянулся за очками: естественно, это было пенсне. Издал несколько звуков, что-то вроде

          гммм…

          хмм…

          а…

Затем закрыл папку и заявил:

— Девица была прогульщицей.

— Кем?

— Не любила работать. Нам пришлось с ней расстаться.

— И все?

— Все. Увы, она, как бы это сказать, брак. Никакого будущего.

Я встал:

— Вот тут вы правы. У нее точно нет никакого будущего.

* * *

…Самоуверенно считал, что границы отчаяния полностью исследованы.


~ ~ ~

Саттон теперь жил в «Скеффе». Как и все другие здания в Голуэе, оно было недавно перестроено. Любое освободившееся место в городе тут же занимали под «роскошные апартаменты».

Саттона я нашел в баре наедине с кружкой «Гиннеса». Меня это воодушевило.

— Привет, — поздоровался я.

Он не ответил, мельком взглянул на мои слегка подживающие раны и кивнул. Я сел на стул рядом и жестом попросил бармена принести мне пива.

— Помнишь Кору?

Отрицательное мотание головой и:

— Забыл, что я не местный?

Прибыло пиво, я собрался расплатиться, но Саттон остановил меня, сказав бармену:

— Запиши на мой счет.

— У тебя есть счет?

— Полагается художнику… Вернее, художнику-погорельцу.

Я подумал, что лучше выложить все сразу.

— Нападение на меня, твой пожар — я не думал, что они связаны. Или вообще с чем-то связаны.

— А теперь?

— Считаю, что все это сделано умышленно. Мне… очень жаль.

— Мне тоже.

Мы помолчали, потом он попросил:

— Расскажи поподробнее.

Что я и сделал.

Рассказ занял больше времени, чем я думал, и счет сильно вырос. Когда я закончил, он подвел итог:

— Подонки.

— Не то слово.

— Доказать что-нибудь можешь?

— Ничего.

Я рассказал ему о Зеленой гвардии, охранной фирме и добавил:

— Они нанимают полицейских.

— Понятно. И ты думаешь, что…

— Хочу поглядеть, есть ли среди них те, кто напал на меня.

— И что потом?

— Расплатиться.

— Мне это нравится. Я с тобой.

— Нужно бы встретиться с мистером Плантером. Или он, или Форд убили ту девушку. Я хочу знать как и почему.

— Плантер — богатая гнида.

— Да уж.

— Наверняка много о себе думает.

— Уверен.

Он сделал большой глоток. Вокруг рта появились усы из белой пены.

— Думаешь, он любит картины? — спросил он.

— Разумеется.

— Тогда надо подумать.

— Валяй.

— Хочешь чего-нибудь пожрать или просто упиться?

— Просто упиться — гораздо интереснее.

— Бармен!

* * *

…Стражи, ежедневно оставляющие…

реальные

морщины и шрамы

на времени.


~ ~ ~

На следующий день я помирал. Не обычное похмелье, а настоящее стихийное бедствие. Такое, что хочется крикнуть: ПРИСТРЕЛИТЕ МЕНЯ!

Я пришел в себя около полудня. Вчерашние события до четырех часов дня я еще кое-как мог восстановить. Дальше — пустота. Будто выжгли напалмом. Знаю только, что мы с Саттоном в финале оказались в баре «У О'Ничтейна».

Смутно помнил

          хоровод с норвежцами

          армрестлинг с вышибалой

          двойной «Джек Дэниелс».

Скомканная одежда валялась около окна, остатки принесенной ночью из ресторана еды — под стулом. Наступил на чипсы и что-то, оказавшееся позеленевшим куриным крылышком.

Господи!

Пришлось всерьез проблеваться. Утренняя молитва. Старый привычный ритуал: я на коленях перед унитазом.

«Твайфордз»!

Они делают надежные посудины.

Наконец моя система, освободившись от всего, от чего только можно, перешла к спазматическим рвотным позывам. Такого рода, когда кажется, что кишки вот-вот вылезут через гортань. Гортань. Хорошее слово, подходящее. В нем есть медицинская отстраненность.

Мне нужно было выпить стакан. Господи, мне нужна была целая бутылка! Но тогда я потеряю еще нескольких дней. А мне надо отомстить, поймать преступников. Трясущимися руками я попытался скрутить косячок. Саттон дал мне немного гашиша, сказал: «Прямиком из Алжира. Серьезное дерьмо. Обращайся уважительно».

Никак не мог скрутить сигарету. Пошел к буфету, нашел завалявшуюся булку с вишневой начинкой. Выскреб начинку. Нагрел гашиш в фольге и запихнул в булку. Затем сунул ее в микроволновку и поставил на ускоренный режим.

Видок получился еще тот. Когда булка остыла, я рискнул откусить кусок. Эй, не так уж плохо. Я съел все, запивая водой.

Улетел аж на орбиту.

Булка с гашишем очень подходит для путешествий в космосе. Могу лично подтвердить.

Я снова провалился в негу. Мой разум на цыпочках протискивался сквозь тюльпаны. Я сказал вслух… (или не сказал?):

— Мне нравится моя жизнь.

Это было самым верным показателем моего состояния. Прошло немало времени, я начал искать что бы пожевать и стал приглядываться к зеленому цыпленку. К счастью, замороженная пицца странным образом пережила мои последние эскапады, так что я занялся ею. Где-то на половине заснул. Проспал шесть часов. Если мне что и снилось, то «Отель „Калифорния“».


Когда я очнулся, похмелье слегка прошло. Не окончательно, но все же стало легче. После душа и очень осторожного бритья я пошел к полке, где стояли мои видеокассеты. Там их не очень много, но все самые-самые:

          «Париж, Техас»

          «Однажды на диком Западе»

          «Бульвар Сансет»

          «Двойная гарантия»

          «Путь Каттера»

          «Боевые псы».

В 1976 году Ньютон Торнберг написал роман «Каттер и Боун». Трое людей, чья жизнь была разрушена в шестидесятых, живут в одном доме. Каттер, тронутый и искалеченный ветеран вьетнамской войны. Боун, хитростью избежавший призыва в армию. Мо — страдающая агрофобией алкоголичка с ребенком. Они расследуют убийство молодой проститутки. Умудряются зацепить не тех людей, и Мо с ребенком убивают. Каттер и Боун преследуют магната, которого считают виновным в смерти Мо. По словам Боуна, Каттер

находится в полном отчаянии. Из-за этого на любую идею или ситуацию не может реагировать иначе, чем смехом. Его разум был похож на дом с зеркалами, в котором искаженное изображение отражает искаженное изображение.

Каттер во власти

          отчаяния

          цинизма.

Роберт Стоун написал «Боевые псы» в 1973 году. Карел Рейс снял по нему фильм в 1978-м.

И снова проклятая троица.

Мардж, помешанная на лекарствах. Ее муж Джон Конверс, военный корреспондент, и Хикс, который ввозит наркотики в США. Джон Конверс продает своего друга Агентству по борьбе с наркотиками и понимает, что ему необходимо постоянно испытывать страх. Психологически страх — основа его жизни. Я боюсь — значит, я существую.

Хикс, преследуемый бандитами и агентами, умирает в пещере, где живут хиппи. Там на стене написано:

МЕТАФОР НЕ БЫВАЕТ.

Я смотрел эти фильмы по многу раз и чувствовал себя так, как чувствовал всю жизнь… да пошло оно все…

* * *

За одной из дверей, мимо которой я проходил, я увидел мужчину, полностью одетого в старинное платье, в высоком белом цилиндре. Когда я проходил, мы посмотрели друг на друга, как две осторожные ящерицы, ползущие по голому камню.


Уолтер Мосли. «Белая бабочка»

~ ~ ~

Одиннадцать утра; я сижу на скамейке на Эйр-сквер. Ветер лениво шевелит мусор, оставшийся после воскресенья. В четыре утра, перед самым рассветом, это место было зоной военных действий. В это время клубы и забегаловки выбрасывают на улицу своих посетителей.

Начинаются драки, разгул хулиганства.

В центре площади стоит памятник Патрику О'Коннеру. Ему отрубили голову. Два года назад толпа подожгла тут детскую коляску.

Подальше, около общественного туалета, убили юношу.

Город хищников.

Прогресс, твою мать!

У меня в кармане лежит потрепанный экземпляр романа Ричарда Фарины «Был внизу так долго, что уже стало казаться, что наверху». Зеленая такая книжка, на ладан дышит. Ричард Фарина был зятем Джоан Баез. Наверняка написал бы много хороших книг, если бы его не прикончили наркотики. Я в уме составляю список:

          Джарелл

          Павезе

          Плат.

Джарелл бросился в воду с теплохода в Карибском море

и Густав Флобер (1849).

Пока тело мое продолжает свой путь, мысли мои все возвращаются назад и хоронят себя в прошедших днях.

Вслух я пробормотал по-ирландски:

— Och, Ochon!


Подошла еще одна путешественница во времени и села на другой конец скамейки. Я пью капучино из бумажного стаканчика.

Никаких шоколадных крошек. Терпеть это не могу.

Путешественнице лет двадцать пять, с ног до головы в браслетах. Сказала:

— Кофеин тебя убьет, парень.

Я решил, что ответа не требуется.

Она продолжила:

— Слышишь меня, эй?

— Слышу, ну и что?

Она подвинулась поближе:

— Что с твоими негативными волнами?

Меня обволокло облаком пачули. Я решил перестать притворяться хиппи и сказал:

— Вали отсюда.

— Эй, парень, ты излучаешь мощную враждебность.

Мой кофе остыл, я поставил стаканчик на скамейку.

— Когда ты был ребенком, у вас в доме были красные ковры?

— Что?

— Фэн-шуй говорит, что тогда дети вырастают агрессивными.

— У нас был линолеум, рвотного цвета. Мы вместе с ним дом купили.

— Вот как?!

Я встал и ушел. Оглянулся и увидел, что она взяла мой кофе и, запрокинув голову, пьет из стаканчика.

Мне ужасно хотелось отлить, я даже боялся, как бы не пришлось нарушить общественный порядок. На площади в это время собралась толпа юных пьянчуг. Это место приобрело дурную репутацию после того, как сюда повадились педофилы. Главный пьянчуга крикнул:

— Выпить хочешь?

Будто бывает, что я не хочу выпить. Тем не менее я ответил:

— Нет, но все равно большое спасибо.

В Зеленой гвардии мне назначили на полпервого, так что времени еще оставалось уйма. Мельком заметил себя в зеркале: волосы торчат во все стороны. Удаляясь, я произнес:

— Будьте осторожны.

Подростки ответили хором:

— Да благословит вас Господь, сэр.

На углу Ки-стрит я заметил старую парикмахерскую. Взглянул на часы, прикинул… и направился туда.

Клиентов не было. Парень лет тридцати отложил в сторону журнал «Сан» и спросил:

— Как делишки?

— Неплохо, спасибо.

Я немедленно определил английский акцент и спросил:

— Разве это заведение раньше не называлось «У Хейли»?

— Чего хотите?

Он не сказал «хочете», но оно как бы повисло в воздухе, готовое появиться в любую минуту.

— Забыл номер, — сказал я, — но, думается, я хочу номер три.

— Уверены?

— Ну, у Бекхэма номер один, а я определенно хочу немного подняться.

Он жестом показал на кресло, и я уселся. Спросил:

— Из Лондона?

— Хайбери.

Мне так и хотелось сказать: «Хайбери с его дерьмовым акцентом», но я сдержался и заметил:

— Замечательная погода.

Музыка играла слишком громко, поэтому парень сказал:

— «Джой дивижн»… 1979-й… «Незнакомые удовольствия».

Мне вообще-то нравилось. Некая перекрученная смесь изящества и грубости, она действовала на мою подусохшую чувствительность. Я сказал:

— Годится.

— Ну да, приятель, это клево. Знаете, уже двадцать лет прошло с того дня, как Ян Куртис выпил бутылку виски, посмотрел фильм Вернера Герцога по телевизору, поставил альбом «Студжес» и…

Он замолчал. Пришла пора произнести заключительную часть фразы. Она явно не обещала ничего хорошего. Я не стал портить ему представление и спросил:

— И что?

— Пошел на кухню и повесился на вешалке для одежды.

— Господи!

Парень перестал стричь мои волосы и опустил голову. Я спросил:

— Почему?

— Не знаю. Он запутался: с одной стороны, разваливающийся брак, с другой — любовник. Здоровье он сам погубил — не вынес успеха группы… гель?

— А вы как думаете?

— На вашем месте я бы не возражал.

— Тогда валяйте.

Он послушался.

Уходя, я дал ему приличные чаевые.

— Эй, спасибо большое.

— Нет, это вам спасибо.

~ ~ ~

В охранную фирму я позвонил с утра пораньше. Назвался вымышленным именем и сказал, что ищу работу. Меня спросили:

— Опыт есть?

— Служил в полиции.

— Отлично.

Мне хотелось понять, узнает ли меня кто-нибудь из их сотрудников. Дальше собирался действовать по обстановке. В худшем варианте я мог даже получить работу.

По дороге зашел в музыкальный магазин «Живаго». Менеджер, Деклин, был представителем одного из редчайших видов — коренной житель Голуэя. Он спросил:

— Как дела?

— Нормально.

— Господи, что с твоими волосами?

— Это стрижка номер три.

— Это настоящий позор, черт возьми. Что там торчит?

— Это гель.

— Видел тебя в лучшем виде.

— Хотел купить пластинку, так, может, закончим обмен любезностями?

— Какой чувствительный! Чего ищешь?

— «Джой дивижн».

Он громко расхохотался:

— Ты?..

— Слушай, хочешь продать мне пластинку или нет?

— Альбом компиляций… Вот он.

— Ладно.

Он сбросил несколько фунтов, так что я решил, что он заработал право шутить. Выйдя из магазина, я глубоко вздохнул и сказал:

— Пора начинать представление.

* * *

Линда положила ладонь ему на руку:

— Знаешь, тебе не обязательно это делать.

Он немного удивился и повернулся к ней:

— Мы же хотим узнать, что будет дальше, да?

— Я забыла, — сказала Линда. — Ведь ты меня используешь. Я — твоя идея для кино.

Чили сказал:

— Мы все используем друг друга.


Элмор Леонард. «Держись»

~ ~ ~

Офис охранной фирмы находился на Лоуер-Эббигейт-стрит. Я вошел, и секретарша попросила меня подождать:

— Мистер Рейнольдс примет вас через минуту.

Я и сесть не успел, как она меня окликнула. Стоило мне войти в кабинет, как сидящий за столом человек вздрогнул. Я взглянул на его руки. Костяшки пальцев ободраны и в синяках. Мы так и стояли, уставившись друг на друга. Потом я сказал:

— Сюрприз!

Он был крупный мужик, сплошные мускулы.

— У нас нет мест, — объявил он.

— Жалко. Я мог бы пригодиться, если надо кого-нибудь избить.

— О чем это вы?

Я поднял забинтованную руку:

— Заняться тем же, что и вы.

Он рванулся, собираясь выйти из-за стола, но я остановил его:

— Не беспокойтесь, я сам найду выход.

Секретарша робко мне улыбнулась и спросила:

— Получили работу?

— Свою работу я сделал, это точно.

Выйдя на улицу, я перевел дыхание. Итак, я доказал, что есть связь, но что это мне дало? Позвонил Саттону, все ему рассказал.

Он заметил:

— Ну, мы на верном пути.

— Только куда?

— В ад, так я думаю.

— По крайней мере, знакомое местечко.

~ ~ ~

Вернувшись домой в тот вечер, я не торопясь разделывался с шестью банками пива. Зазвенел дверной звонок. Появилась Линда — соседка сверху, она работает в банке.

— Милостивый Боже, что с тобой?

— Просто царапина.

— Напился небось?

— Тебе что-то надо?

— У меня сегодня вечеринка, так, несколько друзей.

— Ты меня приглашаешь?

— Ну приглашаю, но у меня есть несколько основных правил.

— Я приду. — И закрыл дверь.

Только открыл очередную банку, как снова звонок. Решив, что вечеринка отменяется, открыл дверь. На пороге стояла Энн Хендерсон.

— Надо же… — Только и сказал.

— Вы ждали кого-то другого?

— Нет, что вы… входите.

Она держала несколько сумок. Сказала:

— Я решила, что вам не помешает плотный ужин. Но сначала мне нужна колада.

— Пино колада?

Она с презрением посмотрела на меня и сказала:

— Это самая крепкая смесь кофеина и сахара в одном стакане.

— А виски не подойдет?

Еще один многозначительный взгляд.

Она быстро нашла кухню. Не такая уж сложная задача, если кроме кухни в квартире всего две комнаты. Я слышал, как Энн охнула:

— Ой… милостивый Боже!

— Простите, не успел убраться.

— Идите сюда. Я открываю вино.

Я послушался.

Она уже разбирала сумки, разглядывала кастрюли-сковородки. Спросила:

— Спагетти любите?

— А я должен?

— Это на ужин.

— Обожаю.

Разлив вино, она велела мне свалить. Я уселся в гостиной приканчивать пиво. Мне не очень хотелось пить еще и вино, но потом я подумал: «А пошло оно все к черту». Укороченная версия молитвы во славу безмятежности.

Через полчаса мы сидели за столом перед грудой еды. Она спросила:

— Хотите помолиться?

— Не помешает.

— Благодарю тебя, Боже, за эту еду и питье.

Я кивнул.

Старался есть, соблюдая приличия.

Она покачала головой:

— Джек, невозможно выглядеть пристойно, когда ешь спагетти. Пусть капает соус, ешьте, как итальянцы.

Стыдно признаться, но мне нравилось, как она произносит мое имя. Отбросив осторожность, я принялся за макароны от души.

Она долго смотрела на меня, потом сказала:

— Я уже забыла, как это приятно — смотреть, как ест мужчина.

Даже вино оказалось совсем неплохим. Я спросил:

— В гости хотите?

— Простите?

— Там, наверху… моя соседка… меня она не одобряет, но, думаю, вы ее удивите.

— Почему?

— Ну, потому что вы удивительная женщина.

Она встала:

— Десерт?

— Нет… я наелся как бегемот.

На мне была серая рубашка с надписью AYLON. Буква W давно состиралась. Поношенные черные брюки и мокасины от «Ду Барри». Я выглядел как реклама древностей.

На Энн была красная рубашка. Никаких надписей. Бледно-голубые джинсы и кроссовки «Рибок». Мы вполне сошли бы для рекламного ролика об ипотеке. Но я промолчал.

Она сказала:

— В таком виде нехорошо идти в гости.

— Но нам удобно так? Они решат, что мы пожилая пара и для нас главное — удобство.

Она погрустнела. Я сделал то, что обычно делают в таких случаях. Предложил:

— Еще выпить?

— Зачем вы столько пьете, Джек?

Я подошел к книжной полке, снял один том, полистал его, нашел отмеченный кусок и протянул книгу ей:

— Прочтите.

Она послушалась.

Все всегда одинаково. Когда приходишь в себя и оглядываешься, то из-за ран, которые наносишь людям, хорошо к тебе относящимся, страдаешь больше, чем от ран, нанесенных самому себе. Я не сожалею и не угрызаюсь по поводу почти всего, что я сделал, но если есть уголок, где прячутся эти чувства, то он там, откуда приходит это сознание. Этого должно быть достаточно, чтобы остановить меня, не дать вернуться, но такое происходит редко.


Энтони Ллойд. «Моя война позади. Я так по ней скучаю»

Я пошел в ванную и присмотрелся к своему номеру три. Гель застыл комками. Я подумал, не вымыть ли быстро голову, но решил: «А пошло оно все…»

Когда я вернулся, Энн уже отложила книгу в сторону.

— Как печально, — заметила она.

— Что-нибудь прояснилось?

— Не знаю.

Я не хотел слишком глубоко в это вдаваться, поэтому сказал:

— Пошли в гости.

— Не надо ли что-нибудь с собой захватить?

— Вина не осталось?

— Да, верно.

Мы поднялись по лестнице в неуютном молчании. Из квартиры Линды доносилась музыка. Похоже, Джеймс Тейлор. Господи, какой дурной знак. Постучали.

Линда открыла дверь. На ней было длинное, струящееся платье. Я сказал:

— Я привел подругу.

Линда одну секунду поколебалась, потом улыбнулась:

— Замечательно. Входите.

Мы вошли.

Все были одеты как на бал. Женщины в длинных платьях, мужчины в костюмах. Мы были похожи на прислугу. Энн вздохнула.

Я представил ее Линде. Они оценивающе посмотрели друг на друга. Линда поинтересовалась:

— Чем занимаетесь, Энн?

— Убираю офисы.

— Понятно.

Но ей ничего не было понятно.

Бар устроили вдоль одной стены. Даже бармен имелся. В жилетке и с бабочкой. Я взял Энн за руку, сказал Линде:

— Увидимся позже.

— Добрый вечер, друзья, — приветствовал нас бармен. — Что вам налить?

Энн заказала белое вино. Я сделал вид, что размышляю, потом сказал:

— Налей-ка мне двойную текилу.

Энн вздохнула. Мне показалось, что и бармен тоже, но не уверен. Он спросил:

— Лимон и соль?

— Не-а, пропусти всю эту дребедень.

Большой, тяжелый стакан. Я порадовался, разглядев на донышке намертво приклеенный ценник. На нем было написано:

          «Роше»

          $ 4.99.

Тип в костюме подошел к Энн, начал оттачивать свои светские манеры. Я приблизился, как раз когда он говорил:

— Когда я уходил, в новостях передавали, что в северо-западном Лондоне нашли распятого человека.

— О Господи!

Мужик позволил себе легонько положить ладонь на руку Энн.

— Не волнуйтесь, сказали, что его раны не опасны для жизни.

— Хотя вряд ли способствуют долголетию, — вставил я.

К нам подошла Линда с высоким парнем:

— Джек, познакомься с моим женихом Иоганном.

— Очень приятно, поздравляю.

Иоганн внимательно вгляделся в меня и спросил:

— Чем вы занимаетесь, Жак?

— Джек. Я безработный.

Линда натянуто улыбнулась и сообщила:

— Иоганн из Роттердама. Он программист.

— Здорово. У меня как раз телик мигает.

* * *

Зло с привкусом Голуэя…


~ ~ ~

Энн пила уже третий бокал вина. Да-да, я считал. Чужие бокалы считать куда проще, чем свои. А я все пил текилу. Джон Уейн утверждал, что у него от нее спина болит. Каждый раз, когда он ее пил, то падал со стула.

Подошла Линда:

— Можно с тобой поговорить?

— Валяй.

— Наедине.

Музыка стала громче. Звучала подозрительно похоже на техно Гари Ньюмена. Это ужасно. Линда провела меня в спальню. Закрыла дверь.

Я сказал:

— Крест на моей репутации.

Она не обратила на мои слова внимания и села на кровать. Комната была вся забита плюшевыми и меховыми зверями:

          розовыми медведями

          розовыми лягушками

          розовыми тиграми.

Во всяком случае, мне они показались розовыми. Я не собирался уточнять.

Линда сказала:

— Хочу тебе сообщить, что у меня в банке дела идут очень хорошо.

— Здорово…

— Конечно. Мне даже обещают помочь купить дом.

— Ну ты даешь, Линда!

— Этот дом.

— Вот как?!

— Я хочу сделать капитальный ремонт.

— А, не беспокойся. Меня целыми днями нет дома.

— Джек… Боюсь, мне придется попросить тебя освободить помещение.

На какой-то дикий момент мне показалось, что она имеет в виду спальню. Затем я сообразил и попытался возразить:

— Я — подсадной жилец.

На манер подсадной утки.

Неприятно, когда тебя выгоняют. Рассудок начинает метаться из стороны в сторону в поисках выхода. Я подумал о пистолетах. Вернее, о пистолете. И сказал:

— Ты знаешь, специальным полицейским частям выдают новые пистолеты. И не какие-нибудь, а настоящие «роллс-ройсы» в области пушек.

— Прости?

— Ах да. Членам подразделения быстрого реагирования выдали «Сиг-сауеры Р-226».

— О чем ты, черт побери?

— Сделано в Швеции. Точность невероятная. Понимаешь, эта их постоянная нейтральная позиция дает им время делать настоящее оружие. Как ты думаешь, какая отсюда мораль?

— Джек… Я серьезно. Тебе придется искать новую квартиру.

— Ясное дело, раз ты работаешь в банке, то не можешь скептически относиться к шведам.

Она встала и сказала:

— Я должна вернуться к гостям.

— Они стоят семьсот фунтов штука. Вряд ли их можно будет выиграть в лотерею.

Она уже стояла в дверях:

— Пошли, Джек.

— Нет, я останусь здесь, буду сидеть и думать о пистолетах.

Она ушла.

В «Скефф» к Саттону переехать я не могу. Наверное, пора перебираться в Лондон.

Кто-то постучал в дверь.

— Да, — отозвался я.

Вошла Энн:

— Что ты делаешь, Джек?

— Разговариваю с розовым медведем.

— Плохой признак.

— Конечно, только для кого — для меня или мишки?

— У Линды был очень грозный вид, когда она вышла отсюда. Что случилось?

— Мы говорили о пистолетах.

— Пистолетах?

Когда мы вернулись ко мне в квартиру, Энн сказала:

— А я опьянела.

— Хочешь растянуть удовольствие?

— Господи, нет.

Неловкое молчание. Я не знал, как мне себя вести. Тогда она сказала:

— Хочешь меня поцеловать?

Я поцеловал, не слишком, правда, удачно.

Она хмыкнула:

— Первый блин комом, попробуй снова. Я несколько улучшил свое выступление.


Затем мы оказались в постели, и все было чудесно. Медленно, странно, тревожно. Потом она сказала:

— У меня так давно никого не было.

— У меня тоже.

— Правда?

— Ну да.

Голос ее дрожал, когда она промолвила:

— Я не говорила о Саре весь вечер.

— И не надо. Она постоянно в твоих глазах.

Она теснее прижалась ко мне:

— Я рада, что ты это сказал.

Мне даже не хотелось вспоминать, когда последний раз мне было так хорошо. Потом она спросила:

— Ты когда-нибудь влюблялся?

— Была одна женщина… Я тогда еще служил в полиции. Когда я был с ней, мне казалось, что я лучше, чем есть на самом деле.

— Это приятное ощущение.

— Но я все испортил.

— Почему?

— Это у меня лучше всего получается.

— Это не ответ.

— Я мог бы сказать, что дело в выпивке, но это не так. Просто у меня внутри есть кнопка для самоуничтожения. Я постоянно о ней помню.

— Ты можешь измениться.

— Не уверен, что мне этого хочется.

На этой печальной ноте мы заснули.

Когда я проснулся, ее уже не было. На подушке лежала записка.

Дорогой Джек!

Ты очень мил. Пожалуйста, не нажимай на ту кнопку.

Я этого не вынесу.

Энн.

«Во что это я вляпался?» — подумал я.

* * *

Сознание, полное чужих снов…


~ ~ ~

Я не собирался его убивать. Привычное выражение «вышло случайно» затаскано до невозможности. С его помощью можно оправдать все:

          от

          избиения жены

          до

          вождения в пьяном виде.

Вот и со мной «вышло случайно». То, что началось как попытка унизить, кончилось убийством. Вот как все вышло.

После рандеву с Энн, на следующий день, я встретился с Саттоном. Хорошее слово «рандеву», от него так и несет культурой. Итак, я чувствовал себя отлично, сильным и готовым действовать. Мы договорились, что Саттон заедет за мной к «Сипойнту», огромному танцевальному залу.

Здесь в конце шестидесятых я учился танцевать под музыку эстрадных оркестров.

И каких оркестров!

          Брендана Боуера

          «Индейцев»

          «Первокурсников»!

Эти ребята выходили на сцену в девять и играли без остановки несколько часов. И здорово играли. Душу вкладывали во все:

          от

          «Подозрительного умишки»

          до

          «У меня нет ни цента…».

Если это и не было временем невинности, то уж точно — эрой энтузиазма.

Пока я сидел на набережной, в уме крутился мотив «Города призраков» группы «Спешиалз». В 1981-м песня стала хитом номер один и точно вызвала народные волнения в Лондоне.

Подъехал Саттон на «вольво». Машина была здорово побита.

Я сел и спросил:

— Где ты нашел эту рухлядь?

Машина оказалась с автоматической передачей, так что мы ровненько тронулись с места.

— Купил у одного шведа в Клифдене. — Потом взглянул на меня: — Как-то ты изменился.

— Изменился?

— Ага, у тебя на морде такая самодовольная ухмылка.

— У меня?

— Ну да, как у кота, сожравшего сметану. — Тут он хлопнул по рулю ладонью и воскликнул: — Понял… тебя трахнули… Ты, грязный пес, так ведь, признавайся?

— Мне повезло.

— Нет, ну надо же! Вот дает старина Тейлор. Кто это был, эта рок-певица, как же ее, Кэти Б.?

— Нет.

— Не заставляй меня долго отгадывать. Или подцепил шлюху?

— Энн Хендерсон.

— Мать погибшей девочки?

— Да.

— Господи, Тейлор, ну ты даешь!

Кэти Б. нашла адрес Форда. Когда я сообщил об этом Саттону, он спросил:

— Парень холостой?

— Да.

— Тогда давай заглянем в его нору, посмотрим, чем там пахнет.

Мы поставили машину у Черного камня. Башни Солтхилла нависали над нами.

— Какой этаж? — спросил Саттон.

— Первый.

Проникнуть в квартиру оказалось проще простого — замок был ерундовый. Мы вошли в богато обставленную просторную гостиную. Кстати, опрятную. На длинном журнальном столике лежала открытая книга — и больше ничего. Я посмотрел на корешок: «Поминки по Финнегану».

Саттон заметил:

— Ну конечно, будто кто-то это читает. Мы тщательно все обыскали, но ничего не нашли. — А потом спросил: — Ты уверен, что здесь кто-нибудь живет?

— В шкафу одежда, в холодильнике — продукты.

Саттон прислонился к стене в гостиной и сказал:

— Видишь этот ковер?

— Наверняка дорогой.

— Видишь, пол неровный? Вон там, у торшера, немного выше, чем тут.

— И что?

— Так давай эту дрянь скатаем.

Убрав ковер, мы обнаружили шатающиеся половицы. Саттон наклонился, отодвинул их и начал доставать из-под пола видеокассеты. Еще пачку журналов. Один взгляд на обложку — и сразу стало ясно: детская порнография.

— Положи эту гадость на стол, — велел Саттон.

Я послушался.

Мы проверили пару кассет. То же самое.

— Что теперь? — спросил Саттон.

— Подождем хозяина.

Мы совершили набег на холодильник, нашли очень симпатичные стейки, пожарили их. Примерно в половине седьмого — только я слегка задремал — мы услышали, как кто-то открывает ключом дверь. Саттон спокойно стоял. Форд вошел в гостиную и лишь тогда заметил нас. Саттон перекрыл путь к двери. Форд взглянул на стол, на лежащие там журналы и кассеты. Если он и запаниковал, то ловко скрыл. Только спросил:

— Что вам нужно?

— Информацию.

— Вот как.

— Расскажи мне про Сару Хендерсон и других девушек.

Форд сел, взглянул на Саттона и промолвил:

— Еще один бывший полицейский.

— Это важно?

— Нет, думаю, что нет.

— Тогда, мистер Форд, выкладывайте все.

— Да нечего выкладывать. Мистер Плантер любит молоденьких девушек. Иногда ситуация выходит из-под контроля, они начинают угрожать. Ну что я могу сказать? Они впадают в депрессию, слишком далеко заплывают.

До этого я сохранял спокойствие. Но что-то меня достало — самодовольное выражение, презрение в голосе. Я встал и ударил его по лицу. Схватил за грудки и поставил на ноги. Он плюнул в меня. Я оттолкнул его, он покачнулся, упал и ударился головой о журнальный столик. Остался лежать неподвижно.

Саттон пощупал пульс:

— Сдох гад.

— Что?

— Он умер.

— Господи!

— Нам лучше поскорее отсюда убраться. Давай-ка все приберем.

Мы даже положили кассеты на место. Уходя, Саттон протер все дверные ручки и сказал:

— Давай надеяться, что они подумают, будто он упал нечаянно.

* * *

Мрачная связь


~ ~ ~

Саттон довез меня до дома. По дороге мы не разговаривали. Теперь он спросил:

— Мне зайти?

— Нет.

— С тобой все будет в порядке?

— Понятия не имею.

— Слушай, Джек… Это был несчастный случай. К тому же велика ли потеря? Этот парень — настоящее дерьмо, воздух без него станет чище.

— Да. Увидимся.

Не успел я открыть входную дверь, как появилась Линда и сказала:

— Привет, Джек.

Я не ответил, протиснулся мимо. Слышал, как она возмутилась:

— Это надо же!

Да плевал я на нее! Прежде всего я принял душ. Так тер кожу, что стало больно. Все еще ощущал слюну Форда на своем лице. Как ожог. Зазвонил телефон, я снял трубку и проворчал:

— Что надо?

— Джек, это Энн.

— Да… так в чем дело?

— Ты в порядке?

— Черт. Перестаньте вы все задавать мне этот дурацкий вопрос. — Я швырнул трубку.

Надел рубашку большого размера с надписью:

ДАЙ ЕМУ ПИНКА!

Напялил древние штаны. Еще одной стирки они не выдержат. Обычно в этом облачении я мерзну.

Но не на этот раз.

Достал бутылку коньяка. Я человек простой, коньяк ненавижу. Похмелье после него зверское. Сломал печать. Прошел в кухню и вымыл стакан. Тот самый. На донышке все еще можно было прочитать: «Роше», $ 4.99. Вымыл тщательно, чтобы не пахло текилой. Вернулся в гостиную. Бифштекс, который я съел у Форда, лежал в желудке, как кусок свинца.

Попытался вспомнить все, что думал насчет коньяка. Особенно, что говорил О'Нил по поводу того, что он отбирает у тебя тот самый воздух, который дает.

Вслух сказал:

— Да-да… Да. Да. Да. — И сделал первый глоток

Нормально.

Даже неплохо. Более того: легко пошел.

Налил еще.

В «Анонимных алкоголиках» предупреждают о приступах жалости к себе. Мол, бедный я, бедный, налью-ка еще. Впрочем, я уже приложился.

Верно!

Разумеется, меньше всего я испытывал чувство жалости.

Жаль, конечно, что чертов говнюк разбил голову о журнальный столик. Или журнальный столик разбил ему голову? Я постарался выкинуть из головы эту картину.

Большая ли это потеря? Извращенец, портящий молодых девчонок

И все же я не находил себе оправдания.

Зазвонил телефон.

Снял трубку:

— Слушаю.

— Джек, это Саттон.

— Понял.

— Как ты там?

— Нормально.

— Небось пьешь?

— С чего ты взял?

— По твоей речи сужу.

— Ты кто? Моя мать?

— Слушай, брось этот тон. Я просто хотел сказать, что ты не один, приятель. Я заскочу, закажем большую пиццу, видак посмотрим.

— Прямо как свидание.

— Господи, Джек. Не знаю, что ты там пьешь, но на тебя это не похоже.

— На тебя тоже. — И я повесил трубку.

Теперь я принялся расхаживать и приговаривать:

— Кому ты нужен, мне на фиг не нужен. И пусть никто не звонит.

Я вырвал из стены телефонный шнур. Включил радио, нечаянно попал на лирику. Передавали «Элизе». Мне ужасно нравится, подумал я, завтра первым делом пойду и куплю. Спустя некоторое время, после того как я покрутил диск и попал на четыре разные станции, я уже собирался купить на следующий день:

          Элвиса

          «Иглз»

          Джеймса Ласта

          и

          братьев Фари.

Потом подумал: «Зачем ждать до завтра?»

Посмотрел на бутылку. О Господи! Почти пустая. Неужели пролил? Наверняка. Это все объясняет. Потребовались усилия, чтобы собраться, поскольку я постоянно наталкивался на мебель. Наконец я был готов и крикнул:

— Сайонара,[2] ублюдки!

Пустая комната не ответила.

* * *

— Доктор, я попала в беду.

— О Господи, милостивый Боже!


Софи Лорен и Питер Селлерз. «Миллионерша»

~ ~ ~

Пришел в себя и обнаружил, что руки связаны. Дикое похмелье. Кажется, меня привязали к каталке. Голова разламывалась. Ноги сводила судорога. После «сайонара, ублюдки» я не помнил ничего.

Появилась медсестра, сказала:

— А, мистер Тейлор. Я позову врача.

Что и сделала.

Человек лет пятидесяти. Хвостик на затылке, легкая улыбка на губах. Наклонился надо мной:

— Мистер Тейлор, я доктор Ли. Вы помните, как оказались здесь?

Я попытался покачать головой, но боль была слишком сильной.

Он сообщил:

— Вы в «Баллинсло»… в психиатрической больнице. Думается, вы действовали бессознательно. Вы потеряли сознание у гостиницы «Хайден».

Каждую клеточку моего тела пронзил ужас. Пот ручьями тек по спине.

Врач сказал:

— Нам пришлось наложить гипс на ваши пальцы — похоже, вы кого-то ударили этой рукой. Это была неудачная мысль, учитывая, что у вас сломанные пальцы.

Я умудрился набрать в рот немного слюны и спросил:

— А нос?

Он громко расхохотался и сказал:

— Должен признать, мы потерпели поражение на этом фронте. Но я рад, что вы сохранили чувство юмора. Вам оно еще пригодится.

Медсестра сделала мне укол, и я снова отключился. Если мне что и снилось, то, слава богу, вспомнить я ничего не смог. Когда я в следующий раз пришел в себя, то чувствовал себя не так ужасно. Меня развязали — значит, дело пошло на поправку. Снова появился доктор Ли:

— Вы помните наш прежний разговор?

— Помню.

— Это было двое суток назад.

Я постарался достойно изобразить изумление, хотя чему изумляться в дурдоме? Доктор продолжил:

— Вы быстро поправляетесь. Наше тело — удивительное творение. Несмотря на безобразное к нему отношение, оно борется, пытается выкарабкаться. Но зачем, мистер Тейлор?

Я уже мог говорить — во рту не было той жуткой сухости.

— Не понимаю вас.

— Ну, думаю, понимаете, мистер Тейлор. Почему мы должны вас лечить, если вы, выйдя отсюда, тотчас сделаете то же самое?

Я не имел понятия.

— Не имею понятия.

— С вами ведь такое и раньше случалось.

— Верно. Не могли бы вы звать меня Джеком?

— Джек! Я могу попытаться напугать вас страшными историями. Каждый раз, когда вы теряете сознание, это репетиция мозговой травмы. Ваша печень в плохом состоянии, и не знаю, сколько еще продержатся ваши почки. Есть вопросы?

Мне хотелось спросить, какого черта я попал в этот дурдом, но решил, что доктор вряд ли сможет ответить на этот вопрос.

— Спасибо… за… то, что не зачитали мне смертный приговор.

— Мне кажется, я именно это и сделал.

~ ~ ~

Через несколько дней, когда я немного подсох, мне вернули мою одежду. Она была выстирана и выглажена. Я жутко обрадовался. Встал посреди комнаты, даже джигу станцевал. Неуверенно, правда, и недолго, но все же несколько па любимого ирландского танца умудрился сделать.

Печально, что взрослый человек испытывает такую благодарность за то, что ему дали возможность одеться.

Меня отправили к остальным больным. Я спросил сестру:

— Может, я останусь у себя в палате?

Жизнерадостный смех.

— Вы что, решили, что тут… гостиница? Выметайтесь, идите общайтесь с людьми.

Я не знал, чего ждать. Все-таки дурдом… Разве кругом не шатаются психи? Тут ведь бедлам во всех смыслах этого слова. Слюнявые пациенты, люди в смирительных рубашках — психи в моем понимании.

Но кругом было тихо. Не то чтобы полная тишина, так, легкий шумок. Как будто приглушили звук. Чудеса, которые творят лекарства. Напичкай их таблетками, и они будут смирными.

Обед подали в столовой. Светлая большая комната, совсем не похожая на ту, в которой нас кормили, когда я учился на полицейского.

Я взял поднос и встал в очередь. Все стояли спокойно и… тихо. Кто-то за моей спиной спросил:

— Новичок?

Я повернулся и увидел человека лет шестидесяти. Он совсем не был похож на… безумного! Хорошо одет, лицо портье. Нос весь в красных прожилках. Когда-то у него была неплохая фигура, но сейчас он казался обрюзгшим.

Я спросил:

— Заметно?

— Вы нервничаете.

— Правда?

Он вытянул руку. Руки у него были как у Лэрри Каннингхема. Большие и крючковатые. Мы пожали друг другу руки. Его пожатие было на удивление мягким.

— Меня зовут Билл Арден, — сказал он.

— Джек Тейлор.

— Привет, Джек Тейлор.

Я добрался уже до места, где выдавали горячие блюда. Раздатчица, толстая крестьянка, спросила:

— Чего тебе положить, лапочка?

Эта «лапочка» согрела мне сердце. Мне захотелось ее обнять.

Билл сказал:

— Здесь вкусные сосиски с капустой.

Я заказал сосиски.

Она спросила:

— Соусом полить, лапочка?

— Пожалуйста.

На десерт давали печеные яблоки и мусс. Причем в огромных количествах. Я взял себе и десерт. Какого черта?! Все равно я не собирался ничего есть.

Билл посоветовал:

— Займи место у окна. Я принесу чай.

Я послушался.

Люди, сидящие за столом, старательно жевали. Ели так, будто их жизнь от этого зависела. Может, так оно и было.

Билл сел и сразу же набросился на еду. Ел как лошадь. Спросил с полным ртом:

— Ты не ешь?

— Нет.

— Тебя возьмут на заметку. Лучше сделай вид.

Куски капусты застряли у него в передних зубах. Я не мог оторвать от них взгляда. Начал машинально ковырять вилкой в своей тарелке.

Билл посоветовал:

— Отодвинь тарелку подальше от себя. Мартышки тебе помогут.

Я так и сделал. Содержимое тарелки исчезло в мгновение ока. Пустую тарелку подвинули назад, ко мне.

Билл сказал:

— Я съем твой десерт. Обожаю сладкое.

Наконец он все доел, откинулся на стуле, расстегнул верхнюю пуговицу на поясе и рыгнул. Вытащил пачку сигарет. Спросил:

— Курить будешь?

— Нет.

Он закурил сам, выпустил облако дыма и заявил:

— Побудешь здесь подольше, тоже закуришь.

— Сомневаюсь.

Тут я заметил, что все, буквально все курят. Даже тетка-раздатчица. Он заметил мой взгляд.

— Тот, у кого есть акции табачной компании, может не волноваться о своем благополучии.

Я не знал, что на это сказать, потому ограничился фразой:

— Это мысль. — Даже сам чувствовал, что мысль эта дерьмовая.

Билл спросил:

— Ты алкаш?

— Не понял?

— Алкоголик? Ты из-за этого здесь, я угадал?

— Наверное.

— Так и знал. Издалека отличаю алкашей. У нас свои собственные антенны. Значит, ты проходишь курс?

— Чего?

— Алкогольный курс. Здесь — лучший в стране. Я тут несколько раз бывал.

— Не обижайся, Билл, но если здесь так хорошо лечат, как вышло, что ты попал сюда… снова?

— Скажу тебе честно, Джек, люблю я выпить. Когда ухожу в запой, то звоню сюда и прошу забронировать мне место. Попадаю сюда два-три раза в год.

— Господи!

— Не кривись, ты сначала попробуй. Там, в мире, как в аду, и приятно знать, что существует этот рай.

Я невольно содрогнулся. Он взглянул на меня. Я сказал:

— И удалиться от мира.

— Здесь тебе вкатят либриум, приведут в норму.

Мимо прошел человек, наткнулся на меня, выпрямился и, шатаясь, пошел к двери. Билл ухмыльнулся:

— Это местная достопримечательность.

— В смысле?

— Этот парень. Посмотри, видишь, он шатается, как будто набрался. Раскачивается под свою внутреннюю музыку, весь день так. Господи, до чего же мне здесь нравится!

Я уже немного устал от Билла. Эти его восторги утомляли. Он спросил:

— Вопросы есть?

— Гмм…

— Я в твоем распоряжении. Здесь нет ничего такого, о чем бы я не знал… И где тут что, могу показать. — И, к моему ужасу, он подмигнул, черт бы его побрал.

Если и доживу до ста лет, что очень сомнительно, то все равно не забуду этого подмигивания. Это что-то ужасное. Стараясь не показать, что я чувствую, сказал:

— Есть у меня один вопрос.

— Что угодно, готов служить.

— Где тут библиотека?

Вопрос его явно поразил. Он минуту размышлял, потом ответил:

— Ты шутишь…

— Послушай, Берт…

— Билл!

— Не важно. Я понимаю, что ты знаешь меня целых десять минут, но спроси себя, серьезно спроси: я похож на шутника?

— Нет.

— Итак… где библиотека?

Он смешался — хотел дать достойный ответ.

— На читателя ты не похож.

Пришла моя очередь рассмеяться. Если вы в дурдоме не рассмеетесь хотя бы один раз, значит, надо усилить дозу лекарств.

— Как, по-твоему, должен выглядеть читатель? — спросил я.

— Черт, откуда мне знать, такой серьезный козел…

— Билл, слушай, Билл, поверь мне на слово, я очень серьезный парень.

Он все еще никак не сдавался. Неудивительно, что из жителей центральной полосы получаются хорошие фермеры. Он затарахтел:

— Но ты же алкаш, сам признался. Откуда у тебя время читать?

— Между запоями. Когда назюзюкаюсь, я читаю.

— Никогда о таком не слышал. Между попойками я лежу в постели и… умираю.

— Я всегда любил читать. Я многое уже потерял, но за чтение еще держусь.

Он снова закурил и пробормотал:

— Тут не любят, когда читают.

— Господи, да мне на это плевать. Билл, так где библиотека?

— На втором этаже. Ты не сможешь пойти сейчас — после обеда ТТ.

— Что такое ТТ?

— Трудовая терапия. Корзинки делаем.

Только этого мне не хватало. Корзинки делать.

Появились медсестры с подносами лекарств. Я получил свой либриум и сказал Биллу:

— Увидимся позже.

— Но сейчас трудовая терапия!

В моем голосе зазвучал металл:

— Моя терапия — книги.

Я слышал, как Билл пробормотал:

— Первый раз вижу такого странного алкаша.

* * *

Книги и все, что западнее


~ ~ ~

Книги в моей жизни были всегда. В моей переменчивой судьбе это единственное, что неизменно. Даже Саттон, ближайший друг, однажды воскликнул: «Что это ты все читаешь, парень, еж твою мышь? Ты же был полицейским, черт побери!»

Вот вам ирландская логика в ее лучшем проявлении.

Я тогда сказал ему то, что потом много раз повторял:

— Чтение приводит меня в восторг.

Он ответил со свойственной ему наглой самоуверенностью:

— Чепуха на постном масле.

Как я уже упоминал, мой отец работал на железной дороге. Он обожал книги про ковбоев. В его кармане всегда лежала потрепанная книжка Зейна Грея. Он начал давать их мне.

Мать говорила: «Ты сделаешь из него хлюпика».

Когда она не слышала, он шептал: «Не обращай внимания на мать. Она хочет, как лучше. Но ты продолжай читать». — «Почему, пап?» Не то чтобы я собирался бросить читать, я уже крепко увяз. «Книги дадут тебе возможность выбирать». — «Что выбирать?»

В его глазах появлялась мечтательность: «Свободу, сынок!»

~ ~ ~

Когда мне исполнилось десять лет, он подарил мне библиотечный абонемент. Мать — клюшку. Потом она часто пользовалась ею, чтобы выбить из меня дурь. Вообще-то я играл в ирландский хоккей с мячом. Иначе взяли бы меня в полицию? Нигде так не ценят хороших хоккеистов.

Абонемент дал мне путевку в жизнь. В те далекие дни библиотека находилась в здании суда. Суд внизу, книги наверху. Каждый раз, когда я ходил в библиотеку, я с открытым ртом в восторге таращился на полицейских. Две нити в моей судьбе переплелись.

Одно буквально привело к другому. И я так и не смог избавиться от этого влияния, как бы ни складывалась моя жизнь.

Начал я с Роберта Луиса Стивенсона и Ричмала Кромптона. Уверен, что так и читал бы все без разбору хаотично и постепенно это мне надоело бы, если бы не старший библиотекарь Томми Кеннеди. Высокий, худой, не от мира сего. В мои первые визиты в библиотеку он смотрел на выбранные мною книги, хмыкал и записывал их в формуляр.

В один из самых мокрых и темных вторников он подошел ко мне:

— Думается, нам стоит организовать твое чтение.

— Зачем?

— Хочешь, чтобы книги тебе надоели?

— Нет.

Он посоветовал мне почитать Диккенса. Без особых эмоций, осторожно начал знакомить меня с классикой. Каждый раз делал это тактично, так, что мне казалось, будто я сам выбирал эти книги.

Позже, в подростковом возрасте, когда все менялось, он познакомил меня с детективами. И я продолжал читать.

Еще он откладывал книги и потом давал мне целую стопку, где были:

          поэзия

          философия

          и главная приманка —

          американские детективы.

Я превратился в библиофила в истинном смысле этого слова. Я не просто любил читать — я обожал книги. Я наслаждался их запахом, переплетом, печатью и ощущением тяжести тома в руке.

Отец сделал мне большую книжную полку, и я стал расставлять книги по алфавиту и жанру.

Еще я совсем отбился от рук. Играл в хоккей, пил сидр, почти не ходил в школу. Но, вернувшись домой, смотрел на свою библиотеку, и на сердце теплело.

Поскольку мне нравились вид и ощущение веса тома, я начал читать толстые книги. Так постепенно я пристрастился к поэзии. В моей жизни не было поэзии, но я мог взять книгу и почитать.

Я никогда никому не сказал ни слова обо всем этом. Упомяни о поэзии на нашей улице — останешься без яиц.

Отец часто останавливался перед полкой с моими книгами, которых становилось все больше, и говорил: «Такой библиотекой можно гордиться».

Мать злилась: «Забил ему голову этой ерундой. Так и хочется за аренду предложить вместо денег эти книжки».

Отец смотрел на меня, и я одними губами произносил: «Она хочет, как лучше».

Потом, уже лежа в постели, слышал, как она разоряется: «Еще скажи, что можно есть эти книги! Хотела бы я посмотреть, как ты на них купишь кусок хлеба».

Надо сказать, ее мечта исполнилась. В первый же день, после того как я уехал в Темплемор учиться на полицейского, она их продала, а полку сожгла.

Томми Кеннеди мечтал, что я добьюсь многого. Надеялся, что я поступлю в колледж. Моих результатов на экзаменах еле хватило, чтобы меня взяли в школу полиции. Когда я рассказал Томми, какую карьеру выбрал, он схватился за голову и сказал: «Какой позор!»

В вечер перед отъездом мы встретились с ним в баре. Я уже был крупным и мускулистым парнем, не даром я играл в хоккей и ел одну картошку. Я ждал его в баре. Томми вошел и прищурился, пытаясь разглядеть меня в полутьме.

Я крикнул:

— Мистер Кеннеди!

Жизнь потрепала его. Он был похож на старую гончую. Причем грустную и унылую.

Я спросил:

— Что будете пить, мистер Кеннеди?

— Портер.

Я гордо прошествовал к бару и принес напитки. Себе — пива.

Томми заметил:

— Рано начинаешь.

Я взглянул на свои новые часы, сверкающие на пластиковом ремешке. Он печально улыбнулся:

— Я не об этом.

— Счастливо, — сказал я.

— Всего хорошего, Джек.

Мы замолчали. Потом он достал тоненькую книгу:

— Подарок на прощание.

Великолепный кожаный переплет, золоченый корешок.

— Это Фрэнсис Томпсон «Гончая небес». Надеюсь, тебя минует такая участь.

Я не приготовил ему никакого подарка.

Он сказал:

— Я все еще смогу посылать тебе книги.

— Ну… лучше не надо… там деревенские парни… подумают, что я с приветом.

Он встал и пожал мне руку.

— Я напишу, — пообещал.

— Обязательно. Да благословит тебя Господь.

Разумеется, я никогда этого не сделал… в смысле, не написал. К моему вечному стыду, я узнал о том, что он умер, только через два года после его смерти.

* * *

Саттон


~ ~ ~

Пока я был в психушке, я думал о всяких разных вещах. По большей части грустных. О путях, которыми не прошел, а на которых слепо тыкался в стороны. О людях, которые хорошо ко мне относились и которым я отплатил черной неблагодарностью.

Беспечно не обращал внимание на чувства других людей. Ну да. На моих плечах лежал огромный груз вины. Добавьте к этому немного сожаления и очень много жалости к самому себе, любимому, и вы получите классический портрет алкоголика во всем его запятнанном великолепии.

Вне больницы я справлялся со всем этим с помощью алкоголя. Просто заглушить все эти чувства. Притупить боль. Парадокс заключался в том, что каждое отупение наносило новые раны.

Берегись бледного всадника, залившего зенки.

В первые дни, в период детоксикации, советуют пить побольше воды. Чтобы токсины вышли вместе с водой. Я так и делал. Пришлось сдать анализы, чтобы проверить печень и почки. Моим здорово досталось. Затем ежедневные уколы мультивитаминов, чтобы привести сопротивляющийся организм в здоровое состояние. Разумеется, либриум. Затем мои любимые таблетки — снотворное. Ночь для алкоголика — самое страшное время.

Снились ли мне сны? Еще как. Но я не видел в снах ничего такого, чего можно было ожидать:

          ни умершего отца

          ни умерших друзей

          ни загубленную жизнь.

Нет.

Мне снился Саттон.

~ ~ ~

Мы подружились сразу. Тяга друг к другу, которую невозможно объяснить. Я был тогда молодым полицейским, совсем еще зеленым. Он же был поседевшим барменом, ветераном многих драк — действительных и воображаемых. Даже сейчас я не уверен, кем он был по национальности, сколько ему лет и откуда он родом.

Появлялись все новые и новые версии, пока мы с ним шлялись по барам. В разное время он мне говорил, что был

          солдатом

          антрепренером

          художником

          преступником.

В каждом его откровении была доля правды, но детали постоянно менялись, так что я никогда не был уверен, где правда, а где — нет.

Он был настоящим хамелеоном. Где бы ни оказался, сливался с окружающей средой. Когда я с ним познакомился, у него был явный северный акцент. Он мог одинаково легко говорить как Ян Пейсли и Имонн Макканн.

Надо сказать, это производило впечатление, даже пугало.

Мне довелось однажды слышать, как он подражал Бернадетт Девлин. Это было потрясающе.

Переехав в Голуэй, он сменил акцент за неделю. Никому бы и в голову не пришло, что он когда-нибудь бывал дальше Туама.

Но все это не вызывало у меня никаких подозрений. Мне он казался загадочным и интересным. Потому что я был глух к важным вещам. Потому что я был молод…

          потому что

          потому что

          потому что…

Потому что, скорее всего, раз уж мне не хотелось видеть его темную сторону, я позволил себе не обращать внимания на множество указателей.

С самого начала я понял, что он склонен к насилию. Рассказывая о драках в барах, где он избивал своих противников до полусмерти, он обычно добавлял:

— Знаешь что, Джек?

— Что?

— Я сейчас об этом жалею.

— Ну, бывает, что нельзя сдержаться.

— Твою мать, я не про то. Я жалею, что не прикончил этих ублюдков.

Я отделывался смешком.

Увольнительные мне давали как попало. Когда случались «беспорядки», приходилось работать по двое суток без отдыха. Но когда бы меня ни отпускали в увольнительную, Саттон уходил с работы и мы отправлялись в загул.

Помню, как однажды, в вечер субботы и утро воскресенья, мы пили долго и много в забегаловке на Лоуер Фоллз. Тяжелая атмосфера опасности только подгоняла нас.

Клянусь, можно было ощутить вкус пороха в пиве.

Саттон сиял:

— Парень, вот это то, что надо, лучшее, чего можно достичь.

На память о том запое у меня до сих пор сохранилась арфа высотой в два фута, сделанная вручную заключенными тюрьмы Лонг-Кеш. Наверное, я слушал «Люди за колючей проволокой» раз сто.

Запивая пиво золотистым виски, Саттон приблизил свое лицо, по которому градом катился пот, ко мне и сказал:

— Это ведь то, что надо, правда, Джек?

— Да, все очень здорово.

— Знаешь, чем надо бы закончить?

— Ну скажи.

— Убить какого-нибудь ублюдка.

— Что?!

— Ну да… или шлюху.

— Что?

Он отодвинулся, ущипнул меня за плечо и сказал:

— Шучу… выкинь из головы, Джек.

~ ~ ~

Такое случалось несколько раз в год. И каждый раз я выбрасывал все из головы вместе с пустыми бутылками и монументальным похмельем.

Иногда у меня появлялось тревожное ощущение, что он меня ненавидит. Никогда не мог точно понять почему и старался избавиться от этого ощущения как от пьяного бреда.

Однажды вечером я ждал его в пивной «Ньюри». Обычно у меня в кармане лежала книга — я ее читал, как только подворачивался удобный момент. Я так погрузился в чтение, что вздрогнул, услышав:

— Бог мой, Тейлор, ты опять с книгой.

Я хотел было спрятать книжку, но он выхватил ее у меня из рук и прочитал:

— «Гончая небес». Фрэнсис Томпсон, да?

— Ты ее читал?

Он откинул голову и процитировал:

— «Я бежал от него ночами, я бежал от него днем…»

Я кивнул, и он сказал:

— Он умер от перепоя.

— Что?

— Как умирают все алкоголики — от перепоя.

— Господи!

Когда у меня появлялись сомнения, я их отбрасывал. Твердил себе: «Он мой друг. И не бывает идеальных людей».

Библиотека в «Баллинсло» была закрыта. На реконструкцию. Пришлось заняться трудовой терапией.

В остальное время я глотал либриум, старался не встречаться с Биллом и каждый вечер тосковал о снотворном.

Последний мой сон в психушке был таким реальным, что иногда мне кажется, будто все произошло наяву. Саттон говорил:

— Ты читатель… по сути дела эксперт-криминалист.

— Да.

— Читал «Убийца внутри тебя» Джима Томпсона?

— Пропустил.

— Ты пропустил его лучшую книгу.

~ ~ ~

Но есть Бог. И не только в песне Тома Джонса. В день выписки мне вернули одежду, постиранную и выглаженную. И пухлый бумажник. Ни у одного алкаша к концу запоя не остается денег в кармане. Это против закона природы. Когда я уходил из своей квартиры, у меня не могло быть с собой больше тридцати фунтов. Я уставился на бумажник.

Медсестра, неправильно поняв мой взгляд, сказала:

— Все на месте, мистер Тейлор. Мы не воруем у наших пациентов. Четыреста пятьдесят фунтов. Пересчитайте, если хотите. — И рассерженно хлопнула дверью.

Я попрощался с доктором Ли и спросил его:

— Я могу сделать взнос?

— Не пейте.

— Я имею в виду…

— Я тоже. — Он протянул руку и напомнил: — Существует Общество анонимных алкоголиков.

— Знаю.

— И торпеды.

— Тоже знаю.

Он не покачал головой, но по выражению его лица было легко понять, что он думает. Потом он спросил:

— Джек, у вас есть семья… друзья?

— Хороший вопрос.

— Ну, лучше вам это выяснить.

На улице вовсю сияло солнце. Проехал автобус, и все пассажиры уставились на меня. На фоне печально известной в Ирландии психушки, учитывая все мои ссадины и забинтованную руку, меня определенно нельзя было принять за работника этого заведения.

Я показал им палец.

Многие зааплодировали.

Естественно, до бара от больницы было рукой подать. На какое-то мгновение я повернул в ту сторону. Никогда еще моя внутренняя сирена не орала так громко. Нельзя… нельзя. Я оглянулся и почувствовал, как одобрительно кивнул доктор Ли, как будто он мог меня видеть. Я прошел мимо.

На вокзале мне пришлось ждать поезда всего полчаса. Посидел в буфете, ничего не заказывал. На стуле лежала газета. Снова трибуналы. Появилось чувство, что я тоже получил коричневый конверт. Посмотрел на дату в газете, и мой желудок сделал сальто: я был в психушке двенадцать дней. По одному на каждого апостола. Посчитав в уме, я догадался, что прогулял три рабочих дня и… зарабатывал деньги.

Подошел поезд, я сел у окна. В больнице я не брился и сейчас мог похвастать почти приличной бородкой. Я стал похож на папу Криса Кристофферсона. Из-за свернутого набок носа у меня был вид человека, с которым опасно связываться. Уходя из психушки, я внимательно посмотрел в зеркало. Решил интригующую меня проблему. Насчет собственных глаз. Они были чистыми и почти живыми. Не ясными, но где-то близко. После того как я годы видел в зеркале больные глаза, это было приятным открытием.

Когда мы подъезжали к Атенри, в коридоре показалась тележка с напитками. Парнишка лет восемнадцати спросил:

— Чай, кофе, минеральная вода?

— Чай, пожалуйста.

Я видел, что он изучает мои ссадины, и объяснил:

— Упал с мотоцикла.

— Ух ты!

— Да, гнал за девяносто.

— «Харлей»?

— А другие бывают?

Ему понравился мой ответ. Он спросил:

— Выпить не хотите?

— Что?

— Понимаете, у нас есть такие маленькие бутылочки, но, с другой стороны, кому захочется платить за них бешеные деньги?

— Нет… спасибо.

— Я дам вам две по цене одной. Ну как?

— Я не могу… в смысле… пью таблетки… болеутоляющие.

— А… таблетки… — Казалось, он и про таблетки все знает. — Мне пора, — сказал он. — Всего хорошего.

Сойдя с поезда, я встретил таксиста, которого знал всю жизнь. Он спросил:

— Налегке путешествуешь?

— Багаж прибудет машиной.

— Мудро.

Если вы умеете врать, не меняясь в лице, вы человек особенный. Таксисты, ясное дело, давно научились разбираться в людях.

Я смотрел на Эйр-сквер, и с каждого угла меня манили к себе пивнушки. Туристы с рюкзаками сновали взад-вперед в поисках «Нирваны», дешевого мотеля. В южном конце собрались молодые пьянчуги в полном составе. Поскольку некому было мне это сказать, я сказал сам:

— Добро пожаловать домой.

* * *

Мертвые


~ ~ ~

Входя в пивную «У Грогана», я одновременно ощущал страх и адреналин в крови. Стоящий за стойкой Шон меня не узнал. Я сказал:

— Шон.

— Бог мой, Пресвятая Богородица, явление Христа народу!

Он вышел из-за стойки и спросил:

— Господи, да где ты пропадал? Вся страна тебя разыскивает. Садись, садись, принесу тебе что всегда.

— Шон, выпивки не надо… только кофе.

— Ты серьезно?

— Увы.

— Молодец.

Понимаете, сразу становится ясно, что твои дела плохи, если трактирщик радуется, что ты не пьешь. Я уселся, чувствуя легкость в голове.

Шон вернулся с кофе:

— Я налил тебе туда молока, чтобы у него был не такой сиротский вид.

Я попробовал кофе:

— Господи, как вкусно!

Он хлопнул в ладоши, как развеселившийся ребенок, и сказал:

— Это настоящий кофе. Обычно я наливаю тебе, что осталось, но сейчас…

— Замечательный кофе, лучше не бывает.

— Давай рассказывай.

Ничто не останавливает беседу так успешно, как подобная просьба. Пропадает всякое желание говорить. Но он продолжил:

— Эта женщина, Энн. Каждый день заходила, все время звонила… а Саттон меня едва с ума не свел. Почему ты не позвонил?

— Не мог.

— А, понятно.

Шон вернулся с кофе:

— Я налил тебе туда молока, чтобы он не выглядел таким голым. — Но ему ничего не было понятно. Он встал. — Всему свое время. Я рад, что ты в порядке.

Через некоторое время я решил попытаться найти Саттона. Что оказалось совсем просто. Он торчал в баре в «Скеффе». Он и глазом не моргнул, только спросил:

— Где пропадал?

— Вильнул в сторону.

— Тебе идет борода — делает тебя еще страшнее. Пива или виски?

— Колу.

— Пусть будет кола. Бармен!

Саттон взял новую кружку пива и кока-колу и отнес все на столику окна. Мы сели, и он чокнулся кружкой с бутылкой воды:

— Будем здоровы.

— Будем здоровы.

— Значит, «Баллинсло»?

— Ага.

— Доктор Ли все еще там работает?

— Обязательно.

— Приличный мужик.

— Да, мне он тоже нравится.

Саттон поднял кружку, всмотрелся в нее на просвет, сказал:

— Сам туда дважды попадал. Когда первый раз вышел, сразу надрался.

— В первой же забегаловке?

Он засмеялся, но как-то грустно.

— Ну да, обслуга в том баре уже приспособилась, скажу я тебе. Ветераны, которые обслуживают постоянных возвращенцев. Там не пошалишь. Больница посылает туда своих ребят перед закрытием. Если ты там, считай, тебя поймали на месте преступления. — Он выпил полкружки. — Во второй раз я продержался два дня. Мучился ужасно. И можешь представить, как я оторвался, попав в бар.

— А сейчас?

— Сам видишь. Я пью, но тормоза у меня в порядке.

— И срабатывают?

— Мать твою, нет, конечно.

Я пошел, чтобы взять ему еще кружку. Глаза опустил.

— Еще колы? — спросил бармен.

— Лучше я перережу себе вены.

Бармена мое замечание ужасно развеселило. Вернувшись к Саттону, я рассказал ему о своем пухлом бумажнике.

— Ты ведь исчез двенадцать дней назад, так? Я смутно помню, что в тот день прикончили торговца наркотиками.

— Что?

— Ну да, какого-то панка. Около моста Сэлмон-Уэир. Измордовали всласть, стащили серьги. Полицейские были в полном восторге. — Он посмотрел на мою заново перебинтованную руку: — Гммм… — Потом взглянул мне в лицо: — А почему ты не спрашиваешь о мистере Форде, недавно усопшем педофиле?

— Надеялся, мне это приснилось.

— Не волнуйся, приятель. Вердикт: смерть в результате несчастного случая. Я был на похоронах.

— Шутишь.

— Почти никто не пришел.

Я не знал, что сказать. Саттон похлопал меня по плечу:

— Невелика потеря, черт побери.

~ ~ ~

Домой я пришел около восьми. Квартира показалась мне холодной и заброшенной. Я включил телефон и позвонил Энн. Она сразу меня узнала:

— Ох, слава богу! Джек… ты в порядке?

— Да, все нормально… Мне надо было уехать… Мне нужно было время…

— Но ты вернулся.

— Да.

— Чудесно. Я ставила за тебя свечку.

— Видит Бог, мне это было очень нужно.

Она засмеялась, и напряжение ушло. Мы договорились встретиться и пообедать на следующий день. Положив трубку, я задумался: почему я не сказал, что теперь стал трезвенником? Не то чтобы трезвенником, но не пью. Огромная разница. Если трезвость — норма жизни, то мне еще идти и идти. Я ничего не сказал, потому что не был уверен, буду ли трезвым, когда мы с ней встретимся.

От кока-колы у меня ужасно разболелась голова, но это можно пережить. Труднее было справиться с внутренним беспокойством.

Я посмотрел какую-то дрянь по телевизору и в одиннадцать лег спать.

В кровати я долго вертелся и крутился, но не смог вспомнить лица педофила, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

* * *

Тихо покачай меня


~ ~ ~

Бывают сны под фонограмму? Как в кошмарах, когда кажется, что надрываются тяжелые металлисты. Я спал, и мне казалось, что где-то играют нежные мелодии Южной Калифорнии. Мне снился отец. Я, совсем еще маленький, держусь за его руку на Эйр-сквер. Проходит автобус, и я неожиданно понимаю, что могу прочесть… Я громко читаю рекламу вслух. Она на боку автобуса…

ПЭДДИ

Отец в восторге. Не только потому, что это первое прочитанное мною слово, но ведь это его имя. Есть и более циничная точка зрения относительно первых прочитанных мною слов: ирландское виски.

Но ничего не портит этого момента. Я чувствую, что мы с отцом — одно целое. Годы, опыт, жизнь понаделали много вмятин в этом союзе, но все они поверхностные.

Меня разбудил телефон. Я не видел, сколько времени, и пробормотал:

— Слушаю.

— Джек, это Саттон.

— Который час?

— Позже, чем мы думали.

— Саттон, в чем дело?

— Я думал, ты страдаешь, хочешь выпить.

— Я спал.

— Думаешь, я поверю? Слушай, тут, пока тебя не было, какие-то ребятишки пристрастились жечь алкашей.

— Что?

— Вот так, а алкаши — они ведь наши братья по духу. Короче, я здесь с ребятами, которые разделяют мое мнение, и мы собираемся прищучить вожака этих уродов.

— Что сделать?

— Сжечь этого козла.

— Господи, Саттон.

— Хочешь поиграть с огнем?

— Ты рехнулся, это же бред собачий.

— Это справедливость, парень.

— Саттон, вот что мне скажи. Ты сейчас на тормозах или без них?

Он дико заржал и сказал:

— Пора идти, время поджаривать.

После этого сон как рукой сняло. Я несколько часов вышагивал по комнате, подумывал, не пожевать ли обои. Пошел к книжной полке, взял книгу Джона Сэнфорда из серии «Молись» — у него их двенадцать — и рискнул открыть.

Возвращение на землю было тяжелым. Он три дня был в улете, жил на кокаине. Когда он прошлой ночью спустился на землю, зашел в винный магазин и купил бутылку «Столичной». После трех дней кайфа приземляться всегда трудно, но водка превратила приземление без шасси в полную катастрофу с пожаром. Теперь придется расплачиваться. Придется все пропустить через себя.

Хватит!

Самое страшное, что теперь мне безумно хотелось выпить. Не что-нибудь. Нет, это должна быть ледяная «Столичная».

Снова лег в постель. Сон пришел неохотно, на своих условиях.

На следующее утро я смотрел девятичасовые новости.

…Сильно пострадал юноша, которого на рассвете подожгли на Эйр-сквер. Полиция разыскивает четырех мужчин. Они могут иметь отношение к нападению. Старший инспектор Кленси предполагает, что это была месть за случившиеся в последнее время нападения на бездомных. Вот что он говорит:

— Любые попытки отомстить нападавшим на бездомных, как и стремление отдельных граждан подмять под себя закон, будут жестоко пресекаться.

Он продолжил разоряться по поводу роста преступности, но я выключил телевизор.

После одиннадцати я вошел в пивную, и Шон с беспокойством спросил:

— Настоящий кофе или помои?

— Лучший.

Грустно было видеть, с каким облегчением он услышал мой ответ. Вернулся с кофейником и тостом:

— Тебе надо хоть слегка подкрепиться.

— Сядь, — попросил я, — хочу тебя кое о чем спросить.

— Выкладывай.

— Но не забывай, что спрашивает человек, который недавно провел пару недель… скажем… взаперти.

Он кивнул.

— Мне кажется или Саттон действительно не в себе?

Он презрительно фыркнул:

— Никогда его не выносил.

— Все так… Но что ты о нем думаешь?

— Никогда не понимал, что ты в нем нашел.

Наш разговор напоминал вырывание зуба.

— Шон… Шон, ладно, я все понял, но все-таки что ты думаешь?

— Его надо запереть.

— Спасибо, Шон. Если я о чем-нибудь и мечтал, так это о непредвзятом мнении.

Шон стоял и продолжал бормотать, брызгая слюной:

— Вот что я еще тебе скажу, Джек…

Как будто я мог его остановить.

— Этот парень мчится прямиком в ад, и он постарается прихватить с собой побольше людей.

Упомянутый парень появился через час и заявил:

— Так и думал, что ты здесь. Шон… кружку перед Великим постом. — Он внимательно посмотрел на меня: — Все еще ни в одном глазу? Впечатляет. Сколько же это дней получается? Один?

— Тринадцать.

— Дни в заключении не считаются.

— Черт, для меня еще как идут.

Шон принес пиво, шмякнул кружку на стол.

Саттон выпутался:

— Чертов старый пердун.

— Я слышал новости, — сказал я.

— Потребовалось столько жара… для такого хлюпика. Самое замечательное было слушать, как его приятели стояли вокруг и ныли: «Позовите полицию». Тебе это понравилось бы. Классно…

— Вы могли его убить.

— Ну, мы очень старались.

Саттон был на взводе. Как будто нашел свое призвание. Казалось, сейчас он начнет хихикать. Но он наклонился ко мне поближе и сказал:

— А ведь это ты все начал, Джек.

— Я?!

— Расчистил дорогу, прикончив того маленького извращенца. Он стал первым.

— Да будет тебе, Саттон, разве ты не понимаешь, что это безумие?

— Вот именно. Потрясное безумие.

* * *

Рука, качающая колыбель


~ ~ ~

Мы договорились с Энн встретиться в китайском ресторанчике. Я оставил Саттона сидеть и бормотать себе под нос. Шон поймал меня у двери:

— Я сниму его картину.

— Не надо, Шон.

— В нем одна безнадежность, люди хотят, чтобы клюшки висели.

— Шон, погоди немного, ему сейчас трудно приходится.

— «Трудно приходится»? Этому пройдохе? Да он совьет гнездо в твоем ухе и с тебя же сдерет арендную плату.

Я зашел в цветочный магазин и купил шесть красных роз. Никогда в жизни не покупал цветов.

— Вам сделать букет? — спросила продавщица.

— Не знаю.

Она засмеялась, а я сказал:

— А нельзя ли как-нибудь завернуть их так…

— Чтобы никто не видел?

— Ну да.

— Ничего, несите так. Только настоящий мужчина умеет носить цветы.

— Придется поверить вам на слово.

Как я их ни держал, они мозолили всем глаза. И, разумеется, именно в этот день вам встретятся все ваши знакомые. Все как один комики:

          «Ах, как мило!»

          «И не только цветы!»

          «Он сам, как маленький цветок».

Что-нибудь в этом духе.

Я пришел в ресторан рано и сразу же спрятал цветы под стол. Хозяйка ресторана предложила:

— Давайте я поставлю их в воду.

— Не надо… честно.

Когда она спросила, что я буду пить, я ответил:

— Пиво… нет, я хотел сказать, кока-колу.

По моему телу струился пот.

Энн выглядела… великолепно. Другого слова не подберешь. Я почувствовал, как пересохло во рту, как заколотилось сердце. Воскликнул, охваченный вдохновением:

— Энн!

Она крепко обняла меня, затем отстранилась и внимательно посмотрела мне в лицо:

— Очень симпатичная борода.

— Спасибо.

— Ты очень изменился, и дело не только в бороде.

Не зная, как себя вести, я протянул цветы. Да, это произвело фурор!

Мы сели.

Она продолжала смотреть то на цветы, то на меня. Если бы меня спросили, как я себя чувствовал, я бы честно признался, что оробел. Надо же, почти пятьдесят — и вдруг оробел!

— Мне кажется, — сказала она, — что я немножко смущаюсь.

— Я тоже.

— Правда? Мне это приятно, Джек

Подошла официантка, и мы дружно сделали заказ:

          рагу по-китайски

          сладкое и острое.

Затем официантка спросила:

— Что будете пить?

— Мне еще бутылку кока-колы… Энн?

— Мне тоже кока-колы.

Когда она ушла, Энн сказала:

— Поняла, в чем дело. Твои глаза. Они белые.

— Белые?

— Нет, я хотела, сказать… чистые.

— Ладно, я знаю, что ты хотела сказать.

Молчание. Потом она сказала:

— Можно спросить… или лучше не надо?

— Я еще не привык, но валяй спрашивай.

— Трудно?

— Порядком.

Принесли еду, и мы оставили эту тему. Мне нравилось смотреть, как она ест. Она заметила, что я глазею на нее, и спросила:

— Что?

— Мне нравится смотреть, как ты ешь.

— Это хорошо, да?

— Я тоже так думаю.

~ ~ ~

После ресторана мы прошлись по набережной. Она взяла меня под руку. Один из самых любимых моих жестов. В конце набережной мы остановились, и она сказала:

— Сейчас мне нужно сходить на кладбище. Я хожу туда каждый день, а сегодня тем более — день такой замечательный. Я хочу рассказать о нем Саре.

— Я пойду с тобой.

— Правда пойдешь?

— Сочту за честь.

На Доминик-стрит мы поймали такси, и не успели мы усесться, как водитель сказал:

— Вы слышали, что случилось на площади?

— Это такой кошмар! — воскликнула Энн.

Я промолчал. Водитель, естественно, придерживался противоположного мнения.

— Всем осточертели полиция и суды. Люди по горло сыты этим.

Энн не могла промолчать:

— Вы что, одобряете то, что произошло?

— Послушайте, мэм, если бы видели, какие подонки собираются здесь по ночам, вы бы так не говорили.

— Но поджечь человека!

— Но ведь эти же щенки поджигали пьяниц. Даже полицейские в курсе.

— Все равно.

— Знаете, мадам, при всем моем к вам уважении, вы бы иначе заговорили, если бы что-нибудь случилось с вашим ребенком.

* * *

Рецепт воспитания поэта

Столько невроза, сколько может вынести ребенок.


У. X. Оден

~ ~ ~

До могилы Сары мы шли молча. Она уже не держала меня под руку.

Мы, ирландцы, жалостливый народ. Я вполне мог бы без этого тогда обойтись.

Могила была в идеальном порядке. Простой деревянный крест с именем Сары. Вокруг лежат:

          медвежата

          лисята

          конфеты

          браслеты.

Все аккуратно разложено.

Энн пояснила:

— Ее друзья. Они все время ей что-нибудь приносят.

На меня это хуже всего подействовало. Я попросил:

— Энн, оставь ей розы.

Ее лицо просветлело.

— Правда, Джек, ты не против? Она обожает розы… обожала. Никак не привыкну к прошедшему времени. Как я могу говорить о ней в прошлом, это же ужасно! — Она осторожно положила розы и села около креста. — Я собираюсь вырезать на камне одно слово: ПОЭТ. И все. Ей так хотелось стать поэтом.

Я не знал толком, как положено себя вести на кладбище. Встать на колени? Тут я понял, что Энн разговаривает с дочерью. Тихие, еле слышные звуки, которые отзывались в самой глубине моей души.

Я попятился. Пошел по дорожке и едва не столкнулся с пожилой парой. Они сказали:

— Дивный день, верно?

Господи. Я все шел, пока не оказался у могилы своего отца. Сказал:

— Пап, я здесь случайно, но разве все мы не попадаем сюда случайно?

Я был явно не в себе. Видел бы меня Саттон! Он силком заставил бы меня выпить. На могиле стоял камень — это было хуже всего. Полный конец, больше никаких надежд. Простой крест лучше, он по крайней мере временный.

Подошла Энн:

— Твой отец?

Я кивнул.

— Ты его любил?

— Господи, очень.

— Какой он был?

— Знаешь, мне никогда не хотелось быть таким, как он, но я не возражал бы, если бы люди относились ко мне так же хорошо, как к нему.

— Где он работал?

— На железной дороге. В те времена это была совсем не плохая работа. Вечером, часов в девять, он надевал свою фуражку и шел выпить пива. Две кружки, не больше. Иногда он вообще никуда не ходил. Проверить, алкоголик ли, легко: можешь ограничиться двумя кружками или нет. Вот я, например, буду терпеть целую неделю, а потом выпью четырнадцать кружек в пятницу.

Она неуверенно улыбнулась.

Говорить пришлось мне.

— Когда я поступил в полицию, он ничего не сказал, только: «Смотри не спейся». Когда меня оттуда вышвырнули, сказал: «То, как тебя уволили, идет тебе больше, чем былые заслуги». Еще раньше, во время учебы в Темплеморе, один инструктор заявил: «Судя по всему Тейлор из тех, у кого яркое будущее позади». Еще тот шутник. Он сейчас советник премьер-министра, так что, можно считать, получил по заслугам. Мой отец обожал читать, всегда разглагольствовал по поводу силы печатного слова. После его смерти меня на улице остановил один мужик и сказал: «Твой отец был настоящий книгочей». Мне надо было выбить эти слова на камне. Ему понравилось бы. — На этом я выдохся. Но в голове вертелась еще пара мыслей, и я добавил: — У меня друг есть, Саттон. Он когда-то носил футболку с надписью:

ЕСЛИ ВЫСОКОМЕРИЕ — БОЖИЙ ДАР,

ОСТЕРЕГАЙСЯ СВЯЩЕННОГО ГОРОДА

Энн не поняла и прямо сказала:

— Не понимаю.

— Ты и его не поймешь. Я и сам, наверное, его не понимаю.

Энн спросила, не хочу ли я зайти к ней домой, посмотреть, как она живет. Я ответил:

— Конечно.

Она жила в Ньюкасл-парк. Прямо рядом с больницей. От морга ведет проезд, он называется Путь к Мессе. Вряд ли я смог бы часто по нему ходить.

Дом оказался современным, светлым, чистым и удобным. Обжитым. Она сказала:

— Заварю чай.

Что и сделала. Она вернулась с подносом, на котором возвышалась куча бутербродов. Старомодных, настоящих, с хрустящим хлебом, толстым куском ветчины, маслом и помидором.

— Выглядит аппетитно, — заметил я.

— Я покупаю хлеб у Гриффина. Всегда свежий.

После второй чашки чая я сказал:

— Энн, мне надо с тобой поговорить.

— Ох, как зловеще звучит.

— Насчет расследования.

— Тебе нужны деньги? У меня есть еще.

— Сядь. Мне не нужны деньги. На меня тут… вроде с неба свалились, так что не волнуйся. Слушай, если я скажу, что человек, виновный в смерти Сары, умер, тебе этого будет достаточно?

— Что ты имеешь в виду? Действительно умер?

— Да.

Она встала:

— Но ведь никто не знает. Я что хочу сказать — все продолжают считать ее самоубийцей. Я не хочу, чтобы ее друзья и люди в школе так думали.

— Ладно.

— Ладно? Что это значит, Джек? Ты можешь доказать правду?

— Не знаю.

Это означало, что придется приняться за Плантера. Если бы она согласилась на мое предложение, я мог бы оставить его в покое.

Я так думаю.

Но Саттон точно не собирался снять его с крючка, так что, видимо, и у меня выбора не было.

* * *

У меня нет никаких моральных принципов, просто я живу с оголенными нервами.


Фрэнсис Бэкон

~ ~ ~

Позже мы легли в постель. Я ужасно нервничал. Признался:

— Наверное, я никогда не занимался любовью на трезвую голову.

— Поверь мне, будет только лучше.

Она оказалась права.

Около полуночи я оделся, а Энн спросила:

— Может, останешься?

— Пока нет.

— Ладно. — Она вылезла из постели и исчезла. Через несколько минут что-то принесла. — Я хочу, чтобы ты на это взглянул.

— Хорошо.

— Это дневник Сары. — И протянула мне книжечку в розовом кожаном переплете.

Я отшатнулся:

— Господи, Энн, я не могу.

— Почему?

— Не могу читать дневник молодой девушки. Это нехорошо.

— Но почему? Ты сможешь понять, какая она… какая она была. Пожалуйста.

— Господи, мне совсем не хочется это делать.

Не мог же я ей сказать, что ничто не потащит меня к бутылке с такой силой, как это. Влезть в мысли молодой умершей девушки.

Энн все еще держала в руках дневник.

Я сказал:

— Попробую. Не обещаю, что смогу, но попытаюсь.

Она обняла меня, поцеловала в шею и прошептала:

— Спасибо, Джек.

По дороге домой мне казалось, что в моем кармане лежит бомба. Я подумал, не позвонить ли Кэти Б. и не попросить ли ее прочесть дневник. Но не мог же я вот так просто отдать его в чужие руки. Энн никогда не согласилась бы. Матерясь как последний биндюжник, я ускорил шаг и через десять минут был дома. Сунул розовую книжечку под кровать, чтобы не наткнуться на нее взглядом сразу же, как продеру глаза утром. О том, чтобы читать его ночью, не могло быть и речи.

~ ~ ~

На следующее утро я принял душ, накофеинился и стал вышагивать по комнате. Затем решился.

Обложка была довольно потрепанной. Им часто пользовались.

На первой странице стояло:

Этот дневник — собственность Сары Хендерсон, поэта, Ирландия.

Это ЛИЧНАЯ собственность!

Так что не подглядывай, мам!

Господи, все оказалось еще хуже, чем я думал.

Я закрыл глаза, выбросил все мысли из головы и начал все с начала. Многие записи были предсказуемы. Школа, друзья, музыка, шмотки, диеты, влюбленности.

Но постоянно попадалось и такое:

Мама обещала подарить мне мобильник на Рождество.

Она ЛУЧШЕ ВСЕХ!

Мне хотелось кричать.

Дошел до того места, где она начала описывать свою работу у Плантера.

Мистер Форд такой неприятный. Девушки смеются над ним за его спиной.

Он такой странный.

Затем тон меняется:

Барт спросил, хочу я, чтобы он подвез меня домой.

Он потрясающий.

Мне никто никогда еще так не нравился.

Затем Барт… только имя… или сердечко с именами Барт и Сара, и так на многих страницах.

Последняя запись:

Я не могу дольше вести этот дневник.

Барт говорит, это только для детей.

Он пообещал подарить мне золотой браслет, если я пойду на вечеринку в пятницу.

Я взял трубку и позвонил Кэти. Она сказала:

— Где, черт возьми, ты был?

— Под прикрытием.

— Как же, поверила я тебе.

— И правильно сделала бы.

— Чего-нибудь хочешь?

— Пустяк.

— Валяй.

— Когда ты занималась Плантером, ты вела записи?

— Конечно.

— Молодец. Как его зовут?

— Дай-ка взгляну. — Затем: — Вот тут должно быть… сейчас… ага!.. Барт… оломео.

— Блеск!

— Подожди, не вешай трубку. Я тут буду выступать.

— Замечательно. Когда?

— В эту субботу. В «Ройзине». Придешь?

— Обязательно. Могу я кого-нибудь с собой захватить?

— Да хоть сотню.

* * *

Ты присматривался весь апрель с большим терпением, называемым… силой духа.


~ ~ ~

В «Ройзине», как правило, происходили все музыкальные события. Здесь до сих пор умудрились сохранить атмосферу интимности. Скорее, от тесноты. На Энн были короткая кожаная куртка и выцветшие джинсы, волосы стянуты в пучок на затылке.

Я сказал:

— Как раз для таких представлений.

— Нормально?

— Блеск

Я предпочел черное. Рубашка и брюки одного цвета.

Энн хмыкнула:

— Ты похож на избалованного священника?

— Капризного?

— Нет, избалованного в смысле… испорченного.

— Ммм… об этом стоит подумать.

Мы протиснулись сквозь толпу к сцене. Я сказал:

— Слушай, мне нужно посмотреть, как там Кэти.

— Она нервничает?

— Я нервничаю.

Кэти я нашел в маленькой гримерной.

— Я знала, что ты зайдешь, — обрадовалась она.

— Да?

— Надо сказать, в тебе кое-что осталось, несмотря на возраст. Вот… — Она подтолкнула ко мне стакан. Это была двойная, нет, тройная порция спиртного.

— Что это? — спросил я.

— «Джек…» в смысле «Дэниелс». Хорошо забирает для начала.

— Да нет, спасибо.

— Что?

— Я не пью.

Она резко повернулась и переспросила:

— Ты что?

— Не пью уже несколько дней. Стараюсь продержаться.

— Ух ты!

Я скорчил гримасу. Свет упал на стакан, заиграл рыжими огоньками в виски. Я отвернулся. Кэти спросила:

— А борода? Она зачем?

— Придает уверенности.

— Чисто ирландский ответ. Ничего не говорит. Иди… Мне надо сосредоточиться.

Я наклонился, поцеловал ее в макушку и шепнул:

— Ты — лучше всех.

Энн держала в руках стаканы.

— Кока-кола… Я ничего не имела в виду.

— Кока-кола годится.

Кое-кто громко поздоровался, кто-то высказался по поводу бороды, кто-то с интересом приглядывался к Энн.

Погасили свет, и мне показалось, что я заметил Саттона около бара.

Появилась Кэти. Толпа смолкла. Она сказала:

— Привет.

— И тебе привет.

Она сразу начала с пайковой версии «Залив Голуэй». Примерно как Сид Вишиос пел «Мой путь», с той только разницей, что у Кэти был голос. Она придала этой песне остроту, которую я уже перестал ощущать после многочисленных прослушиваний. Затем она исполнила песню Нила Янга «Палец на курке». Она спела много разных песен — от Крисси Хинд и Элисон Мойет до «Запутавшегося ангела» Марго Тимминс. Вывернулась наизнанку на этой песне. И исчезла. Бурные аплодисменты, свист, просьбы спеть еще.

Я сказал Энн:

— Она не будет петь на бис.

— Почему?

— Никогда ничего не оставляет про запас. Она выложилась.

Я оказался прав.

Зажегся свет. В зале чувствовалась теплая дружеская атмосфера. Энн заметила:

— Она великолепна! Какой голос!

— Пить будешь? Возьми спиртного. Я продержусь.

— Белого вина.

— Конечно.

Я взял вино, повернулся, чтобы вернуться к Энн, и тут увидел Саттона. Он загородил мне дорогу, взглянул на стакан и спросил:

— Вино? Это начало.

— Не для меня.

— Все едино. Та английская цыпочка его спокойно выдует. Подозреваю, она в постели может убить.

— Не твой тип.

— Они все моего типа. Ты про нашего мистера Плантера не забыл?

— Нет.

— Он обожает художников. Считает себя коллекционером.

— Ты с ним разговаривал?

— Очаровательный человек Я иду к нему завтра в полдень. Ты пойдешь в качестве моего помощника.

— Что ты собираешься делать?

— Подставить ублюдка. Я заеду за тобой в половине двенадцатого.

Я передал Энн вино и сказал:

— Я только попрощаюсь с Кэти.

— Скажи ей, она была на высоте.

Типичное для наших мест выражение, высшая похвала.

Гримерка Кэти была забита поклонниками. Кэти раскраснелась, глаза сияли.

— Ты потрясающе пела, — похвалил я.

— Спасибо, Джек.

— Я вижу, ты занята, я только хотел, чтобы ты знала.

— Оставь бороду.

— Думаешь?

— Создает впечатление, что ты — личность.

* * *

Змея покусала стольких, что мало кто решался выйти из дому.

Мастеру удалось укротить змею, и тогда люди стали бросать в нее камни и таскать ее за хвост.

Змея пожаловалась Мастеру.

А он сказал:

— Люди больше не боятся тебя, это плохо.

Разгневанная змея ответила:

— Ты же учил перестать пугать их.

— Нет, я учил тебя перестать их кусать, но не переставать шипеть.


~ ~ ~

На следующее утро я приготовил себе настоящий завтрак. Если учесть, что я не был болен и не с похмелья, это событие — из ряда вон выходящее. Лицо заживало, остальное скрывала борода. Сделал яичницу и отрезал толстый кусок хлеба — с утра сходил к Гриффину.

Налил чаю и сел. Зазвонил дверной звонок.

— Мать твою, — выругался я.

Это был Саттон. Я сказал:

— Господи, чего ж так рано?

— Парень, я вообще не ложился.

— Пошли позавтракаем.

— Я свой завтрак выпью, спасибо.

— У меня только дешевое виски.

— А я дешевый парень. Дай мне кофе, чтобы закрасить виски.

Моя яичница остыла. После того как я принес ему кофе и бутылку виски, он показал на мою тарелку.

— Скажи, что ты не собираешься это есть.

— Теперь нет. У меня принцип. Люблю, чтобы жратва была хотя бы теплой.

— Капризный ты, однако. — Он оглядел квартиру: — Мне здесь понравилось бы.

— Что?

— Я заходил пару дней назад, ты где-то шлялся, так я поболтал с твоей соседкой. Лаурой.

— Линдой.

— Без разницы. Провинциальная зазнайка с гонором. Ясное дело, я ее так очаровал, что с нее трусики так и слетели. Не буквально, конечно. Как только она узнала, что я художник, предложила мне твою квартиру.

— Что она тебе предложила?

— Здесь что, эхо? Да, сказала, что ты переезжаешь, так что она ищет подходящего жильца.

— Стерва.

— Тяга к искусству, надо думать.

— Ты что, серьезно собираешься сюда въехать?

Он встал, допил кофе, невинно посмотрел на меня и сказал:

— Эй, приятель. Неужели я тебя подведу? Ты же мой лучший друг. Нам пора двигать, искусство зовет.

На улице стоял побитый «фольксваген-пассат». Ярко-желтый.

Я сказал:

— Скажи скорее, что я ошибаюсь.

— Ну да, «вольво» совсем развалилась. Пришлось взять взаймы это.

— Они же обязательно увидят, как мы подъезжаем.

— Ну и пусть!

Плантер жил в Оутерарде. Его дом стоял на въезде в деревню. Правда, слово «дом» не очень подходит. Плантер явно слишком часто бывал в Далласе и решил построить себе ирландский вариант южного особняка.

— Бог мой! — изумился я.

— Но впечатляет, правда?

Длинная, обсаженная деревьями дорожка привела нас к главному дому. Вблизи еще больше всяких прибамбасов. Саттон предупредил:

— Говорить буду я.

— Надо же, какая новость.

Он нажал на кнопку звонка. Я заметил видеокамеры над порталом. Открыла дверь молоденькая женщина в форме горничной. Она спросила:

— Que?[3]

Саттон одарил ее своей самой очаровательной улыбкой, совершенно демонической, и сказал:

— Buenos dias, senorita, я Senor Satton, el artist.[4]

Она нервно хихикнула и жестом предложила нам войти. Я взглянул на Саттона и спросил:

— Ты говоришь по-испански?

— Я уметь говорить.

Она провела нас в роскошный кабинет.

— Momento, por favor.[5]

Все стены были увешаны картинами. Саттон внимательно оглядел их и пришел к выводу:

— Тут есть хорошие вещи.

Голос произнес:

— Рад, что вам нравится.

Мы повернулись.

В дверях стоял Плантер. Не знаю, чего я ждал, но, учитывая дом, бизнес и репутацию, я представлял его крупным. Так вот, крупным он не был. Пять футов пять дюймов от силы, совершенно лысый и весь в морщинах. Глаза темные, в них ничего не разглядишь. Одет в свитер с эмблемой клуба игроков в поло и потрепанные брюки. Знаете, вполне вероятно, что на улицу он ходит в изношенной до дыр куртке. Руки никто никому не подал. Атмосфера бы этого не выдержала.

Саттон сказал:

— Я Саттон, а это мой помощник Джек.

Плантер кивнул и спросил:

— Чего-нибудь прохладительного?

Он хлопнул в ладоши, и вернулась горничная. Саттон попросил:

— Dos cervezas.[6]

Мы молча стояли, пока она не вернулась и не принесла на подносе две бутылки пива. Саттон забрал обе и заявил:

— Джек не участвует. Я ему не за это плачу.

Плантер коротко улыбнулся и пригласил нас садиться. Сам он направился к кожаному креслу. Я проверил, достает ли он ногами до пола. Саттон сел напротив, я остался стоять.

Плантер сказал:

— Я — ваш поклонник. И с удовольствием купил бы что-нибудь из ваших работ.

Саттон допил одну бутылку, рыгнул и спросил:

— Как насчет портрета?

— Вы пишите портреты?

— Пока нет, но еще несколько бутылок пива, и я напишу Тимбукту.

Плантера не задевали манеры Саттона. Напротив, казалось, они его забавляют.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Но я предпочитаю пейзаж.

Я спросил:

— Как насчет воды?

Он удивился, повернулся ко мне:

— Простите?

— Воды, Бартоломео, вы не возражаете, если я стану вас так называть? Как насчет пирса Ниммо? Вам это ни о чем не напоминает?

Он встал:

— Прошу вас немедленно уйти.

Саттон заметил:

— А я бы еще дернул пивка.

— Мне позвать охрану?

— Нет, — сказал я. — Найдем выход сами. Но мы еще поговорим — насчет Ниммо.

* * *

Я тоскую по многим вещам,

но больше всего — по самому себе.


~ ~ ~

Выйдя из дома Плантера, я сказал Саттону:

— Дай мне ключи от машины.

— Я сам поведу.

— А если этот козел позвонит в полицию?

Я никогда не умел как следует водить машину. С забинтованной левой рукой это вообще было опасно. Все равно я лучше, чем Саттон в подпитии. Я несколько раз со скрипом переключил передачу, и Саттон взорвался:

— Ты сожжешь сцепление.

— Ты же сказал, что взял машину взаймы.

— Но не для того, чтобы отправить ее на свалку.

Я ехал медленно, стараясь не обращать внимание на негодование других водителей.

Саттон сказал:

— Ты все испортил.

— Не понял.

— С Плантером! Я думал, мы договорились, что ты будешь помалкивать.

— Я что, плохо изображал твоего помощника?

— Я хотел с ним поиграть, поморочить ему голову.

— Мы и так поморочили ему голову, только немного раньше. Вот и все.

— Что теперь?

— Давай подождем и посмотрим.

— Такой у тебя план?

— Я не говорю, что он хороший, но другого-то нет.

Наконец мы добрались до Голуэя. Саттон к тому времени задремал. Я разбудил его, он вздрогнул и возмутился:

— Какого черта!

— Остынь, мы уже в городе.

— Джек, знаешь, какой тяжелый сон я видел… Тоуб Хоппер гордился бы таким сном. У меня во рту будто кошки нассали.

— Может, зайдешь примешь душ?

— Не-а, я спать хочу.

Я вылез и подождал. Саттон встряхнулся и спросил:

— Джек, тебе никогда не приходила в голову идея заложить меня?

— Что?

— Потому что эта идея мне не понравится. Мы ведь с тобой близкие люди.

— Кому я могу тебя заложить?

— Полиции. Знаешь, как говорят… Легавым был — легавым и остался. Вдруг тебе захочется выслужиться перед старыми приятелями.

— С ума сошел?!

— Знаешь, а ведь постепенно ты становишься гражданином. Видит Бог, хоть раньше ты был пьянью, но по крайней мере был предсказуем.

— Поезжай проспись.

— А ты, Джек, разберись что к чему. — Он включил передачу и со скрежетом укатил.

Я пришел домой, попытался снова сообразить себе завтрак. Но делал это без души. Решил удовольствоваться кофе и уселся с кружкой в кресло. Задумался над тем, что он сказал, и понял, что не уверен, что в его обвинениях нет ни доли правды. Глоток виски — и прости-прощай, мой праведный путь. И все остальное тоже.

Я вспомнил Плантера и никак не мог сообразить, как мне доказать, что он виноват в смерти Сары. Еще мне следовало позаботиться о жилье. Если я стану бездомным, то буду хотя бы бородатым бездомным.

~ ~ ~

Следующие несколько дней Саттон не давал о себе знать. Проверил в «Скеффе», но безуспешно. Пошел к «Грогану», и Шон налил мне настоящего кофе.

Я спросил:

— Как? Сегодня без печенья?

— Тебе уже не нужно подкрепление.

— Шон.

— Что?

— Сколько ты меня знаешь?

— Вечность.

— Правильно. И ты видел меня в разных состояниях.

— Это точно.

— Значит, учитывая все, ты знаешь меня лучше, чем кто-нибудь другой.

— И это правда.

— Как ты считаешь, я могу заложить друга?

Если он и удивился, то ничем это не показал. Похоже, глубоко задумался. Я ожидал, что он сразу же скажет: конечно нет. Наконец он посмотрел мне прямо в глаза и заявил:

— Ну, ты ведь служил в полиции.

* * *

И я держал тебя за руку

без всяких на то причин.


~ ~ ~

На самом деле, время не проходит. Это мы проходим. Не знаю почему, но это одна из самых печальных истин, до которых мне удалось додуматься. Видит Бог, все, чему я научился, досталось мне тяжело.

Самая большая проблема алкоголика — его нежелание учиться на уроках прошлого. По своему опыту я знал, что все, если я запью, в моей жизни все пойдет наперекосяк. И все же я отдал бы все что угодно, только чтобы сломать печать на бутылке шотландского виски и отправиться в улет. Или хотя бы опрокинуть несколько кружек пива. Закрываю глаза и вижу столик Деревянный, конечно. Дюжина кружек «Гиннеса» приветствуют меня. Одна пена чего стоит… Да, это производит впечатление.

Встал и встряхнулся — физически. Эти мечты съедали меня заживо. Голуэй — город, где все ходят пешком. Лучше всего гулять по набережной. У жителей города есть даже определенный маршрут. Вы стартуете на Грэттан-роуд, затем поднимаетесь вверх мимо Сипойнт. Останавливаетесь там ненадолго и слышите призраков всех старых музыкальных групп:

          «Роял»

          «Диксиз»

          «Хаудаунерз»

          «Майами».

Не могу сказать, что это был простой век. Но он был вовсе не такой уж и сложный. Пока ты так стоял и наслаждался, ни один мобильник не портил тебе настроения. Затем надо было идти вдоль пляжа до Черного камня. Вот здесь и начинался ритуал. Подойдя к камню, нужно коснуться его ботинком.

Слух об этом распространился широко. Даже японцы стали пытаться лягнуть его в выпаде карате.

Я не держу на них зла за это, но мне казалось, что они лишали смысла весь этот обычай.

Так что вывод делайте сами.

Поэтому я пошел в город и решил зарядиться кофеином для этого путешествия.

Сколько помню, там всегда были охранники. Два человека на высоких стульях в любое время суток. Всегда одна и та же пара. В кепках, куртках и синтетических брюках. Они никогда не сидели рядом. Всегда на противоположных концах бара. Не уверен даже, что они знакомы.

Да вот что еще.

Как бы осторожно вы ни подкрадывались к этим парням, картина никогда не менялась: две кружки «Гиннеса», наполовину опорожненные. Потрясающая синхронность! Ведь это невозможно запланировать! Если я когда-нибудь войду и увижу кружки полными или пустыми, то сразу же пойму, что наступили новые времена и по-старому уже никогда не будет.

Направляясь к своему привычному столику, я взглянул, чтобы проверить. Так и есть, оба на месте, по полкружки перед каждым.

Зато Шон был на взводе. Плюхнул кофе передо мной, ничего не сказал.

Я заметил:

— И тебе с добрым утром.

— Не приставай.

Устыдившись, я принялся за кофе. Недостаточно горячий, но такое уж утро выдалось — ничего не попишешь. Я взял газету. Прочитал, что полиция не войдет в состав войск Европейского союза, поскольку не имеет вооружения.

Человек, которого я где-то видел, подошел и спросил:

— Можно поговорить, Джек?

— Конечно, садись.

— Наверное, ты меня помнишь. Я Фил Джойс.

— Помню, конечно.

Но на самом деле не помнил.

Он сел, вытащил табак и бумагу:

— Не возражаешь?

— Валяй кури.

Он закурил.

Он был заядлым курильщиком. Втягивал дым с такой силой, что щеки западали. Выдыхал дым с глубоким вздохом, уж не знаю, что он означал — удовлетворение или агонию. Он сказал:

— Я знал тебя, когда ты еще за девушками бегал.

Ничего хорошего в тех днях не было. Все ухаживания впустую. Встречал девушку, водил в кино, гулял с ней, если повезет, держал за руку без всяких на то причин. Никакого кайфа.

Теперь это называется «отношениями», и на каждом шагу вас подстерегают

          вопросы

          обязанности

          и

          беременности.

Теперь кайф словить можно только с помощью кокаина. Вы уже не дарите цветы, вы посещаете терапевта.

Джойс говорит:

— Слышал, ты завязал.

— До известной степени.

— Молодец. Рекомендацию мне не дашь?

— Куда?

— На почту.

— Конечно, но я не уверен, что я подходящий человек.

— Это не имеет значения. Мне не нужна работа.

— Не понял?..

— Это для работников социального обеспечения. Делаю вид, что пытаюсь найти работу.

— А… ну ладно.

— Большое спасибо. — И он ушел.

Я встал и уже клал деньги на стол. Подошел Шон:

— Что это?

— Деньги за кофе.

— И с каких пор ты начал платить? Все! Он меня достал!

И я рявкнул:

— Что тебя сегодня за муха укусила?

— Повежливее, сопляк.

Я протиснулся мимо него и сказал:

— Ты хитрый старый пердун.

* * *

Во время последней мессы в соборе Голуэя какой-то сопляк турист, из молодых да ранних, запугал прихожан, пройдясь по проходу с игрушечным пистолетом в руке.

Его посадили, но сразу же освободили под залог в шесть фунтов, потому что у него не было денег.

Как потом выяснилось, его друг приручил одиннадцать крыс, они дали им всем имена и кормили у себя в палатках.

Остается только спросить, как парня из рекламы «Карлсберга»: «Зачем?»


~ ~ ~

Я шел по Ки-стрит. Старожилы произносят «Кей», для остальных же она «Ки». Что-то, видно, случилось там, на небесах, потому что внезапно выглянуло солнце и осветило дома.

На меня упала тень. Самый главный алкаш. Я знал, что его зовут Пэдриг. Про него вечно ходили сплетни. Вроде бы он из хорошей семьи и когда-то был

          учителем

          юристом

          нейрохирургом.

Сколько я его знаю, он всегда был навеселе и любил литературные сравнения. Сегодня он тоже был слегка поддавши. Сказал:

— Приветствую тебя, мой бородатый друг. Мы случайно не принимаем участие в празднике зимнего солнцестояния?

Я улыбнулся и дал ему несколько фунтов. Мы оба сделали вид, что не замечаем, как дрожит его рука. Он был невысокий, истощенный, с гривой грязных седых волос. Лицо — сплошная сетка лопнувших кровеносных сосудов, на данный момент распухшее. Нос сломан, чему я легко посочувствовал. Синие, самые синие глаза, какие только бывают на свете, и, разумеется, в красных ободках.

Он сказал:

— А ведь я знал твоего отца?

— Пэдди… Пэдди Тейлор.

— Человек скромный и со вкусом. Так ведь?

— Он бывал разным.

— Судя по тому, что ты говоришь о нем в прошедшем времени, он уже не с нами… или… еще хуже… в Англии.

— Он умер, умер.

Пэдриг набрал в грудь воздуха и запел. У меня сердце в пятки ушло. Он пел, скорее орал:

— Вслепую, вслепую наконец мы покидаем этот мир!

Он наклонился, чтобы подобрать окурок, прикурил, чиркнув спичкой по помятому коробку. Я нервно оглядывался, надеясь, что песня закончилась. Он глубоко затянулся, выдохнул, окружив себя клубами дыма, и рявкнул:

— Но человек может не задерживаться, потому что нигде не найдет он покоя!

Я воспользовался паузой:

— Ты замолчишь, если я дам тебе еще денег?

Он засмеялся, показав два желтых зуба. Остальные, по-видимому, пали в битве.

— Обязательно.

Я дал ему еще фунт. Он посмотрел на него и сообщил:

— Я евро тоже беру.

Я пошел наискосок через площадь. Пэдриг вышагивал рядом и говорил:

— Ты не из тех, кто отдаст много… во всяком случае, в области информации. Что, по твоему мнению, имеет качества краткости и ясности?

Прежде чем я смог ответить на этот вопрос кратко или ясно, он зашелся в страшном приступе кашля. Его просто выворачивало наизнанку. Я дал ему носовой платок. Он вытер им слезы.

— Я у тебя в долгу, молодой Тейлор. Не помню, сколько миль я прошел с тех пор, как товарищ-пилигрим предложил мне платок

— Твой выговор трудно определить, — заметил я.

— Как и постоянный доход, он имеет особенность ускользать, не говоря уже о том, что может переливаться через край.

Не зная, что на это сказать, я даже не стал пытаться. Он продолжил:

— В далекую темную эру моего существования я жил, кажется, недалеко от Лаута. Ты что-нибудь слышал об этой пустынной местности?

— Нет.

Я изо всех сил старался не говорить, как он. Очень заразно. Он запустил руку в глубокий карман своего твидового пальто. Вытащил коричневую бутылку:

— Хочешь глоток?

Он вытер горлышко чистым углом моего носового платка. Я покачал головой. Он не обиделся и сказал:

— Единственная разумная мысль, какую я помню: лучше быть везучим, чем хорошим.

— А ты?

— Что я?

— Везучий?

Он хрипло рассмеялся:

— По крайней мере прошло уже очень много времени с тех пор, как я был хорошим, что бы под этим ни понимать.

Из-за стены стадиона появилась стайка алкашей. Пэдриг несколько театрально встряхнулся и сказал:

— Друзья ждут меня. Может, мы еще поговорим.

— С удовольствием. — Без дикого энтузиазма, но с одобрительной интонацией.

Наконец я забрался на Салтхилл и направился по набережной. Не переставая думал о часовых в пивной «У Грогана». Каждый день в полдень они снимали свои шапчонки и крестились. Даже склоняли головы и тихо шептали молитву.

Кроме этих стариков, словно застывших во времени, все остальное, включая жилые дома и лавки старьевщиков на Ки-стрит, было сметено новыми богатеями. Кто может измерить потерю? Я даже не помню молитву.

Когда бросаешь пить, мозги начинают работать с бешеной скоростью. В голову лезут сразу сотни мыслей.

Мимо прошли три парня, которым вряд ли исполнилось по двадцать. У каждого в руке банка пива. Я их едва не удавил. От запаха пива чуть не потерял сознание.

Как-то я наткнулся на несколько книг Кейта Эблоу. Психиатра, специалиста в судебной медицине. Он писал:

Вам необходимо выпить. Так все и начинается. Вам надо. Это ощущение всегда реально. Но ведь мне действительно нужно. Мне нужно мужество представить, что я буду делать дальше. А его у меня нет. Алкоголь позволяет на время забыть, что вы трус. Пока он действует. То, что вам нужно было представить, тем временем превращается в чудовище с когтями, и вам совсем не хочется его видеть. Затем этот монстр начинает писать тем, что вы пьете, быстрее, чем вы это в себя вливаете.

Вот и шагайте дальше.

* * *

Вспомните один из основных законов физики: на каждое действие всегда есть равное противодействие. Совершив благой поступок, вы стопорите систему. Все равно что бросить перчатку Сатане. Все силы ада могут начать гоняться за вами.


~ ~ ~

На следующий день, взбодренный прогулкой, я решил заняться своей рукой.

У меня был врач, но за годы пьянства я потерял с ним связь. Как-то я пошел к нему, надеясь получить сильные транквилизаторы, так он выгнал меня взашей.

Я даже не знал, жив ли он. Решил рискнуть.

Самый конец города. Харлей-стрит. Табличка все еще висит. Вошел, и молодая регистраторша спросила:

— Чем могу вам помочь?

— Я когда-то здесь лечился, но не уверен, что моя карточка сохранилась.

— Сейчас посмотрю.

Сохранилась.

Сестра просмотрела мою карточку и сказала:

— А, вы служите в полиции!

Господи, как же давно это было… Она взглянула на мою бороду, и я пробормотал:

— Это маскировка.

Она ни на секунду этому не поверила.

— Посмотрю, свободен ли доктор.

Он был свободен.

Он постарел, но с другой стороны — мы все постарели. Он заметил:

— Такое впечатление, что вы воевали.

— Так и есть.

Он полностью меня осмотрел и сказал:

— С пальцев можно будет снять гипс через пару недель. Нос так и останется. Как насчет спиртного?

— Завязал.

— Самое время. Они сейчас в полиции измеряют уровень алкоголя. Сколько за день. Я, наверное, человек старой закалки, я измеряю, сколько нужно, чтобы человек пошел служить в полицию.

Я не понял, хотел ли он пошутить или сказал всерьез, поэтому пропустил его разглагольствования мимо ушей. Отпуская меня, он сказал:

— Да благословит вас Господь!

~ ~ ~

Я не пошел в пивную, подумал: «Сегодня я вполне обойдусь без наставлений Шона».

У дома встретил Линду, которая заявила:

— Даю тебе две недели на поиски нового жилья.

Мне в голову пришло множество разнообразных ответов, но я решил ее смутить и воскликнул:

— Да благословит тебя Господь!

Я смотрел спортивную передачу по телевизору, когда зазвонил телефон. Энн.

— Привет, милая! — выдохнул я.

— Джек… тут произошел несчастный случай… ужасный.

— Что? С кем?

— С Шоном… Он умер.

— О Господи!

— Джек… Джек… я в больнице. Они привезли Шона сюда.

— Жди. Сейчас приду.

Я положил трубку. Затем сжал левую руку в кулак и ударил по стене. От боли в переломанных пальцах я заорал благим матом. Я ударил еще раза четыре или пять, потом сел на пол, обессиленный болью. Мне мешал жуткий вой, но я вскоре сообразил, что сам издаю его.

~ ~ ~

Энн ждала меня у входа в больницу. Она попыталась было обнять меня, но я отстранился. Она увидела мою руку:

— Что случилось?

— Я упал и… нет, я не пил.

— Я не про это…

Я взял ее руку правой рукой и сказал:

— Я знаю. Где он? Что случилось?

— Его сбила машина и уехала с места происшествия. Врачи сказали, он умер мгновенно.

— Откуда им знать?

На третьем этаже нас встретили врач и два полицейских. Врач осведомился:

— Вы родственник?

— Нет.

Они переглянулись.

Я спросил:

— Можно мне его увидеть?

Врач посмотрел на Энн:

— Не думаю, что это удачная мысль.

— Я вас знаю?

Он покачал головой, и я продолжил:

— Я так и думал, тогда откуда вам знать, удачная ли это мысль или нет?

Один из полицейских вмешался:

— Эй!

Доктор кивнул мне:

— Следуйте за мной.

Он вывел меня в коридор, остановился в дверях и предупредил:

— Возьмите себя в руки. Мы не успели привести его в порядок

Я промолчал.

Кровать была занавешена. Доктор еще раз взглянул на меня и отодвинул занавеску.

— Я вас ненадолго оставлю.

Шон лежал на спине, на лбу — огромная ссадина. Все лицо в крови. Брюки разорваны, из дыры высовывается костлявое колено. На нем был синий свитер, который я подарил ему на Рождество. Он был весь в грязи.

Я наклонился и с ужасом заметил, что мои слезы капают Шону на лоб. Я попытался их смахнуть. Затем поцеловал его в лоб и сказал:

— Я не пью. Правда, замечательно?

* * *

Вы живете, лишенные тепла,

а я еще беднее, живу впустую,

совсем впустую.


~ ~ ~

Энн уговорила меня показать руку. Мне наложили новый гипс и повязку. Сестра набросилась:

— Больше не ломайте пальцы!

Определенно затравили. Энн предложила поехать со мной домой. Я сказал, что мне надо побыть одному.

— Я не буду пить.

— О, Джек!

— Я в долгу перед Шоном.

— Ты в долгу перед самим собой.

Что тут скажешь? Ничего.

Я долго спорил сам с собой по поводу болеутоляющих таблеток. В инструкции написано, что их нельзя пить больше двух штук в день. Вернувшись домой, я проглотил три. И скоро поплыл. Меня охватило чувство грустной отстраненности. Я с улыбкой забрался в постель. Не помню, что мне снилось, но мне понравилось.

Проснулся я неохотно. Кто-то тряс меня за плечо. Надо мной стоял Саттон:

— Ну, парень, ты и отключился.

— Саттон, что ты… Как ты сюда попал, черт побери?

Даже в темноте было видно, что он улыбается.

— Ты же знаешь меня, Джек. Я могу попасть куда угодно. Вот, сварил тебе кофе.

Я сел, и он сунул мне в руку кружку. Поднял ее к губам и почувствовал запах коньяка. Я заорал:

— Что это, мать твою, такое? Ты налил туда коньяка?

— Хотел помочь тебе побыстрее прийти в себя. Мне очень жаль, что так вышло с Шоном.

Я оттолкнул кружку, вылез из постели и натянул джинсы.

Саттон сказал:

— Я подожду в другой комнате.

В ванной я посмотрел в зеркало. Зрачки — как булавочные головки. Я содрогнулся, подумав: «Что бы со мной было, если бы я еще и кофе с коньяком выпил?»

Сунул голову под холодную воду и усилил напор. Помогло, стал соображать лучше. Пошел к Саттону.

— Когда ты узнал?

— Только что. Я нашел квартиру и был занят переездом. Извини, Джек, иначе я раньше приехал бы.

— Где эта новая квартира?

— Знаешь холмы над Скай-роуд?

— Смутно.

— У одного американца там огромный склад. Но погода его достала. Я арендовал его на год. Не хочешь присоединиться?

— Что? Нет… То есть… Нет, спасибо… Я предпочитаю жить в городе. — Я заметил каменную бутылку на столе: — Что это?

— А, это мое. «Дженевер», датский джин. Заберу с собой, когда буду уходить. Я только хотел проверить, в порядке ли ты. Я знаю, что Шон для тебя значил.

— Значит!

— Как угодно.

Мы немного поговорили о Шоне. Саттон сказал:

— Ты и в самом деле любил… старого хрыча. — Потом встал: — Мне пора. Если я могу чем-то тебе помочь, только скажи… понял? Я всегда готов, приятель.

Я кивнул.

Через несколько минут услышал, как он отъезжает. Я еще просидел полчаса на кровати, не шевелясь. Опустил голову, а там почти ни одной мысли. Затем я медленно оглянулся и уставился на каменную бутылку. Могу поклясться, она шевельнулась. Подвинулась ближе ко мне. Я сказал вслух:

— Слава богу, мне это не нужно.

Интересно, как пахнет джин? Подошел и взял бутылку. Тяжелая. Отвинтил крышку и понюхал. Похоже на водку. Поставил бутылку снова на стол, не завинтив крышку, и сказал:

— Пусть дышит… или это касается вина?

Пошел на кухню, решил, что мне не помешает чай с тонной сахара. Голос внутри у меня в голове сообщил:

— Ты на крючке.

Я попытался заглушить его. Открыл буфет и сразу наткнулся на стакан от «Роше».

— Не выйдет! — крикнул я и швырнул его в раковину.

Не разбился. Упрямый, гад.

Взял молоток и разбил его в пыль. Куски стекла разлетелись во все стороны, и один попал мне в левую бровь. Я отшвырнул молоток и вернулся в гостиную. Подошел к столу, взял джин и стал пить прямо из горла.

* * *

Весь мир

подо мной, ма!


Джеймс Кейджни. «Белая жара»

~ ~ ~

Чтобы уравновесить свое повествование, расскажу о матери.

Энн как-то сказала:

— Ты часто говоришь об отце. Я знаю, ты постоянно о нем думаешь. Но ты ни разу ни слова не сказал о матери.

— Ну и пусть.

Коротко и ясно.


Мой отец очень любил Генри Джеймса. Странный выбор. Человек, работающий на железной дороге на западе Ирландии, читает американца совсем из другого мира. Он как-то сказал:

— Джеймс такой причесанный, стильный, но под всем этим прячется…

Он не закончил фразу. «Прятались» там приманки, соблазнительные для дитя темноты.

В «Что знала Мейзи» девятилетняя девочка говорит: «Наверное, моя мама меня не любит».

Я знал, что моя мать не любила никого, меньше всего меня. Она — самое худшее, что может быть, сноб, к тому же — из Лейтрима! Никто и ничто никогда не подходило под ее стандарты. Наверное, даже она сама. Глубоко в душе я, возможно, понимал, что она очень несчастна, но мне было наплевать.

Эта ее постоянная брань.

Не брюзга, нет, специалист по полному разрушению:

          грызет

          грызет

          грызет

тебя, постепенно лишая уверенности и самоуважения. Ее любимые фразы:

«Из тебя, как и из твоего отца, ничего путного не выйдет»;

«Как все измельчали». (Это уже лейтримовское. Неудивительно, что я пил);

«Твой отец — маленький человек, в паршивой форме с паршивой работой».

Ребенком я ее боялся. Позже — ненавидел. Когда мне исполнилось двадцать, я стал ее презирать, теперь вообще о ней и не вспоминаю.

За последние пять лет я видел ее самое большее дважды. И оба раза это был полный кошмар.

В какой-то момент она села на валиум. Стала не такая резкая на язык. Потом пристрастилась к вину с тоником. Пила эту дрянь кружками. Так что она всегда была навеселе.

Обожала священников.

Я напишу это на ее надгробии. Скажу все, что нужно. Разумеется, монашки тоже любят священников, но по обязанности. У них это записано в контракте.

У матери всегда был под рукой прирученный церковник. Поговаривали, что последним был отец Малачи. А еще она регулярно ходила в церковь, была достойным членом церковной общины. Я много раз видел на ней нарамник — она носила его поверх блузки. Тяжелая штука.

Иногда я надеялся, что она изменится.

Но напрасно.

В последние годы я стал именно тем, кто ей был нужен: блудным сыном. Теперь она могла наслаждаться ролью великомученицы. Разве она могла проиграть? После того как меня вышибли из полиции, святость начала струиться из всех ее пор. Вот ее главная песня:

Никогда снова не бросай тень на мою дверь.

На похоронах отца она вела себя безобразно. Упала на могилу, выла на улице, заказала чудовищный венок.

В таком вот духе.

Ясное дело, она обрадовалась, что ей выпала роль вдовы, и с той поры носит только черное. Стала еще чаще ходить в церковь, если только такое возможно. Она не сказала отцу ни одного доброго слова при жизни и оклеветала его после смерти.

Он говорил мне: «Твоя мать хочет как лучше».

Она не хотела.

Ни тогда, ни сейчас.

Такие, как она, жируют на доброте других. Любой мерзкий поступок в их точно рассчитанной жизни они оправдывают тем, что «хотели как лучше». Я любил рассматривать открытки с портретами диктаторов, тиранов, полководцев. Где-нибудь в конце обнаруживалась «мама» с каменным лицом и глазами как гранит. Эти персонажи олицетворяли собой зло, о котором много говорят, но которое люди так редко распознают в жизни.

Шон никогда не говорил о ней плохо, пытался изменить мое к ней отношение: «Джек, она тебя по-своему любит».

Она поддерживала с ним связь. Я так думаю, чтобы ей было проще следить за мной.

Я сказал ему: «Не смей, слышишь, никогда не смей говорить ей что-нибудь про меня… никогда…» — «Джек, она же твоя мать!» — «Я серьезно, Шон». — «А, это все слова».

Вкусив джина, я отправился в свободное падение. Я не помню ничего до того момента, как я очнулся в доме матери. Неудивительно, что они называют это «сводить мать в могилу».

* * *

Нет…

Благословению


~ ~ ~

Открыл глаза. Ожидал увидеть путы на руках или решетку тюремной камеры. Или и то, и другое. Чувствовал себя так, будто уже умер. Но я оказался в постели, причем чистой и свежей. Попытался сесть, но сердце зашлось в ужасе. В ногах кровати сидел кто-то в черном. Наверное, я закричал, потому что этот кто-то заговорил:

— Не бойся, Джек, ты в безопасности.

Я сумел сфокусировать глаза:

— Отец Малачи?

— Точно.

— Как? Почему?

— Ты в доме своей матери.

— О Господи!

— Не произноси имя Господа всуе.

Голова разламывалась, но мне нужно было знать.

— Ты здесь живешь?

— Не будь идиотом. Твоя мать меня позвала.

— Черт!

— Последи за своим языком, парень. Не люблю, когда сквернословят.

— Ладно, подай на меня в суд.

Я заметил, что на мне пижама, старая и удобная, стираная-перестираная.

— Господи, — сказал я, — наверное, это пижама отца.

— Вечная ему память! Хотя полагаю, от твоих выкрутасов он перевернулся бы в могиле.

Я исхитрился сесть на краю кровати и спросил:

— Чаю не предвидится?

Он печально покачал головой.

Я удивился:

— Что? Даже чаю не дадут?

— Ты вел себя безобразно! Матерился, ругал мать… Когда я сюда пришел, ты уже отключился.

Я попытался собраться с мыслями. Сообразил только, что напился я в пятницу. Набрал в грудь воздуха и рискнул:

— Какой сегодня день недели?

Он взглянул на меня почти с жалостью:

— Ты в самом деле не знаешь?

— Ну да, я просто так спрашиваю, чтобы развлечься.

— Среда.

Я опустил голову на руки. Надо лечиться и поскорее.

Малачи сообщил:

— Вчера похоронили Шона.

— Я там был?

— Нет.

Мне ужасно хотелось проблеваться и заниматься этим до конца недели.

— Сын Шона, его, кажется, Уильям зовут, приехал из Англии. Он теперь будет работать в пивной. Похоже, разумный парень. — Малачи встал, взглянул на часы: — У меня месса. Надеюсь, ты не будешь обижать свою мать.

— Ты не куришь, бросил?

— Господь пока не счел нужным освободить меня от этой пагубной привычки, но мне и в голову не пришло бы курить в доме твоей матери.

— Господь виноват, так?

— Я этого не говорил.

— Почему? Я виню его постоянно.

— И посмотри, во что ты превратился. Ничего удивительного.

Он ушел. Моя одежда была

          выстирана

          выглажена

          аккуратно сложена

в ногах кровати.

Я с трудом оделся. Заняло порядочно времени — приходилось все время бороться с приступами тошноты. Глубоко вздохнув, я направился вниз. Мать возилась на кухне.

— Привет, — сказал я.

Она повернулась ко мне. У нее хорошие, строгие черты, но они неправильно собраны. Лишь добавляют ей суровости. Если к сорока годам мы получаем лицо, которое заслуживаем, то она получила сполна. Глубокие морщины на лбу и по бокам носа. Седые волосы стянуты в тугой узел. Но глаза без капли милосердия говорили все. Что бы еще в них ни читалось, главным было послание: пленных не брать.

— Значит, очнулся.

— Да… Ты меня прости… Ну, знаешь… за беспокойство.

Она вздохнула. Это она умела делать. Могла вздохнуть за всю Ирландию. Сказала:

— Да я к этому уже привыкла.

Мне пришлось сесть.

Она спросила:

— Ты чего-нибудь ждешь?

— В смысле?

— Завтрака?

— Ну, я бы выпил чаю.

Пока она ставила чайник, я огляделся. Слева от нее заметил бутылку виски. Годится.

— Звонят в дверь, — соврал я.

— Что?

— Ну да, два звонка.

— Я не слышала.

— Ты в этот момент чайник наливала.

Она ушла. Я взял бутылку и сделал большой глоток. «Черт, какая дрянь, — подумал я. — Неужели кто-то покупает такое дерьмо?»

Теперь меня волновал вопрос: удержится ли виски в организме? На желудок оно подействовало, как соляная кислота. Постепенно начало утрясаться, я почувствовал тепло внутри.

Вернулась мать. На лице ясно читалось подозрение.

— Там никого нет.

— Да?

Она была похожа на охранника, который знает, что кто-то сбежал, но никак не поймет, кто именно.

Я встал:

— Пожалуй, не буду чай.

— Но чайник уже кипит.

— Мне пора.

— Ты все еще работаешь в… — Она не могла заставить себя закончить предложения.

Я ее выручил:

— Да.

— И расследуешь самоубийство молодой девушки?

— Откуда ты знаешь? А… святой отец.

— Да весь город в курсе. Хотя только один Бог знает, откуда у тебя время между запоями.

Я подошел к двери:

— Еще раз спасибо.

Она уперла руки в бока, готовая к нападению, и сказала:

— Странно было бы, если бы ты не мог прийти в свой собственный дом.

— Он никогда не был для меня домом.

* * *

Карма


~ ~ ~

Я шел по Колледж-роуд и думал, что мне не надо было так грубить ей. Когда-то я прочел, как один человек спросил:

Почему так выходит, что не важно, сколько я не видел семью, и какие бы несчастья за это время не произошли, они всегда могут ударить тебя по самому больному месту?

Ответ:

Потому что они сами решали, где будут эти места.

На Фэйр-Грин-стрит у меня закружилась голова, пришлось прислониться к стене. Две женщины обошли меня широким кругом, и одна возмутилась:

— Надо же, еще ведь и одиннадцати нет!

По лицу ручьями тек пот. Кто-то коснулся моего плеча. Мне было так плохо, что я не возражал бы, если бы меня вырубили. Кто-то произнес:

— Ты в плохом виде, друг мой.

Этот знакомый голос. Пэдриг, главный пьяница! Он взял меня за руку:

— Вон там есть скамейка, пойдем подальше от этой толпы, от которой можно сойти с ума. — Он повел меня к скамейке.

Я подумал, что если моя мать, как обычно, наблюдает за мной, то вряд ли она сильно удивится. Мы сели, и Пэдриг предложил:

— Глотни-ка этого лекарства.

Я посмотрел на коричневую бутылку, и он сказал:

— Разве может что-нибудь быть хуже того, что ты уже принял?

— Правильная мысль.

Я сделал глоток. Жидкость оказалась почти безвкусной. Я думал, он даст мне метиловый спирт. Он понял:

— Ты думал, это метиловый спирт?

Я кивнул.

— Это состав на всякий случай, я узнал его в британской армии.

— Ты служил в армии?

— Не знаю. Когда-нибудь я буду клясться, что до сих пор служу.

Мне уже становилось лучше.

— Смотри-ка, срабатывает, — обрадовался я.

— А ты как думал. Британцы понимают, как облегчить боль. Увы, они не всегда пони мают, где это требуется.

Я не слишком понял, что он имел в виду, поэтому промолчал. Он спросил:

— Развязал?

— Еще как.

— Из-за чего?

— Мой друг умер.

— А, прими мои соболезнования.

— Я пропустил его похороны и наверняка разругался с теми немногими друзьями, которые у меня еще остались.

Подошел полицейский, остановился и рявкнул:

— Двигайте отсюда, тут общественное место.

Пэдриг вскочил, прежде чем я успел ответить, и забормотал:

— Да, офицер, мы уходим.

Когда мы двинулись прочь, я сказал Пэ-Дригу:

— Выскочка и говнюк.

Пэдриг слегка улыбнулся и заметил:

— Есть в тебе задиристая жилка.

— Знаю я этих ребят. Сам когда-то был таким же.

— Говнюком?

Я невольно рассмеялся.

— Наверное. Но я действительно служил когда-то в полиции.

Он удивился, остановился и смерил меня взглядом:

— Вот никогда бы не подумал.

— Это было очень давно.

— Но некоторая тоска по тем временам еще ощущается. Может, снова туда вступишь?

— Вряд ли. Теперь туда берут кандидатов со степенью.

— Со степенью чего?

Мы уже дошли до верхнего конца площади. Алкаши, гужевавшиеся у туалетов, окликнули Пэдрига. Я спросил:

— Пока ты не ушел, могу я тебя кое о чем спросить?

— Валяй. Не обещаю, что скажу правду, но постараюсь быть убедительным.

— Ты веришь в карму?

Он приложил палец к губам, молчал целую вечность и наконец произнес:

— Каждому действию всегда есть равное противодействие… Да, я верю.

— Тогда я в глубокой жопе.

* * *

Творчество — вызов каждому человеческому существу.

Будешь ты творить с благоговением или с пренебрежением.


Гари Закав. «Недра души»

~ ~ ~

Домой я принес всего шесть банок пива. В магазине, торгующем без лицензии, хотел купить виски, но не тут-то было! Ничего не вышло. Лекарство Пэдрига все еще действовало, так что я улегся спать в более или менее приличном виде.

Проспал до рассвета. Когда проснулся, то обнаружил, что я не попал в первый круг ада. Смог даже обойтись без опохмелки и выпить немного кофе.

Меня трясло как осиновый лист, но к этому я уже привык. Поставил пиво в холодильник, думал, что буду пить его постепенно. Стоял под душем, пока весь не покрылся мурашками, затем немного подровнял отросшую бороду. Взглянул в зеркало, и плюнуть захотелось.

В зеркале отразилась вдрызг помятая рожа.

Позвонил Энн. Сняла трубку после первого же звонка:

— Да.

— Энн, это Джек.

— Да? — Сплошной лед.

— Энн, я не знаю, с чего начать.

— Не утруждайся.

— Что?

— Я так больше не могу. Отправлю тебе чек в уплату за услуги. Мне они больше не понадобятся.

— Энн… пожалуйста.

— Твой друг лежит на кладбище, недалеко от Сары. Это на случай, если ты протрезвеешь когда-нибудь и сможешь туда добраться. Хотя сильно в этом сомневаюсь.

— Может быть…

— Ничего не хочу слушать. И не звони мне больше. — Она положила трубку.

Я влез в костюм и отправился в путь. У собора меня кто-то окликнул. Подбежал Фил Джойс:

— Я получил работу.

— Что?

— На почте. Сослался на тебя.

— Я думал, тебе работа не нужна.

— Ну да, не нужна, но приятно, когда тебя хотят нанять.

— Ну я рад. Когда начинаешь?

— Что начинаю?

— Работать.

Он посмотрел на меня так, будто я рехнулся:

— Да не собираюсь я там работать.

— Вот как?!

— Между прочим, у меня есть для тебя лошадь.

Я был уже почти уверен, что сейчас он выведет из церкви жеребца. Он сказал:

— В полчетвертого на площади. Кличка Рокетмен. Ставь по-крупному.

— Как по-крупному?

— Как в давние времена.

— Ладно… спасибо.

— Спасибо тебе. Я всегда хотел стать почтальоном.

~ ~ ~

Зашел в «Яву» выпить кофе. Официантка по-английски не говорила, зато лучезарно улыбалась. Что ж, справедливо.

— Двойной эспрессо, — попросил я. Ткнул пальцем в меню.

Пора узнать, как обстоят мои финансовые дела. Вынул бумажник. С радостью почувствовал, что он не пустой. Заглянул. Банкноты… виднеются банкноты. Очень медленно пересчитал. Две сотни. Не успел я возрадоваться, как на меня упала тень.

Огромный мужик, чем-то знакомый, но я никак не мог вспомнить чем, сказал:

— Поговорить можно?

Я положил левую руку на стол:

— Пришел переломать еще раз?

Это был парень из охранной фирмы, который избивал меня тогда, в первый раз. Он выдвинул стул и сказал:

— Я хочу объясниться.

Официантка принесла кофе и взглянула на него, но он отмахнулся.

— Я весь внимание, — заметил я.

Он начал:

— Вы знаете, я охранник. Охрана — дело хлебное, многие ребята этим занимаются. Когда мистер Форд сказал, что вы гоните волну, я еще не знал, какой он на самом деле. Он умер, вы в курсе?

— Слышал.

— Ну, выяснилось, что он извращенец. Положа руку на сердце, должен сказать, что мне это всегда было противно. После того… что мы с вами сделали… я выяснил, что вы служили в полиции. Если бы я знал, клянусь, никогда бы такое не сделал.

— Ну и что вам сейчас нужно, прощение?

Он опустил голову:

— Я возродился духом.

— Как мило.

— Нет, правда. Я уволился из полиции и ушел из охранной фирмы. Теперь собираюсь работать на ниве Господа.

Я отпил глоток кофе. Горький, как неуслышанная молитва.

— Говорят, вы все еще занимаетесь этим делом, самоубийством юной девушки.

— Да.

— Я хочу помочь. Искупить свой грех. — Он протянул мне листок бумаги: — Тут мой телефон. У меня все еще сохранились связи, так что если что-нибудь понадобится…

— Господь будет на моей стороне, так?

Он встал:

— Не надеюсь, что вы поймете, но Он нас любит.

— Приятно слышать.

Он протянул руку:

— Без обид, хорошо?

Я руку проигнорировал и сказал:

— Шагай.

Когда он ушел, я взглянул на листок. Там стояло его имя

БРЕНДАН ФЛАД

и номер телефона.

Я хотел было выбросить бумажку, но передумал и сунул в карман.

Зашел в цветочный магазин. Увидел ту же девушку, у которой покупал розы. Она улыбнулась:

— А я вас помню.

— Я тоже.

— Помогло?

— Что?

— Розы, которые вы подарили даме, помогли?

— Хороший вопрос.

— А… жаль. Хотите попытаться еще раз?

— Не совсем.

— А что?

— Мне нужен венок.

Ужас на лице, потом вопрос:

— Она умерла?

— Нет… нет, умер другой, мой друг.

— Мне очень жаль.

Мимо прошел маленький священник.

— Здравствуйте, — сказал он.

Я давненько не видел такого жизнерадостного лица.

Девушка спросила:

— Вы знаете, кто это?

— Маленький священник.

— Он епископ.

— Не может быть!

— И ужасно милый.

Я поразился. В детстве я встречал епископов, которые правили на манер феодальных лордов. То, что высокопоставленного сановника можно встретить на улице, где его почти никто не узнает, такого я не ожидал.

Девушка сказала, что, если я напишу на листке имя и адрес, она проследит, чтобы венок доставили на место.

— Вряд ли вам захочется ходить с ним, — добавила она.

Я немного развеселился, представив, как прихожу с венком в букмекерскую контору, но передумал.

Девушка внимательно рассмотрела меня и сказала:

— Наверное, в молодости вы были очень даже ничего.

* * *

Удачный год для роз.


Элвис Костелло

~ ~ ~

Букмекерская контора Харта располагалась в стороне от Ки-стрит. Три поколения Хартов владели лавочкой. Затем все местные конторы скупили большие английские фирмы. Харт взял деньги и тут же открыл новую лавочку рядом. Город был в восторге. Не часто удается вставить англичанам пистон с финансовой точки зрения.

Я давно знал Тома Харта. Когда я вошел, он сидел в облаке сигаретного дыма, склонившись над таблицами.

— Джек Тейлор! — воскликнул он. — Каким ветром?! Это что, рейд?

— Я уже не служу в полиции.

— Все так говорят…

— Хочу поставить на лошадь.

Он развел руки, как бы обнимая все помещение, и заявил:

— Ты пришел туда, куда надо.

Я назвал ему имя и спросил, какая выдача. Он сверился с распечаткой:

— Тридцать пять к одному.

Я написал заявку и положил на нее всю свою наличность.

Он прочитал, понизил голос и спросил:

— Ты это серьезно?

— Абсолютно.

Два других игрока, изучающих собачьи бега, учуяли перемену в атмосфере и стали напряженно прислушиваться.

Том сказал:

— Джек, я букмекер, но ты свой парень. В этой гонке есть фаворит, он обязательно победит.

— Все равно.

— Я только хочу помочь тебе.

— Так ты возьмешь мои деньги?

Он пожал плечами. Их, видно, этому в специальной школе для букмекеров учили.

— Ладно, увидимся.

— Обязательно.

Я снова проверил заявку и направился к выходу. Один из игроков окликнул меня:

— Джек!

Я остановился, дал ему себя догнать. Он был бледный, будто всю жизнь просидел в бухгалтерской конуре. От него прямо воняло никотином. В глазах хитрость смешалась с робостью. Над таким взглядом надо годы работать. Он был навеселе. Одарил меня улыбкой обреченного и спросил:

— У тебя что-то есть?

— Ну не знаю, можно ли этому верить…

— Будет тебе, Джек, дай мне подсказку.

— Рокетмен.

Он поразился. Как будто его выигрышный билет забраковали.

— Да ладно, я серьезно.

— И я серьезно.

— А, да пошел ты!.. Чего еще ждать от легавого?

~ ~ ~

Рядом с протестантской школой, сразу за католическим собором на площади Виктории, стоит гостиница «Бейли». Учтите, это старая часть Голуэя. Новые гостиницы строят всюду, где есть место, но «Бейли», похоже, удалось избежать этих перемен в благосостоянии. Ее

          не продавали

          не перестраивали

          не переносили.

По правде говоря, ее почти не замечали.

Сегодня редко можно встретить коммивояжера. Но если вас одолеет страстное желание встретиться с одним из них, идите в «Бейли». Горожане приходят сюда «на обед». Фасад здания из обветренного гранита с небольшой надписью «ТЕЛЬ». Буква «О» осталась в пятидесятых, потерявшись в тумане амбиций Морриса-младшего.

Внезапно мне захотелось зайти. Конторка притулилась в углу. За ней — пожилая женщина с газетой. Я спросил:

— Миссис Бейли?

Она подняла голову, и я увидел, что лет ей примерно восемьдесят. Но глаза живые. Она сказала:

— Привет.

— Я — Джек Тейлор, вы знали моего отца.

Она думала, наверное, целую минуту, потом вспомнила:

— Он работал на железной дороге.

— Работал.

— Мне он нравился.

— Мне тоже.

— Зачем вам борода?

— Выпендриваюсь.

— Глупо. Что я могу для вас сделать, молодой Тейлор?

— Мне нужно жилье… надолго.

Она обвела рукой помещение и сказала:

— У нас все просто.

— У меня тоже.

— Гм… есть свободная светлая комната на третьем этаже.

— Я согласен.

— Джанет убирает через день, но иногда забывает.

— Ничего страшного. Позвольте вам заплатить.

Это я так, для понта: все мои деньги остались у букмекера.

Она спросила:

— У вас есть кредитная карточка?

— Нет.

— Это хорошо, потому что мы их не принимаем. Будете платить мне в последнюю пятницу каждого месяца.

— Спасибо. Когда можно перебраться?

— Я попрошу Джанет проветрить комнату и принести вам чайник. После этого — в любое время.

— Очень вам благодарен, миссис Бейли.

— Зовите меня Нора. Это всего лишь комната, но я надеюсь, что вы будете там чувствовать себя как дома.

Я уже чувствовал себя как дома.

* * *

НОМЕР 2:

Не принимайте ничего на свой счет.

Не вы причина того, что делают другие.

Это лишь отражает их собственную жизнь и то воспитание, которое они получили в детстве.


Дон Мигель Руис. «Четыре соглашения»

…продолжай мечтать.


Джек Тейлор

~ ~ ~

В тот вечер я собрал вещи. Много времени это у меня не заняло. Отвлекался на пиво. Говорил себе: «Не спеши, помедленнее, может, удастся завязать».

Как всякая ложь и фантазия, эта мысль помогла мне какое-то время функционировать. Я поставил четыре черные банки в шеренгу у стенки и сказал:

— Вот все, что у меня есть в этом мире. С моими

          сломанными пальцами

          перебитым носом

          и бородой

для рекламы «Кельтского тигра» я не годился. Зазвонил телефон. Взял трубку, надеясь, что это Энн.

— Алло.

— Джек, это Кэти Б.

— А…

— Не слышу радости.

— Извини, собираю вещи.

— Бутылки?

— Правда. Завтра переезжаю.

— Ты будешь жить со своей старушкой?

Намекает на возраст. Подумал: «Вдруг она имеет в виду мою мать?»

— Что?

— Она хорошо к тебе относится, Джек. На представлении глаз с тебя не сводила.

— Ты об Энн? Господи, нет… Я переезжаю в гостиницу.

— Ну и город! В какую гостиницу?

— «Бейли».

— Никогда не слышала.

Я обрадовался: значит, гостиница все еще принадлежит старому Голуэю.

— Мой друг Шон умер.

— Старый пердун, хозяин пивнушки?

— Да.

— Мне очень жаль. Думаю, он мне нравился. Слушай, я могу попросить у клуба фургон, помочь тебе переехать.

— Не надо, все в такси влезет.

— Ладно. Ты в следующую пятницу свободен?

— Если меня не поймают.

— Я замуж выхожу.

— Шутишь… за кого?

— За Эверетта, он тоже артист.

— Сделаю вид, что имя для меня что-то значит. Вот это да!.. Прими мои поздравления… Я что хочу сказать… Долго вы встречались?

— «Встречались»! Вспомни, в какой век живешь, Джек Мы вместе уже… ну… долго.

— Сколько? — спросил я.

— Почти три недели.

— Да, как только ты выдерживаешь такой темп?

— Ты не поведешь меня к венцу? Понимаешь… ты только один старый мужик среди моих знакомых.

— Спасибо… Конечно, я буду рад.

Подошло время скачек.

Я включил телевизор и взял программку. Нервничал ли я? Вытер легкий пот со лба. Ладно… возьму пива. Ну вот, на экране результаты. Сначала ничего не увидел. Черт, может, он вообще не бежит? Ну давайте же…


РОКЕТМЕН… 12/1


Господи!

Выиграл!

Закончил при 12/1, а я получу 35/1. Сплясал джигу, затем сжал кулаки и крикнул:


ДА!


Поцеловал экран и сказал:

— Ты мой хороший!

Быстро подсчитал в уме. Сердце колотилось. Целых семь тыщ. Достал заявку, убедился, что нет никаких ошибок. Нет, все ясно как божий день.

Раздался стук в дверь.

Я открыл. Линда.

— Да?

— Джек, не хочу надоедать, но ты уже нашел себе жилье?

— Нашел.

— Ну здорово… Хорошее?

— Какая тебе разница?

— Не хочу, чтобы мы расставались поссорившись.

— Ну разумеется. Ты меня выгоняешь, но это не должно повлиять на нашу дружбу.

— Я чувствую себя неловко.

Я громко рассмеялся и сказал:

— Какая трагедия! Ради бога, не истязай себя. — И захлопнул дверь.

В целом мой последний вечер в это квартире выдался удачным.

* * *

В чрезвычайно важных делах стиль, а не искренность имеет наиважнейшее значение.

Насилие требует холодного и убийственного стиля.


Оскар Уайльд

~ ~ ~

На следующее утро я пил кофе и вспоминал, не забыл ли чего уложить. Передавали новости. Я слушал вполуха, пока не услышал по местному каналу:

Сегодня утром из воды у пирса Ниммо выловили тело молодой девушки. Прибывшие на пирс гвардейцы безуспешно пытались вернуть ее к жизни. Это десятый подросток, совершивший самоубийство в этом самом месте.

— Это снова он, — сказал я.

Зазвенел телефон. Это была Энн, которая без всяких вступлений спросила:

— Ты слышал новости?

— Да.

— Ты мог бы этому помешать. — И повесила трубку.

Будь у меня бутылка, я в ней утопился бы. Позвонил и вызвал такси. Вынес вещи и стал ждать у канала. Закрыв дверь квартиры, не оглянулся.

Таксист был из Дублина и очень этим гордился.

Я сказал:

— Гостиница «Бейли».

— Где это?

Я рассказал ему, как ехать, и он удивился:

— Как же я никогда ее не замечал?

Я не ответил. Он всю дорогу разглагольствовал по поводу того, что Общество анонимных алкоголиков делает неправильно. Я издавал соответствующие звуки. Подъехав к гостинице, он оглядел ее и заметил:

— Черт, неважно смотрится.

— Это как анонимные алкоголики… смотреть надо изнутри.

Миссис Бейли сидела на своем месте и спросила:

— Портье нужен?

Я покачал головой.

Она добавила:

— Джанет прекрасно убралась в комнате. — Протянула мне связку ключей: — Можете уходить и приходить, когда хотите.

Что еще человеку надо?

Я представлял себе Джанет молодой девушкой. А она была, пожалуй, даже старше миссис Бейли. Ждала меня у дверей и с чувством пожала мне руку, добавив:

— Замечательно, что вы из Голуэя.

Комната оказалась большой, светлой, с огромными окнами. На столе стояла ваза с цветами. Джанет вошла за мной и объяснила:

— Это вроде «добро пожаловать».

Ванная комната тоже просторная, ванна — огромная, множество свежих полотенец. На столике около кровати — кофейник и пачка очень хорошего печенья.

Я сказал:

— Вы так постарались!..

— А, ничего особенного! У нас не было постоянных жильцов с той поры, как мистер Уэйт преставился.

— И долго он здесь жил?

— Двадцать лет.

— Я столько же проживу.

Она широко улыбнулась. От всего сердца. Она из тех женщин, которые никогда не злятся и не грустят. Она выглянула в коридор, как будто кто-то мог подслушать, и сказала:

— У нас по субботам танцы.

— В самом деле?

Она просияла. Напомнила мне монашку, которую угостили шоколадом. Она сказала:

— Но никогда никаких объявлений. «Свингтайм ейсес», вы их знаете?

Я не знал, но сказал:

— А как же! Замечательный оркестр!..

— Да, великолепный. Играют фокстроты, танго… Всем нравится. Вы танцуете?

— Видели бы вы мамбу в моем исполнении!

Она прямо-таки взвизгнула от восторга.

Я попросил:

— Оставьте для меня последний танец.

Клянусь, уходя, она даже подпрыгивала. В комнате оказались телефон, телевизор и видеомагнитофон. Все самое основное. Решил не разбирать вещи. Спустился по лестнице и вскоре оказался на улице. Я так хотел выпить, что чувствовал вкус виски на языке.

~ ~ ~

Букмекерская контора пустовала. Только Харт за конторкой. Не поднимая головы, сказал:

— Ты меня разорил.

— Разве ты не подстраховался?

— Разумеется, подстраховался.

— Сам на него поставил?

— Конечно.

— Тогда чего жалуешься?

— Обидно, что стал слепнуть.

— Так и мы все тоже.

— Чек возьмешь?

— Еще чего.

— Так и думал. Вот. — Он швырнул на конторку пухлый конверт. — Если хочешь, пересчитай.

Я пересчитал.

Когда я уходил, Харт меня окликнул:

— Джек!

— Да.

— Не возвращайся.

* * *

Надо же, — сказал Карелла, — ну и денек выдался!


Эд Макбейн. «С чего начинается убийца»

~ ~ ~

Войдя в пивную «У Грогана», я кожей ощущал отсутствие Шона. Все выглядело иначе, да и в самом деле тут все изменилось. Не было двух вечных охранников. Из кладовки вышел большой толстый мужчина.

Я спросил:

— Где охранники?

— Чего?

— Два старика, которые всегда сидели у бара.

— Я их прогнал. Мешают тут…

— Вы сын Шона?

Он внимательно присмотрелся ко мне, почти враждебно.

— А вы кто?

— Я — друг Шона. Джек Тейлор. — Протянул ему руку, но он сделал вид, что не заметил.

Спросил:

— Вы были на похоронах?

— Я… гм… у меня не получилось.

— Какой же вы тогда друг?!

Что верно, то верно.

Он зашел за стойку, начал там с чем-то возиться.

Я спросил:

— Выпить у вас можно?

— Слушайте, я считаю, что это неподходящее для вас место.

Я остался стоять, и он поинтересовался:

— Что-нибудь еще?

— Теперь я понимаю, почему Шон никогда о тебе не упоминал.

Он ухмыльнулся, а я добавил:

— Наверное, всю жизнь тебя стыдился.

Я вышел, ощущая одновременно и гнев, и печаль. Опасная смесь. Хотелось вернуться и дать самодовольному подонку по морде. Рядом остановились два американца, посмотрели на пивную и спросили:

— Это что, настоящая ирландская пивная?

— Нет, это подделка. Идите в «Караван», вот там — настоящее заведение.

В магазине, где торговали без лицензии, я основательно отоварился. Продавец спросил:

— Вечеринка?

— Вроде того.

Когда я добрался до гостиницы, груз уже оттянул мне руки. Чтобы наказать себя, я поднялся по лестнице пешком. Открыл дверь в комнату, решив: по две секунды на порцию.

Работал телевизор. Я вошел и увидел, что в кресле сидит, забросив ноги на кровать, Саттон. Я чуть не выронил бутылки.

Он сказал:

— Какое же дерьмо они показывают по утрам! — И щелкнул кнопкой.

Я попытался собраться и спросил:

— Как ты сюда попал?

— Джанет впустила. Я ей сказал, что мы братья. Ты знаешь, что у них здесь бывают танцы?

Я обошел кресло, и он увидел пакеты:

— Что там у тебя, приятель?

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— Следил за тобой. Хотел убедиться, что ты снова не слетел с катушек.

— Следил за мной! Да кто ты такой, мать твою?!

Он встал, поднял руки, шутливо защищаясь.

— А, ты опять с нами!

— Как будто ты не знал, как будто случайно «забыл» тот джин в моей квартире.

И вдруг я увидел себя со стороны. Несчастный нытик. Как будто Саттон во всем виноват. Кинул ему банку пива.

— Кончай за мной ходить, договорились?

— Будет сделано.

Мы молча выпили. Потом он сказал:

— Я был на похоронах.

— Не то что я…

— Мне нравился старый негодяй. Он был веселым маленьким пердуном.

— Его сын теперь заправляет в пивной.

— Ну да? И какой он?

— Выставил меня оттуда.

Саттон громко расхохотался, а я сказал:

— Большое спасибо.

Бутылка шотландского виски не долго оставалась закрытой.

Саттон сказал:

— Плантер снова это сделал.

— Может, не он? Вдруг это и в самом деле самоубийство?

— Да будет тебе, Джек. Ты сам не веришь тому, что говоришь. После того как мы его прижали, он взял и убил еще одну девушку. Нам назло.

— Мы ничего не можем доказать.

— Значит, ты разрешишь ему улизнуть?

— А что я могу?

— Пристрелить его.

Я посмотрел Саттону в лицо. Не похоже, чтобы он шутил.

~ ~ ~

На следующее утро я был в скверном состоянии, но соображал, что к чему. Накануне лег в постель днем и, что удивительно, так там и остался. У меня все болело, но пока еще терпеть было можно. Я согнулся над кружкой кофе и что-то бормотал. Раздался стук в дверь. Джанет.

Она сказала:

— Ой, простите, я попозже зайду.

— Подождите минут десять, и я выметусь отсюда.

Она осталась стоять в дверях, и я рявкнул:

— Что-нибудь еще?

— Ваш брат. Надеюсь, я правильно сделала?

— Все нормально.

— Он очень милый, обещал подарить мне картину.

— Да, он это может.

— Ладно, не буду вам мешать.

~ ~ ~

Я посчитал свой выигрыш. Разложил деньги на кровати и любовался ими. Затем достал конверты. В один отложил часть для парня, который назвал мне лошадь. В другой — для Пэдрига, старого пьяницы. Еще один конверт — для Кэти Б., подарок на свадьбу. Вот и все.

Пора навестить Шона. Можно было доехать до кладбища на автобусе, но я решил пройтись, проветриться. Это длинная прогулка. От Эйр-сквер к Вудки, затем по Дайк-роуд к мосту. И оттуда уже до кладбища рукой подать. Я помню старые ворота кладбища. Теперь их нет. Фотография этих ворот, которую сделала Энн Кеннеди, висит в пивной «У Кенни» и под ней — строчки из Джойса.

Ноги мои болели в унисон с головой. Я не собирался заходить к отцу. По правде говоря, мне было стыдно. Не хотелось появляться у него после того, что я натворил за последние недели.

Быстро нашел могилу Шона. Она была засыпана яркими цветами. Временный крест — как прощальная песнь. Будь на мне кепка, я бы ее снял.

Перекрестился. Некоторые привычки всплывают иногда совершенно неожиданно, сами собой.

— Шон, мне ужасно тебя не хватает. Я тебя не стою. Я снова пью, ты наверняка очень разозлился бы. Прости, мой бедный друг, что я оказался таким неудачником. Теперь даже нет пивной, куда я мог бы пойти. Я часто буду навещать тебя. А твой сын — засранец.

Я заплакал бы, если бы мог. Уходя, взглянул в сторону могилы отца. Около нее на коленях стояла женщина. На одно восхитительное мгновение я подумал, что это Энн. Испытал приступ радости.

Но это была моя мать. Склонив голову, читала молитву. Я кашлянул. Она подняла глаза:

— Джек?!

Я протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Отметил, какая она стала хрупкая. Суставы на пальцах распухли от артрита. Конечно, она, как всегда, была в черном. Я сказал:

— Не знал, что ты здесь бываешь.

— Ты очень многого не знаешь, Джек

— Не сомневаюсь.

Она взглянула на могилу и сказала:

— Давай пойдем куда-нибудь выпьем чаю?

— Гм…

— Я заплачу. Возьмем такси… Можно пойти в кондитерскую. У них дивные плюшки.

Я покачал головой. Она добавила:

— Я принесла букет на могилу Шона. Тебе будет его не хватать.

— Справлюсь.

— Я заказала для него мессу. В церкви Святого Августина. Там это стоит всего фунт.

Я чуть не сказал: «Правильно, ищи самую выгодную ставку, дешевая стерва». Но сдержался.

Она продолжала:

— Он любил ту церковь. Каждое утро ходил туда к мессе.

— Слушай, мне… пора.

Может, она и сказала «пока, Джек», но я не услышал. Шел и чувствовал на себе ее взгляд.

Проходя через ворота, подумал: «Теперь здесь оба моих родителя».

* * *

Невнятная благодарность…


~ ~ ~

Следующие несколько дней я усилием воли держал себя в руках и пил на уровне. На уровне желания. А хотелось на самом деле в десять раз больше.

Но я пил две кружки в обед, затем держался до вечера, и тогда позволял себе еще две кружки и пару рюмок виски вслед.

Я знал, как хрупко это равновесие. Порыв ветра, и я снова полечу в ад. Но я изо всех сил держался по эту сторону реальности.

Встретил парня, назвавшего мне кличку лошади, и отдал ему конверт. Он очень удивился:

— Господи, ну ты даешь!..

— Я ведь выиграл с твоей помощью. Это самое меньшее, что я могу сделать. Ты сам-то ставил на эту лошадь?

— Какую лошадь?

— Рокетмена! Твоя же наводка.

— Слушай, я никогда не давал никаких наводок

Я решил, что на почте у него совсем ум за разум зашел. Кстати, я нигде не нашел Пэдрига, хотя искал везде.

Позвонил Энн, подумал, если я ее увижу, мы помиримся. Услышав мой голос, она тут же швырнула трубку. Борода моя стала что надо, правда с проседью. Я убедил себя, что это говорит о характере и зрелости. Если я случайно видел себя в зеркале, то замечал на своем лице отчаяние. Как я говорил в самом начале, я собирался поехать в Лондон, снять квартиру около парка и ждать. Теперь у меня были деньги и основания для такого ожидания. Начал просматривать английские газеты, подыскивая квартиру.

Единственное, что меня удерживало, — это незаконченное расследование смерти Сары. Я не сомневался, что виноват в этом Плантер. Не имел ни малейшего понятия, как это доказать, но все бросить и уехать не мог.

Нашел новую пивнушку. За годы моей службы в полиции и после меня вышвырнули из всех пивных в городе. Но по мере роста благосостояния появлялись новые заведения. Заходил в самые ужасные. Представьте: вы заходите, и девица встречает вас по всем правилам.

В смысле:


НУ И КАК ВЫ ПОЖИВАЕТЕ?


Если приходишь в такое место с жуткого похмелья, подобный напор раздражает. С похмельем надо обращаться бережно.

Пивную «У Нестора» я нашел случайно. Брел по Форстер-стрит, и вдруг пошел сильный дождь. Про такие и говорят: «разверзлись хляби небесные». Через секунду я промок до нитки. Шагнул в переулок, и там-то она и оказалась, эта пивнушка. Сразу понял, что там люди серьезные, потому что объявление на стекле возвещало:

«БУДВАЙЗЕРА» ЛЕГКОГО НЕ ДЕРЖИМ!

Вошел и не поверил своим глазам. Один из охранников был на месте. Он кивнул мне:

— Что же ты так долго?

— А где другой парень?

— У него инфаркт.

— Господи, и как он?

— А как ты думаешь?

— Ну да. Могу я тебя угостить?

Он посмотрел на меня так, будто я сделал неприличное предложение, и спросил:

— Потом и мне придется угощать тебя?

— Нет.

— Не обманываешь?

— Можешь на меня положиться.

— Ну тогда ладно.

Заведение было старым, похожим на маленькую кухню. Человек на двадцать самое большее. Бармену было за пятьдесят. Есть две профессии, в которых приветствуется возраст:

          бармена

          и

          брадобрея.

Он меня не знал. Замечательно. Я заказал выпивку и огляделся. Старые рекламные плакаты «Гиннеса», ну знаете, где парень поднимает коляску и двух лошадей. Там еще бессмертная надпись:

«ГИННЕС» — КАК РАЗ ДЛЯ ТЕБЯ!

Все натуральное, пожелтевшее от возраста. Мой любимый плакат — пеликан, который держит в клюве гроздь пивных кружек. Вот вам счастливая птичка. Висели рекламы и другого пива вроде «Вудбайнза» и «Эвтона». Даже строчки из Роберта Бернса наличествовали.

Бармен сказал:

— Люблю, когда ничего не меняется.

— Обеими руками «за».

— Тут мужик на днях заходил, хотел купить эти плакаты.

— Все продается.

— Только не здесь.

Я пошел и занял место в углу. Деревянный стол, старый стул с жесткой спинкой.

Открылась дверь, ввалился крупный фермер и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Похоже, лета вообще не будет.

Истинно мое место.

* * *

Пьяница


~ ~ ~

Миссис Бейли сказала:

— Вам письмо!

— Что?

Она протянула мне конверт. Не знаю, как это могло случиться. Разорвал конверт.

МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ


В соответствии с условиями Вашего увольнения Вы обязаны вернуть все принадлежащее государству имущество и оборудование (см. статью 59347А Инструкции по обмундированию и оборудованию).

Мы выяснили, что Вы не вернули предмет 3234 — шинель.

Надеемся на скорейшее возвращение данного предмета.

С уважением, Б. Финнертон.

Я скомкал листок.

Миссис Бейли спросила:

— Плохие новости?

— Старые дела.

— Я заметила, мистер Тейлор, что вы не завтракаете.

— Зовите меня Джеком. У меня по утрам нет аппетита.

Она слегка улыбнулась. Я знал, что она никогда не назовет меня Джеком. Знал так же точно, как и то, что предмет 8234 не дождется скорейшего возвращения. Она сказала:

— Я не завтракала с четвертого августа 1984 года.

— Да?

— В тот день умер мой муж. Упокой Господь его душу!

— Понятно.

Ничего мне не было понятно. Но какого черта!..

Она продолжила:

— Я тот день я плотно позавтракала. Как раз только что закончились скачки, и у нас было много гостей. Бог ты мой, как хорошо тогда шли дела! Я хорошо помню. Я съела:

          два ломтика бекона

          черный пудинг

          две сосиски

          жареный хлеб

и выпила две чашки чая. Затем прочитала «Айриш индепендент». — Она нервно рассмеялась. — Ну вот, теперь вы в курсе моих политических симпатий. Потом пошла позвать Тома. А он уже умер. Лежал холодный, а я тем временем объедалась.

Я понятия не имел, как реагировать. Хотя иногда люди, о чем-то рассказывая, не ждут ответа, им просто хочется, чтобы их услышали.

Потом она добавила:

— Иногда хочется сосисок. От «Маккэмбриджа». У них они особые. — Она взяла себя в руки, лицо приняло обычное выражение. — У вас не найдется пять минут для меня? Хочу спросить вас кое о чем.

— Конечно, когда прикажете.

— Хорошо. Я закрываю бар около одиннадцати. Можем выпить по рюмочке на сон грядущий.

Бар! Господи, да под самым носом!

Бывает же такое.

Я сказал:

— С удовольствием.

— Благослови вас Господь, мистер Тейлор!

~ ~ ~

Выйдя на улицу, я подумал, чем бы заняться, и решил найти Пэдрига. Его конверт прожигал дыру в моем кармане. Эти коричневые конверты заставляли меня чувствовать себя маленьким правителем.

Двинулся к «Нестору». Охранник был на месте, но я к нему не подошел. Бармен кивнул, и я спросил:

— Кофе варите?

Он поднял кружку и ответил:

— А как же!..

Сел на жесткий стул. На столике лежали дневные газеты. Взял «Айриш индепендент». Для миссис Бейли, мне-то она зачем.

На первой полосе — история про мужика, у которого украли новую машину. Он жил в районе, где поселилось много беженцев. Позже, в тот же день, какой-то румын хотел отнять у него деньги. Мужик избил его до полусмерти. Выяснилось, что как раз этот парень, румын, «взял взаймы» его машину.

Бармен принес мне кофе и прокомментировал:

— Он потерял машину, но тот, другой парень, потерял свою родину.

Я положил газету на стол.

Он сказал:

— Новая Ирландия. Пройдет лет десять, и я буду подавать кофе румыноирландцам или афроирландцам.

— Все лучше, чем эти придурки пятидесятых.

— Это точно.

На Эйр-сквер я подошел к группе пьянчуг. Большинство пребывали в полубессознательном состоянии, сидели, кивая в такт воображаемому оркестру. В свое время я тоже слышал такую музыку.

Я спросил:

— Кто-нибудь видел Пэдрига?

Парень, судя по акценту, из Глазго ответил:

— Чево надоть, Джимми?

То есть: зачем он тебе?

— Я его друг.

Он посоветовался с коллегами. Встала женщина. Ее можно было бы показывать, чтобы наглядно объяснять смысл слова «расхристанный». Женщина прохрипела:

— Он в больнице.

— Что случилось?

— Автобус на него наехал.

У нее это прозвучало так, будто автобус специально целился в Пэдрига. Парень из Глазго сказал:

— Дал бы денежку, Джимми.

Я протянул ему несколько банкнот, в результате чего на меня посыпались благодарности, благословения и слюна. Видит Бог, именно это мне и было нужно.

Только потом я сообразил, что женщина говорила с американским акцентом. Братство пьяниц становилось интернациональным. Объединенные нации отчаяния.

В книжке Росса Макдоналда нашел следующий перл:

Лицо ее казалось захватанным руками. Наверное, она не спала всю ночь. Американцы никогда не стареют — они умирают. По ее виноватым глазам было видно, что она это знает.

Я направился в больницу. Меня мучили дурные предчувствия.

* * *

Вот он — список, законченный мною.

Он наполнен ветром, наполнен спиртным.

Так позвольте мне подписать его с росчерком и закончить все печальным поцелуем, без которого не обойтись.


~ ~ ~

По дороге в больницу я купил

          табак

          папиросную бумагу

          три пары теплых носков.

Пообщался с портье. Как водится, он всячески пытался мне помешать — по должности положено. Наконец я его уговорил. С помощью наличных.

Он сказал:

— Старый пьяница. Он в палате Святого Джозефа. Получил свою последнюю дозу.

— Спасибо за участие.

— Чего?

Пэдрига я не узнал, и не только потому, что они его вымыли. Он весь скукожился.

— Как ты? — спросил я.

— Курить не разрешают.

— Козлы. Свернуть тебе сигаретку?

— Буду навечно у тебя в долгу. Я им тут не слишком нравлюсь. Мои братья на площади процветают?

— Все о тебе спрашивают.

Они его уже забыли. Он это знал. Скупо улыбнулся. Я поджег самокрутку и сунул ему в рот. От кашля грудь заходила ходуном, он прямо-таки плясал на кровати.

— Как я мечтал об этом! — сказал он. — Слушай, я ведь и не знаю, как тебя зовут.

— Джек.

— Тебе подходит. Очень забавно, ведь так же называется и мой любимый напиток. Лежа здесь без никотина и мучимый желанием выпить, я познал Бога. Мне кажется, как-то я слышал, что Он знает твое имя до того, как ты родишься. Ты когда-нибудь думал об этом?

Я осторожно огляделся. Люди нарочито избегали смотреть на нас. Похоже, пьянчуге объявили бойкот. Он начал трястись. Жара в палате была невыносимой. Я чувствовал, что у меня вспотела даже борода. В палате появился столик на колесах, который катил пожилой ублюдок по имени Руни.

Маленькая образина, сочащаяся ядом. Поговаривают, что даже мой отец, самый миролюбивый человек на свете, однажды устроил ему взбучку. Он раздал чай и окаменевшее печенье всем, кроме Пэдрига.

— Эй, Руни! — закричал я.

Он сделал вид, что не слышит, ускорил шаг и выкатил столик из палаты.

Холодная ярость.

В такой ярости можно и убить.

Слепая ярость.

Я догнал его около следующей палаты. Мерзкие глазки с вызовом взглянули на меня. Его табличка на халате придавала ему уверенности: «Мистер Руни». Во взгляде читалось:


Ты не посмеешь ко мне прикоснуться.


Во мне роста больше шести футов, да и вешу я сто восемьдесят фунтов. Голос низкий.

— Ты идешь в «травму»?

— Нет. Я иду… — И он начал перечислять святых, именами которых названы разные палаты.

— Ты окажешься в «травме» через пять минут, потому что я сломаю тебе левую руку.

— Ты что, Тейлор? Я тебе ничего не сделал. Я большой друг того твоего старика.

— Вернись назад по коридору. Вкати свой агрегат в палату и предложи тому человеку чашку чая… и одно из этих заплесневелых печений.

Он поднялся на цыпочки и спросил:

— Ну… этот пьяница… какое тебе дело… кто он тебе? Таким, как он, вовсе не чай нужен.

Он замолчал, и я уперся взглядом в его глаза. Пусть он увидит там то, в чем я сам не хотел бы признаться. Он повернул столик и предложил Пэдригу чай и два печенья. Я даже сам выпил чашку, от второй отказался.

Немного погодя Пэдриг заметил:

— Я не попаду на площадь к скачкам.

— Кто знает…

— Нет. Мне хотелось бы поносить эти носки. Можешь надеть их на меня? Я закоченел.

Он действительно закоченел.

Носки были красные и теплые. На них было написано спереди: «Безразмерные».

Я откинул одеяло и ужаснулся, увидев его ноги. Хороший писатель назвал бы их

          скрюченными

          перекрученными

          исцарапанными

          и — ох!

          такими старыми.

Безразмерные носки оказались ему очень велики. Он смотрел, как я их надеваю.

Я спросил:

— Ну как?

— Здорово. Я уже лучше себя чувствую. У меня когда-то были такие носки… Или я это придумал, что были? У тебя редкий дар, друг мой.

— В самом деле?

— Ты никогда не лезешь в чужие дела.

— Спасибо.

Не слишком хорошая рекомендация для человека, считающего себя сыщиком. Надо было уходить. Я пообещал:

— Принесу тебе каплю спиртного.

Он тепло улыбнулся и сказал:

— Любого спиртного. — Потом свесился с кровати, порылся в тумбочке, достал оттуда несколько помятых листов бумаги. — Прочти это, друг мой, только не сейчас. Ты сам догадаешься, когда наступит время.

— Как таинственно.

— Куда же мы без тайн?

* * *

Вопрос: Что вы знаете о деньгах?

Юноша: Не слишком много.

Ответ: Нужно уметь правильно вести счет.


Билл Джеймс. «Евангелие»

~ ~ ~

Стоило мне выйти из больницы, как на меня навалилась черная тоска. Облако депрессии, умоляющее: «Прекрати это немедленно».

Совсем недавно это было возможно, первая же пивнушка была прямо напротив больницы. Разумеется, исчезла. Теперь там гостиница «Речная». На всякий случай зашел. А вдруг… Никаких признаков реки.

Молодая женщина за баром, табличка на груди гласит:

ШОНА.

Господи Боже мой, Пресвятая Богородица!

Она улыбнулась мне, продемонстрировав многочисленные коронки. Я ее сразу возненавидел, но заказал:

— Виски с водой.

Решил, что тут уж она ничего не сможет напутать. Она и не напутала.

Правда, добавила лед. Хуже того, осталась стоять около меня.

Я спросил:

— Тебе что, делать нечего?

Сел за столик у окна и вспомнил, что я забыл отдать Пэдригу его деньги. Вдоль столиков двигалась женщина средних лет, раздавая листовки. Быстро положила одну на мой стол, избегая встречаться со мной глазами. Наверняка Шона ее просветила.

Я прочитал:

До сих пор они и их потомки бунтовали против меня. Сыновья агрессивны и упрямы…

Достаточно.

Тут я увидел телефон в углу и едва подавил дикое желание позвонить Энн. Сжал зубами кусочек льда и дождался, пока желание не ослабнет. В голове сложилась мантра, что-то вроде:


У меня есть деньги, много денег. Пока они у меня есть, я в игре. Не важно, что я не знаю, что это за игра. Наличные твердят, что я в игре.


Я повторял эти слова снова и снова, пока лед в стакане не растаял.

Вечером я пришел в больницу к Пэдригу, захватив бутылку виски «Джек Дэниелс». Его постель была пуста. Я остановил проходившую мимо медсестру.

— Он ушел?

— Боюсь, что так. В половине пятого утра, во сне.

— Что?

— Он не мучился.

— Вы хотите сказать, что он умер?

— Увы, умер… А вы родственник?

Я попытался сосредоточиться и спросил:

— Что теперь с ним будет?

Она объяснила, что, если никто «не затребует тело», похороны организует управление здравоохранения.

Я спросил:

— В могилу для неимущих?

— Ну, мы теперь это так не называем. На кладбище выделены специальные места.

— Я заберу его тело.

Как в тумане я заполнил все формы и требования. Даже позвонил в похоронное бюро, где мне пообещали обо всем позаботиться. Я спросил:

— Наличные берете?

— Берем.

Я смутно помню панихиду и похороны Пэдрига. Я присутствовал на этих церемониях, но был пьян в стельку. Конечно же никто не пришел его проводить. Представление устраивалось исключительно для меня.

Вот еще что. Его похоронили рядом с Шоном. Я и сам лучше не придумал бы. Кажется, в какой-то момент появлялся Саттон, но, может быть, я выдаю желаемое за действительное.

Энн не было точно.

Когда все закончилось, я извинился перед миссис Бейли, что не смог выпить с ней на сон грядущий. Она как-то странно на меня взглянула и сказала:

— Но мы с вами выпили.

Полный провал. Я постарался сделать вид, что что-то помню.

— Только толку от меня было мало.

— Что вы, от вас было очень много толку!

— Да?

— Ну разумеется. После вашей страстной мольбы я твердо решила не продавать.

Некоторые тайны пусть лучше тайнами и остаются. У Пэдрига было на это право. Наконец я собрался просмотреть те бумаги, что он мне дал.

Вот что там было написано.

Ирландский пьяница предчувствует свою смерть (с извинениями перед У. Б.)


Вините в этом интуицию, к которой я не прислушался, но, разумеется, я твердо знал, что мне долго не выдержать жизни на улице.


Я так давно перестал надеяться, что еще долго проживу от одной рюмки сверхотчаяния до другой, от одной ночлежки до другой, пока не увижу катафалк и пьяницу с руками, сложенными на сердце.


Я знал, что он снял бы медленно, очень медленно шапку, если бы она у него была.


Кортеж проходит мимо… мимо… Он прижимает свою руку… И этот момент проходит, оставляя позади былые ожидания, руку, протянутую к примирению, которое… так и не произошло.


Кортеж не проходит мимо богатых гостиниц, и их руки, протянутые к останкам, не видны.

* * *

Критическая точка


~ ~ ~

После этого все стало происходить очень быстро. Не могу сказать, что смерть Пэдрига стала поворотным пунктом, но похоже на то. Вечером «У Нестора» бармен отозвал меня в сторону и сказал:

— Лекций читать не собираюсь, но я когда-то пил, как ты. Это нормально, но мне думается, у тебя есть незаконченное дело.

— Ты это о чем?

Он протянул мне пакет. Я был в своем самом боевом настроении, потому прорычал:

— Что это такое, черт побери?

— Бета-блокаторы. Дают возможность остыть. Похоже на кокаин, только вреда меньше.

— С чего ты взял, что я…

Но он шикнул на меня:

— Попробуй это… остынь, а когда покончишь с тем, что тебя гнетет, возвращайся к спокойной жизни, где есть газеты, несколько кружек пива и приличный бар.

Когда он ушел, я пробормотал:

— Нет, тебя надо лечить, это точно. — Но все же положил пакетик в карман.

Не поверите, на следующее утро я мучился чудовищным похмельем. С отчаяния проглотил одну таблетку. Немного погодя я пришел в норму.

Выглянув в окно, пробормотал: «Это вовсе не значит, что я брошу пить».

Но я ошибся.

Свадьбе Кэти Б. суждено было обернуться полным фиаско. Она и обернулась, только не для меня. Загс находился напротив больницы «Парк Мерлин». Я спросил у Кэти:

— Почему вы не венчаетесь в церкви?

— Отрицательные волны, Джек.

Ее суженый, Эверетт, эстрадный артист, оказался не так плох, как я ожидал. Вообще-то плох, но терпимо. На нем была такая штука, которую они, кажется, называют кафтаном, похоже на занавеску. Если честно, эта штука была чистая и выглаженная. Ради такого случая, так я думаю. Кэти выглядела потрясающе. В простом красном платье и на высоченных каблуках.

Она спросила:

— Что скажешь?

— Леди в красном.

Широченная улыбка. Когда она представила меня Эверетту, он сказал:

— А, тот старик!

Я попытался сделать вид, что его слова меня не задели, и спросил:

— Как работа?

— Я отдыхаю.

— Ясно.

На этом разговор прервался. Видит Бог, мне доводилось встречаться и с большими кретинами. Он был просто самый молодой из них.

Кэти прошептала:

— Он очень скромный. У него скоро будет большой номер.

Я отдал ей конверт. Она взвизгнула:

— Как в «Крестном отце-2»!

Церемония была

          короткой

          сжатой

          холодной.

В таких делах нужна церковь.

После этого прием в «Ройсине». Выкатили бочки пива. Зал забит людьми искусства. Тех, кто с пятидесяти футов определяет, что вы к людям искусства не принадлежите. Но довольно приличный оркестр. Играли почти все, от блюзов до сальсы. Заставил толпу попрыгать. Молодая женщина в черном спросила меня:

— Хочешь поплясать?

— Может, потом.

Она окинула меня холодным оценивающим взглядом:

— Не похоже, что у тебя есть это «потом».

Я решил, что это из-за бороды. Несколько раз подходил к бару, едва не прокричал: «Двойное виски и пиво!» Но сдержался.

Кэти спросила:

— Не хочешь выпить?

— Да нет, хочу, но…

— Врубилась. Ты трезвый симпатичнее. — Она обняла меня крепко, когда я уходил, и сказала: — Ты крутой.

Эверетт медленно кивнул:

— Держись, чувак!

Стоящий совет.

~ ~ ~

Когда я проходил по Доминик-стрит, в газетном киоске заметил заголовок:

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КРУПНОГО БИЗНЕСМЕНА — ПРИВЛЕКАЛСЯ К ДЕЛУ О САМОУБИЙСТВЕ ПОДРОСТКОВ

Я купил газету, сел на мосту и прочел статью. Суть ее заключалась в следующем:

Бывший полицейский Брендам Флод обвинил мистера Плантера, известного бизнесмена, в том, что тот замешан в смерти нескольких девушек-подростков. Считалось, что они покончили жизнь самоубийством, но в свете сообщений мистера Флода дело пришлось возобновить.

Старший инспектор Кленси в коротком интервью сообщил, что мистер Плантер исчез из дому и его местонахождение пока не известно.

Мистер Флод заявил, что выступить с этими обвинениями его заставила недавно обретенная вера в Господа.

Мистер Флод упоминал другого бывшего полицейского, Джека Тейлора, общение с которым также побудило его сделать это обвинение.

Я сложил газету и подумал: «Наконец-то пришла слава».

Вздохнул, можно сказать, с облегчением. Итак, все почти кончилось. Энн получит то, к чему так отчаянно стремится. Весь мир узнает, что ее дочь не самоубийца. Из этой статьи можно решить, что я принимал в этом активное участие. На самом же деле я ошибался и суетился, неосмотрительно гнал волну и нечаянно убил мистера Форда.

Я смял газету.

Вернулся в комнату и почувствовал сильную жажду. Голос шепнул: «Дело закрыто, почти решено, время отдохнуть».

Сунул в рот таблетку и отправился в постель.

* * *

Клей простоял там еще несколько минут, просто качая головой и думая, как же оно все смешно. Стоит тебе хоть раз обмишуриться, ты уже не можешь ОСТАНОВИТЬСЯ, даже если твоя жизнь от этого зависит, и продолжаешь вляпываться.


Джордж П. Пелеканос. «Желанное навсегда»

~ ~ ~

На следующий день, рано утром, в мою дверь постучали. Я думал, это Джанет, и сказал:

— Входите.

Но это был Саттон. Он спросил:

— Что у тебя есть выпить?

— Кофе.

— А, черт! Ты снова в трезвенники записался?

— Ну что мне тебе сказать?

Он сел в кресло и водрузил ноги на кровать. Я спросил:

— Насчет Плантера слышал?

— Еще бы. Я еще кое-что знаю.

— В смысле?

— Знаю, где он.

— Шутишь. Ты сообщил в полицию?

— Ты там служил, вот я тебе и сообщаю.

Я потянулся к трубке, но он продолжил:

— Все не так просто.

— То есть?..

— Я могу тебе его показать.

Я прямо дар речи потерял. Потом сказал:

— Ты его украл?!

Он улыбнулся своей особой улыбкой:

— Так хочешь его видеть или нет?

Я решил, что выбора нет, и согласился.

Он вскочил на ноги:

— Тогда двинули.

У дома стояла опять желтая машина. Он объяснил:

— Привыкаешь к цвету…

Через полчаса я спросил:

— Клифден?.. Ты отвез его в Клифден?

— Я же тебе говорил, что купил там склад. Огромный. Я еще предлагал тебе пойти в долю.

— Значит… ты похитил этого урода? — В глубине души я надеялся, что это дурная шутка, но проверить следовало, поэтому спросил: — Что ты собираешься с ним делать?

— Написать его портрет. Он нанял меня, забыл?

Когда мы прибыли в Клифден, шел дождь. Примерно в половине пути по Скай-роуд он остановился, свернул в сторону и сказал:

— Теперь вверх.

Я взглянул, но никакого дома не увидел.

Он сказал:

— В этом вся и прелесть, что его с дороги не видно.

Пока мы лезли наверх, промокли насквозь, я два раза поскользнулся и упал в грязь. Поднялись на холм и увидели строение. Саттон заверил:

— Он будет рад посетителям.

Здание было выкрашено в паскудный зеленый цвет и совсем сливалось с местностью. Все окна плотно закрыты. Саттон вытащил ключ, открыл дверь и крикнул:

— Я дома, дорогуша! — Вошел и вдруг завопил: — А… мать твою!

Я прошел мимо него. В полутьме разглядел кровать. Над ней висел человек. Саттон зажег свет. Плантер болтался на веревке, привязанной к перекладине, закутанный в простыню. Нога прикована наручниками к кровати. Я взглянул ему в лицо и все понял: Господи, он очень мучился.

Рядом с кроватью стоял мольберт с приготовленным холстом.

Саттон заметил:

— Этот гад выбрал легкий путь.

Я снова взглянул на Плантера и сказал:

— Ты называешь это легким… Господи!

Саттон двинулся к буфету, достал бутылку виски, предложил:

— Хочешь?

Я помотал головой. Он отпил большой глоток и крякнул:

— Фу… помогает.

Я подошел к нему и спросил:

— Ты его убил?

Виски уже растеклось у него в крови, и в глазах появился дикий блеск. Он ответил:

— Ты чего, рехнулся, мать твою? За кого ты меня принимаешь?

На этот вопрос я не ответил. Он выпил еще, и я спросил:

— Что теперь?

— Давай сбросим его с пирса Ниммо, установим справедливость — как в стихах.

— Ну уж нет.

— Тогда придется хоронить урода.

Именно это мы и сделали: закопали его за домом. Дождь лил как из ведра, так что копать пришлось около двух часов. Наконец все было сделано, и я спросил:

— Надо сказать какие-то слова над ним?

— Ну да, что-нибудь художественное, про то, как он любил картины.

— Есть предложения?

— Повесившийся в Клифдене.

В Голуэй мы вернулись около шести вечера. Я промок, весь перепачкался и дико устал. Когда Саттон припарковал машину, он сказал:

— Не мучайся. Знаешь, он ведь признался.

— Зачем он их топил?

— Чтобы позабавиться.

— Господи милосердный!

Казалось, он что-то прикидывает, и я спросил:

— Что?

— Он рассказал мне про девушек. Я имею в виду, он хотел рассказать. Но…

— Что «но»?

— Он сказал, что эта девушка, Хендерсон… ну ты знаешь… Сара…

— Что Сара?

— Ее он не убивал. Она покончила жизнь самоубийством.

— Лживый ублюдок.

— Зачем ему врать? Он ведь признался про остальных.

Я уже вылезал из машины. Сказал:

— Знаешь, я не скоро захочу тебя видеть.

— Понял.

Шины чуть не загорелись — так он рванул с места.

* * *

Когда пыль садится,

вам остается только пыль.


~ ~ ~

Поиски Плантера еще какое-то время обсуждались на первых полосах газет. Через несколько недель интерес пропал, и о нем забыли, как о Шергаре, лорде Лукане и других.

Кэти Б. проводила медовый месяц в Керри. Про Энн я ничего не слышал.

Я не пил.

Саттон один раз позвонил. Просто так взял и позвонил:

— Джек… Эй, приятель, как делишки?

— Хорошо.

— Ничего, что я звоню, а? В смысле, мы вроде повздорили… да?

— Можно и так сказать.

— Я слышал, ты все еще в завязке.

— Ты правильно слышал.

— Если захочешь сорваться с цепи, ты знаешь, кому позвонить.

— Конечно.

— Так как, Джек, хочешь знать, чем я занимаюсь?

— Если хочешь, скажи.

Можете усмехнуться так, чтобы это было слышно? Мне удалось.

Он сказал:

— Парень, я пишу картины, вот чем я занимаюсь.

— Прекрасно.

— Ладно, Джек, не пропадай.

Щелчок.

~ ~ ~

РЕЗУЛЬТАТЫ ВСКРЫТИЯ


Тело белого мужчины

Слегка за пятьдесят

Татуировка на правом плече: фигура ангела

Упитанный

Вес: 180 фунтов

Рост: 6 футов 2 дюйма

Причина смерти: тоска

~ ~ ~

Я подумал, что именно так и будет. Я прямо видел свое дряблое белое тело на металлическом столе.

Даже слышал сухой, равнодушный голос патологоанатома.

Вот какие мысли приходили мне в голову.

Пора уходить.

~ ~ ~

У меня еще оставалось порядочно денег. Пошел в бюро путешествий. Женщина средних лет, на груди которой висела бирка с именем — Джоан, — сказала:

— Я вас знаю.

— В самом деле?

— Вы ухаживали за Энн Хендерсон.

— Вот именно, ухаживал, в прошедшем времени.

Она поцокала языком. Странный звук. И сказала:

— Эх вы!.. Она замечательная девушка.

— Слушайте, давайте поговорим о путешествиях.

Ей это не понравилось.

— Извините. Чем могу помочь?

— Билет в Лондон.

— На какое число?

— Дней через десять.

— Обратный билет будет стоить… сейчас посмотрю.

— Джоан… послушайте… Мне билет только туда.

Она резко подняла голову:

— Вы не собираетесь возвращаться?

Я сухо ей улыбнулся.

— Как знаете, — сказала она.

Через несколько минут билет был готов. Я спросил:

— Наличные принимаете?

Она принимала, правда неохотно.

Уходя, я сказал:

— Я буду по вас скучать, Джоан.

Когда я переходил через площадь, мне показалось, что у фонтана стоит Пэдриг. Я увидел его отчетливо. Подумал: «Это у меня от трезвости крыша поехала?»

Пошел к «Нестору». Часовой оказался на месте, причем был словоохотлив.

— Я читал про тебя в газетах.

— Это было сто лет назад.

Бармен улыбнулся. Я уже знал, что его зовут Джефф. Но ничего больше мне о нем узнать не удалось, хотя я заходил в паб каждый день. Я прикинул, что он где-то моего возраста. Его окружала та же аура изумления и потрепанности жизнью. Я решил, что именно это нас так быстро сблизило.

Я сел на свой жесткий стул, он принес мне кофе и спросил:

— Ничего, если я с тобой посижу?

Я удивился. Наши отношения до сих пор основывались на том, что мы дружески избегали друг друга. Я ответил:

— Конечно.

— Как бета-блокаторы?

— Не пью.

Он кивнул, что-то взвесил в уме и спросил:

— Хочешь, чтобы я сказал тебе правду, или мне продолжать тебе подыгрывать?

— Что?

— Это цитата из Тома Уэйтса.

— Тоже не чурался стакана.

Он провел пальцами по волосам и сказал:

— Я редко схожусь с людьми. Я уже привык. Меня бросила жена, заявила, что я слишком самодостаточный.

Я понятия не имел, куда приведет этот разговор. Но я ирландец, я знаю, как это бывает. Словесный обмен. Ты рассказываешь что-то про себя, в ответ получаешь откровение. Так шаг за шагом. И в результате возникает дружба… Или не возникает.

Разговорное кружево.

Начал я:

— Мне с друзьями не слишком везло. Двух своих лучших друзей я недавно похоронил. Не знаю, что они от меня получили, кроме дешевых венков на могилы. Да еще пары теплых носков.

Он кивнул:

— Пойду принесу кофе. — Когда он вернулся и подкрепился кофеином, то сказал: — Я немного про тебя знаю. Не то чтобы расспрашивал. Но я ведь бармен, много приходится слышать. Я знаю, ты помог разобраться с этим делом о самоубийствах. Что ты был легавым. Поговаривают, ты мужик крутой.

Я печально рассмеялся, и он продолжил:

— А я… работал когда-то в рок-группе. Когда-нибудь слышал про «Металл»?

— «Тяжелый металл»?

— И это тоже, но наша группа называлась «Металл». В конце семидесятых мы были очень популярны в Германии. Именно так мне удалось купить это заведение.

— Ты все еще играешь?

— Господи, нет. Я и тогда не играл. Писал тексты песен. И должен тебе сказать, головой можно биться и без поэзии. А у меня две страсти — поэзия и мотоциклы.

— Думается, в этом есть своя логика.

— Не просто мотоциклы. Только «харлей». Мой — с мягким задом, сделан на заказ.

Я кивнул, как будто что-то понял. На самом деле не имел понятия, о чем он говорит.

Он продолжил:

— Беда в том, для них жутко трудно доставать запасные части. И как все, что чистых кровей, он постоянно ломается.

Если я и дальше буду так энергично кивать, это превратится в привычку.

Он встал. Честно говоря, я завидовал ему. Мне тоже хотелось бы иметь какую-нибудь страсть. Он сказал:

— Насчет поэзии. Она-то не ломается. Наверху у меня есть гиганты поэзии… знаешь кто?

Какого черта?! Вряд ли я тут опозорюсь. Я сказал:

          Йитс,

          Вордсворт.

Он покачал головой:

          Рильке,

          Лоуэлл,

          Бодлер,

          Макнис.

Потом посмотрел прямо на меня:

— Во всем этом есть смысл, и, видит Бог, я сумел до него докопаться. — Он протянул мне пачку бумаг: — Среди нас есть поэты. Эти стихи написаны жителями этого города, Голуэя. Например, Фред Джонсон… Короче, я подумал, они помогут тебе пережить смерть твоих друзей.

— Большое спасибо.

— Не читай их сейчас. Выбери спокойную минутку, увидишь, как легко будет читаться. — И он ушел, вернулся к своим барменским делам.

Часовой сообщил:

— Я читал про тебя в газете.

* * *

Он мог сказать, что это несправедливо, но повторял это уже миллион раз за свою жизнь. И невзирая на правду, мысль уже давно не казалась убедительной.


Т. Джефферсон Паркер. «Голубой час»

~ ~ ~

Выдалась целая неделя превосходной погоды. Солнце светило с раннего утра до позднего вечера. Город сошел с ума. Все побросали работу, чтобы погреться под лучами солнца. Никаких опасений по поводу рака кожи.

На каждом углу продавали мороженое. Легкое пиво всех сортов. Хуже того, мужчины ходили в шортах! На ногах — носки и сандалии. Поистине одно из самых ужасных зрелищ нашего века!

Я не люблю загорать.

Я счастлив, что нет дождя, а все остальное для меня — перебор. Я не доверяю хорошей погоде. Она заставляет тебя томиться. По всему, что не длится долго.

Я сидел в тени на Эйр-сквер. Наблюдал за девчонками с уже покрасневшей кожей. Завтра появятся волдыри. Услышал свое имя… и увидел святого отца Малачи. В цивильной одежде, легких брюках и белой футболке. Спросил:

— Выходной?

— Правда, жуткая жара?

Разумеется, «жуткая» — понятие двусмысленное: то ли жуткая, потому что хорошая, то ли жуткая, потому что плохая. Никто никогда не переспрашивает. Считается, вы должны сообразить сами.

Я не спросил.

Он сказал:

— Тебя трудно найти.

— Зависит от того, кто ищет.

— Я вчера был на пляже. Бог мой, ну и народу! Хорошо поплавал. Знаешь, кого я видел?

— Малачи, я спокойно могу сказать, что не имею ни малейшего понятия.

— Твоего друга… Саттона.

— Да?

— Уверенный такой субъект.

— Он не любит священников.

— Ну, он ведь северянин! Я остановился, чтобы поздороваться, спросил, не окунался ли он.

Я невольно засмеялся.

Малачи продолжил:

— Он сказал, что не умеет плавать, представляешь?

Проходившая мимо женщина сказала:

— Да благословит вас Господь, святой отец!

Он продолжил:

— Мне пора, через час служба.

— Надо же, какой у нас Господь требовательный.

Он с огорчением взглянул на меня и сказал:

— В тебе никогда не было почтения к Богу, Джек.

— Что ты, было. Просто мы с тобой относимся с почтением к разным вещам.

Он ушел. Возможно, это игра света, но мне показалось, что тень стала меньше.

~ ~ ~

По пути на кладбище я проходил мимо новой гостиницы. Надо же, настоящее стратегическое планирование. Меня подмывало зайти туда и проверить, но я сдержался.

Жара была удушающей. Так уж я устроен, все рвутся на пляж, я потащился на кладбище. Солнечный свет отражался от всего с такой силой, как будто мстил за что-то.

Я опустился на колени у могилы Шона и сказал:

— Я не пью… честно.

Потом пошел к Пэдригу и покаялся:

— Я не принес цветов. Я принес стихотворение. Из которого ясно, что даже если я и порядочная дрянь, то порядочная дрянь с художественными наклонностями. Ты ведь любил слова. Слушай!

СЕЛЬСКИЕ ПОХОРОНЫ

Они держат море на правой ладони,

Качаясь от легкого памятного ветра.

Поля здесь — только камни, и топь,

И мертвые деревья.

Белолицая церковь стоит на мокром солнце,

Уставившись на острова своей темной дверью.

Молитвы вздымают в низкое, холодное небо,

Теряя связь с землей.

Мотор катафалка работает с перебоями,

Черная краска облупилась, обнажив ржавчину,

Детали из хрома давно потеряли блеск.

Все возвращается на круги своя.

Мертвые возвращаются домой.

С меня ручьями лил пот. Я пошел по дорожке между могилами. Навстречу мне — Энн Хендерсон. Мы встретились у калитки. Я хотел было сделать шаг назад, но она увидела меня и помахала рукой.

Когда я поравнялся с ней, она улыбалась. Мое сердце заколотилось в безумной надежде. Я почувствовал, как соскучился по ней.

Она воскликнула:

— Джек!

Я весьма оригинально отозвался:

— Энн! — Собрался с мыслями и промямлил: — Хочешь минералки?

— С удовольствием.

Мы пошли к гостинице. Она вздохнула:

— Ну и жара! — Еще добавила, какое облегчение испытала, узнав, что Сара не покончила жизнь самоубийством.

Я говорил мало. Боялся, что испорчу тот малюсенький шанс, который мне дала судьба. В гостинице мы заказали апельсиновый напиток с грудой льда. Она никак не отреагировала на то, что я не заказал спиртного. Прежде чем я сумел сформулировать свою мольбу, она сказала:

— Джек, у меня замечательные новости.

— Да?

— Я встретила чудесного человека.

Я понимал, она продолжает говорить, но перестал слышать. Наконец мы поднялись, чтобы уйти, и она предложила:

— Я возьму такси. Подвезти тебя?

Я покачал головой. В какой-то страшный момент я испугался, что она возьмет меня за руку. Но она наклонилась и легонько поцеловала меня в щеку.

Пока я шел к Ньюкасл, солнце палило нещадно. Я поднял лицо и сказал:

— Зажарь меня, проклятущее!

* * *

Двигаясь с места


~ ~ ~

Вернулся я к себе в таком состоянии, будто по мне только что прошел паровой каток. Так дико хотелось выпить, что я чувствовал вкус виски во рту. Сердце давило мертвым грузом. Я громко выкрикнул ирландскую фразу моего детства:

— An bronach mbor!

Вообще-то это значило «горе мне», а в более современном переводе: «Я в глубокой жопе».


Как водится.

Я уже прожил пятьдесят лет, так стоит ли еще надеяться на любовь?

Мечтать не вредно.

Откуда-то слева появилась мысль: «А здорово бы было уехать из Голуэя трезвым!»

Это заставило меня встать, проглотить таблетку и пробормотать:

— У меня куча дел, мне надо собраться.

Ник Хорнби сделал популярными разные списки. Я могу тоже составить список.

Уложил:

          три белые сорочки

          трое джинсов

          один костюм

          несколько книг

          две видеокассеты.

Потом сказал:

— К черту костюм!

Я могу все свои вещи унести в наплечной сумке и исчезнуть отсюда навсегда. Проверил билет на самолет: еще пять дней до рейса. Спустился вниз, таблетка уже начала действовать.

Миссис Бейли спросила:

— Мистер Тейлор, с вами все в порядке?

— Конечно.

— У вас глаза какие-то… отсутствующие.

— А, ничего страшного, просто мыло попало.

На некоторое время мы остановились на этой лжи.

Потом я сказал:

— Миссис Бейли, я уеду на некоторое время.

Она вроде бы не удивилась:

— Я придержу для вас комнату.

— Но я могу задержаться надолго.

— Не волнуйтесь, комната всегда найдется.

— Спасибо.

— Я рада, что вы у нас пожили. Вы — славный человек.

— О, я в этом не так уверен.

— Разумеется, это как раз и есть одна из ваших хороших черт.

— Вы выпьете со мной на посошок?

— Молодой человек, я на этом настаиваю.

~ ~ ~

У гостиницы стояла желтая машина. На номерном знаке наклейка с буквами КЛФН. Я постучал по стеклу.

Саттон сказал:

— А, это ты!..

— Я думал, мы договорились, что ты перестанешь за мной следить.

— Я и не слежу. Я жду.

— Какая разница?

— Ты же детектив, должен знать. — Он вылез, потянулся и сказал: — Эта слежка просто выматывает!

Он был весь в черном. Свитер, брюки, кроссовки «Найк».

Я спросил:

— Что за маскарад?

— Я в трауре.

— Дурацкая шутка.

Он сунул руку в машину, вытащил оттуда сумку:

— Я приехал с подарками.

— С чего бы это?

— Продал еще одну картину… Пошли, куплю тебе выпивку… оп-ля… кофе и осыплю тебя дарами.

Я решил, что в последний раз можно.

Мы зашли в бар на Шоп-стрит.

Саттон сказал:

— Они делают прекрасный капучино.

Он оказался прав.

Даже давали итальянский шоколад отдельно. Саттон надкусил шоколад:

— Ммм… вкусно.

— Ешь мой.

— Точно? А то вроде как… нехорошо. — Он сунул руку в сумку, достал оттуда два мобильных телефона и один положил передо мной: — Это тебе. — Второй положил перед собой.

Я сказал:

— Мне не нужно.

— Нужно-нужно. Я купил их по дешевке. Они уже подсоединены. Я даже осмелился вписать свой номер в твой список. — Снова полез в сумку и достал оттуда небольшую картинку в рамке. Пирс Ниммо. — Не надо мне говорить, что картинка хороша. Я и так это знаю. Что она… дорого стоит. Меня теперь покупают коллекционеры.

Я не знал, как быть, потому пошел напролом:

— Я уезжаю.

— Господи, допей хотя бы кофе!

— Да нет, я уезжаю из Голуэя.

Похоже, он искренне удивился.

— И куда?

— В Лондон.

— Эта же помойная яма. А ты даже не пьешь. Как можно ехать туда на трезвую голову?

— Много дел…

— Что ты там будешь делать?

— Сниму жилье в Бейзуотере, поболтаюсь немного.

— И повесишься. Даю тебе неделю.

— Спасибо, что веришь в меня.

— А… Лондон… Господи!.. Когда?

— Через пять дней.

— Так мы выпьем на прощание или как?

— Конечно.

Я показал на мобильник и сказал:

— Я всегда могу позвонить тебе.

— Обязательно. Лучше ночью. Я плохо сплю.

— Да?

— А ты заснешь… с могилой этого парня под окном?

Я встал и сказал:

— Спасибо за подарки.

— Пожалуйста. Повесь эту картину в своей новой квартире. Господи!..

Когда я уходил, он все еще качал головой.

На Шоп-стрит было полно

          мимов

          жонглеров

          пожирателей огня.

Какой-то парень делал фигурки из кусков проволоки. За несколько минут получались удивительные вещи. Я спросил, не может ли он сделать кое-что особенное.

Он ответил:

— Все, кроме денег. — И через пять минут выполнил мою просьбу.

Я дал ему несколько фунтов и похвалил его:

— Вы очень талантливы.

— Скажите это художественному совету.

* * *

Однажды вы обретете уединение, к которому так давно стремились.

Не спрашивайте меня когда, где и как. В горах или в тюрьме, в пустыне или в концентрационном лагере. Это не имеет значения.

Поэтому не спрашивайте меня, я все равно не скажу. Вы не узнаете, пока не обретете его.


Томас Мертон. «Горы в семь этажей»

~ ~ ~

Я направился в больницу, и мне сняли гипс с пальцев. Посмотрел на них. Скрюченные и съежившиеся. Доктор дал мне маленький мяч и посоветовал:

— Сжимайте его почаще, постепенно функции пальцев восстановятся.

Медсестра не отводила от меня взгляда, и я спросил:

— В чем дело?

— Теперь вы сможете побриться.

Я пощупал бороду:

— Вам не нравится моя борода?

— Она вас старит.

— Я чувствую себя старым.

— Да ладно вам!..

Я подумал, что мне будет не хватать ирландских сестричек. Мы договорились с Кэти Б. встретиться в «Несторе». Она переспросила:

— Где?

Я рассказал, как туда попасть. Жара все еще держалась, солнце било в глаза.

Охранник в пивной не обратил на меня внимания, и я решил, что славе моей пришел конец. Я сел на свой жесткий стул, и Джефф тут же принес кофе. Я выложил свою уличную покупку на стол.

— Ух ты! — изумился он.

Это был миниатюрный «харлей», точная копия, до мельчайших деталей. Я сказал:

— Это я так прощаюсь.

— Уезжаешь?

— Ага.

Он не спросил

          куда

          когда

          или даже

          почему.

Джефф кивнул.

В пивную впорхнула Кэти и спросила:

— Это что, кухня?

— С возвращением, миссис?..

— Миссис Неудачница.

— Что?

— Эверетт слинял. В Листоуэле нашел американку и сбег.

— Господи, мне очень жаль.

— А мне нет. Еще тот придурок.

Подошел Джефф:

— Что прикажете?

— Белого вина с содовой.

Мне очень захотелось присоединиться к ней. Она посмотрела вслед Джеффу и заметила:

— Симпатичная задница.

— Он мотоциклами увлекается.

— Мой тип.

Он принес вино и лучезарно улыбнулся ей. Я подумал, что Джефф все еще во всеоружии.

Кэти сказала:

— В вас, старичках, есть класс.

Я засмеялся, будто мне и в самом деле было смешно, и сказал:

— Я в Лондон уезжаю.

— Не теряй зря время.

— В смысле?

— Я только из Лондона, забыл? Сэкономь на поездке.

— Это уже решено. Я и билет купил.

— Говори-говори. — Она отпила глоток. — Блеск!

— Серьезно, Кэти, я отбываю.

— Этот бармен, он женат?

— Нет… Он когда-то работал в оркестре.

— Я влюбилась.

— Кэти… послушай, можешь ты на минутку сосредоточиться? Тебе нужны деньги?

— Не-а, я сейчас много выступаю.

Я встал:

— Хочешь, погуляем, покормим лебедей?

— Я тут побуду, попробую запустить коготки в этого парня.

Я ожидал, что она обнимет меня или по крайней мере пошлет воздушный поцелуй, но не дождался.

— Ладно, когда-нибудь увидимся.

— Ну да, думаю, скоро.

Я сжал мячик в левой руке. Если это и помогло чему-то, я этого не заметил.

* * *

Бури


~ ~ ~

Мне приснился чертовски поганый сон. Похоже, как у того парня в фильме, который просыпается весь в поту и орет: «Вьетнам… они идут!»

Вроде того.

Мне снились Пэдриг, Шон, Плантер, Форд и Сара Хендерсон. Они выстроились передо мной, мертвые глаза ввалились, и они все тянули ко мне руки. Как я ни бежал, они всегда оказывались передо мной.

Я закричал: «Оставьте меня, иначе я запью!»

Проснулся от собственного крика. Солнце палило в окна, и я ощутил такую смертную тоску, какой никогда не испытывал. Вылез из постели и быстро проглотил таблетку Джеффа. Если бы я еще помнил хоть одну молитву, я бы помолился. Сказал:

— Se do bheatha, a Mhuire. — Первая строчка молитвы Пресвятой Богородице по-ирландски.

Немного полегчало. В младших классах школы я учился только по-ирландски. В старших классах мы заново принялись учить молитвы по-английски. На какое-то время я оказался обезмолитвенным.

Верил, что, если умру, попаду прямиком в ад. Это были первые ночные кошмары. Когда я освоил новые молитвы, кошмары стали сниться реже. Но почему-то укоренилась мысль, что я был в большей безопасности, молясь по-ирландски.

Я принял душ, с трудом выпил жидкий кофе и оделся. Надел выцветшую почти добела хлопчатобумажную рубашку, бежевые брюки и мокасины. Меня можно было принять за мужика с рекламы «Американ экспресс», только не в фокусе.

Стук в дверь. Я чертовски сильно понадеялся, что это не Саттон.

Джанет.

Она сказала:

— Извините, что врываюсь.

— Ничего.

— Миссис Бейли сказала, что вы уезжаете.

— Верно.

— Я хочу отдать вам вот это. — Она протянула руку. Черные четки. Казалось, они сверкают. Когда их взял, на фоне моей рубашки они показались наручниками. Она добавила: — Они освящены.

— Я очень тронут, Джанет. Я всегда буду носить их при себе.

Она засмущалась, и я добавил:

— Мне будет вас не хватать.

Ее лицо залилось румянцем. Такое уже не часто увидишь. Чтобы больше не смущать ее, я спросил:

— Вы любите шоколад?

— О Господи, обожаю!

— Ну, тогда я подарю вам безобразно огромную коробку самых лучших конфет.

— С собакой на крышке?

— Точно.

Она ушла в неоновом сиянии. Я положил четки под подушку. Я не отказывался ни от какой помощи.

~ ~ ~

Когда я переходил через площадь, ко мне подошел полицейский.

«Только этого мне не хватало», — подумал я.

Он спросил:

— Мистер Тейлор?

Если они называют вас мистером, бегите к адвокату.

Я сказал:

— Да.

— Старший инспектор Кленси хотел бы поговорить с вами. Пройдите сюда.

Он подвел меня к черному «даймлеру». Открылась задняя дверца, и послышался голос:

— Залезай, Джек.

Я послушался.

Кленси был при полном параде. Эполеты, нашивки — все напоказ. С нашей последней встречи он еще больше поправился.

Я спросил:

— Не слишком ли часто ездишь за город?

— Что?

— Поиграть в гольф. Я слышал, ты играешь с разными шишками.

Лицо его стало пурпурным, глаза вылезли из орбит. Когда-то этот парень был тоще крысы.

— Тебе тоже стоит этим заняться — полезно для здоровья.

— Тут не поспоришь — ты тому живое доказательство.

Он покачал головой:

— Вечно ты гадость скажешь, Джек.

Водитель был скроен на манер сортира из поговорки. На шее выпирали мускулы.

Кленси сказал:

— Наверное, мне надо перед тобой извиниться.

— Наверное?

— Насчет самоубийств. Похоже, ты был на верном пути.

— А, здорово: «на верном пути»… Например, насчет местопребывания мистера Плантера?

Кленси вздохнул:

— Его уже давно нет. За деньги можно все купить.

Я не хотел заходить слишком далеко в этом вопросе, поэтому сменил тему:

— Я уезжаю из Голуэя.

— В самом деле? Надеюсь, твой приятель Саттон едет с тобой?

— Нет. Его муза здесь.

Кленси помолчал, потом сказал:

— А ты знаешь, что он однажды пытался поступить в полицию?

— Саттон?

— Ну да. Ему отказали — все-таки у нас свои стандарты.

— Ты уверен? Нас же они взяли.

Он слегка улыбнулся:

— Ты мог бы далеко пойти.

— Да ну?! Может, даже стать таким, как ты?

Он протянул руку. Меня заворожили его ботинки. Черные, тяжелые, надраенные так, что в них можно смотреться, как в зеркало. Я пожал ему руку.

Он спросил:

— Ты уезжаешь из-за Коффи?

— Что… кого?

— Ты его помнишь, ростовщик из Корка.

Я отпустил его руку, оторвал взор от его ботинок и сказал:

— Ах да, большой толстый козел. Но в хоккей играть умеет.

— Он под моим началом работает, так послушать его, Энн Хендерсон трахает его, как последняя шлюха.

Слова повисли в воздухе. Я видел, как водитель неловко шевельнулся на сиденье. Мой лоб покрылся потом. Я физически чувствовал, как Кленси ухмыляется мне в спину. Мир качнулся, и я испугался, что упаду. Наверное, на солнце перегрелся. Еще секунда, и я наклонился к машине и со всей силой плюнул на его сверкающие форменные ботинки.

~ ~ ~

Я зашел в супермаркет на площади. Нужно было выпить чего-нибудь очень холодного. Взял большой стакан кока-колы, насыпал доверху льда и сел у окна. Глаза жгло, и я сжимал мячик в левой руке до тех пор, пока пальцы не заболели. Отпил большой глоток колы, почувствовал, как лед стукнул о зубы. Казалось, глаза мне закрывает красное облако. Выпил еще колы, чтобы подбросить сахару в кровь.

Помогло.

Я стал видеть четче и прекратил непрерывно сжимать мячик. К столику подошел мужчина.

— Джек!

Я поднял глаза. Знакомое лицо, но имени не мог вспомнить.

Он сказал:

— Я Брендон Флод.

— А… божий человек.

— Можно сесть?

— По мне — лучше не надо, приятель. Мне сейчас легавые не по нутру.

— Так я там не служу больше.

— Все равно.

— Мне нужно вам кое-что сказать.

— Снова о Боге?

— Все в мире о Боге.

Он сел, а я отвернулся к окну. Несмотря на солнце, на горизонте собрались черные тучи. Флод сказал:

— Гроза надвигается.

— Это из Библии или просто информация?

— Я в новостях слышал.

Я не прореагировал, решил, он что-нибудь еще в этом роде скажет и уйдет. Сколько на это уйдет времени?

Он сказал:

— Примите мои соболезнования по поводу смерти вашего друга Шона Грогана.

— Спасибо.

— У меня есть кое-какая информация.

— Какая?

— По поводу машины.

— Говори.

— Желтая машина.

— Ну и что?

— Свидетель говорит, машина намеренно сбила Шона.

— Намеренно?

— Полиция опрашивала свидетелей, но одного они упустили. Мальчика одиннадцати лет, он собирает номерные знаки. Он не разглядел цифры, но наклейку заметил. — Он помолчал. — На ней стояло КЛФН.

— Клифден!

Он встал, кивнул в сторону приближающейся грозы и сказал:

— Господь выражает свое сильное неудовольствие.

Мне надо было походить по магазинам.

В кондитерской купил гигантскую коробку конфет. На крышке — забавный пес. Затем пошел в магазин, где продавали спиртное без лицензии, огляделся, но все же отыскал бутылку датского джина. Вернулся в гостиницу и оставил коробку конфет на конторке.

Миссис Бейли спросила:

— Для Джанет?

— Да.

— Она упадет в обморок от счастья.

— Как насчет выпить на посошок сегодня?

— Замечательно. Около одиннадцати?

— Заметано.

* * *

ПИРС НИММО


Расположен на западном берегу и тянется от набережной Кладды вдоль набережной Ринганейн.

Построен в 1822 году по проекту Александра Ниммо. В то время местные жители активно выступали против строительства пирса. Он использовался до тех пор, пока в 1840 году не построили новый торговый причал. Пирс Клады отремонтировали в 1843–1851 годах и соединили с пирсом Ниммо в 1852 году.


***


На восточном крае пирса видели крыс величиной с домашнюю кошку.

Их так и не… окрестили.


~ ~ ~

Примерно в семь вечера небеса разверзлись и дождь обрушился на город. Сильный и беспощадный. Я лежал на кровати и слушал. Старался ни о чем не думать.

В одиннадцать спустился в бар, где меня ждала миссис Бейли. Я пришел в костюме. Она тоже вырядилась. Сказала:

— Мы как два голубка.

Уверен, это был хороший вечер. Только я ничего не помню. Мой мозг превратился в кусок льда, так что миссис Бейли говорила за двоих.

— Вы не пьете крепкие напитки?

— Временно.

Она не стала расспрашивать. Я поглядывал на часы над баром. Когда стрелки показывали два часа ночи, миссис Бейли сказала:

— Пора и расходиться.

Ее прощальные слова были:

— Если вам понадобится друг…

Ее объятие меня растрогало, но не слишком.

Я вернулся в свою комнату и выглянул в окно. Пожалуй, дождь стал еще сильнее. Я взял сумку и сунул туда джин. Надел свою шинель, которую я так и не вернул. Затем позвонил Саттону и услышал:

— Алло.

— Саттон, это Джек. Ты сказал, что почти не спишь.

— Точно.

— Мне надо тебя увидеть.

— Ладно, давай завтра.

— Сейчас! Я купил бутылку джина.

— А, вот это разговор. Где встречаемся?

— На пирсе Ниммо.

— Ты что, там же настоящая буря.

— Это очень красиво. Черт, ты же художник, неужели тебя нужно уговаривать?

— Ладно, буду.

~ ~ ~

На улицах ни души. Когда я добрался до Кладды, ветер дул так сильно, что норовил перебросить меня через парапет. Я видел, как лебеди жались поближе к лодкам.

Добравшись до пирса, я прижался к стене, глядя на темный залив. Он отличался суровой красотой. У футбольного поля мелькнули фары машины, стали приближаться к пирсу. Подъехав поближе, осветили меня. Я махнул рукой. Двигатель замолк, и Саттон открыл дверцу. На нем были лишь футболка и джинсы. Он крикнул:

— Мне нравится!

Борясь с ветром, подошел ко мне и сказал:

— Ты, псих ненормальный, это была классная мысль. Где выпивка?

Я открыл молнию на сумке и вытащил бутылку джина.

Он обрадовался:

— «Дженевер»… Здорово.

Он отпил большой глоток, и я сказал:

— Помнишь, как мы ходили с тобой на танцы?

Он опустил бутылку:

— Ну…

— За нами ехала машина, и я спросил тебя, на чьей они стороне.

— Смутно припоминаю…

— Ты тогда сказал, что они на плохой стороне, а я спросил, что это за сторона.

Он кивнул, и я продолжил:

— Ты тогда сказал, что это такая сторона, когда тебя преследуют в четыре утра.

Он хохотнул, дыхнув джином. Я сказал:

— Сейчас около четырех, и ты — плохая сторона.

— Что?

— Ты убил Шона. Наклейка на номерном знаке, ее заметили.

Он поставил бутылку, подумал:

— Я сделал это для нас.

— Для нас?

Он заговорил быстрее:

— Однажды поздно, у Шона, я разозлился, пытался заставить его прибавить мне зарплату. Сказал ему, что мы убили Форда.

— И ты решил, что Шон на нас донесет?

— Не сразу… Но он меня ненавидел. Этот урод снял мои картины. Рано или поздно, но он позвонил бы.

Я сказал:

— Саттон! — И врезал ему коленом по яйцам. Схватил его за футболку и потащил к краю.

Он завизжал:

— Джек… Господи… Я же не умею плавать!

Я немного подождал, борясь с ветром, потом сказал:

— Я это знаю. — И спихнул его.

Взял каменную бутылку и понюхал. Меня пробрало аж до кончиков пальцев на ногах. Я откинул руку и зашвырнул бутылку подальше. Если и раздался всплеск, я его не слышал.

Я поплотнее застегнул пальто и вспомнил, как в пабе «Ньюри» Саттон вырвал у меня «Гончую небес» и сказал: «Фрэнсис Томпсон умер с криком: „Вот так умирают алкаши!“»

Я не могу это подтвердить. Ветер выл слишком громко.

Об авторе

Кен Бруен — ирландский писатель, автор более чем 16 детективов, каждый из которых стал бестселлером. Он работал преподавателем в Африке, Японии, Юго-Восточной Азии и Южной Америке. В настоящее время, как и главный герой его романа, Кен Бруен живет в Голуэйе, в Ирландии.


«Увлекательно, эксцентрично, остросюжетно, одним словом, незабываемо»

New Orleans Times

«Его книги отличает удивительное сочетание ирландского слога и тонкого английского юмора»

Publishers Weekly

«Бруен — высокопрофессиональный автор. Его книги настолько эмоциональны, что заставляют читателя плакать и смеяться одновременно»

Denver Post

«У Кена Бруена есть все шансы для того, чтобы стать одним из лучших авторов Ирландии»

Chicago Tribune

Кен Бруен

цикл 'Джек Тейлор' и другие детективы. Компиляция. Книги 1-6

УБИЙСТВО ЖЕСТЯНЩИКОВ

Кэти Ансуорт посвящается


* * *

Нельзя опять вернуться домой


Томас Вулф

~ ~ ~

Мальчик снова в городе.

Когда поезд подъезжал к Голуэю, в голове у меня все еще звучал голос худышки Лиззи. Одно из лучших соло у Гари Мура. Я был на их последнем концерте в Дублине, самом грандиозном концерте года. Работал в охране. Фил Линотт с ног до головы в черной коже, обдолбанный по самые жабры. Он метался по сцене подобно пантере Рильке. Он никогда уже больше не выйдет на сцену. Как и я. Его преждевременная смерть совпала с обломом моей карьеры. Меня вышвырнули из полиции под зад коленом за то, что я врезал по морде одной шишке. Я никогда об этом не жалел. Надо было вмазать посильнее. Увольнение привело к моему медленному, спиралеобразному скатыванию в алкогольный ад. Я обосновался в Голуэе, стал самозваным частным сыщиком. Вреда от меня было больше, чем от преступлений, которые я брался расследовать. Теперь я вез из Лондона кожаное пальто и привычку к кокаину.

Я бы вернулся раньше, если бы не старое ирландское правило: уж если уехал, то уехал. Во всяком случае — сделай вид. Не знаю, на кого я пытался произвести впечатление. Давно кануло в прошлое то время, когда я мог произвести на кого-то впечатление, а тем более — на себя самого. Случилось почти что чудо. Из Голуэя я отбыл в трезвом состоянии. Это было настоящее откровение. Четко соображать и не мучиться с привычного похмелья — неповторимое ощущение. Я мог думать, не испытывая сосущую потребность выпить глоток при малейшей возможности. Даже вспомнил, как приятно читать книги. Почти так же, как раньше. Я честно верил, что смогу начать все с начала.

Теперь я был тем, кого принято называть сознательным пьяницей. Когда я пребывал в сознании, я пил. Парень, с которым я как-то встретился, спросил меня, не социальный ли я пьяница. Я удивился.

— Нет, а ты?

— Я социально защищенная пьянь.

В Лондон я ехал с планом. Нет ничего страшнее, чем алкоголик с планом. Мой был таким. Приехать в Лондон и снять квартиру в Бейсуотере. Если получится, рядом с парком. Лучше с эркером. Наблюдать за серыми белками на Серпентайне. В моих мечтах женщина, в которую я был влюблен, должна была опомниться и осознать, как ей меня не хватает. И вот она летит в Лондон и так или иначе меня находит. В один прекрасный день, а день обязательно должен быть прекрасным, она неким волшебным способом меня разыскивает, и наступает счастье. Мне остается только ждать, она обязательно объявится. Или, если меня достаточно долго не будет, она пришлет мне письмо, в котором напишет, что очень скучает, — и, пожалуйста, не приму ли я ее обратно?

Досталась же мне однокомнатная квартира в Лэдброук-гроув. Пришлось утешаться фантазиями. Я был взращен на «Астральных неделях» Вэна Моррисона. Среди великих песен «Астральные недели» особо выделяются. Я говорил себе, что прожил их. Реальность была настолько близка к ночным кошмарам, насколько только можно себе представить. «Роща», в которой я поселился, представляет собой огромное пространство урбанистического распада. Отбросы общества борются с мусором за место под солнцем. Стоит вам ступить на эту территорию, как вас валит с ног смесь ароматов. В ней все — от неизбежного запаха карри и мочи до одуряющей вони разрухи.

Я уезжал из Голуэя, оставив позади цепочку смертей. Дело, которым я занимался, касалось очевидного самоубийства девушки-подростка. Расследование привело к…

Только вообразите:

          трем убийствам

          четырем, если считать моего

          лучшего друга

          моему разбитому сердцу

          куче денег

          изгнанию.

Можете представить себе уровень моей компетенции.

Да, вот еще что. Вполне возможно, что мое вмешательство привело к смерти еще одной девушки-подростка. Мне пришлось забыть про гордость, иначе мое имя тоже фигурировало бы в списке умерших. В свою защиту я мог привести только одну заезженную строчку: «Я хотел, как лучше».

Ничего подобного.

Большую часть времени я был слишком пьян, чтобы вообще чего-то хотеть.

Когда поезд приблизился к окраинам города, я про себя повторил мантру «Пытаюсь вернуть миру часть его потерянного сердца».

Эта цитата из Луизы Броган наполнила меня таким страстным желанием, на осуществление которого мне даже бесполезно было надеяться.

Первое что я увидел, сойдя с поезда в Фэер-Грин, был заголовок:


БОЛЬШЕ ПОЛИЦЕЙСКИХ НА БЕСПОКОЙНЫЕ УЛИЦЫ ГОЛУЭЯ


Потом я обратил внимание на гостиницы. Четыре новых только на Форстер-стрит. Раньше это были пустыри. Здесь никогда ничего не росло. Разумеется, пивнушка «У Сэммона» исчезла давным-давно. Паб моей юности. Лайам Сэммон играл в команде, которая трижды выиграла чемпионат Ирландии.

Считай и рыдай. По крайней мере, когда пивнушку закрыли, мы долго утешались, читая объявление в витрине: «Переехал на Туам-роуд».

Господи.

Теперь вы уже не вправе сказать: «Все пошло к чертям собачьим».

Черти собачьи и все остальное переместились на Туам-роуд.

Перед отъездом я открыл для себя новый паб. Нехилое достижение для города, где меня повыгоняли из всех мало-мальски достойных заведений. Я узнал, что это мой паб, прочитав объявление в окне:


«БУДВАЙЗЕРА» СВЕТЛОГО НЕ ДЕРЖИМ


Джефф, хозяин паба, когда-то играл «хэви металл» в одной группе. В восьмидесятые они были весьма популярны в Германии. Он писал тексты песен. Вы понимаете, что это были за стихи. Вот именно.

Его подцепила одна панк-рокерша, которая иногда помогала мне. Кэти Беллинхэм, бывшую наркоманку из Лондона, каким-то ветром занесло в Голуэй. Я их познакомил и уехал. Теперь мне хотелось прежде всего навестить их.

Я прилетел в Дублин из Хитроу и сел в автобус, идущий на запад. Водитель сказал:

— Как делишки-то?

Я понял, что я дома.

Я много раз бросал курить, начинал снова. Гиблое дело. Новый мир устроен специально для тех, кто не курит. Практически невозможно потреблять кокаин и не курить. Они так великолепно сочетаются. Когда ты чувствуешь первый удар по мозгам, тебе тут же хочется закрепить его действие никотином. Как будто ты и так уже не дошел до ручки. Не знаю, когда это происходит, когда растапливается ледяное онемение или позже, но ты тянешься к этой мягкой красной пачке. Попробуйте покурить в дублинском аэропорту, да что там, в любом аэропорту. Успеха вам. А еще болтают о сегрегации. Небольшие изолированные помещения, где собираются презираемые всеми курильщики. Как прокаженные современного мира. Вы виновато киваете друг другу, щелкаете зажигалкой и вдыхаете полную грудь яда.

Если вы вздумаете попытаться провезти наркотики через дублинский аэропорт, вам стоит провериться у психиатра. Эти парни не зазеваются. Господи, да они вас издалека видят. Хвать, и вы уже за решеткой.

Я рискнул.

Моя потребность в наркотиках была сильнее страха. Я уже представлял себе заголовки:


БЫВШИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПОПАЛСЯ В АЭРОПОРТУ


Ничего себе возвращение домой?

Фью.

На Фостер-стрит мне безумно захотелось нюхнуть, но я сдержался. У пивнушки «У Нестора» мужик в грязном белом костюме пел:

— Ты такая хорошенькая.

У ног лежала потрепанная кепка. В ней всего 50 пенсов. Я порылся в карманах и бросил в кепку несколько монет. Он сказал:

— Плюнь на меня, Дикки.

От Джо Долана к Дикки Року, при этом не сбившись с ритма. Я рассмеялся, а он добавил:

— Это стоит фунт.

— Извини.

— Ай, ты хотел как лучше.

Он принялся распевать «Дом с побеленным фасадом».

Одинокий охранник сидел у стойки. Он воскликнул:

— Господи Иисусе, глядите, кто вернулся.

Ирландцы по эту сторону границы приветствуют возвращенца именно таким выражением:

— Ты вернулся.

Джефф стоял за стойкой. Он кивнул и спросил:

— Что тебе дать?

— Кружку.

Вопрос так и читался в его глазах:

— Ты опять запил?

Надо отдать ему должное, он его не задал.

Откуда-то слышалась песня, которую я не узнал. Я спросил:

— Что за мотивчик?

Он улыбнулся:

— Ты не поверишь.

— Джефф, это Ирландия, я поверю чему угодно.

— Это «Я увидел незнакомца» Томми Флеминга.

Он дал пене осесть, подошел ко мне и попросил:

— Обними меня.

Я послушался. С некоторым трудом: гибкость уже не та. Мы, ирландцы, не любим обниматься. Всегда делаем это с некоторым дискомфортом.

Он выглядел отлично. На черных брюках фирменной одежды ни единого пятнышка. Рубашка древнего фасона, ковбойские сапоги и черный замшевый жилет. Волосы туго затянуты в хвостик на затылке. Джеффу, как и мне, уже подкатывало к пятидесяти. Но он не выглядел стареющим рокером. Легкость в движениях придавала шик всему, что бы на нем ни было надето.

Я заметил:

— Выглядишь классно.

В Ирландии за такой фразой обычно следует просьба одолжить денег.

Я же только сказал, что думал.

Он сделал шаг назад, оглядел меня. На мне был мой единственный приличный костюм, купленный когда-то в магазине подержанной одежды. Но он уже дал дуба. Волосы отросли, бороду я тоже не подстриг. Джефф сказал:

— Ты выглядишь погано.

— Благодарю.

Он пошел за кружкой. Я сел в тот угол, который когда-то был моим. Жесткий стул, стол еще жестче. Ничего не изменилось. Кроме меня. Я сказал охраннику:

— Могу я угостить вас пивом?

Он несколько секунд молчал. Не уверен, что он меня расслышал. Затем он крутанулся на стуле и спросил:

— Мне надо будет потом тебя угощать?

— Нет.

— Тогда ладно.

Я порылся в сумке, достал необходимое. Оставил пачку сигарет на столе, остальное рассовал по карманам. Сказал:

— Джефф, я пойду отолью.

— Как пожелаешь.

Я заперся в кабинке, встал на колени у унитаза, закрыл крышку и достал из кармана пакетик из фольги. Насыпал пять дорожек, скатал в трубочку английскую десятку и быстро втянул в себя порошок. Обожгло сразу. Даже отшвырнуло к двери. Почувствовал, как мозги обдул ветерок, и пробормотал:

— Господи.

Через десять минут я был бодр и энергичен; выпрямился и подошел к раковине. Из носа шла кровь. Хотите верьте, хотите нет, но на зеркале красовалась надпись:


МИЛЫЙ ЭФТОН


— Милостивый Боже, — произнес я.

Вытер лицо бумагой. Умылся холодной водой. Сквозь бороду проглядывала серая кожа. Щеки ввалились. Я подтянул штаны, затянул потуже ремень. Тридцати фунтов как не бывало. Когда я держал в руках клюшку, у меня была та еще комплекция. Спорт и картошка способствуют наращиванию веса.

Я вернулся в бар. За моим столиком сидела Кэти. Совершенно новая. Я ведь знал панка двадцати двух лет от роду со следами уколов на руках. Она вскочила и сказала:

— Ты вернулся.

Кроме этого типично ирландского приветствия, она обрела и некоторую напевность. Мне больше нравилось, когда она говорила на манер Ким Карнес.

Снова объятия.

Она всмотрелась в меня и заключила:

— Кокаин.

— Эй.

— Старую наркошу тебе не провести.

— Зачем мне тебя обманывать?

— Потому что именно это и делают наркоманы… прячутся.

Я сел и сделал большой глоток пива. Господи, ну до чего же здорово. Кэти наклонилась, вытерла пену с моей верхней губы и сказала:

— Твоя комната уже готова.

— Что?

— В свой первый вечер тебе стоит побыть с друзьями.

— Я собирался вернуться в «Бейли».

— Пойдешь завтра.

— Ладно, так и сделаем.

Она поправилась. Лицо сытое, даже блестит. Я сказал:

— У тебя сияющий вид.

Она смутилась. Готов поклясться, она покраснела, хотя я считал, что это искусство уже в далеком прошлом.

— Я беременна, — сказала она.

Закончив с поздравлениями, я заметил:

— Я тебе кое-что привез.

Ее лицо осветилось, и она попросила:

— Покажи.

Я отдал ей первый пакет. Она, как ребенок, быстро сорвала обертку. По столику покатилось золотое кольцо Клада. Я сказал:

— Я и Джеффу купил.

— Ох, Джек.

Я отнял кольца у одного парня в пабе.

Кэти примерила кольцо. Оно подошло. Она крикнула:

— Милый, взгляни, что купил нам Джек.

Он осторожно приблизился к столику. Кэти показала ему золотое кольцо и попросила:

— Давай примерь.

Это кольцо оказалось не по размеру. Он вытянул из-под рубашки цепочку. Я заметил чудотворную медаль. Он расстегнул застежку, надел кольцо на цепочку и объяснил:

— Так делал Даниел Дей — наверное, считал, что таким образом становится ирландцем.

Медаль осталась лежать на столе подобно стремлению к чему-то. По крайней мере, кокаин так думал. Джефф сказал:

— Джек, возьми ее.

— Да она, наверное, принадлежала твоей матери.

— Она бы не пожалела ее ради благого дела.

— Ну, если так, как я могу отказаться.

Я положил ее в бумажник. Там еще лежала фотография молодой женщины, улыбающейся чему-то, находящемуся сзади камеры. Волосы в бигуди, лицо чистое и очаровательное. Джефф заметил и спросил:

— И кто это?

— Попала ко мне вместе с бумажником.

Вечер превратился в вечеринку. Я позвонил миссис Бейли в ту гостиницу, где раньше жил, и она приехала вместе с Джанет — горничной/дежурной/уборщицей. Настоящий Божий человек. Зашли несколько полицейских и остались с нами. К девяти часам в баре негде было повернуться. Я перешел на «Буш», оно пилось с изумительной легкостью. Джефф танцевал с миссис Бейли. Я повальсировал с Джанет. Полицейские исполнили несколько па джиги.

После вечеринки паб имел такой вид, будто там взорвалась бомба. Я отключился, положив голову на свой жесткий столик. Это я плохо придумал. Спина, казалось, вот-вот развалится на части. Уже наступило похмелье, быстрое и убийственное, терзая каждую клеточку моего тела. Я пробормотал:

— Пресвятая Богородица.

Охранник свалился на стойку. Неизбежная кружка с пивом до середины замерла в изголовье. Появился Джефф, поздоровался:

— Славное утро, ребятки.

Негодяй и садист. Он включил телевизор. Пробежался по каналам, остановился на «Небесных новостях» и услышал:

— Паулу Йатс нашли мертвой.

Меня как громом ударило. Мне нравилась эта заблудшая малышка. Однажды слышал, как она сказала:

— Когда Фифи в первый раз свалилась с кроватки, я бросилась к врачу. Я чуть с ума не сошла от страха. Врач сказал, что на этой детке просто слишком много драгоценностей, и все.

Ну как можно ее не любить?

Как-то я слышал, как Мэри Кофлан сказала:

— Одно дело — петь блюзы. Когда я попробовала их прочувствовать, я чуть не умерла.

Аминь.

Джефф покачал головой, уставился на меня и сказал:

— Какая бессмысленная потеря.

Но я знал. Выражение его лица было как у всех матерей этой страны. Оно предупреждало: «Пусть это послужит тебе уроком».

Джефф был слишком хорошо воспитан, чтобы произнести это вслух.

Охранник зашевелился, потянулся к кружке, допил остатки и снова заснул. В моем старом пабе, «У Грогана», таких было двое. Одинаково одетые, они всегда сидели на разных концах стойки:

          бумажные кепки

          шерстяные куртки

          синтетические брюки.

Одинаковая выпивка. Всегда наполовину выпитая пинта «Гиннеса» с сохранившейся пеной. Не так, кстати, легко осуществить.

Никогда не видел, чтобы они общались друг с другом. Я знал их только как часовых. Оставалось догадываться, что они охраняли. Может быть, старые ценности. Одного разбил инсульт. Второй переменил свою стоянку, когда паб перешел в другие руки.

Я почувствовал себя старым. Скоро полтинник, и каждый год оставлял следы на моем лице. Похмелье прибавило еще лет пять. Джефф спросил:

— Кофе?

— А у Папы есть четки?

— Это означает «да»?

Я направился наверх. Они отвели мне комнату на чердаке. Она была чистой, спартанской. Через окошко в крыше прорывались солнечные лучи. Они принесли мне иллюзию надежды. Я взял свои туалетные принадлежности и направился на поиски ванной комнаты. Она оказалась незанятой. Безукоризненно чистая, с кучей пушистых полотенец. Я сказал:

— О'кей.

Сорвал с себя испорченный костюм и встал под душ. Я старался не смотреть на свое тело. Меня не раз били, и печальные следы остались. Включил обжигающую воду и заставил себя терпеть. Вместе с кожей душ омыл мою душу. Я завернулся в одно из полотенец и проверил шкафчик. Так ведь любой бы поступил, верно?

Куча дамских вещей.

Я прыснул на себя дезодорантом «Мам». Едва не задохнулся. Вытряс из бутылочки несколько таблеток аспирина и проглотил их всухую. Взял в руки странной формы металлическую фляжку с лосьоном после бритья. Называется «Харлей». «Ну, ты, Джефф, даешь», — подумал я. Втер немного лосьона в бороду.

Немного кокаина, и дела пойдут лучше.

Насыпал несколько полосок на край раковины, глубоко вдохнул и втянул их в себя. Несколько мгновений не чувствовал ничего. Подумал даже, что мое похмелье ничем не перешибешь. Но потом запели ангелы. Немного затошнило. Почувствовал, как широко открылись глаза. Бог мой, у меня уже ничего не болело. Я двинулся назад в свою комнату, бормоча:

— Мне нравится моя жизнь.

Выбрал старые джинсы «Ливайз». Еще одна стирка, и придется выкинуть. Надел рубашку с надписью «Грязный Макнэсти». Подарок завсегдатая паба «У Шейна Макговена» в Айслингтоне. Тогда-то она была белой, но я постирал ее вместе с синей рубашкой. Залез в туфли. Вытряс из пачки «Малборо» сигарету. Мы с Бет Дэвис все еще курили. Пошел вниз в бар и выпил глоток кофе. Идеально горький, как сплетни. Джефф сказал:

— У тебя, видно, мощные глазные капли.

— Что?

— У тебя глаза светятся.

Появилась Кэти и заявила:

— Фью, чтоб я еще когда-нибудь пила «Спритзерс»!

Джефф сказал ей о Пауле Йатс. Она заметила:

— Бедняжка.

Потом, прислонившись ко мне, спросила:

— Что это за запах? От тебя пахнет, как от моего Джеффа.

То, как она произнесла его имя, тронуло меня до глубины души.

Я пересел на свой стул и шумно выдохнул. Я быстро шел к выздоровлению.

Открылась дверь, вошел крупный мужчина. Длинная черная борода и выражение спокойной силы. Подошел ко мне и спросил:

— Можно поговорить?

— Конечно.

— В тишине.

Я оглядел пивную, которая вряд ли могла нам дать такую возможность, улыбнулся и сказал:

— Тогда давайте выйдем наружу.

Губы его слегка дрогнули, из чего я понял, что он оценил шутку. Один взгляд на его руки, и ты понимаешь, что он прошел длинный путь.

Свежий воздух едва не сбил меня с ног. Я пошатнулся, почувствовал поддерживающую руку. Он сказал:

— Свежий воздух иногда подводит.

Я вытащил курево, вытряс сигарету и щелкнул зажигалкой. Ни привета, ни ответа.

— Черт, — выругался я.

На нем были черный костюм, белая рубашка и аккуратно завязанный галстук. Он сунул руку во внутренний карман, достал зажигалку «Зиппо» и протянул мне. Я прикурил, попытался вернуть зажигалку, но он сказал:

— Оставьте себе. Я бросил курить.

— Она же серебряная.

— Давайте считать, что я даю ее в долг.

— Ладно.

Я присел на оконный карниз и спросил:

— Что вы хотели мне сказать?

— Вы меня знаете?

— Нет.

— Уверены?

— Я не забываю лиц.

— Я Трубочист.

Я снова взглянул в его лицо. Он не шутил.

— Не обижайтесь, приятель, но мне это ни хрена не говорит.

— Тинкеры?[1]

— Это что, шутка?

— У меня с юмором плохо, мистер Тейлор.

— Зовите меня Джеком. Итак… что вам нужно?

— Помощь.

— Не понимаю, чем я могу вам помочь.

— Вы помогли Энн Хендерсон.

Ее имя застало меня врасплох, царапнуло душу. Наверное, по лицу было заметно. Он сказал:

— Мне жаль, что я вас огорчил, мистер Тейлор.

— Джек, меня зовут Джек

Я отбросил сигарету, проследил за ее полетом. Потом сказал:

— Послушайте, Трубо… Ну и имечко. Я этим больше не занимаюсь.

— Она сказала, вы поможете.

— Она ошиблась.

Я хотел встать, но он выставил вперед руки:

— Наших людей убивают.

Такой фразой кого хочешь остановишь. Без вопросов. Меня остановило. Я повернулся к нему. Он сказал:

— Вас долго не было. Я знаю. За последние полгода убили четырех тинкеров.

Он помолчал и с презрением в глазах продолжил:

— Эти полицейские, они ничего не делают. Я обращался к старшему инспектору, его зовут Кленси. Вы о нем слышали?

Я кивнул, и он сказал:

— Для них они всего лишь бродяги, цыгане… и все знают, что они всегда убивают друг друга.

— И что, по-вашему, я могу сделать?

— Выяснить.

— Что выяснить?

— Кто их убивает и почему.

* * *

Дети тупика.


Патрик Макджилл

~ ~ ~

Так вышло, что я задержался в пабе Джеффа еще на несколько дней. Главным образом из-за того, что не мог собраться с силами и сдвинуться с места. Было уже около полудня, когда я немного оклемался. Крикнул Джеффу, чтобы принес пинту.

— Не рано начинаешь?

— Господи, да я поднялся в восемь.

Он вгляделся в мои глаза и заметил:

— Заметно, что поднялся.

Я сел и огрызнулся:

— Не лезь, куда не просят.

Джефф не стал отвечать, начал наливать пиво.

— Чего такая спешка?

Я немного остыл и ответил:

— Пора перебираться в «Бейли».

— Поживи еще несколько дней. Кэти тебе рада.

Я смотрел, как он наливает кружку, потом рискнул:

— А ты, Джефф, какой у тебя интерес?

— Я твой друг, у меня нет никакого интереса.

Ну что на это скажешь?

Открылась дверь, и вошел Трубочист. Сегодня в синем костюме, рубашка тоже синяя, но потемнее, и шерстяной галстук. Если бы не золотая серьга, его можно было бы принять за полицейского. Ужасно захотелось его поддеть. Сказать что-то вроде: «Глядите-ка, какая машина приехала».

Но вместо этого я сказал:

— Присоединяйтесь.

— Минеральной, пожалуйста.

Джефф переспросил:

— «Клаб Орэндж»?

— Да, пожалуйста.

Мы некоторое время изучали друг друга, потом Трубочист отпил глоток воды. Захрустел льдом, продемонстрировав крепкие белые зубы. Спросил:

— Вам жилье не требуется?

— Нет… нет, не требуется. Я по уши в апартаментах.

Он коротко улыбнулся и заметил:

— У вас острый язык.

— Стараюсь.

Он вытащил связку ключей, положил их на стол, сказал:

— Вы должны знать Хидден Вэлли.

— Разумеется… Там живет Джон Арден.

— Кто?

— Номинировался на Букеровскую премию, известный драматург…

Он поднял руку:

— Я мало смыслю в книгах, мистер Тейлор.

— Никогда не поздно.

— Я не хочу сказать, что необразован… Я имел в виду совершенно другое.

Я заметил блеск в его глазах. Понял, что с ним шутить опасно. Но все равно не мог остановиться и вылез с предположением:

— Задело за живое, верно?

Он пропустил мое замечание мимо ушей, сказав:

— Один из моих людей купил там дом, но так и не переехал. Я готов предложить его вам. Он небольшой, но вполне пристойный.

— Вы отдадите его мне, если я соглашусь вам помочь.

— Да.

— А если я ничего не найду?

— Дом в вашем распоряжении на полгода.

Мой инстинкт подсказывал мне: «Скажи „нет“».

Я же сказал:

— Договорились.

Взял ключи и попросил:

— Расскажите, что случилось.

Он вытащил листок бумаги, положил на стол. Я взглянул:

3 января …… Кристи Флинн

19 февраля …… Сионн Флэхерти

2 апреля …… Шейнин Браун

9 июня …… Блэки Райн

— Все мертвы?

— Угу, найдены в Фэер-Грин, недалеко от Саймон-хауса.

— Как?

— Что «как»?

— Как они умерли?

— Им разбили головы молотком.

Он резко встал, подошел к бару и обратился к Джеффу:

— Маленькую рюмку «Джеймсона» и пинту для моего друга.

Я взглянул на список. Усталость шептала мне:

— Ты так притомился.

Вспомнилась строчка, которую я когда-то слышал: «Он пил не из-за тьмы в самом себе, а из-за тьмы в других».

Трубочист вернулся и спросил:

— Оплата?

— Что?

— Сколько наличными вы хотите?

— Разве вы уже не дали мне этот проклятый дом?

— Вам понадобятся деньги, они нужны всем.

Попробуй поспорь.

Он протянул мне толстый конверт, набитый банкнотами. Я сказал:

— Жаль, что не коричневый.

Он ничего не понял и сказал:

— Я ничего не понял.

— Коричневый конверт, как будто мы члены Ирландского парламента.

Шутка ему не понравилась. Он приник к виски с видом человека, мучимого жаждой. Виски обжигало мне глотку куда чаще, чем мне хотелось бы припомнить. Мы переглянулись, и он сказал:

— Я вынужден ограничивать себя.

— Эй, уж я-то последний человек, кому это надо объяснять.

— Я знаю.

— Простите?

— Энн Хендерсон рассказала мне о вашем пристрастии.

Меня охватил гнев. Я спросил:

— Пристрастии… она так сказала?

Он махнул рукой: мол, не придавайте значения.

— Мои люди тоже от этого страдают.

Я решил не обращать внимания… а пошло оно все.

Пора было собираться. Я сказал:

— Дайте мне пять минут на сборы.

Поднялся наверх, собрал сумку, спер бутылочку «Харлея». От Джеффа пахло славно. Мне же требовалась всяческая помощь. Надел лондонскую кожу, немного поскрипывает, но будем считать, что это придает мне значительности. Спустился вниз, протянул руку Джеффу и сказал:

— Я получил большое удовольствие.

— Куда ты направляешься?

Охранник поднял голову и крикнул:

— Он уходит с цыганом.

Джефф сурово взглянул на него:

— Эй!

Трубочист кивнул и вышел. Я сказал:

— У меня теперь дом в Хидден Вэлли.

— Тебе его дал этот мужик?

— Да.

— И чем будешь расплачиваться?

— Собираюсь разобраться с его неприятностями.

— Господи, Джек, я думал, ты это дело бросил… после последнего случая.

— Здесь все иначе.

— Разумеется, ты в еще худшей форме. Кэти! Джек уезжает.

Прибежала Кэти:

— Ой, Джек.

— Я буду рядом, практически за углом.

— Но у меня есть фильма.

Она так и произнесла. Когда англичане подделываются под местных, они часто перебарщивают.

— Какой фильм?

— «Жульен — мальчик-осел» Хармони Корин.

Я тупо уставился на нее. Она продолжила:

— Это тот, из группы кинорежиссеров «Догме». Он еще снял «Гаммо», помнишь?

— Что-то не вспоминается.

— Джек, ты должен его посмотреть. Он там писает вместе с Ларсом фон Триером.

Джефф уже уписывался за стойкой. Даже охранник улыбался. Я решил признаться честно и сказал:

— Все, что ты говоришь, для меня сплошная абракадабра.

Она расстроилась и протянула мне маленький пакетик. Я увидел надпись: «Живаго рекордс». Она сказала:

— Это тебе. С возвращением домой.

Я открыл пакет и обнаружил диск под названием «Ты снова взял верх» в исполнении Вэна Моррисона и Линды Льюис. Я постарался проявить энтузиазм и сказал:

— Bay!

Она немного повеселела и торопливо заговорила.

— Я знала, ты обрадуешься. Помнишь, перед тем как уехать, ты подарил мне ее альбом.

Я не помнил, но согласился:

— А как же.

Когда мы вышли, Трубочист сказал:

— У меня фургон.

Это был разбитый вдрызг «форд». Он заметил мое сомнение и проговорил:

— Мотор у него в порядке.

Открыл дверь и закинул туда мою сумку. Приблизился певец в белом, поздравлявший меня с возвращением, и спросил:

— На чашку чая не дадите, сэр?

Я протянул ему диск. Он удивился:

— Что это такое, мать твою?

— Новинка.

~ ~ ~

Меня арестовали в первый же вечер в Хидден Вэлли. Приехали они часиков в восемь, разбудили от крепкого сна. Я заснул перед камином.

Хидден Вэлли — небольшая возвышенность между Проспект-Хилл и Хедфорд-роуд. Тихое райское местечко в сошедшем с ума городе. С холма просматривается Лох-Корриб, и вы начинаете думать о детях, которых у вас никогда не было. За поворотом причал и магазины Роше. Дом современный, три этажа и подвал. И не поверите: деревянные полы и каменный камин. Полностью меблирован — тяжелые шведские кресла и диван. Даже книжные полки заполнены.

Трубочист сказал:

— Холодильник и морозильник полностью загружены. В буфете выпивка.

— Вы меня ждали?

— Мистер Тейлор, мы всегда кого-то ждем.

— Понятненько. Налить вам что-нибудь выпить?

— Нет, мне пора уходить.

Однажды мне попалось на глаза письмо Уильяма Берроуза[2] Аллену Гинсбергу:


В первый раз меня арестовали, когда я шлялся по берегу. Предполагалось, что я прибыл на бальсовом плоту из Перу с молодым парнишкой и зубной щеткой. (Я путешествую налегке, только самое необходимое.) Однажды вечером отставной капитан обнаружил меня в холле, сидящим после шести ампул долофина голышом на унитазе (который я свернул с места в туалете). Я болтал рукой в ведре с водой и распевал «Глубоко в сердце Техаса».


Я оглядел мой новый дом и подумал, что на этот раз я высадился в удачном месте. Я успел понежиться в ванне, разобрать вещи и познакомиться с помещением. В задней части дома я обнаружил уголь и решил разжечь камин. Собирался посидеть несколько минут, но задремал. Разбудил меня громкий стук в дверь. Я повозился с замком, открыл дверь и сказал:

— Полиция.

В форме. Лет по шестнадцать. Но вид грозный. Первый спросил:

— Джек Тейлор?

— Будто вы сами не знаете.

Тут вмешался второй:

— Мы хотели бы, чтобы вы с нами поехали.

— Почему?

Первый улыбнулся и сказал:

— Чтобы помочь нам в расследовании.

— Кофе я могу выпить?

— Боюсь, что нет.

Полицейская машина была припаркована прямо у парадной двери.

— Благодарю за такт. Мне хотелось произвести впечатление на соседей.

Полицейский, точно как в кино, положил мне руку на голову, когда я садился на заднее сиденье. Вроде бы заботился, но на самом деле умудрился стукнуть меня головой о крышу, проговорив при этом:

— Оп-ля.

Когда мы выходили из машины на Милл-стрит, подскочил местный фотограф Майк Шоке и спросил:

— Кто-нибудь интересный?

— Да нет, никто.

В участке меня провели в комнату для допросов. Я потер запястья, как будто только что избавился от наручников. В центре серого стола оловянная пепельница. Я вытряхнул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Открылась дверь, и появился Кленси. Старший инспектор Кленси. Господи, как же длинна история наших отношений, только ничего хорошего не упомнишь. Он занимался тем делом, которое стоило мне карьеры. В те годы он был поджарым, как борзая. Мы были друзьями. Во время событий, приведших к моему увольнению, он вел себя как последний подонок.

Он достиг солидного возраста. При всех регалиях. Лицо багровое, на щеках пятна. Но глаза такие же подозрительные, как и раньше.

— Ты вернулся, — заметил он.

— Верно замечено.

— Я-то думал, что никогда больше тебя не увижу.

— Ну что мне на это сказать, братишка?

— Остается надеяться, что этот второй урод, Саттон, не объявится.

— Сильно сомневаюсь.

Саттон был мертв. Это я его убил, моего лучшего друга. Причем умышленно.

Кленси зашел мне за спину. Старый способ унизить человека. Первое правило допроса. И записано не в инструкции, выбито на камне. Я сказал:

— Не надо меня обижать, начальник. Я все скажу.

Спиной почувствовал поднятую руку, напрягся в ожидании удара. Но он сдержался. Я вытряс из пачки еще одну сигарету и прикурил. Он спросил:

— Какого черта ты путаешься с танкерами?

— С одним танкером.

— Не задирайся. Я тебя отправлю к черту на рога, не успеешь вспомнить об адвокате.

— А, ты имеешь в виду Трубочиста.

Он едва не лопнул от ярости и продолжил:

— Он мерзавец.

— Он тоже от тебя не в восторге.

Кленси плюхнулся на угол стола, штанины задрались. Над синим носком виднелась белая безволосая щиколотка. Он наклонился прямо к моему лицу.

— Послушайся моего совета, парень. Держись подальше от этой банды.

Я загасил сигарету и спросил:

— Ты не собираешься расследовать убийство четырех человек?

В углах его рта скопилась слюна. Он огрызнулся:

— Эти гребаные цыгане постоянно убивают друг друга.

Он встал и поправил с трудом застегнутый китель. Потом сказал:

— Убирайся.

— Я могу идти?

— Но не суй свой нос не в свои дела, понял?

Уже на пути к двери я заметил:

— Упаси Господи.

~ ~ ~

Оставив позади Милл-стрит, я направился на Шоп-стрит. Том Йорк из «Рэдиохед» как-то сказал:


«Каждый день ты думаешь, может, пора остановиться. Может, во всем этом нет смысла, потому что звуки, который ты издаешь и которые делали тебя счастливым, уже лишены всего, что когда-то значили. Только мозги себе запудриваешь».


Я постоял несколько минут на мосту. На противоположной стороне, рядом с Клэддафом, виднелся пирс Ниммо.

Тело Саттона так и не нашли. За его картинами теперь гоняются коллекционеры. Французы называют страшный сон словом «кошмар» — cauchemar. Алкоголику снятся сны, какими не может похвастать ветеран Вьетнама. Закрываете глаза и бормочете: «Вот сейчас…» — и вам не до шуток. Сначала, что обидно, алкоголь препятствует снам, или, по крайней мере, вы их не помните. Зато потом он питает их и поднимает до девятого уровня. Того самого, на котором не стоит задерживаться. По-ирландски сны — broingloidi, прекрасное мягкое слово. Пьянице хочется невозможного, хочется приятных снов. Напрасно. Но я никогда не видел во сне Саттона. Разумеется, днем я часто о нем думаю, но он со мной в светлое время суток. И слава богу.

Мне требовались Мертон и пинта пива. Необязательно в этой последовательности. Я направился к Чарли Бирну, владельцу магазина подержанных книг. Тот самый магазин. Когда я имел дело с библиотекарем Томми Кеннеди, который учил меня, что и как надо читать, он рассказал мне о Сильвии Бич. В те замечательные дни в Париже ее книжный магазин посещали

          Джойс

          Хемингуэй

          Фицджеральд

          Гертруда Стайн

          Форд Мэдокс Форд.

Когда мистер Кеннеди рассказывал, в голосе звучала такая тоска. Когда он описывал эту почти мифическую атмосферу, я практически ощущал запах сигарет «Голуаз» и аромат настоящего французского кофе. Но я был юн, поэтому, естественно, спросил:

— А вы там тоже были, мистер Кеннеди?

И он ответил, пряча потухшие глаза:

— Нет, нет… я там не был.

Среди стихов я выделяю «Вопль» Гинсберга. Почему-то никто из тех, кому я об этом говорил, не удивлялся. Наверное, слишком часто слышали, как я вою. Книга поехала со мной в Лондон в кармане пальто. Еще одна книга-путешественница — «Гончая небес». Эта книга коллекционная, в переплете из мягкого сафьяна с золотым тиснением. Когда я сказал Томми Кеннеди, что решил стать полицейским, он жутко расстроился. И на прощание подарил мне книгу Томпсона. Пьяные ночи оставили след в этой книге.

Магазин Чарли Бирна приближался к идеалу Томми. Несколько лет назад я копался в книгах в отделе детективов. Студент держал в руках прекрасное американское издание Уолта Уитмена. Он глядел на цену. Проходивший мимо Чарли сказал:

— Возьми ее.

— У меня денег не хватит.

— А, сочтемся в другой раз.

И протянул ему «Избранное» Роберта Фроста, добавив:

— Тебе это тоже понравится.

Класс.

Винни Браун копался в книгах. Он поднял голову и сказал:

— Ты вернулся.

Они работали командой — Чарли, Винни и Энтони. За то, что я познакомил Энтони с Пеликаносом, он подарил мне полное собрание сочинений Гарри Крюса. Этот американец на удивление вжился в рутину Голуэя. Чего до сих пор не удалось мне.

Винни спросил:

— Как там Лондон?

Я недавно прочел «Лондон: Биография» Питера Акройда. Не желая выпендриваться, я сказал:

— Лондон — настоящий хаос, лабиринт, из которого нет выхода.

Винни задумался, потом сказал:

— Акройд?

Я ничего не знаю о прозорливости. Я не имею в виду мерзкую песню Стинга, только простое совпадение.

В детском отделе бродила женщина. Прикидывала разницу между Барни и «Плюшевым кроликом». Я кивнул ей, и она сказала:

— Мистер Тейлор?

Это «мистер» меня убивает. Я спросил:

— Все путем?

— В воскресенье будет повторение.

— Вот как?

— Я молилась, чтобы мы победили англичан. Вы думаете, это нехорошо?

— Против Керри я сам свечку поставлю.

Она взглянула мне в лицо. Это было не любопытство, а озабоченность. Она сказала:

— Вы бороду отрастили.

— Правильно.

— Вам идет.

* * *

Лондон


~ ~ ~

За шесть месяцев до своей поездки в Азию Томас Мертон записал в журнале:


«Я сознаю, что мне надо расстаться с прошлым — скопищем инерции, ошибок, глупости, гнили и мусора. Испытываю огромную потребность в ясности, в разумности или, скорее, в безрассудстве. Потребность вернуться к настоящему делу, к деяниям в нужном направлении. Потребность разделаться с великими сомнениями. Потребность увидеть свет в конце тоннеля».


Его убьет в середине путешествия подстроенная кем-то катастрофа с электричеством в Бангкоке.

Аура ушедших.

В Лондоне меня тянуло к пропащим. Моя аура непрерывного гниения служила маяком для бродяг, потерявших путь. Алкашей, наркоманов, бывших зеков, неудачников, потерянных ангелов. Идите ко мне все, кто потерял себя, и я найду для вас имя. Я особо возился с двумя людьми. Они находились на самой грани той группы, которую я описал.

Детектив сержант Киган был свиньей. Более того, он этим гордился. Он каким-то боком вел свое происхождение из Ирландии и предпочитал жить и работать в юго-восточном Лондоне, Брикстоне и Пекхэме. Он был громкоголосым и вульгарным, и его вот-вот должны были выгнать из полиции.

Я пил в кабачке на Рейлтон-роуд, страдая от похмелья и желания вмазать по кокаину. Посетители были в основном черные. И несколько белых, завернувших не за тот угол. Пили главным образом черный ром, с кокаином или без. Боб Марли разошелся не на шутку. Парень с дредами предложил продать мне «Ролекс». Я отказался:

— Мне плевать на время.

— Да ладно, мужик, подаришь своей бабе.

— Нет бабы.

Он откинул свои лохмы и запел «Нет бабы, нет слез».

Обожаю эту песню.

Ржание заглушило музыку и всколыхнуло дым. Я взглянул через плечо и увидел толстого мужчину, возвышающегося над группой людей. Его пиджак лежал на полу, брюхо уже разделалось с несколькими пуговицами на рубашке. Лицо красное, потное. Он рассказывал анекдот, сопровождая его непристойными жестами.

Я пробормотал:

— Красномордый.

Может, получилось громче, чем я собирался, потому что парень в дредах услышал и сказал:

— Ты не связывайся с этим мужиком, слышь?

Я уже выпил ту рюмку рома, которая лишила меня осторожности, поэтому спросил:

— Это почему?

— Так это Киган. От него одни пакости.

— По мне он жирная сволочь.

Парень с дредами взглянул мне в глаза и сказал:

— Не иначе как ты ирландец, мужик. — И поспешно ретировался.

Я жестом заказал еще выпивку. На мой вкус она была слишком сладкой, но проскальзывала в организм с легкостью складного вранья. Я снова взглянул на Кигана. Теперь он пел «Живу по соседству с Алисой». Я точно расслышал в тексте слово «минет», что можно считать достижением, хотя и бессмысленным. Я решил, что он одно из двух — со связями или полицейский. Не то чтобы одно исключало другое.

Я пытался восстановить в памяти слова из «Философского камня». Позднее, в моей поганенькой комнатенке, я попытаюсь вспомнить версию «Мадам Джордж» Марианны Фейтфул. Вот это песня так песня.

Кто-то толкнул меня плечом, расплескав мою рюмку. Я пробормотал:

— Какого черта…

Он услышал:

— Извини, приятель.

Я обернулся и уставился в лицо Кигана, который явно не чувствовал себя виноватым. По сути, его слова можно было перевести как: «А пошел ты на…» Он внимательно оглядел меня, что-то прикинул и сказал:

— Ты полицейский.

— Уже нет.

— Полицейский-ирландец. Это, как его, твою мать… «Гарда Чикини».

— Шокана.

— Ты о чем?

— Неправильно произнес, задом наперед.

На какой-то жуткий момент мне показалось, что он меня обнимет. Эта мысль светилась в его глазах, потом погасла, и он заметил:

— Люблю ирландцев, во всяком случае некоторых.

— Почему?

Он от души расхохотался. Посетители повернули головы, потом снова отвернулись. Все говорило о том, что он красномордое животное. Но за его смех можно было простить многое. Он смеялся утробно, и в его смехе чувствовалась боль. Он сказал:

— Я однажды ездил в отпуск в Голуэй, там были скачки, но мне так и не удалось увидеть хотя бы одну клятую лошадь.

— Я из Голуэя.

— Ты шутишь.

Никто никогда не врет по такому поводу. Либо ты оттуда, либо нет. Я мог покончить со всем одним махом, сказав: «Мы не любим англичан». Но, возможно, меня подкупил его смех, или на меня действовал ром, только я протянул руку и сказал:

— Джек Тейлор.

Он пожал мою руку:

— Киган.

— И все?

— Если не считать того, что я сержант сыскной полиции.

Он свистнул женщине, та послушно подошла. Никакое количество выпитого рома не заставило бы признать ее хорошенькой. Но от нее несло сексом, просто перло. Он положил руку ей на задницу и спросил:

— Как, ты сказала, тебя зовут, милочка?

— Рода.

— Рода, это Джек Тейлор, работает тут под прикрытием на ирландскую полицию.

Она широко улыбнулась. Ее ничем нельзя было удивить. Он снова шлепнул ее по заду и велел:

— Пойди попудри носик, дорогуша. Это мужской разговор.

Он проследил, как она отошла, и спросил:

— Ну как, Джек, желаешь на ней прокатиться?

~ ~ ~

Лондон предлагает вам почти все, о чем человек только может мечтать. Е. Б. Уайт так писал о Нью-Йорке: «Помимо прочего, он предлагает вам шанс на везение».

О Лондоне так сказать нельзя, но все равно это где-то близко. Он никогда не перестает удивлять.

Мне требовалось образование. Читал я очень много, но беспорядочно. Мне хотелось определиться. Я поступил на вечерние курсы Лондонского колледжа.[3]

Изучал литературу и философию. По крайней мере, у меня имелась борода. Я купил шарф в «Оксфаме» и стал смахивать на студента. Я не был там самым старым, но уж точно был самым потрепанным. В ноябре в Лондоне погода — мало не покажется. Просыпаешься в Лэдброук-гроув под завывание ветра и чувствуешь, что закоченел. Моя квартирка была такой убогой, дальше некуда. Кровать, кресло, электрический обогреватель и душ. Да, еще электроплитка. Обои висели клочьями, я не шучу. В довершение всего этого кошмара я читал Патрика Гамильтона «Площадь похмелья». Мрачная вещь. Он писал: «Те, кого оставил Господь, могут погреться у огня на Эрлз-корт». Мне тоже пора было туда подаваться.

Есть такое магическое ирландское слово sneachta. Произносится гортанно как «шникта». Означает «снег». В первый год моей учебы в колледже этого снега было хоть жопой ешь. Никакого не было от него спасенья. Я ходил в теплом белье, ботинках на толстой подошве, теплой рубашке, куртке. Сверху напяливал кожаное пальто, на голову кепку. И все равно мерз. Цвет лица всегда был синюшным. И все равно я нравился женщинам. По крайней мере, мне так казалось. Но меня это совершенно не интересовало. Энн Хендерсон — там, в Голуэе, — разбила мое сердце. Я не верил, что когда-нибудь подойду ближе, чем на милю, к другой женщине.

Лектор был сволочью. Кстати, тоже бородатый. Он обращался с нами, как с дерьмом. Меня это задевало. Он что-то блекотал насчет Троллопа, и я отключился. По крайней мере, там было тепло. Я обратил внимание на брюнетку слева. Немного за сорок, сильное лицо, впалые щеки. Под тяжелой паркой угадывалось крупное тело. Она заметила, что я на нее смотрю, задержала на мне взгляд, снова отвернулась. Занятия закончились, лектор принялся раздавать задания. Женщина повернулась ко мне и сказала:

— Guten tag, gedichte und briefe zweispachig.

— Что?

— Эмили Диксон, это ее стихи.

— Верю вам на слово.

Она протянула руку и представилась:

— Кики.

Ты немедленно выдаешь свой возраст, если тебе на ум приходит «Кики Ди». Я сказал:

— Джек Тейлор.

— Ну, Джек Тейлор, не хотите ли со мной выпить?

— Попытаюсь.

Она говорила с акцентом жительницы Европы, изучавшей английский в Америке. Довольно приятным.

У английских пабов есть определенное величие. Они совсем не похожи на своих ирландских собратьев. Как ни противно мне в этом признаться, в них уютно.

По дороге в паб мы молчали, сражаясь с холодом. Войдя внутрь, мы оттаяли во всех смыслах этого слова. Она остановилась у камина и принялась разоблачаться. Меня ломало. Я не нюхал кокаин вот уже четыре дня. Не то чтобы я решил бросить, просто мой торговец попал в руки полиции. Так что мое шмыганье носом не имело никакого отношения к температуре. Я промерз снаружи и изнутри.

— Что будем пить? — спросил я.

— Ну, я думаю, горячий пунш, я права?

— Разве вы когда-нибудь ошибаетесь?

Бармен был выпивохой. Выдавали его красное лицо, несвежий костюм и кольца, которые явно были ему малы. Он сказал низким басом:

— Добрый вам вечер, сэр.

— Дайте два горячих пунша, да побольше… И то, что вы сами пьете.

У англичан есть прелестное правило — можно пить на работе. Мне лично это стоило карьеры. Он пил бренди и заметил:

— С превеликим удовольствием.

Кики уселась практически в огонь. Я сказал:

— Вам жарко.

— Выдаете желаемое за действительное.

Я слишком стар для секса на людях. Но в тот момент я ощутил желание, близкое к этому. Протянул ей пунш и сказал:

— Slainte.

— Простите?

— Это по-ирландски.

— Звучит мило.

Обычно я виски ничем не порчу. Никакого льда или воды. Но эта горячая штука была что надо. Мы заказали еще по стакану, и я почувствовал, что пальцы на ногах согрелись. Я спросил:

— Вы откуда?

— Из Гамбурга.

Я уверен, что можно было найти достойный ответ, но у меня не получилось. Заклинило на сериале Джона Клиза и мысли: не говори о войне. Поэтому я произнес:

— А…

Она присмотрелась ко мне и заметила:

— Пятьдесят три.

— Что?

— Вам пятьдесят три.

Теперь я уже различал немецкий акцент. Возразил:

— Сорок девять.

Она не поверила.

Происходила странная вещь. В голове у меня звучали братья Фьюри, исполняющие «Когда тебе было всего шестнадцать». И не просто отрывок. Вся песня, целиком. На мгновение в ней все утонуло. Я видел, как шевелятся губы Кики, но не слышал ни звука. Тряхнул головой, музыка отдалилась. Она спрашивала:

— Вы будете со мной спать?

~ ~ ~

Убили еще одного тинкера.

Я проснулся поздно и не сразу понял, где я. Удобная кровать, чистая комната, ситцевые занавески. Хидден Вэлли. Мать твою. Я стал домовладельцем. Мне нравилось это ощущение. Я не торопясь принял душ, похмелье было вполне терпимым. Ничего не болело. Надел спортивные штаны, тонкий свитер. Прошелся босиком, чтобы насладиться деревянными полами. Сварил пару яиц всмятку и решил побаловать себя настоящим кофе. В кухне замечательно пахло. Я побрызгался «Харлеем», так что вполне вписался в общую атмосферу.

Включил радио и нашел станцию, передававшую старый рок. Прослушал «Чикаго» и «Супертрэмп». Словил кайф.

Зазвонил дверной звонок. Оказалось — Трубочист. Он ворвался в дом и заорал:

— Вы слышали?

— Что слышал?

— Убили еще одного из наших.

— О господи!

Я закрыл дверь и решил действовать осторожно. Он уставился на яйца всмятку. Я спросил:

— Будете есть?

— Чай, пожалуйста.

Он сел и достал сигарету. Не пачку, нет, одну мятую сигаретину. Я передал ему зажигалку. Он заметил:

— Полгода пытался бросить.

И закурил. Я налил ему чаю, закурил свою сигарету. Яйца уже остыли.

— Я испортил вам завтрак, — сказал он.

— Не беспокойтесь. Ненавижу яйца.

Я не стал расспрашивать о подробностях, пусть сам все выложит. Он сказал:

— Шон Нос был моим племянником. Я купил ему первый фургон. Прошлой ночью его нашли голым в Фэер Грин. Одна рука отрублена.

— Бог мой.

— Оставили его истекать кровью.

Он опустил руку и нашарил спортивную сумку «Адидас». Я не обратил на нее внимания сразу. Он толкнул ее ко мне и сказал:

— Откройте.

— Не стоит.

— Откройте, мистер Тейлор.

Я наклонился, глубоко вздохнул и расстегнул молнию. Увидел окровавленную кисть руки. Это сущее проклятие — быть наблюдательным. Хотя желудок мой переворачивался и накатывала тошнота, мозг запоминал детали. Ногти чистые, толстое обручальное кольцо на безымянном пальце, черные волосы по краю разреза. Я встал, кухня поплыла перед глазами. Повернулся, открыл холодный кран и сунул голову под струю. Не знаю, сколько я так простоял. Очнулся, когда Трубочист протянул мне полотенце и спросил:

— Налить выпить?

Я кивнул. Заметил, что сумка застегнута и снова стоит на стуле. Трубочист сунул мне в руку кружку. Я сделал глоток. Бренди. Когда я в последний раз пил бренди, я пришел в себя в психушке в Баллинсло. Если бы я был в состоянии подняться по лестнице, я бы добавил к бренди полоску кокаина. Черт, несколько полосок. В желудке потеплело, я ощутил искусственное спокойствие. Трубочист вытряс из моей пачки сигарету, прикурил ее и сунул мне в рот. Я сказал:

— Спасибо, не беспокойтесь, я в порядке.

Трубочист заварил еще чаю и заметил:

— Мне оставили это на пороге. Сумку мог открыть кто-нибудь из моих детей.

Я знал, что это бессмысленно, но решил действовать по правилам и спросил:

— В полицию звонили?

Он резко, со свистом втянул воздух и спросил:

— Разве вы сами не встречались вчера с их главным начальником?

— Откуда вы знаете?

— Вы на меня работаете, я должен знать, справляетесь ли вы.

Я не пришел в восторг от этого «вы на меня работаете» и решил, что пора расставить все по своим местам. Поставил кружку и сказал:

— Давайте кое-что проясним, приятель. Я вам помогаю. Я не работаю на вас, вы мне не босс, я не ваш служащий. Это понятно?

Он хмуро улыбнулся:

— Вы гордый человек, Джек Тейлор. Я имею понятие о гордости.

Он протянул мне что-то, завернутое в тряпку. Я попросил:

— Разверните сами.

Он послушался. Это был браунинг девятимиллиметрового калибра. Он объяснил:

— Здесь есть кнопка, видите?

Он нажал на кнопку, выскочила обойма. Он продолжил:

— Тринадцать выстрелов, одна пуля уже в стволе. Вот предохранитель. Нажмите на курок для проверки.

Он положил пистолет на стол.

Я спросил:

— По-вашему, что конкретно я должен с ним делать?

Он снова завернул пушку, прошел к раковине и открыл столик, расположенный под ней. Сунул сверток за трубу и заметил:

— Никогда не знаешь, что может понадобиться.

— Вы хотя бы догадываетесь, у кого может возникнуть желание убивать ваших людей?

— Читайте новости. Все ненавидят танкеров.

— Уже легче.

~ ~ ~

Мне требовались костюм и источники информации. «Оксфам» был мне не по карману. Как-то в Лондоне я зашел в их филиал на Хай-стрит в Кенсингтоне. Пиджаки там были прикреплены цепями, как в бутике на страдающей паранойей Риджент-стрит. Это что за дела? Нет уж, благодарю покорно.

Пошел в комиссионный магазин для пожилых людей, выбрал синий костюм. Немного великоват, но ведь я всегда могу поправиться. Повесь пушку — любой костюм подойдет. Запросили пятерку, причем добавили синюю рубашку и шерстяной галстук. Продавщица, естественно англичанка, извинилась:

— Простите, что так дорого.

— Вы это серьезно?

Она не шутила.

— Он совершенно новый, поэтому нам пришлось повысить цену.

Я задумался. Разумеется, она англичанка, но ведь и среди них встречаются люди с чувством юмора. Я сказал:

— Грабеж среди бела дня.

Широкая улыбка.

— Знаете что, я добавлю новый носовой платок.

— Ну, это уже чересчур.

Туфли у меня были. Кики купила мне пару мокасин.

Теперь предстояло самое трудное. Я презирал себя за то, что собирался сделать, но нами правит дьявол. Надо позвонить Кэти. Она сухо ответила:

— Джек, это ты?

Я сказал:

— Мне нужна твоя помощь, детка.

— Разумеется, Джек, что тебе нужно?

— Имя.

— Ох, Джек.

Она знала. Думается, она сама прошла через такое. Я подпустил умоляющих ноток:

— Мне плохо, Кэти.

Я ждал, что еще я мог поделать? Стоял в телефонной будке и держал в руке свой синий костюм. Как полицейский в отпуске. Потом услышал:

— Стюарт.

Еще она продиктовала адрес. Я спросил:

— Он будет дома?

— Он всегда дома.

Клик. Я держал в руке мертвую трубку. Джеффу она не скажет, но я поставил под угрозу нашу дружбу. Она выживет, но я сильно ее замарал.

Пошел по адресу, оказалось, что дом рядом с каналом. Самый обычный дом. Ничто на фасаде не подсказывало: «Торговец наркотиками». Я нажал кнопку звонка. Дверь открыл банковский служащий. По крайней мере, глаза у него были оценивающими. Я спросил:

— Стюарт?

— Кэти звонила, заходите.

Обыкновенная гостиная. Без летящих уток на стене, ну, вы понимаете, что я имею в виду. Стюарт спросил:

— Что-нибудь желаете?

— Да, грамм кокаина.

Он вежливо рассмеялся, поэтому я спросил:

— Вы случайно не работаете в Ирландском банке?

— Вряд ли. Хотя вас я знаю.

— Правда?

— Джек Тейлор, бывший полицейский. В прошлом году о вас писали в газетах.

— Стью, так как насчет кокаина?

Он извинился, вышел и вернулся с коричневым конвертом. Сколько их в этой стране, с ума сойти. Он сказал:

— Здесь полтора.

— Замечательно. На сколько потянет?

Оказалось многовато. Закрывая за мной дверь, он сказал:

— Заходите в любое время.

* * *

Вход на кладбище цыганам, бродягам и нищим запрещен.


Лондонское постановление

~ ~ ~

На похороны пришла толпа народа. Я такого ни разу в жизни не видел. А бог свидетель, похорон я повидал предостаточно. Иногда я сам себе кажусь старым кладбищем, забитым гробами. Ничто не может сравниться с похоронами бродяги. Практически хрустальная мечта нищего. Если правду говорят и ничто не идет вам так, как уход из жизни, тогда они по всем пунктам могут дать любому сто очков вперед. Если вы назовете это потрясающим зрелищем, вы не скажете ничего.

Первое, что следует знать, — расходы не имеют значения. Во-вторых, вы наверняка никогда не сталкивались с таким бурным проявлением горя. Считается, что арабские женщины — лучшие плакальщицы. Их даже близко нельзя поставить с этими кочевыми цыганками. И дело не в том, что они рвут на себе одежду. Они надрывают свои души. Дилан Томас, написавший о ярости по поводу умирания света, увидел бы, как его слова материализуются.

Я порадовался, что парня хоронили на кладбище Бохермор, потому что никто из моих там не похоронен. Моих всех уложили в Рахуне рядом с мертвым любовником Норы Барнакл. Надо будет как-нибудь туда смотаться.

Обычай идти пешком за катафалком почти устарел. Но не сегодня. Подошел Трубочист и предложил:

— Хотите, я попрошу кого-нибудь вас подвезти?

— Спасибо. Я пойду пешком.

Он был доволен. У могилы некоторые из тинкеров жали мне руку, хлопали по плечу. Видно, прошел слух, что я в порядке. Я в достаточной степени стоял вне закона, чтобы быть принятым ими. Они говорили:

— Да благословит вас Господь, сэр. Спасибо вам за вашу заботу. Да сохранит вас святая Богоматерь.

Вот таким путем. В их словах чувствовалась теплота.

Я пошел бродить между надгробиями и вот на что наткнулся:


Томми Кеннеди

Библиотекарь

1938–1989


Господи, до чего близко к моему теперешнему возрасту. Я не верю в дурные приметы, но кокаин верит. Я невольно поежился. И не расслышал, как сзади подошел Трубочист.

Он сказал:

— Джек.

Я подпрыгнул на два фута. Он кивнул на надгробный камень и сказал:

— Он был другом моих людей.

— Он был и моим другом.

— Лучшие уходят первыми.

— Так всегда говорят ирландцы.

Он взглянул на меня почти с сочувствием. Мужчины себе такое редко позволяют. Мы не любим выставлять свои чувства напоказ. Мне даже не хотелось догадываться, что вообще он может обо мне думать. Он сказал:

— Там в гостинице скромные поминки.

— Спасибо, я загляну.

— Я это знаю, Джек.

И ушел. Я положил дрожащую руку на надгробье Томми. Мало кто относился ко мне с такой теплотой и так многому научил. А я уехал в Темплмор учиться на полицейского и напрочь о нем забыл. К моему вечному стыду, я узнал о его смерти только через два года. Может, Господь и простит меня, это Его дело — прощать. Но я сам себя не прощу.

Присутствовавший на поминках священник был моим заклятым врагом. Отец Малачи. Приятель моей мамаши, который меня на дух не переносил. Он курил сигареты «Мейджер», которые когда-то недолго пользовались успехом, потому что их курил Робби Колтрейн в «Крекере». Настоящие гвозди в твой гроб, крепче, чем poitin, и в два раза более убийственные. Он сильно постарел, но чего ждать от заядлого курильщика? Малачи подошел и сказал:

— Ты вернулся.

— Верно замечено.

— Я бы убил за сигарету.

— Вы бросили?

— Господи, да нет же, просто забыл в церкви. Служки обязательно сопрут.

Я предложил ему свою сигарету. Он многозначительно взглянул на меня:

— А ты когда начал?

— Простите, святой отец, так вы будете курить или нет?

Он взял сигарету и сразу же оторвал фильтр. Я дал ему прикурить, и он жадно затянулся.

— Дерьмо.

— Милое выражение для священника.

— Ненавижу это дерьмо.

— Так не курите.

— Да не сигареты… похороны, особенно это сборище.

— Ведь все Божьи дети, так?

Он отбросил сигарету и заметил:

— Ничьи они дети, эти бомжи.

Он исчез, прежде чем я успел ответить.

Можете не сомневаться, в гостинице я появился первым. Как выразился человек получше меня: «Просто усраться можно, как это их сюда пустили».

В последнее время тинкеры восстали после долгих лет дискриминации, довольно успешно затевая судебные процессы против пабов, в которые их не пускали. Владельцам питейных заведений пришлось принять меры. Поскольку меня самого не пускали в большое количество заведений, мое сердце по этому поводу кровью не обливалось. Я подошел к стойке. Бармен с виду напоминал Робби Уильямса. Оставалось надеяться, что манеры у него получше.

— Доброе утро, сэр. Вы с похорон?

— Именно.

— В баре все бесплатно до половины третьего. Что вам налить?

— Пинту и рюмку «Джеймсона» вслед.

— Не желаете ли присесть, сэр? Я принесу заказ.

Я сунул в рот горсть арахиса. Странно, но в этот момент я думал о двух писателях. С ними меня познакомил Томми Кеннеди. Уолтер Макен, который и тогда уже был так же хорош, как и сейчас, и Поль Смит. Когда-то на моей полке стояли «Алтарь Эстер», «Упрямый сезон» и моя любимая книга — «Во мне поет лето». Не так давно в библиотеке Ламберт я отыскал «Крестьянку». С моей точки зрения, эта книга, изданная в 1961 году, превосходит и «Город проституток», и «Пепел Анжелы». С помощью Поля Смита я открыл для себя Эдну Сент-Винсент Миллей, а это что-нибудь да значит.

Бармен принес выпивку и сказал:

— Доброго здоровья.

— Спасибо.

Пиво оказалось едва ли не лучшим из того, что мне доводилось пить. Приходилось согласиться с Флэнном О'Брайеном: «Нет ничего лучше пинты простого пива». Легло на кокаин как пушинка. Будучи еще молодым полицейским, я как-то отправился посмотреть Имонна Морисси в «Брате». Еще я должен был посмотреть на Джека Макгоурена в «В ожидании Годо», но вместо этого надрался. Какая оплошность.

Я пригубил виски и вознесся почти до небес. В ресторане начали появляться тинкеры. Подошел Трубочист и сказал:

— Не сидите один.

— Это что, указание? Скажите, что вы сделали с кистью?

— Похоронили.

Я отпил добрый глоток виски. Обожгло, что надо, как доктор прописал. В ресторане уже собралась целая толпа. Я сказал:

— Много народа пришло.

— Мы отдаем честь нашим мертвым. Никто ведь больше о них не позаботится.

— Трубочист, не обижайтесь, но мне хотелось бы определиться, как вас называть.

— Не понимаю.

— Странники, бродяги, цыгане… как? Мне как-то неудобно называть вас танкерами.

— Нас все так зовут.

— Я же не о том спрашиваю, верно? Как мне вас называть?

— Племя. Братья.

— Да? Здорово.

В его глазах появилась задумчивость. Он сказал:

— После Великого голода, если кто-то из братьев умирал, они в отместку поджигали жилища друг друга, вот нас и выгнали.

Его окликнули сразу несколько голосов, он рывком вернулся в настоящее и сказал:

— Мне надо идти.

— Назад к племени.

Он слегка улыбнулся. Я заказал себе еще порцию выпивки и вдруг сообразил, что мне с ними легко. Я бы мог напиться в стельку, но понимал, что должен держаться в рамках. Сказал себе: «Дело совсем простое. Надо только обнаружить, кто это сделал и почему».

Прикончив виски, я решил: «Наплевать на „кто“. Достаточно узнать — „почему“».

Я стоял на Фэер-Грин. Взглянешь на север — там Саймон Комьюнити. Мне недоставало всего нескольких рюмок, чтобы оказаться там на койке. Если они меня примут. Из-за спины манили братья. Бог мой, как они манили, взывали, упрашивали: «Вернись, нажрись, мы о тебе позаботимся».

Я был уверен, что позаботятся. Разумеется, я пошел на восток, миновав, как минимум, четыре пивнушки, где мне если бы и не были рады, то по крайней мере пустили бы. Если по-честному

Так уж повелось, что каждый раз, когда я принимал определенную дозу спиртного, меня охватывало желание. Мне хотелось всего лишь чипсов в газетном кульке, сдобренных уксусом и пахнущих божественно. Отзвуки детства, которого, к сожалению, у меня не было, а так бы хотелось.

Самым приятным воспоминанием детства были чипсы вечером в пятницу. В школу два дня ходить не надо, в воскресенье матч, и в кармане шесть пенсов на чипсы. Когда наконец наступало это время, ты почти никогда не бывал разочарован. Галопом мчался в лавку, где готовили чипсы, и с наслаждением вдыхал магический аромат уксуса и жира. Трудно было стоять на месте от нетерпения. Наконец подходила твоя очередь, и ты заказывал:

— Одна порция с солью и уксусом.

Тебе давали их в газетном кульке такими горячими, что нельзя было есть, поэтому ты совал нос в пакет и нюхал. Среди обещаний, даваемых себе на будущее, я чаще всего клялся, что, когда вырасту, не стану есть ничего, кроме чипсов. Я ненавижу все эти заведения типа фастфуд. Одной из причин является то, что они лишили детей удовольствия наблюдать, как готовятся чипсы. Осталось всего одно заведение в Бохерморе, где все еще можно получить только что поджаренные чипсы, и я теперь покупаю их только там.

Я шел по мосту Святой Бригитты, держа в руке горячий пакет. Затем перешел улицу, не доходя до роскошных домов, и поднялся на холм. Прямо над Хидден Вэлли можно видеть Лох-Корриб во всей его красоте. Ночью огни колледжа отражаются в воде и вызывают некоторую тоску, вот только по чему?

Я все еще не знал.

Около дома я по старинной традиции повозился с ключами. Услышал:

— Простите?

Повернулся и получил железным ломом по зубам. Почувствовал, как раскрошились зубы, и услышал голос:

— Тащи его в аллею.

Аллея проходила рядом с домом. Меня немного протащили, потом с силой пнули по яйцам. Меня вырвало чипсами и выпивкой, и голос сказал:

— Мать твою, он меня облевал.

— Сломай ему нос.

Он послушался, воспользовавшись тем же ломиком. На этом они сделали перерыв. Я лежал, привалившись к стене. Голос над ухом произнес:

— Нравится общаться с тинкерами?

Затем мужик шумно втянул воздух и ударил меня по голове.

Очнувшись, я никак не мог сообразить, сколько времени пролежал без сознания. Мимо прошла пожилая пара. Она сказала:

— Какой жуткий вид, позор да и только.

Если бы я мог, я бы крикнул: «А чего вы ждете? Я же тинкер».

Через некоторое время я заполз в дом, прошел к раковине и сплюнул кровь вперемешку с зубами. Я добрался до гостиной и бутылки ирландского виски и глотнул прямо из горлышка. Алкоголь обжег израненные десны, но все-таки проник в желудок. Костюм был безвозвратно испорчен, голубая рубашка разорвана в клочья. Вопреки тому, что показывают в фильмах, требуется приличная сила, чтобы разодрать рубашку. Я нашел смятые сигареты и закурил. Я держал тяжелую зажигалку «Зиппо», как талисман. Глотнул еще виски, немного полегчало. После недолгих поисков я нашел телефон Трубочиста и возился целую вечность, пока набрал номер. Наконец услышал:

— Алло?

— Это Джек, помогите мне.

И потерял сознание.

Когда я в следующий раз открыл глаза, то не сразу понял, где нахожусь. Лежу в кровати, в пижаме. Первая мысль: «Черт, только не больница».

Если бы больницы, подобно авиационным компаниям, считали на мили, я бы набрал порядочно. Сердце ёкнуло: у дверей кто-то сидит. Голова разламывалась. Присмотрелся: в кресле спит Трубочист. Несет ночную вахту. Я не ощущал похмелья. Это меня насторожило. Почему это вдруг? На коленях Трубочиста лежал девятимиллиметровый пистолет. Лучше мне не делать резких движений. Я слегка кашлянул. Он пошевелился, и я спросил:

— Куда подевалось мое похмелье?

Он встряхнулся, похоже, удивился, обнаружив пистолет, положил его на пол и ответил:

— Вы по уши напичканы обезболивающими таблетками.

Рот онемел, но не болел. С онемением я готов был смириться. Спросил:

— Кто уложил меня в постель?

Он слегка улыбнулся:

— Мы нашли вас на полу. В плохом состоянии, друг мой. Позвали врача, он над вами потрудился. Это было два дня назад.

— Господи.

— Братья охраняют вас по очереди. Разумеется, вам потребуется дантист.

— Я хочу чаю.

Он встал. Я кивком показал на пистолет. Он сказал:

— Если бы он был с вами, вы не остались бы без зубов.

— Со мной были чипсы. Если бы у меня была пушка, мне забили бы ее в глотку.

— Они напали на вас неожиданно?

— Прямо надо сказать, меня застали врасплох.

Он пошел готовить чай, а я осторожно слез с постели. Меня качало, но на ногах я держался. Я медленно двинулся к ванной комнате, избегая смотреть в зеркало. Я никогда не был картинно хорош собой, но без зубов наверняка стал совсем безобразным. Я сказал себе: «Это придает твоему лицу своеобразие».

Еще бы. Это, да еще пушка, может, люди и побоятся со мной связываться.

Прежде чем спуститься вниз, я надел тонкий свитер и старые штаны. Яйца были черно-синими и сильно распухли.

Я умудрился выпить немного теплого чая, обойдясь без тоста. Трубочист дал мне несколько красных и серых таблеток, заметив:

— Помогут держать боль на расстоянии.

Я подумывал о кокаине, но разве со сломанным носом я сумею управиться? Он сказал:

— Я убрал кокаин — вдруг заглянет полиция?

Я не ответил, и он добавил:

— Тирнансы.

— Что?

— Братья Тирнансы, это они вас так отделали. Они ненавидят тинкеров. Они скрылись, но когда всплывут на поверхность… Я вам сообщу.

* * *

Все считали, что главной целью была беседа: вежливая, цивилизованная, почти банальная; вы пили кофе с молоком без сахара. Таков был ваш привычный выбор. Ничего странного.

Но я пил чай…

Необычный выбор, свойственный смуте.


Джефф О'Коннелл

~ ~ ~

Следующие несколько недель я почти никуда не выходил, только к зубному врачу. Сидел дома, почти всегда под кайфом. Дантист сказал:

— Уф…

Ничего хорошего. Он спросил:

— Что случилось?

— В регби играл, попал в заварушку.

Он с сомнением взглянул на меня, но не стал уточнять. Полтора часа я сидел в кресле, а он делал что-то ужасное. Рот был набит разными инструментами. Я вполне мог открыть кружок «сделай сам». Когда он прервался, я попросил:

— Не рассказывайте мне, что вы делали.

— Я удалил почти все осколки…

— Bay, доктор… поверьте мне. Я не хочу ничего знать.

Снова в кресло, новые раскопки. Наконец он снял слепок и сказал:

— Через пару недель можно будет поставить.

— А что-нибудь временное вы пока не могли бы туда приладить?

Он покачал головой:

— Поверьте мне, мистер Тейлор, когда пройдет заморозка, даже ваш собственный язык будет вам мешать.

Когда я собрался уходить, он спросил:

— У вас есть медицинская страховка?

— Нет, и еще у меня нет зубов: ирландец во цвете лет.

— Ну, по крайней мере, вы сохранили чувство юмора. Думаю, оно вам понадобится.

— Спасибо, док. Жаль, что не могу сказать, что получил удовольствие.

— Я бы на вашем месте не слишком увлекался регби.

Когда я расследовал свое последнее дело, мне пришлось столкнуться с полицейским по имени Брендон Флод. Он избил меня до полусмерти, переломал пальцы на левой руке. Это произошло во время нашей первой встречи. Затем он увлекся религией и очень изменился. Практически помог мне разобраться в деле, которое закончилось тем, что я убил своего лучшего друга. Довольно занимательные у нас были отношения. Я сохранил его номер и вечером позвонил.

— Алло?

— Брендон, это Джек Тейлор.

Длинная пауза, затем глубокий вздох:

— Вы вернулись?

— Вернулся.

— Вашего друга так и не нашли.

— Нет, не нашли.

— Что я могу для вас сделать, Джек?

— Раньше ваша информация была на вес золота. Вот я и подумал: не мог бы я воспользоваться вашей помощью сейчас?

— Если это не противоречит воле Господа.

— Все еще веруете, да?

— Да, Джек, и Господь тоже в вас верит.

— Рад слышать.

Я рассказал ему про убийства тинкеров. Он спросил:

— Полиция не хочет этим заниматься, верно?

— Именно поэтому я вам и звоню. Сможете помочь?

— Оставьте номер вашего телефона. Я попробую порасспросить кой-кого.

— Великолепно, но постарайтесь не подставляться.

— Мне Господь поможет.

Клик.

Я пил виски «Робин Редбрест». Господи, вот уж воистину воспоминание о пятидесятых. Мой отец выпивал рюмку под рождественский пирог. Видит Бог, поскольку его пекла моя мамаша, вы нуждались в любой возможной поддержке. Он был хорошим человеком. Мать и тогда была стервой, такой и осталась. Я слыхом не слыхивал о ней ничего вот уже больше года. Может, она умерла. Она обожала мое единственное достижение — то, что я оказался неудачником. Имея такого сына, она могла демонстрировать свое терпение. Эта женщина была рождена, чтобы стать мученицей, но исключительно при наличии зрителей. Платите и смотрите.

Мое увольнение из полиции, мое пьянство, моя неудавшаяся жизнь — большего ей нельзя было желать. Черт, чего это я завелся? Я взял телефон и позвонил Кики. Номер я знал наизусть.

— Это Джек.

— Джек, как твои дела? Почему ты не звонишь? Когда я могу приехать?

— Слушай, сбавь обороты. Я в порядке… Скучаю.

— Так я могу приехать?

— Разумеется, но подожди пару недель.

— Почему, Джек?

— Из косметических соображений.

— Не понимаю.

— Слушай, у меня хорошие новости. Есть дом и работа.

— Но, Джек, ты же знаешь, мне необходимо собственное пространство.

Мне хотелось крикнуть: «Если тебе нужно собственное пространство, какого хрена тащиться в Ирландию?»

Но я сдержался, лишь сказал:

— Побудешь здесь несколько дней, пока не акклиматизируешься.

— В Ирландии настолько все по-другому?

— Уж поверь мне, я после пятидесяти лет все еще привыкаю.

— Так я могу приехать через две недели?

— Наверняка.

— И… Джек, ты меня любишь?

— Конечно.

— Я тоже тебя люблю.

Я положил трубку и задумался о разговоре. Нет, я ее не любил. Соврал, а виновато виски.

В то утро, когда я получил новые зубы, я был счастливым частным детективом. Помните «Дайер стрейтс»? Все у них шло хорошо, они играли разную музыку. Что своего рода подвиг. Потом леди Ди объявила, что они — ее самая любимая группа, и все. Sayonara, ребятки. Теперь они сравнялись с «Дюран-Дюран», и возврата уже нет. «Легкие деньги» звучало именно так, как и должно было — самоуверенно. Как многие рок-звезды, Марк Нофлер отдал дань скромности в «Парни с Нотинг-Хилл». Да, мы простые парни. Группа спустила себя в обыкновенный унитаз. Я думал об этом, чтобы отвлечься, пока зубной врач надевал мне новые коронки. Он сказал:

— Надо будет немного к ним привыкнуть.

— Как к новой Ирландии.

Он улыбнулся и назвал цену. Я продолжил:

— Бог ты мой, а не могу я взять их в аренду, как вы думаете?

Он не оценил шутку.

Пока я шел по Шоп-стрит, я все время улыбался, чтобы показать зубы. Шон, бывший когда-то владельцем паба, все еще занимал добрую половину моего сердца. Он тоже был убит. Из-за меня. При этой мысли я перестал лыбиться. Когда я добрался до Хидден Вэлли, меня на кухне ждал Трубочист. Я сказал:

— Пожалуйста, не стесняйтесь, заходите в любое время, совсем не обязательно предупреждать о приходе по телефону.

Он хмуро взглянул на меня и сказал:

— Новые зубы?

Я сверкнул всей челюстью. Он кивнул и спросил:

— А как яйца?

— Опухоль спала.

Снова кивок

— Я не имел в виду ваш комплект.

— А, вы это метафорически спросили. Отдайте мне мой кокаин, и я выйду сражаться против легионов.

— Их всего двое. Тирнансы, они появились.

В животе у меня что-то сжалось. Он полез в карман пиджака. Трубочист всегда носил темные костюмы и белые рубашки. Скорее напоминал официанта-грека, а не бродягу. Он достал маленький кожаный кисет. С ремешком, чтобы можно было надевать на шею. Я спросил:

— Почему вы в костюме? Вам же не надо сидеть в офисе.

Он печально улыбнулся:

— Мне надо быть респектабельным. От нас ожидают, что мы будем выглядеть как бродяги, но я стараюсь опровергнуть эти предположения.

— Ладно, но разве вам никогда не хочется на все плюнуть, расслабиться?

Он жестом отмахнулся от этого дурацкого предположения, похлопал рукой по кисету и сказал:

— Откройте.

— Шутить изволите? Зная вас, я вполне могу рассчитывать обнаружить там сушеную голову.

Наконец-то он рассмеялся:

— Вы почти угадали.

Он перевернул кисет, и на стол упали четыре окровавленных зуба.

— А, мать твою.

— Это на случай, если вы нуждаетесь в мотивации по поводу братцев.

Он собрал зубы, ссыпал их назад в кисет и протянул его мне. Я неохотно затянул тесемки и просунул в ремешок голову, спрятав кисет под рубашкой. Заметил:

— Теперь я как Брандо в «Апокалипсисе».

Он встал и сказал:

— Заеду за вами в семь. Захватите оружие.

— Что мне надеть для роли мстителя?

Он задумался:

— Что-нибудь прохладное.

После обеда мне принесли пакет. Без марки. Я распечатал и увидел кокаин. Сказал вслух:

— Молодец, Трубочист.

Насыпал себе полоску. Нос заживал, но все равно больно было дико. Умудрился вдохнуть дважды. После воздержания в течение двух с половиной недель подействовало подобно грому. Слава богу. Десны онемели, и я почувствовал ледяное щекотание в горле, заморозившее мне мозги. Теперь я мог рискнуть взглянуть в зеркало.

Ничего хорошего. Нос согнут влево. Возможно, после следующего перелома он встанет на место. А следующий раз будет, это я знал по опыту. Так было всегда. Под глазами густые синие тени, как раз в тон полицейской форме. Новые глубокие морщины у рта. Каким же старым я становлюсь. Недостаточно старым, черт возьми, чтобы полюбить Джорджа Майкла. Улыбнулся, полюбовался зубами. Маяк в сто ватт в пустыне. Зубы жили сами по себе. Вспомнилась детская песенка: «Ты удивишься, куда делся желтый налет, если почистишь зубы „Пепсодентом“».

Вот так.

Кокаин забирал круто. Мне надо было выйти. Показать свою улыбку двадцатилетнего на лице мужика в полтинник. Я надел белую рубашку, брюки и куртку. Почти что кожа. Я был самым старым пижоном в городе. Кисет бился о грудь, подобно самым дурным новостям.

Выйдя на белый свет, я подивился яркому солнцу. Тепла не было, но можно притвориться. Сосед сказал:

— Мы проиграли повторную игру.

— Разве?

— Не смогли победить этих подонков Керри.

— Может быть, в следующем году.

— Черта с два.

Сосед на мой вкус. Я направился в «Живаго Рекордс». Диклэн поднял голову и сказал:

— Ты вернулся.

— Как проницательно.

— Что?

— Не обращай внимания. Мне нужен Король.

— Элвис?

— А есть другой?

— Лучшие хиты?

— Точно.

— Диск?

— Диклэн, я не хочу учить тебя твоему делу, но если человеку за сорок, он не покупает диски.

— Тебе бы МР3-плеер.

— Мне бы с кем-нибудь перепихнуться.

— Джек, право, ты стал обидчивым. Что случилось с твоим носом?

— Я посоветовал одному парню купить МРЗ-плеер.

Он сделал мне скидку в несколько фунтов, так что я его простил.

Я знал, что должен сходить на кладбище, причем не единожды. Чувствовал ли я себя виноватым? Господи, еще как. Достаточно ли виноватым, чтобы туда пойти? Не совсем.

Я повстречал ирландского румына по имени Чаз. Он когда-то был настоящим румыном, но потом стал почти местным. Он спросил:

— Как насчет пинты?

— С удовольствием.

Мы двинулись в паб «У Гаравана». Ничего не изменилось, ничего не испорчено. Я сел в углу, а Чаз пошел за пивом. Я достал сигареты и закурил. Чаз принес кружки и сказал:

— Slainte.

— Будем.

Он взял сигарету из моей пачки «Малборо», воспользовался моей «Зиппо». Внимательно оглядел зажигалку и сказал:

— Настоящее серебро.

— И что?

— Цыгане делали.

— Верно.

— Продай.

— Мне ее одолжили.

— Одолжи мне.

— Нет.

Кружки быстро опустели, я заказал еще. Пригляделся к Чазу. На нем был свитер с военными регалиями. Я спросил:

— Как дела?

— Надеюсь получить грант от Художественного совета.

— На что?

— Пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

— Тебе обязательно повезет.

— Знаешь, Джек, в Ирландии не любят румын.

— Мне очень жаль.

— Но в Голуэе все по-другому.

— Прекрасно.

— Да нет, здесь нас ненавидят.

— Вот как.

— Одолжи мне пятерку, Джек.

Я дал ему деньги. «Пока», — и я удалился.

И налетел прямо на свою мать. Она взглянула поверх моей головы, где висела вывеска паба. Это вместо «здравствуй». Лицо, как и раньше, без морщин, как будто жизнь ее не коснулась. Так бывает с монашками. «Эсти Лаудер», поимей в виду: поинтересуйся монашками. Когда смотришь в ее глаза, то видишь Арктику, ледяную голубизну. И всегда одно и то же послание: «Я тебя похороню».

Она сказала:

— Сын.

Памятуя о запахе пива изо рта и сломанном носе, я ограничился фразой:

— Как дела?

— Ты вернулся.

— Правильно.

Молчание. Люди ее типа умеют наслаждаться таким молчанием. Мне все это было знакомо, да еще во мне гулял алкоголь, поэтому я был в состоянии играть в эту игру. Ждал. Она сдалась первой:

— Могу угостить тебя чаем.

— Не думаю.

— Тут в лавочке пекут дивные плюшки.

— Нет, не сегодня.

— Ты никогда не думал, что стоит написать?

Старая песня, привычное нытье. Я сказал:

— О, я думал написать. Вот только я никогда не собирался писать тебе.

Это ее зацепило. Она вздохнула. Если вздохи когда-либо включат в олимпийские виды спорта, она всех обойдет. Люди спешили мимо, не замечая нас. Я сказал:

— Мне пора.

— Это все, что ты можешь сказать собственной матери?

— Знаешь, нет. У меня есть еще кое-что.

Я сорвал с шеи кисет и вложил ей в руку. Собирался сказать: «Можешь положить это рядом с сердцем моего отца».

Только зачем золотить пилюлю?

* * *

Лето пело во мне.


Эдна Сент-Винсент Миллей

~ ~ ~

Трубочист заехал за мной вовремя. В белом фургоне, сверкающе-чистом, ни пятнышка. Я сел на пассажирское сиденье. Сзади четверо молодых парней в черных спортивных костюмах. Я поздоровался:

— Привет.

Они промолчали. Трубочист включил передачу и выехал на дорогу, где было совсем мало машин. Я сказал:

— У меня есть для вас подарок.

Он очень удивился и спросил:

— Что именно?

Я протянул ему пакет. Он раскрыл его, одним глазом следя за дорогой.

— Элвис Пресли!

— Как и вы, он самый главный.

Сзади раздался одобрительный хор голосов. Мы сворачивали на Найл-лодж. Он сказал:

— Они живут на Тейлор Хилл.

— Наверное, есть бабки.

Он взглянул на меня и спросил:

— Не родня?

— Что?

— Ну холм… Тейлора.

Я отрицательно покачал головой и сказал:

— Я по другую сторону.

Он задумался над моими словами, потом спросил:

— Вы готовы?

— К чему?

— Делать то, что вам скажут.

— Хмм, с этим у меня вечные проблемы.

— Попытайтесь.

— Ладно, видит Бог, я постоянно пытаюсь.

Мы остановились в тихом месте, недалеко от Треднидл-роуд, встали в сторонке. Трубочист кивнул, и парни исчезли, как черные призраки. Я спросил:

— Эти Тирнансы, это их собственный дом?

Он мрачно улыбнулся:

— Достался по наследству, ни один из них не женат. Они смотрят видео, заказывают карри, пиво и веселятся. Без женщин. Сливки ирландских мужчин, холостяки, и этим гордятся.

— Вы женаты, — сказал я.

— Да, и у меня маленькие дети. Но не будем сейчас о семье.

— Ладно.

— Когда мелькнет фонарь, нам пора идти.

— Последний вопрос.

— Что?

— Почему вас зовут Трубочистом?

— Мы чистим дымоходы.

— И кстати, а эти парни чем занимаются?

— Уже два вопроса.

— Вы считаете?

— Парни расчищают нам путь.

— Понятно.

— Сами увидите.

Мелькнул свет фонаря. За пояс брюк сзади у меня был заложен пистолет, прямо как в лучших фильмах. Черт, я даже не знал, заряжен ли он. А спрашивать было некстати.

Дом был выстроен в псевдотюдоровском стиле. Почти весь фасад зарос плющом. Дверь открыта. Я последовал за Трубочистом. Холл был завален запасными частями, велосипедами, разобранными двигателями. Мы вошли в большую комнату. Парни уже вполне справились. Двое сидели на толстом мужике, лежавшем на полу. Более худой братец сидел в кресле, один из парней держал у его горла нож. Оба были в шортах и майках. Трубочист сказал:

— Тот толстяк на полу — Чарли, другой, мозговой центр, Фергал.

Услышав свое имя, Фергал улыбнулся. На его щеке уже зрел синяк. Он сплюнул и заявил:

— Тейлор — гнусный ублюдок.

Парень слева заехал ему кулаком в ухо. Он покачнулся, но не потерял присутствия духа. Я попросил:

— Парни, отойдите в сторону.

Они взглянули на Трубочиста, тот кивнул. Я вытащил пистолет и спросил:

— Фергал, верно?

— Пошел ты.

— Слушай, Ферг, полегче с выражениями.

Он почти совсем пришел в себя и сказал:

— Видишь эту пушку? Я засуну ее тебе в задницу.

Чарли, валявшийся на полу с окровавленной физиономией, хихикнул и добавил:

— Скажи ему, Ферг.

Осмелев, Фергал заорал:

— Что вы собираетесь делать, грязные свиньи?

Я ответил:

— Сначала вот что…

Повернулся и прострелил Чарли колено. Потом продолжил:

— Затем я тебя кастрирую.

Чарли завопил, и я попросил:

— Суньте ему в пасть кляп.

Фергал испугался, по лицу струился пот. Я сказал:

— Смотри.

Сунул пистолет ему в пах и спросил:

— Что-нибудь еще?

— О господи, Тейлор… пожалуйста… так вышло, мы потеряли контроль над собой… извини нас.

Я сказал:

— Ты должен мне комплект новых зубов.

— Конечно, какие проблемы, господи, да все, что скажешь. Ты любишь видео, у нас есть классные фильмы.

— Мне нужны твои зубы.

Я ударил его пистолетом по зубам, наклонился и сказал:

— Чтоб я о тебе больше никогда не слышал.

Он кивнул, держа руку у рта. Я повернулся к Трубочисту:

— Я с ними кончил.

Вернувшись в фургон, я попытался закурить сигарету. Не смог. Трубочист прикурил сам и сунул сигарету мне в рот. Он завел двигатель, и мы медленно поехали прочь. Через некоторое время он сказал:

— Я думал, что вы и в самом деле это сделаете — отстрелите ему яйца.

Я глубоко затянулся и ответил:

— Я тоже.

Сзади раздался тихий смех. Мне следовало поближе присмотреться к этим парням. Я этого не сделал, и мне это аукнулось так, что я и представить себе не мог.

~ ~ ~

Кики прилетела дождливым днем. Я взял такси до аэропорта, чтобы ее встретить. Водитель тут же мне сообщил:

— На Параолимпийских играх несколько проб на допинг оказались положительными.

Нельзя ни в коем случае поощрять таксистов. Даже самый нейтральный звук обычно понимается ими как: «Вы так увлекательны, пожалуйста, сообщите мне ваше мнение решительно обо всем и не давайте мне вставить ни одного слова».

Но он уже завелся:

— Возьмите обычные Олимпийские игры, там мы готовы, что нас станут надувать. Но инвалиды и все такие прочие, от них-то мы ждем честности, верно?

Дальше мы начнем разбираться, кто в этом виноват.

Он спросил:

— Знаете, кого я виню?

— Понятия не имею.

— Ваших арабов.

— Да что вы.

— Они подмешивают в воду лекарства.

Когда мы приехали в Карнмор, я спросил:

— Вы можете подождать?

— Разумеется. Хотите, я зайду с вами в здание вокзала, выпьем чаю?

— Нет.

Когда Кики появилась, сердце у меня слегка ёкнуло. Не как при появлении возлюбленной, скорее, как при виде дальней родственницы. Она выглядела потрясающе. Синий пиджак, бледно-голубые джинсы. Я сказал:

— Ты выглядишь потрясающе.

Она меня обняла, крепко поцеловала и сказала:

— Джек, ты покраснел.

— Это от смущения.

Я взял ее чемоданы. Порадовался, что они маленькие. Значит, не собирается оставаться надолго. Залезая в такси, сказал:

— Только не упоминай про спорт.

Когда мы тронулись, таксист завел свое:

— Некоторые пробы на допинг оказались положительными….

В Хидден Вэлли, когда я нес чемоданы Кики, мимо прошел сосед. Он подмигнул и сказал:

— Ах вы, шалунишка.

Англичанин бы сказал: «Ах вы, негодник», но оттенок был бы совсем другим.

Ей понравился дом. Я налил выпить и сказал:

— Slainte.

— Ой, как мне нравится это слово. И ты мне нравишься. Что случилось с твоим носом, с зубами?

— Недоразумение.

— У тебя неприятности, Джек?

— Разумеется, нет.

Мы отправились в постель. Жаль, но не могу похвастать, что доставил ей большое удовольствие. Ничего подобного. Она спросила:

— В чем дело, Джек?

— Ни в чем. Просто я от тебя отвык.

— Может быть, это алкоголь и кокаин обокрали тебя?

— Нет… Потерпи несколько дней, и все будет в ажуре.

Никто из нас в это не поверил.

Вечером я сказал:

— Пойдем, познакомлю тебя с друзьями.

Мы отправились в паб «У Нестора». Охранник нас проигнорировал. Джефф работал за стойкой. Я сказал:

— Джефф, это Кики, подруга из Лондона.

Кики бросила на меня быстрый взгляд. Джефф громко позвал Кэти и спросил:

— Могу я вам что-нибудь предложить, чтобы сказать: добро пожаловать в Ирландию?

— Маленькую кружку «Гиннеса».

— Мне пинту, Джефф.

Появилась сгоравшая от любопытства Кэти. Ее беременность была уже очень заметна, поэтому у них с Кики сразу завязался чисто женский разговор. Мы сидели на стульях, а Кэти стояла за стойкой с Джеффом. Кэти вдруг спросила:

— Слушай, Джек, почему ты прятал такую замечательную женщину?

Кики взглянула на меня, потом повернулась к Кэти:

— Разве Джек вам ничего не говорил?

— Нет, ничего.

— Я жена Джека.

Даже охранник спросил:

— Что?

Первым оправился Джефф, отошел на минуту и вернулся с бутылкой шампанского. Кэти все никак не могла прийти в себя.

Кики сказала:

— Я ухожу.

Я вышел за ней на улицу и заметил:

— Но они собираются это отметить.

— Мне нужны ключи, Джек.

Я отдал ей запасные ключи, которые собирался передать позже. Она спросила:

— Как мне сказать, куда ехать?

Я объяснил ей, и она остановила такси. Я даже понадеялся, что это был тот ушибленный Олимпийскими играми парень. И она уехала.

В баре все стояли и ждали. Я сказал:

— Лучше снова положи шампанское на лед.

Охранник внес свою лепту:

— Первая ссора.

А Кэти добавила:

— Сильно сомневаюсь.

Я заказал большую порцию виски и сел на свой любимый жесткий стул. Кэти принесла выпивку и спросила:

— Можно мне присесть?

— Конечно.

Я закурил сигарету, поболтал виски в стакане. Кэти спросила:

— Виски сейчас — удачная мысль?

— А брак?

— Господи, Джек, как вышло, что ты ничего не сказал?

— Не знаю. Мне как-то казалось, что это все лондонские дела. Ты понимаешь, вернулся домой, снял конуру, все оставил за спиной.

— Господи, но… Я что хочу сказать… Ты ее любил, или как?

— Я там слегка помешался.

— Удивил.

— Ну да, я решил, что тогда я успокоюсь. Она написала докторскую по метафизике.

— Что ты этим хочешь сказать? Я даже произнести это слово толком не могу.

— Это изучение бытия.

— Что ж, теперь все понятно.

— Я полагал, она сможет заглянуть в мою душу, помочь мне исправиться.

Кэти встала и сказала:

— Ребенок брыкается, мне надо лечь. Тебе надо перестать нюхать кокаин, ты это знаешь?

— Разумеется.

Немного погодя вошел мужчина, заметил меня и подошел. Вроде знакомый, но точнее я не мог определить. Он сказал:

— Джек.

— Да?

— Я Брендон Флод.

— Ну, конечно. Я недавно женился. Это сбило меня с толку. Выпить хотите?

— Минеральной, пожалуйста.

Я заказал ему воду. По крайней мере, он не попросил соломинку. Он сильно состарился. Одет был в старую куртку с кожаными заплатами. Он расстегнул ее, и я увидел тяжелый серебряный крест. Я сказал:

— Родной брат моей зажигалки.

Он покачал головой и заметил:

— Не стоит на эту тему шутить.

— Простите.

— Никогда не поздно раскаяться.

— Насколько я понимаю в метафизике, это не поможет.

— Я говорю о вере, Джек, о вере. Знание — орудие Сатаны.

— Как вы меня нашли?

Он наконец слегка расслабился и ответил:

— Мы же были полицейскими, Джек.

Я жестом попросил следующую порцию выпивки. Брендон сказал:

— В смерти этих несчастных и в самом деле просматривается один почерк.

— Продолжайте.

— Все найдены голыми, все страшно изуродованы, обязательно что-то отрезано. И всем было под тридцать, не больше.

— Что еще?

— Полицейские считают, что это семейные разборки.

— А вы что думаете, Брендон?

Он отпил минералки. Если это доставило ему удовольствие, он ловко притворился. Сказал:

— Я думаю, что кто-то систематически выслеживает и истребляет молодых тинкеров.

— Господи.

— Не произносите имя Господа всуе. Возможно, вам стоит побеседовать с Рональдом Брайсоном.

— Кто это такой?

— Социальный работник, англичанин, работает в обществе «Саймон». У них приют в Фэер-Грин. Все тела были найдены поблизости оттуда.

Я сунул руку в карман, достал несколько купюр и положил рядом с его стаканом. Он спросил:

— Что это?

— За то, что вы потратили время и помогли.

Он подумал, положил деньги в карман и сказал:

— Отдам в церковь.

— У вас есть семья?

— Моя семья — Господь.

Он встал и добавил:

— Кажется, я должен вас поздравить?

— С чем?

— Теперь у вас есть жена.

— Да нет, это слух, выдаваемый за действительность.

— Бог желает вам добра, Джек.

Позже, много времени спустя, Джефф сказал:

— Тебе лучше отправиться домой, Джек.

— Я не хочу домой. Хочу остаться здесь.

— У тебя жена, иди домой. Мне кажется, Кэти очень скоро родит. Мне надо поспать.

— Правильно. Позвони мне, когда наступит время.

— Конечно.

— Обещай.

— Обещаю. А теперь иди.

Подойдя к двери, я осмотрелся, нет ли Тирнансов. Нет, никаких вояк. Пошатываясь, я вошел в дом и крикнул:

— Кики, ты не спишь?

Доплелся до кухни, взглянул на часы. Половина четвертого утра. Как такое может быть? Подумал: «Нюхну кокаинчику, одну полоску, прочищу мозги и посмотрю, не захочет ли Кики всерьез заняться любовью».

Я улыбнулся: план недурен. Кики поймет, что я могу быть настоящим жеребцом. Мне стоит только начать, и я продержусь дольше, чем Стинг. Около чайника лежала записка. Рядом лежали пули из моего девятимиллиметрового. Они сверкали так, будто их кто-то надраил. Прежде чем читать записку, я решил добавить кокаину. Я держал его в холодильнике, между коробками с йогуртом, чтобы был холодненьким. Насыпал полоску, потолще, чем собирался, и вдохнул. Отлетел аж к стене, показалось, в животе дыра образовалась. Я пробормотал:

— Фью.

Затем:

— Оп-ля, веди себя тише, все кругом спят.

Собравшись с мыслями, я на цыпочках пошел к записке… прямо крался к ней. Вот что там было написано:


Джек.


Не «Дорогой Джек». Зловещее начало. Прочел дальше:


Я перебралась в гостиницу. Завтра возвращаюсь в Лондон. Подонок, ты меня унизил, и все же я тебя еще люблю. Не хочу тебя видеть. Я нашла оружие, когда искала порошок для чистки. Ты так меня напугал. Подарок для тебя я оставила на нашей… нет… твоей кровати.

Кики.

— Вот гадство, — произнес я.

И свалился на пол.

Поздно утром я очнулся, ощущая себя параноиком. Спина затекла, меня вырвало прямо на кожаное пальто, нос болел. Я пробормотал:

— Могло быть и хуже.

Затем перечитал записку. Поплелся наверх и увидел на кровати пакет. Развернул и обнаружил коричневые башмаки от «Бэлли». Очень удобные. Вынул из них всякий мусор, померил. Высший класс. Если нужно будет похоронить меня в ботинках, пусть это будут ботинки от «Бэлли». Я едва не расплакался от жалости к себе.

Я заставил себя принять душ, сунул грязную одежду в стиральную машину, даже кожаное пальто. Включил эту дуру и подумал: с кондиционером для ткани я уже опоздал.

Зазвонил телефон. Я закурил, снял трубку и сказал:

— Алло.

Это была не Кики, но я услышал:

— Звонок из Лондона.

— Что? Киган?

— Угадал, парниша.

— Откуда у тебя мой номер?

— Позвонил в полицию, поговорил с говнюком по имени Кленси. Знаешь, приятель, я ему не понравился.

— Бог ты мой, вау, в смысле, привет.

— И тебе привет. У меня отпуск

— Отпуск?

— Ну, каникулы, как пожелаешь. Собираюсь сесть на самолет.

— Сейчас?

— Точно. Ты ведь хочешь, чтобы я приехал, так?

— Конечно.

— Ладно, тогда сегодня в одиннадцать. Я буду в том пабе на набережной.

— Сегодня?

— Соберись, приятель, сегодня мы дадим жару.

Он повесил трубку. Я задумался о его приезде, потом решил:

— А почему бы и нет, черт побери?

* * *

И задолго до последнего вскрика

Робкий шепот

Пробивается,

Попросить о последней песне.


К.Б.

~ ~ ~

Если мне и снилось что-то, то плохое. Я проснулся в холодном кокаиновом поту и пробормотал:

— Приехали!

Потом протянул руку к Кики, коснулся башмаков от «Бэлли» и прошептал:

— Och, ochon.

Что в переводе с ирландского означало: «О, как, блин, мило».

Разве не так? В своем старом черно-белом шоу Джеки Глисон всегда начинал эпизод с «Надо же, как мило». Я заполз под душ, сделал его максимально горячим и терпел, пока не полегчало. Проверил свой гардероб и услышал припев, который наркотики шептали Ричарду Прайору «Слегка погрустнел, Рич?»

Я надел белую футболку, во всяком случае, она когда-то была белой, брюки и новые ботинки. Они пришлись по ноге идеально, о чем я пожалел, потому что острее почувствовал вину перед Кики.

Алкаши, как поется в песне, самые странные животные на планете, ходячие противоречия. Крис Кристофферсон написал лучшие строки о пьяном отчаянии. Он сам олицетворял «Осознание» Де Мелло. Если вы повнимательнее прислушаетесь к песне «Наступает воскресное утро», вы поймете, что это гимн алкоголиков. Особенно если до вас откуда-то доносится запах жареного цыпленка. Пожалуй, никогда раньше я так не ощущал одиночества. Лондон, дождливый воскресный день, все пивнушки закрыты, ты борешься с ветром на Лэдброук-гроув, и тут, на секунду, до тебя доносится запах домашней еды. И ты понимаешь, в какой ты глубокой жопе.

Я спустился в кухню и взглянул на часы: восемь сорок пять. Вскипятил чай, нашел сухой тост, умудрился съесть немного. Что-то меня тревожило. Решил, что лучше попытаться. Нашел телефонный справочник и набрал номер:

— Алло!

— Добрый вечер, это гостиница «Империал», чем могу вам помочь?

— У вас… остановилась миссис Тейлор?

— Одну минуту, сэр, я проверю.

Одну ужасную минуту мне казалось, что сейчас к телефону подойдет матушка. Потом услышал:

— Извините, у нас никто под таким именем не зарегистрирован.

Клик. Я полистал справочник. Чай остыл, тост засох окончательно. Я продолжал звонить, пока не услышал:

— Да, сэр, у нас останавливалась миссис Тейлор, но она выписалась.

— Она адреса не оставила?

— Мне кажется, она взяла такси до аэропорта.

Я скучал по ней.

Я запихнул мокрое белье в сушку, вместе с кожаным пальто, и сказал:

— Если растаешь, мне глубоко плевать.

Моим вторым пальто был инвентарный номер 8234, моя шинель. Мне продолжали писать, требуя, чтобы я ее вернул. Никогда они ее не получат.

Я застегнулся поплотнее. К кокаину не прикасался, ничего спиртного не пил, но вкус чувствовал на языке. Последний звонок. Набрал номер и услышал:

— Общество «Саймон», чем могу помочь?

— Я могу поговорить с Рональдом Брайсоном?

Услышал крик, ответный вопль, потом голос сказал:

— Рон выходной до завтрашнего полудня.

— Так завтра я смогу с ним встретиться?

— Он будет здесь.

Клик. На один день детективной работы достаточно, пора развлечься. Я проверил бумажник и двинулся в путь. До «У Нестора» каких-то пять минут, рукой подать. Я решил пойти в обход и заглянуть в церковь Святого Патрика, освежить воспоминания. Остановился у грота. Если и молиться, то за Кики. Услышал:

— Ба, глазам не верю, Джек Тейлор молится.

Святой отец Малачи собственной персоной, с самодовольной улыбкой на лице. Он с остервенением приканчивал очередную сигарету. Я сказал:

— Все курите.

— Я только что был с твоей матерью.

— Надо же, ты меня шокировал.

— Шокировал? Бедняжка в глубоком горе с того момента, как тебя увидела. Придумал же… дать ей зубы.

— Это мои зубы.

Он воздел глаза к небесам, как бы прося: «Господи, дай мне силы!» Здорово насобачился. Их этому в духовной школе учат. Он сказал:

— Она никогда этого не переживет.

— Гм. Полагаю, она оправится.

— Что могло заставить тебя так поступить?

— Спиртное, святой отец, спиртное руководило мною.

Он автоматически поднял правую руку — перекреститься. За столько лет жест стал машинальным. Я улыбнулся, заметив, как он одернул себя. Я повернулся, чтобы взглянуть на статую, и спросил:

— Если я стану утверждать, что видел, как она шевельнулась, поможет ли это делу?

Он вытянул свои «Мейджорс», достал одну сигарету и с остервенением затянулся, как будто хотел проглотить ярость. Я сказал:

— У меня хорошие новости для мамочки.

— Ты уезжаешь из города?

— Нет, но я женился.

— Что?

— Но она уезжает. По правде, уже уехала.

— Ты женился, и твоя жена уже уехала?

— Вкратце именно так.

Он швырнул окурок в грот и сказал:

— Ты определенно помешанный.

— Зато не скучный, так ведь, Малачи?

— Катись ко всем чертям.

Когда он уходил, я крикнул вслед:

— Где же благословение?

Проходившая мимо местная женщина сказала:

— Молодец. Этот поп слишком много на себя берет.

Я помолился за Кики, правда вкратце.

В пабе «У Нестора» Джефф спросил:

— Ты ее нашел?

— Уехала.

— Уехала?

— Вернулась в Лондон.

— Господи, Джек.

— Где Кэти?

— Она на тебя сердится. Не трогай ее несколько дней.

Он налил мне пинту и сказал:

— За мой счет.

— Спасибо, Джефф.

— Что собираешься делать?

— Встречаюсь с Киганом.

— С кем?

— С детективом сержантом Киганом из лондонской городской полиции.

— В Лондоне?

— Нет, на набережной, в пабе, примерно через час.

— По делу?

— Он сам деловой, дальше некуда.

— Забудь, что я спросил, забудь, что я вообще о чем-то спрашивал.

Часовой был на месте и не сводил с меня глаз. Я спросил:

— В чем дело?

— Мне понравилась твоя женушка.

— О господи!

Я направился вниз по Шоп-стрит. Было морозно, но это не остановило уличных актеров. Они работали молча, не в полном составе, но все равно работали. Возле пивнушки «У Эпсона» стоял жонглер, у булочной музыкант, Чарли Чаплин рядом с пивной «У Фини».

Немецкая пара спросила:

— Где нам найти Крак?

Я показал в том направлении, откуда пришел, и спросил:

— А что вы так называете?

В пивной было не протолкнуться. Сквозь общий гвалт я услышал голос, говоривший с английским акцентом:

— Горячий пунш и пинту этой черной жидкости.

Кто еще это мог быть? Чаз, мой румынский друг, отделился от толпы и подошел ко мне, прежде чем я позвал Кигана, и заявил:

— Помнишь пятерку, которую я тебе вчера дал?

— Нет, Чаз, это я тебе одолжил.

— Уверен?

— Да, но ты, наверное, хотел еще одну?

— Ты лучше всех, Джек.

— Скажи это моей жене.

На Кигане были белый свитер с надписью «Pog mo thoin», ярко-красные брюки для гольфа и сувенирная шляпа, которая умоляла: «Поцелуй меня поскорее».

Он заорал:

— Джек Тейлор — мой лучший кореш. — Сунул мне в руку кружку и сказал: — Там на стойке еще эта горячая бурда и крепкое.

Я подумал: «Осилю ли я? Кто-нибудь вообще может осилить?»

Я спросил:

— А где твои вещи?

— В гостинице.

— Ты снял номер? Но ведь у меня дом.

— Это здорово, дружище, но вдруг я неряха?

Поспорь с ним. Я и не стал, поплыл по течению. Киган — это природная сила, грубая, резкая, мощная, которую невозможно сдержать. На Айр-сквер есть клуб, называется «Куба». Думаю, переводу это не поддается. Два часа ночи, а мы там с Киганом и двумя дамами, которых он уговорил. Такое впечатление, что они от него в восторге. Он обнимает одну за талию и заявляет:

— Джек, я обожаю эту страну.

— Она определенно обожает тебя.

— Святая правда, сынок. Я ведь побочный отпрыск фениев.[4]

Чтобы услышать такое, произнесенное с английским акцентом, нужно жить долго. К нам подходил управляющий, и я подумал:

— Ого!

Но ошибся. Он предложил шампанского за счет заведения. Киган сказал:

— Тащите, сударь мой. На завтрак мы будем есть черный пудинг.

Я позволил себе удалиться в сумеречную зону. Весь следующий час я рассказывал Кигану про события нескольких последних недель. Он сказал:

— Ты псих ненормальный, но я тебя люблю.

Как бы его ни называли другие, он никогда никого не судил. Он сунул девушкам несколько банкнот и спросил:

— Инстинкт подсказывает мне, что вам хочется эти липкие коктейли с зонтиками. Угадал?

Он угадал, и они были в восторге. Он снова повернулся ко мне:

— Та брюнеточка… Я бы на ней попрыгал. Не возражаешь?

— Да нет.

— Ты возьми ту, что потише, ладно?

— Спасибо, я подумаю.

Он внезапно стал серьезным. Все дуракаваляние, вульгарность, прибаутки исчезли за одну секунду. Он сказал:

— Джек, я хороший полицейский, я больше ничего не умею, но эти подонки пытаются от меня избавиться. Рано или поздно они в этом преуспеют.

— Я все испытал на собственной шкуре.

— Итак, я скажу только одно, приятель.

— Валяй.

— Занимайся делом. Остальное значения на имеет.

— Обязательно.

Он снова превратился в Джона Белуши и обратился к девушкам:

— Ну, кто желает первой полизать мне физиономию?

На следующее утро, проснувшись, я не поверил своим глазам. Рядом лежала девушка. Я быстренько попытался вспомнить вчерашний вечер. Удалось вспомнить все до «Кубы». На вид ей было лет шестнадцать. Я сдернул простыню, и, черт возьми, она оказалась голой. Она зашевелилась, повернулась, улыбнулась и сказала:

— Привет.

Бывало и хуже. Я ответил:

— И тебе привет.

Она прижалась ко мне и сказала:

— Как мило.

Затем отодвинулась:

— Спасибо, что воспользовался возможностью.

— Гм…

— Ты настоящий джентльмен.

Вот и думай, что хочешь. Исходящее от нее тепло будоражило меня, и я предложил:

— Давай я приготовлю чай и тосты.

— А мы можем позавтракать в постели?

— Разумеется.

— Джек, ты лучше всех.

Я вылез из постели и обнаружил, что гол. В моем возрасте, да еще после стольких переделок, голым бегать не стоит. Я схватил рубашку и белье, но она сказала:

— Ты совсем не в плохой форме, можешь мне поверить.

— Спасибо.

Куда подевалось похмелье? Я заслуживал похмелья по полной программе. Но пока ничего не ощущал. Внизу я обнаружил ее сумку, порылся в ней. Салфетки, помада, зажигалка, ключи, презервативы. Господи, современные девушки всегда во всеоружии. В бумажнике нашлось удостоверение личности, из которого я узнал, что зовут ее Лаура Нилон, что ей двадцать восемь лет и что она работает продавщицей телефонов. Нашел я также целую пачку «Бенсон и Хеджес», вскрыл ее и закурил. Приготовил все к завтраку. Нашел поднос с изображением свадьбы Дианы и Чарлза. Даже салфетки нашел. Отнес все наверх. Она воскликнула:

— Ой, Джек, настоящий пикник.

Она похлопала ладонью по постели рядом с собой. Я предпочел сесть с краю. Если ее и терзало похмелье, она этого не показывала. С удовольствием жевала тост. Спросила:

— Мне можно в душ?

— Конечно.

— Присоединиться не хочешь?

— Да нет, спасибо.

— Ты милый, Джек. Ты мне нравишься.

Мне трудно было сразу вдруг справиться с этой положительной энергией. Я уже привык к горестям. Это привычно и значительно удобнее. Она вернулась, обмотавшись полотенцем. Я спросил:

— Куда делась твоя подруга?

— Уехала с мистером Киганом. Она от него без ума. Нам так повезло, что мы вас подцепили.

Я должен был знать, потому спросил:

— Ты это серьезно?

— Конечно. Ты не поверишь, какие здесь все свиньи. Я не собираюсь с тобой расставаться, Джек.

Потом она оказалась у моих коленей и занялась делом.

Потом она сказала:

— Понравилось?

— Чудесно.

— Тебе со мной будет хорошо, вот увидишь, Джек.

Я услышал шум у входной двери и подумал: «Черт, Кики вернулась».

Натянул штаны и поплелся вниз. На кухне сидел Трубочист. Я спросил:

— Вы что, так и собираетесь уходить-приходить, когда заблагорассудится?

— Я звонил в дверь.

— А… я, наверное, был в ванной.

Он уставился на что-то за моей спиной. Я повернулся. Там стояла Лаура в одной из моих рубашек и спрашивала:

— Простите, здесь нет моих сигарет?

Трубочист спросил:

— Это Кики?

— Нет… хмм, это Лаура.

— Привет.

— Привет.

Я протянул ей сигареты. Она сказала:

— Буду собираться, а то опоздаю на работу.

Когда она снова поднялась наверх, Трубочист спросил:

— Так это не ваша жена?

— Нет.

— Понятно.

На самом деле ничего ему не было понятно, равно как и мне. Я сообщил:

— Я получил наводку.

— Расскажите.

Я рассказал. Он спросил:

— Вы собираетесь встретиться с этим Брайсоном? Я пойду с вами.

— Нет.

Мы поспорили. Наконец он уступил и предложил подвезти Лауру до работы, я же направился в центр города. Зашел в «Винсент де Поль» и купил себе костюм, свитер, рубашки, джинсы и блейзер. Заплатил огромные деньги — 35 фунтов.

Продавщица спросила:

— Вы знаете, что каждая вещь побывала в чистке?

— Нет, я не знал.

— Нам оказывают такую услугу бесплатно.

— Здорово.

— Да, очень.

Я взял такси, чтобы доехать до Хидден Вэлли с покупками. Таксист заметил:

— Хорошее шмотье.

— К тому же из сухой чистки.

— Тем лучше.

Теперь я стал человеком с новой подружкой и новым гардеробом, надо и самому принять соответствующий вид. Надел блейзер, крахмальную белую рубашку и серые брюки. Я аж хрустел от свежести. Когда вышел из дому, сосед заметил:

— Вы как новенький пенни.

От такого комплемента можно потерять голову.

«Саймон» находится в дальнем конце Фэер-Грин. К западу — железнодорожный вокзал, к югу — локомотивное депо. Возможно, им нравится рев машин. «Саймон» спасло бесчисленное количество людей с улиц Голуэя. Там чисто, прибрано, хорошее обслуживание и всегда открыто. В городе, где практически все население ругает все подряд, только «Саймон» одобряется поголовно. Я вошел, и дама за конторкой сказала:

— Привет.

— Здравствуйте, я надеюсь увидеть Рональда Брайсона.

— Секундочку.

Там не было гнетущей атмосферы. В местах, видевших столько горя, вы невольно готовитесь почувствовать атмосферу депрессии. Здесь же не ощущалось ничего подобного. Вошел длинный, худой парень, ростом примерно в шесть футов пару дюймов, в джинсах, футболке и шелковом жилете. Сзади хвостик, черты лица резкие, заостренные.

Скрытая энергия, как у идущего по следу индейца. Никакой спешки, он точно знает, где найдет вас.

— Я Рон, — сообщил он.

Я встал, протянул руку и представился:

— Джек Тейлор. Спасибо, что согласились со мной встретиться.

Он махнул ладонью, проигнорировав мою протянутую руку, и сказал:

— Не стоит благодарности, Джек. Давайте поищем, где можно спокойно поговорить.

Англичанин. Эта типично лондонская манера прохладного равнодушия. Я это чувствовал, но пока не мог определить, откуда он.

— Кофе? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Мы вошли в маленький офис. Он зашел за письменный стол, удобно устроился в кресле и закинул ноги на стол. Старые потрепанные мокасины, наверняка приобретенные в Непале. Я сел на жесткий стул. Он начал скручивать сигарету, достав табак из кожаного кисета. Поднял брови, предлагая последовать его примеру. Я отрицательно покачал головой, достал свою сигарету и дал ему прикурить. Он заметил:

— Славная зажигалка.

— Да.

— Прежде чем мы начнем, Джек, позвольте вам рассказать, какое я занимаю здесь положение. Я профессиональный социальный работник, очень квалифицированный.

Он помолчал, давая мне время оценить сказанное. Я послушно улыбнулся… слегка… вроде как онемел от восторга. Он продолжил:

— И хотя они пользуются моими услугами, я не являюсь частью организации.

Он остановился, и я заметил:

— Вроде консультанта.

Он с горечью рассмеялся:

— Вряд ли. Скорее советник

— Теперь я понял.

— Прекрасно. Так какая у вас проблема, Джек?

Я достал список с именами убитых тинкеров, положил на стол и сказал:

— Моя проблема в том, что кто-то убивает бродяг, вот этих самых.

Он сбросил ноги со стола. Принял деловой вид и просмотрел список.

— Я знаю… знал этих ребят. Не понимаю только, почему это ваша проблема, Джек Вы не полицейский, и я уверен, что не родственник.

Широкая ухмылка, чтобы подчеркнуть свое остроумие. И что, несмотря на свою высочайшую квалификацию, он уделяет время простым людям, таким, как я. Я сказал:

— Меня попросили проверить.

В его голосе слышалось недоверие, когда он сказал:

— В роли частного детектива, двадцатка в день и расходы? Обожаю, такое возможно только в Ирландии. Тогда зачем вы пришли ко мне, приятель?

— Вы их знали.

— Вот именно! Черт, да вам придется переговорить с целой толпой. Они были танкерами. Слушайте, да их полстраны знало.

— Если есть что-то…

— Не спешите, напарник, не тратьте зря чужие деньги. Я хочу понять, правильно ли я вас понял.

— Чего тут понимать, Рон? Можете вы мне помочь… или нет?

— Как типично для сыщика! Обожаю. Да нет, я все пытаюсь сообразить — у вас есть какой-нибудь легальный статус?

— Нет.

— Значит, если я вышвырну вас отсюда, как негодный чек, вы полетите дальше, чем видите?

Рон получал удовольствие по полной программе.

— Все так, Рон. Но я взываю к вашим лучшим чувствам.

Что-то мелькнуло в его лице. Не тень, слишком это быстро произошло, слишком незаметно, но определенно где-то рядом, из того же мрака. Он процедил сквозь зубы:

— Не делай ошибки, Джек Я не разбираю жалобы. И тебе не удастся до меня достучаться.

— Извини, Рон. Боюсь, меня занесло. Я забыл, что ты социальный работник.

Снова этот промельк. Я не имел понятия, на какую больную мозоль наступаю, но я явно что-то бередил. Разумеется, я знал, зачем я это делаю. Чтобы разозлить этого напыщенного гада. Все еще на взводе, он сказал:

— Ты не умеешь вести себя с начальством, Джек. Давай вспомним, ведь у тебя никогда не было настоящей работы, так?

Уже проще. С этим я мог справиться.

— Я был полицейским.

Это его смутило, но он быстро оправился:

— По тебе не скажешь. Не слишком высоко забрался по лестнице успеха, так?

— Ты очень прозорлив, Рон.

Он довольно сказал:

— Я занимаюсь этим уже довольно давно, Джек.

— Оно и видно. Моя беда заключалась в том, что от нас ждали, что мы тоже будем социальными работниками. Я же старался быть человечным.

Это его ничуть не задело. Какая-то секунда, и Рон снова в седле. Широко улыбнувшись, он сказал:

— Наверное, я плохо в тебе разобрался, Джек. Если честно, я принял тебя за недоумка. Я видел достаточно алкашей, очень немногие могут говорить внятно.

— Но сочувствия я у тебя не добился.

Все, игра окончена. Он начал завершающий этап: поддел список ногтем:

— Эти молодые люди все алкоголики. Этот образ жизни не берет слишком много заложников. Я удивляюсь, что ты так долго протянул.

Он встал и добавил:

— Не теряй зря время, Джек. Они жертвы странной войны. Такое происходит ежедневно.

Он протянул мне руку, но я ее проигнорировал. Он сказал:

— Оставь номер своего телефона. Если мне что-нибудь придет в голову, я звякну.

— Спасибо, Рон. Все было очень поучительно.

— Но не для меня, Джек. По правде, я совершенно напрасно потерял свое драгоценное время.

Выходя, я сказал администраторше:

— Большое спасибо. Рон просто великолепен.

— Все так говорят.

На улице я глубоко вздохнул и попытался стряхнуть неприятное ощущение, озноб, пробегающий по спине. Я оглянулся. Брайсон стоял, прижавшись к стеклу. Оно искажало его черты, делая улыбку зловещей и страшной. Руку он держал у паха, двигая ею вверх и вниз, имитируя мастурбацию. Мне оставалось надеяться, что это действительно имитация. Что мне было делать? Я поступил, как истинный ирландец. Показал ему палец. И убрался оттуда к чертям собачьим.

* * *

Делать, значит, быть.


Платон

Быть, значит, делать.


Сократ

Тоbe do be do.


Синатра

~ ~ ~

Я направился в пивнушку на набережной. Киган обмолвился, что он заглянет туда во время ленча. Он и заглянул. Уже порядком разогрелся, рассказывал американской паре, что — да, поля и в декабре зеленые. Остальное он пропел. Это было ужасно. Он протянул мне кружку. Я заметил:

— Ничего себе ты взял скорость.

— Это быстрая страна.

Из репродукторов доносилась песня «Ангелы Гарлема» в исполнении U2. Киган возмутился:

— Черт, это что, традиция такая?

— Для большинства традиция.

— Но куда подевались диддли-ду, все эти bodbrans и дудки uileann?

— Славно произносишь.

— Тренируюсь.

— Чувствуется.

— Будет тебе, Джек. Это можно напеть?

— Ну, среди того, что было сказано про U2, а Джордж Пеликанос сказал почти все, я не помню упоминания о возможности напевать.

— Кто такой Пе…ли…канос?

— Один из лучших авторов детективных романов.

— А, дерьмо. Ты что, забыл про Эда Макбейна?

Он отпил большой глоток пива, почти полкружки за раз. Даже у бармена отвалилась челюсть. Киган подождал, рыгнул и сказал:

— Воспоминания о «черном пудинге».

— Ты это ел?

— Ну да. Джюри приготовила мне настоящую еду по-ирландски, всякие там колбаски, жареные помидоры, два яйца, бекон…

— Ломтики?

— Что?

— В Ирландии бекон называют ломтиками.

— Почему?

— Нам так нравится.

— Я подумываю, не сделать ли мне татуировку.

— Что?

— Написать Eire и изобразить трилистник. Как ты думаешь?

— Господи, Киган, куда это тебя заносит?

— Ты пей. Вот, молодчага.

Мы нашли себе столик, и он спросил:

— Как ты провел время с этой цыпкой?

— Да ладно, никто их уже так не называет, кроме Терри Уогена.

— И?

— Все было отменно. Просто дивно.

— У меня тоже. Полночи трахался.

Он говорил громко, с лондонским акцентом, так что насчет «траханья» теперь вся пивнушка была в курсе. Он казался такой свиньей, что никто не рискнул его задирать. Он спросил:

— Ты ходил к этому социальному работнику?

— Брайсону.

— Что-то знакомое.

— Есть еще Билл Брайсон, он пишет о путешествиях.

— Я читаю только Макбейна. Так как все прошло?

Я пересказал. Когда я закончил, он спросил:

— И что говорит твой инстинкт?

— Он их убил.

— Ну, парниша, ты не торопишься?

— Это он.

— И что теперь?

— Надо разузнать о нем все, что возможно.

Он вытащил ручку. К моему удивлению, на вид — золотой «Паркер». Он сказал:

— Мне ее подарила Ансворт.

— Ансворт?

— Черная женщина-полицейский с моего участка.

Я удивился и спросил:

— Ты дружил с темнокожей, с черной женщиной?

Он поднял голову и сказал:

— Во мне многое уживается. Я не совсем такой, каким стараюсь казаться. Как и ты, Джек.

— Я за это выпью.

Мы выпили. Я рассказал все, что знал о Брайсоне. Он сказал:

— Я позвоню по поводу этого клоуна в свою контору. Если эта мартышка из Лондона, мы все на него раскопаем.

— Был бы очень признателен.

— Ну да, только как это выходит, что ты до сих пор не выпил?

Позднее он спросил:

— Каковы планы на ближайшее будущее?

— Как только вызнаю, где он живет, навещу его.

— Я с тобой.

— Уверен?

— Взламывать чужие двери — моя основная специальность, понял? Пока сделаю татуировку… видел такую во «Вдали от дома».

— Ты это смотришь?

— А разве все не смотрят?

В этот момент, сам не знаю почему, я почувствовал к нему глубокую симпатию. Он стоял там, вроде гребаного Попи Дойла, потел и тяжело дышал. К счастью, он исчез, прежде чем я успел что-то сказать. Бармен заметил:

— Джек.

— Ага.

— «Спайс герлз» в девятый раз на верхней строчке.

— Черт, зачем ты мне это говоришь?

— Разве ты не хочешь быть в курсе?

— Господи.

Когда я в последний раз видел «Спайс герлз», я был в таком улете, что плохо соображал. Пош до странности смахивала на молодого Клиффа Ричарда. Я до сих пор не знаю, кому это не нравилось, определенно — Бэкхэму.

Когда я добрался до Хидден Вэлли, я с трудом стоял на ногах. Наконец-то вытащил шмотки из сушки. Они не столько высохли, сколько запеклись. Кожаное пальто могло стоять без посторонней помощи, чего определенно нельзя было сказать обо мне. Я его погладил. Это категорически не рекомендовалось, этикетка грозно предупреждала, черт бы ее побрал: «Никогда не гладьте кожу».

Да пошли они.

Накануне Дня усопших я поехал навестить своих мертвых. Трубочист одолжил мне фургон. Он появился рано утром и поинтересовался моими планами на день. Я объяснил:

— На кладбище Рахун лежат те, кого я больше всего любил и к кому хуже всего относился. Уж больше года я не читал кадиш.

— Ка… что?

— Дань уважения.

Он строго кивнул, такое ему было понятно. Что братья понимали лучше, чем мы, так это печаль. Видит Бог, им было на чем практиковаться. Он спросил:

— Хотите, чтобы я составил вам компанию?

— Нет, мне лучше это сделать одному

— Я дам вам фургон.

— Вы заплатили за него налог?

Он широко улыбнулся:

— Джек, это в вас говорит полицейский. Поговаривают, вы были справедливым.

— Это надо воспринимать с поправочным коэффициентом.

Через час фургон уже стоял на дорожке, ведущей к дому. С цветами. Как и Киган, Трубочист имел свои положительные черты. Я надел костюм, купленный в «Винсент де Поль». Он сидел так себе. Иными словами, его точно шили не на меня. Трубочист выслушал мой отчет о визите к Брайсону и спросил:

— Вы думаете, что это он?

— Да.

— Тогда я его убью.

— Трубочист, попридержите лошадей, надо еще все как следует проверить.

— Тогда я его убью.

— Трубочист, ради бога, перестаньте повторять одно и то же. Вы просили меня помочь, вы должны мне доверять.

— Я вам доверяю.

Сказано без особого энтузиазма.

— Так что пока никого убивать не надо.

— Я подожду.

— Договорились.

Я доехал в фургоне до ворот кладбища, взял охапку цветов. Около входа двое парнишек гоняли мяч. Один спросил:

— Мистер, вы тинкер?

— Какое твое дело?

— Это фургон тинкеров.

— Откуда ты знаешь?

— Нет отметки о налоге.

— Ну… а разве вам стоит тут играть?

Второй парень большим пальцем показал в сторону могил и сказал:

— А им плевать.

Я взглянул ему прямо в глаза и спросил:

— Ты уверен?

Они убежали.

Сначала я поздоровался с отцом. Могу сказать положа руку на сердце, что он был настоящим джентльменом. В старом смысле этого слова. Одна женщина сказала мне однажды:

— Твой папа такой галантный.

Какое замечательное слово. Он его заслуживал.

Затем я разыскал могилу Падрига. Одно короткое время он был королем пьяниц. Он правил своими людьми легко, с юмором. Его сбил автобус, идущий в Солтхилл. Я вылил немного виски на землю. Эта молитва пришлась бы ему по душе.

Затем я навестил Шона, бывшего владельца паба «У Грогана». Мне слишком больно было вспоминать его восторг по поводу краткого периода трезвости в моей жизни. Его убили из-за меня. Этот груз вины я буду нести вечно. Я молча положил розы на его могилу. Пока я пью, он не захочет меня слушать. Да и что я мог ему сказать?

Гадостный признак алкоголика — мне так хотелось выпить, что я ощущал вкус виски на языке.

Четвертая, последняя могила: Сара Хендерсон. Девочка-подросток. Могила аккуратно прибрана, трава выполота, кругом расставлены стихи в рамочках и мягкие игрушки. Все, начиная от Бритни до Барби и куклы Барни. Ее мать пришла ко мне, умоляя доказать, что дочь не покончила жизнь самоубийством. Несколько девушек якобы покончили с собой. Дело было раскрыто. Те девушки были убиты. Но самое ужасное заключалось в том, что Сара действительно покончила с собой. Разумеется, я так и не сказал об этом матери. В то время я был в нее безумно влюблен. Я все сам испортил к чертям собачьим.

Вдруг раздался голос:

— Джек.

На мгновение мне показалось, что заговорила Сара. Затем на меня упала тень. Энн Хендерсон. Лицо сияет, ее незабываемые глаза смотрят на меня. Я собрался с силами и сказал:

— Энн.

Она взглянула на могилу дочери и заметила:

— Ты принес шесть белых роз.

— Ну.

— Ты помнишь, это замечательно.

Я понятия не имел, что мне делать. Попытался собраться с мыслями. Но разве это поможет? Как бы не так. Она внимательно разглядывала меня. Сказала:

— Тебе опять сломали нос. Ох, Джек, что нам с тобой делать?

Нам!

По крайней мере, она могла делать все, что ей заблагорассудится. Наверное, я слабый человек. Она тем временем говорила:

— Но зубы у тебя отличные. Коронки?

— Хмм… вроде того.

Вы можете подумать, что я пришел в себя, сориентировался. Ничего подобного. Она спрашивала, и забота, звучавшая в ее тоне, убивала меня.

— Как ты, Джек?

Я был не в себе, к тому же поддатый и легкомысленный. Сказал:

— Вообще-то я женился.

Это надо было умудриться такое сморозить. Я взмолился в душе, чтобы она не начала за меня радоваться. Она заторопилась:

— Ой, Джек, как чудесно. Кто-нибудь из местных?

— Нет… она… меня бросила.

— Джек

Мне нужно было знать, что произошло в ее жизни, хотя я и боялся услышать правду.

— А как ты? Все еще встречаешься с этим…?

— Да, мы назначили свадьбу на июнь. Обещай, что придешь.

Не помню, что я сказал. Я поплелся прочь, спотыкаясь о надгробья, матерясь, иногда плача. На боку фургона один из мальчишек нацарапал:


ТИНКЕР

* * *

Ты держал меня за руку без всякой на то причины.


~ ~ ~

Я поговорил по телефону с Лаурой. Такой примерно разговор:

— Джек, я соскучилась.

— Господи, да я…

— Могу я тебя увидеть?

— Конечно.

— Потому что Киган встречается с моей подругой. Постоянно. Она даже хочет родить ему ребенка.

— Это точно привлечет его внимание. Слушай, как насчет ужина завтра?

— Ты правда поведешь меня в ресторан?

Почему у меня такое чувство, что она меня заводит? Как только я буду готов, все вокруг подпрыгнут и завопят: «Ату его!»

Поэтому сдерживайся, действуй на первой скорости.

— Давай встретимся в восемь «У Гаравана», начнем оттуда.

— Я специально для тебя приоденусь, Джек.

— Не сомневаюсь.

Я постепенно отошел от ежедневного употребления кокаина. Это меня подбадривало. Лег спать рано и, казалось, едва заснул, как зазвонил телефон. Бросил взгляд на часы — четыре. Убью, если дело не важное.

— Джек, да неужто я тебя разбудил?

— Кто это?

— Думал, ты будешь всю ночь жрать виски.

— Брайсон?

— Ты ведь раньше звал меня Роном, так? Будь же дружелюбным, Джек

— Что-нибудь надо?

Я расслышал в его голосе игривость и вкрадчивость.

— Я хотел с тобой подурачиться, Джек, как ты сегодня со мной.

— Ты уже меня достал, приятель.

— Пытался узнать про меня поподробнее, так, Джек?

— Откуда… Разве тебе есть что скрывать?

— А я что, главный подозреваемый? Но ты, увы, вовсе не Хелен Миррен.

— А тебе хотелось бы, Рон, быть подозреваемым?

— Не смей говорить со мной снисходительным тоном, ты, кусок дерьма.

— Bay… гляжу, у тебя на пьяниц стоит… верно, Рон?

— Как ты смеешь обсуждать меня. Ты вот о чем подумай, мистер частный хрен… Энн Хендерсон.

У меня перехватило дыхание. Он это уловил и сказал:

— Я удивил тебя, правда, Джек? Теперь ты начинаешь понимать, с кем имеешь дело.

Мне сразу понадобилось несколько вещей, прежде всего сигарета, но, блин, я не видел пачки, поэтому сказал:

— Я знаю, с кем я имею дело.

— Умоляю, поведай мне.

Последние слова сказаны фальцетом.

— С идиотом, который мастурбирует у стекла.

— Дом 8Б, Хидден Вэлли, я ничего не перепутал, Джек?

Он снова удивил меня. Он продолжил:

— Может, заскочу, застану тебя врасплох.

— Ты мне угрожаешь, Рон? Я плохо реагирую на угрозы.

— Привыкнешь. Увы, мне надо составить список пьяниц на завтра, чтобы уделать их.

— Уделать?

— Ну да, Джек. Скоро сам увидишь.

Клик.

Матерясь, я вылез из постели. Куда подевались эти долбаные сигареты?

Я не смог поймать Кигана на следующий день: он ездил по Коннемаре. «Да поможет им Господь», — подумал я.

Трубочист защищал свое положение вожака клана. В буквальном смысле. Время от времени устраивались состязания. Выводили молодых бычков, и молодежь справлялась с ними голыми руками. Эти своеобразные родео обычно устраивались в окрестностях Маллингара и привлекали массу зрителей. Притягивала их главным образом возможность делать ставки. Там проигрывались целые состояния. Никто не мог похвастать таким изобилием наличных денег, как братья. Полицейских заблаговременно оповещали о месте и времени. Они проявляли завидное рвение и оказывались совсем в другом графстве. Это приводило в восторг прессу, которая на первых полосах рассказывала, как они останавливали невинных автомобилистов. Я обещал позднее приехать. Но не был уверен, что мне захочется.

Я договорился встретиться с Брендоном Флодом. Он предложил «Супермак». Пришел раньше и занял столик. Два негра убирали со столов — признак новой Ирландии. Я было поздоровался с ними, но, похоже, только напутал. Господи, когда они полюбуются на то, что вываливается из дверей пивнушек и клубов в четыре утра, они поймут, что такое страх. И таксисты, и полицейские в это время стараются держаться подальше от зоны боев. Эти ребята знают, чем рискуют.

Брендон появился в костюме, на удивление похожем на тот, что я недавно приобрел. Я сказал:

— У них сухая чистка бесплатно.

— У кого?

— «Винсент де Поль».

— Откуда вы знаете?

— Я же детектив.

Он оглянулся, и я спросил:

— Почему вы назначили встречу именно здесь?

— У них замечательные чипсы с карри.

— Хотите?

— Нет, нет. Я отказался от них себе в наказание.

Я решил не заострять. Только открою кран всей этой церковной мутоты. Я передал ему пачку денег и сказал:

— За работу.

— Что вам от меня нужно?

— Адрес Рональда Брайсона и время, когда его нет дома.

Он кивнул и спросил:

— Вы с ним встречались?

— Да.

— Это он?

— Это он.

~ ~ ~

На свидание я взял с собой мобильник. Я вообще редко его с собой ношу. Мне следует чаще выбираться из дому. Когда он звонит, во мне поднимается все дерьмо, и я клянусь: «В последний раз». Мой номер есть только у Джеффа, Трубочиста и Кигана. Некоторая видимость контроля.

Я оделся напоказ. Напялил отныне скрипучую кожу. Один день под дождем в Голуэе, и все пройдет. Нацепил белую рубашку и выгоревшие мягкие джинсы. Когда вы их надеваете, все ваше тело покачивается под музыку благодарности. Они почти совсем белые, нечто между варенкой и полным разрушением. И башмаки от «Бэлли». Ах, Кики.

Когда я шел по городу, ко мне подошли двое полицейских. Им вместе, пожалуй, было лет двадцать.

Я их поприветствовал. Они сказали:

— Сэр.

Сколько же им лет?

В пивнушке было шумно. Там все еще собирались старожилы Голуэя. Школьный приятель сказал:

— Джек.

Я ответил:

— Лайам.

И все. Теплота по-ирландски в лучшем своем проявлении. Мне годится.

Лаура сидела в конце зала. То, что было на ней надето, и комбинацией не назовешь. Все на виду. Она покрутилась передо мной. Я сказал:

— Ух ты!

— В самом деле «ух ты»?

— И даже больше.

Я призадумался: если она сядет, где будет это платье? Она сказала:

— Называется «в облипочку».

— Не стану спорить.

Я бы назвал это сооружение носовым платком, но меня никто не спрашивал. Пахло от нее дивно, о чем я незамедлительно ей сообщил. Она сказала:

— Французские.

— Ну, разумеется. Что будешь пить?

— «Метц».

Я решил, что она шутит, и спросил:

— Ты шутишь?

— Нет, я всегда это пью.

— Это же спирт, в нем 100 градусов, его пьют алкаши.

Она растерялась и объяснила:

— Это подают в серебряной бутылочке со шнапсом и апельсином, написано «Метц» черными буквами.

— Ах, вот ты о чем.

Я ощутил себя полным идиотом и отправился к стойке. Целые полки этого пойла рядом с другими бутылками. Вернулся с бутылочкой и кружкой пива.

— Тебе стакан нужен?

— Господи, да нет.

В моей юности мы пили из бутылок, потому что не было стаканов. Зазвонил мобильный. Я не собирался отвечать, но что если Трубочист попал в беду?

Звонил Джефф. В голосе звучала тоска.

— Джек.

— Джефф. Как дела?

— Кэти родила.

— Замечательно. Она в порядке?

— Не знаю. Ты не мог бы заехать?

— Уже еду.

Я сказал Лауре. Она спросила:

— Мальчик или девочка?

— Гм…

— Сколько весит?

— Гм…

— Джек.

— Господи, Лаура, это все женские вопросы, мужикам они и в голову не приходят. По крайней мере, тем, кого я знаю.

Она сказала:

— Тебе лучше идти.

— А ты?

— Можно мне подождать в Хидден Вэлли?

— Разумеется.

Я дал ей ключи. Она обратила внимание на чудотворную медаль и спросила:

— Ты веришь в Пресвятую Богородицу?

Уж эти ирландские женщины, всегда найдут, чем тебя достать. Они все смешивают — грубую реальность и выдумку. Как только вы умудряетесь разобраться, они снова все запутывают. Я сказал:

— Мне подарил ее Джефф.

— Тогда с ребенком будет все хорошо.

Она наклонилась, крепко меня поцеловала и сказала:

— Я по уши в тебя влюблена.

Ну вот, что я говорил, поди в них разберись.

* * *

Время Серины Мэй.


~ ~ ~

Я поймал такси на Доменик-стрит. Таксист сразу начал:

— Вы знаете, в чем беда с «Манчестер юнайтед»?

Когда я вылезал из машины у больницы, он спросил:

— Знаете, кто виноват?

Джефф сидел в зале ожиданий. Он сразу предложил:

— Давай выйдем. Мне надо закурить.

— Ты же бросил.

— Джек… ты еще будешь читать мне мораль?

Справедливо. Он выглядел ужасно. Я бывал в таком разобранном состоянии так часто, что меня не удивило, что кто-то еще может так же развалиться на части. Я ничего не сказал. Дал ему сигарету, щелкнул «Зиппо», и он поспешно втянул дым, заметив:

— Если бы был кокаин, я бы сейчас приложился.

Все то время, что я знаком с Джеффом, он всегда держал себя в руках. Никогда не суетился, не бывал в скверном настроении, просто плыл по течению. Сейчас жизнь схватила его за яйца. Я спросил:

— Мне надо тебя поздравить… может, купить сигары?

— Она родила ребенка.

— Мальчик или девочка и… какой вес?

— Девочка. Откуда я знаю про вес? Она совсем малюсенькая.

Все, понял. Вот в чем разница. Джефф из «Большого Лебовски» был отцом. Этот тон. Из хиппи прямиком в родители. Удивительно. Вот и с ним такое сейчас происходило.

— Мы здесь весь день проторчали. Кэти, она просто золото. Затем в шесть часов они сказали, что будут резать. Я совсем скис, Джек. Пришла сестра, принесла мне ее побрякушки. Я решил, что она умерла. Мать твою, весь мир рухнул. Если я ее потеряю — мне конец.

Он на мгновение замер, потом снова продолжил:

— Без десяти семь они все появились. «Поздравляем, вы отец», но как-то без особого энтузиазма. Я понял, что-то не так. Они показали мне маленький сверток, мою дочь. Джек, я ничего не понимаю в младенцах, но она казалась какой-то… вялой. Подошел педиатр и сказал: «Мне очень жаль, но у вашей дочери синдром Дауна».

Я испугался, что он отключится.

— Джефф, приятель, может, тебе чего-нибудь принести — чаю, кофе… выпить?

Он взял еще сигарету, но не тронул зажигалку и снова заговорил:

— Я ничего не мог толком сообразить, что это такое: киста, фиброма, еще какой-то кошмар? Я слышал слова, но не понимал смысла. Вроде как мелодия есть, а слов не разобрать.

Он долго молчал, стараясь отдышаться, потом сказал:

— Ладно, там один мужик все объяснил. У нее лишняя хромосома. Она будет медленно развиваться, ей потребуется год на то, что у других детей займет полгода. Я пошел к Кэти, и знаешь, что она сказала, Джек?

Я отрицательно покачал головой. Говорить? Я даже курить не мог.

— Она сказала: «Милый, я тебя подвела». Я эти слова до могилы не забуду. Медсестра протянула мне ребенка, и Кэти спросила: «Ты любишь ее, милый?»

Он с трудом поднялся на ноги, отдал мне незажженную сигарету и сказал:

— Нет, я не буду курить.

— Молодец, тебе еще дочь растить.

Они назвали ее Серина Мэй. Попросили меня стать ее крестным отцом. Джефф пригласил меня навестить мать и дочь. В больничной палате я чувствовал себя незваным гостем. Сначала я отказывался, не хотел быть крестным отцом, уверял их, что не подхожу.

Кэти многозначительно взглянула на меня, и я поспешил сказать:

— Почту за честь быть ее крестным.

Джефф протянул мне ребенка, я начал, как обычно делают мужики, протестовать, и Кэти сказала:

— Да будет тебе, начинай оказывать на нее дурное влияние.

Я взял малышку. Крошечное существо, весит не больше полпинты. Она открыла глаза и взглянула на меня. Я заметил:

— Она строит мне глазки.

Джефф сказал:

— Она все понимает про легавых.

И тогда, на мгновение, я сообразил, что хотел сказать Томас Мертон. У Серины не было лишней хромосомы, это у нас, нормальных людей, не хватает одной хромосомы, искорки не хватает. Если бы я мог удержать этот момент, я бы побольше набрался энергии. Мне бы уже не требовалось забыться. Осознание этого потрясает, немногие умеют с этим справиться, а я еще меньше других.

К четырем я вернулся в Хидден Вэлли. В кухне горел свет. Лаура свернулась в кресле. Она проснулась и сразу же заговорила:

— Он был здесь. Ждал, когда я вошла. Сначала я его не заметила, так что он меня сильно напутал. Он решил, что это очень смешно. Сказал, что он социальный работник, который очень серьезно относится к своей работе. Вот он и решил, что зайдет к тебе домой, потому что ты слишком много пьешь. Спросил, не жена ли я тебе и не Энн ли Хендерсон, а потом заметил, что для алкоголика ты привлекаешь на удивление много женщин, — и интересно было бы знать, что они в тебе находят. Неужели я не могла найти себе нормального парня или это такое у меня извращение?

Пока она говорила, ее всю трясло, и мое сердце разрывалось от жалости. Я подошел, наклонился над ней и сказал:

— Теперь все нормально. Я здесь, и я тебя не оставлю.

Она ухватилась за меня и притянула к себе:

— Он сказал, что он твой друг, Джек

— Ладно… он тебя трогал?

— Нет.

— Уверена?

— Джек, он меня напугал.

— Все в порядке, я не вру. Мы ляжем в постель, я тебя обниму, и ничего подобного никогда больше не произойдет.

Она мне поверила. Когда она заснула, я еще долго лежал, глядя в темноту. Мне дико хотелось взять свою пушку и пойти прямо к нему и отстрелить его гребаную голову.

Так вышло, что эти мгновения оказали большое влияние на дальнейшие события. Если бы меня попросили назвать момент, в который я принял самое ошибочное свое решение, я бы назвал этот. Тогда все и началось.

Брендан Флод позвонил на следующий день в полдень. Сообщил адрес и рабочий распорядок Брайсона. Я спросил:

— Откуда вы все это берете?

— Господь помогает.

— Это точно.

— Я упомянул вас на собрании нашей группы.

— Группы?

— Мы встречаемся, чтобы вместе молиться, просить прощения, молить об излечении.

— Ясненько.

Разве?

— Мы будем упоминать ваше имя следующие девять недель.

Девять недель, девятимиллиметровый пистолет… оружие на все случаи жизни.

— Наверное, мне надо сказать спасибо.

— Не надо ерничать, Джек. Чудеса случаются. Посмотрите, как мне удалось исправиться.

Это-то меня и беспокоило.

Я позвонил Джюри и услышал сильно пьяный голос Кигана. Я спросил:

— Встретиться можем?

— Господи, сколько времени? В какой я стране?

— В Ирландии.

— А я, бля, решил, что уже домой уехал.

— Ты в состоянии найти заведение в три часа?

— Пивнушку?

— Нет, это кафе.

— Не паб?

— Нам надо поработать.

— Тогда пошли в пивную.

И он повесил трубку.

Я подумал, не взять ли с собой пистолет, но разве сам Киган — не достаточно мощное оружие для любого человека?

Он опоздал. Я заказал чай. Официантка сказала:

— У нас замечательные плюшки.

— Так говорит моя мать.

Она заинтересовалась, навострила ушки и спросила:

— Я ее знаю?

Пора было ее заткнуть, поэтому я сказал:

— Вряд ли, она умерла.

Больше никаких любезностей. Когда появился Киган и быстренько принял на грудь, он заметил, глядя на официантку:

— Первый неприятный человек, встреченный мною в Ирландии.

— Ты так считаешь? Она предложила мне плюшки.

— Да пошла она.

Несмотря на дурное расположение духа, он держался отлично. Я так и сказал. Он вытащил из кармана плоскую серебряную флягу с эмблемой Голуэя. Объяснил:

— Моя малышка мне подарила. Там потин.

— Poitin.

— Разве я не так сказал?

— Ну, разумеется.

Он отпил добрый глоток и сказал:

— Ну вот, официантка уже кажется симпатичнее. Хочешь принять?

— Нет, спасибо. Брайсон побывал у меня дома.

Я поведал ему о событиях последних дней, включая дочку Джеффа. Он заметил:

— Синдром Дауна. У меня на участке был парнишка, у него дочка была такая.

— Ну и как?

Он вдруг повеселел:

— Челсия. Вспомнил, ее звали Челсия. Знаешь, она была просто прелесть. Увы, мне пришлось ею воспользоваться, чтобы добраться до ее папаши.

— Что?

— Не строй из себя святую невинность. Я полицейский, не слишком симпатичный парень, по какой причине здесь и нахожусь, и мне портит настроение какая-то уродливая сука-официантка.

Он снова взглянул на нее. Она собиралась принести меню, но, заметив выражение его лица, передумала. Он сказал:

— Если бы кусок такого дерьма, как Брайсон, посмел появиться в моем доме и напутать мою женщину, я бы его закопал.

Он выглядел безумным. В уголках рта скопилась пена. Он продолжил:

— В прошлом году у нас в Клэпхэме появился серийный убийца. Начальство решило использовать одну из моих вольнонаемных в качестве подсадной утки. И не обеспечили ей надежной охраны. Те, кто ее подстраховывал, опоздали. Я успел.

— Что случилось?

— Он повалил ее на землю, сорвал с нее колготки, держал нож у ее горла и матерился. Я оторвал его от нее, и знаешь, что он сделал?

— Нет.

— Он рассмеялся мне в лицо и заявил, что через полгода выйдет и уж тогда ее уроет.

— И он бы вышел?

— Возможно, через еще более короткий срок.

— И что сделал ты?

— Помог ему упасть на собственный нож.

— Что?

— Что слышал. Не лучше ли нам пошевеливаться?

Я сказал:

— Глянь на угловой столик около двери.

Он посмотрел.

Хорошо одетый мужчина, явно в растрепанных чувствах, рассказывал о своих несчастьях пожилой паре. Они внимательно слушали, ловили каждое слово. Киган спросил:

— Что там происходит, он им вешает лапшу на уши?

— Добивается сочувствия. Особый тип мошенничества. Он рассказывает им на ломаном или корявом английском, что оставил маленький саквояж в углу кафе. Но он расстроен: кафе так много, все одинаковые. Все его ценности были в этом саквояже: билеты, паспорт, кредитные карточки.

— Хитрый засранец. Он что-то получит?

— Ему ничего не надо, меньше всего чего-то материального. Он наслаждается их сочувствием, их огорчением по поводу его несчастий.

— Ты его знаешь?

— Конечно, когда-то он был полицейским.

— Кто-нибудь должен дать ему в ухо.

— Почему? Это же типичное преступление без жертвы. Все, что он у них забирает, это время и капелька соболезнования.

Мы вышли, и я сказал:

— У Брайсона студия недалеко от пристани.

Но Киган еще не закончил с парнем, который плакался в жилетку пожилой паре.

— Странная у вас страна, а ты, Джек, здесь самый странный.

— Да будет тебе, Киган, только не говори мне, что не встречал таких типов во время дежурства у себя в городе.

— Десятки. Только в Лондоне такие берут адрес, затем заявляются в один прекрасный вторник, грабят, ее насилуют, ему отрубают голову.

— Такое случается?

— Как-то была у меня собака. Мейер-Мейер, по имени героя одного из романов Макбейна, дворняжка. Я слышал, они притягивают детей.

— Эта тоже?

— Щенки у него были, это точно. До сих пор тявкают в округе.

Я засмеялся.

— Тогда бродил по улицам один психопат. Газеты звали его «Факел». Он облил Мейера бензином и щелкнул спичкой.

— Бог мой.

— Я любил старину Мейера, с ним не было скучно.

— Что ты сделал с Факелом?

— Ничего.

— Да ладно тебе, Киган.

— Мы так и не смогли его поймать.

— Вот как.

* * *

В каждой урезанной правде, которую я продавал, всегда оставалась часть лжи.


Фил Кеннеди

~ ~ ~

Кристофер Маккуарри, сценарист «Обычных подозреваемых», ставший потом продюсером «Пути оружия», говорил: «Я боюсь нанимать Джеймса Каана: я всякое про него слышал. К тому же первое, что он мне сказал, было: „Ты больной ублюдок“. Вероятно, он и обо мне много чего слышал».

Я рассказывал это Кигану, когда мы подходили к Мерчантс-роуд, но от причала нас еще отделял траулер.

— Как будем себе вести?

Он мрачно улыбнулся и заявил:

— Пойдем напрямик.

Киган достал ключи и открыл входную дверь дома. Мы поднялись на один этаж к квартире номер 107. Он опять побренчал ключами, и мы вошли. Первым впечатлением был запах: воняло ладаном. Киган заметил:

— Наш мальчик любит покурить травку.

— Он курит ладан?

— Пойдем поглядим.

Я пошел за ним.

Большая гостиная напоминала гигантскую помойку. Грязные коврики на полу, крутом разбросана одежда. Киган заметил:

— Аккуратным его не назовешь.

В кухне царил хаос. Везде разбросаны коробки из-под фастфуда. Мойка забита грязной посудой. Киган приказал:

— Ты смотри в гостиной, я займусь спальней.

Я нашел справочник, в котором страницы, посвященные геям, были особо замусолены. На столе лежала книга Фреда Каплана «Гор Видал». Я сообщил Кигану об этом и добавил:

— Надо же, она подписана.

— Кем? Фредом или Гором?

Его вопрос произвел на меня впечатление. Он вышел из спальни со стопкой журналов и сказал:

— Жесткий садо-мазо, гомосексуализм, фетишизм и боль как вечная подруга.

— Но это ничего не доказывает, так?

— Так уж ничего, здесь доказательств навалом.

— Но не для суда.

— Это ты так думаешь. Ты когда-нибудь смотришь «Практику»?

Мы порылись еще, но больше ничего не нашли. Уходя, я сунул книгу про Видала в карман. Киган заметил:

— Ему будет ее не хватать.

— Знаю.

— И травки в половину веса этой книги.

— Ты взял травку?

— Или наоборот.

~ ~ ~

В тот вечер я заполнял свои книжные полки. Я еще раз побывал у Чарли Бирна и вернулся домой с большим грузом. Я не отличался педантичностью, не старался расставить книги по алфавиту или по росту. Нет, мне нравилось их перемешивать. Ставить Пола Теро рядом с Сент-Вида. Это я так развлекался. Пеликаноса ставил в один ряд с Джимом Томпсоном, Флэнна О'Брайена с Томасом Мертоном. За последние полгода я прочитал «Дом листьев», «Душераздирающую работу невероятного гения» и открыл для себя Дэвида Писа.

Надо было еще найти место для стихов Энн Секстон «В Бедлам[5] и наполовину вернувшись». Еще один писатель, прошедший через помешательство и самоубийство.

Зазвенел звонок. Трубочист практически впал в дверь. Под глазом фингал, на лице ссадины, костюм порван, на волосах кровь. Он прохромал к креслу и сказал:

— Виски, пожалуйста, Джек Тейлор.

Я налил ему большую порцию. Он выпил залпом, и я протянул ему сигарету. Спросил:

— Дрались в костюме?

— Это не был вызов.

— Что-то другое, так?

— Верно, что-то другое.

Он остановил на мне свои темные глаза и спросил:

— Что вы теперь думаете о тинкерах?

— Вам это интересно?

— Сегодня… да.

— Я с вами работаю, и мне это нравится.

Он не отвел глаз.

— А если бы мы жили в соседнем доме, Тейлор, как бы вы к этому отнеслись?

— Обрадовался бы.

Он коротко рассмеялся:

— Что-то слабо верится.

— Вы мне не верите?

— Пойдемте.

Фургон стоял в аллее, на крыльях и дверцах глубокие вмятины.

— Господи, что случилось, в вас швыряли камнями?

— Вы угадали.

Он завел фургон и спросил:

— Вы знаете что такое дневка?

— Место, куда селят племя, вроде турбазы.

Это его позабавило. Он пробормотал:

— Турбаза, как обычно это звучит.

От этих слов так и несло снисходительностью. Я сказал:

— Слушайте, Трубочист, последите за тоном. Что бы ни случилось, я в этом участия не принимал. Я же с вами, припоминаете?

Горечь спустилась от его глаз ко рту, заставив губы подергиваться. Он потрогал губы и сказал:

— Вы из постоянных жителей. Пусть вы считаете себя вне закона, все равно вы один из них.

Я сделал вид, что пропустил его слова мимо ушей, но мне они чертовски не понравились. Достал сигарету.

Трубочист приказал:

— Прикурите две.

Ребенку во мне захотелось крикнуть:

— Купите свои.

Я прикурил сигареты и протянул одну ему. Он сказал:

— Я обидел вас, Тейлор.

— Не берите в голову, приятель.

Он сосредоточился на дороге. Никотин усугубил напряжение. Он остановился у Дэнган-хейтс, и мы вылезли из машины. Он кивнул в сторону долины и сказал:

— Смотрите.

В основном я мог видеть только дым. Я спросил:

— Пожар, горит кустарник. Ну и что?

— Это и есть… турбаза.

Приглядевшись, я рассмотрел бродивших в дыму людей. Мужчины, прихрамывая, пытались залить огонь водой. Босоногие дети плакали, держась за юбки своих матерей. Не осталось ни одного целого фургона. Те, что не горели, уже превратились в головешки или были перевернуты.

Я спросил:

— Где же полиция?

Он презрительно фыркнул и ответил вопросом на вопрос:

— Вы новости слушали?

— Конечно.

— Об этом вот что-нибудь передавали?

— Нет.

— Потому что это не новости.

— Кто это сделал?

— Добропорядочные граждане, которые ходят в церковь.

Я вспомнил свою матушку и не стал спорить. Взглянул на его волосы и одежду и догадался:

— Вы там были.

— Да, только я поздно приехал. Хотя ничего бы не изменилось. Но мне удалось помешать двоим из них кастрировать моего кузена.

— Это напоминает «Солдата Блю».

— Это напоминает сегодняшнюю Ирландию.

— Что вы теперь будете делать?

— Снова строить. Мы так всегда поступаем.

— Не знаю, что и сказать.

Он хлопнул меня по руке и предложил:

— Пойдемте, я отвезу вас домой.

— Может быть, мне туда спуститься, помочь чем-нибудь?

— Вряд ли там сегодня, да и много дней спустя благосклонно посмотрят на постоянного жителя города.

Назад мы ехали молча. У дома я сказал:

— Позвоните, если я смогу что-то сделать для вас.

— Мне нужно одно, Джек Тейлор.

— Говорите.

— Найдите того, кто убивает моих парней.

* * *

Каких законов испугаетесь вы, если, танцуя, споткнетесь о ничейные железные цепи?


Халил Джибран. «Пророк»

~ ~ ~

Я понятия не имел, как мне добраться до Рональда Брайсона. Наиболее привлекательной казалась мысль пристрелить его. Но где взять доказательства, черт побери? Можно начать молиться, но я как-то не особенно верил в силу молитв. Считал, что вере с этим негодяем не справиться.

Поэтому я занялся тем, чем обычно занимался, когда не знал, что делать. Принялся читать. Считайте, что я таким образом прятался. Я полагаю, что успокаивался. Моей последней находкой стал Роберт Ирвин. Мой автор, выпускник Кэмбриджа и законченный наркоман. Я бы с удовольствием прошелся с ним по пивнушкам. Только что переиздали его блистательную безумную книгу «Я нужен Сатане». События происходят в Лондоне в 1967 году. Описать книгу невозможно. Она так меня захватила, что я попросил Винни найти для меня «Изысканный труп» — про сюрреализм 1930-х. Такие книги обычно не читают на западе Ирландии, если есть полоска кокаина и солидный запас виски, но, бог мой, это, безусловно, усиливает кайф.

Я собирался закончить перечитыванием Джеймса Сэллиса. Особенно его романов про Лью Гриффина. После этого я готов был бы встать на путь нанесения увечий. Зазвонил телефон, я глотнул виски и снял трубку.

— Джек!

— Лаура?

Она рыдала, с трудом переводя дыхание. Я сказал:

— Тихо, тихо, детка. Я здесь. Только скажи мне, где ты.

— В телефонной будке на Айр-сквер.

— Не двигайся, я сейчас приду.

Я нашел будку и в ней Лауру в истерике. Когда я открыл дверь, она вздрогнула. Я сказал:

— Будет, будет… шшш…

Я обнял ее, и проходившая мимо женщина с ненавистью взглянула на меня. Я сказал:

— Я этого не делал.

— Все вы так говорите.

Лаура сунула мне в руки смятый пакет с логотипом «Живаго»:

— Я купила тебе подарок, Джек.

Это меня почти прикончило. Добавьте это чувство к бешеной ярости, и вы получите мощное взрывное устройство. Я усадил Лауру на скамейку. На другом ее конце дремал пьяница и что-то мурлыкал. Мне показалось, что из репертуара Бритни Спирс.

Вот и удивляйтесь.

Я спросил:

— Что случилось, милая?

— Я разговаривала с Диклэном в «Живаго», когда заметила того человека.

Как будто я должен догадаться. Я спросил:

— Какого человека?

— Англичанина, который приходил в твой дом.

— Брайсон.

— Он вышел за мной из магазина.

— Тебе надо было сказать Диклэну, он бы его отметелил.

— Я не хотела никакой заварушки.

Зло процветает и распространяется, потому что порядочные люди не хотят устраивать заварушку. Она продолжила:

— Он меня напутал. Я уже дошла до «У Фоллера», когда он меня догнал. Сказал: «Не надо так торопиться. Я не собираюсь тебя трогать. Только хочу, чтобы ты кое-что передала нашему Джеку. Сможешь?» Я согласилась, и он плюнул мне в лицо.

Я вытер ей лицо, как будто слюна там еще осталась. Я едва не ослеп от ярости. Поднял ее со скамейки и сказал:

— Я отведу тебя к своим друзьям, хорошо?

Она прижалась ко мне и взмолилась:

— Так ты не позволишь ему меня обидеть, Джек?

— Гарантирую, радость моя.

Я отвел ее к Джеффу. Он стоял за стойкой, охранник сидел на своем привычном месте. Я посадил Лауру на жесткий стул и подошел к стойке. Охранник сказал:

— Еще одна жена?

Я обратился к Джеффу:

— Эта девушка в шоке, ты не присмотришь за ней некоторое время?

Он поднял брови и ответил:

— Я позову Кэти.

— Как Серина Мэй?

— Неплохо.

— Я вернусь через несколько минут.

Я был как безумный. Попадаться мне на глаза в этот момент не стоило.

Джефф заметил:

— Не делай ничего опрометчивого.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он поднял руки, сдаваясь, и сказал:

— Эй, парень, отступи. Ты бы видел свое лицо.

Я ушел.

Когда я почти бегом мчался по Форстер-стрит, кто-то позвал меня по имени. Я не обратил внимания. Почувствовал, что кто-то схватил меня за руку. Круто повернулся и увидел Кигана.

— Сбавь темп, парниша, — сказал он.

— Пошел на хер.

Он не выпустил моей руки и сказал:

— Давненько никто мне такого не говорил, Джек.

— Так ты отпустишь мою руку?

— Сначала скажи, что ты собираешься делать.

Я глубоко вздохнул. Моя мать гордилась бы таким вздохом. Почувствовал, как белый туман ярости слегка рассеивается. Но я не хотел терять запал. Сказал:

— Собираюсь оторвать этой сволочи голову.

— Не слишком умно, Джек.

— Плевать мне, умно или не умно. Ты сам сказал, что уничтожил бы любого, кто посмел бы коснуться твоей женщины.

Он кивнул:

— Но без свидетелей. Давай я туда поднимусь, посмотрю что и как. А ты поболтайся здесь, покури, сообрази, что будешь делать.

Звучало разумно, поэтому я сказал:

— Разумно.

— Ладно, скоро увидимся.

Я смотрел, как он свернул к «Саймону». Даже на расстоянии вы могли почувствовать в его фигуре скрытую угрозу. Я старался не думать о том, что мне хотелось с этим ублюдком Брайсоном сделать. Сел на низенькую стену, где часто собирались стайки пьяниц. Спирт, который они здесь лакали, не разливался по красивым бутылкам и не продавался в приличных пабах. Нет, это был грубый сырец, который в юго-восточной части Лондона называют «Джек» или «Белая леди». Сто градусов. Мне несколько раз приходилось его пробовать.

Я стал думать о книгах. Томми Кеннеди как-то сказал: «Бывают периоды, когда книги становятся единственным прибежищем. Тогда ты читаешь со страстью, как будто от них зависит твое спасение».

Моя жизнь и, несомненно, моя психика прибегали к этому спасительному средству множество раз в особо мрачные дни. Я решил добыть Джеймса Саллиса и его биографию Честера Хаймса. Я уже перечитал всего Дэвида Гейтса. Его «Джерниган» была бы описанием моей жизни, если бы мне удалось получить нормальное образование.

Я услышал:

— Джек!

Очнулся и взглянул на Кигана. Он спросил:

— Господи, Джек, где это ты был?

— Я здесь.

— Нет, если верить твоим глазам. Вот что я тебе скажу, парниша, ты должен покончить с этими конфетками для носа: они сжигают твой мозг.

— Я думал о книгах.

— Сдаюсь.

Я встал и спросил:

— Что произошло?

— Он сбежал, отказался от квартиры.

— Черт.

Я пытался сообразить, куда мне теперь кинуться на поиски. Киган заметил:

— Мой старшой в Лондоне связался со мной.

— Кто?

— Мой старший инспектор.

— Что он нашел?

— Наш мальчик родом из денежной семьи, причем деньги там большие. Учился в обычной школе, все нормально. Он действительно официальный социальный работник. Из тех, которые занимаются пьяницами или так называемыми маргиналами. Из каждого места, где он работал, он уезжал после неприятностей. Никаких конкретных обвинений, но явно отрицательная аура. Ну, исчезали люди, так кому, блин, это интересно? Затем он поступил так, как поступают все умные психи: он эмигрировал.

Я уловил связь и перебил его:

— Он следил за Лаурой, намеренно напал на нее, зная, что она непременно сделает. Позвонит мне. Я рвану к нему, оставив дом пустым.

Киган кивнул:

— Поехали туда.

— Так его там уже нет.

— Давай взглянем, что он там оставил.

По дороге он сказал:

— Ты все время говоришь, Джек, что я ирландцев не понимаю. Что я своего рода пластмассовый Пэдди.

Я начал было протестовать, но он меня перебил:

— Если я и люблю лесть, это не означает, что я слеп. Мать моя была ирландкой, и хотя мои родители растили нас в Англии, они были больше ирландцами, чем ты можешь себе представить. Мать любила говорить: «Воспитывать? Да ничего я тебя не воспитывала. Держала при комнатной температуре, как фруктовый джем». Может, ты здесь и жил, парень, но я, мать твою, в этом мариновался. Я знал, что такое клюшка для травяного хоккея, прежде чем научился ходить. Я уж точно еще не мог ходить, когда она ею пользовалась. Поэтому сделай мне одолжение, не кичись передо мной своим кельтским происхождением.

Мы как раз подошли к дому, и это спасло меня от необходимости отвечать. Дверь была открыта.

— Ого-го, — пробормотал Киган.

Он вошел первым. Прежде всего в нос ударила вонь. Огромная куча говна в кухне. Все посуда перебита, стены измазаны дерьмом. Книги в гостиной порваны, обрывки сложены на диван и политы мочой. Киган сказал:

— Я вызову уборщиков.

Я поднялся наверх. Вся моя новая одежда разорвана в клочки и засунута в унитаз. На подушке лежит записка: «Хочешь поиграться, Джек?»

Киган крикнул снизу:

— Плохие дела?

Кокаин исчез, и, что еще страшнее, мой девятимиллиметровый пистолет тоже. Я раздумывал, сказать ли об этом Кигану, когда зазвонил телефон. Он сказал:

— Я возьму трубку.

Так что я слышал только то, что говорил Киган.

— Джек не может подойти. О, я знаю, кто ты такой, Рональд. Кто я? Я детектив, сержант Киган из Лондона, и у меня на тебя полное досье, сынок. Славный послужной список. О господи, как же ты скверно выражаешься. Да, я видел, что ты здесь натворил. Впечатляюще. Надеюсь, ты вытер себе задницу. Не ори, Рональд. Вот умница. Ты уезжаешь из страны? Ты только подумай, парнишка, скоро наступит момент, когда до твоего плеча дотронутся, и угадай — кто это будет? У нас есть много общего… Да, у меня весьма пестрое прошлое. Я то самое животное, от которого вы, читатели «Гардиан», получаете оргазм. Нет, нет, Рональд, пусть вопросы юрисдикции тебя не волнуют, потому что они совершенно не волнуют меня. Тебе придется снова насрать в свои штаны, и уж, будь уверен, я заставлю тебя это дерьмо съесть. Привет-привет, милашка… приятно было поболтать с тобой.

Я уже стоял рядом, когда Киган повесил трубку. Спросил:

— Он уезжает?

— Так он сказал.

— У меня здесь был пистолет, он исчез.

— Не волнуйся, я его заставлю съесть и его тоже.

— Мне кажется, он не сразу смоется.

— Согласен.

Киган сказал, что просмотрит «Желтые страницы» и найдет службу, которая вычистит дом.

Потом добавил:

— Иди к своей девушке.

— Спасибо, Киган.

— Пустяки. Это ведь моя работа — подчищать дерьмо.

— Мне как-то неловко постоянно называть тебя Киган. У тебя имя есть?

— Ему неловко! Очень жаль, придется привыкать.

* * *

Все островитяне, вне зависимости от национальности, живут с чувством некоторой тоски. Это такая страсть к путешествиям, которая заглушается страхом перед неизвестным миром. Белые люди получают от этого эстетическое удовольствие. Жить на острове — оправдание тому, чтобы сидеть дома и мечтать.


Джон Стрейли. «Ангелам будет все равно»

~ ~ ~

У «Роше» продавали значки. Я почти что прошел мимо, потом обратил внимание на надпись, сунул деньги в ящик и взял два. Один приколол на отворот, другой сунул в карман. Когда я появился в пабе «У Нестора», Джефф смотрел новости и говорил:

— Снова пересчитывают, но я думаю, что Буш победит.

Охранник спросил:

— Мистер Макговерн еще жив?

Никто не ответил, и он добавил:

— Мне нравился Картер из-за арахиса.

Джефф сказал:

— Девушка в порядке. Она наверху с Кэти и малышкой.

Он заметил золотой блеск на моем лацкане и спросил:

— Что за значок ты нацепил? Не пионерский ведь?

Я подошел поближе, чтобы он рассмотрел. Там были изображены две руки, слегка соприкасающиеся кончиками пальцев. Он спросил:

— Это во имя чего?

Я набрал воздуха, потому что понимал, что сильно рискую, и сказал:

— Ассоциация больных синдромом Дауна. Объединяет обычных людей, которые протягивают руку…

Я замолчал: надо же так коряво высказаться.

Он заметил:

— Мне нравится.

Я вынул второй значок из кармана и протянул ему:

— Возьми.

Он немного подержал его в руке и заметил:

— Ты рисковал.

— Ты же знаешь меня, Джефф. Я люблю ходить по лезвию ножа.

Он приколол значок себе на рубашку:

— Благодарствую.

Наверху все тискали ребенка. Кэти с изумлением наблюдала всю эту суету. Я спросил:

— Как дела?

Кэти улыбнулась и ответила:

— Лучше не бывает.

Я провел там всю первую половину дня. Выпил не торопясь парочку кружек. Ничего более крепкого. Я бы вполз в бутылку виски, но они бы меня прибили. Поэтому я сдерживался. Кэти приготовила великолепное жаркое. Лаура спросила:

— Где вы научились так хорошо готовить, вы ведь англичанка?

— Ну, я свалила все в одну кучу, побольше мяса и картошки, потом тушила долго, даже слишком, а Джефф сказал… добавь poitin.

Она произносила это слово, как женщина из Коннемары.

На протяжении моей бурной жизни мне редко приходилось сидеть за семейным столом. И не потому, что мне этого не хотелось. Мне хотелось, но я не был готов к тем небольшим проявлениям глубокой привязанности, которые могли к этому привести. Я по натуре эгоист, а чтобы принимать участие в семейной жизни, надо оставить место для других. Кроме того, я прекрасно овладел искусством саботажа. Перефразируя Оскара, можно утверждать, что каждый алкоголик разрушает образ, который стремится создать. Я желал напиваться пьяным, когда мне заблагорассудится, читать до рассвета, если захочется, и вовсе не хотел от этого отказываться ради компании. И все же мне ужасно хотелось быть другим. Сидеть в кругу семьи и ощущать тепло. В тот день мне повезло. Я понимал, насколько дорог мне этот момент. Слава богу, мне не надо было сокрушаться, что я крепок задним умом. Все шторма, которые ожидали меня в будущем, казались менее угрожающими. Когда мы уходили, Кэти без всякой задней мысли выразила мои ощущения, сказав:

— Нам следует чаще так собираться.

Я же знал, причем знал точнее некуда, что ничего подобного больше не произойдет. Осознание этого притушило свет в моей душе, но не совсем его загасило. Когда мы шли к Хидден Вэлли, Лаура взяла меня под руку. Спросила:

— Тебе диск понравился?

Господи, я напрочь забыл, что она сунула мне в руку пакетик. Я положил его в карман и больше о нем не вспоминал.

Я сказал:

— Я не хотел его открывать, пока мы не останемся вдвоем.

— Ты такой романтичный, Джек.

Да, уж точно. Я предупредил:

— В доме бедлам.

— Это был… он?

— Нет, инопланетяне.

Дом оказался идеально чист. Никаких следов хаоса. Даже книги стояли на полках, хотя мне и показалось, что это все восемьдесят романов, изданных Макбейном. Я сказал:

— Bay!

— Джек, в доме все замечательно.

— Точно.

Я не мог поверить, что Киган потрудился заполнить книжные полки. На меня это произвело чертовски сильное впечатление. Я посмотрю заглавия позже. Радость — такая редкая вещь, надо получать ее маленькими порциями. Я предложил:

— Давай выпьем.

— Давай пойдем в постель.

— Давай сделаем и то и другое.

Мы так и поступили.

Все было славно. Я явно исправлялся. Я никогда не буду страстным любовником, но я старался. Если не хватало мастерства, я компенсировал этот недостаток энергией. Я открыл пакет от «Живаго», лежа в постели, взглянул на диск и воскликнул:

— О господи!

Она встревоженно села:

— Тебе не нравится?

Это был диск «Еще один город» Джонни Дьюхана. Я сказал:

— Я обожаю этот альбом, но он будит столько воспоминаний, а я не знаю, нужно ли мне это сейчас.

Давно, еще в 1982 году, когда я служил в полиции, я встречался с одной девушкой. Господи, я заиграл этот альбом до дыр. Девушка часто говорила:

— Что, у нас опять день Джонни Дьюхана?

И мы снова слушали альбом. Такое вряд ли кто выдержит. Все последующие темные годы я следил за творчеством Джонни. Его песни становились все глубже, я тоже опускался все ниже. Прежде чем бросить меня, девушка сказала:

— Не пойми меня неправильно, Джек, мне нравятся грустные песни, но тебе… они просто необходимы.

Я знал, что она права. Не было случая, чтобы при встрече с духовым оркестром мне не захотелось бы заплакать. Что бы сказал Фрейд? Позже, когда звучал этот альбом, я имею в виду, много позже, через несколько недель, на кухне сидел Трубочист и слушал «Еще один город». Он сказал:

— Впервые я услышал рассказ о моем детстве в песне.

Я отдал ему альбом, что еще я мог сделать? В те жуткие месяцы душевной мглы, когда все закончилось, я пошел и снова купил все, что когда-то пел Джонни. Так, как он, меня пронимал еще только Эммилоу Харрис.

Тогда, с Лаурой, я только тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и сказал ей:

— Ты не могла выбрать ничего более удачного.

— Я хотела купить Элвиса. Тебе он нравится?

— Детка, я сужу о людях по тому, нравится им Пресли или нет.

Она одарила меня сияющей улыбкой. Сейчас иногда я жалею, что видел ее счастливой. Тогда разверзается яма, и я скатываюсь туда вниз головой. Она сказала:

— Я тебе стих написала.

Не зная, что сказать, я пробормотал, пытаясь скрыть изумление в голосе:

— Ты пишешь стихи?

Она покачала головой:

— Бог мой, нет, только это одно.

Она полезла в сумку, вытащила розовый листок и торжественно вручила мне. Я развернул его с тяжелым сердцем, давая себе зарок нет, это меня никак не заденет.

Прочитал:


Любовь, от которой больно.

Лаура Нилон, Голуэй, Ирландия.


Уже от этих строк во мне все застыло, а ведь предстояло еще читать само стихотворение. Я сосредоточился:

Я потеряла любовь,

Любовь, пришедшую с Запада.

Я жду ночи,

Ночи, которая наступит.

Я буду лежать на подушке,

Рядом — моя любовь.

Я жажду коснуться

И смотреть на мою любовь.

Рядом с тобой

Я люблю дышать,

Я люблю убивать,

Рядом с любовью моей

Я хочу лежать.

Я мало что понимаю, но тогда я понял, что требуется основательно выпить, и немедленно. Я сказал:

— Замечательно.

— Я не собираюсь больше писать, просто это для…

— Большое спасибо.

Немного погодя она спросила:

— Твоя жена очень умная?

— Она меня бросила, значит — умнее некуда.

Она пропустила это мимо ушей и сказала:

— Кэти рассказывала, что она училась в колледже.

У Кэти язык как помело. Я ответил:

— Правильно.

— Чтобы кем стать?

Господи, мало мне стихов, скоро я совсем отупею.

— Защитить диссертацию по метафизике.

Она закусила нижнюю губу и заметила:

— Я не знаю, что это значит.

Я смягчился и сказал:

— Малышка, в тех местах, где я был, да и там, где я могу оказаться, на этом не заработаешь даже на сухой плевок.

Она задумалась, потом сказала:

— Я это тоже не очень понимаю, но чувствую себя немного лучше.

Мне хотелось спать. Я сказал:

— Отдохни, детка.

— Ладно, но у себя на работе я зарабатываю кучу денег. Я тебе дам.

Господи!

Она ушла рано утром. Со мной случилось то, что принято называть эмоциональным похмельем. В любое время я променял бы его на обычное, алкогольное. По крайней мере, в этом случае вы знаете, что делать. Под дверь был подсунут конверт. Осторожно открыл — пачка крупных купюр. И записка:


Тратьте, не стесняйтесь.

Трубочист.

Почерк у него был классный. Как если бы он писал гусиным пером. Черт, а может, и в самом деле?

~ ~ ~

Один из первых уроков, который вы получаете, начиная работать в полиции, называется «крутые мужики». В инструкции о них ничего не сказано. Это вы узнаете на улицах. Каждый город имеет свою квоту. Они крутые в прямом смысле этого слова. Безжалостные, беспощадные, несломленные. Их нельзя сравнить с забияками из пивнушек. Они не рекламируют свои способности. В этом нет нужды. Все читается в их глазах.

Те, с кем мне приходилось сталкиваться, отличались одной особенностью — несокрушимой справедливостью. Они от нее никогда не отступали.

Билл Касселл. Ничего себе имечко? Никто, я подчеркиваю, никто не смел шутить по поводу его имени. Он был гибридом. Мать — уроженка Голуэя, отец из преисподней. У Билла была устрашающая репутация. Полицейские держались от него на приличном расстоянии. Я учился с ним в школе. Многие годы он терпел битье, а когда вырос, расплатился по счетам. Каждый учитель, который бил его розгами, был наказан. Позднее, далеко не сразу. Он оказался бесконечно терпеливым человеком.

На пирсе есть пивнушка, называется «У Свини», маленькая, темная и опасная. Случайного прохожего оттуда выносят. Туристам она не попадается на глаза. Я решил туда заглянуть. Направился к «Даннес», чтобы приодеться. Потратить деньги. Я так долго отоваривался в магазинчиках для нищих, что от настоящих цен у меня челюсть отвисла. Сказал себе — плевать, у меня полно денег. Промчался по магазину, как небольшой торнадо. Четыре свитера, три пары джинсов, брюки с несминающейся складкой, туфли, белые футболки, спортивная куртка. Продавщица спросила:

— У вас есть карточка клуба?

— Попробуйте догадаться с трех раз.

— Мне полагается спрашивать.

Понятия не имею, с чего это я к ней привязался. Наверняка ей тут и так несладко живется. Я заплатил ей целое небольшое состояние и прочитал ее имя на табличке.

— Вы прекрасно работаете, Фиона.

— Откуда вы знаете?

— Вы далеко пойдете.

Отвез все барахло домой. Подумал: как одеться для встречи с бандитом? Шикарно или, наоборот, скромно? Решил пойти на компромисс. Надел новый синий свитер, высветленные джинсы и гребаную кожу. Если это ничего не значило, тогда я зря болтался в полиции. Переколол значок о синдроме Дауна на кожанку. Стал напоминать агента, предлагающего страховки тем, кому больше пятидесяти. Немного послушал Дьюхана и вышел из дому.

Я спустился по Шоп-стрит и увидел свою мать, разглядывавшую витрину кондитерского магазина. Там было пусто, то есть совершенно ничего там не было. Я продолжал шагать. У булочной встретил букмекера, которого однажды хорошо подоил. Запах свежего хлеба напоминал о надежде. Я спросил:

— Как дела?

Он показал на хлеб и сказал:

— Получил свою пищу.

— Замечательно.

— Зайти не собираешься?

— Пока не планировал.

— Наконец-то хорошие новости.

Беженец попросил у меня пальто, но я сказал:

— Оно мне дорого как память.

— Мне плевать, отдайте его мне.

Господи.

На пристани все изменилось. Когда я был ребенком, это было опасное, но такое притягательное место. Докеры были людьми достойными. Вы можете себе позволить валять дурака с кем угодно, но не с ними. Мне повезло знать лучших из них. Теперь здесь появились роскошные апартаменты, новые гостиницы, языковые школы и заведения ремесленников, работающих на бездельников. Может, это и прогресс, но лучше явно не стало.

Оазисом старого Голуэя здесь был паб «У Свини». Мне думается, градостроители не рискнули обратиться к владельцам. Я толкнул дверь и вдохнул характерный запах — смесь рыбы и никотина. Сразу прекратились разговоры, и все уставились на меня. Билл сидел за столиком у стойки. Он был один.

Он был физически очень хрупок для человека с такой устрашающей репутацией. Сегодня он показался мне еще худее. Кожа на лице так натянулась, что казалось, вот-вот лопнет. Такое впечатление, что кто-то наложил грунтовку и забыл намазать лицо тональным кремом. Глаза, все еще напоминающие гранит, глубоко запали. Перед ним стоял старомодный стакан со свежим апельсиновым соком. У поверхности плавали косточки. Он сказал:

— Джек.

— Билл.

— Садись.

Я сел.

Вблизи он выглядел как жертва СПИДа. Не поворачивая головы, он сказал бармену:

— Пинту для Джека.

Я спросил:

— Курить можно?

Он скупо улыбнулся и сказал:

— Разумеется.

Пепельница рекламировала «Кэпстен Майлд». Я вытряс из пачки сигарету и прикурил от своей зажигалки «Зиппо». Билл протянул тонкую, как у скелета, руку и попросил:

— Можно взглянуть?

Я передал ему зажигалку. Он взвесил ее на ладони и заметил:

— Тяжелая.

— Да.

— Продать не хочешь?

— Мне ее одолжили.

— Мы все живем в долг.

Принесли пиво. Отменно налитое. Я сказал:

— Slainte.

За секунду до этого я едва не выпалил: «Будем здоровы!»

Билл позволил мне насладиться пивом и спросил:

— Что тебе нужно, Джек?

— Помощь.

Он долго смотрел на апельсиновый сок, прежде чем сказать:

— Я слышал, ты расквитался с Тирнансами.

— Надеюсь, они не из числа твоих друзей?

— Если бы это было так, ты бы здесь не сидел.

Бармен наклонился и сказал:

— Вас к телефону.

— Не сейчас.

Затем Билл снова повернулся ко мне:

— Ты шляешься по городу вместе с копом.

— Верно.

— Господи, Джек, к тому же англичанином.

— Он наполовину ирландец.

— Чушь.

Он произнес это слово с силой, заставившей затрястись все его тощее тело.

Я спросил:

— Ты болен?

— Рак печени.

— О господи!

— Полагаю, Господь не имеет к этому отношения. Чертов Селлафилд, это, по крайней мере, Англия. О какой помощи речь, Джек?

— Есть одна девушка, ее зовут Лаура Нилон.

— Я эту семью знаю.

— Мне нужна для нее защита.

— А кому она еще нужна, кроме тебя?

— Одному англичанину, зовут Рональд Брайсон, работает где-то в «Саймоне».

Билл покачал головой:

— Почему у тебя все неладно с англичанами? Ты много лет собирался перебраться в Лондон, а Лондон постоянно достает тебя здесь.

— Тут ты, пожалуй, прав.

— Ладно, Джек, ты знаешь, как все устраивается, иначе бы сюда не пришел. Я организую то, что ты просишь. Но не стоит напоминать, что ничего не делается бесплатно.

— Ты хочешь сказать, я теперь у тебя в долгу.

— Именно.

— Что ты хочешь?

— Кто знает? Тебе просто позвонят и попросят об одолжении. Обсуждению не подлежит.

— Я знаю порядок.

— Будь в этом уверен, Джек.

Беседа была окончена. Я встал и спросил:

— Как поживает твоя мама?

— Умерла, спасибо.

В 1987 году комитет по подготовке полицейских издал доклад, в котором впервые определил философию современного полицейского. Граждане имеют право ждать от полицейских:


мудрости Соломона, мужества Давида, силы Самсона, терпения Иова, воли Моисея, доброты доброго самаритянина, стратегических способностей Александра, веры Даниила, дипломатичности Линкольна, терпения плотника из Назарета и, наконец, хорошего знания всех естественных, биографических и общественных наук.


Вот если у него все это есть, тогда, возможно, из него выйдет хороший полицейский.

Все это вперемешку мне снилось аж до полудня следующего дня. Я был вконец измотан. Все события предыдущих дней хором заявили: «Достаточно».

Я оставил записки для Кигана, Лауры и Трубочиста. Кигану написал «Спасибо». Лауру пригласил потанцевать. Трубочисту сообщил: «Почти закончил». В записках содержалось две лжи. Я улегся в постель без кокаина, приготовив себе горячий пунш и прихватив одну из книг Кигана, «Попрощайся с завтра» Горация Маккоя, нового классика, больше известного своим романом «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». Я даже не допил пунш — заснул. Свет так и не погасил.

Я долго стоял под душем, разгоняя пауков. Пора подрезать бородку. Я умудрился сделать это довольно удачно: руки не тряслись. Надел чистый свитер, новые джинсы и направился вниз. Там увидел конверт. Узнал почерк Кики. Стоит сначала выпить кофе. Я чувствовал себя хорошо. Два тоста с шипящими ломтиками бекона. Съел, налил себе вторую чашку кофе, закурил и разорвал конверт.


Дорогой Джек!

Термин «метафизика» вызывает у разных людей разные ассоциации. У некоторых он вызывает отвращение, потому что для них означает туманные предположения, необоснованные утверждения и нарушение границ разумного, что больше свойственно поэзии, а не прозе. Другие видят в метафизике прямо противоположное, а именно невероятно упрямую попытку думать ясно и четко. Ты не хотел бы знать происхождение этого термина, Джек? Среди трактатов Аристотеля есть несколько коротких статей о том, что он называет первой философией. Они вошли в собрание из десяти томов, которые, как и следовало ожидать, Андроник Родосский в своем издании работ Аристотеля назвал «La Meta Physic», потому что они следовали непосредственно за трактатами по физике.

Ты все понял, Джек?

Во всяком случае, следующее ты точно поймешь: я с тобой развожусь.

Кики.

По радио Симас Хини говорит, что Ирландия — это классно. Киган бы согласился, хотя наверняка подобрал бы более красочный эпитет.

~ ~ ~

У меня новое дело!

Я сидел в пабе «У Нестора» и пил кофе, когда ко мне подошел мужчина.

— Мистер Тейлор, могу я с вами поговорить?

Снова английский акцент. Надеюсь, Билл об этом никогда не узнает. Мужчина был примерно моего возраста, походил на бухгалтера. Большие залысины и лицо, которое вряд ли кто-нибудь бы назвал интересным. Одет в джинсы и теплую куртку. Мужчина сказал:

— Я Майкл Тейт. Возможно, вы обо мне слышали?

— Нет.

— Или о ЛФГ?

— Тоже нет.

Он слегка растерялся, и я попросил:

— Скажите мне, что это означает.

— Лебединый фонд Голуэя.

— Надо же.

— Это добровольная организация. Мы заботимся о лебедях.

— Замечательно.

— Вы читаете «Голуэй Эдвертайзер»?

— Не слишком внимательно, должен признаться.

— Кто-то отрубает лебедям головы.

— Господи.

— У полицейских нет времени начать расследование. Мы слышали, вам удается добиться результатов.

— Право, я не знаю, я…

— Семь лебедей за две недели. Разумеется, мы заплатим.

— Где это произошло и когда?

— Ранним утром, в водоеме Кладдаф.

— Почему же вы не соберете своих членов и не установите постоянное дежурство?

Он опустил глаза на свои туфли. Добротные ботинки от «Даннес». Надо будет присмотреть такие же во время моего следующего похода по магазинам. Он сказал:

— Большинство наших членов — люди далеко не первой молодости, мистер Тейлор. Даже если мы последуем вашему совету, тот, кто это делает… нам с ним или, еще хуже, с ними не справиться.

— Когда это случилось в последний раз?

— Неделю назад. Обычно между нападениями интервал в неделю.

— Ладно. Я посмотрю, что можно сделать.

Он встал и протянул мне конверт:

— Надеюсь, этого достаточно.

Когда он ушел, я заглянул в конверт — единственная бумажка в двадцать фунтов. Мне захотелось крикнуть:

— Я заплачу за выпивку.

В тот вечер я не стал заниматься расследованием. Я лениво планировал купить одежку потеплее и отправиться на водоем с утра пораньше, но все пошло наперекосяк. Лаура отменила наше вечернее свидание. Попросила:

— Джек, мы не могли бы пойти потанцевать в другой раз?

— Конечно.

~ ~ ~

В книге Джона Стрэли есть такой текст:


Моя вселенная населена пьяницами и танцорами. Они никогда не должны смешиваться. Я всегда был с пьяницами, самовлюбленными эгоистами, которые отпускали шуточки по поводу музыки и одновременно насмехались над танцующими. Их просто съедала зависть.


План, как водится, не был осуществлен. Я ведь как хотел: пойду в тихую пивную, выпью немного и спокойно отправлюсь домой. Вот так. В последнее время мое похмелье не было столь мучительным. Немного тошнило и слабость донимала. Но на этот раз мне досталось. Пришел в себя на полу кухни, на столе половина зеленого цыпленка. Меня немедленно вырвало. С трудом пережил утро. Что бы я ни пытался в себя впихнуть — чай, тост, воду, — все тут же вырывалось наружу. Я определенно скверно себя чувствовал. Показателем того, насколько мне скверно, было то, что в голове у меня без конца повторялась одна и та же песня. «Согни» в исполнении Дейва Ди, Доузи, Бики, Мика и Тича. Я помнил их еще с той поры, когда они в шестидесятых были первыми среди поп-исполнителей, а Дейв размахивал огромным хлыстом. Я даже сегодня слышу его свист.

Направился в «У Нестора» и, слава богу, никого не встретил. Я не смог бы удержать спичку, не то что поддержать разговор. Джефф принимал товар. Я спросил:

— Прежде чем ты займешься делом, скажи мне: я был здесь вчера?

Он покачал головой, и я спросил:

— Что именно это означает?

— Ты скатываешься в унитаз, Джек.

Я бы мог обидеться, но мне необходимо было поправиться, поэтому я сказал:

— Нельзя ли опустить лекцию и налить мне пинту?

После этого мы не разговаривали. Я взял кружку, а он занялся расстановкой бутылок. Я успел сделать большой глоток и закурить сигарету, когда распахнулась дверь и вошел Майкл Тейт с большим брезентовым мешком. Он заорал:

— Ты пьяница и бездельник.

— Получив такой огромный гонорар, я должен был отпраздновать.

Он посмотрел на меня так, будто собирался ударить, и сказал:

— Правду говорят, ты не что иное, как забулдыга.

— Надо же, давненько не слышал этого слова.

Его душил такой гнев, что он не мог даже подобрать слова, поэтому ограничился заявлением:

— Ты настоящий позор для города.

Я попробовал его успокоить:

— Не надо так выходить из себя. Я позабочусь о лебедях.

— Да что ты говоришь… — Он поднял мешок. — А как ты сможешь позаботиться вот об этом?

И швырнул в меня мешком.

Мешок развязался, и я оказался весь в крови, перьях, кишках и кусках лебединого мяса. Я обалдело вскочил:

— Черт возьми.

Услышал, как возмутился Джефф:

— Эй!

Тейт повернулся и вышел. Джефф взглянул на всю эту грязь и простонал:

— О господи!

Я попытался взять себя в руки, справиться со сжимавшим горло ужасом и сказал:

— Попрошу больше не приносить работу на дом.

* * *

Хирург Сталь

Глубоко внутри

Глыба льда

Бережет мой покой

Сохраняет мой разум

Осколки бриллианта несут смерть

Холодная сталь сверкает

В темных глубинах

Осколки стекла

Красные и голубые

Проникают в мою кровь

Рвутся к моему

Сердцу. Хирург Сталь

Вырезает устаревшее.


Долорес Дагган

~ ~ ~

Кигана я встретил в тот день позднее. Я мечтал о компании, которая не станет меня осуждать. Одежду пришлось выбросить. Я расправлялся со своим гардеробом подобно Элтону Джону местного разлива. Час простоял под душем, пытаясь избавиться от запаха крови. Было время, когда я, подобно всем жителям Голуэя, регулярно ходил кормить лебедей. Это вроде как часть твоего наследия. Разумеется, как все хорошее в моей жизни, эта привычка осталась в далеком прошлом. И маловероятно, что я эту привычку вновь обрету. Джим Додж в «Союзе камней» говорит: «Я не хера не знаю. Это должно означать, что я наконец обрел здравый смысл, а это прекрасный пункт, откуда снова можно отправляться в безумие».

Вот так

Недавно около Хидден Вэлли открылись два магазина — «Лидл» и «Аргос» и, разумеется, появились обязательные роскошные апартаменты. Я встретил соседа, катившего тележку, доверху забитую товарами из обоих магазинов. Я заметил:

— Всю зиму продержитесь.

— Если только шесть месяцев не буду есть.

Он взглянул на новые здания и сказал:

— Я наконец понял разницу между квартирами и апартаментами.

Вот это мне очень бы хотелось услышать, поэтому я сказал:

— Да?

— Конечно. Если корпорация дает вам жилье, то это квартира; если же вы жилье покупаете сами, то это апартаменты.

— Согласен.

— Хотите анекдот?

— Гм…

— Мужик заходит в библиотеку и спрашивает гамбургер и жареную картошку. Служащая говорит: «Это библиотека».

Я знал этот анекдот. Но в Ирландии категорически запрещается портить шутку. Он уже смеялся в предвкушении дальнейшего рассказа.

— И?

— Мужик шепчет: «Гамбургер и жареную картошку».

Вполне вероятно, он расскажет этот анекдот еще раз шесть, каждый раз получая ни с чем не сравнимое удовольствие. Одна из причин, почему я вернулся домой. Англичане рассказывают анекдоты грубо, извиняющимся тоном. И они получают удовольствие не от смеха, а от насмешки. Кики как-то спросила меня про ирландские анекдоты. Про любовь к ним англичан и про полное отсутствие анекдотов в самой Англии.

— Они смеются над тем, чего боятся. Мы же их не боимся.

Она удивилась и спросила:

— Англичане боятся ирландцев?

— И имеют на это все основания.

Я договорился встретиться с Киганом «У Гаравана», там слегка надраться, но не до полного улета. На нем был зеленый пиджак, свитер с острова Арран и твидовая кепка. Он спросил:

— Как я выгляжу?

— Классно.

— В смысле?

— «Плейбой Западного Мира».

— Я был на Арране.

— Никогда бы не догадался.

— Эй, приятель, две пинты черного.

Проорав эти слова, он сказал потише:

— Меня здесь знают.

— Не сомневаюсь.

Он сорвал с себя кепку и протянул мне:

— Прочти.

— Кепку?

— Там внутри послание.

В послании значилось: «Доброго здоровья всем, кто носит эту кепку».

Прибыло пиво, и мы занялись делом. Потом он сообщил:

— Я новое слово выучил.

— Собираешься со мной поделиться?

— Это shook.

— Полезное словцо.

— Так вот, Джек, ты выглядишь shook.

— Благодарю.

Я рассказал ему про лебедей. Он спросил:

— Сколько тебе платят?

— Двадцать фунтов.

— Что? Тебе платят поголовно?

— Я облажался, Киган.

— Ну… так исправься.

— Попытаюсь.

Он некоторое время молчал. Молчаливый Киган — опасный зверь. Я попросил:

— Не томи меня молчанием.

— Я придумал решение этой цыганской проблемы.

— Они тинкеры, не цыгане.

— Без разницы. Подставь его.

— Каким образом?

— Обычным. Достань какие-нибудь личные вещи жертв, подбрось в его дом, его ведь нет.

Я покачал головой. Он сказал:

— Да будет тебе, Джек, он же явное дерьмо, последняя сволочь. От таких надо избавляться.

— Нет, я не могу.

— Ты уверен, что был когда-то полицейским? Ладно, я сделаю это за тебя. Твой приятель, этот Трубочист, с удовольствием мне поможет.

— Не станет.

— Что?

— У него есть принципы.

Киган почти задохнулся от возмущения и заявил:

— Я еще одно слово выучил: bollocks. Как раз годится.

Закончив с третьей кружкой, он сообщил:

— Я подаюсь домой.

— Спать?

— Нет, в Лондон.

— Когда?

— Завтра утром.

— А…

— Там меня работа ждет. Я и так уже на неделю опоздал.

— Не уезжай.

— Это все, что у меня есть, Джек. Без работы я пропаду.

Я понимал, что он хочет сказать. Все эти последние годы я цеплялся за свое прошлое в качестве полицейского. Единственная существовавшая реальность, именно поэтому я и не расставался с шинелью. Как в песне: «Я тот, у кого нет ничего».

Он полез в карман своего пальто:

— Тебе кое-что понадобится для твоего представления с лебедями.

Положил мне на ладонь какую-то штуку. Я взглянул, и он попросил:

— Не здесь, положи себе в карман.

Я послушался и спросил:

— Что это, черт побери?

— Шоковый пистолет.

— Напоминает погонялку для скота.

— Тот же принцип, только много больше вольт.

— Разве они разрешены?

— Разумеется, нет, и это правильно.

Я понимал, что вряд ли он купил эту штуку в Голуэе, и сказал:

— Разумеется, ты не тащил его через таможню в аэропорту.

Он допил пиво, сурово взглянул на меня и заметил:

— Кто бы говорил. Парень, который протащил кокаин.

Я удивился.

— Откуда ты знаешь?

— Я же полицейский, забыл? Ты на него уже основательно подсел, так что это очевидно.

— Ты ничего не говорил.

— Слушай, это твое дело, хотя и большая глупость. Только ты поверь мне, Джек, это дерьмо не доведет тебя до добра.

— Спасибо за подсказку. Как эта штука работает?

— Наставь и надави.

— И эффективно получается?

Он демонически рассмеялся. На звук повернулись головы.

— О да, — сказал он.

Тут мне в голову пришла мысль. Я спросил:

— Слушай, ты ведь не собирался отдавать его мне, так?

— Нет.

— Значит, о господи, ты просто так его с собой таскаешь?

— Ты о чем, Джек?

— Это же Голуэй. Чего ты опасаешься?

— Это твой город, парень, и здесь рубят головы лебедям, убивают цыган и много еще чего творят.

Ответить мне было нечего, поэтому я спросил:

— Что еще ты с собой носишь?

Он широко улыбнулся и сказал:

— Знаешь, мне кажется, на самом деле тебе не очень хочется знать.

Он был прав.

Я предложил его проводить, но он отказался:

— Не люблю прощаний.

В конце вечера мы долго стояли у паба. Мне не хотелось его отпускать. Он сказал:

— У тебя такой вид, Джек, будто ты собираешься меня обнять или что-то в этом роде.

— На меня это похоже?

— Ты ирландец, так что все возможно.

Я хотел сказать: «Я буду скучать» или еще что-то значительное. Но ограничился словами: «Береги себя». Казалось, он тоже с трудом сдерживает эмоции, но тут он шутливо ткнул меня кулаком и сказал:

— Не пропадай, Джек.

И ушел. Я ощутил потерю, свернул на Ки-стрит и пошел куда глаза глядят. Четыре утра, а на улице полно всякого народа. Группа африканцев стучала по барабанам, мальчишка играл на гитаре. Я остановился около него и сказал:

— Неплохо.

Я уже почти дошел до пивнушки «У Кении», когда появились двое полицейских. Я кивнул, и один сказал:

— Покажи, что у тебя в карманах.

— Что?

— Ты нарушаешь общественный порядок.

— Вы шутите. Поглядите, там прямо ООН из музыкантов, а вы пристаете ко мне.

Второй сделал быстрый шаг вперед, и они прижали меня к стене. Я вспомнил про шоковый пистолет в кармане и подумал: «Я в глубокой жопе».

Первый наклонился ближе и сказал:

— Старший инспектор Кленси просил передать, чтобы ты себе слишком много не позволял, Джек.

И нанес мне удар по почкам. Такие удары и я раньше умел наносить. Это что-то. Падаешь как подкошенный, дышать от боли не можешь. Когда они не спеша удалялись, мне хотелось крикнуть вслед: «Это все, на что вы способны?»

Но я не мог выговорить ни слова.

На следующее утро я рассмотрел синяк в зеркале. Как будто меня лягнула лошадь. Я уже неделю обходился без кокаина, и нервы у меня были на пределе. Прибавьте к этому похмелье, и вы поймете, что к моргу я был так близко, что докричаться можно.

Я услышал, как под дверь сунули пакет. Такой толстый конверт. Имя напечатано, так что тут я ничего не мог узнать. Штамп Белфаста. Я подошел к столу и медленно открыл конверт. Затем перевернул его и потряс. На стол упала рука. Я отпрянул, ударившись о раковину, меня едва не вырвало. Постарался успокоить бешено колотящееся сердце. Взглянул еще раз, потом подошел. Сделана из пластика. На ладони написано:

— Помощь не нужна, Джек?

К ланчу появился Трубочист и спросил:

— Что с вами случилось?

— Полиция.

— Теперь вы знаете, что это такое.

Он принес бутерброды и термос с чаем. Я возразил:

— Здесь есть чай.

— Пакетики. Дерьмо.

Он разложил бутерброды и сообщил:

— Ревень.

— В бутербродах? Шутите?

— Попробуйте — удивитесь.

— Я наверняка поражусь. Нет уж, не надо.

Он съел все сам, причем с большим аппетитом. Я сказал:

— Брайсон сбежал.

— Опишите мне его.

Я послушался. Он сказал:

— Мы его найдем.

— Как?

— Братья разбросаны по всей округе.

— Он мог податься в Англию.

— Наших там больше, чем здесь.

— Что, если не он убивал?

— Тогда почему сбежал?

— Тоже верно.

Трубочист встал и сказал:

— Как поживает ваш английский приятель?

— Он уехал.

— У вас странные друзья, Джек Тейлор.

Если в этих словах и звучало осуждение, я его не почувствовал. Когда он ушел, я попытался читать: «Ветер унес летних мух. Бог позабыл о своих детях».

Это из Нельсона Элгрена, «Человек с золотой рукой».

Раздался телефонный звонок.

— Слушаю.

— Джек, это Кэти.

— Привет, Кэти.

— Джек, Джефф пропал.

— Пропал? Куда пропал?

— Он запил.

— Вот как.

— Ты знаешь, что он уже двадцать лет в рот не берет.

— Нет.

— Ты его найдешь?

— Найду.

— Обещай мне, Джек.

— Обещаю.

Реймонд Чандлер в своем очерке «Простое ремесло убийства» писал:


Современный детектив относительно беден, иначе он бы не был детективом. Он обычный человек, в противном случае ему не затеряться среди обычных людей. Он не возьмет деньги другого человека нечестным способом и не потерпит оскорбительного отношения без своевременного и спокойного возмездия. Он человек одинокий и гордится тем, что вы отнесетесь с уважением к его гордости либо сильно пожалеете, что вообще с ним встретились. Если бы таких, как он, было много, мир стал бы безопасным местом для жилья, при этом не став настолько скучным, что жить в нем вообще бы не стоило.


Эти слова звучали в моих ушах, когда я направился на поиски Джеффа. Я пошел в пивную. Парень за стойкой, которого я никогда не видел, спросил:

— Вы Тейлор?

— Да.

— Идите наверх, она вас ждет.

Выглядела она ужасно, лицо распухло от слез. Я обнял ее и сказал:

— Все будет в порядке, я его найду…

— Джек, если с ним что-то случится…

— Ничего не случится. Куда он мог пойти?

— Не знаю. Я никогда не видела, чтобы он пил. По крайней мере, он не взял мотоцикл.

У Джеффа был «харлей». Он рассказывал, что у него две страсти — мотоциклы и поэзия. Показав мне мотоцикл, он заметил:

— У него зад особой конструкции.

Я глубокомысленно кивнул, будто что-то понимал.

Я усадил Кэти и спросил:

— Из-за чего он сорвался?

— Люди все время высказывают свое сочувствие по поводу больного ребенка.

— Черт!

— Я его подвела, правда, Джек?

Из меня плохой утешитель, но я попытался:

— Он любит тебя и малышку.

— Тогда зачем он запил?

Я не знал, так и ответил:

— Не знаю.

Мне всего лишь хотелось заснуть на полгода, потом проснуться и услышать хорошие новости. Спросил:

— Кто там за стойкой?

— Из агентства.

— Если надо, я могу помочь.

Она многозначительно взглянула на меня, и я торопливо добавил:

— Ладно, я пошел.

— Скажи ему, что я его люблю.

— Он это знает.

— В самом деле?

Дождь как взбесился. Как будто что-то имел именно против меня. Я поплотнее закутался в свою шинель и подумал: пошли пьяницу на поиски пьяницы.

Разумно, ничего не скажешь.

Сначала прошелся по наиболее вероятным местам. Решил, что выпивать буду в барах через один. Если не найду его после посещения десятого паба, мне будет уже наплевать. Таков был план, как бы ужасно это ни звучало.

На самом деле я заскочил в первые пять пабов, ничего там не выпив. Никто по доброй воле там пить не станет. Ярко освещенные, шумные, дорогие и враждебные. Я проталкивался сквозь толпу обеспеченных людей. Деньги купили совсем другое отношение к жизни, эдакое корыстное наплевательство.

Внезапно до меня дошло, что Джефф и на минуту не задержался бы в этих заведениях. Он был музыкантом, так что я решил прочесать заведения с музыкой. Над одним значилось: «Craic agus Ceol». В свободном переводе означает: плата за вход. Для усиления впечатления над дверями висел усилитель. Я сказал:

— Я только загляну.

Вышибала покрупнее ухмыльнулся и сказал напарнику:

— Имеет право.

Джеффа там не было.

Я сказал себе: «Думай! Ты же был полицейским, считай, сыщиком, сообрази, куда он мог пойти. О каком пабе он чаще всего слышал? А! Есть».

«У Грогана», мое старое прибежище. Когда Шон был жив, я практически жил там. Затем его убили, и дело перешло в руки его ублюдка-сына. Меня перестали туда пускать. Теперь, когда я вошел в дверь, я не почувствовал, что вернулся домой. Все переделали. То, что раньше было заведением с особой атмосферой, стало еще одной пластиковой забегаловкой. Хуже того, там играла «музыка». Я толком не разобрался — то ли Карен Карпентер, то ли «Бей Сити Роллерз», то ли Ронан Китинг.

Джефф сидел в углу. На столе пиво и виски. Я подошел и сказал:

— Привет.

— Где задержался?

— Не туда свернул.

Он слегка улыбнулся и заметил:

— Как и мы все.

Сына Шона видно не было, так что я заказал пинту. Джефф сказал, что он выпьет двойное «Падди». Я ничего не сказал. Когда я сел, он спросил:

— Закурить есть?

Разумеется, мне хотелось сказать: «Ты снова куришь», — но какая от того была бы польза? Я дал ему прикурить. Он сказал:

— Bay, на вкус дерьмо напоминает.

— Зачем мы курим? Ты ведь не думаешь, что мы получаем от этого удовольствие?

Он выпил свою двойную порцию, помолчал, потом сказал:

— Будешь цитировать Закон об охране общественного покоя и порядка?

— Я? Не думаю.

— Дивно. Ты когда-нибудь слышал о Филе Очсе?

— Гм… нет.

— Он пел народные песни в начале шестидесятых, его обожали в Гринвиче, он был популярнее Дилана. Затем он все потерял, спился. Кончил тем, что спал в бойлерной в гостинице «Челсия», где наверху Леонард Коен раскручивал Джэнис Джоплин. Очс в конце концов повесился в ванной комнате в доме своей сестры.

Я никак не мог догадаться, к чему он ведет, поэтому спросил:

— И о чем это все мне говорит?

— Он написал три замечательные песни — «Вечер с Сальвадоре Альенде», «Распятие» и «Перемены». Веришь, там было все — юмор, политика, сочувствие. Знаешь, сколько замечательных песен написал я?

— Нет.

— Ни одной.

Мы немного помолчали, чтобы это усвоить, потом он сказал:

— Вчера женщина сказала мне, кивком указывая на ребенка: «Они любят музыку», как будто эти дети просто гребаные домашние животные.

Джефф никогда, абсолютно никогда не матерился. Он продолжил:

— Другой заметил: «Они приносят в дом благословение». И мое любимое: «Они все такие любящие». Господи! Я не могу отделаться от слова «монголоид». Со мной что-то не так или это мерзкое слово такое липучее? Что будет, когда она пойдет в школу? Ее ведь станут дразнить, считать умственно отсталой?

Он замолчал, а я сказал:

— Если такое случится, мы сожжем школу.

— Они сказали, что ей нельзя будет выйти замуж.

— Джефф, парень, да ты что? Ей всего три недели, а ты говоришь о замужестве. Поверь мне, брак далеко не сахар.

— Мне с этим не справиться, Джек

— Да ладно.

Он взглянул на меня полными ярости глазами и сказал:

— Я серьезно, Джек. Мне не вырастить ребенка-инвалида.

— Так не расти.

— Что?

— Расти ее, как сможешь, в качестве Серины Мэй.

— Ты уверен?

— Точно. Не задумывайся об умственной неполноценности. Не иди по этому пути. Ты что, думаешь, Кэти и ребенок выживут, если ты исчезнешь?

Он проникся и спросил:

— Что ты собираешься со мной делать?

— Купить тебе выпить и отвести домой.

— А если я буду сопротивляться?

— У меня есть шоковый пистолет.

— С тебя станется.

Самое ужасное заключалось в том, что мне хотелось продолжать пить. Демоны ревели в моей душе, и мне казалось, что Джефф может составить хорошую компанию. Но я взял себя в руки и сказал:

— Ты готов?

— Джек, это пьянство, как ты можешь все время продолжать? Я уже готов.

— По правде говоря, сам не знаю.

По дороге к Шоп-стрит он слегка спотыкался, но в остальном не казался пьяным. Сказал:

— Знаешь, ее не возьмут в монашки.

— Серину Мэй?

— Ну да, они не берут девочек с синдромом Дауна.

— Вот это действительно трагедия. Я был уверен, что ты твердо решил отдать ее в монастырь.

— Все равно, поневоле задумаешься.

— Джефф, не стоит думать, что все такое черное, каким его малюют.

* * *

РОЛЬ ПОЛИЦЕЙСКИХ


На данный момент на службе состоят примерно 11 300 полицейских, задачами коих являются:

1) предотвращение преступлений;

2) защита жизни и имущества;

3) сохранение мира;

4) обеспечение общественной безопасности.


~ ~ ~

Наконец-то я повел Лауру танцевать. Как говорил Джек Николсон: «Да я лучше себе глаза выколю».

Прежде чем податься в Лондон, я жил в гостинице «Бейли». Надо быть старожилом Голуэя, чтобы знать об этой гостинице. Во всяком случае, надо быть старым. Недалеко от Айр-сквер, по направлению к туристическому бюро, сверните налево в маленькую улочку, и вы пришли. Хозяйке было за восемьдесят, но она была хитра и энергична. Горничная Джанет была еще старше. Она подарила мне четки. Вскоре после этого я убил своего лучшего друга. Я вовсе не хочу сказать, что тут есть связь.

Именно Джанет рассказала мне о том, что по субботам в гостинице устраивают танцы. Мне показалось это безопаснее, чем какой-то клуб, кроме того, тут играл живой оркестр. Если считать живым человека за пятьдесят в блейзере.

Я оделся без выпендрежа: темные джинсы, белая рубашка — и выражение глубокого беспокойства. Мы договорились встретиться в гостинице.

— Почему там? — спросила она.

— Чтобы создать атмосферу.

Как обычно, она не поняла, о чем я говорю, но согласилась. Когда я толкнул крутящиеся двери, портье воскликнул:

— Бог мой, Джек Тейлор!

— Как поживаешь?

Я не мог вспомнить, как его зовут, поэтому ограничился вежливым приветствием. Похоже, сработало, потому что он сказал:

— Прекрасно. Я слышал, ты уехал в Лондон.

— Уже вернулся.

— Приятно слышать, Джек

Я с удовольствием уселся в одно из глубоких кресел, стоявших в холле. Сидя в таком кресле, ощущаешь себя шишкой.

Прибыла Лаура в коротком черном пальто. При виде ее ног можно было умереть. Я заметил, что портье оценил ноги по достоинству. Я встал, она меня поцеловала и сказала:

— Сто лет тебя не видела.

Она сняла пальто и осталась в черной кофточке и черной же юбке. Я сказал:

— Господи, ты выглядишь потрясающе.

— Все для тебя, Джек.

Подошел портье и спросил:

— Твоя дочь, Джек?

— Точно, сейчас как раз каникулы между семестрами.

Лаура заказала шерри, а я «Джеймсон». Пора было начинать вечер.

Портье, стараясь загладить неловкость, предложил:

— Может быть, вам будет удобнее в баре?

— Нет.

Я рассказал Лауре про «Бейли». Она сказала:

— А, субботние танцульки. Мой папа сюда ходил.

Оп-ля!

Мы еще немного выпили и поднялись, чтобы идти. Портье отвел меня в сторону:

— Джек, я ничего такого не хотел сказать.

— Забудь.

— Мне вовсе не хотелось бы обижать полицейских.

Я не стал его поправлять. Кроме того, это доказывало, что, вопреки общепринятому мнению, портье знают далеко не все.

Мы с миссис Бейли радостно поздоровались. Она спросила:

— А это кто?

— Лаура Нилон.

— Очень приятно.

Лаура отправилась в дамскую комнату, а миссис Бейли сказала:

— Я слышала, ты женился.

— Да, но не на Лауре.

— Я так и подумала. Для жены она слишком хорошо к тебе относится.

Ирландская лесть лучшего образца. Что-то в ней льстит, но что-то и укоряет. Так или иначе, не дает расслабиться. Она добавила:

— Я не держала тебя за танцора.

— Я и не танцор.

Оркестр меня не разочаровал. Наличествовали и белые блейзеры, и синие штаны. Всем музыкантам было уже далеко за пятьдесят. Нельзя сказать, что они с этим смирились. На всех были жесткие темные парики. А зубы? Да за такие зубы умереть можно.

Они взялись за дело всерьез. Особо усердствовали трубы. Разумеется, репертуар самый массовый. Они где-то что-то слышали и тут же играли, причем со старанием, достойным лучшего применения. От Роя Орбисона, через «Тени» (с реверансом в сторону «Иглз») до Даниеля О'Доннелла. Это был концерт «По заявкам больных» вживую. Обычный порядок: быстрый танец, белый танец, затем снова в темпе. Время от времени пел одинокий вокалист. Сцена погружалась в темноту, прожектор высвечивал певца. Он стоял опустив голову, а голос объявлял:

— Дамы и господа, Элвис Пресли.

Или Крис де Бург, или даже Бадди Холли.

Разумеется, каждый раз один и тот же певец. У него был такой голос, что на передачу «Мы ищем таланты» его не пустили бы даже зрителем. В середине вечера оркестр пошел отдыхать. Как и все остальные, музыканты устремились к бару. Уж так мне не повезло, что я оказался рядом с вокалистом. По нему ручьями тек пот. Он, задыхаясь, спросил:

— Ну как?

— Купить вам выпить?

— Нет, нас тут бесплатно поят.

— Вы это заслужили, замечательное шоу.

— Спасибо, это последнее перед турне.

— Турне?

— Ну да, Канада, потом два месяца в Лас-Вегасе.

Я пытался сдержать дрожь и сказал:

— Повезло.

— И у нас скоро выйдет альбом.

— Да, и как же называется?

— «Величайшие хиты».

У меня хватила такта не спросить: «Чьи?»

Он взял поднос с напитками и сказал:

— Очень может быть, что нас покажут в «Шоу в самый поздний час».

— Я буду держать за вас пальцы скрещенными.

— У нас получится.

— У вас уже получилось.

Он был очень доволен. Когда я попытался заплатить за выпивку, он сказал, что это пойдет на счет оркестра.

Бывают моменты, когда тебе везет, ты радуешься тому, что жив. Это был один из таких моментов. Я станцевал три танца, умудрился два сплясать медленно. В медленном танце вы можете притвориться. Прижимайте к себе партнершу и старайтесь не наступать ей на ноги, вот и все. А быстрые танцы — настоящий кошмар. Я стараться делать вид, что знаю какие-то па. Одна женщина как-то сказала:

— Ты учился танцевать в шестидесятые.

Такие утверждения вы не ставите под вопрос. Потому что не хотите получить ответ.

Лаура, разумеется, танцевала прекрасно. Пока я с трудом переступал с ноги на ногу, а по телу струился пот, голос в моей голове орал: «Жопа с ручкой». Когда мы все поднялись под звуки национального гимна, я поклялся себе: никогда больше.

По дороге домой Лаура взяла меня под руку и сказала:

— Все было чудесно.

Когда мы пришли, она улыбнулась и сообщила:

— Я могу остаться.

После того как мы закончили заниматься сексом, она оперлась на локоть и принялась меня разглядывать. Мне захотелось, чтобы комната погрузилась в темноту. Ее пальцы коснулись татуировки, и она спросила:

— Это ангел?

— Да.

— Твой ангел-хранитель?

— Не знаю, я получил это, играя на бильярде.

— Ты выиграл?

— Нет, я проиграл.

Единственное, чему меня научил отец, это играть на бильярде. Он участвовал в местном финале. Я оказался способным учеником. Почти никогда не проигрывал. До моей учебы в Темплморе. Нас отпустили на выходные, и мы направились в центр Дублина. Бильярдный зал на Мэри-стрит имел давнишнюю репутацию. Я побил всех остальных курсантов, когда появился наш сержант. И предложил сыграть. Я уже тогда достаточно соображал, чтобы не играть на деньги, вот мы и играли на что-нибудь другое. У сержанта были закатаны рукава, все руки в татуировках. Он сказал:

— Тебе ведь не нравится, верно, Тейлор?

— Не по мне.

— Ладно, если проиграешь, сделаешь себе одну, идет?

Раз плюнуть, решил я и проиграл. Мы отправились на набережную. Салоны, где делали татуировки, в те времена были убогими заведениями. Из всего, что там предлагалось, ангел был наименее вызывающим. Было ли больно? Чертовски.

* * *

Сказка о ком-то, кто с вами в темноте.

Сказка о ком-то, кто с вами в темноте рассказывает сказки. И насколько же лучше потом, когда все заканчивается и наступает тишина. И вы там, где были всегда. В одиночестве.


Сэмюэл Беккет. «Компания»

~ ~ ~

Я отправился в магазин, торгующий вещами для солдат и матросов, и купил там теплые свитера с высоким воротом, теплые кальсоны и носки. Продавец, молодой парень лет двадцати, поинтересовался:

— Каких морозов вы ждете?

— Там, куда я направляюсь… очень сильных.

— Что, в Сибирь?

— Нет, скорее в Клэддаф.

Когда я выходил, слегка знакомый голос произнес:

— Приветик.

Я остановился и попытался сообразить, кто это может быть. В его левом ухе болтались четыре серьги. Он сам мне помог, сказав:

— Я тусовался вместе с Кэти, когда она панковала.

— А, вспомнил.

— А вы тот старый мужик… Тейлор, верно?

— Спасибо.

— Она говорила, вы крутой парень.

— Еще раз спасибо.

Я подумал, что он собирается попросить у меня взаймы, поэтому сказал:

— Приятно было встретиться.

— Слушайте, как насчет улета по-быстрому?

Я уже почти отказался, но подумал: не торопись. Я собирался сидеть всю ночь, доза вполне могла облегчить мне задачу. Я сказал:

— Давай.

Не дешево.

Разумеется, наркоман вроде меня немедленно хочет попробовать, посмотреть, как пойдет. У меня уже зубы в деснах плясали от отсутствия кокаина. Я пошел домой и позвонил Кэти.

— Джек, как ты?

— Лучше всех. Как хозяин?

— Мучается.

— Это уж как водится.

— Но он не пытался похмелиться, ничего такого, так что я надеюсь, на этом все закончится. Ты как думаешь?

— Господи, Кэти, ну откуда мне знать? Но у него больше шансов, чем у других.

— Джек!

— Что?

— Так ты не станешь его сманивать?

— Что ты такое говоришь?

— Джек, пожалуйста.

— Я гарантирую, что не стану пытаться его соблазнить.

— Спасибо, Джек.

Клик. Мне хотелось пробить стенку кулаком. Телефон снова зазвонил. Сейчас она извинится.

Киган.

— Ты по мне скучаешь, парень?

— Еще как.

— Я еще немного пошарил по Брайсону, даже с его мамашей покалякал.

— И?

— Верно, ее муж был злобным пьяницей и всячески издевался над мальчишкой.

— Отсюда его ненависть к пьяницам.

— Да… но…

— Что «но»?

— Я не думаю, что это он.

— Да ладно тебе, Киган, когда ты был здесь, ты готов был его подставить.

— Послушай, Джек, я терпеть не могу ошибаться. И его мать, и другие говорят, что он постоянно врал, что сделал что-то, чтобы привлечь к себе внимание. Тут еще такая штука: может, он и ненавидит алкашей, но он сделал им много добра, действительно помог некоторым.

— Извини, Киган, но этот гад прислал мне руку.

— Настоящую?

— Нет, из пластика, но можешь мне поверить, шок был сильным.

— В этом-то все и дело, Джек. Он заигрывается и нуждается в хорошем пинке, вот и все.

— Киган, Лондон повлиял на твою головку. Это он.

— Слушай, Джек, тут еще много всего…

— Мне пора идти, Киган.

— Джек, пожалуйста, подумай над моими словами.

— Уже подумал. Я должен идти.

Клик.

Вечная история с этим Лондоном: постоянно сеет сомнения в твоей голове. Надо зазвать Кигана назад, починить ему головку.

~ ~ ~

Я очень надеялся никогда больше не увидеть пирс Ниммо. Трудная задача, если живешь в Голуэе, поскольку это главная достопримечательность набережной. А по традиции полагается прогуливаться по набережной. Я там утопил своего лучшего друга, причем спланировал это убийство заранее.

Больше всего лебедей собирается у Клэддафа, а пирс там в самом центре. Есть только один способ добраться до птиц — вниз по слипу, ведущему в воду. Днем там часто кто-нибудь обретается, бросая в воду хлеб. Уже прошла неделя со дня последнего убийства. Я пришел туда в два ночи. Через залив виднелись огни города. Я старался отворачиваться от Ниммо. Нашел местечко, где можно было сесть, укрывшись от ветра, и принялся ждать. В темной одежде я был незаметен для прохожих. По крайней мере, я на это надеялся.

Шинель, теплое белье и перчатки помогут мне выдержать сильный ветер. На уши я натянул черную шапку. Предусмотрительно наполнил термос кофе с бренди. По воде со стороны города доносились музыка и смех. Я отпил глоток из фляжки. Ноги затекли, я сделал несколько движений, чтобы размять их.

В четыре часа меня сморила усталость, и я сунул в рот таблетку амфетамина. Двадцать минут прошло — никакого эффекта. Решил, что парнишка продал мне фуфло. Ладно, я его достану. И тут я едва не подскочил, такая энергия меня наполнила. Я оказался в гиперпространстве. В голову пришла сказанная кем-то фраза: «Колеса убивают», а потом: «А мне плевать». Сердце с каждой секундой билось все чаще и чаще, и я начал беспокоиться. При таком сердцебиении можно попасть в беду. Но чувствовал я себя Геркулесом. Казалось, железные прутья мог гнуть зубами. В голову пришла идея написать роман, я даже быстро что-то записал. Хотелось заорать: «Это будет классическая вещь!»

Я, не переставая, подпрыгивал на месте, как Джонни Роттен в зените своей славы. Выскочил на дорогу, умоляя убийцу лебедей появиться. Но его не было. В восемь часов, выпустив пар, я отправился домой. Мускулы на лице подергивались, нервы были на пределе. Молочник сказал: «Доброе утро», и я проорал: «И ВАМ ДОБРОЕ УТРО!» Попытался взять себя в руки, но наорал на уборщицу и на почтальона. До дома добирался часа два, поскольку ноги несли меня не в ту сторону. Прибыв наконец домой, я начал как безумный бегать вверх и вниз по лестнице. Это в теплом белье! Когда упал, то сильно ударился и насажал синяков. Свалился на диван совершенно без сил. Уставился на часы и с трудом разглядел, что уже полдень. Пробормотал: «Надо же».

Проспал до десяти вечера. Придя в себя, решил: «Метоамфетамины не для тебя».

Попытался восстановиться всеми известными мне способами: душ, еда, кофе, чистая одежда. Лучше, можно считать, не стало.

К полуночи я снова начал собираться. Закончив приготовления, взглянул в зеркало. Ничего хорошего. Кожа на лице серая, глаза как у буйного сумасшедшего.

Снова потащился в Клэддаф. Как бы ни пошли дела, колеса я больше не принимаю. Я занял свое место у стены. Пошел сильный дождь. Если преступник появится, самое большее, что я смогу сделать, это обозвать его. Но он не появился. Странное дело, но я задремал, мне даже приснился кошмарный сон. В четыре я проснулся от того, что два лебедя клевали мои ноги. Я заорал:

— Отвалите!

Они зашипели и вроде приготовились к нападению. Звук, который они издавали, почему-то показался мне унизительным. Я заставил себя стоять неподвижно, и они наконец отошли. Я быстро расставался со своей былой любовью к лебедям. Раннее утро, холодно и сыро. Я пробормотал: «Может, я слишком для всего этого стар?»

Лебеди начали меня путать. В сумеречном свете они казались такими угрожающими. Я часто прикладывался к фляжке, умоляя бренди согреть меня. Начало светать. Я поклялся: «Все, я с этим завязываю».

В девять я покинул свой пост и устало выбрался на набережную. Закружилась голова, я едва успел дойти до скамейки. Хотел закурить, но сигареты промокли. Тут я услышал:

— Джек Тейлор?

Повернулся и увидел того лебединого парня. Я кивнул, и он сказал:

— Господи, вы ужасно выглядите.

— Это у меня маскировка.

— Вы были здесь всю ночь?

— Угу.

Он показал на ряд домов за нами.

— Послушайте, я вон там живу… Я накормлю вас завтраком, вы сможете принять горячий душ.

— Нет. Я в порядке.

— Простите меня за тот выпад. Теперь я вижу, вы человек добросовестный.

Я встал и сказал:

— Мне пора.

Он протянул руку и сказал:

— Спасибо за помощь.

Я уже отошел футов на сто, когда он прокричал:

— Я лично позабочусь, чтобы вам доплатили еще фунт.

Я еле сдержался, чтобы не крикнуть в ответ:

— Это уже слишком.

Но он был, как говорят ирландцы, «безвредным идиотом», поэтому я только помахал рукой. Нет смысла тратить на него свою злость.

Лаура зашла на следующий вечер. Принесла китайскую еду, и мы устроили маленький пир. Она смущенно сказала:

— Я купила вино.

— Замечательно.

— Я в этом ничего не понимаю.

— Я тоже.

Она широко улыбнулась:

— Ты очаровательный мужчина.

— Ну, так что мы имеем?

— Божоле, я правильно произнесла?

— Идеально.

Попозже она сказала:

— Вчера произошла странная вещь.

— Расскажи.

— Я пошла в кафе вместе с Вики… ты помнишь, моей подругой?

— Конечно.

— Ну, сидим мы, и там были два мужика, они начали к нам приставать. Никак не оставляли в покое. Короче, когда мы уходили, они хотели поймать нас на улице. И тут откуда ни возьмись появился этот человек и… — она широко развела руки, — стукнул их головами друг о друга, — она свела руки вместе, — и швырнул их об стену. Повернулся к нам и сказал: «Мисс Нилон, теперь вы можете идти спокойно». Мы прямо обалдели.

Я подумал, что Билл держит свое слово. Мне оставалось надеяться, что, когда придет час, я смогу сдержать свое. Я заметил:

— Старожилы города всегда выручают друг друга.

— А это не кто-то из твоих знакомых?

— Моих? Нет.

Что я должен был ей сказать — что нанял для нее охрану? Нет уж, я буду об этом молчать в тряпочку. Ей совершенно незачем об этом знать. Я поднял стакан и сказал:

— Slainte.

Уже третью ночь я проводил, скрючившись около стены. Стоило слегка повернуться, и я попадал под дождь. Лебеди сбились поближе к берегу. У меня было ощущение, что я попал в эпизод из «Сумеречной зоны», где меня навеки окружили непредсказуемые лебеди. Я решил закончить с дежурством пораньше, может быть, рвануть домой часиков в пять.

Ровно в четыре на стене прямо надо мной остановилась фигура. Я слышал затрудненное дыхание, примерно как при астме. Я следил, как он медленно подходил к слипу…

И ступил вниз.

Я мог только разобрать, что на нем длинный плащ и сапоги. Потом разглядел блеск металла. Мачете.

Он начал спускаться к воде. Я выпрямился, стараясь размять онемевшие суставы. Я услышал, как он издает звуки, похожие на лебединые. Он их подзывал. Это поразило меня больше всего. Две птицы направились к нему. Он поднял нож. Я сказал:

— Эй, придурок.

Он повернулся, и я подошел поближе. Вряд ли ему было больше шестнадцати лет. Короткие блондинистые волосы, обыкновенное лицо, ничего особенного, пока не разглядишь глаза. Я как-то прочел, что Хемингуэй написал о Уиндхэме Льюисе. Будто у него глаза профессионального насильника. Вот и у этого парня были такие. Он сказал:

— Отваливай, или я тебя порежу.

— Зачем ты это делаешь?

— Для экзаменов.

— Что?

— Люцифер поможет мне получить отлично по всем предметам за восемнадцать голов.

— Восемнадцать?

На его лице мелькнуло раздражение, и он сердито сказал:

— Шесть плюс шесть и еще шесть — число зверя.

— Господи.

Он кинулся на меня. Я позволил ему приблизиться и выстрелил в него из шокового пистолета. Заряд сбил его с ног и бросил в воду. Я удивился такому мощному эффекту. Пока подросток бился в воде, мне пришла в голову мысль дать ему утонуть. Тут на него напали лебеди. Мне пришлось от них отбиваться, пока я его вытаскивал. Перевел дыхание и взвалил его на плечо. Пока я нес его к дороге, он постанывал. Я стучал в дом Тейта, пока там не зажегся свет. Тейт открыл дверь и ахнул:

— Бог ты мой!

— Вот ваш убийца лебедей.

— Что мне с ним делать?

Я опустил мальчишку на землю и сказал:

— Вам стоит поторопиться, потому что мне кажется, что лебеди выклевали ему один глаз.

Я повернулся и пошел прочь. Он крикнул:

— Куда вы пошли?

— Выпить пива.

* * *

Слава


~ ~ ~

Эта история попала на первую полосу газеты.


МЕСТНЫЙ ГЕРОЙ


Джек Тейлор, уроженец Голуэя, помог найти человека, подозреваемого в убийстве лебедей. Жители Клэддафа в последние недели были возмущены истреблением этих птиц.

Один местный житель сказал: «Лебеди — часть нашего наследия».

Мистер Тейлор, бывший полицейский, дежурил у воды несколько ночей. Предполагаемый преступник оказался подростком из Солтхилла. В своем коротком заявлении старший инспектор Кленси сказал:

— Полиция очень обеспокоена отсутствием уважения у молодежи к общественным ценностям. Мы не потерпим такого вандализма.

Он призвал родителей внимательнее следить за своими детьми. Мистер Тейлор от комментариев уклонился.

~ ~ ~

Я наконец-то успешно завершил дело. Да, во всем разобрался. Почувствовал ли я удовлетворение? Черта с два. Меня одолело чувство опустошения. Терзали ли меня сомнения? Не совсем. Я знал, но это меня не утешало. Меня терзала пустота, я ощущал ее физически.

Я снова вернулся к корням, к книгам. Я читал так, как будто от этого зависела моя жизнь. В 1991-м я напал на Дэвида Гейтса, на его первый роман «Джерниган», книгу, не слишком подходящую для наркоманов. Рассказчик всегда под мухой, воинственный, со съехавшей крышей. Распятый своей собственной иронией, он стремится к извращенному анализу. Роман повествует об американском предместье. Я давал книгу нескольким людям, и все они ее возненавидели. Я спрашивал:

— А как насчет юмора?

— Такой же больной, как и Джерниган.

Существенное замечание. Но автор отыгрался, когда его номинировали на Пулитцеровскую премию.

Я принялся за его короткие рассказы. Сборник назывался «Чудеса невидимого мира». В рассказе «Звездный ребенок» гей оставляет большой город и навсегда возвращается в свой родной городок, где его заставляют играть роль отца для сына его сестры, который лечится от наркомании.

«По большей части он избегал водить Деке по ресторанам, и не из-за проблемы педерастии. Просто они вдвоем выглядели так одиноко в мире».

Я подумал, какое это замечательное слово — «педерастия». Несколько затруднительно вставить в обычный разговор, но кто знает, может, и пригодится.

Следующим шел рассказ «Безумная мысль». Женщина потеряла свою настоящую любовь и раздражается по поводу городской жизни с обиженным мужем.

«Все в порядке с Джоном Ле Карре, — сказал Поль. — Я, черт возьми, скорее стану читать его, чем этого долбаного Джона Апдайка. Если уж речь зашла о Джонах».

Зазвонил дверной звонок.

— Черт, — выругался я.

И встал, чтобы открыть дверь. Сначала я его не узнал.

— Старший инспектор Кленси?

Он был в гражданском, костюм-тройка. Такие распродавались в «У Пенни» три года назад. Он спросил:

— Войти можно?

— Ордер есть?

Его лицо помрачнело, и я сказал:

— Шучу. Заходи.

Привел его в кухню и спросил:

— Налить тебе чего-нибудь?

— Чаю, с удовольствием выпью чаю.

Он с трудом уселся на стул, напомнив мне человека, который недавно повредил себе спину. Оглядел помещение и сказал:

— Удобно.

Я посчитал, что это замечание не нуждается в ответе. Я внимательно всмотрелся в Кленси. Когда я с ним познакомился, он был тощим, как зубочистка. Мы были близкими друзьями. Все это было много лет назад. Теперь его живот вываливался из брюк. Глаза утонули в складках жира, лицо имело кирпичный оттенок, дышал он с трудом. Я поставил перед ним кружку и сказал:

— Печенье кончилось.

Он улыбнулся, прямо-таки волчий оскал, и сказал:

— Тебя можно поздравить.

— По поводу отсутствия печенья?

Он покачал головой:

— С этим лебединым делом. Все в городе только о тебе и говорят.

— Повезло, и только.

— А другое дело, касательно тинкеров, ты им еще занимаешься?

— Нет, я ничего не узнал. Пара ребят меня недавно побили, сказали, что по твоему указанию.

— А, Джек, это новички, они иногда слишком сильно стараются.

— Тогда зачем ты пришел?

— Просто навестить. Мы ведь так давно знаем друг друга.

— И не знаем ничего хорошего.

Он встал, не притронувшись к чаю.

— Еще одно.

— Да?

— Насчет Билла Касселла, местного бандюгана. Тебе лучше держаться от него подальше.

— Это предупреждение?

— Джек, ты становишься параноиком. Я только даю тебе дружеский совет.

Как только он вышел из двери, подъехала машина, вылез полицейский и открыл заднюю дверь. Я заметил:

— Впечатляет.

— Звание дает свои привилегии.

Я взглянул на него и сказал:

— Оно и видно: ты теперь человек с большим весом.

~ ~ ~

Я снова перечитывал Дерека Раймонда и отметил такой абзац:


Мне думается, что неважно, женаты вы или нет, устроены в жизни и живете вы с пташкой или нет, некоторые из них просто имеют ваш номер, как бомбы во время войны; и даже если они вам не слишком нравятся, вы все равно не можете ничего поделать — разве что вы согласны провести всю жизнь, споря с судьбой, и, возможно, одержать верх, если будете настойчивы, но я человек не того типа.


Несколько следующих дней я не высовывался. Случилась удивительная вещь. Я стал меньше пить. Необузданная тяга к наркотикам ослабела. Теперь я ощущал лишь смутную потребность, с которой мог бороться. Боялся: если выйду, нервы сдадут. Почитал Мертона в тщетной надежде на духовное насыщение. Ничего не получил.

По правде, он чертовски меня раздражал. Обычно это предшествовало резкому срыву. Когда позвонила Лаура, я сказал:

— Лапочка, у меня грипп.

— Я приду и полечу тебя.

— Нет-нет, я тут напичкан лекарствами.

— Я хочу тебя видеть, Джек.

— Но не такого больного.

— Мне без разницы.

— Господи, сколько раз надо повторять, не надо тебе видеть меня больным.

— Мне все равно.

— А мне нет. Самое большее три дня, и я буду в порядке.

И она раздражала меня. Мне трудно было бы назвать что-то или кого-то, кто бы меня не раздражал. На второй день затворничества раздался звонок в дверь. Открыл и увидел одного из тинкеров. Я как-то видел его вместе с Трубочистом. Я рявкнул:

— Что надо?

— Трубочист велел проверить, все ли с вами в порядке.

— Проверил — и иди.

Я попытался закрыть дверь. Он протянул руку и сказал:

— Меня зовут Мики, могу я на минуту зайти?

— Минуту, не больше. Часы тикают.

Он вошел и огляделся. Я спросил:

— Что ты ищешь?

— Ничего. Здесь у вас мило.

Он говорил размеренно, как будто пробовал каждое слово на вкус. Спросил:

— Стакан воды не дадите?

Я дал ему воды, он выпил и сказал:

— У меня постоянная жажда. Наверное, это из-за ломтиков, которые я ел на завтрак.

— Мики, почему у меня ощущение, что ты что-то затеваешь?

— Я когда-то здесь жил.

— Трубочист говорил, здесь жила семья.

— Нет, только я.

— Почему ты уехал?

— Трубочист выставил меня из-за вас.

Я зажег сигарету, выдохнул дым ему в лицо и сказал:

— А, ты, выходит, обижен.

Он сжал стакан и заметил:

— Я бы не возражал, если бы вы это заслужили.

— Я нашел наиболее вероятного подозреваемого.

— И где же он?

С меня хватило. Я так и сказал:

— Хватит с меня. Что-нибудь еще?

— Нет. Я не могу одолжить у вас какую-нибудь книгу?

— Ты читаешь?

— Вы считаете, что тинкеры не читают?

— Помилосердствуй. Я не в настроении для такой беседы.

Он не шевельнулся и сказал:

— Так как насчет книги?

Я пошел к двери:

— Запишись в библиотеку.

Стоя на ступеньке, он сказал:

— Вы не разрешите мне взять книгу?

— Купи себе сам.

И я захлопнул дверь перед его лицом.

Снова зазвенел звонок. Я распахнул дверь, готовясь к драке. Но это оказался сосед. Я сказал:

— О…

Он выглядел неопрятным даже в свои лучшие дни. Сейчас у него был такой вид, будто его вывернули наизнанку и вытерли об него ноги. В руке он держал бутылку. Сказал:

— Poitin.

— Гм… спасибо… право, не знаю.

— Я купил карточку лотереи и выиграл.

— Много?

— Вот уже неделю пью.

— Так много?

— Вчера я был в человечном пабе.

— Что?

— Ты открываешь дверь, и все поют «Я всего лишь человек».

Я посмотрел бутылку на свет. Жидкость чистая как слеза.

— Настоящее зелье.

Он содрогнулся и сказал:

— Могу поручиться.

— Я думал, полиция запрещает это продавать.

— Я у полицейского и купил.

— Само по себе гарантия.

— Лучше не бывает.

* * *

…и стало мне ясно, что то неведение, которое я тщательно прятал, на самом деле является моей самой незыблемой сутью…


Самюэл Беккет. «Последняя магнитофонная лента Креппа»

~ ~ ~

Еще один день растительного существования. По радио неизвестно почему передавали интервью с Мохаммедом Али. Я почти не слушал, пока Али не сказал: «Человек, чьи взгляды в пятьдесят остались такими же, как в двадцать, даром потратил тридцать лет своей жизни».

Я тут же выключил этого нытика.

Господи.

~ ~ ~

Решив, что пришло время возвращаться к преступлениям, хотя бы на бумаге, я начал рыться в книгах Лоуренса Блока. Читал его по диагонали, особенно те места, где его главный герой Мэтт Скаддер пространно рассуждает об излечении от алкоголизма. По очень тонкому льду ходит. Хуже того, в одном месте он пытается объяснить разницу между алкоголиком и наркоманом. Я чувствовал себя между молотом и наковальней, поскольку уже принял таблетку, нюхнул дури и не забываю про бутылку poitin в буфете. Как обычно.

Он пишет:


«Покажите закоренелому наркоману райский сад, и он скажет, что хочет, чтобы там было темно, холодно и противно. И чтобы там не было никого, кроме него».


Я встал и взял сигарету. Мне не понравился этот абзац. Поставил альбом Джонни Дьюхана «Пламя». Самый лучший выбор для моего раздолбанного состояния. После третьей песни я расслабился и сказал: «Ладно».

И вернулся к Блоку.


«Разница между пьяницей и наркоманом в том, что пьяница может свистнуть ваш бумажник. Наркоман тоже, но он обязательно поможет вам его искать».


Я отложил книгу и сказал: «Хватит, пора вылезти наружу».

И вышел, сам себя жалея.

Проходя мимо кафе, я вспомнил о последнем свидании там с Киганом. Почему-то вдруг взял и зашел, заказал двойной капучино и круассан с миндалем. Попросил продавщицу:

— Не сыпьте ничего сверху.

Она удивилась и спросила:

— Как вы можете его пить без этого?

— С большим удовольствием, ясно?

Сел у окна, позволил миру течь мимо. Славно? Да как в раю. Помогает заглушить мечты о кокаине. Подошла женщина и спросила:

— Вы Джек Тейлор?

Я умудрился с полным ртом проговорить:

— Да.

— Могу я с вами поговорить?

— Конечно.

Ей было далеко за пятьдесят, но она выглядела неплохо. Носила костюм а-ля Маргарет Тэтчер. Что сразу меня насторожило. Она села, уставилась на меня немигающим взглядом и спросила:

— Вы меня знаете?

— Нет, не знаю.

— Миссис Нилон, мать Лауры.

Я протянул было руку, но она с презрением взглянула на нее и сказала:

— Мы ведь с вами примерно одного возраста, так?

Пенка на моем кофе давно осела. Я не хотел заострять, поэтому сказал:

— Плюс-минус десять лет.

И напрасно. Она бросилась в атаку:

— Вряд ли Лаура подходит вам по возрасту, разве не так?

— Миссис Нилон, наши отношения несерьезны.

Она сверкнула глазами:

— Как вы смеете? Моя дочь в вас влюблена.

— Полагаю, вы преувеличиваете.

Она встала и громко потребовала:

— Оставьте ее в покое, похотливый козел.

И выскочила из кафе.

Все в зале смотрели на меня с укоризной. Я взглянул на пирожное, свернувшееся от стыда, и подумал:

— Все едино слишком сладко.

Капучино вообще уже никуда не годился.

Когда я вышел оттуда, мне припомнилась строчка из Борхеса, которую часто цитировала Кики: «Проснулся бы, кабы утро приносило забытье».

Я попробовал утешить себя старым высказыванием жителей Голуэя:

«Это кафе для деревенщины. И еще для коммивояжеров».

Провались оно все пропадом.

Позвонил Лауре, которая воскликнула:

— Тебе лучше?

— Что?

— Твой грипп уже прошел?

— А, да.

— Я так рада. Я купила тебе открытку с пожеланием скорейшего выздоровления, там Снупи нарисован, а я ведь не знаю, любишь ли ты его. Джек, мне так хочется узнать о тебе побольше, до смерти хочется. Я прямо сейчас приеду.

— Лаура, послушай… я не смогу… я не буду с тобой встречаться.

— Ты хочешь сказать, сегодня?

— Сегодня и в любой другой день.

— Почему, Джек? Я сделала что-то не так? Разве я…

Я должен был положить этому конец, поэтому сказал:

— Я познакомился кое с кем.

— О господи, она хорошенькая?

— Она старше.

И я повесил трубку.

~ ~ ~

Видит Бог, практически всю свою жизнь я ощущал себя паскудно. Когда я стоял с мертвой трубкой в руке, я чувствовал, что погружаюсь еще глубже. Подошел к буфету, достал бутылку poitin и услышал, как зазвенел дверной звонок.

— Блин, — выругался я.

Протопал к двери и резко распахнул ее. Это был Брендон Флод, экс-полицейский, религиозный полудурок и кладезь информации. Я сказал сквозь зубы:

— Подаю только в офисе.

Он удивился и сказал:

— Я не прошу милостыню.

Я прошел мимо него, осмотрел дверь. Он вопросительно взглянул на меня. Я сказал:

— Решил, что там висит объявление: «Конгресс придурков».

Вошел в дом и провел его в гостиную. Бутылка с poitin, как маяк, светилась на кухонном столе. Я указал ему на диван, и он сел. Он принес с собой потрепанный кейс, который положил на колени. Сказал:

— Вы лучше выглядите, Джек.

— Живу праведно.

— Наши молитвы услышаны, аллилуйя.

— Что вы хотите?

Он открыл кейс и начал перебирать бумаги:

— Вы в курсе, что такое судебная психология?

— Не слишком.

— Несмотря на то что полиция не заинтересовалась убийствами этих молодых людей, нашелся судебный психолог, которого заинтриговала эта ситуация, и он стал ее изучать.

— Он видел все тела?

— Да.

— Зачем ему это?

— Он книгу пишет.

— И вы его знаете… откуда?

— Мы молимся в одной группе.

— Ну, конечно.

— Вот к каким выводам он пришел.


Убийца — мужчина лет тридцати с небольшим. Холостяк, единственный ребенок в семье. Высокий коэффициент интеллекта. Искусный мастер. Водит переделанный фургон. В детстве мучил или убивал животных. Рано научился притворяться. По мере взросления имел небольшие стычки с законом, но никогда не повторял своих ошибок. На определенной стадии сделал попытку напасть на другого мужчину. Если вы с ним встретитесь, то увидите, что он вежлив, хорошо говорит, образован, но совершенно бесчувствен. Он просто отсутствует. Чувство сожаления ему неведомо. Его характерные черты — мания величия и скрытая враждебность. Психиатрический диагноз: нарциссическое разрушение личности и плохой контроль за поступками. Насилие неизбежно. После первого убийства испытывает сексуальное удовлетворение. После этого он уже не может остановиться.


Флод замолчал и спросил:

— Нельзя ли попросить стакан воды, пожалуйста?

Прямо как Ричард Дрейфус в «Челюстях». Я налил воды, подумал, не плеснуть ли туда poitin, но вовремя остановился. Когда он брал у меня воду, рука у него тряслась. Я сказал:

— Бог мой, это дерьмо и в самом деле вас достало.

— Пожалуйста, не ругайтесь. Да, зло сильно меня тревожит.

Я сел, закурил и сказал:

— Очень впечатляет, но к чему все это? Я уже знаю, кто убивал.

Он жадно выпил воду, можно сказать залпом, и заметил:

— А, мистер Брайсон. Именно потому я и пришел. Я не уверен, что он подходит под это описание.

— Описание — чушь собачья. Где ты находишься, по твоему мнению? Очнись. Ты — бывший полицейский без всякого будущего, играющий в детектива. Я знаю, как это все печально. Ты молишься, я пью, и, может, кто-то пожалеет наши заблудшие души.

Он обалдел от моего выпада. Откинулся на диване, будто я его ударил. В каком-то смысле, я и ударил. Он долго молчал, затем произнес:

— Я никогда не ощущал всей глубины вашей горечи. Мне очень жаль, что вы в таком отчаянии.

— Черт, Флод, прекрати. Не нужна мне твоя жалость.

Он глубоко вздохнул и сказал:

— Джек, эти определения на удивление точны.

— И что?

— Если бы это был Брайсон, он бы не пустился в бега.

Я встал и заявил:

— Это он.

Он тоже встал и взмолился:

— Джек, пожалуйста, послушайте. У вас есть этот приятель, английский полицейский, попросите его проверить Брайсона, узнать, соответствует ли он этому описанию.

— Что-нибудь еще?

— Джек!

Я проводил его до двери и сказал:

— Скажи приятелю, что я куплю его книгу.

— У вас жестокое сердце, Джек Тейлор.

— Все так говорят.

И я захлопнул дверь.

В тот день телефон звонил не переставая. Я его не слышал. Я был в далеком улете.

* * *

В тот день вы обретете уединение, к которому так давно стремились.

Не спрашивайте меня, когда это случится или каким образом, в пустыне или в концентрационном лагере. Это не имеет значения. Поэтому и не спрашивайте меня, я все равно не скажу.

Вы не узнаете, пока туда не попадете.


Томас Мертон. «Семиэтажная гора»

~ ~ ~

Любителям poitin часто снятся одни и те же сны. В начале шестидесятых популярностью пользовалась сентиментальная пластинка под названием «Скажи Лауре, что я ее люблю». Парень в этой песне погибает, разбившись на мотоцикле. Мне тоже приснился похожий сон. Парнем был Джефф на своем «харлее», а моя Лаура звала меня по имени. Я был весь покрыт лебедиными потрохами, и Кленси наступал на меня с мачете в руке.

Пришел я в себя на заднем дворе под проливным дождем. Понятия не имел, как я туда попал. Рядом валялись осколки разбитой о стену бутылки из-под зелья.

Я вполз в прихожую, где меня вывернуло наизнанку, причем блевотина потоком стекала по промокшей одежде. Жутко мучила жажда. Я умудрился встать и содрать с себя грязные тряпки. Засунул их в стиральную машину и поставил ее на максимум. Затем пришлось снова ее открыть, причем вода потекла на пол, и насыпать туда стирального порошка. Снова захлопнул. Побрел в кухню и отыскал банку «Хейнекена». Порезал пальцы, пока открывал банку. Пробормотал: «Благодарю тебя, Господи».

Выпил половину и тут же все выблевал. Взобрался наверх и включил душ. Простоял под обжигающей водой минут пять, медленно вытерся. Болело все тело. Ничто не достает тебя так, как эта uisce beatha. Ничего удивительного, что мужики в Коннемаре пьют в пост шерри в порядке наказания. Я натянул джинсы и футболку. К моему ужасу, на футболке оказалась надпись. Когда я смог сфокусировать взгляд, то прочел: «Я выпивоха».

Мать твою.

Я лег на кровать и отключился. Проспал до позднего вечера. Снова снились кошмары. Проснулся резко, сердце колотилось. Меня снова рвало, поэтому я содрал все постельное белье. Опять принял душ, почувствовал себя чуть лучше. Внизу начал искать лекарство от похмелья. Нигде ни капли, абсолютно ничего. Выпил все, что было в доме. Придется выйти. Надел последние чистые джинсы, свитер и шинель. Плотно застегнул ее. Тут меня охватил дикий озноб. Мертвецкий холод. Зазвонил телефон, и я едва не решил не снимать трубку. Если бы я ее не снял, события, возможно, пошли бы иным путем. Может, и нет, но я постоянно об этом думаю.

Я снял трубку и сказал:

— Слушаю.

— Джек, это Трубочист.

— Да?

— Мы его взяли.

— Что?

— В Антлоне, он там работал с бездомными.

— Господи.

— Он просил вас позвать.

— Зачем?

— Не знаю. Вы хотите его видеть?

— Гм… Ладно.

— Я пришлю за вами Мики.

— Скажите ему, я буду «У Нестора».

— О'кей.

Я направился в паб. Джефф стоял за стойкой, выглядел собранным и здоровым. Охранник, сидевший на своем месте, сказал:

— Спаситель лебедей.

Я его проигнорировал. Джефф заметил:

— Не слишком хорошо выглядишь, Джек.

— Что в этом нового? Ты же, наоборот, так и сияешь.

— Спасибо, приятель. Я у тебя в долгу.

— Ну да, налей-ка мне пинту и порцию виски.

Он секунду поколебался, и я спросил:

— В чем дело?

Он приготовил напитки. Охранник снова вылез:

— Ты герой, Джек Тейлор.

— Отвали.

Джефф поставил напитки на стойку:

— За мой счет.

Я вынул деньги и возразил:

— Нет, спасибо.

Взял выпивку, но руки так тряслись, что я вынужден был поставить все обратно. Джефф сделал движение, чтобы помочь, но увидел мое лицо и отступил. Я взял стопку виски обеими руками и выпил. Часовой замер. Я сказал:

— Ну, что я тебе говорил?

Он уставился в свою наполовину пустую кружку.

Виски ударило по моему желудку как ракета. Я почувствовал, как к лицу прилила кровь, и понял, что за секунду обрел то, что называют «загаром баров». Внутри становилось все теплее, и я вскоре расслабился. Через несколько секунд я уже смог поднять пинту одной рукой, куда только дрожь подевалась. Хотел попросить Джеффа принести еще виски, но в этот момент около меня возник Мики и спросил:

— Развлекаетесь?

— Тебе что-нибудь нужно?

— У нас нет времени. У нас у самих нечто вроде вечеринки.

Он противно ухмылялся. Я сказал:

— Есть еще время быстренько принять.

Я заказал двойную порцию и предложил Мики:

— Присоединяйся.

— Не думаю.

— Как хочешь.

Я прикурил сигарету от серебряной зажигалки. Мики заметил:

— Это зажигалка Трубочиста.

— Ну и что?

Он не нашелся, что сказать. Я выпил виски, подождал, пока оно подействует, и сказал:

— Пошли.

— Будь осторожен, Джек, — сказал мне вслед Джефф.

Я не ответил: Виски на время лишило меня речи.

Мики припарковал фургон у самого паба. На вид здорово побитый, но внутри все явно сделано на заказ. Там вполне можно было комфортно жить. Я заметил:

— Приятная перемена.

— У меня руки тем концом приделаны.

Он включил передачу и смешался с потоком машин. Я спросил:

— Куда мы едем?

— На Хедфорд-роуд, там жилой квартал.

В его голосе явственно ощущалось презрение. Я не заглотил наживку, поэтому он взглянул на меня и сказал:

— Я не тинкер.

— Что?

— Вы же решили, что я один из них.

— Будет тебе, Мики. Я ничего не предполагал. Тебе, верно, трудно поверить, но я вообще о тебе не думал. Я же встречался с тобой… сколько раз? Однажды?

— Дважды.

— Дважды?

— Я ездил с вами к Тирнансам, помните? Разумеется, для вас мы были лишь бандой тинкеров.

Я покачал головой, достал сигареты и полез за зажигалкой. Он сказал:

— Мне бы не хотелось, чтобы вы курили в моем фургоне.

Я щелкнул зажигалкой:

— А я плевать на это хотел.

У Вудквэй он сказал:

— Когда мне было четыре года, мать вытащила меня на улицу в полночь. Мы с ней дошли до Фэер-Грин. Там она сорвала с себя одежду. Она делала это каждый раз, когда допивалась до определенного состояния.

Я не ответил, и он продолжил:

— Ее сбил фургон, она умерла мгновенно. Да она все равно ничего бы не почувствовала: была в стельку пьяной. Тинкеры меня усыновили.

— Почему?

— То был их фургон.

— А остальная семья?

— Мы жили с ней вдвоем… если не считать выпивки. В квартире в Рахуне, помните эти дома? Туда и собаку нельзя поселить. Гетто Голуэя, как в Америке.

Я затоптал окурок на полу и сказал:

— Тогда почему ты остался? Ты же уже взрослый.

Мы уже подъезжали к большому дому. Он сказал:

— Уж вы-то лучше других должны знать, что нельзя вернуться.

Когда мы вылезли, я спросил:

— Чей это дом?

Это было большое трехэтажное строение с гаражом. От него так и разило деньгами, причем большими деньгами. Я не мог видеть лицо Мики, но расслышал издевку в его голосе:

— Трубочиста. Кого же еще?

* * *

Жизнь — разновидность кошмара. Все бы ничего, но надоедает. Когда вы слабеете, враги и воры не оставляют вас в покое. Даже тогда всякая мразь процветает и бравирует своей безжалостностью. Если вы заболеваете, вам прежде всего требуется хороший адвокат. Когда вам вручают смертный приговор, туда добавляют новые, отредактированные правила борьбы. В зависимости от ваших обстоятельств вам приходится либо отступить, либо залечь поглубже. Вы слабы.

Смерть предпочтительнее ежедневного отступления.


Гарольд Бродки. «Эта дикая тьма»

~ ~ ~

Мики провел меня в дом по коридору, стены которого были увешаны черно-белыми фотографиями. Старый Голуэй. Женщины в шалях, мужчины в матерчатых кепках. Может быть, во мне говорило виски, но мне то время казалось лучше. Мы прошли в гостиную, уставленную антиквариатом и кожаной мебелью. Огромный открытый камин. Перед ним стоял Трубочист, опершись о мраморную каминную доску. В комнате находились еще трое молодых людей в спортивных костюмах. Трубочист резко спросил:

— Что вас задержало?

Вопрос был адресован Мики, который взглянул на меня и ответил:

— Пробки на дорогах.

Трубочист повернулся ко мне и спросил:

— Пить будете?

Мики издал такой звук, будто подавился. Я ответил:

— Спасибо, с меня уже хватит.

— Я отведу вас к нему.

Он провел меня через дом. В другой комнате женщина и трое детей смотрели передачу «Кто хочет стать миллионером?». Я слышал, как Крис Таррант спросил:

— Ответ окончательный?

Мы вошли в гараж. Голый Рональд Брайсон был привязан к кухонному стулу. Рядом с ним электрообогреватель.

— Я вас оставлю.

Перед Брайсоном стоял еще стул. Его голова склонилась на грудь, казалось, он спит. Его кожа была белой как мел, ни единого волоска. Я не разглядел синяков и почувствовал облегчение.

— Рональд.

Он резко поднял голову, весь рот в крови. Не сразу сфокусировал глаза. Потом произнес:

— Гря… грязный пес.

Зубов не было, десны покрыты засохшей кровью и слюной. Речь искажена, почти невозможно разобрать, что он говорит. Поэтому привожу его слова так, как я их разобрал.

Я сказал:

— Ты хотел меня видеть.

Он напрягся, пытаясь разорвать веревки, и сказал:

— Они выдрали мне зубы плоскогубцами.

Я пожалел, что не согласился выпить, когда Трубочист предлагал. Он сказал:

— Джек, ты должен сказать им, что произошла ужасная ошибка. Я знаю, я плохо себя вел, но я не убивал этих людей.

— Нет, убивал.

— Джек, пожалуйста! Во мне есть что-то такое, что заставляет меня все время пытаться привлечь к себе внимание. Я позволяю людям думать, что я совершил все эти ужасы, но на самом деле… — Его голос стал еле слышным. — Это всего лишь игра. Я хорошо работаю, но иногда становлюсь вроде одержимого. Я набрасываюсь на людей, которым помогаю, и начинаю притворяться, что совершаю преступления. И тогда мне приходится переезжать. Ты можешь проверить. В Лондоне… такое много раз случалось, но это все фантазия.

Я закурил сигарету и сказал:

— Ты изгадил мой дом, звонил, пугал мою девушку.

— Я только хотел привлечь твое внимание. Чтобы ты решил, что я тебе ровня.

Я встал, и он закричал:

— О господи, Джек, не уходи.

Я наклонился к нему поближе. Страх исходил от него подобно дыму. Я сказал:

— Даже если бы я поверил всему, что ты рассказал, есть одна вещь, от которой тебе не отвертеться.

— Что, Джек? Скажи мне… я все смогу объяснить… абсолютно все.

— Рука.

Мне показалось, что он искренне изумился. Он спросил:

— Какая рука?

— У одной из жертв была отрублена рука и оставлена на пороге. А я получил пластиковую руку по почте. Откуда тебе об этой руке знать, если ты не сам все сделал?

— Джек, клянусь, я ничего ни о каких руках не знаю. Никогда ничего тебе не посылал. Господи милостивый, ты должен мне поверить.

— Я не верю.

Я повернулся, чтобы уйти, и он начал рыдать, умоляя меня вернуться. Я закрыл за собой дверь и прошел в гостиную. Трубочист спросил:

— Он признался?

— Нет.

Трубочист посмотрел мне в глаза и спросил:

— Какое ваше последнее слово?

— Он это сделал.

— Ладно. Мики отвезет вас назад. Я приеду через несколько часов, и мы рассчитаемся.

На обратном пути мы не разговаривали. Я услышал, как часы пробили полночь, и подумал:

— В полночь плохо одному.

Когда я вылезал из машины в Хидден Вэлли, Мики сказал:

— Я начал читать стихи. Кого из поэтов вы порекомендуете?

Я некоторое время молчал, делая вид, что размышляю, потом ответил:

— А мне насрать, кого ты читаешь.

Оказавшись дома, я решил почитать — почти боялся продолжать пить в том же темпе. Выбрал Честера Хаймса: он злобный и забавный. В «Примитиве» я подчеркнул следующий абзац:


Но в этот момент пробуждения, пока ее разум еще не восстановил свою невозмутимость, не разобрался в своих аргументах, не определился в антагонизмах и не прибегнул к рационализации, в этот момент эмоциональной беспомощности… она не могла во всем обвинять мужчин. Было время для слез, днем можно было лгать, но утро было временем для страха.


Я задремал в кресле. Раздался звонок в дверь, и я, шатаясь, поднялся. Взглянул на часы. Пять. На пороге стоял Трубочист с бутылкой виски «Блэк Буш». Я провел его на кухню. Он сказал:

— Я принес гвоздику, можем соорудить горячую выпивку.

— Почему бы и нет?

Я вскипятил чайник, налил воду в кружки, положил туда гвоздику, сахар и налил виски. Протянул одну кружку ему и сел. Он сообщил:

— Дело сделано.

— Ладно.

— Вы хотите о чем-нибудь меня спросить?

— А вы скажете?

— Может, и нет.

Мы выпили, потом он налил нам по новой. Я сказал:

— Эта рука меня беспокоит.

— Что?

— Которая пришла по почте.

Он коротко рассмеялся, эдак невесело, и заметил:

— Это работа Мики.

— Что?

— Он часто ездит в Белфаст. Посчитал, что вас необходимо подстегнуть. Я много позже узнал. Ребята мне рассказали.

— О господи!

— В чем дело?

— Бог мой… дайте подумать.

Я попытался успокоиться, получше вспомнить, что говорил Брендон Флод. Сказал:

— Трубочист, я сейчас опишу вам человека. Хочу, чтобы вы выслушали очень внимательно и затем сказали, кто именно приходит вам на ум.

— О'кей.

Я набрал в грудь воздуха и начал:

— Молодой мужчина, слегка за тридцать, очень умный… единственный ребенок. Умеет работать руками, водит фургон, оборудованный по спецзаказу, сталкивался с полицией, но не по-крупному, скорее всего, кого-то избил. Вежлив, хорошо излагает, образован.

По мне ручьями тек пот. Трубочист не колебался ни минуты:

— Мики, а в чем дело?

— Ничего, простое любопытство.

Если бы он не валился с ног от усталости, возможно, он добился бы от меня ответа. Но он с трудом держал глаза открытыми. Поэтому пожал плечами, вынул конверт и протянул его мне:

— Премия. За хорошую работу.

— Я перееду.

— В Лондон?

— Нет, в гостиницу «Бейли».

— Но вы можете жить здесь.

— Спасибо, но самое время сменить обстановку.

Он встал, протянул руку и сказал:

— Еще увидимся, Джек Тейлор.

— Разумеется.

После его ухода я открыл конверт. Достаточно денег, чтобы долгое время ничего не делать. Я снова запечатал конверт.

На следующий день я уже сидел в «У Свини». Над набережной с криками метались чайки. Вскоре появился Билл Касселл. Казалось, он стал еще худее. Он сел на свое привычное место, я пристроился напротив. Положил конверт на стол и попросил:

— Посчитай.

Он посчитал и спросил:

— Тут порядком денег. Что ты хочешь? Убить кого-нибудь?

Я закурил, в последний раз взглянул на «Зиппо», подтолкнул зажигалку к Биллу и сказал:

— Его зовут…

Об авторе

Кен Бруен — ирландский писатель, лауреат различных литературных премий. Каждая его книга становится мировым бестселлером и держит читателя в напряжении до последней страницы. Ведущие литературные критики мира единодушны в одном: Бруен изобрел принципиально новый жанр, подняв детективный роман на высокий уровень.


«Джек Тейлор — романтический герой современного мира, который в любой ситуации верит в то, что справедливость восторжествует»

Boston Globe

«Новый роман Кена Бруена занял достойное место среди множества классических детективных историй»

Toronto Globe & Mall

«Бруену присущ особый, безупречный и лаконичный стиль. Он знает, как увлечь читателя динамичным повествованием и неожиданной развязкой»

Rocky Mountain News

«Реалистичный образ главного героя Джека Тейлора с его скверными привычками не только не вызывает отрицательных эмоций, но заставляет читателя полюбить его»

Miami Herald

Кен Бруен

цикл 'Джек Тейлор' и другие детективы. Компиляция. Книги 1-6

МУЧЕНИЦЫ МОНАСТЫРЯ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Посвящается Джону Кеннеди.


Друг мой, мне так тебя не хватает.


ПРОЛОГ

Девушка стояла на коленях и терла пол. На ней был бесформенный, изношенный комбинезон. Белоснежный фартук свидетельствовал о том, что обычно она работала в прачечной. Уже три часа девушка пыталась сделать так, чтобы пол блестел. Она знала, что работа не будет считаться выполненной, пока в полу не начнет отражаться ее лицо. Ребенок, от которого ее заставили отказаться, оставил глубокую рану в ее душе, и это мешало ей молиться.

Внезапно у девушки закружилась голова. Девушка наклонилась и вытерла лоб тряпкой, заткнутой за отворот рукава. В этот момент она услышала звук шагов, стук каблуков по дощатому полу. К ней подошла монахиня. Голос напоминал удар хлыста.

— Кто разрешил тебе бросить работу, ленивая потаскушка?

Девушка по опыту знала, что отвечать не следует, но слегка приподняла голову, чтобы посмотреть, кто из монахинь подошел к ней. Свист тяжелых черных четок, рассекавших воздух, был настолько неожиданным, что она не успела пригнуть голову, и удар пришелся по лицу, распоров щеку и оставив вспухший след над глазом. Кровь полилась потоком, пачкая чистый пол. Монахиня снова взмахнула четками, приговаривая:

— Взгляни, что ты натворила с полом, грязная уличная девка.

Девушка закусила нижнюю губу и изо всех сил старалась сдержать слезы. Если монахини видели девушек плачущими, то просто стервенели. Она мысленно обратилась к Господу, который так давно ее оставил. Родственникам она пожаловаться не могла — их не было. А монахиня тем временем поднимала четки для третьего смертельного удара.


Декабрь месяц суровый. Пошли они в задницу, эти приготовления к празднику. Если вы одиноки, они только раздражают вас на каждом шагу. Открываешь записную книжку и видишь список друзей, которым ты когда-то посылал рождественские поздравительные открытки. Теперь они все умерли или исчезли. По телевизору рекламируют игрушки для детей, которых у тебя никогда не было. По радио передают баллады, когда-то любимые и внушавшие надежды.

Говорят, настоящее одиночество испытываешь на кухне, когда готовишь еду для себя одного. Всего по одному — одна чашка, один столовый прибор, одна тарелка и, возможно, одна вшивая идея. Поживите долго в одиночку, и у вас выработаются навязчивые привычки. Как только вы заканчиваете есть, тут же моете тарелку. Почему? Кто, черт возьми, будет недоволен? Пусть это дерьмо копится неделю — кому какое дело? Так нет же, вы так не можете. Эти сложившиеся ритуалы — все, что связывает вас с человеческой расой, и самое паскудное, что вы сами это прекрасно осознаете.

Слушайте, я за последние годы сменил несколько мест жительства. У меня была квартира на набережной канала, и там я был если не счастлив, то вполне доволен. Меня оттуда выгнали, и я переселился в гостиницу «Бейли», одну из немногих частных гостиниц в Голуэе. Затем, в связи с делом, которым я занимался, мой статус несколько вырос, и я переселился в дом в Хидден Вэлли. Там было здорово. Получил удовольствие. Каменные полы, открытый камин, морозильная камера, соседи, книги… в деревянном шкафу… все как у порядочного члена общества. Но я все потерял, совершив самую большую ошибку в моей пестрой карьере. До сих пор чувствую вину, мучаюсь угрызениями совести. Эти мертвецы, они толпой приходят ко мне во сне, смотрят с молчаливым укором, как я ворочаюсь в постели и постанываю в тщетной надежде улизнуть от них.

Поэтому я пью. Я уже прожил отведенный мне срок и теперь живу взаймы. Я должен был давным-давно откинуть копыта. Очень часто я жалею, что этого не произошло.

Первые две недели декабря я не пил. Готовился. Я понимал, что не сумею пережить это фиаско трезвым, поэтому временно изображал хорошее поведение. Еще одна иллюзия алкоголиков. Это вранье необходимо тебе почти так же, как выпивка. Ты цепляешься за него, как за молитву. Непрерывно идет дождь, мерзкий холод пробирает до костей. Между делом я всерьез пристрастился к кокаину, но на данном этапе отказывался даже от него. В итоге меня трясло, плюс к дурному настроению, — по полной программе.

Я снова жил в гостинице «Бейли». Хотя гостиница расположена рядом с туристическим бюро, ее не просто найти, и она выжила, невзирая на все трудности. Хозяйка, вдова лет восьмидесяти с гаком, почему-то относилась ко мне хорошо и продолжала держать для меня номер, несмотря на мои бесконечные эскапады. Она почему-то считала, что когда-то я ей помог. Но если такое и в самом деле случилось, я забыл, когда это было и где. Мне нравилось, что она не перемывает мне косточки. Возможно, причина в том, что мы оба — экземпляры из Красной книги под названием «Старый Голуэй» и наше время сочтено. Когда нас не станет, гостиницу превратят в роскошные апартаменты, и какой-нибудь яппи станет попирать наши бренные останки.

Весь персонал гостиницы состоял преимущественно из Джанет, женщины такого же преклонного возраста, как и хозяйка. Она одновременно была уборщицей, горничной, подручной на кухне и самой религиозной женщиной из всех, когда-либо встреченных мною. Джанет считала, что я шишка, потому что читал много книг. Это старое ирландское поверье, которое, увы, обманывает все меньше и меньше людей. На стене в моей комнате висел календарь. На обложке было изображено святой сердце, и каждому дню соответствовали афоризмы, призванные поднимать ваш дух. Не могу сказать, что они преуспели с моим духом. Восемнадцатое число выделялось как маяк. Это был день рождения моего отца. И день, когда я снова начал пить. Когда я подношу стакан к губам, я знаю, что каждый глоток помогает мне прожить еще несколько нестерпимых часов. Я все хорошо продумал. Купил четыре бутылки черного «Бушмилла» и двадцать четыре банки «Гиннеса», каждая по пинте, и унцию кокаину. Я не шучу, это все для начала. Для Рождества в одиночестве совсем неплохая задумка. Пришел день, и я бросился в атаку. Продержался неделю, пока не случился обморок и я снова не оказался на больничной койке. Они там вовсе не были мне рады, даже объявили бойкот. Им не хотелось мною заниматься: они знали, что я снова пью. В середине января я вернулся в «Бейли», стараясь урезать количество выпивки, отказаться от кокаина, и в результате вляпался в депрессию похуже ада. Сидел на краю кровати и мысленно повторял строчки Энн Кеннеди.


Похоронные инструкции


Вот такие строчки:


Возможно, ты знаешь это место

Именно туда положили

Пепел Мэрилин

В бледный мраморный склеп

Напротив нашего фамильного.


Попробуй разберись.

Я не могу.

Есть в Бэлхэме паб специально для сумасшедших. Находится примерно в ста ярдах от игрового зала, что удобно. Даже у персонала крыша основательно набекрень. Когда мне больно, а такое случается часто, я иду туда и общаюсь. Там вы всегда встретите человека, который повидал ад изнутри. Вскоре после женитьбы я отправился туда, заказал пинту виски и принялся размышлять о своем будущем. Сидевший рядом со мной парень бросил в пинту пива таблетку растворимого аспирина.

Я воздержался от вопросов.

Он сказал:

— Тебе смерть как хочется спросить.

Я взглянул на него. На шее татуировка, в виде не то якоря, не то свастики. Шрам от левой брови до верхней губы. Как это часто случается, у него были добрые глаза. Разумеется, в них скрывалось безумие, но невозможно удержать эту мягкость, сохраняя трезвый рассудок. Я сказал:

— Если тебе самому хочется рассказать.

Нейтральная территория. Он подумал над моим ответом и проговорил:

— Помогает от похмелья.

— Точно.

Затем он очень-очень осторожно сдвинул стакан влево и крикнул бармену, чтобы тот принес тоник. После чего сказал:

— Вся хитрость в том, чтобы не выпить.

В тот самый день и еще пару других на мне было обручальное кольцо. Яркое, сияющее кольцо, в этом мире оно символизировало чужие края. Парень заметил сверкание:

— Вы женаты?

— Угу.

— Знаете, что в этом лучшее?

— Нет.

— Никто не может назвать вас геем.

Недавно я в очередной раз получил привычное письмо.


МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ


До нашего сведения дошло, что Вы так и не вернули один предмет из выданного Вам обмундирования.

Напоминаем о статье 59347 Инструкции по обмундированию и оборудованию, с. 25. Данный предмет № 8234, форменная шинель, является собственностью государства. Мы надеемся на скорейшее возвращение данного предмета.

С уважением, В. Косгроув.

Я сделал то, что делал всегда.

Скомкал письмо и бросил через комнату. Я получал подобные письма с небольшими вариациями в течение многих лет. Где бы я ни жил, у канала, в «Бейли», в Лондоне или Хидден Вэлли, эти письма всегда меня находили.

Я служил в полиции. Если эти годы и не были самыми счастливыми, они, по крайней мере, были самыми разумными. Я учился в Темплморе и очень неплохо начинал, мог бы сделать карьеру. Сейчас трудно поверить, но тогда мне все это нравилось. Когда я в первый раз вышел в форме на улицу — пуговицы надраены, фуражка набекрень, в руке дубинка, — я действительно думал, что могу что-то изменить. Первое событие, заставившее меня очнуться, произошло примерно через месяц после начала службы. Я был на ночном дежурстве вместе с сержантом постарше. Мы получили вызов: домашняя разборка. Когда мы приехали, пьяный муж бродил по улице вокруг запертого дома. Сержант сказал:

— Если придется его арестовывать, стой сзади.

Я решил, что он сомневается в моей смелости. Когда мы начали разговаривать с пьяным, тот вошел в раж, принялся материться, и мы его предупредили. Он посоветовал нам пойти куда подальше. Сержант велел его арестовать и подмигнул мне. Исполненный юношеской бравады, я подошел к пьяному мужику, лицом к лицу, и тот облевал меня с головы до ног. Я до сих пор слышу, как ржал сержант. Последующие несколько лет выдались хорошими, пока я не стал брать на себя слишком много. Это не нравилось начальству, и меня выгнали. Я оставил себе шинель — она напоминала мне о единственном серьезном шансе, который дала мне жизнь.

Это одеяние было последней ниточкой, связывавшей меня с моей несостоявшейся карьерой. И доказательством того, что все это когда-то было.

Когда я работал над предыдущим делом, мне предоставили дом в Хидден Вэлли. Используя любимую фразу лондонцев, можно сказать, что я жил на широкую ногу. Все закончилось катастрофой. Я вернулся в гостиницу «Бейли». Когда смотришь на миссис Бейли, то кажется, что она видела еще знаменитостей 1916 года. У нее была та чистая, свежая кожа, которую запатентовали монашки. В глазах — смесь мудрости и озорства. Разве существует более удачное сочетание? Как-то она мне сказала:

— Здесь всегда для вас будет комната.

Может быть, это и не признак изобилия, но это редкое богатство. Мою старую комнату занял ушедший в отставку судья. Он тоже был из старожилов города, ничего иного ему и не требовалось, чтобы здесь поселиться. Мне отвели мансарду. Мне там понравилось. Окно в крыше давало иллюзию света. Имелось все необходимое:

          душ

          чайник

          телефон

          телевизор.

Разобрал я вещи очень быстро. Снова у меня было только то, без чего не обойтись:

          старый костюм

          кожаная куртка

          предмет № 8234

          три пары джинсов

          ботинки «Бэлли»

          кроссовки.

И разумеется, мои книги.

И музыка:

          Джонни Дьюхан

          «Каубой Джанкиз»

          Джон Стюарт

          Вэн Моррисон.

* * *

Я построил дом и обнаружил — почему я так удивился? — что Торо был прав.

Если человек строит сарай, этот сарай становится его тюрьмой.


Гэри Полсен. «Паломничество на колесах»

~ ~ ~

В конце января, в понедельник, со мной случился алкогольный припадок. Ничего особенного. Но я снова оказался в больнице. Доктор склонился надо мной и сказал:

— Мистер Тейлор, вы хотя бы имеете представление, что с вами произошло?

— Нет.

— Следующий приступ вас убьет.

— Я буду осторожен.

Эскулап взглянул на мою карту, покачал головой и заметил:

— Тут не в осторожности дело. Вам нельзя пить.

Этот случай нагнал на меня страху. Выйдя из больницы, я не стал пить. Но такое со мной бывало уже тысячу раз. Рано или поздно страх улетучивается или я решаю: «А пошло оно все!» — и напиваюсь. Я погружался во все более глубокую депрессию. Невероятно трудно стало подниматься с постели. Ночью неведомое беспокойство заставляло меня пробуждаться практически каждый час. От обезвоживания я заставлял себя слезать с кровати и принимать душ. Еда меня не интересовала, но я пытался. Спросил себя: «Зачем беспокоиться?» Сбрил бороду и ужаснулся, увидев в зеркале свои ввалившиеся щеки. Но, черт возьми, зубы были просто великолепны.

Когда я занимался последним делом, меня навестили два братца. Если бы они жили в Америке, то считались бы отребьем. Здесь же они были «холостяками». В смысле, они сами предпочли такую долю. Они ненавидели всех, особенно цыган, которых здесь обзывали тинкерами. Я на них работал, на тинкеров. Я вернулся с похорон под мухой, держа в руке пакет с чипсами, — настоящая ирландская нирвана, или, как бы сказали радетели языка, «TirnanOg».[1] Братцы засадили мне по зубам ломом. Долгие недели в кресле зубного врача — и у меня сияющая улыбка.

Я как-то слышал, что депрессию сравнивали с нахождением под толстым слоем мутной, дурно пахнущей воды, без всякой надежды вырваться на поверхность.

Очень верное сравнение.

Каждый следующий день был тоскливее, чем предыдущий. Наилучший момент наступал, когда я укладывался в постель и засыпал, прекращая сознательное существование. Если можно было чем-то утешиться, так это только мыслью о самоубийстве. Дерьмово, когда такая мысль — единственный луч света. Несколько месяцев назад я пьянствовал в кабаке на обочине Мерчантс-роуд. Меня туда привлекло ощущение опасности, которое, казалось, можно было пощупать. Русский матрос, застрявший на суше на восемь месяцев, продал мне пистолет «хеклер и кох» 32-го калибра. Клеевая штучка. Я удивился, что он мне достался, причем очень дешево.

Часто ночами я держал пистолет в руке и думал: «Одно движение вверх — и нажать на спусковой крючок…»

Не могу сказать, почему я этого не сделал. Попытался вернуться к книгам. Всегда оставалась возможность почитать. Что бы ни случалось, я всегда мог почитать. Я больше не работал. Самыми надежными моими друзьями были:

          Томас Мертон

          Нелсон Алгрен

          Уолтер Мэкен

          Фрэнсис Томпсон.

Нет.

Я не мог читать.

Вернулся к писателю, который познакомил меня с мраком. Дерек Реймонд, основатель английского нуара, «черной» серии. Еще его звали Робин Кук. Всю свою жизнь он был сродни криминалу, во всем увечным. Образование он получил в этом «очаге мужеложства», Итоне, что явилось, по его словам, «великолепной подготовкой к самому разнообразному злу». Движимый смертельной скукой, он перебрался сначала в Париж, поселившись в легендарном отеле «Бит», а затем в Нью-Йорк, в Истсайд. Первый из его пяти браков закончился катастрофой через шестьдесят пять дней.

Мой собственный брак повел себя аналогично. Еще четыре брака в мои планы не входят.

Реймонд писал:


Я понял, что дела обстоят скверно, когда я пришел домой, поставил пакет с продуктами на кухонный стол и ужасно закашлялся.


Ничего удивительного, что он мне нравится.

Он написал несколько книг и приобрел верных последователей. Его переводили, но денег это не принесло, только хорошие отклики. Реймонд на это плевал. Он писал:


Я наблюдал за такими людьми, как Кингсли Эмис, карабкавшимися вверх по эскалатору, тогда как эскалатор, идущий вниз, был в полном моем распоряжении.


Вот за что я люблю его больше всего.

Ему было уже почти пятьдесят, когда он начал писать серию романов, которую назвал «Фэктори». Совершенно беспросветные триллеры; главный герой мучился от личной трагедии и был одержим смертью людей, на которых абсолютно всем было наплевать. В этих книгах вы знакомитесь с Лондоном, впавшим в отчаяние. Городом, подверженным «злой психической погоде».

Кульминацией творчества Дерека Реймонда стала поразительная книга «Я была Дорой Суарез». В своем романе «В трауре» он писал:


Если бы не мучила меня вина, я не знал бы, где пролегает дорога в ад… она была моим утешением в течение пятидесяти лет безразличия к жалкому состоянию мира, ужасному путешествию через мою собственную вину и вину других.


Рак печени и алкоголь вывели его из игры в возрасте шестидесяти трех лет. Я расставил его книги вдоль стены, подобно ряду пуль, которые осталось только загнать в обойму. В последние годы Реймонд жил в маленькой спартанской квартирке в Уиллесдене.

Если бы я не горевал по нему тогда, я бы восполнил это упущение сейчас.

Я чувствовал его палец на спусковом крючке моего «хеклера и коха».

Когда я занимался своим последним делом, я прибегнул к помощи одного крутого мужика по имени Билл Касселл. Я попросил его организовать защиту молодой девушки, и он выполнил мою просьбу. Затем я еще глубже влез в долги, попросив его убрать убийцу. Дал Биллу кучу денег, но все равно он теперь в любой день имел право попросить меня об услуге. Если вы в долгу у такого человека, отказать ему вы не можете. И ужасно ждать и гадать, о чем же он попросит. Он тогда меня заранее предупредил, но я все равно согласился на сделку. Но помнил: он мужик суровый, даже полицейские обходят его стороной. Для него не существует периметров, нет линии, которой он бы не пересек, и вам остается лишь надеяться, что вы не тот человек, ради свидания с которым он пересекает эту линию. Билл позвонил вечером в воскресенье. Начал он со слов:

— Тебя нелегко найти.

— Ты умудрился.

Он хмыкнул:

— Угу.

— Как здоровье, Билл?

Какое может быть здоровье с раком печени? Но мне казалось, я должен спросить. Он ответил:

— Хреново.

— Мне жаль, Билл.

— Ты знаешь, зачем я звоню, Джек.

— Пора отдавать долги?

— Угадал.

— Что ты хочешь?

— Не телефонный разговор. Завтра в двенадцать в пабе «У Свини».

— Я не пью сейчас.

— Слышал. Это не займет много времени.

— Наверное, я должен этому радоваться.

— Чем богаты — тем и рады.

— Ладно, я буду.

— В двенадцать, Джек. Не опаздывай.

Клик.

Депрессия давила на меня, как цементный блок Я знал, что рано или поздно Билл позвонит, но сейчас я даже не мог толком взволноваться. Все дела с Биллом требовали сосредоточенности. Я заставил себя надеть пальто и пойти прогуляться. Хотя мне хотелось лишь свернуться где-нибудь в уголке и заплакать. Когда я проходил мимо конторки, меня окликнула миссис Бейли:

— Мистер Тейлор! Джек, пожалуйста.

Я знал, она никогда себе этого не позволит. Ее лицо выражало озабоченность.

— Все в порядке?

— Слегка простыл.

Мы немного помолчали. Потом она сказала:

— Вам бы не помешал тоник.

— Верно.

У миссис Бейли был такой вид, будто она могла еще много чего сказать, но она воздержалась, лишь заметила:

— Если я могу чем-то помочь…

— Спасибо.

Я направился к Эйр-сквер.

Там крутилось много народу, и все с фляжками с сидром и бутылками пива.

          Выпивка,

          выпивка,

          выпивка.

Я отправился в паб «У Нестора». Джефф стоял за стойкой. У него был удивительно здоровый вид. Его подружка Кэти недавно родила ребенка, страдающего болезнью Дауна. Джефф сказал:

— Господи, Джек, где ты пропадал?

— Не высовывался.

— И у тебя все в порядке? А то ты выглядишь так, будто за тобой привидения гоняются.

— Привидения, говоришь? Я бросил курить, пить и баловаться кокаином. С чего бы мне хорошо выглядеть?

Он явно поразился:

— Даже не куришь… и кокаин… Ну, ты даешь, Джек.

Часовой, пребывавший с самого Рождества в полуобморочном состоянии, поднял голову, сказал: «Молодец» — и снова упал головой на стойку.

В те дни, когда я пил в баре «У Грогана», у стойки в разных ее концах всегда сидели два мужика, на которых были одинаковые грубые куртки, матерчатые кепки и штаны из синтетики. Я звал их часовыми. Перед каждым всегда стояла наполовину опорожненная кружка пива. Неважно, когда вы заходили, уровень пива всегда оставался одинаковым. Когда паб перешел в другие руки, у одного из часовых случился инфаркт, а второй переместился в паб «У Нестора». Джефф сказал:

— Тут молодой парень заходил, тебя искал.

— Молодой?

— Примерно лет двадцати пяти.

— Действительно молодой. И чего он хотел?

— Что-то насчет работы.

— Он назвался?

Джефф порылся в кипе газет, нашел ту, что была нужна, и прочитал:

— Терри Бойл.

— Что ты можешь о нем сказать?

— Ну… вежливый. Ах да, на нем был приличный костюм.

— И что из этого следует?

— Не знаю. Если он снова зайдет, его о чем-нибудь спросить?

— Ага, спроси, где он купил свой костюм.

Я вернулся в гостиницу, бормоча себе под нос: «Видишь? И совсем это нетрудно. Ты был в пабе, не пил, вел себя хорошо».

Уже улегшись в кровать, я задал себе вопрос: «Тебе от этого лучше?»

Ни хрена.

* * *

Мы много раз читали, что вы, Гражданская полиция, ответственная за соблюдение порядка, общественное спокойствие и безопасность… безоружная полиция.


Вы действительно безоружны, поскольку вам не выдают оружия в материальном смысле, но вы вооружены значительно более мощным оружием — бдительностью, прилежанием и разумным мужеством.


Папа Пий XI

~ ~ ~

Я прочитал, что написал Альварез о самоубийстве, в его книге «Свирепый Бог». Дошел до главы, где он описывал свою собственную неудачную попытку самоубийства.

Как бы то ни было, я не хотел опростоволоситься. Почитаем, что пишут по этому поводу специалисты.

Вот что:

«Большинство самоубийц сообщает о своих намерениях, хотя не обязательно словесно».

Я потянулся за сигаретой, но сообразил, что я не курю.

Продолжим.

В Америке, там с потенциальными самоубийцами целая служба работает: их расспрашивают, уговаривают, направляют туда, где им могут помочь. Я об этом как-то в газете читал.

Выходило, что они выслушивают потенциального самоубийцу и срочно оказывают ему профессиональную помощь. Наиболее трудный период для тех, кто решил покончить с собой, — три недели. Потенциальные самоубийцы часто говорят что-то вроде: «К Рождеству меня уже не будет» или «До лета я не доживу».

Затем я покопался в мудреной медицинской литературе, пока не прочел следующее: «Швейцары часто первыми осознают, что человек всерьез собирается покончить с собой. Их обязанность, их долг направить потенциального самоубийцу туда, где ему смогут оказать помощь».

Я бросил читать. По крайней мере, теперь я могу себя как-то называть. Потенциальный самоубийца, ПС, совсем как постскриптум к письму. Швейцары? Жаль, у меня нет никого на эту роль.


«У Свини» — крутое заведение. Любого, забредшего сюда случайно, быстро выпроваживают за дверь.

«Добро пожаловать» тут не дождешься. Сколько я помню, бал здесь всегда правил Билл Касселл. Когда я вошел, все замолчали. Но, разглядев, кто я такой, заговорили снова. Я был, по крайней мере, знакомым. Билл сидел за своим обычным столиком и выглядел еще хуже, чем в последний раз. Однако глаза у него были все такие же ясные и пронзительные. Он сказал:

— Я заказал кофе.

— Отлично.

Я сел напротив. Бармен принес кофе. Мы молчали. Когда бармен отошел, Билл сказал:

— Не больно хорошо выглядишь, Джек.

— Чистая жизнь меня убивает.

— Ты задолжал мне дважды.

— Верно.

— Ну, я готов все списать, если ты выполнишь одну работу.

— Ладно.

Билл откинулся на спинку стула и впился в меня глазами:

— Ты что-нибудь слышал о прачечной Магдалины?

— Девочки Мэгги?

В его глазах вспыхнул гнев, и он рявкнул:

— Не смей их так называть!

Так звали девушек, живших в монастыре Святой Магдалины. В пятидесятые годы родственники или Церковь отправляли в монастырь девушек, родивших вне брака. Условия там были ужасающие, над девушками страшно измывались. Только совсем недавно все эти факты стали достоянием общественности.

Билли спросил:

— Ты мою мать помнишь?

— Нет.

— Она тоже там была. Едва выжила. Они обрили ей голову, завертывали в мокрые простыни. Но ей удалось сбежать. Она встретила моего отца, и у них родился я. Я про все это узнал уже после ее смерти, от отца. Там была женщина, ее звали Рита Монро. Она помогла моей матери убежать.

Билл замолчал. Казалось, рассказ отнял у него все силы. Я дождался, когда он немного оправился, и спросил:

— Что я должен буду сделать?

— Найти Риту Монро.

— А сам ты ее найти не можешь?

— Я пытался.

— Но столько времени прошло, она могла умереть.

— Пусть так. Но если она жива, я хочу поблагодарить ее лично.

— Господи, Билл, тут неизвестно, с чего начинать. Она была монахиней?

— Нет, она там просто работала. У тебя есть дар находить людей, непонятно, как тебе удается, но ты обычно выполняешь работу.

— Я попытаюсь.

— Ты уж расстарайся, Джек. Может, ты не в курсе, у меня теперь есть еще один парнишка, кроме того, которого ты знаешь, такого громилы в белом спортивном костюме. Его ты можешь увидеть, но моего нового парня, его тебе видеть совсем не захочется. Никогда. Я его использую, чтобы… Как бы это выразиться… покончить с долгами. Он из Дублина. Можешь мне поверить, тебе не захочется его видеть. Ты его сначала унюхаешь, потому что этот психованный хрен постоянно жует фруктовую жвачку. Он появляется за твоей спиной, и тебе кажется, что вокруг тебя распылили освежитель воздуха. Я тебе расскажу… Нев, он нечто.

Я ничего не сказал. Не мог отвести глаз от бара. Бутылки со спиртным манили меня. Билл заметил:

— И не пей.

Я решил, что разговор закончен, и поднялся, чтобы уйти, но он сказал:

— Ты наверняка слышал про меня всякие истории.

Этих историй с непременным жестоким финалом-расправой были сотни. Я кивнул, и Билл сказал:

— Про то заведение фастфуд. Все это враки.

Эту историю повторяли чаще всего. Хозяин задолжал Биллу деньги и не платил. Говорили, что Билл сунул его головой в кипящее масло. Билл сказал:

— Я не пихал в жир его морду.

— Я все равно никогда не верил этим россказням.

Он посмотрел мне прямо в лицо и проговорил:

— Это были его яйца.


Расставшись с Биллом, я ощутил прилив бодрости. Не так чтоб очень, но достаточно, чтобы ответить поздоровавшемуся со мной человеку. Это был первый просвет за долгие дни тьмы. Я не думал, что мне удастся найти Риту Монро, но попытаться стоило.

Я начал сразу же, как вернулся в гостиницу. Спросил миссис Бейли:

— Вы когда-нибудь слышали о Монро?

— Из Голуэя?

— Не знаю… Рита Монро.

Она основательно задумалась, потом сказала:

— Нет. Имя необычное, я бы запомнила. Спросите Джанет. Она знает всех.

Джанет тоже не знала. Затем в телефонном справочнике я обнаружил десять Монро. Позвонил всем. Никакой Риты даже среди родственников. Просмотрел церковные записи и снова вытянул пустышку. Разумеется, Рита могла выйти замуж. Мне нужен был кто-то, знавший о монастыре Святой Магдалины. Я прошелся по Фостер-стрит, где этот монастырь находился. Он был давно разрушен, и на его месте построены роскошные апартаменты. Интересно, а нынешние жильцы знают, что здесь было раньше? Вниз с холма спускался пожилой мужчина. Он шагал с превеликой осторожностью. Заметив мой взгляд, он сказал:

— Привет!

— И вам привет. Я вижу, вы коренной житель Голуэя.

— Здесь родился и вырос.

Он сказал это с гордостью. Я продолжил:

— Вы помните монастырь Святой Магдалины?

Он взглянул на меня с раздражением, как если бы я усомнился в его здравом уме. И почти что прокричал:

— И почему бы мне не помнить?

— Да нет, я не хотел вас обидеть. Просто сейчас об этом редко от кого услышишь.

Мужчина сплюнул на дорогу и сказал:

— Лучше и не вспоминать. Натуральный концлагерь. Они были хуже нацистов.

— Кто?

— Все, кто заведовал там всем. Да гореть им в аду.

Высказавшись, он пошел дальше. Я зашел в паб «У Нестора». Часовой был на посту с привычной наполовину пустой кружкой. Джефф, принимавший товар, заметил:

— Джек, ты сегодня лучше выглядишь.

— Я и чувствую себя лучше.

— Что мне тебе налить, кофе?

— Разумеется. Могу я поговорить с Кэти?

— Ну да.

Он крикнул ей, затем повернулся снова ко мне и спросил:

— Ты над чем-то работаешь?

— Возможно.

— У тебя в глазах этот блеск. Конечно, ты меня не послушаешься, но, может, лучше не надо? Два последних дела едва тебя не убили.

— Тут другое.

— Надеюсь, в самом деле надеюсь.

Спустилась Кэти и первым делом крепко меня обняла. Она повела бровью:

— Ты бороду сбрил.

— Ну, что на это сказать? Если лучше не стало, то хотя бы какая-то перемена.

Кэти вгляделась в меня и вынесла вердикт:

— Тебя бы подкормить не мешало.

Я с удивлением слушал ее голос. Когда мы с ней познакомились, Кэти была крутым лондонским панком. Руки у нее были исколоты, и ругалась она похлеще мужика. Потом она встретила Джеффа и стала вести оседлую жизнь. В выражении ее лица еще можно было уловить следы Лондона, но для этого надо было постараться. Прежняя Кэти мне больше нравилась. Она заметила:

— У тебя глаза и кожа чистые.

— И что?

— Значит, ты завязал.

— Пытаюсь.

— Можно же воспользоваться помощью. Например, обратиться в Общество анонимных алкоголиков и к тем, кто помогает избавиться от наркотиков.

Я покачал головой, и она сказала:

— Практически невозможно соскочить в одиночку.

— Давай сменим тему, ладно? Мне нужна твоя помощь.

В прошлом Кэти много раз доказывала свою полезность. Она обладала талантом не только добывать информацию, но и делать это быстро. Она спросила:

— Что тебе нужно?

— Когда-нибудь слышала о монастыре Святой Магдалины?

— Нет.

— Ладно. Я пытаюсь найти женщину по имени Рита Монро.

— Без проблем. Я сейчас же займусь.

Кэти ни о чем больше не спросила, и я добавил:

— Разумеется, я тебе заплачу.

— Это будет впервые.


Брендан Флад — бывший полицейский, обретший веру. Во время нашей первой встречи он избил меня, переломал мне пальцы и бросил, посчитав мертвым. В результате кое-каких странных обстоятельств мы превратились почти что в союзников. Брендан помог мне раскрыть одно дело. Когда я в последний раз воспользовался его помощью, то позволил себе пренебречь его советом, и в результате погиб невинный человек. С тех пор я Брендана не видел.

Я позвонил ему, и он неохотно согласился встретиться. Как обычно, местом встречи он выбрал супермаркет. Там он с вожделением будет смотреть на огромные контейнеры, полные пакетов чипсов с перцем. Я предложу купить, но он откажется, скажет, что так себя наказывает. Я пришел первым, взял двойной чизбургер и молочный коктейль и занимался ими без особого аппетита, пока не появился Брендан. На нем была грубая куртка с кожаными заплатами на рукавах. Она была расстегнута, чтобы ничто не закрывало тяжелый серебряный крест, висевший на еще более тяжелой цепи. Я сказал:

— Спасибо, что пришел.

— На то воля Божья.

Я отодвинул еду, и Брендан заметил:

— Грех разбрасываться едой.

— Ты хочешь?

— Я воздерживаюсь.

— Разумеется.

Он сел, смиренно сложил руки и произнес:

— Надеюсь, вы перевернули новую страницу.

— Что?

— Вы отказались от многих из ваших пороков.

— Скорее они от меня отказались.

Брендан слегка улыбнулся, благость так и капала с уголков его губ.

— Наши молитвы были услышаны.

— Что?

— Мы нашей группой по вечерам во вторник молились за вас, называя по имени.

— Благодарю.

Он наклонился, положил ладонь на мою руку и проговорил:

— Теперь, когда вы вступили на новый путь, вы должны прийти и показаться. Люди говорят о многом.

— Не матерятся?

Он отдернул руку, как будто обжегся, и сказал:

— Осторожнее с насмешками, Джек Тейлор.

У меня начинала болеть голова, поэтому я перешел ближе к делу:

— Вы можете для меня кое-кого проверить?

Брендан отрицательно покачал головой и заметил:

— За вами постоянно следуют неприятности.

— Послушайте, тут совсем другое. Была когда-то женщина, Рита Монро, хороший человек.

Он подумал и спросил:

— Вы хотите найти эту женщину?

— Вот именно.

— Я помолюсь и спрошу у Господа указаний.

* * *

Если вы всю свою жизнь проводите на шоссе, — подумал он, — вы не запомните абсолютно ничего.


Руперт Томсон. «Мягкий»

~ ~ ~

Вдохновленный своей бурной деятельностью, я купил карри на вынос и уселся перед телевизором. Смотрел несколько часов, ничего не запоминая. Вскоре начали передавать «Баффи». Вопреки желанию, я начал смотреть. Появился граф Дракула. Баффи спросила, зачем он пришел. Дракула прошипел:

— За солнцем!

Я помимо воли улыбнулся. Затем начали показывать «Ангела». Он вампир, но хороший парень. Особо понравился эпизод, когда его заставляли петь в дьявольском караоке-баре, а он протестовал:

— Я не делаю трех вещей: не загораю, не назначаю свиданий и не пою на публике.

Он исхитрился испоганить «Мэнди» Барри Манилоу. Но главный распорядитель, весь зеленый, чешуйчатый и с красными глазами, восхитился и заявил:

— Ни один разрушитель миров не сравнится с Манилоу.

Зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал:

— Мистер Тейлор?

— Да?

— Это Терри Бойл.

— Это для меня должно что-то значить?

— Я разговаривал с вашим другом в пабе, Джеффом, насчет работы.

— Ах, да, парень в костюме.

— Надеюсь, я вам не помешал.

— Помешал… Эпизоду из «Ангела».

— Вы серьезно?

— Еще как. Я только что посмотрел серию «Баффи».

— Вот как.

— Так что вы хотите?

— Мне нужна ваша помощь.

— Я уже задействован.

— Но позвольте мне хотя бы высказаться.

— Почему бы и нет?

— Может быть, я могу пригласить вас на ленч? Вам подойдет «Брассери», час дня завтра?

— Ладно.

— Спасибо, мистер Тейлор, вы не пожалеете.

— Сомневаюсь.

Клик

По экрану телевизора уже шли титры «Ангела». Я подумал, не посмотреть ли «Скай ньюз», но почувствовал, как наваливается усталость. Уже в постели, впервые за долгое время, я ощутил проблеск надежды. Может быть, удастся пробиться. Разумеется, во сне я видел вампиров. Что примечательно, у всех было лицо Билла Касселла. Там же присутствовали его постоянный часовой, большой такой детина, и еще один человек, которого я не мог толком разглядеть. Когда я прокрутил в уме этот сон, я вспомнил строки из «Бесплодной земли» Элиота, те самые, про «третьего, что всегда идет рядом с тобой».

Когда я проснулся, мне почудилось, что я ощущаю странный запах. Не сразу сообразил, что это такое.

Фруктовая жвачка.


Я надел костюм, купленный в магазине подержанных вещей. Вне сомнения, когда-то костюм был вполне приличным. Я выбрал его по двум причинам: он был дешевым и темным. Я взглянул на себя в зеркало. Выглядел я как труп, которому похоронных дел мастер не смог помочь. На мне была белая рубашка и шерстяной галстук. Когда я вошел в «Брассери», меня встретила роскошная девица и спросила:

— Столик на одного?

— Не знаю, я должен тут встретиться с мистером Бойлом.

— А, Теренс.

Сердце мое упало, а красотка добавила:

— Он за своим обычным столиком, вон там.

Она провела меня в центр зала и широко улыбнулась:

— Ну вот.

Терри Бойл встал и тоже улыбнулся:

— Джек Тейлор?

— Он самый.

Я надеялся, что выгляжу суровым. Парень протянул руку и сказал:

— Рад, что вы сумели прийти.

— Угу.

Он был хорошо сложен, примерно шесть футов два дюйма ростом, блондин, и у него был свежий цвет лица. Не красив, но, как говорится, вполне респектабелен. Темный костюм так и кричал о больших деньгах. Теренсу Бойлу было около тридцати лет, плюс-минус. Представитель первого поколения ирландцев, не знавших тягот безработицы и эмиграции, что сделало их свободными и самоуверенными.

Полная противоположность ситуации, в которой вырос я. Они с миром на равных. Мы же прокрадывались в жизнь с опаской, чувством неполноценности, возмущением и, что греха таить, с завистью.

Моей реакцией стала пьянка. Поколение Бойла всерьез спиртным не баловалось. Он сказал:

— Садитесь.

Я сел, дав себе слово сжечь свой костюм при первой возможности. Теренс взглянул мне в глаза:

— Выпить не хотите?

— Может, стакан воды.

Он кивнул, и я спросил:

— В чем дело?

— Я слышал, что вы столкнулись… с проблемой.

Господи, неужели есть кто-то, кто еще не слышал? Я вздохнул:

— Где вы слышали?

— От старшего инспектора Кленси. Он был другом нашей семьи.

Подошла официантка, выдохнула:

— Будете заказывать, ребята?

— Джек, что вы хотите на ленч?

— Похоже, вы хорошо знаете это заведение, я доверюсь вам.

— Спагетти здесь просто блеск… Пойдет? Какую-нибудь закуску?

Я отрицательно покачал головой. На закуску мне требовался тройной скотч. Терри налил воды в стаканы.

— Еда здесь первоклассная. Вам понравится, — заметил он.

— Жду не дождусь.

Теренс Бойл внимательно посмотрел на меня, оглянулся через плечо, затем снова уставился мне в лицо:

— Я голубой.

Я повернулся и крикнул официантке:

— Бокал вина.

Теренс растерялся и забормотал:

— Не надо. Я совсем не хотел вас завести.

Я рассмеялся:

— Завести меня? Замечательное выражение. Я знаю вас целых две минуты, и вы всерьез решили, что можете завести меня?

Господи, я кричал. Пришла официантка с вином. Поставила бокал в центре стола, на нейтральной территории. Белое вино в бокале на длинной ножке, стекло снаружи запотело, капли влаги цеплялись за стекло подобно случайным желаниям. Теренс попытался снова:

— Я вовсе не хотел… вот так выбалтывать про свою сексуальную ориентацию. Но я считаю, что лучше с самого начала расставить все по местам.

Я наклонился ближе к его лицу и спросил:

— Почему вы решили, что ваши сексуальные предпочтения представляют для кого-то хотя бы малейший интерес?

Теренс опустил голову. По крайней мере, я перестал орать, чему мы все были рады. Я кивком указал на бокал:

— Пейте вино.

Он схватил бокал, залпом выпил половину вина и проговорил:

— Спасибо… Я хочу сказать… можно начать